Людмила Евгеньевна Морозова

История России. Смутное время

Предисловие

В исторической науке Смутой, или Смутным временем, называются события, связанные с затяжным династическим кризисом, возникшим в Русском государстве после смерти в 1598 г. последнего царя из династии московских Рюриковичей — Федора Ивановича. Это и бесконечная смена правителей на престоле, и острые социальные и политические баталии, и кровавое междоусобие, и иностранная интервенция, и, наконец, подъем всех патриотических сил общества для борьбы со всеми внешними и внутренними врагами для освобождения страны и восстановления национального государства.

Следует отметить, что сам термин «Смута» для обозначения событий начала XVII в. в России был придуман подьячим Посольского приказа Г. Котошихиным, который в 1664 г. бежал из России и написал в Швеции сочинение о порядках и обстановке в Русском государстве.

Среди исследователей до сих пор нет единого мнения ни о причинах начала Смуты, ни о хронологических рамках этого периода, ни о том, каковы были ее результаты.

Известный историк XIX в. С. М. Соловьев полагал, что главная причина Смуты заключалась в столкновении старых дружинных начал с новыми государственными. Оно выразилось в борьбе московских государей (Бориса Годунова, Василия Шуйского) с боярством и противогосударственными устремлениями казачества. Этой же точки зрения придерживался и И. Е. Забелин.

Другой не менее известный историк XIX в. Н. И. Костомаров основную причину Смуты видел в происках папской власти и польского короля, выдвинувших самозванцев Лжедмитриев, которые намеривались подчинить себе Русское государство.

В. И. Ключевский полагал, что все заключалось в аномальном характере верховной власти в Русском государстве XVI в. В ней объединялись два непримиримых начала: царь был не только верховным правителем (так должно быть в государстве), но и территориальным владельцем страны (это могло быть только в уделе). В итоге до Смуты государство было не добровольным союзом целого народа, а царским хозяйством, в котором закон часто представлял собой лишь государево распоряжение. Поэтому после смерти последнего законного представителя династии московских князей в стране возник хаос.

Известный дореволюционный исследователь Смутного времени С. Ф. Платонов видел его истоки в правлении Ивана Грозного, который неразумной внешней и внутренней политикой привел русское общество к разделению на враждующие группировки. Он делил Смуту на три периода: 1 — борьба за московский престол различных претендентов; 2 — разрушение государственного порядка в ходе социальных боев; 3 — борьба за национальную независимость.

В советской историографии термин Смута был отвергнут. Вместо него была разработана концепция крестьянских войн против крепостного строя. События начала XVII в. стали называться «Первой крестьянской войной под руководством И. И. Болотникова».

Затем Р. Г. Скрынников вновь восстановил термин «Смута» и стал считать, что в это время происходила острая социально-политическая борьба, в которую были вовлечены все слои русского общества. А Л. Станиславский предложил новый термин для этого времени — гражданская война. По его мнению, главной движущей силой ее было казачество.

Американский ученый Ч. Даннинг предположил, что причиной Смуты было то, что широкие народные массы с оружием в руках начали сражаться «за доброго царя Дмитрия». Немецкий историк Г. Нольте высказал мнение, что в это время произошло восстание простых людей российских окраин против центрального правительства с целью добиться большей самостоятельности.

Наличие столь значительного количества различных концепций Смутного времени объясняется не только сложностью этого периода, но крайней противоречивостью источников, которые используются для его изучения.

Дело в том, что в ходе гражданских, социальных и освободительных битв резко возросла политическая активность всех слоев общества, повысились их самосознание и самообразование. Результатом этого стало создание большого числа сочинений о Смутном времени. На их страницах современники описывали происходившие события, высказывали к ним отношение, пытались дать им оценку и вскрыть причины. Жанры этих произведений самые разнообразные. Это и летописцы, и хронографы, и истории, и повести, и сказания, и жития, и плачи, и даже чудесные видения.

Все эти памятники, наравне с актовым материалом, являются важнейшими источниками для изучения Смутного времени. Ведь в них авторы в яркой и образной форме делились своими воспоминаниями о пережитом. Однако ближайшее ознакомление с этими сочинениями показывает, что в одних содержится хвалебная характеристика Бориса Годунова, в других — этот царь назван преступником, покусившимся на жизнь сына Ивана Грозного царевича Дмитрия, в третьих — ему дана двойственная характеристика. Есть и такие памятники, в которых выражено полное равнодушие к царю Борису, но всячески прославлен Василий Шуйский. Главным врагом в них назван самозванец Григорий Отрепьев, пытавшийся присвоить царскую власть и окатоличить русских людей.

Некоторые исследователи попытались объяснить эти различия политическими пристрастиями писателей и временем создания произведений. По их мнению, сочинения, созданные в правление царя Бориса, должны прославлять именно его, при В. Шуйском, соответственно — этого царя и т. д. Однако обнаруживается, что в написанной при Михаиле Романове рукописи Филарета вдруг снова прославлен давно умерший В. И. Шуйский. Аналогично, в поздней Латухинской степенной книге оказалась хвалебная характеристика Б. Ф. Годунова. Число таких примеров велико.

Еще больше разнятся авторы сочинений о Смуте в понимании ее причин. Например, дьяк Иван Тимофеев видел ее истоки в правлении Ивана Грозного. Троицкий келарь Авраамий Палицын клеймил все общество за грехи. В «Сказании о Гришке Отрепьеве» главным виновником назван самозванец Лжедмитрий I, в «Повести како отмсти» и «Повести како восхити» — Борис Годунов. В «Новой повести» главные враги Веры и Отечества — это поляки во главе с королем Сигизмундом III.

Все эти противоречивые оценки повторяются потом в трудах историков, и это ведет к тому, что суть Смуты становится еще более непонятной. Где же выход?

Он видится в том, чтобы наиболее подробнейшим образом представить ход событий Смутного времени с использованием самых разнообразных источников. При этом необходимо давать каждому из них характеристику о степени его достоверности и объективности в оценке происходившего.

Литература

Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Сочинения. Книга IV. Т. 7. М., 1989; Забелин И. Е. Минин и Пожарский. М., 1901; Костомаров Н. И. Повесть об освобождении Москвы от поляков в 1612 году и избрание царя Михаила. М., 1988; Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1937, Ч. III.; Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. М., 1993; он же. Смутное время. Прага, 1924; Смирнов И. И. Восстание Болотникова. 1606–1607. Л., 1951; Скрынников Р. Г. Социально-политическая борьба в Русском государстве в начале XVII в. Л., 1985; он же. Россия в начале XVII в. Смута. М., 1988; Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. М., 1990 и др.

Глава 1

ПРЕДПОСЫЛКИ БУДУЩИХ БЕД

Когда началась Смута?

Среди исследователей нет единого мнения по поводу того, когда началась Смута. Одни полагают, что ее началом была смерть царя Федора Ивановича — последнего представителя династии московских князей. После этого разразился династический кризис с чехардой на престоле и хаосом в стране. Закончился он лишь с избранием на царство Михаила Федоровича Романова, ставшего родоначальником новой царской династии. Другие считают, что настоящая Смута началась лишь осенью 1604 г., когда на территорию Русского государства вторгся небольшой отряд Лжедмитрия I и начались военные действия.

Однако большинство авторов — современников Смуты полагали, что ее началом можно считать воцарение Федора Ивановича в 1584 г. Именно с этого года начинаются следующие произведения: «Повесть како отмсти», «Повесть како восхити», «Сказание о Гришке Отрепьеве», «Повесть Катырева Ростовского» в двух редакциях, «Повести Шаховского», «Сказание о Федоре Ивановиче», «Сказание» Авраамия Палицына, «Иное сказание», «Новый летописец» и др.

Только автор «Временника дней и царей» дьяк И. Тимофеев попытался найти причины Смуты в правлении Ивана Грозного. Его мнение, очевидно, повлияло и на историка С. Ф. Платонова, решившего, что именно этот царь неразумной политикой спровоцировал то, что произошло в Русском государстве в начале XVII в. Поэтому следует более детально рассмотреть сочинение Тимофеева.

«Временник» является одним из наиболее ярких и оригинальных сочинений о Смуте. Он дошел до нас в единственном списке, неоднократно исправленном. Чтобы понять содержание этого произведения, необходимо обратиться к биографии его автора.

Иван Тимофеев

Иван Тимофеев родился около 1555 г. в семье подмосковных служилых людей. Свою службу он начал в конце правления Ивана Грозного подьячим Пушкарского приказа. К 1598 г. ему удалось дослужиться до должности дьяка, поэтому он был включен в число участников Земского собора 1598 г., избравшего на престол Бориса Федоровича Годунова. В это время в общей иерархии служилых людей он занимал 17-е место. Это говорит о его достаточно высоком положении среди приказных людей. В конце 1604 г. царь Борис послал Тимофеева под Брянск для сражений с Лжедмитрием I. Но из-за измены брянских воевод его действия не принесли никакого результата. Воцарившийся в июне 1605 г. самозванец отнесся с подозрением к верно служившему царю Борису дьяку и отправил его в Тулу. В. И. Шуйский, напротив, сразу же приблизил Тимофеева к себе и доверил ему оборонять Москву от войск И. Болотникова. В 1607 г. он был отправлен в Новгород и вошел в число помощников местных воевод. С конца 1608 г. по начало 1609 г. дьяк активно помогал прибывшему в город князю М. В. Скопину-Шуйскому, которому было поручено нанять в Швеции несколько полков и собрать местное войско для борьбы с Лжедмитрием II. Когда в апреле 1610 г. Тимофеев узнал, что Скопин-Шуйский погиб, он воспринял это как большое личное горе. Затем летом ему пришлось участвовать в обороне Новгорода от шведов, которые изменили царю Василию во время Клушинской битвы и вознамерились отторгнуть новгородские земли от Русского государства. Осада города продолжалась год и закончилась его сдачей 16 июля 1611 г. После этого Тимофеев остался в прежней должности и вошел в ближнее окружение новгородского митрополита Исидора. Вместе с ним он начал разрабатывать проект избрания на новгородский престол шведского принца Карла-Филиппа, подразумевавший отделение Новгородской земли от Русского государства и превращение ее в самостоятельное государственное образование. Несомненно, что такой важный политический ход требовал развернутого обоснования и для самих новгородцев, и для жителей других городов.

Именно в это время, думается, Иван Тимофеев и начал писать «Временник». Он начал его с правления Ивана Грозного, которому дал полностью отрицательную характеристику. По его мнению, разделив страну надвое, царь, как секирой, ее рассек и очень этим ослабил: «Всяко царство, раздельшаяся на ся, не может стояти». Своей яростью он вызвал у людей смятение умов. Одних вельмож он «изби», других «в чужие земли изгнал», а вместо них пригрел иностранцев. Разгром же Новгорода и его святынь привел к тому, что Бог обрушил на русских людей свой гнев.

Для Тимофеева Новгород — Новый Рим, самый святой город, стоящий на р. Иордан, так он называл Волхов. За его разорение Иваном Грозным в 1570 г., по утверждению дьяка, Бог наказал москвичей сожжением и разорением их столицы, видимо, во время мартовского восстания в 1611 г. Поэтому для Тимофеева «Конец же велицей России всей сей Федор Иванович», т. е. царь Федор, умерший в 1598 г. Будущее Руси он видит только за Новгородской землей.

И. Тимофеев пробыл в Новгороде до его освобождения от шведской оккупации в 1617 г. После этого он вернулся в Москву и в 1618 г. был отправлен на службу в Астрахань. В 1622–1628 гг. он служил в Ярославле и Нижнем Новгороде. Вернувшись в Москву, был отправлен в Печатный приказ. Умер он в начале 1631 г. Можно предположить, что дьяк несколько раз пытался исправить содержание своего «Временника», чтобы сгладить его антимосковскую направленность, но так до конца это и не сделал. Поэтому его текст дошел в единственном многократно исправленном экземпляре (Временник Ивана Тимофеева. М.; Л. 1951).

Таким образом, можно сделать вывод о том, что Иван Тимофеев умышленно отнес начало Смуты ко времени правления Ивана Грозного, поскольку стремился обосновать законность отделения Новгорода от Русского государства. По его мнению, именно царь Иван своей жестокостью навлек Божий гнев на всех русских людей. В наказание за разорение им Новгорода в 1570 г. была сожжена и разорена Москва в 1611 г., и все государство стало приближаться к краху. Новгород же для своего спасения должен отделиться и, таким образом, превратиться в Новый Рим.

Тенденциозность такой трактовки начала Смуты совершенно очевидна. Поэтому следует обратиться к тем сочинениям, а их подавляющее большинство, которые начинают свое повествование с воцарения в 1584 г. Федора Ивановича. Правда, ни в одном из них не утверждалось, что именно тогда начались Смутные времена. Но все они указывали на то, что при царе Федоре появились причины, которые их вызвали. Поэтому начать исследование истории Смуты следует, очевидно, с 1584 г. При этом главное внимание необходимо уделить документальным источникам, как наиболее объективным.

Следует отметить и то, что люди, пострадавшие от опричнины Ивана Грозного, во время Смуты уже были стариками и вряд ли могли принимать активное участие в политической борьбе и междоусобицах. Главными действующими лицами в это время были люди молодые и амбициозные. Все они мечтали выслужиться и занять ведущие места у трона, в правительстве и войске. Проще всего это было можно сделать с помощью своего ставленника на царском престоле. Поэтому борьба за верховную власть оказалась столь длительной и ожесточенной.

Перемены при царском дворе

Приход Федора Ивановича к власти после смерти отца 18 марта 1584 г. был абсолютно законен и правомерен. Правда, он не был старшим в семье, и долгие годы наследником престола считался его брат Иван Иванович, родившийся в 1554 г. (Федор родился в 1557 г.). Но 19 ноября 1581 г. царевич Иван скончался от горячки, спровоцированной ссорой с отцом — тот ударил его по голове тяжелым посохом. После этого Иван Грозный написал новое завещание — духовную грамоту, в которой объявил наследником уже Федора Ивановича. Об этом были извещены не только русские люди, но и правители иностранных держав, в частности английская королева Елизавета.

Позднее, 19 октября 1582 г., у Ивана IV родился еще один сын — царевич Дмитрий. Но он был от шестой жены Марии Нагой, которая согласно правилам Православной церкви уже не считалась законной. Соответственно незаконным был и ее сын. В будущем он мог рассчитывать лишь на небольшой удел, выделенный ему по воле отца. Это обстоятельство некоторые исследователи почему-то не учитывают и полагают, что царевич Дмитрий имел шанс занять царский престол наравне с Федором Ивановичем.

Перед смертью Иван IV, видимо, обновил духовную грамоту, вписав в нее свое распоряжение относительно младшего сына Дмитрия — ему вместе с матерью и ее родственниками выделялся в удел город Углич с пригородами. Эту волю отца Федор Иванович сразу же выполнил и отправил царевича Дмитрия вместе с матерью Марией Федоровной Нагой и некоторыми ее родственниками в Углич в апреле 1584 г. до своего венчания на царство.

В некоторых сочинениях о Смуте, созданных через много лет после этих событий («Сказание о Гришке Отрепьеве», «Иное Сказание»), появилась версия о том, что Дмитрий был отправлен в Углич из-за происков Б. Ф. Годунова, шурина царя Федора. В «Новом летописце» даже утверждалось, что Нагие были подвергнуты репрессиям, поскольку были обвинены в измене. Их якобы отправили в темницы разных городов. Однако в Разрядных книгах, фиксировавших служебные назначения представителей знати и опалы на них, таких данных нет. По их данным С. Ф. Нагой с сыном Иваном в 1584–1590 гг. служили воеводами Васильсурска; М. А. Нагой был одним из воевод Казани; А. Ф. Нагой являлся воеводой Новосили. В Углич поехали Михаил Федорович, брат царицы, Григорий Федорович, Андрей Александрович и Александр Афанасьевич Нагие.

Можно предположить, что вдова Ивана Грозного Мария Федоровна и окружавшие ее лица не слишком были рады переменам в своей жизни, поскольку переселялись из столицы в небольшой волжский городок. К тому же царь Федор Иванович сразу же объявил, что не считает Дмитрия своим родственником, как незаконнорожденного, и запрещает упоминать его имя в церквах во время молитв за здравие царского семейства. Поэтому некоторые представители знати, связанные с Нагими, попытались выступить в их защиту и склонить на свою сторону москвичей. Зачинщиком волнений стал бывший любимец Ивана Грозного Богдан Вельский. Он был назначен дядькой, воспитателем, царевича Дмитрия и в будущем рассчитывал вновь оказаться у трона, поскольку полагал, что у Федора Ивановича, скорее всего, не будет детей и его наследником вполне может стать последний сын Ивана Грозного.

Богдан Яковлевич Вельский

Принадлежал к захудалому дворянскому роду. Смог выдвинуться при царском дворе, поскольку приходился племянником царскому любимцу Малюте Скуратову-Бельскому. Вместе с дядей, видимо, входил в опричнину. После ее отмены в 1577 г. получил чин думного дворянина. В следующем году стал царским оружничим. По утверждению англичанина Дж. Горсея, возглавлял Аптекарский приказ, ведавший царским здоровьем. В последние годы жизни Ивана Грозного Б. Вельский считался царским любимцем. Один из современников писал, что «сердце царево всегда несытне горяше» о Богдане, видимо, намекая на нетрадиционные отношения между ними. Известно, что Вельский отличался особой любовью к красивой одежде и предметам роскоши. После его смерти было обнаружено большое количество изысканных нарядов, которые перешли в казну и были использованы царем Михаилом Федоровичем.

Естественно, что после прихода к власти Федора Ивановича Б. Я. Вельский пытался вновь занять ведущее положение при дворе и даже местничал с казначеем П. Головиным. Когда это не удалось, поднял восстание и начал склонять на свою сторону москвичей. Но был арестован и отправлен в ссылку в Нижний Новгород. В 1598 г. пришедший к власти Б. Ф. Годунов приблизил к себе Б. Я. Вельского и присвоил ему чин окольничего, поскольку он приходился его жене Марии Григорьевне, урожденной Скуратовой-Вельской, двоюродным братом. В 1599 г. царь поручил Вельскому строительство города-крепости на Северном Донце. Но тот, видимо, недовольный назначением, стал произносить речи, порочащие имя царя Б. Ф. Годунова. За это Богдан Яковлевич был вновь отправлен в ссылку, на этот раз в Казань. После смерти царя Бориса в апреле 1605 г. его вдова Мария Григорьевна разрешила родственнику вернуться в Москву. Там он приветствовал Лжедмитрия I и публично признал в нем царского сына. За это получил от самозванца боярский чин. Новый царь В. И. Шуйский вновь выслал Вельского в Казань, но не в ссылку, а на воеводство. Там в 1611 г. он был убит восставшими горожанами.

Биография Б. Я. Вельского показывает, что он стремился любыми путями занять самое высокое место у трона, но после смерти Ивана Грозного это ему уже не удалось сделать. Во время восстания 1584 г., как уже отмечалось, москвичи не поддержали Вельского и, напротив, потребовали его арестовать. Они были полностью на стороне нового царя и готовы были поддержать любые его решения. Поэтому бывший любимец Ивана IV был арестован и выслан из столицы в Нижний Новгород. Решительные действия царя Федора показали знати, что с его волей следует считаться.

Хотя в некоторых поздних сочинениях о Смуте писалось, что при воцарении у Федора Ивановича были какие-то сложности, и по этому поводу даже собирался Земский собор, в официальных источниках никаких данных об этом нет. Правда, текст Духовной грамоты Ивана Грозного до нас не дошел, но о ее существовании известно из Чина венчания на царство Федора Ивановича. В этом документе подробно описывалась церемония возведения Федора на престол, которая была осуществлена 31 мая 1584 г. в Успенском соборе Кремля. Выбор даты не был случаен — в этот день царю исполнилось 27 лет.

Отрывок из Чина венчания на царство Федора Ивановича Речь царя Федора Ивановича

«Божиим изволением, от наших прародителей царей и великих князей великия Россия, старина наша то и до тех мест: отцы цари и великие князи сыном своим давали царьство и великое княжьство великия Россия, и отец наш, блаженныя памяти, благочестивый царь и великий князь Иван Васильевич, Божиею милостию государь и самодержец всея великия Россия, оставль земное царьство, и приим аггельский образ и отиде на небесное царьство, а меня, сына своего Федора, при себе еще и после себя благословил царством и великим княжьством Владимерьским, и Московьским, и Новогородцким, и царьством Казаньским, и Царьством Астороханьским, и всеми хоругви правления скифетра всея великия Россия, и велел мне стати на то на царьство и на великое княжьство, и помазатися и венчятися царьским венцем и диядимою, сиречь святыми бармами, и именоватися и описоватися в титле царем и великим князем, и отчичем, и дедичем, и наследником Росийскаго царьствия по древнему нашему чину; да и о том отец наш, блаженныа памяти благочестивый царь и великий князь, и в духовной написал».

Речь митрополита Дионисия

«…и отец твой, блаженныя памяти благочестивый царь и великий князь, Божиею милостию государь и самодержец всея великия Россия, такоже оставль земное царство, и восприим ангельский образ и отиде на небесное царство, а тебя, Богом дарованного, и благородного, и возлюбленного, и от Бога предиуготованного на царство его наследника, сына своего Федора, и при себе еще и после себя благословил царством и великим княжеством Владимирским, и Московским, и Новогородцким, и царством Казанским, и царством Астороханским, и всеми хоругви правления скифетра всея великиа Россия; и велел тебе, сыну своему Феодору, на то царство и на великое княжество стати и помазатися, и венчатися тем царьским венцем и диядимою, сиречь святыми бармами, и именоватися и в титле описоватися царем и великим князем, и отчичем, и дедичем, и наследником Россиискаго царствиа, по древнему вашему царьскому чину; да о том отец твои, блаженныя памяти благочестивый царь и великий князь и в духовной написал». (Идея Рима в Москве XV–XVI века. Рим, 1989. С. 108–110.)

Таким образом, текст Чина показывает, что Федор Иванович взошел на престол по воле отца, выраженной в Духовной грамоте, и получил всю полноту власти над Русским государством. На момент воцарения ему было уже 27 лет, и он несколько лет был женат на Ирине Федоровне Годуновой, представительнице не самого знатного, но достаточно разветвленного боярского рода. Это говорит о том, что новый царь был вполне зрелым и самостоятельным мужчиной.

Однако в некоторых сочинениях о Смуте появилась версия о том, что Федор Иванович не был дееспособным человеком, поэтому отец назначил при нем регентский совет из нескольких бояр, которые должны были править страной. В «Повести како отмсти», написанной в июне-июле 1606 г., т. е. сразу после восшествия на престол В. И. Шуйского, писалось, что царь Иван Васильевич перед смертью «приказа благоверная чада своя, благородных царевичев Федора и Димитрия, верному своему приятелю и доброхоту, благонравному болярину князю Ивану Петровичу Шуйскому да князю Ивану Федоровичу Мстиславскому да Никите Романовичу Юрьеву дабы их, государей наших, воспитали со всяцем тщанием и их царского здравия остерегали».

Иван Петрович Шуйский

Иван Петрович Шуйский впервые упоминается в разрядных книгах как участник похода Ивана IV на Полоцк в 1563 г. Во время похода Девлет-Гирея на Москву в 1571 г. стоял с полком на Кашире и не смог остановить крымцев. Во время второго набега Девлет-Гирея в 1572 г. стоял на Оке около Сенькина брода и помешал крымцам переправиться в этом месте. Участвовал и в битве при Молодях, помогая князю М. И. Воротынскому разгромить крымского хана. С 1573 г. принимал участие в Ливонских походах. В 1581 г. был назначен вторым воеводой Пскова и участвовал в обороне города от войск польского короля Стефана Батория. Награду получил только в 1584 г. от царя Федора Ивановича — в кормление г. Кашин. Но в 1586 г. примкнул к племяннику А. И. Шуйскому и митрополиту Дионисию, которые выступили против царицы Ирины Федоровны и потребовали, чтобы царь Федор с ней развелся из-за отсутствия детей. За вмешательства в царские семейные дела И. П. Шуйский был насильно пострижен в монахи в Кирилло-Белозерском монастыре, где вскоре скончался, предположительно, был отравлен угарным газом.

Иван Федорович Мстиславский

Иван Федорович Мстиславский по матери Анастасии, племяннице Василия III (дочери его сестры Евдокии и татарского царевича Петра), приходился двоюродным племянником Ивану Грозному. Поэтому он занимал при дворе одно из ведущих мест и возглавлял войско во многих походах — был первым воеводой Большого полка. Боярство получил в 1549 г. в достаточно молодом возрасте. Участвовал во всех важных походах царя: на Казань, в Ливонию. В 1565 г. после учреждения опричнины возглавил земщину. В 1571 г. после сожжения Москвы Девлет-Гиреем попал в опалу, но вскоре был прощен, поскольку его зять Симеон Бекбулатович по воле Ивана Грозного в 1575 г. был возведен на Московский престол. После прихода к власти Федора Ивановича, возможно, добровольно отправился с богомольной поездкой по северным монастырям и потом принял постриг в Кирилло-Белозерском монастыре, где в 1589 г. скончался под именем инока Ионы.

Никита Романович Юрьев

Никита Романович Юрьев приходился младшим братом царице Анастасии, первой наиболее любимой жене Ивана IV. Близкое родство с царем способствовало его успешной службе. В 1563 г. он получил чин боярина, после смерти старшего брата Даниила в 1566 г. стал дворецким Большого земского дворца. Неоднократно участвовал в военных походах Ивана Грозного в Ливонию, на Полоцк. В 1574 г. был назначен начальником Сторожевой службы на южной границе, которую часто нарушали крымцы. Провел реорганизацию приграничных полков и построил ряд крепостей, что позволило отодвинуть сторожевую линию значительно южнее. За это был включен в ближний круг Ивана Грозного. При Федоре Ивановиче считался одним из самых близких родственников царя, но в 1586 г. он скончался.

Таким образом, по утверждению автора «Повести» получалось, что бояре должны были воспитывать и двухлетнего Дмитрия, и двадцатисемилетнего Федора, к тому же уже женатого. Главным воспитателем, по его мнению, был И. П. Шуйский. Однако из Разрядных книг известно, что этот князь никогда не был в ближнем окружении Ивана Грозного. Он прославился обороной Пскова от войск Стефана Батория в 1581 г., но за это даже не был награжден царем. Только Федор Иванович воздал должное И. П. Шуйскому и, отозвав его из Пскова, включил в состав Боярской думы. Но после выступления против царицы Ирины Годуновой он был наказан.

Второй регент И. Ф. Мстиславский был в числе наиболее видных бояр и воевод при Иване IV, но в первые годы правления Федора Ивановича, как уже отмечалось, он отошел от дел и постригся в монастырь. Третий регент Н. Р. Юрьев приходился царю Федору дядей, но осуществлять какие-либо воспитательные и попечительские функции вряд ли мог, поскольку в 1586 г. после продолжительной болезни скончался.

Получается, что версия «Повести како отмсти» о существовании регентского совета при Федоре Ивановиче — не более чем выдумка ее автора, стремившегося доказать, что родственник царя В. И. Шуйского Иван Петрович (его дядя) занимал при царском дворе исключительно высокое положение и даже был воспитателем царя Федора.

В Хронографе 1617 г. версия «Повести» о регентах повторена, но в несколько ином виде: «По нем (Иване IV. — Л. М.) сяде на престоле Российскаго царства благородный сын его, государь царь и великий князь Федор Иванович всеа Руси самодержец. Ему же по благословению и по приказанию отца его царя Ивана ближнии приятели быста: боярин Никита Романович, брат царицы и великия княгини Анастасии Романовны, иже бысть государю царю и великому князю Федору Ивановичу всеа Руси дядя родной по матери, да князь Иван Петрович Шуйский, понеже государь царь Иван Васильевич, егда познав еже к Богу свое отшествие, и тогда сима приказал правити по себе великия России царство державы своея и сына своего благовернаго царя Федора в самодержательстве его умудряти и во всяком благоприятельстве снабдевати: быста бо благоумна и смыслена и разумна зело, яко могуща управити Российскаго государство державство». (Попов А. Н. Изборник хронографов русской редакции. М., 1869. С. 185–186.)

По утверждению автора Хронографа 1617 г. получается, что Н. Р. Юрьев и И. П. Шуйский были назначены Иваном Грозным ближними приятелями Федору Ивановичу и должны были его наставлять, давать мудрые советы и помогать править страной. Выбор этих лиц можно объяснить тем, что данное произведение создавалось после воцарения Михаила Федоровича, внука Никиты Романовича, и должно было объяснить закономерность прихода его к власти. Имя И. П. Шуйского, скорее всего, было просто заимствовано из «Повести како отмсти» для придания всему повествованию большей достоверности.

Таким образом, на наш взгляд, сведения о регентском совете, назначенном якобы самим Иваном Грозном при недееспособном сыне, являются выдумкой поздних авторов, которые писали по заказу новых царей и стремились доказать правомерность их прихода к власти тесными взаимоотношениями их родственников с царем Федором Ивановичем, последним представителем законной династии московских Рюриковичей. Однако по непонятной причине весьма туманные сведения, содержащиеся в поздних и тенденциозных памятниках о регентском совете, были восприняты исследователями «на веру», дискуссию у историков вызвал лишь его состав.

Следует отметить, что сведения о лицах, входивших в ближнее окружение царя Федора, есть и в сочинениях некоторых иностранцев, например Дж. Горсея. Но они лишь отражали их мнение, зачастую ошибочное или умышленно искаженное, о расстановке сил при новом монархе.

Джером Горсей

Джером Горсей приехал в Россию в 1573 г. как служащий английской торговой компании, носившей название Московская компания. Занимался не только торговыми делами, но и дипломатическими вопросами, пользовался расположением Ивана Грозного. После прихода к власти Федора Ивановича было обнаружено, что некоторые английские купцы задолжали русским людям большие суммы денег и злоупотребляли доверием умершего царя. В их числе был и Горсей. Он был отправлен в Англию, где служащие Московской компании обвинили его в злоупотреблениях своим положением и использовании его для личного обогащения. В 1588 г. Горсей вновь был отправлен в Россию вместе с послом Дж. Флетчером для решения всех конфликтных вопросов с русской стороной. Но царь Федор отказался их принять и через некоторое время потребовал выслать из страны. В Англии и Флетчер, и Горсей написали сочинения о России, в которых всячески постарались очернить русских людей и правителей и по возможности оправдать себя. К сожалению, многие историки доверяют сведениям в сочинениях англичан и используют их в качестве достоверных источников в трудах о Русском государстве во второй половине XVI в.

Естественно, что Федор Иванович, как любой царь, должен был создать свое окружение после воцарения. Его вряд ли могли устроить те лица, которые находились около его отца, поскольку у него уже давно сложился свой двор, состоявший преимущественно из родственников жены Ирины Федоровны Годуновой.

Из Разрядных книг известно, что в последние годы жизни Ивана Грозного в его окружение входили следующие лица: князь боярин И. Ф. Мстиславский, князь боярин В. Ю. Голицын (все из литовских Гедиминовичей и престарелого возраста), боярин Н. Р. Юрьев и главный любимец оружничий Б. Я. Вельский. Большинство из них были ровесниками Ивана IV, поскольку по сложившейся традиции монарх должен был править с людьми своего возраста.

Федору Ивановичу полагалось окружить себя более молодыми людьми, но он предпочел оставить при себе тех, кто находился рядом с ним с детства и уже давно доказал свою преданность.

Доверенным лицом нового царя продолжал оставаться его бывший дядька Григорий Васильевич Годунов. Он получил должность дворецкого и начал ведать всем имуществом государя. Вторым по значимости стал брат царицы Борис Федорович Годунов, получивший чин конюшего, т. е. старшего боярина, и возглавивший Земский приказ. Правда, в Боярской думе он оказался далеко не первым, поскольку не отличался знатностью. Первенство осталось за представителем рода князей Мстиславских — Федором Ивановичем, заменившим своего престарелого отца Ивана Федоровича. Далее по старшинству шли князья Трубецкие, Шуйские, Голицыны, но их на дворцовые мероприятия приглашали редко. Поэтому Годуновы по разрядным записям иногда были вторыми после Мстиславского. Из них первое место обычно занимал Д. И. Годунов, родной дядя царицы, а не Б. Ф. Годунов, как считают многие историки. Видными государственными деятелями стали и родные братья Григория Васильевича: Степан и Иван Васильевичи Годуновы. Первый стал курировать Посольский приказ — главное дипломатическое ведомство, второй — Стрелецкий приказ, и принимал активное участие в составлении разрядных росписей основных полков. Это позволило ему взять под свой контроль вооруженные силы страны.

Таким образом, Годуновы взяли в свои руки все рычаги власти в государстве: Дмитрий Иванович контролировал Боярскую думу, Борис Федорович занимался сбором налогов с городов и черносотенных крестьян, т. е. с земства, Степан Васильевич руководил дипломатическими ведомствами, Иван Васильевич — военными.

Литература

Горсей Дж. Заметки о Московии XVI в. СПб., 1909; Флетчер Д. О государстве Русском. СПб., 1906.

Род Годуновых

По легенде, созданной в костромском Ипатьевском монастыре в XVI в., родоначальником Годуновых, а также Сабуровых и Вельяминовых, был некий татарский мурза Чет. В конце XIII в. он выехал из Орды на службу к русским князьям, правившим в Костроме. Это могли быть сыновья великого князя Дмитрия Александровича, Александр или Иван. Чет принял православие и стал боярином Захарием. За службу он получил земли около Костромы. На них он основал Ипатьевский монастырь, как гласит местная легенда.

В летописях сведений о Чете нет, но под 1304 г. записано, что в Костроме было восстание против местных бояр. В ходе него был убит боярин Александр Захарьевич по прозвищу Зерно. По родословной Годуновых он считается сыном Чета-Захария.

Правда, известный исследователь С. Б. Веселовский считал, что легенда о Чете была выдумана монахами Ипатьевского монастыря для доказательства княжеского происхождения их главных покровителей — Годуновых. На самом деле Захарий был одним из представителей костромского боярства, которое появилось в этом городе еще при великом князе Василии Ярославиче (правил в Костроме с 1247 по 1276 г., с 1272 г. был еще и великим князем Владимирским).

После возвышения Московского княжества при Иване Калите (с 1328 г.) и превращения Москвы в столицу Северо-Восточной Руси костромской боярин Дмитрий Зерно, сын Александра, с тремя сыновьями, Иваном Красным, Константином, по прозвищу Шея, и младшим Дмитрием, переехал в столицу Там все получили боярские чины уже при московском великокняжеском дворе. Константин Шея даже стал настолько близок Василию I, что подписал его духовную грамоту Правда, детей у него не было. Род пошел от сыновей Ивана Красного Федора Сабура и Ивана Годуна. Первый стал родоначальником старшей ветви — Сабуровых, от второго пошла средняя ветвь — Годуновы. Самая младшая ветвь — Вельяминовы — пошла от Дмитрия Дмитриевича.

По устоявшейся при великокняжеском, а потом и царском дворе традиции представители старшей ветви рода должны были служить самим государям, представители средней и младшей ветвей — удельным князьям, т. е. братьям государей.

Взлет всего рода бывших костромских бояр произошел после того, как в 1505 г. дочь Юрия Сабурова, Соломония, стала женой великого князя Василия III. Ближайшие родственники великой княгини Сабуровы получили боярские чины, а Годуновых стали назначать воеводами главных полков во время военных походов Василия III. Их успешная служба, зафиксированная в Разрядных книгах, помогла потом Б. Ф. Годунову успешно выиграть несколько местнических споров с представителями титулованной знати и занять довольно высокое место при дворе Ивана IV.

К середине XVI в. род Годуновых становится многочисленным и разветвленным. В третьем колене от Ивана Годуна уже насчитывается 16 человек. Успешной была служба Ивана Ивановича Черемного, родного дяди Б. Ф. Годунова, в 1551 г. он был одним из воевод Смоленска, считавшегося одним из крупнейших городов в то время и важным стратегическим пунктом. Михаил Васильевич Толстый в Полоцком походе 1563 г. был у знамени, в 1564 г. также был одним из воевод Смоленска, на Земском соборе 1566 г. значился как дворянин 1-й статьи.

Приблизительно в 1561 г. Г. В. Годунов как высоконравственный и хорошо образованный человек был назначен дядькой царевича Федора. Позднее, видимо, он сосватал Федору свою родственницу Ирину Федоровну Годунову.

Успешную карьеру при царском дворе сделал еще один дядя Б. Ф. Годунова, Дмитрий Иванович. Сначала он входил во двор царского брата Юрия, но после его смерти в 1564 г. оказался в составе царского двора. В 1567 г.

Дмитрий Иванович получил должность постельничего, которая позволяла ему быть все время рядом с царем Иваном Грозным. В этом же году он взял к себе на службу в Постельный приказ на должность стряпчего осиротевшего племянника Бориса. Ему в то время было 15 лет. Расторопный юноша, приносивший одежду и помогавший одеваться, видимо, понравился царю Ивану, и он стал назначать его на должность рынды во время военных походов. В 70-е гг. XVI в. Борису вместе с родственниками удалось выиграть местнические споры с князем Ф. В. Сицким, с его родственником князем И. В. Сицким, князем П. И. Хворостиным, окольничим В. И. Умным-Колычевым, Р. Д. Бутурлиным, окольничим В. Ф. Воронцовым и другими представителями знати. Это позволило Годуновым подняться довольно высоко по иерархической лестнице.

В 1573 г. окольничество было пожаловано Д. И. Годунову и С. В. Годунову, который неоднократно участвовал в Ливонских походах царя. В 1577 г. Дмитрий Иванович стал боярином, Борис получил чин кравчего. В его обязанности входило подавать царю во время обеда напитки. Можно предположить, что это возвышение было связано с тем, что царевич Федор женился на Ирине Годуновой. В источниках дата этого события не зафиксирована.

В последние годы царствования Ивана Грозного успешная служба Годуновых продолжалась. В 1580 г. Борис Федорович получил чин боярина. Степан Васильевич начал заниматься дипломатическими делами, его брат Иван участвовал в успешной обороне Пскова от Стефана Батория и за это получил окольничество. Все они неоднократно участвовали в царских свадьбах, исполняя почетные должности. К примеру, Борис часто был дружкой, Дмитрий Иванович — боярином за столом, остальные — поезжанами, свечниками, каравайниками и т. д.

Воцарение Федора Ивановича в 1584 г. вознесло всех Годуновых на небывалую высоту. Пятеро из них входят в Боярскую думу, а во время военных походов возглавляют основные полки: Борис Федорович — Большой, Степан Васильевич — Передовой, Иван Васильевич — Правой руки, Яков Михайлович — Разведывательный. В Москве контролировать ситуацию оставались Дмитрий Иванович и Григорий Васильевич. Это позволяло царским родственникам держать в своих руках все нити по управлению страной и обеспечивать успех правлению Федора Ивановича.

Литература

Зимин А А. В канун грозных потрясений. М., 1986; Скрынников Р. Г. Борис Годунов. М., 1979; Эскин Ю. М. Местничество в России XVI–XVII вв. М., 1994; Морозова Л. Е. Два царя: Федор и Борис. М., 2006.

Глава 2

ЗАКАТ ДИНАСТИИ РЮРИКОВИЧЕЙ

Возвышение Годуновых

Возвышение Годуновых, принадлежащих к далеко не самому знатному роду, не слишком понравилось остальным представителям знати. Некоторые из них стали предпринимать попытки оттеснить их от престола.

Главными «заводчиками» мятежа стали одни из самых знатных князей-Рюриковичей — Шуйские. Когда-то в XIII в. их предок Андрей Ярославич Суздальский был выше Даниила Александровича Московского — родоначальника государей «всея Руси». Шуйские никогда об этом не забывали, поэтому одними из последних среди удельных князей перешли на службу в Москву, сохраняя за собой родовые владения в Шуе.

Особенно выдвинуться Шуйским удалось в период малолетства Ивана Грозного. В. В. Шуйский Немой и его брат Иван фактически руководили государством и с полным пренебрежением относились к юным сыновьям Василия III. Их потомки в конце XVI в., видимо, часто вспоминали об этом времени и мечтали его вернуть. Им казалось, что достаточно мягкий по характеру царь Федор вполне может оказаться под их властью, но для этого необходимо лишь оттеснить от него Годуновых во главе с царицей Ириной. Лучшим поводом для этого являлось ее неплодие, т. е. отсутствие детей.

В конце лета 1586 г. бояре Иван Петрович и Андрей Иванович Шуйские начали широкомасштабную кампанию против Ирины Федоровны. Они уверяли представителей духовенства во главе с митрополитом Дионисием, дворян и рядовых москвичей в том, что для блага страны следует заставить царя Федора развестись с «неплодной супругой». Их агитация для многих людей показалась убедительной. Мятежники составили грамоту с требованием развода и с ней пришли в царский дворец.

Однако всегда покладистый Федор Иванович встретил челобитчиков очень сурово. Он возмутился, что посторонние люди вмешиваются в его личную жизнь и приказал строго всех наказать. Главных зачинщиков крамолы выслали из столицы. И. П. Шуйский сначала под надзором приставов был отправлен в свое имение Лопатничи, потом отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь, где он принял постриг и в 1588 г. скончался. А. И. Шуйского первоначально отвезли в его село Воскресенское. Потом направили в Каргопольскую тюрьму, где он скончался в 1589 г. Остальных Шуйских, братьев Василия, Дмитрия и Ивана Васильевичей, которые не участвовали в крамоле, просто выслали в Галич на некоторое время. В 1590 г. они вновь были приняты при царском дворе, поскольку Дмитрий Иванович состоял с Б. Ф. Годуновым в близком родстве — их жены были сестрами, дочерьми Малюты Скуратова.

Пострадали и духовные лица. Митрополит Дионисий был сведен со своего престола и отправлен на покаяние в Хутынский монастырь около Новгорода, крутицкий архиепископ Варлаам Пушкин поехал в Антониево-Сийский монастырь. Но самое суровое наказание ждало горожан: семь из них были казнены на Красной площади, остальных крамольников разослали в отдаленные места за «вступление в несвойское дело».

После этого уже никто не осмеливался выступать против Годуновых. Их всесилие и земельные владения продолжали неуклонно расти, вызывая у недругов чувство зависти и тщательно скрываемой ненависти.

Следует отметить, что обвинение царицы Ирины в неплодии было не совсем справедливым. Она многократно была беременна, но из-за дефекта костей таза, обнаруженного современными антропологами, не могла родить живого ребенка. Ее многочисленные дети погибали во время родов. Б. Ф. Годунов, понимая, что проблема сестры, а может быть, и его собственной жены, состоит в отсутствии квалифицированной медицинской помощи, попытался в 1585 г. пригласить из Англии опытного врача и акушерку Но об этом узнали представители духовенства и заявили, что представители протестантской веры не имеют права принимать роды у русской царицы. В итоге английский врач с акушеркой, отправленные в Россию самой королевой Елизаветой, смогли доехать только до Вологды. Пробыв там некоторое время, они вернулись на родину.

Можно предположить, что английские специалисты помогли жене Б. Ф. Годунова, которая приблизительно в 1587 г. родила дочь Ксению и в 1589 г. сына Федора. Ведь супруга Бориса могла тайно побывать в Вологде. Царице же Ирине приходилось надеяться только на Божию помощь, истово молиться, ездить по церквам и монастырям и делать щедрые вклады. Известно, что на ее средства в Москве был основан Зачатьевский монастырь.

Только в 1592 г. все усилия Ирины Федоровны дали результат — 29 мая она родила дочь, названную в честь отца Феодосией. Однако девочка оказалась слабенькой и 25 января 1594 г. умерла. Для царской семьи это стало настоящей трагедией, отразившейся на всей последующей истории страны.

Отсутствие у царя Федора наследника привело к острому династическому кризису. Борьба различных претендентов за вакантный престол продлилась более 10 лет. Это самым печальным образом сказалось на ситуации в Русском государстве. Оно было опустошено и разорено от междоусобиц и интервенции соседних государств и в итоге лишилось ряда стратегически важных территорий: Смоленска и выхода в Балтийское море. Ликвидировать последствия Смуты пришлось весь XVII век.

Драма в Угличе

С весны 1584 г. последний сын Ивана Грозного царевич Дмитрий с матерью и родственниками Нагими тихо проживал в Угличе. При царском дворе мало кто про него вспоминал, поскольку царь Федор вычеркнул его из числа своих родственников. Можно предположить, что своей наследницей он официально назвал жену, которая пользовалась всеобщим уважением. Затем после рождения у брата царицы Б. Ф. Годунова сына Федора в 1589 г. возникла перспектива и у него унаследовать царский трон. Ведь Федор Иванович был молодым, вполне здоровым мужчиной и мог прожить достаточно долго. Следует заметить, что он был моложе Б. Ф. Годунова на 5 лет.

Царевича Дмитрия в качестве наследника никто не называл. Но Нагие думали иначе. Его мать Мария Федоровна даже поселила при своем дворе колдуна, который, по ее замыслу, должен был наводить порчу на царя и его жену. Слухи о ее происках дошли и до Москвы. Поэтому для присмотра за Нагими приблизительно в 1590 г. в Углич был отправлен государев дьяк Михаил Битяговский с сыном и родственниками. Битяговский прежде всего занялся вопросом сбора налогов и стал проверять, какие государственные повинности выполняют жители Углича. Дело коснулось и казны царевича. Естественно, что это не понравилось царице Марии Федоровне. Она поссорилась с дьяком и стала искать повод, чтобы как-нибудь ему отомстить за излишнюю дотошность при проверках.

Михаил Битяговский в свою очередь грозился сообщить в Москву о колдуне, о чрезмерных тратах царицы, об отказе угличан выполнять государственные повинности.

Все это буквально накалило обстановку в Угличе перед случившейся 15 мая 1591 г. трагедией.

Утро этого дня началось как обычно. Засветло все сходили в храм на службу, потом позавтракали и занялись своими делами. Мария Федоровна начала отдавать распоряжения по хозяйству и отпустила сына Дмитрия гулять во двор с мальчиками-жильцами — сыновьями членов ее двора. Присматривать за царевичем она поручила мамке В. Волоховой и бывшей кормилице И. Тучковой.

Вскоре дети решили поиграть в «тычки» — любимую игру многих мальчиков. Суть ее заключалась в том, чтобы с определенного расстояния, очерченного кругом, попасть острием ножа в нарисованную на земле цель. Дмитрий, желая всех обыграть, взял остро заточенную свайку и начал ее кидать в центр круга. Вскоре азарт настолько его захватил, что у него от нервного перенапряжения начался приступ эпилепсии. Он упал на землю и начал биться в конвульсиях с зажатой в руке свайкой. Мальчики в страхе разбежались. Все знали, что в это время царевич буквально зверел и мог даже сильно покусать. Только кормилица не испугалась и бросилась к Дмитрию. Но было уже поздно — свайкой он случайно задел сонную артерию, и из его шеи хлынула кровь.

В ужасе все присутствующие закричали. Тут же прибежала царица Мария Федоровна, но увидела лишь, что ее сын умирает. Помочь ему было уже нельзя. Осознав, какое горе ее постигло, она схватила полено и стала бить им мамку В. Волохову. Потом сорвала с ее головы платок, желая этим окончательно унизить замужнюю женщину. Одновременно она стала громко звать всех своих родственников во двор. Находившийся неподалеку местный пономарь по прозвищу Огурец ударил в набат, созывая угличан на площадь у дворца царевича. Когда те собрались, царица закричала, что ее сына убил дьяк Битяговский со своими родственниками, сыном Данилой и племянником Н. Качаловым. С ними, по ее утверждению, в этом преступлении участвовал и сын В. Волоховой Осип.

Можно предположить, что Осипа царица назвала потому, что его сестра незадолго до этого стала женой Никиты Качалова. В итоге Волоховы породнились с дьяком Битяговским, которого Мария ненавидела.

Михаил Битяговский, который до этого спокойно обедал у себя дома, прибежал на шум одним из последних. Угличане тут же набросились на него и убили, потом они поймали в доме дьяка его сына и племянника и расправились с ними. Осип Волохов, предупрежденный о смертельной опасности, пытался скрыться, но его нашли и убили.

Только к вечеру жители города успокоились и начали думать, что делать дальше. Опомнились и Нагие. Царица поняла, что ее ложь может раскрыться, поэтому велела брату измазать куриной кровью ножи и положить их к трупам убитых угличанами ни в чем не повинных людей: дьяка, его сына Даниила, племянника Никиты и Осипа. Это должно было свидетельствовать о том, что именно они зарезали царевича Дмитрия.

Род Нагих

Чтобы понять поведение царицы Марии Нагой и ее родственников, следует обратиться к истории их рода. Они вели свое родословие от тверских бояр, которые до конца XV в. служили великим князьям тверским — соперникам московских князей. После присоединения Твери к Москве в 1485 г. Нагие были вынуждены переехать в столицу и перейти на службу к Ивану III. Поскольку около него уже давно сформировалось свое окружение, то их взяли на службу дети великого князя, удельные князья. Служить им, конечно, было не столь выгодно, как государю. В 1549 г. Нагим удалось породниться с царской семьей. Дочь Александра Михайловича Евдокия стала женой Владимира Старицкого, двоюродного брата Ивана Грозного. Правда, она вскоре умерла, но и это оказалось выгодным для Нагих, поскольку в 1553 г. у царя возник конфликт с Владимиром.

Родство с Иваном IV способствовало успешной службе Нагих. Брат А. М. Нагого, Федор, сначала стал ловчим, а потом получил чин окольничего. Его сыновья Афанасий и Федор служили воеводами в разных городах, участвовали в Ливонских походах. Вскоре у Афанасия Федоровича обнаружились дипломатические таланты, и он стал главным специалистом по контактам с Крымским ханством и Турцией. Вероятно, именно он сосватал племянницу Марию за стареющего царя в 1580 г. После свадьбы Нагие надеялись занять самые главные места у царского трона, но Иван Грозный дал окольничество только отцу Марии Федору Федоровичу. В 1583 г. тот скончался, не успев помочь многочисленным родственникам получить выгодную службу. В этой ситуации Нагие, несомненно, чувствовали себя обойденными и мечтали о большем.

В Москве о событиях в Угличе 15 мая 1591 г. узнали очень быстро. Городовой приказчик Русин Раков тут же отправил туда гонца. Царь Федор сразу же собрал Боярскую думу и на заседании предложил отправить в Углич следственную комиссию. Во главе ее был поставлен князь В. И. Шуйский, недавно вернувшийся из ссылки. Его назначение говорило о желании царя получить объективные данные о случившемся. Вторым членом комиссии стал окольничий А. П. Клешнин, состоявший в родстве с Нагими — его зятем был младший брат царицы Марии Г. Ф. Нагой. От духовных властей послали крутицкого митрополита Геласия. Составлять протоколы допроса свидетелей должен был дьяк Е. Вылузгин.

Через короткое время следственная комиссия прибыла в Углич и начала опрашивать свидетелей. Первыми были вызваны родственники царицы, ее родной брат Михаил и двоюродные братья Александр и Григорий. Саму Марию Федоровну никто допрашивать не имел права, поскольку она была царицей.

Выписки из «Углического следственного дела» Расспросные речи Михаила Нагого

«И того ж дни, майя в 19-й день, в вечеру, приехали на Углеч князь Василей (Шуйский. — Л. М.), и Ондрей (Клешнин. — Л. М.), и Елизарей (Вылузгин. — Л. М.) и расспрашивали Михайла Нагово: которым обычаем царевича Дмитрея не стало, и что его болезнь была, и для чево он велел убити Михайла Битяговского, и Михайлова сына Данила, и Микиту Качалова, и Данила Третьякова, и Осипа Волохова, и посадских людей, и Михайловых людей Битяговского, и Осиповых Волохова, и для чево он велел во вторник збирата ножи и пищали, и палицу железную, и сабли, и класти на убитых юдей; и посадских из сел многих людей для кого збирали, и почему городского приказчика Русина Ракова приводили к целованью, что ему стояти с ними за один, а против было ково им стояти?

И Михайло Нагой сказал: «Деялося нынешнего 99 (1591) — го году, майя в 15-й день, в субботу, в шестом часу дни зазвонили в городе у Спаса в колокол, а он, Михайло, в те поры был у себя на подворье и чаял он того, что горит… бежал он к царевичу на двор, а царевича зарезали Осип Волохов, да Никита Качалов, да Данило Битяговский, и пришли на двор многие посадские люди, а Михайло Битяговский приехал туто ж на двор, и Михайла Битяговского, и сына ево Данила, и тех всех людей, которые побиты, побили чернье, а он, Михайло Нагой, посадским всяким людем побитии их не веливал, а был он все у царицы».

Расспросные речи Григория Нагого

«И Григорий Федоров сын Нагово в розпросе сказал, «что деялось тем обычьем, майя в 15-й день, в субботу, поехали они, Михайло, брат ево, да он, Григорей, к себе на подворье обедать; и только они пришли на подворье, ажно зазвонили в колокола, и они чаели, что загорелося, и прибежали на двор, ажно царевич Дмитрей лежит, набрушился сам ножем в падучей болезни, что и преж того у него болезнь была; а как они пришли, а царевич ещо жив был и при них преставился. А Михайло Битяговский был у собя на подворье и прискакал к царице на двор, и на двор прибежали многие люди посадские и посошные и почали говорить, неведомо хто, что будто зарезали царевича Дмитрей Михайлов сын Битяговского Данило, да Осип Волохов, да Микита Качалов; а Михайло Битяговский учал разговаривать, и посадские люди кинулися за Михайлом Битяговским, и Михайло убежал в Брусеную избу на дворе, а посадские люди выломали двери и Михайла выволокли, и тут ево убили до смерти, а Данила Третьякова тут же с Михайлом убили вместе; а сына Михайлова Данила Битяговского и Микиту Качалова убили в Дьячьей в Розрядной избе; а Осипа Волохова привели к царице вверх, к церкви к Спасу, и тут ево перед царицею убили до смерти; а людей Михайловых Битяговского четырех человек, и Осиповых Волохова дву человек, и посадских людей трех человек, где ково изымали, убили чернью, неведомо где, и тово он не ведает, про что тех людей побили. А людей они посадских забирали для князя Василья Ивановича Шуйского, да для Ондрея Петровича Клешнина, да Елизарья Вылузгина, а блюлися от государя опалы, чтоб хто царевича тела не украл; а в колокол, де, и звонить учал понамарь, Огурцом зовут. А вчерась, де во фторник, майя в 19-й день, брат ево, Михайло Нагой, велел городовому приказчику Русину Ракову збирати ножи, и велел курячью кровью кровавити; да велел палицу железную добыть. И те ножи и палицу велел брат ево Михайло Нагой покласти на те люди, которые побиты: на Осипа Волохова, да на Данила на Михайлова сына Битяговского, да на Микиту на Качалова, да на Данила Третьякова для того, что, де, будто се те люди царевича Дмитрея зарезали».

Расспросные речи мамки царевича Василисы Волоховой

«И вдова Василиса Волохова в разпросе сказала, «что разболелся царевич Дмитрей в середу нынешнего 99-го году, майя в 12-й день, падучею болезнью, и в пятницу, деи, ему маленко стало полехче, и царица, деи, его Марья взяла с собою к обедне и, от обедни пришетчи, велела ему на дворе погулять; а на завтрее, в субботу, пришотчи от обедни, царица велела царевичу на дворе итить гулять; а с царевичем был: она, Василиса, да кормилица Орина, да маленькие ребятки жильцы, да постельница Марья Самойлова; а играл царевич ножиком, и тут на царевича пришла опять та ж чорная болезнь, и бросило его о землю, и тут царевич сам себя ножом поколол в горло, и било его долго, да туго его не стало. А преж того, сего году в великое говенье та ж над ним болезнь была — падучей недуг, и поколол сваею и матерь свою, царицу Марью; а в другоряд на него была та же болезнь перед Великим днем, и царевич объел руки Ондрееве дочке Нагово, него Ондрееву дочь Нагово отнели. И как царевич в болезни в чорной покололся ножом, и царица Марья забежала на двор и почала ее, Василису, царица Марья бити сама поленом, и голову ей пробила во многих местах, и почала ей, Василисе, приговаривать, что будто се сын ее, Василисин, Осип с Михайловым сыном Битяговского, да Микита Качалов царевича Дмитрея зарезали; и она, Василиса, почала ей бити челом, чтоб велела царица дати сыск праведной, а сын ее на дворе не бывал; и царица, де, велела ее тем же поленом бити по боком Григорью Нагово, и тут ее толко чють живу покинули замертва. И почали звонити у Спаса в колокол, и многие посадские люди прибежали на двор… И прибежал, де, на двор Михайло Битяговский и почал был разговаривать посадским людем и Михайлу Нагому, и царица, де, Марья и Михайло Нагой велели убити Михайла Битяговского и Михайлова сына, и Никиту Качалова, и Данила Третьякова. А говорила, де, царица миру: то де душегубцы царевичу.

А сын ее, Осип, в те поры был у себя, и тут его и поимали посадские люди… и тут до смерти и убили». (Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995. Приложение. С. 162–164.)

Исследователи выяснили, что Василиса Волохова долгие годы служила постельницей при Иване Грозном. Она ведала бельем в царской опочивальне, и царь полностью ей доверял. После смерти Ивана Васильевича Василиса вошла во двор вдовы Марии Нагой и поехала с ней в Углич. Там вошла в ближний круг царицы. Но когда Волохова выдала дочь замуж за Никиту Качалова, племянника Михаила Битяговского, Мария Федоровна ее возненавидела.

Расспросные речи Андрея Нагого

«И Ондрей Олександров сын Нагово сказал в розспросе, что царевич ходил на заднем дворе и тешился с робятами, играл через черту ножом, и закричали на дворе, что царевича не стало, и збежала царица сверху; а он, Ондрей, в те поры сидел у ествы и прибежал туто ж к царице, а царевич лежит у кормилицы на руках мертв, а сказывают, что его зарезали, а он тово не видал, хто его зарезал». (Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995. Приложение. С. 164.)

Челобитная угличского городового приказчика Русина Ракова

«Великому господину пресветейшему митрополиту Галаасию Сарскому и Падонскому и Крутицкому биет челом и плачеца угляцкой городовой приказчик Русинец Руков. В нынешнем, государь, в 99 году, майя в 15-й день, в субботу, на шестом часу дни тешился, государь, царевич у себя на дворе з жилцы своими с робятки, тыкал, государь, ножем; и в те поры на него пришла падучая немочь, и зашибло, государь, его о землю и учало ево бити; да как, де, ево било, и в те поры он покололся ножем сам и оттого, государь, и умер. И учюл, государь, яз в городе звон и яз, государь, прибежал на звон, ажно в городе многие люди и на дворе на царевичеве; а Михайло Битяговский, да сын ево Данило, да Микита Качалов, да Осип Волохов, да Данило Третьяков, да их люди побиты, и я, государь, прибежал к Спасу, и меня, государь, Михайло да Григорей Нагие изымали, а Михайло, государь, Нагой мертьво пиян, и привели, государь, меня к цолованью и одново, государь, дни велели мне крест шестья цоловать, буде ты наш. А Михайла Битяговского да сына ево велел убить яз, а Микиту Качалова, да Осипа Волохова, да Данила Третьякова, да и людей их велел побити я же для тово, что они у меня отымали Михайла Битяговского с сыном. И после, государь, тово в первой вторник, вечеру, приказал Михайло человеку своему Тимохе, велел принести куря живой, в другом часу ночи вшол в Дьячью избу, а меня послал в ряд — ножов имать, и я с собою взял посадцкого человека Кондрашку Оловянишника и взял в ряду два ножа, у Фили, у дехтярника, нож, а другой нож у посадцкого человека у Василия у Ильина, а нож мне дал да саблю Григорей Нагой; и послал меня Михайло Нагой на Михайлов двор Битяговского, да со мной послал Спасского соборного попа Степана, да посадцких людей: Третьяка Ворожейкина да Кондрашю Оловянишника; а велел мне искати в Михайлове повалуше палицы железной, и яз нашел и к нему принес; и он, государь, меня послал в Дьячью избу и велел мне взять сторожа Овдокима; да взял яз посадцкого человека Ваську Малафеева; да мне ж велел из Дьячьи избы в чюлане курицу зарезать и кровь в таз выпустить, и ножи и палицу кровью измазали; и Михайло мне Нагой приказал класти к Михайлу Битяговскому нож, сыну ево — нож, Миките Качалову — нож, Осипу Волохову — палицу, Данилу Третьякову — саблю, Михайлову человеку Битяговскому Ивану Кузьмину — самопал, Михайлову ж человеку Павлу — нож, Василисину человеку Васке — самопал; а велел, государь, убити Михайло Нагой Михаила Битяговского с сыном по недружьбе; многижды с ним бранивался про государево дело, и в тот день с ним бранился о посохе, что велел с них взять посохи пятдесят человек, под город под Гуляй, и он, государь, посохи не дал; и Михайло, государь, Нагой напился пьян, да велел убити Михайла Битяговского с сыном; а Микита Качалов, да Осип Волохов, да Данило Третьяков, да их люди учали отимать, и он их велел побитии туто же». (Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995. Приложение. С. 165–166.)

Из всех опрошенных только Михаил Нагой подтвердил версию царицы о том, что царевич Дмитрий был убит дьяком Битяговским и его людьми. Остальные сказали, что не знают подробностей случившегося, поскольку не были в это время во дворе. Более того, городской приказчик Русин Раков заявил, что Михаил также ничего не видел, поскольку прибежал уже с угличанами, да и был пьян. Тогда для допроса вызвали тех, кто видел, как погиб Дмитрий: В. Волохову, И. Тучкову и мальчиков-жильцов. Все они рассказали одно и то же: Дмитрий сам покололся свайкой во время приступа «падучей болезни», т. е. эпилепсии. В это время во дворе никого из посторонних не было.

Узнав о причине гибели царевича, члены комиссии стали выяснять обстоятельства восстания в Угличе и причину убийства государевых людей. Для этого вызвали 7 представителей местного духовенства, 47 жителей посада, 63 члена двора царевича и Нагих, 11 слуг дьяка Битяговского. Многих ставили «с очей на очи», и это позволяло вести допрос перекрестно. В итоге оказалось, что именно Нагие без всякого основания обвинили дьяка и его людей в смерти царевича, натравили на них горожан и спровоцировали восстание, которое завершилось разгромом дома Битяговского и Приказной избы — государственного учреждения.

Всего в ходе следствия было допрошено более 140 человек. Их показания были записаны и включены в состав особого дела, которое дошло до нас и хранится сейчас в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА). В начале XX в. оно было опубликовано — «Угличское следственное дело о смерти царевича Дмитрия 15 мая 1591 г.» М., 1913.

Таким образом, комиссия официально установила, что царевич Дмитрий случайно покалечил себя сам и умер от потери крови. Его, как невольного самоубийцу, не имели права хоронить пышно и с почетом. Поэтому похороны царского сына состоялись 23 мая в местном соборе. К 30 мая следствие было завершено, и члены комиссии вернулись в Москву. Там 2 июня на заседании Боярской думы В. И. Шуйский доложил о результатах своей работы. После обсуждения его доклада бояре вынесли такое решение: признать виновными в смерти царевича Нагих, поскольку трагедия произошла из-за их «небрежения» к обязанностям оберегать Дмитрия; признать их виновными и в убийстве государевых людей, и в подстрекательстве угличан к восстанию.

За государственные преступления всех Нагих сурово наказали. Царицу Марию Федоровну насильно постригли в монастырь под именем Марфа и сослали в захудалую обитель на Белом озере. Ее братьев отправили в тюрьмы в небольшие приволжские городки, остальных родственников разослали на воеводство в отдаленные места.

Еще более суровому наказанию подвергли угличан. Многих из них казнили, остальных отправили в сибирский город Пелым. Центральный городской колокол был сброшен с колокольни, а остальные колокола лишены «языков». После этого некогда процветавший волжский город пришел в упадок.

Следует отметить, что Нагие отнюдь не смирились со своей участью. Через родственников они стали распространять по всей стране слухи о том, что царевич Дмитрий был убит по приказу Б. Ф. Годунова, стремящегося к власти. Этим они хотели отомстить царскому шурину за свои несбывшиеся надежды. Но царский шурин, судя по всему, никакого отношения к угличской драме не имел. Материалы следственного дела это наглядно подтверждают.

У современников возникли свои версии относительно смерти царевича Дмитрия. Одну из них зафиксировал в своем труде «История в память сущим» анонимный автор.

«Великого убо царя Феодора брата Дмитрия Ивановича, не единоматерья, отделиша всех началнейших велмож российских советом на Углеч, да в своем пространствии с материю си пребывает. Сему же царевичю Димитрею естеством возрастающу и братне царьство и величество слышащу, и от ближних си смущаему за еже не вкупе пребывания з братом, и часто в детьских глумлениих глаголет и действует нелепо о ближнейших брата си, паче же о сем Борисе. И врази сущее и ласкатели, великим бедам замышленицы, в десятерицу лжи составляющее, с сими подходят велмож, паче же сего Бориса, и от многия смуты ко греху низводят, его же, краснейшаго юношу, отсылают, не хотяща, в вечный покой. Память же его великою кровию неповинною во всей России торжествовася. Се первый грех да разумеется, та же по сем и другий: ни во что же положиша сю кровь неповинную вся Россия». (Сказание Авраамия Палицына. М., Л. 1955. С. 251.)

По мнению автора этой версии, в смерти Дмитрия был повинен Борис Годунов, но его на этот шаг толкнули некие злобные сплетники. Сначала они настроили против царского шурина царевича, потом сообщили Борису о негативном отношении к нему Дмитрия, и тот постарался расправиться с мальчиком. При этом русское общество отнеслось с полным равнодушием к событиям в Угличе.

Позднее враги Б. Ф. Годунова написали сочинения, в которых тот был представлен настоящим преступником, убившим не только царевича Дмитрия, но и царя Федора Ивановича и даже свою сестру царицу Ирину-Александру К тому же смерть царевича Дмитрия превратилась в «козырную карту» в руках многих политиков в Смутное время. Они ловко использовали ее при борьбе за власть.

Все это оказало большое влияние на многих историков, начиная с Н. М. Карамзина, и даже на A. C. Пушкина, обвинившего Бориса Годунова в «злодейском убийстве» в своей драме о Смутном времени.

Славные дела Федора Ивановича

В целом 14-летнее правление царя Федора было исключительно успешным. За несколько первых лет ему удалось вывести страну из экономического, социального и политического кризиса, в котором она находилась в конце царствования Ивана Грозного.

Самым неотложным мероприятием было усмирение бунтующих поволжских народов, которые намеривались вновь отделить Казанское ханство от Русского государства. Уже летом 1584 г. в Поволжье был отправлен полк под командованием князя Д. П. Елецкого, только что получившего окольничество. Осенью этого же года на помощь ему был отправлен отряд князя И. А. Ноготкова. Слаженные действия воевод привели к хорошим результатам. Бунтовщики смирились и вновь согласились служить царю. Успех был закреплен строительством городов-крепостей Уржума, Цивильска, Кокшайска, Самары и Уфы.

Летом этого же года царю Федору пришлось посылать полки для отражения набегов крымцев на юго-западные города: Белев, Козельск, Воротынск и Мещовск. Их возглавили думный дворянин М. А. Безнин, князья A. B. Трубецкой, А. Д. Хилков и Ф. М. Трубецкой.

В благодарность за успешную службу Федор Иванович наградил всех золотыми монетами — орденами того времени.

Одновременно царь начал реформу налоговой системы. Были отменены тарханы — привилегии церкви и монастырей и завершена перепись всех земель в центральных и северных районах. Она нашла отражение в Писцовых книгах, которые Федор Иванович лично изучал для решения вопроса о налогообложении. Кроме того, был создан особый Холопий приказ для регистрации документов о кабальном холопстве.

Для более четкого управления государством царь стал собирать каждую пятницу особый собор в Столовой палате. На его заседание приглашались митрополит, бояре, возглавлявшие приказы, и видные дьяки. Обычно присутствующие обсуждали какой-либо конкретный вопрос. Каждый высказывал свое мнение, которое записывали. Потом Федор просматривал записи и принимал окончательное решение.

Хотя ведущие места в правительстве заняли Годуновы, определенное повышение получили многие представители знати. Боярами стали: князья Н. Р. Трубецкой и его брат Т. Р. Трубецкой, князья В. И. Шуйский и его братья А. И. Шуйский, Д. И. Шуйский и И. И. Шуйский, Ф. Н. Романов (двоюродный брат царя по линии матери, сын Н. Р. Юрьева), князь Ф. Д. Шестунов (муж племянницы Н. Р. Юрьева), князь И. В. Сицкий (муж дочери Н. Р. Юрьева), князь Б. К. Черкасский (муж дочери Н. Р. Юрьева), князь Ф. М. Троекуров (внук Н. Р. Юрьева), Ф. В. Шереметев (принадлежал к одному роду с Н. Р. Юрьевым), князья Д. И. Хворостинин и его брат Ф. И. Хворостинин, князь И. М. Глинский (муж дочери Малюты Скуратова и свояк Б. Ф. Годунова), князь А. П. Куракин, князья И. И. Голицын и A. A. Голицын, князь В. А. Гагин.

Окольничество получили следующие лица: И. И. Сабуров, С. Ф. Сабуров, Я. М. Годунов, Д. И. Вельяминов, князь П. С. Лобанов-Ростовский, князь Д. П. Елецкий, А. П. Клешнин, М. Г. Салтыков, князь А. И. Хворостинин, князь И. В. Гагин, Н. И. Плещеев, Б. П. Засекин, И. М. Бутурлин и И. С. Туренин. Кравчим был назначен А. Н. Романов (брат Ф. Н. Романова и двоюродный брат царя).

В итоге можно так реконструировать состав Боярской думы при царе Федоре Ивановиче.

Боярами являлись: князь Ф. И. Мстиславский, князья B. И. Шуйский, Д. И. Шуйский, Анд. И. Шуйский и И. И. Шуйский, князья Н. Р. и Т. Р. Трубецкие, Д. И. Годунов, Б. Ф. Годунов (конюший), Г. В. Годунов (дворецкий), C. В. Годунов, И. В. Годунов (глава Стрелецкого приказа), Ф. Н. Романов, князь Ф. Д. Шестунов, князь Ф. М. Троекуров, князь И. В. Сицкий, Ф. В. Шереметев, князь Г. А. Куракин, князь А. П. Куракин, князья И. М. Голицын, И. И. Голицын и А. И. Голицын, князь Б. К. Черкасский, князь Ф. И. Хворосинин, князь Д. И. Хворостинин, князь И. М. Воротынский, князь В. А. Гагин.

Окольничими были следующие лица: Я. М. Годунов, С. Ф. Сабуров, Д. И. Вельяминов, М. Г. Салтыков, Н. И. Очин-Плещеев, Б. П. Засекин, И. М. Бутурлин, И. С. Туренин.

В Боярскую думу входили и думные дворяне: P. M. Пивов (глава Ямского приказа), И. П. Татищев, Е. Л. Ржевский, князь Т. И. Буйносов, казначей Д. И. Черемисинов, казначей И. В. Траханиотов, печатник Р. В. Алферьев, думный дьяк А. Я. Щелкалов (глава Посольского приказа), его брат В. Я. Щелкалов (глава Разрядного приказа), дьяк Е. Вылузгин (глава Поместного приказа).

Перечень вошедших в Боярскую думу представителей знати показывает, что Федор Иванович стремился к определенному равновесию между ними и не выделял какую-либо одну фамилию. Это позволяло сохранять устойчивость в обществе.

Хотя некоторые польские современники царя Федора пытались представить его в своих сочинениях слабоумным и недееспособным человеком (Л. Сапега), в 1587 г. на сейме активно обсуждался вопрос об избрании русского государя на польский трон. Препятствием для этого стали только различия в вероисповедании и нежелание Федора Ивановича считаться в первую очередь польским королем, а потом уж русским царем.

Большим достижением царя Федора следует считать учреждение в Москве патриаршества. В официальных документах прямо писалось, что инициатором этого важного дела был сам государь.

Отрывок из Уложенной грамоты об учреждении Московского патриархата. Май 1589 г.

«Изволением человеколюбца Бога и пречистые Богородицы… приде к нам, к великому государю благочестивому царю и великому князю Федору Ивановичу… в царствующий град Москву Еремей, архиепископ Костянтинополя… и святейший вселенский патриарх, а с ним манавасийский митрополит Ерофей, да архиепископ Еласонский Арсений, и архимандриты, и игумены, и священноиноки, и честныя мнихи.

И мы, велиий государь царь и великий князь Федор Иванович… помыслив о сем превеликом деле с нашею з благоверною и христолюбивою царицею великою княгинею Ириною, чтоб з Божиею помощею… в царствующем нашем граде Москве устроити превеликий престол патриарш… и мысль свою царьскую пресветейшему Еремею… объявили…

И слыша таковая от благочестивого великого государя царя и великого князя Федора Ивановича… пресвятейший Еремей… похвалил мысль и изволение благочестивого и христолюбивого… царя… и глаголаше сице: «О благоверный и христолюбивый, и Богом венчанный, и Богом почтенный, и Богом украшенный… царь и великий князь Федор Иванович, всея Великия Росия самодержец и многих государств государь и обладатель, истинный рачитель благочестию… премудрый исходатай и благоразумный поспешник истине, искатель отеческому преданию… хощеши почтити и украсити святую превеликую соборную церковь Пресвятыя Богородицы честнаго ея Успения превысоким престолом патриаршества. И тем превеликим делом царствующий град Москву и все свое великое Росииское царство наипаче прославишь и возвеличишь во всю вселенную…»

И по благодати святого и животворящего духа и изволением благочестивого великого государя царя и великого князя Федора Ивановича… пресвятейший Еремей… изобрал и поставил в патриархи… Иева пресвященного митрополита всеа Руси…

И соборне уложили: быти в великом Российском царствии четырем митрополитом.

В великом государстве Новгородском, в царствующих градех Казани и в Асторахани, в великом княжение града Ростова, близ царствующего града Москвы на Крутицах. Да шесть архиепископов: великого княжения на Вологде, в великом княжении в Суздале, в великом княжение Нижнем Новгороде, в великом княжение в Смоленску, в великом княжение на Резани, в великом княжение во Твери. Да восемь епископов (в Пскове, Ржеве, Великом Устюге, Велоозере, Коломне, Брянске, Чернигове и Дмитрове)». (Идея Рима в Москве XV–XVI века. Рим, 1989. С. 185–191.)

Уложенная грамота свидетельствует, что идея учреждения патриаршества в Москве принадлежала лично царю Федору Ивановичу. Переговоры же с патриархом Иеремией было поручено вести Б. Ф. Годунову и думному дьяку А. Щелкалову. Такова была традиция царского двора.

Церемония избрания первого Московского патриарха прошла 26 января 1589 г. на заседании Освященного собора. Им стал митрополит Иов.

Патриарх Иов

Духовная карьера будущего патриарха началась в 1569 г. В это время он был монахом Успенского монастыря в Старице. Посещавший обитель царь Иван Грозный тут же заметил статного инока, обладавшего красивым голосом и хорошо знавшего Священное Писание. В 1571 г. по указанию царя Иова переводят в Москву и назначают архимандритом крупного Симонова монастыря. В 1576 г. он переходит в Ново-Спасский монастырь, который со временем стал усыпальницей Романовых, родственников царицы Анастасии. В 1581 г. вновь по указанию царя Иова назначают коломенским епископом. Здесь он особенно прославился проповедями, которые «как огнем, опаляли сердца и души слушателей». Так вспоминали об Иове современники. Естественно, что и царь Федор с женой, приезжая в Коломну на богомолье, не мог не заметить видного иерея. В январе 1586 г. он получает новое назначение — становится Ростовским архиепископом. Осенью этого же года после высылки митрополита Дионисия Иов получил высший церковный чин — стал Московским митрополитом. Исключительно покладистый характер помог ему легко найти общий язык «с сильными мира сего» и сблизиться не только с царем Федором, но и с окружавшими его лицам, в первую очередь с Годуновыми.

К числу значительных успехов царя Федора Ивановича можно отнести возвращение выхода в Балтийское море, который был утрачен его отцом в ходе неудачной Ливонской войны. Для этого ему пришлось лично возглавить войско и штурмом взять Иван-город в устье реки Наровы, впадающей в Балтийское море.

В Разрядных книгах данный поход царя описан со всеми подробностями. Подготовка его началась еще в сентябре 1589 г. Тогда были составлены росписи основных полков и начался сбор дворян. Одновременно в Новгород были отправлены окольничий П. С. Лобанов-Ростовский и думный дворянин P. M. Пивов для подготовки дворов для размещения царя и войска. Всего было сформировано семь полков.

Большой полк возглавили Ф. И. Мстиславский и И. В. Годунов; полк Правой руки — Ф. М. Трубецкой и Б. Ю. Сабуров; Передовой полк — Т. Р. Трубецкой и Д. И. Хворостинин; Сторожевой полк — И. И. Голицын и Н. И. Плещеев, полк Левой руки — В. В. Голицын и Ф. И. Хворостинин; артиллерию — И. И. Сабуров и Г. И. Морозов. Кроме того, около царя был сформирован особый Дворовый полк, в который вошли Б. Ф. Годунов и Ф. Н. Романов.

В середине декабря возглавляемое Федором Ивановичем войско выступило из Москвы по направлению к Новгороду Там было решено, что основные полки во главе с царем двинутся к Иван-городу, а вспомогательные — к Копорью и Яму В итоге в конце февраля после непродолжительной осады Иван-город (по-шведски — Ругодив) сдался, были захвачены и Ям с Копорьем.

Окончательно выход в Балтийское море был закреплен за Русским государством после ряда походов царских воевод в Карелию и подписания в мае 1595 г. Тявзинского мирного договора.

В правление Федора Ивановича произошло последнее нападение крымского хана Казы-Гирея на Москву Оно произошло в июле 1591 г. После этого степняки уже не осмеливались так глубоко вторгаться на русские территории.

Казы-Гирей рассчитывал, что внезапный набег его огромного войска на русскую столицу принесет ему успех. Он хотел повторить поход своего предшественника Девлет-Гирея в 1571 г., после которого Москва превратилась в обгоревшие развалины, а жители либо погибли, либо были уведены в плен. В Крыму знали, что основное царское войско стоит в Новгороде из-за непрекращающихся военных действий со Швецией, поэтому защищать столицу почти некому.

Царь Федор узнал о грозящей опасности 10 июня. Он тут же повелел полкам Береговой охраны, стоящим на берегу Оки, собраться в Серпухове и сформировать единое войско. К 28 июня его указание было выполнено. Новое воинское формирование возглавили князья Ф. И. Мстиславский, М. П. Катырев, В. В. Голицын, Н. Р Трубецкой, Т. Р. Трубецкой и В. А. Тюменский. Большинство из них Федор Иванович пригласил в Москву на военный совет. На нем было решено, что остановить крымцев у переправы через Оку сил не хватит, следовало организовать оборону самой столицы. Для этого было решено создать у стен Данилова монастыря Гуляй-город — походную крепостицу, состоящую из закрытых деревянными щитами телег с пушками. За ней должны были расположиться Береговые полки, которые в срочном порядке были переброшены из Серпухова. В помощь им должны были прибыть все служители царского двора.

К утру 2 июля сооружение Гуляй-города было закончено, и вновь сформированные полки встали за укрепление. Во главе Большого полка царь назначил самого опытного воеводу Ф. И. Мстиславского. Его помощником стал Б. Ф. Годунов, с которым были все члены двора. Полк Правой руки возглавили Н. Р. Трубецкой и С. В. Годунов, Передовой полк — Т. Р. Трубецкой и И. В. Годунов, Строжевой — Б. К. Черкасский и С. В. Сабуров, Левой руки — В. К. Черкасский и Г. П. Ромодановский.

Когда все приготовления были закончены, Федор Иванович лично осмотрел укрепление и, обходя полки, спросил воинов о здоровье. Это считалось большой честью. Хотя царь знал, что ханское войско представляет большую угрозу, он не покинул Москву, как это сделал когда-то его отец. Он знал, что его участие в обороне укрепляет дух воинов и вселяет в них уверенность в победе.

Расчет царя Федора полностью оправдался. Казы-Гирей, прибывший 4 июля, был озадачен стойкостью защитников Москвы и не решился атаковать Гуляй-город. Испугали его и мощные крепостные стены, с башен которых велся массированный артиллерийский обстрел. Но настоящая паника в его войске началась после того, как стало известно, что на помощь столице движется войско из Новгорода. На самом деле это была дезинформация, специально занесенная в лагерь хана. В итоге ранним утром 5 июля крымцы во главе с ханом поскакали прочь от Москвы. Их бегство было таким стремительным, что посланные вдогонку царские воины смогли лишь подобрать брошенное имущество, в том и числе и возок Казы-Гирея.

Хотя воеводам не пришлось сражаться с врагами, Федор Иванович щедро всех наградил. Ф. И. Мстиславский получил великолепную шубу и большой золотой кубок. Б. Ф. Годунову были пожалованы аналогичная шуба и кубок, а также золотая цепь и звание царского слуги. Этим как бы отмечалась его двойная служба: во время похода на Ругодив и нынешняя. Ценные шубы и кубки получили князья Трубецкие и Годуновы, которые возглавляли главные полки, награды остальных воевод (шубы и сосуды) были скромнее, но золотые монеты разного достоинства были вручены очень многим воинам. Этим царь поощрил их за преданность и стойкость перед лицом большой опасности.

В правление Федора существенно расширились и укрепились границы Русского государства. Продолжалось освоение Сибири. Там были построены города Тюмень, Тобольск, Пелым, Тара, Сургут, Обдорск, Верхотурск. В предгорьях Кавказа были заложены крепости: Терский городок, Сунжинский городок и городок на Койсе. На границе со степью появились Царицын, Саратов, Ядринск, Воронеж, Ливны, Елец, западнее — Кромы, Курск, Белгород, Оскол, Валуйка, Севск.

В народной памяти закрепилось представление о том, что при Федоре Ивановиче Русское государство процветало, ширилось, и люди жили в нем спокойно и благополучно, «и никоторая кровь и война при нем, государе, не бывала». Под войной, судя по всему, понималась междоусобица и внутренние раздоры.

Поэтому в Смуту многие претенденты на престол пытались доказать свою причастность к успехам царя Федора самыми различными способами: близким родством, участием в его делах и даже называли себя его соправителями. Но все это было лишь хитрыми уловками нечестных властолюбцев.

Источники и литература

Разрядная книга 1559–1605. М., 1974; Разрядная книга 1475–1598. Т. III–IV. М., 1989–2003; Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве. Царствование Федора Ивановича. Одесса, 1812; Клейн В. К. Дело разыскное в 1591 г. про убийство царевича Дмитрия Ивановича на Угличе. М., 1913; Скрынников Р. Г. Борис Годунов. М., 1979; он же. Россия накануне Смутного времени. М., 1980; Зимин А. Л. В канун грозных потрясений. М., 1986; Морозова Л.E. Два царя: Федор и Борис. Канун Смутного времени. М., 2006.

Глава 3

ПЕРВЫЙ ВЫБОРНЫЙ ЦАРЬ Б. Ф. ГОДУНОВ

Завещание Федора Ивановича

Смерть царя Федора, случившаяся в ночь с 6 на 7 января 1598 г., повергла русское общество в шоковое состояние. Причина ее осталась неизвестной. Можно предположить, что царь стал жертвой какой-либо эпидемии, например, легочной чумы, которая очень часто «косила» население Русского государства. Эта болезнь начиналась внезапно, как бы с резкого толчка под лопатку. У заболевшего быстро поднималась высокая температура, начинался кашель с кровью, и через два дня он умирал. Никакое лечение не помогало.

Предположение о том, что у Федора было инфекционное заболевание, возникает по двум причинам. Во-первых, из источников известно, что царицу Ирину не допустили проститься с умирающим мужем, во-вторых, антропологические исследования останков царя показали, что он был здоровым человеком без врожденных патологий.

Уже утром 7 января глашатаи официально объявили о смерти царя Федора Ивановича и восшествии на престол царицы Ирины Федоровны по воле ее супруга, зафиксированной в духовной грамоте. До наших дней этот документ не дошел.

Москвичи встретили это известие и с горечью, и с радостью. Горевали они о рано почившем государе, радовались, что его заменит мудрая, милосердная и благочестивая жена. В ее воцарении не было ничего необычного. Многие знали о мудром правлении княгини Ольги, об Елене Глинской, стоявшей во главе страны в период малолетства Ивана Грозного, об английской королеве Елизавете, долгие годы находящейся на престоле.

К тому же царь Федор уже давно приучал подданных к мысли о том, что он правит не один, а вместе с женой. В официальных грамотах употреблялась такая трафаретная фраза: «Се яз царь и великий князь Федор Иванович всея Руси со своею царицею и великою княгинею Ириною».

Для Ирины Федоровны была устроена малая приемная палата, называемая Золотой. Все стены в ней были расписаны фресками с изображением сюжетов из жизни знаменитых женщин: матери византийского императора Константина Елены, легендарной царицы Динары, избавившей свою страну от персов, княгини Ольги, первой принявшей православие. В убранстве этого помещения было много нового: богато украшенный позолотой и цветными эмалями клавикорд — музыкальный инструмент, подаренный Горсеем, паникадило в виде льва, держащего в когтях змею, к телу которой были привешены корзиночки со свечами, на полу яркий персидский ковер.

В своей палате царица Ирина принимала патриарха и весь двор в Светлое Воскресенье, принимала иностранных гостей, устраивала семейные праздники по случаю именин, встречалась с боярынями. Из Золотой палаты двери вели в церковь Екатерины Великомученицы, где Ирина Федоровна обычно молилась, далее через переход находились Постельные палаты и мастерские, где рукодельницы под присмотром царицы шили одежду для Федора Ивановича и в подарок для придворных. Наверху находился чердак — своеобразная открытая галерея, для прогулок на свежем воздухе.

Все иностранцы, посещавшие царский дворец при Федоре Ивановиче, отмечали богатое его убранство и украшение редкими вещами: хрустальными зеркалами, напольными и настенными часами, замысловатыми канделябрами, балдахинами, коврами. Несомненно, в этом была большая заслуга царицы Ирины, отличавшейся изысканным вкусом. Искусствоведы даже выделяют в культуре конца XVI в. особый стиль, который называется Годуновским. Его отличает необычайная красота, богатство красок, перегруженность композиций деталями в произведениях живописи (фресках, иконах, книжных миниатюрах) и произведениях прикладного искусства, посуде, ювелирных украшениях и т. д.

Воцарение Ирины Федоровны, видимо, устраивало всех: и ее многочисленных родственников, поскольку позволяло им остаться у престола; и многих представителей знати, привыкших к стабильному положению; и духовенство, поскольку монахи и церковные деятели хорошо знали о широкой благотворительной деятельности царицы; и простых людей, боявшихся резких перемен в правительстве.

Поэтому сразу после пышных похорон Федора Ивановича население страны стало давать клятву верности своей государыне. По традиции было решено заменить воевод в стратегически важных городах, Смоленске и Пскове, поскольку возможны были провокации со стороны соседних держав. Однако находившиеся там воеводы отказались подчиняться указам царицы Ирины. Находившийся в Смоленске князь В. В. Голицын тут же начал местническую тяжбу с прибывшим из Москвы князем Т. Р. Трубецким. Псковский воевода князь В. И. Буйносов отказался передавать дела новому воеводе А. И. Голицыну. Вслед за ними местнические разборки устроили и воеводы других городов. Все это, несомненно, очень удручило царицу Ирину, находящуюся в глубоком трауре.

В Разрядной книге по этому поводу записано следующее: «По преставлении… царя Федора Ивановича… посыланы были воеводы по городам на Литовскую и на Немецкую украину для укрепления Московского государствия от погранишных государств по приказу государыни царицы и великой княгини Ирины Федоровны всеа Руси… И по государыни царицы и великие княгини указу боярин князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи сказывали патриарху, что по указу государыни царицы и великой княгини велено быть во Пскове боярину и воеводам князю Ондрею Ивановичю Голицыну да князю Василью Буйносову Ростовскому. И князь Василей Буйносов государыни царицы и великие княгини указу не слушает, з боярином со князем Ондреем Голицыным быть не хочет, и дел с ним никаких не делает… И по государыне царице и великие княгине указу бояре князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи сказывали Иову патриарху, что по указу государыни царицы велено бытии в Смоленску боярину князю Тимофею Романовичу Трубецкому да воеводе князю Василью Васильевичу Голицыну; и князь Василей Галицын со князь Тимофеем не хочет быть и дел с ними никоторых не делает». (Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 1. М., 1994. С. 3–7.)

Узнав о непокорстве воевод, царица Ирина поняла, что управление государством будет для нее непосильным бременем, и приняла твердое решение уйти в монастырь. Об этом она заявила на заседании Боярской думы 15 января. По ее указанию вопрос о новом царе должен был решить Земский собор. На него следовало собрать представителей духовенства во главе с патриархом Иовом, членов Боярской думы, служителей царского двора и выборных делегатов от всех крупных городов, по 10–15 человек от каждого.

В тот же день Ирина Федоровна отправилась в Новодевичий монастырь и приняла в нем постриг под именем инокини Александры. Вместе с ней поехал и Б. Ф. Годунов, собиравшийся прислуживать сестре. Временным правителем страны по существующей традиции стал патриарх Иов. Помощниками его являлись Боярская дума и руководители приказов (так назывались министерства в то время). Во всех этих органах ведущую роль продолжали играть Годуновы и их ближайшие родственники.

Некоторые исследователи полагали, что царь Федор Иванович пытался назначить своим наследником двоюродного брата по женской линии Федора Никитича Романова, но Б. Ф. Годунов помешал ему это сделать. Об этом даже писалось в одном позднем памятнике. По версии его автора, царь Федор пытался отдать свой скипетр Ф. Н. Романову, но Б. Ф. Годунов его перехватил, и это позволило ему сесть на царский трон.

На самом деле таким простым способом царская власть никогда не передавалась. Кроме того, Ф. Н. Романов в это время не обладал авторитетом в обществе, в Боярской думе у него не было поддержки, да и на иерархической лестнице он стоял ниже Бориса по воле царя. Это наглядно видно из росписи похода на Нарву. В Дворовом полку Б. Ф. Годунов был первым воеводой, а Федор Никитич — вторым.

Земский собор 1598 г.

В Русском государстве существовала практика созыва Земских соборов еще с середины XVI в. Однако на них обсуждались лишь те вопросы, которые ставил царь. Практики избрания нового государя никогда не существовало. Верховная власть передавалась по наследству внутри одной правящей семьи. Не было даже никаких законодательных актов, регламентирующих этот вопрос. Правящий монарх был волен назвать своим наследником любого родственника. Ему следовало лишь выразить свою волю в духовной грамоте и благословить своего избранника. В итоге тот получал не только верховную власть, но и в собственность большую часть земель страны. Их он имел право раздавать подданным в качестве платы за службу.

Царица Ирина Федоровна, которая по духовной грамоте мужа обладала всеми правами государыни, могла сама назвать своего наследника. Но она это не сделала, желая, чтобы русские люди сами избрали нового царя.

Уже 16 января по всем городам были разосланы грамоты, извещающие об уходе царицы Ирины в монастырь и необходимости созыва Земского собора для избрания нового царя. К сожалению, ни одна из этих грамот не сохранилась.

Исследователи полагают, что к началу февраля 1598 г. Земский собор уже начал свою работу. На нем присутствовали все представители высшего духовенства во главе с патриархом Иовом — Освященный собор, общая численность которого достигала 100 человек. Принимали участие в его работе члены Боярской думы, руководители приказов и служители царского двора. Их могло быть не меньше 300 человек. Кроме того, на нем присутствовали выборные дворяне от городов (около 35 человек), представители верхушки купечества (не менее 25 человек), старосты гостиных сотен (45 человек), стрелецкие головы (около 10 человек).

Таким образом, всего на соборе должно было присутствовать не менее 500 человек, отражавших интересы преимущественно высших сословий. Ведущую роль на нем играл патриарх Иов, как глава временного правительства. Именно он предложил избрать на вакантный престол Бориса Федоровича Годунова, брата царицы Ирины. Аргументы в пользу Бориса, видимо, были следующие: являлся ближайшим родственником царицы, имевшей право благословить на престол своего ставленника, т. е. брата; являлся активным помощником царя Федора во всех его делах; был хорошо знаком правителям соседних стран, поскольку лично вел с ними переписку; имел сына-наследника, которому мог передать свою власть.

Чтобы убедить русских людей в обоснованности избрания на престол Б. Ф. Годунова, Иов написал особое произведение — «Повесть о честном житии царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси». По форме оно представляло некролог умершему царю, по содержанию же прославляло Б. Ф. Годунова. Рассмотрим его содержание, которое оказало большое влияние на многие сочинения о Смутном времени, написанные современниками.

«Повесть о честном житии царя Федора Ивановича»

«Сей убо благочестивый самодержец праведный… Федор Иванович… аще бо от царьския своея юности исполнен сый и духовныя мудрости… аще бо и безчисленными изрядными и многоценными красными века сего обимаем бе, ни о едином же их прилежнее внимая… точию о памяти Божией… Аще бо и превысочайшего Российского царствия честный скифетр содержаше, но Богу повсегда ум свой вперяше… тело же убо свое повсегда удручаше церковными пении и дневными правилы, и всенощными бдении, и воздержанием, и постом». (ПСРЛ. Т. 14. М., 1965. С. 2–3.)

Из этой на первый взгляд хвалебной характеристики Федора Ивановича можно сделать один вывод — царь не занимался государственными делами, а думал лишь о божественных вещах. Образ жизни его был похож на тот, который вели монахи в монастырях: церковное пение, посты, ночное бдение и т. д. При нем заниматься государственными делами было и некогда, и невозможно. На самом деле, как свидетельствуют документальные источники: актовый материал, Разрядные книги, посольская документация, — царь Федор был очень деятельным государем и лично вникал во все проблемы. Не был он чужд и мирских развлечений. Его любимой забавой, по воспоминаниям иностранцев, были бои силачей с медведями.

Для чего же Иов дал искаженную характеристику Федору Ивановичу? Сделал он это с одной целью — доказать, что за царя правил Б. Ф. Годунов. Рассмотрим еще один отрывок из «Повести», касающейся усмирения поволжских народов в 1584 г.

«Нечестивии же болгари (казанские татары. — Л. М.) гордостию бесовскою возношахуся… пришедшее на пределы Росийскаго государства, якоже и преже пленующе намнозе… Благочестивый же царь… слышав сия, божественною ревностию разжегся, повеле изрядному своему правителю Борису Федоровичю послати многое свое воинство на нечестивые Болгары. Достохвалный же правитель Борис Федорович вскоре повеление благочестиваго царя исполняет, собирает многое христолюбивое воинство и воеводы искусны им поставляет и в велицей силе, изооружив, на Болгары посылает». (ПСРЛ. Т. 14. С. 3–4.)

Из Разрядных книг известно, что Б. Ф. Годунов никакого отношения к нему не имел. Его возглавили князья Д. П. Елецкий и И. А. Ноготков. Росписи этого похода составлялись в Разрядном приказе, который возглавлял думный дьяк В. Я. Щелкалов. Куратором этого приказа являлся И. В. Годунов. Борис же в это время не назывался правителем (такого чина вообще не было), а исполнял должность конюшего, т. е. руководил Конюшенным приказом.

Интересно отметить, что Иов не упомянул в «Повести» об участии Б. Ф. Годунова в переговорах с константинопольским патриархом по учреждению в Москве патриархии. В повествовании об этом событии он прославил только себя и царя Федора Ивановича, хотя определенные заслуги были и у Бориса, умело построившего беседы с Иеремией и уговорившего его поставить на московский патриарший престол Иова, а не какого-нибудь грека.

Видимо, поэтому, как бы извиняясь за умаление заслуг Б. Ф. Годунова, Иов дал ему исключительно хвалебную характеристику в «Повести».

«В лето же благочестиваго его царствия, управляя и строя под ним богохранимую державу, шурин его слуга и конюшей боярин Борис Федорович Годунов. Бе же убо той Борис Федорович зело преизрядною мудростию украшен и саном паче всех и благим разумом превосходя, и пречестным его правительством благочестивая царская держава в мире и в тишине велелепней цветуще; и многая тщания показа по благочестии и велик подвиг совершив о исправлении богохранимыя царския державы, яко и самому благочестивому царю и великому князю Федору Ивановичу всеа Руси дивитися превысокой его мудрости и храбрости и мужеству. И не точию во своем царстве Руския державы изыде слух, но и по всем странам неверных язык пройде слава о нем, якоже никтоже ин обретеся в та лета во всем царстве Руския державы подобен ему храбростию и разумом, и верою, яже к Богу… Сей же изрядный правитель Борис Федорович… многие грады камены созда и в них превеликие храмы… и многие обители устрой, и град Москву, яко невесту, преизрядною лепотою украси… Церкви камены созда, великие полаты устрой… стены градные окрест всея Москвы превелики камены созда… полаты купеческие созда». (ПСРЛ. Т. 14. С. 6–7.)

Сравнение характеристик Федора Ивановича, которому якобы посвящена «Повесть», и Б. Ф. Годунова показывает, что на самом деле это произведение всячески прославляло не Федора, а Бориса. Иов умышленно показал царя совершенно недеятельным человеком, чтобы все достижения его правления приписать Годунову. Но даже перечень объектов, которые по данным «Повести» возвел Борис, заставляют усомниться в правдивости этого сочинения. В то время каменное строительство было очень дорогим делом. В широком масштабе его мог вести только царь, имевший хорошие доходы в виде налоговых поступлений со всей страны. Боярин же, даже самый богатый, был способен отстроить только свою резиденцию и возвести в ней храм. У Б. Ф. Годунова такая резиденция была в Больших Вяземах. Кроме того, у него были просторные каменные хоромы в Кремле. О каких-либо других его широкомасштабных постройках данных нет. Правда, строительством активно занимались все его родственники, в частности Д. И. Годунов (в подмосковном Острове, в костромском Ипатьевском монастыре). Но они это делали независимо от Бориса.

Возможно, Иов также понял, что слишком перехвалил Б. Ф. Годунова, поэтому в следующем сюжете о походе царя Федора Ивановича на Ругодив (Иван-город) он даже не упомянул его имя. Хотя из Разрядных книг известно, что Борис принимал в нем участие в составе Дворового полка. Главными героями всего этого события, кроме царя, представлены сам Иов (благословлял воинство перед походом и торжественно встречал его) и новгородский митрополит Александр (напутствовал царя в Новгороде).

Вновь о прославлении Б. Ф. Годунова Иов вспоминает только при описании нашествия крымского хана Казы-Гирея на Москву. По его утверждению, Борис Федорович был «премудростию украшен и к бранному ополчению зело искусен и во всех воинских исправлениих непобедимый воевода явися». Поэтому именно ему царь поручил оборону столицы, и тот возвел Гуляй-город.

На самом деле, по воспоминаниям современников, Б. Ф. Годунов никакими воинскими талантами не обладал и никогда не участвовал в боевых действиях. Он лишь несколько раз исполнял обязанности рынды (нес парадное оружие царя) во время Ливонских походов и сопровождал царя Федора под Ругодив. Кроме того, во время обороны Москвы от Казы-Гирея он был назначен вторым воеводой Большого полка после Ф. И. Мстиславского, поэтому был ниже и Мстиславского, считавшегося главнокомандующим, и воевод основных полков, т. е. князей Н. Р. Трубецкого, Т. Р. Трубецкого и Б. К. Черкасского.

Для возвышения роли Б. Ф. Годунова в обороне Москвы Иову пришлось приписать именно ему действия царя. Самого же Федора Ивановича он представил лишь богомольцем, истово молящим Бога о защите столицы от варваров около чудотворных икон.

В «Повести» писалось, что Борис Федорович, «изрядный правитель и непобедимый воин… сам окрест воинства непрестанно обходит и полки изрядно устраяет, и к бранному ополчению всех поощряет, и не отпадати надежда повелевает, и на подвиг всех укрепляет». Думается, что если бы Б. Ф. Годунов попытался бы все это сделать в реальности, то воеводы просто бы его прогнали и подумали, что он лишился ума от страха. Воодушевлять на битву полагалось только тех воинов, которые находились у воевод в подчинении.

Хотя Иов и прославлял воинские подвиги Годунова, но был вынужден признать, что «царствующий град» спасли молитвы Федора Ивановича, его царское счастье и заступничество московских чудотворцев.

При описании торжеств по поводу победы Иов наибольшее внимание уделил тому, как царь наградил Б. Ф. Годунова: «Благочестивый самодержец по совершении царского стола своего приемлет от своея царьския выя златокованую чепь. Ея же ношаше в почесть великого своего самодержавнаго царьствия, и возлагает на выю достохвальному своему воеводе Борису Федоровичи), достойную честь победе его воздая и сим паки на нем прообразуя царского своего достояния по себе восприятия и всего превеликого царьствия Русийскаго скифетродержательства правление».

По утверждению патриарха получалось, что Б. Ф. Годунов получил в награду от царя одну из царских регалий — золотую цепь, что предусматривало в будущем получение и верховной власти. По Разрядным книгам золотая цепь, полученная Годуновым от царя, была лишь обычной наградой и не имела никакого отношения ни к личным вещам царя, ни к регалиям. В противном случае ее вручение означало бы, что Федор Иванович планировал назвать своим наследником именно Бориса.

Хотя Иов и пытался всячески прославить Годунова, он был вынужден написать, что престол царь Федор оставил жене, царице Ирине. В ее плаче есть такие фразы: «Преславнийший самодержателю великий государь Русский! Кому свой царьский скифетр вручаеши? Увы, мне!» Поэтому после кончины Федора Ивановича «изрядный правитель, прежереченный Борис Федорович, вскоре повеле своему царьскому синклиту животворящий крест целовати и обет свой благочестивой царице предовати, елико довлеет пречестному их царьскому величеству; бе же у крестного целованимя сам святейший патриарх и весь Освященный собор» (ПСРЛ. Т. 14. С. 19–20).

Таким образом, получается, что «Повесть о честном житии царя Федора Ивановича» на самом деле была задумана Иовом отнюдь не для прославления умершего царя, а для того, чтобы показать множество достоинств Б. Ф. Годунова. По утверждению патриарха, он и «изрядный правитель», фактически руководящий государством при монархе-богомольце, и «непобедимый воин», одержавший победу над казанскими и крымскими татарами, и главный инициатор всех славных дел в стране. Это должно было убедить участников Земского собора в том, чтобы избрать Бориса на царский престол как продолжателя «цветущего всеми благими» царствования Федора.

Считается, что «Повесть» в кратком варианте была зачитана перед участниками Земского собора, полный текст был разослан по церквям, где отрывки из него произносили во время службы.

Представители высшей знати и духовенства, конечно, знали, что Иов слишком превознес заслуги Б. Ф. Годунова и исказил портрет царя Федора Ивановича, но они также не хотели резких перемен в стране и надеялись, что новый выборный государь все оставит на прежних местах. Поэтому они также поддержали кандидатуру Бориса на престол. Дебаты на соборе вряд ли были долгими, поскольку иных претендентов на корону не нашлось в то время. Поэтому 17 февраля 1598 г. по всей стране было объявлено единодушное решение выборщиков — новым царем и великим князем всея Руси нарекается брат царицы-инокини Ирины-Александры конюший боярин Борис Федорович Годунов.

В это время сам Борис находился около сестры в Новодевичьем монастыре. Он, казалось, не интересовался тем, что происходило в столице. Этим он демонстрировал полное равнодушие к судьбе царского престола. Но от родственников он, конечно, получал полную информацию обо всем.

В тот же день 17 февраля в Новодевичий монастырь прибыла делегация от Земского собора во главе с патриархом Иовом с известием о том, что новым государем наречен Борис Федорович. Ему следовало тут же отправиться в Кремль и начать подготовку к венчанию на царство. Однако Годунова не устроило, что такое важное для него событие обставлено слишком буднично. К тому же он хотел увериться в том, что подданные искренне желают ему служить и никаких других претендентов на корону нет. Поэтому он заявил прибывшим к нему лицам, что отказывается от предлагаемой ему чести.

В «Утвержденной грамоте 1598 г.», составленной после воцарения Бориса, подробнейшим образом описаны события с 17 февраля по 25 февраля. В ней приведена речь, с которой Годунов якобы обратился к посланцам от Земского собора: «Мне никогда и на ум не приходило думать о царстве. Как мне помыслить на такую высоту, на престол такого великого государя, моего пресветлого царя? Теперь бы нам промышлять о том, как устроить праведную и беспорочную душу пресветлого государя моего царя Федора Ивановича, о государстве же и о земных всяких делах промышлять тебе, государю моему, отцу, святейшему Иову патриарху, и с тобою боярам. А если моя работа где пригодится, то я за святые Божие церкви, за одну пядь Московского государства, за все православное христианство и за грудных младенцев рад кровь свою пролить и голову положить».

После этого патриарх стал ежедневно организовывать многолюдные шествия членов собора и москвичей в Новодевичий монастырь для умоления Б. Ф. Годунова на царство. Но тот каждый раз заявлял пришедшим, что «на таких превысочайших царских престолах государем быть не может».

Наконец 21 февраля во вторник Сырной недели, который в Византии отмечался как праздник в честь Богоматери Одигитрии (храм Новодевичьего монастыря носил ее имя), патриарх объявил, что по случаю праздника будет организован крестный ход из Кремля в Новодевичий монастырь. Представители духовенства, знати и простые москвичи в лучших одеждах с крестами и иконами двинулись по указанному маршруту. Во главе процессии шел Иов, перед ним несли самую почитаемую на Руси святыню — икону Владимирской Богоматери. В воротах монастыря их встретили местные монахи с иконой Смоленской Богоматери. Рядом стоял Борис Федорович. Увидев Владимирскую Богоматерь, он воскликнул: «Зачем, о царица, ты такой подвиг совершила, придя ко мне?» На это патриарх ответил: «Она пришла исполнить волю сына своего, которой никто не имеет права противиться». После этого все направились на литургию в монастырский храм, а после нее вошли в келью царицы-инокини Ирины-Александры. Узнав о цели визита, она также воскликнула: «Против воли Бога кто может стоять?!» Затем подозвала брата и благословила его на царство. Так Б. Ф. Годунов получил право царствовать по существовавшей ранее традиции. Вместе с патриархом он вновь отправился в собор и там в торжественной обстановке получил благословение уже от него. С этого момента Борис стал считаться нареченным царем и великим князем.

Но сразу в Кремль он не поехал, считая, что въезд должен быть особо торжественным событием. Его назначили на 25 февраля, последний день Масленицы.

Утром у стен столицы собралась большая толпа москвичей. Именитые гости первыми выступили вперед с хлебом-солью и дорогими дарами и попытались вручить все это царю Борису. Но он взял только каравай с солонкой и пешком направился к воротам Кремля. За ним шли его дети, Ксения, которой было лет 11, и восьмилетний Федор. По воспоминаниям современников, они были так красивы, что напоминали ангелов.

В Успенском соборе Бориса Федоровича ждал патриарх Иов с духовенством. Здесь народный избранник получил благословение в третий раз. Для этого использовалась одна из царских регалий — животворящий крест. После этого знать и представители двора там же в храме стали на кресте давать клятву верности новому государю. Остальное население должно было в местных церквях целовать крест Б. Ф. Годунову. Это было определенным новшеством, поскольку раньше присягу давали в любом официальном месте.

Новая процедура должна была уверить подданных в том, что Борис — богоизбранный царь и измена ему будет являться преступлением против самого Бога. Отныне после каждой церковной службы следовало петь многолетие не только самому государю, но и его жене, и детям. Кроме того, был составлен текст особой молитвы, которую все обязаны были произносить не только в храмах, но и в домах: «Всевышний, даруй царю Борису, жене и детям его многие лета и здравие, чтобы все земли трепетали от его меча, чтобы земля Русская непрестанно высилась и расширялась, чтобы юные цветущие ветви царского дома возросли до скончания веков».

Серпуховской поход нареченного царя Бориса

Хроника событий весны 1598 г. говорит о том, что Б. Ф. Годунов отнюдь не стремился занять царский престол. Даже после наречения новым государем он продолжал жить в Новодевичьем монастыре. Однако с крымских границ стали приходить тревожные известия о подготовке ханом похода на Русские земли.

«Тово же году (1598. — Л. М.) апреля в 1-й день писали к государю царю и великому князю Борису Федоровичу всеа Руси с поля из Новова Оскольскова городка воевода князь Иван Сонцов Засекин да голова Иван Мясной: ходили з Донца атаманы Семейка Ноугородец да Васка Мазалевской с казаки за Донец за Северной за степь, и был им бой с тотары промеж Кринки и Лугани, и на том деле взяли они тотарина в языцех, и в роспросе им тот язык сказал, что крымский царь Каза Гирей збираетца со многими людьми, да к нему же прислал турский царь янычар 7000 человек; а идет крымский царь на государевы украины часа того».

(Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 1. С. 21–22.)

Это известие было очень тревожным. Следовало принимать срочные меры по обороне границ. Поэтому 1 апреля Годунов переехал в Кремль. Здесь вместе с боярами были составлены новые росписи приграничных воевод. Заодно был решен вопрос и со строптивыми воеводами Пскова и Смоленска. Инициаторов местничества наказали. После этого было решено собрать большое войско и выступить с ним к Серпухову. Возглавить его решил сам нареченный царь.

Из Разрядных книг известно, что Большой полк возглавили татарский царевич Араслан, князь боярин Ф. И. Мстиславский, а также царские родственники: боярин С. В. Годунов и окольничий С. Ф. Сабуров. Передовой полк возглавили сибирский царевич Маметкул, еще один родственник царя (по жене) князь боярин Д. И. Годунов и князь A. A. Репнин. Полк Правой руки оказался в подчинении у ногайского царевича Ураз Магомеда, князя боярина В. И. Шуйского, боярина И. В. Годунова и князя боярина И. В. Сицкого. Во главе Строжевого полка были назначены царевич Шихим, князь боярин Т. Р. Трубецкой, князь Ф. А. Ноготков и князь окольничий И. В. Гагин. Он, правда, незадолго до похода скончался и был заменен князем М. Ф. Гвоздевым-Ростовским. Последний, самый низший по значимости, полк Левой руки было поручено возглавлять царевичу Магомеду, князю боярину И. И. Голицыну, князю В. А. Тюменскому и князю В. М. Лобанову-Ростовскому.

В Дворовый полк, которому было поручено охранять самого царя, были назначены двоюродные братья Федора Ивановича боярин Ф. Н. Романов и кравчий А. Н. Романов. Так Годунов, видимо, хотел всем показать, что особо чтит родню умершего государя.

В этот же Дворовый полк вошли следующие лица: возвращенный из ссылки оружничий Б. Я. Вельский, печатник и думный дьяк В. Я. Щелкалов, думные дворяне И. П. Татищев, Е. Л. Ржевский, князь П. И. Буйносов-Ростовский, постельничий И. О. Безобразов (занимал эту должность и при царе Федоре), ясельничий М. И. Татищев (будущий любимец царя Бориса), а также думные и рядовые дьяки. В составе почетной свиты царя оказались многие молодые представители знати, которые потом станут активными деятелями Смутного времени: A. A. Телятевский, Ю. Н. Трубецкой, М. Б. Шеин, П. Ф. Басманов, Б. М. Лыков. Получалось, что свой первый боевой опыт они приобрели во время Серпуховского похода Б. Ф. Годунова.

«На Москве государь оставил у государыни царицы и великие княгини иноки Олександры Федоровны и у царицы и великой княгини Марьи Григорьевны сына своево царевича князя Федора Борисовича, а с царевичем бояр своих, и окольничих, и воевод, и приказных людей». (Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 1. С. 27.)

Данная разрядная запись свидетельствует о том, что официально охранять столицу должен был царский сын Федор, которому в то время было только 9 лет. Это означало, что уже тогда он считался наследником царя Бориса Федоровича. При нем были оставлены опытные бояре: князь Ф. М. Трубецкой, Д. И. Годунов, князь И. М. Глинский (родственник царя Бориса по жене), князь Н. Р. Трубецкой, князь Б. К. Черкасский (родственник по жене Романовых), князь Ф. Д. Шестунов (родственник Романовых по женской линии) и Б. Ю. Сабуров.

Получается, что большинство лиц, оставленных в Москве, были родственниками либо самого Б. Ф. Годунова, либо царя Федора Ивановича через его двоюродных братьев. Этим новый царь также демонстрировал свое уважение к родне прежнего государя.

Во время подготовки к походу против крымцев с южных границ приходили очень тревожные вести. Поэтому уже 7 мая большое войско во главе с царем Борисом выступило из Москвы по направлению к Серпухову. Здесь на берегу Оки планировалось создать заслон против войск хана Казы-Гирея.

Медленно продвигаясь к Серпухову, Годунов делал частые остановки, во время которых устраивались пиры для главных воевод. Этим он хотел расположить к себе представителей знати и показать им, что чтит древность их родов и заслуги перед страной. Наконец 11 мая войско прибыло на место и расположилось на лугу около Оки. Здесь в томительном ожидании вестей с южных границ прошел остаток месяца. Только в начале июня из Ельца прискакал гонец с известием, что вместо ханского войска к русским границам приближается многочисленное посольство из Крыма. В его составе находится и царский посланник Л. Лодыженский.

Можно предположить, что Казы-Гирей первоначально планировал напасть на Русское государство, думая, что в нем начнутся беспорядки после кончины бездетного царя Федора. Но когда он узнал, что у переправы через Оку его ждет мощное войско царя Бориса, то передумал воевать и решил установить добрососедские отношения с новым государем.

Б. Ф. Годунов, узнав о прибытии посольства, приказал, чтобы жители городов, через которое оно проедет, в красивых одеждах приветствовали его. Воинским людям следовало продемонстрировать свою многочисленность и хорошую вооруженность и для этого палить из пищалей и пушек в знак приветствия гостей. Если городок был небольшим, то в него должны были прибыть жители из соседних мест. Кроме того, царь распорядился о том, чтобы все приграничные полки прибыли в Серпухов и влились в его войско. Оно составило почти 500 тысяч человек.

Послы прибыли в царскую ставку 27 июня. Здесь в роскошном шатре на золотом троне в парчовой одежде, усыпанной драгоценными камнями, их приветствовал новый русский государь. Затем был устроен невероятный по своему размаху, количеству блюд и числу гостей пир. На нем царь Борис щедро одарил посланцев хана и заявил, что готов быть в любви и дружбе «со своим братом Казы-Гиреем». В ответ глава посольства мурза Алей заверил, что и хан всегда готов «идти на ево государевых недругов», т. е. быть его союзником.

После этого крымцы отправились в обратный путь, а Б. Ф. Годунов объявил о роспуске всех полков по домам и сам отправился в столицу. После организованной им демонстрации силы и мощи степняки уже не осмеливались нападать на Русское государство в течение многих лет.

В Москве началась подготовка к торжественному венчанию нареченного государя на царство. Борис полагал, что он выполнил свой главный долг — защитил страну от самого главного врага — крымского хана. Подданные же продемонстрировали ему свою готовность верно служить.

Венчание Годунова на царство

Возведение нового государя на царский престол было назначено на 1 сентября. Именно в этот день в то время начинался новый год. В поздних источниках, правда, встречались другие даты: 2 или 3 сентября.

По устоявшемуся обычаю церемонию проводили в Успенском соборе. Осуществлял ее патриарх Иов. В Чине венчания впервые было записано, кто из представителей знати принимал в ней активное участие. Некоторым из них было поручено нести царские регалии в собор, другие держали их во время литургии. Так, было зафиксировано, что шапку Мономаха (царский венец) держал князь и боярин Ф. И. Мстиславский, скипетр (символ царской власти) держал боярин Д. И. Годунов, яблоко (державу) — боярин С. В. Годунов. При выходе из собора царя обсыпал золотыми монетами царевич Федор.

Затем в Грановитой палате состоялся грандиозный пир, на который были приглашены не только представители знати, но и простолюдины, члены гостиных сотен, купцы, городские старосты и рядовые москвичи. Такие пиршества продолжались 10 дней. При этом для народа на Соборную площадь выкатывали бочки с пивом и медом, ставили столы с всевозможными угощениями. Кроме того, по всей стране было объявлено, что население на год освобождается от уплаты налогов, а государственные служащие получают тройной оклад. Все заключенные были выпущены на волю, получили свободу и пленники, которым было предложено либо остаться в России и получить ссуду на постройку дома и открытие своего дела, либо вернуться на родину. При этом царь Борис дал клятву 5 лет никого не казнить за преступления.

Во время пиров щедро раздавались чины. Конюшим был объявлен боярин Д. И. Годунов, дядя царя. Боярство получили князь М. П. Катырев-Ростовский, А. Н. Романов, князь A. B. Трубецкой, князь Б. К. Черкасский, князь Ф. А. Ноготков. Окольничество было сказано М. Н. Романову, Б. Я. Вельскому, князю В. Д. Хилкову, М. М. Салтыкову, Н. В. Годунову, С. Н. Годунову, С. С. Годунову (сын боярина С. В. Годунова), Ф. А. Бутурлину. Кравчим был назначен И. И. Годунов (сын боярина И. В. Годунова), чашником — П. Ф. Басманов, ясельничим — М. И. Татищев.

Все эти назначения говорят о том, что Б. Ф. Годунов стремился угодить всем: и знатным Рюриковичам, и кровным родственникам царя Федора Романовым, и своим родичам.

Всеобщее веселье омрачила лишь болезнь и смерть дворецкого Г. В. Годунова. Вместо него был назначен С. В. Годунов. В итоге ключевые позиции в правительстве остались в руках Годуновых, но они уже были не так молоды и энергичны, как при царе Федоре Ивановиче. Самому Борису было уже 47 лет (он родился в октябре 1552 г.), и в то время это считалось более чем зрелым возрастом.

После окончательного утверждения Б. Ф. Годунова на престоле была составлена новая Утвержденная грамота, которую подписали все члены царского двора. В ней заслуги нового государя были расписаны со всеми подробностями: победил крымского хана, разгромил шведского короля, установил мир и дружбу с турецким султаном и крымским ханом, устроил «все великие государства Российскаго царствия тихи и немятежны… Бедные вдовы и сироты в милостивом покровении и в крепком заступлении, всем повинным пощада и неоскудные реки милосердия». Один экземпляр этой грамоты положили на хранение в государственную казну, второй — в гробницу митрополита Петра в Успенском соборе. Царь Борис надеялся, что этот документ остановит подданных от измены в будущем. Но он просчитался. По приказу самозванца Лжедмитрия I оба экземпляра грамоты уничтожили. До нас дошло лишь несколько ветхих копий.

Таким образом, все документальные источники говорят о том, что Б. Ф. Годунов получил царскую корону совершенно законным путем. Сначала он был избран государем на представительном Земском соборе. Потом духовенство и подданные с помощью наиболее почитаемых икон совершили обряд умоления его на царство. Затем царица Ирина Федоровна, обладавшая по завещанию мужа легитимной властью, благословила его на престол, и, наконец, в монастырском и Успенском соборах патриарх Иов благословил его с использованием одной из царских регалий — животворящего креста.

Однако позднее современники оценили воцарение Бориса по-разному. Неизвестный автор «Истории в память сущим», использованной Авраамием Палицыным в качестве предисловия к своему «Сказанию о Троицкой осаде», писал об этом следующее:

«Благочестивому и храброму во царех великому князю Ивану Васильевичу… восприиимник бысть сын юнейший Федор Иванович. И той убо не радя о земном царьствии мимоходящем, но всегда ища непременяемого, его же и видя око зрящее от превыщниих небес, дает по того изволению немятежно земли Росийстей пребывание. В славе же его вознесся брат царицы его Ирины, якоже Иосиф во Египте… Но аще и разумен бе в царских правлениих, но писания Божественнаго не навык и того ради в братолюбствии блазен бываше». (Сказание Авраамия Палицына. М., Л., 1955. С. 250–251.)

Можно заметить, что версия «Истории» возвышения Б. Ф. Годунова при царе Федоре аналогична «Повести о честном житии царя Федора». Это подразумевает использование в ней сочинения Иова. Различие лишь в том, что анонимный автор почему-то представил Федора Ивановича «юнейшим», хотя тому было на момент воцарения 27 лет. Видимо, так он пытался объяснить, почему царь Федор не правил сам.

Далее анонимный автор описал, как произошло воцарение Годунова.

«…царю святому Феодору, пременившу земное царьство на небесное, от многих же правление держащих в России промышляется бытии царем вышеупомянутый Борис. Он же, или хотя, или не хотя, но вскоре на се не подадеся, и отрицаяся много, и достойных на се избирати повелевая; сам же отшед в великую лавру матери Слова Божия… и ту сестре си царице Ирине… служаше; от народного же множества по вся дни принужаем бываше к восприятию царствия и молим от многих слез, но никакоже преклонящеся… Вси церковницы, повелением патриаршим, со всем освященным собором приемлют убо икону матери всех Бога… приписан сыи Лукою апостолом. Той убо и инии прочии святыи иконы и мощи нешеносцы износими бываше от места… Сим же образом тленна человека увещеваху… Той образ Пречистыя Богоматере не изношаху никому же на умоление, разве к чюдотворным иконам и… святым… мощем на сретение… Достойно убо бяше самому тому приити Борису в дом Матери всех Бога и от тоя пречистаго образа милости просити… Двигнут бысть той образ нелепо, двигнута же и Росия бысть нелепо.

Венчеваему же бывшу Борису рукою святейшего отца Иева… не вемы, что ради, — испусти сицев глагол, зело высок и богомерзостен: «Се, отче… Бог свидетель сему. Никто же убо будет в моем царьствии нищ или беден». И треся верх срачицы на собе, глаголя: «И сию последнюю разделю со всеми». (Сказание Авраамия Палицына. С. 251–252.)

Как видим, современник осудил обряд умоления Б. Ф. Годунова иконой Владимирской Богоматери. Не понравились ему и слова нового царя, произнесенные во время обряда венчания на царство. Но в целом он не обвинил Бориса в узурпации власти и подробно описал народные шествия к нему с просьбой сесть на царский престол.

Совсем по-иному представлено это событие в «Сказании о Гришке Отрепьеве», «Повести како» и связанном с ними «Ином сказании». Например, в «Сказании» писалось так: «И при державе государя царя и великако князя Федора Ивановича… был на Московском государстве властелин царев шурин Борис Годунов с родом своим и нача умышляти злыми своими помыслы и лукавыми обычаи на царский род и на великих Российских боляр, подъискивая государства Российскаго, как бы Российского великого государства царьский род извести и великих бояр и самому бы в Российском государстве воцаритися и царьствовати». Для исполнения своих преступных замыслов он сначала сослал в Углич царевича Дмитрия, а всех его родственников отправил в темницы, где их «горкою смертию и голодною помориша». Затем с дьяками Щелкаловыми оболгал князя боярина И. Ф. Мстиславского и сослал его в Кириллов монастырь в заточение. Потом составил «изменные слова» на князей Шуйских и разослал их по темницам. Наконец, Борис нашел наемных убийц, «зверообразного злодея Михаила Бетяговского с товарищи», которые по его приказу убили царевича Дмитрия.

После смерти царя Федора Ивановича «начат Борис Годунов возвышатися и укреплятися на Российское государство и приводити к себе всяких вельмож, и иных милостию и дарами, и ласкою, и обещанми великими, а иных гневами и свирепством, и розсылками, и лютым лукавым умыслом. И потом тако восприемлет скипетр Росиискаго государства, и поставлен бысть царем».

(Русская историческая библиотека. Т. 13. СПб. 1909. Стб. 714–718.)

Содержание многих сочинений о Смутном времени показывает, что их авторы не стремились к исторической правде. Они выполняли политический заказ очередного претендента на престол. При этом для всех Б. Ф. Годунов являлся самым главным злодеем и преступником. Объяснить это можно лишь тем, что он первым осмелился нарушить устоявшийся порядок престолонаследия и надел царскую корону не имея на нее прав. Добиться успеха ему помогли лишь шоковое состояние русского общества после безвременной кончины Федора Ивановича и ловкая агитация патриарха Иова. Другие претенденты на власть осознали это позднее и возненавидели обошедшего их Бориса.

Правление нового царя

Многие современники отмечали, что первые два года царствования Годунова Русское государство процветало: «Царь Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царьству вещей зело печашеся, по словеси же своему о бедных и нищих крепце промышляшеся, и милость к таковым велика от него бываше, злых же людей лютее изгубляше. И таковых ради строений всенародно всем любезен бысть».

Новый царь разобрал все местнические споры среди представителей знати, поскольку хорошо разбирался в родословии. Он создал Челобитный приказ, в который любой человек мог подать жалобу на представителей царской администрации. Более того, в Кремле около здания приказа был установлен особый ящик для челобитных, а во время загородных поездок царя его возили вместе с ним. Многие представители податного населения получили льготы в уплате налогов. Для облегчения положения поместных и вотчинных крестьян был издан указ, регламентирующий их работу на господина и размер оброчных выплат.

По всей стране началось широкомасштабное строительство. В 1598 г. на высоком холме близ Можайска был заложен город-крепость Царев-Борисов. Его окружала высокая каменная стена с четырьмя башнями красивой архитектуры. В центре находилась высокая каменная шатровая церковь в честь Бориса и Глеба.

Второй город Царев-Борисов начали возводить в 1599 г. на берегу Северного Донца. Он должен был охранять южные границы страны. Его строителем был назначен окольничий Б. Я. Вельский. Отличаясь непомерным тщеславием, он любил говорить: «Пусть Борис царствует в Москве, здесь же царь я». Эти речи вскоре стали известны Годунову, и он приказал Вельскому приехать в Москву на суд. Там с привлечением свидетелей его вина была доказана. Наказанием для Богдана стала высылка в Нижний Новгород под надзор приставов. Столь мягкий приговор за порочащие царское имя речи был связан с тем, что пока царь Борис хотел выглядеть милостивым в глазах подданных.

Большое строительство велось и в Кремле. На высоком холме над Москвой-рекой был построен величественный царский дворец с огромной палатой для приемов. Ее отличительной особенностью было множество колонн. До нас эта постройка не дошла, поскольку была разобрана по приказу Лжедмитрия I. Около дворца возвели каменные здания для военных приказов: Стрелецкого, Пушкарского, Разрядного. Рядом с Конюшенным приказом организовали водопровод, подававший воду из реки в помещения, где готовили еду, пекли хлеб, стирали белье и т. д.

Желая прославить себя на века, царь Борис задумал построить в Кремле храм Святая Святых с точной копией Гроба Господня, находящегося в Иерусалиме. Для него заложили фундамент и начали свозить подходящий строительный материал. Завершить эту грандиозную постройку Годунов не успел. Но свое имя он все же смог прославить. Его написали большими золотыми буквами с полным царским титулом под куполом надстроенной колокольни Ивана Великого. Эта надпись видна до сих пор.

В Москве по приказу царя был построен большой каменный мост через болотистую реку Неглинку. На нем купцы даже смогли разместить свои лавочки по продаже всевозможных мелких вещиц. Кроме того, Борис распорядился об охране улиц в ночное время. По ним стали ездить караулы, следящие за порядком. Горожане же должны были передвигаться с фонарями, нарушителей этого правила могли арестовать и поместить в тюрьму на некоторое время. Большие улицы стали запирать воротами, на маленьких ставили рогатки, чтобы никто не мог ночью передвигаться по ним и нарушать сон жителей.

Особенно много внимания уделял Б. Ф. Годунов церковному строительству, украшению храмов и благотворительности. При нем все кремлевские соборы были отремонтированы, некоторые покрыты новой кровлей. Для мощей святых были изготовлены раки и ковчеги, украшенные драгоценными камнями и золотом. Для нового собора Святая Святых из чистого золота отлили фигуру Иисуса Христа с Богоматерью и двенадцать апостолов. Для одного из кремлевских соборов и храма Троице-Сергиева монастыря были отлиты два больших колокола, отличавшихся красивым звучанием. Кроме того, в целом ряде обителей на казенные средства были построены богадельни для нищих, больных и увечных.

При Б. Ф. Годунове продолжилось освоение Сибири. В августе 1598 г. воеводе А. Воейкову удалось разгромить последнюю ставку хана Кучума. Сам он бежал, а его многочисленное семейство было взято в плен и отправлено в Москву. Царь Борис принял с большим почетом всех ханских жен и детей и приказал выделить им на содержание деньги из казны. Награжден был и Воейков. После этого началось строительство новых городов: в 1598 г. — Верхотурье, в 1600 г. — Мангазея и Туринск, в 1604 г. — Томск. При этом Борис стремился к тому, чтобы новые земли заселялись крестьянами, промышленниками, купцами. Переселенцам давались большие суммы денег на закупку лошадей, инвентаря, семян, строительство домов. Им разрешалось строить мельницы, организовывать солеварницы, кожевенное производство и т. д. При этом на несколько лет они были освобождены от налогов. Воеводы сибирских городов были обязаны за счет казны строить дороги, возводить мосты, закупать суда для перевозки товаров и продовольствия для переселенцев. Кроме того, им запрещалось грабить местное население, насильно привлекать к различным работам и крестить. Коренным жителям были оставлены их охотничьи угодья, места для рыбалки и пастбища. Больные, увечные и старые были освобождены от уплаты ясака.

Царь стремился нравиться подданным. Со всеми он был приветлив, «вельми сладкоречив», к челобитчикам проявлял особую чувствительность и внимательность. Он никогда не спешил, не суетился, не делал резких движений. В одеждах, отличавшихся необычайной пышностью, ходил степенно, с величественной осанкой. Один из современников описал его так: «Муж зело чуден, в рассуждении ума доволен и сладкоречив, весьма благоверен и нищелюбив и строителен зело, о державе своей много попечения имея и многое дивное о себе творяше». Все знали, что царь хороший семьянин, ненавидит низменные забавы и винопитие. Многих коробили лишь его непомерное тщеславие, склонность к помпезности и вычурности. Со временем же в его характере стали появляться мнительность и подозрительность. Это, видимо, было связано с ухудшением состояния его здоровья. Приступы подагры буквально изматывали стареющего царя.

Не имея склонности к воинскому делу, Б. Ф. Годунов постарался установить мирные и добрососедские отношения с соседними странами. Способствовало ему то, что Швеция и Речь Посполитая находились в состоянии войны друг с другом и были заинтересованы в союзе с Россией. В 1601 г. в Москву прибыло посольство польского короля Сигизмунда III во главе с канцлером Львом Сапегой. Многодневные переговоры привели к тому, что было подписано мирное соглашение на 20 лет. Это давало возможность двум соседним странам поддерживать друг с другом хорошие отношения достаточно долго. Однако Сигизмунд вскоре его нарушил, нагло демонстрируя неуважение к международным правовым нормам. Призвать его к ответу больной Б. Ф. Годунов уже не смог.

В целом царя Бориса отличала большая любовь к иностранцам и всему заморскому и невиданному. Он активно приглашал к себе на службу различных специалистов из европейских стран: врачей, рудознатцев, часовщиков, ювелиров, зодчих. Всем им давали хорошие денежные оклады, обеспечивали продовольствием и жильем.

В 1601 г. в Москву прибыла большая группа ливонцев, спасавшихся от начавшейся войны между Швецией и Речью Посполитой. Б. Годунов устроил в их честь прием во дворце и пообещал устроить на службу с окладом от 15 до 50 руб. и поместьями с крестьянами. Для сравнения можно отметить, что в то время русские рядовые дворяне получали не более 15 руб. Естественно, они были недовольны появлением при дворе иностранцев, закрывавших для них путь к престолу.

Иноземным купцам царь давал значительно больше льгот, чем русским купцам. Многие из них не платили налогов, поскольку привозили товары для членов царской семьи. Кроме того, им выдавали беспроцентные ссуды из казны. Взамен Борис просил их не распускать про него вздорные слухи в своих странах. Видимо, он знал про эту широко распространенную практику в то время.

Иностранцы ловко пользовались расположением к ним Б. Ф. Годунова и даже получили от него разрешение построить в Немецкой слободе кирху. Православное духовенство во главе с патриархом Иовом было возмущено, но открыто выражать свои чувства иерархи не посмели. Также им не понравилось то, что царь отправил в Англию, Голландию и Германию несколько десятков молодых людей для обучения. Казна должна была оплатить их пребывание за границей, но из-за Смуты обучающиеся остались без поддержки и были вынуждены устраивать свою жизнь сами. Поэтому потом на родину из них вернулся только один человек.

Царь планировал открыть различные учебные заведения и в Москве. Для этого он планировал выписать несколько преподавателей из европейских университетов. Но церковь воспротивилась данному начинанию уже более решительно. По мнению духовенства, вместе с науками профессора-иноверцы будут пропагандировать ересь и вольнодумство.

Таким образом, стремление Б. Ф. Годунова стать идеальным монархом не нашло поддержки в русском обществе. Подданные постоянно подозревали его в злых умыслах. В любых его даже полезных начинаниях стремились найти отрицательные стороны. Даже незначительные отрицательные черты царя у многих вызывали раздражение и вопрос: «А достоин ли он престола?»

Некоторые историки, положительно оценивавшие деятельность Б. Ф. Годунова (С. Ф. Платонов, Р. Г. Скрынников), считали, что все его деяния были бы восприняты русскими людьми положительно, если бы он родился на троне. К первому выборному царю они отнеслись излишне критично и стали думать, не примерить ли шапку Мономаха кому-нибудь еще.

Опала на Романовых

Б. Ф. Годунов, несомненно, чувствовал, что подданные его не любят. Поэтому охрану своей особы он доверил иностранцам-наемникам, полагая, что за хорошее жалованье те его не предадут. Кроме того, он увеличил численность московских стрельцов с семи до десяти тысяч человек. Все они делились на отряды по пятьсот человек, которыми командовали головы. Их должностные оклады составляли от 30 до 60 руб., что было выше, чем у дворян. Кроме того, все стрельцы получали по 12 четвертей ржи и овса из государственных запасов.

В Москве находились и вспомогательные воинские отряды численностью до 30 тысяч человек. Они состояли из воинов-наемников. По национальности это были немцы, поляки, шведы, ливонцы, греки, татары, чуваши и мордовцы. Командовали ими иностранные офицеры, получавшие жалованье до 120 руб. и поместья до 1000 четвертей. Всех их царь мог использовать для своей охраны.

Но даже это со временем не могло успокоить царя Бориса. Всюду ему чудились заговоры и тайные умыслы. Чтобы узнать о них, он решил легализовать систему доносов слуг на своих господ. При этом доносчик получал внушительную награду от государя.

Первым написал донос на своего господина князя Ф. Д. Шестунова холоп Воинка. С ним он пришел к главе Челобитного приказа С. Н. Годунову и сразу же вызвал к себе интерес. Князь был наказан, а Воинка получил поместье и чин боярского сына, т. е. дворянина. В Москве о поступке холопа и его щедрой награде стало широко известно. Это воодушевило других слуг, не любивших своих господ, на аналогичные действия. Началось всеобщее развращение нравов. Обиженные жены строчили доносы на мужей, дети — на родителей, попы — на чернецов, подьячие — на дьяков и т. д. Все перестали откровенно говорить друг с другом и даже общаться.

Царь старался не замечать, что русское общество приходит в «великую смуту». Он щедро одаривал доносчиков и бросал в тюрьмы оболганных людей. Возможно, так он стремился добраться до своих главных соперников — двоюродных братьев царя Федора Ивановича Романовых. Ведь всем было очевидно, что на царский престол у них больше прав, поскольку они состояли в кровном родстве с последним представителем угасшей династии.

Род Романовых

По родовой легенде родоначальником Романовых являлся выходец из Пруссии Андрей Кобыла. В начале XIV в. он поступил на службу к московским князьям. По другой версии, их предки принадлежали к числу московских или переяславских бояр. Всего у Андрея Кобылы было пять сыновей. От старшего Семена Жеребца пошли Лодыжины, Коновницыны, Горбуновы, Кокоревы, Образцовы. От второго сына Александра Елки пошли Хпуденевы, Стербеевы, Неплюевы и Колычевы.

Ветвь Романовых пошла от пятого сына Андрея Федора Кошки. Известно, что во время Куликовской битвы он оставался в Москве для охраны великокняжеской семьи. В1389 г. Федор подписывал завещание — духовную грамоту князя Дмитрия. Старший сын Федора Кошки Иван был видным боярином при дворе Василия I. Его дочь Анна вышла замуж за тверского князя Федора Михайловича Микулинского.

Второй сын Федора Федор Голтяй также имел боярский чин. В 1408 г. он выдал дочь Анну замуж за князя Ярослава Владимировича, сына Владимира Храброго. Родившаяся в этом браке дочь Мария в 1433 г. стала женой Василия II Темного и через некоторое время родила сына Ивана, будущего великого князя Ивана III. Так предки Романовых впервые породнились с государями.

Третий сын Федора Кошки Александр Беззубец дал начало знаменитому роду Шереметевых.

Непосредственным родоначальником Романовых считается старший сын Федора Кошки Иван. У него было четыре сына, но род пошел только от младшего Захария. Он был известным человеком, поскольку приходился двоюродным братом великой княгине Марии Ярославне. Все его внуки получили фамилию Захарьины. Сыновья Яков и Юрий стали видными государственными деятелями при Иване III и Василии III. Яков принимал активное участие в походах на Новгород и в различных военных походах Ивана III. В Боярской думе он был третьим после князей Холмского и Щени. Его потомки стали носить фамилию Яковлевы. В 1571 г. Иван Грозный обвинил трех из них в измене и казнил.

Юрий Захарьевич стал боярином уже в 1484 г. С 1493 г. он принимал активное участие в походах на Литву и Казань. Женой его была Ирина Ивановна Тучкова-Морозова. Ранняя смерть в 1504 г. не позволила Юрию Захарьевичу продвинуться еще дальше по службе.

У Юрия было три сына, старший из которых Михаил сделал блестящую карьеру при Василии III и даже получил прозвище «око государя». В 1521 г. он получил боярский чин и стал ведать артиллерией. Неоднократно участвовал он и в дипломатических переговорах.

Младший сын Юрия Роман дослужился только до чина окольничего, поскольку в 1543 г. скончался. В 1547 г. его дочь Анастасия стала женой Ивана IV. Вторая дочь Анна вышла замуж за князя В. А. Сицкого. Сыновья Даниил и Никита заняли высокое положение при дворе Ивана Грозного, рано получили боярские чины и являлись дворецкими.

Дети Михаила Юрьевича тоже были при дворе. Иван стал боярином в 1547 г., но вскоре умер. Василий получил боярство в 1549 г. Женой его была знатная княжна А. Д. Вельская. Их дочь была выдана замуж за брата второй жены Ивана Грозного Марии Темрюковны Михаила.

Царица Анастасия Романовна умерла в 1560 г., оставив двух сыновей: Ивана и Федора. Всего она родила трех дочерей и трех сыновей. Но дочери и первый сын Дмитрий умерли в раннем детском возрасте.

Старший брат Анастасии Даниил умер в 1564 г., его вдова с младшими детьми погибли во время нападения Девлет-Гирея на Москву в 1571 г. Старшая дочь Даниила Анна стала женой князя Ф. А. Ногтева, вторая дочь — Фетинья вышла замуж за князя Ф. Д. Шестунова.

Младший брат царицы Никита, видный боярин, был женат дважды. От первой супруги В. И. Ховриной у него были сын Федор и дочь Анна, вышедшая замуж за князя И. Ф. Троекурова. От второй жены Е. А. Горбатой-Шуйской у него были четыре сына: Александр, Михаил, Василий и Иван; и четыре дочери: Евдокия — жена князя И. В. Сицкого (сына сестры царицы), Марфа — жена князя Б. К. Черкасского (родственника царицы Марии Темрюковны), Ирина — жена И. И. Годунова (сына боярина И. В. Годунова) и Анастасия — жена князя Б. М. Лыкова.

Старший сын Никиты Федор был женат на Ксении Ивановне Шестовой из рода Морозовых. Второй сын Александр был женат на княжне Е. И. Голицыной.

Получалось, что с помощью браков Романовы состояли в родстве почти со всеми знатными фамилиями, составлявшими элиту русского общества.

(Преображенский A. A., Морозова Л.E., Демидова Н. Ф. Первые Романовы на Российском престоле. М., 2007; Широкард А. Путь к трону. М., 2004.)

Б. Ф. Годунов, несомненно, постоянно следил за тем, чтобы в Боярской думе его клан Годуновых доминировал. Но уже в начале 1600 г. он мог заметить: у Романовых вскоре будет численный перевес. Боярами были два брата Никитича, Федор и Александр, окольничество получил и Михаил. Следом за ними шли Василий и Иван. Боярами были два мужа их сестер, И. В. Сицкий и Б. К. Черкасский. Кроме того, в близком родстве с ними состояли такие видные бояре, как Ф. И. Мстиславский, И. И. Голицын, А. И. Голицын, В. К. Черкасский, И. М. Воротынский. Всего насчитывалось 10 человек. У самого царя таких близких родственников в Думе было не больше 7 человек. К тому же некоторые из них были уже в преклонном возрасте, например Д. И. Годунов и С. В. Годунов. Дряхлел и сам царь, понимая, что в будущем его юному сыну вряд ли удастся справиться с оппозицией.

Поэтому Борис решил нанести удар по возможным противникам первым. Но это, видимо, была одна из главных его ошибок. По этому поводу один из его современников написал так: «Если бы терн завистной злобы не помрачил цвет его добродетели, то мог бы древним царям уподобиться». Аналогичную мысль о Б. Ф. Годунове высказал и известный историк XIX в. С. М. Соловьев: «Неуверенность в собственном достоинстве, в собственных правах, собственных средствах не могла дать ему необходимого в его положении спокойного величия и развила в нем эту мелкую, болезненную подозрительность, заставлявшую его осквернить царство доносами неслыханными; не имея доверия, уважения к самому себе, он не мог доверять никому». (Соловьев С. М. Сочинения. Книга IV. С. 377.)

Можно предположить, что план расправы над Романовыми был разработан царским родственником С. Н. Годуновым, который был особенно близок Борису. Он возглавлял Челобитный приказ и знал, как можно подкупить кого-либо из слуг братьев Никитичей, чтобы тот написал на них донос.

Осенью 1600 г. через верных людей разработчикам коварного плана удалось выяснить, что казначей А. Н. Романова Второй Бартенев недоволен своим господином и за внушительную плату готов предать его. С. Н. Годунов вызвал к себе Бартенева и, обещая «великое царское жалование», попросил положить в казну Романова небольшой мешочек с ядовитыми корешками. Из них можно было приготовить сильный яд. Затем Бартеневу следовало написать донос в Челобитный приказ об этих корешках.

Когда все было проделано, как планировалось, в дом к А. Н. Романову с обыском был отправлен М. М. Салтыков-Кривой, состоявший в близком родстве с Ф. Н. Романовым (оба были женаты на сестрах). Естественно, что тот нашел в указанном месте подброшенный мешочек и отвез его к патриарху Иову для разбирательства. Там было выяснено, что содержимое мешочка представляет смертельную опасность для любого человека. К тому же яд мог быть нужен для травли мышей и крыс, которые в изобилии водились в амбарах и погредах. Но патриарх и бояре почему-то решили, что Александр Никитич приобрел ядовитые корешки для того, чтобы с их помощью отравить царя Бориса.

При участии духовенства была создана боярская комиссия, на заседание которой вызвали всех братьев Романовых. Их оправдания никто слушать не стал, хотя разбирательство шло почти полгода. Наконец летом 1601 г. был вынесен суровый приговор. В Новом летописце содержатся подробные сведения об этом.

«Федора же Никитича з братиею приведоша ту. Они же приидоша, яко агнцы непорочни к заколению, лише возлагаху упование на Бога и не бояхуся ничево, что неведаху в себе никакие вины и неправды. Бояре же многие на них аки зверие пыхаху и кричаху. Они же им не можаху что отвещевати от такова многонародного шуму. Федора же Никитича з братиею подаваша за приставы и повелеша их крепити; сродников же их, князя Федора Шестунова и Сицких молодых и Карповых, роздаша за приставы же. По князя Ивана же Васильевича Сицково послаша в Острохань и повелеша его привести и с княгинею и з сыном к Москве, сковав. Людей же их, кои за них стояху, поимаша. Федора же Никитича з братиею и с племянником, со князь Иваном Борисовичем Черкасским, приводиша их не одиново к пытке. Людей же, раб и рабынь, пытаху розными пытками и научаху, чтоб они что на государей своих молвили. Они же отнюдь не помышляше зла ничево и помираху многия на пытках, государей своих не оклеветаху. Царь же Борис, видя их неповинную крове, держаше их на Москве за приставы многое время; и умысля на конешное их житие, с Москвы посылаше по городом и монастырем. Федора Никитича посла с Ратманом Дуровым в Сийский монастырь и повеле его там постричь… Александра Никитича с Левонтьем Лодыженским сосла к Стюденому морю к Усолью, рекомая Луда. Там его затвориша в темницу и по повелению его Левонтей там ево удушил, и погребен бысть на Луде. Михаила же Никитича с Романом Тушиным сосла в Пермь Великую и повеле ему зделати тюрьму от града семь поприщ; и там удавиша, и погребен бысть там в пустее месте… Ивана Никитича посла в Сибирской город в Пелым с Смирным Маматовым, да к тому же к Смирному посла Василия Никитича с сотником стрелецким с Иваном Некрасовым. Там же Василья Никитича удавиша, а Ивана Никитича моряху гладом… Зятя же их князя Бориса Конбулатовича со княгинею и з детьми, Федора Никитича детей, с Михаилом Федоровичем с сестрою, и тетку их Настасью Никитишну и Олександрову семью Никитича посла с приставы на Бело озеро и посади их в тюрьму А князь Борисова сына Канбулатовича, князь Ивана, сослал в тюрьму в Еранск. Князь Ивана со княгинею посла с Тимохою Грязным в Кожеозерский монастырь, а княгиню ево в пустыню и повеле их там пострищи, да удавиша их обоих в том же месте. Федорову же Никитича Оксинью Ивановну посла в Заонежские погосты и посадиша ее в тюрьму и мориша з голоду Сродичев же их, Репниных и Сицких и Карповых, розосла по городом в темницы. Вотчины их и поместья все велел роздати в роздачю, а животы их и дворы повеле роспродати на себя». (ПСРЛ. Т. 14. С. 53–54.)

Наказания, обрушившиеся на Романовых и их родственников, были очень жестокими. Из следственного дела известно, что Федор Никитич после пострига стал монахом Филаретом. Его поместили в маленькую келью Антониево-Сийского монастыря без права ее покидать и общаться с кем-либо. Его жена Ксения стала монахиней Марфой. На почве переживаний у нее начались нервные припадки, которые потом мучили ее до самой смерти. Их маленьких детей, Татьяну — 7–8 лет и Михаила — 4 лет, отправили с родственниками в Белозерскую тюрьму. Там их дядя Б. К. Черкасский тяжело заболел и скончался. В плохом состоянии была и их тетка Марфа Никитична. Вторая тетка Анастасия была еще подростком.

Получалось, что жестоким репрессиям по надуманному поводу были подвергнуты не только взрослые мужчины, но и женщины с детьми. Опасность же для царя Бориса представлял только Федор Никитич Романов, двоюродный брат царя Федора Ивановича и старший среди братьев. У него как у кровного родственника умершего царя было больше прав на престол, чем у Б. Ф. Годунова.

Федор Никитич Романов

Ф. Н. Романов был старшим сыном видного боярина Н. Р. Юрьева, приходившегося братом первой жене царя Ивана Грозного Анастасии. Он родился в его первом браке с В. И. Ховриной в 1554/55 гг. На правах царского родственника Федор Никитич все время служил при дворе, но боярство получил только в 1586 г. после смерти отца.

Федор Романов достаточно долго считался одним из наиболее завидных женихов Москвы. Он любил гарцевать на коне и одевался по последней моде. Голландский купец И. Масса так описал его: «Красивый мужчина, очень ласковый ко всем, так хорошо сложенный, что московские портные откровенно говорили, когда платье сидело на ком-нибудь хорошо: «Вы — второй Федор Никитич». Считается, что Федор Никитич женился довольно поздно, около 1590 г., когда ему было уже больше 30 лет. Его супругой стала Ксения Ивановна Шестова, принадлежащая к седьмому колену боярского рода Морозовых. В качестве приданого она получила костромское село Домнино с 57 деревнями и починками и село Клементьево с 14 деревнями около Углича. Первые дети в семье, близнецы Борис и Никита, умерли вскоре после рождения в 1592 г. Затем появилась на свет дочь Татьяна, в 1593 г. За ней в 1596 г. родился сын Михаил, будущий царь, и, наконец, вновь два сына: Лев и Иван, которые умерли в младенчестве.

При царе Федоре Ивановиче карьера Федора Никитича складывалась удачно. В Боярской думе он занимал почетное место, во время военных походов входил в состав Дворового полка. Его приглашали на все дворцовые праздненства, в том числе и на семейные. При царе Борисе сначала его положение оставалось прежним. Но потом выборный государь стал видеть в нем соперника и обрушил на него опалу вместе со всеми членами семьи и родственниками.

(Преображенский A. A., Морозова Л.E., Демидова Н. Ф. Первые Романовы. М. 2007. С. 31–32.)

После года с лишним пребывания Романовых в ссылке приставы были вынуждены сообщить в Москву что особенно тяжелое положение у белозерских узников. Они истощены от постоянного недоедания, одежда уже стала походить на лохмотья. Это заставило царя Бориса облегчить участь женщин и детей, которые не могли представлять для него угрозу Их перевели в селение Клин, находящееся в одной из бывших вотчин Романовых. Жизнь там была немного легче, чем на Белоозере, хотя и под наблюдением приставов. Но здоровье Михаила и Татьяны оказалось настолько подорванным, что до старости им не удалось дожить. Татьяна умерла в 18 лет либо от туберкулеза, либо от хронического малокровия. Михаил всю жизнь страдал от рахита и цинги.

Более печальной оказалась участь Александра, Михаила и Василия Никитичей. Первого отравили угарным газом, второй умер от голода и холода в земляной тюрьме, третий скончался от гангрены ног. Она началась у него от кандалов, в которые его заковал пристав Некрасов. Выжил только младший из братьев, Иван. С детских лет он страдал от церебрального паралича, поэтому тюремная стража была к нему достаточно милостива. К тому же для царя Бориса он не представлял угрозу, поскольку не мог претендовать на трон.

В итоге после репрессий Годунова выжить удалось только Федору-Филарету и Ивану Романовым. Никто из них уже не мог быть соперником ни царя Бориса, ни его сына Федора.

Дело Романовых, несомненно, произвело самое негативное впечатление на русское общество. Ведь пострадали не только они сами, но и их многочисленные родственники, а также все люди, которые им служили. По царскому указу никто не имел права нанимать их на службу, и их ждали высылка в отдаленные места и голодная смерть. Однако наиболее активные из боевых холопов Романовых бежали на южные окраины страны и влились в состав вольных казаков, живших на границе со степью. Там они стали мечтать о том, чтобы отомстить царю Борису, который только прикидывался милостивым и справедливым, а на самом деле жестокостью напоминал Ивана Грозного. Количество беглецов вскоре резко увеличилось из-за начавшегося в 1601 г. в северных и центральных районах России страшного голода.

Автор «Истории в память сущим» так писал об этом: «И яко сих ради Никитичей Юрьевых вскоре… и за всего мира безумное молчание, еже о истине к царю не смеющее глаголати о неповинных погибели, омрачи Господь небо облаки, и толико дождь пролися, яко вси человецы во ужас впадоша. И преста всяко дело земли, и всяко семя сеянное возрастши, разседеся от безмерных вод, лиемых от воздуха, и не обвея ветр травы земныя за десять седмиц дней, и прежде простертия серпа поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в поле и в виноградех, и яко от огня поядена бысть вся земля. Году же сему прешедшу, ох, ох горе, горе всякому естеству воскличущу, и во вторый злейши бысть, такожде и в третье лето». (Сказание Авраамия Палицына. С. 253.)

Таким образом, из-за резкого похолодания в 1601–1603 гг. и трехлетних неурожаев в Русском государстве начался массовый голод. В деревнях люди ели коренья, кошек, собак, всевозможную падаль, а иногда даже занимались людоедством. В одиночку в то время путешествовать вообще было нельзя. Не лучше обстояло дело и в городах. На рынках, правда, продавали продукты, но за огромные деньги. Они были только у очень богатых людей. Остальным приходилось умирать прямо на улицах. Для организации их похорон царь был вынужден организовать особые команды, которые свозили трупы за город и закапывали в больших ямах.

Надеясь смягчить положение бедноты, Б. Ф. Годунов решил раздать им деньги из казны. Но сумма, которую получал каждый бедняк, была так мала, что не позволяла прокормиться. На раздаче денег нажились только нечестные дьяки. Зная, где будут их давать, они отправляли туда своих домочадцев в рваной одежде. Все вместе они приносили домой значительные суммы.

Тогда царь попытался установить контроль за ценами на продовольствие, но это привело к тому, что продукты вообще перестали поступать на рынки. Ничего не дала и продажа дешевого хлеба из государственных запасов. Крупные торговцы его просто скупили оптом, а потом вновь стали продавать уже по завышенным ценам.

Один современник так написал о ситуации в русском обществе в это время: «По всем градам и по всей России началось великое торжество сребролюбия». Некоторые жадные люди начали выгонять на улицу сначала своих холопов, а потом и домочадцев, не желая их кормить. Тем приходилось либо бежать на юг к казакам, либо умирать под открытым небом. Всего же за три года голода в одной только Москве умерло более 100 тысяч человек. Большую их часть похоронили в трех скудельницах (ямах) за городом. Некоторым посчастливилось быть погребенными около 400 церквей. В целом же население центральных областей России существенно уменьшилось.

Следует отметить, что в то время любое стихийное бедствие считалось карой Господней за грехи. Трехлетний голод, по убеждению русских людей, могло вызвать только какое-то очень серьезное преступление, и не рядового человека, а самого царя. Недруги Бориса сразу же вспомнили загадочную смерть царевича Дмитрия в Угличе и начали подумывать о том, не является ли Годунов цареубийцей.

В соседней Речи Посполитой король Сигизмунд III, все время мечтавший взять реванш за утрату Смоленска и северских городов, и представители католического духовенства зорко следили за ситуацией в России. Их лазутчики доносили, что голод ослабил страну, центральные области опустели, недовольство правлением царя Бориса растет и его положение становится все более шатким. Для свержения Годунова необходим был лишь тот, кто нанесет ему окончательный удар. И такой человек вскоре был найден.

Меры по укреплению трона

Мнительный царь Борис постоянно чувствовал, что положение его непрочно. Ведь он не принадлежал к царскому роду и поэтому не имел законных прав на престол. Желая укрепить свое положение, он решил женить старшую дочь Ксению на одном из отпрысков европейских королевских домов.

Сначала наиболее подходящим женихом для юной царевны показался шведский принц Густав. Он был братом польского короля Сигизмунда III и племянником шведского короля Карла IX. При удачном стечении обстоятельств он мог претендовать сразу на два престола: польский и шведский. Поэтому к Густаву был отправлен ловкий человек, который уговорил его переехать в Россию.

Летом 1599 г. шведский принц тайно пересек русскую границу и с большим почетом был доставлен в Москву. Там его поселили в большом каменном доме на Ильинской улице с роскошной обстановкой, множеством слуг, конюшней с прекрасными лошадьми и подвалами, наполненными продовольствием и напитками. Кроме того, каждый день принцу стали приносить блюда из царской кухни и всевозможные подарки: дорогие ткани, украшения, оружие. На расходы ему выделялось из казны 10 тысяч руб.

Торжественный прием в Кремле состоялся 19 августа. Затем в честь гостя был устроен пир. Его посадили на исключительно почетное место — за один стол с царем Борисом и царевичем Федором, и те вступили с ним в беседу. Это считалось высшим проявлением уважения и милости.

Первоначально Б. Ф. Годунов планировал женить Густава на Ксении и сделать его правителем Ливонии. Это позволило бы ему поставить под контроль всю Прибалтику. Однако вскоре выяснилось, что принц не намерен жениться на русской царевне. У него уже была возлюбленная — жена домовладельца из Данцига, у которого он прежде жил и от которой у него были дети. По его просьбе друзья привезли эту женщину в Москву, и она поселилась в доме Густава. Там она сразу почувствовала себя хозяйкой, присвоила все царские подарки и стала часто разъезжать по городу в золоченой карете, демонстрируя любопытным роскошные наряды.

Представители знати, зная о честолюбивых планах царя Бориса относительно шведского принца, стали тайком над ним подсмеиваться. К тому же выяснилось, что Густав склонен к пьянству и сумасбродным поступкам, заставляющим усомниться в его здравом уме. Когда царь попытался его образумить, тот заявил, что подожжет Москву.

Все это убедило Годунова в том, что Густав не может быть женихом для его дочери. Его отправили на удел в Углич и разрешили делать там что угодно. Но чужую жену отправили на родину. По воспоминаниям лиц из окружения шведского принца, тот занялся химическими опытами и мечтал что-нибудь взорвать. Позднее Лжедмитрий I хотел приблизить Густава к себе, но, убедившись в его неадекватности, отправил в Ярославль. Царь В. И. Шуйский перевел его в Кашин. Там он и скончался в 1607 г.

Хотя первая попытка удачно выдать замуж не удалась, Борис продолжил поиски нового жениха. Иностранные купцы донесли ему, что у датского короля Христиана есть неженатый младший брат Иоганн. Ему было около 20 лет, и он больше подходил красавице Ксении, чем Густав, которому было за 40 лет.

В Данию тут же было отправлено посольство во главе с П. Д. Дмитриевым. С собой он вез небольшой портрет Ксении, изготовленный придворным ювелиром Яковом Ганном.

До нас дошел словесный портрет царевны, составленный современником.

«Царевна же Ксения, дщерь царя Бориса, девица сущи, отроковица чюднаго домышления, зельною красотою лепа, бела вельми, ягодами румяна, червлена губами, очи имея черны велики, светлостию блистаяся. Когда же в жалобе слезы изо очию испущаше, тогда наипаче светлостию блистаху зельною. Бровми союзна, телом изобильна, млечною белостию облиянна; возрастом ни высока, ни ниска; власы имея черны, велики, аки трубы, по плечам лежаху. Во всех женах благочиннийша и писанию книжному навычна, многим цветящее благоречием, во истиннуво всех своих делех чредима; гласы воспеваемые любляше и песни духовные любезнее желаше». («Повесть Катырева-Ростовского». РИБ. Т. 13. Стб. 621.).

Посольство Дмитриева оказалось удачным. Датский король с радостью согласился породниться с русским царем, поскольку хотел склонить его к союзу против своего врага шведского короля. Поэтому уже в июле 1602 г. Иоганн отплыл в Россию на пяти судах. Его сопровождала свита, состоявшая из 400 человек.

Царь тут же отправил в Иван-город для встречи жениха боярина М. Г. Салтыкова и дьяка А. И. Власьева. В августе они уже приветствовали иностранных гостей. После этого отправили депешу в Москву, в которой подробно описали внешность и одежду датского принца: высок, строен, черноволос, нрава веселого; «платьице на нем атлас ал, делано с канителью по немецки, чулочки шелк ал, башмачки сафьян синь, шляпка пуховая, на ней кружевца, делано золото да серебро с канителью».

Первую большую остановку иностранные гости сделали в Новгороде. Их поселили на Ярославом дворище, где обычно останавливались государи. Днем Иоганн захотел покататься на лодке по Волхову и пострелять уток. Вечером музыканты стали развлекать его игрой на цимбалах, сурнах и литаврах. Обо всем этом приставы в подробностях и деталях сообщили в Москву. Там шла активная подготовка к приему нового жениха.

Торжественный въезд состоялся 19 сентября. По царскому приказу горожане в лучших своих одеждах приветствовали датского принца на лугу у Тверских ворот. Там ясельничий М. И. Татищев подал Иоганну великолепную лошадь в золотой сбруе с драгоценными камнями, и на ней он въехал в город. Его сопровождали 30 алебардщиков в белых атласных кафтанах и красных бархатных штанах. На принце было черное бархатное платье по европейской моде того времени с черным плащом, отделанным вышивкой из золотых нитей и жемчуга. Все вместе они выглядели великолепно.

По сложившемуся этикету царь Борис с сыном не могли встречать гостя на улице. Поэтому они наблюдали за его въездом с башни Кремля. Не полагалось и Ксении встречаться с женихом до свадьбы. Поэтому и ей пришлось тайком наблюдать за ним из укромного места.

Для Иоганна выделили дом в Китай-городе рядом с Кремлем. Ему, как и Густаву, приносили блюда с царского стола и множество подарков: восточные шелка, парчу, меховые шапки с жемчужной отделкой, золотые цепи, оружие, украшенное бирюзой и изумрудами, золотые пояса. Все они вызывали у гостя восторг.

Во время обеда принц постоянно поднимал чаши с вином за здоровье царя и всех членов его семьи. Он просил приставов ознакомить его с местными обычаями и дать несколько уроков русского языка. Те принесли ему Букварь с картинками и «Откровение святого Иоанна», которые использовались для обучения иностранцев. Поведение Иоганна свидетельствовало о том, что он хотел поскорее освоиться в новой для него стране.

Наконец 28 сентября принца пригласили в царский дворец. Там его ждали Б. Ф. Годунов с царевичем Федором. Они исключительно тепло приветствовали гостя, усадили его рядом с собой на особый стул, подчеркивая равенство положения, и стали расспрашивать о Дании, о брате, о впечатлениях от России. Во время пира Борис и Федор преподнесли гостю золотые цепи, которые сняли с себя. Бояре одарили его золотыми ковшами, отрезами парчи и английского сукна, мехами и шубами. Застолье продолжалось до глубокой ночи. После него Иоганна с большим почетом проводили до его дома.

Несомненно, что веселый и обходительный датский принц понравился и царю, и Федору, и царевне Ксении. Было решено начать подготовку к свадьбе. Но до нее 6 октября все царское семейство отправилось на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Иоганн остался в Москве, чтобы изучать город, охотиться и всячески развлекаться.

Однако уже 16 октября принц внезапно заболел. У него поднялась высокая температура, началась горячка, и резко ухудшилось общее состояние здоровья. Б. Ф. Годунов, узнав об этом, тут же отправил к нему всех своих докторов. Были у датчанина и свои врачеватели. Но никто не понял причину заболевания и не смог предложить эффективное лечение. С каждым днем состояние больного ухудшалось.

Царское семейство тут же вернулось в Москву Хотя Иоганн был католиком, царь приказал во всех церквях молиться за его здоровье. Нищие стали получать щедрую милостыню. Были сделаны щедрые вклады в лютеранский храм в Немецкой слободе.

Наконец 26 октября царь с сыном лично навестили больного, хотя это и было очень опасно делать, поскольку у того могло быть заразное заболевание. Они увидели, что цветущий юноша сильно исхудал, глаза у него запали, нос заострился. По всему было видно, что конец его близок.

Голландский купец Исаак Масса отметил, что «московитам было не по душе такое унижение царя, и они в глубине души сильно роптали, некоторые тайком говорили, что царь, посетив больного язычника, чрезвычайно умалил свою честь, и полагали, что он поступил так, лишившись разума, ибо они считали своего царя за высшее божество; некоторые вельможи также были весьма раздосадованы тем, что иноземец и нехристь, каким они почитали всякого иноземца, будет властвовать в их стране и женится на царской дочери, да и они, верно, желали его смерти, но не смели много говорить». (Масса И. Краткое известие о Московии // О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 59.)

Исаак Масса

Исаак Масса родился в 1587 г. в Голландии. Он рано занялся торговлей и вскоре преуспел в этом деле. В 1601 г. впервые посетил Русское государство по торговым делам. Здесь он сумел сблизиться с представителями царского двора и стал заниматься поставкой товаров для царского семейства. Пробыл в России до 1609 г.

На родине Исаак Масса по заданию принца Оранского Морица составил сочинение «Краткое известие о Московии», в котором основное внимание уделил событиям Смутного времени, начиная с царствования Б. Ф. Годунова и до царствования Василия Шуйского. В этом произведении он сообщил много сведений о быте и нравах русских людей в начале XVII в., дал характеристики видным политикам и государственным деятелям. В 1612 г. Исаак Масса вновь вернулся в Россию и пробыл с небольшими перерывами до 1634 г. В это время он занимался не только торговыми делами, но и выполнял некоторые дипломатические поручения правительства Михаила Федоровича. Умер И. Масса в 1635 г.

Датский принц Иоганн скончался 28 октября 1602 г., не приходя в сознание. Современники так и не смогли определить причину его недуга. Но у некоторых возникло подозрение, что принц был отравлен недругами Годунова. Врачи, занимавшиеся бальзамированием тела Иоганна, заметили, что оно «от подбородка до пупка и ниже на ногах было ужасно, темно-сине-бурого цвета, причем не так сильно на ногах, как на остальном теле». Обычная простуда или какая-нибудь инфекция не могли привести к таким последствиям.

Царь Борис распорядился, чтобы датского принца похоронили с большими почестями. Правда, в Кремле его могилу было нельзя устроить, поскольку он был лютеранином. Поэтому было решено установить его гроб в кирхе в Немецкой слободе.

Подготовка к похоронам заняла довольно много времени, поскольку было изготовлено несколько гробов: еловый, медный и дубовый. Тело положили в еловый гроб, затем еловый вставили в медный и уже тот — в дубовый, обтянутый черным бархатом и окованный серебряными пластинами.

Погребальное шествие состоялось 25 ноября 1602 г. В нем приняли участие не только члены свиты принца, но и все представители высшей русской знати. Даже царь Борис вышел из ворот Кремля. Сняв шапку, он три раза поклонился до земли колеснице, на которой стоял гроб Иоганна, и как бы простился с ним. После этого он вернулся в свой дворец. По сложившемуся этикету ему не следовало участвовать в траурной церемонии.

Подробное описание пребывания Иоганна в России было составлено одним из его спутников — Гюльденстиерне А. Путешествие герцога Ганса Шлезвиг-Голштинского в Россию. М., 1911.

Смерть Иоганна, несомненно, нанесла большой удар по честолюбивым планам царя Бориса. Кроме того, это испортило его репутацию в западных странах. Многие европейские правители решили, что датский принц был отравлен. В этой ситуации было очень сложно найти для Ксении нового достойного жениха. С представителями русской знати Б. Ф. Годунов категорически не желал родниться. Но это, скорее всего, была еще одна его ошибка, приведшая его правление к краху.

Потерпев неудачу в Европе, царь Борис решил попытать счастье на Кавказе. В 1603 г. туда было отправлено представительное посольство. Глава его ясельничий М. И. Татищев должен был подыскать подходящего жениха для Ксении и невесту для царевича Федора.

Однако путешествие русских послов затянулось. Только через год удалось уговорить грузинского царевича Теймураза стать женихом Ксении. Но пока он собирался в Москву, там произошли большие перемены: царь Борис умер, его сын свергнут и убит, а Ксения превратилась в пленницу Лжедмитрия I. Для Федора вообще никого найти не удалось, поскольку правители кавказских княжеств были бедны и находились в состоянии войны друг с другом. Родниться с ними не было никакого смысла.

Так, по воле судьбы не сбылись честолюбивые планы царя Бориса. Ему не удалось породниться с «природными государями» и этим укрепить свой престол.

Постепенно Годунов начал лишаться и помощи, и поддержки многих авторитетных родственников. Сначала в конце 1598 г. умер бывший дядька царя Федора Ивановича Григорий Васильевич Годунов. Долгие годы он был исключительно опытным и умелым царским дворецким. Каждый год он наполнял царскую казну большим количеством денег — до 1 миллиона руб. Это давало возможность царю Федору совершать успешные военные акции, укреплять границы и вести строительство по всей стране.

Царю Борису пришлось заменить Г. В. Годунова его братом Степаном Васильевичем, но у того не было большого хозяйственного опыта, и замена не оказалась равноценной.

В 1602 г. царь лишился и опытного полководца и военного деятеля Ивана Васильевича. Тот скончался от тяжелой болезни, оставив после себя сына Ивана Ивановича. Он подавал большие надежды, но был еще молод и не имел воинского опыта. Большой утратой стала смерть еще одного талантливого полководца — боярина Б. Ю. Сабурова, начинавшего службу в полках Ивана Грозного. За ним скончались верные окольничии А. П. Клешнин и С. Ф. Сабуров, затем постельничий И. О. Безобразов.

Но наибольшим ударом для Бориса стала смерть сестры царицы-инокини Ирины-Александры, случившаяся 26 сентября 1603 г. Вдова царя Федора Ивановича неизменно пользовалась всеобщим уважением и любовью. Она занималась широкой благотворительностью и во время голода организовывала обеды для остро нуждающихся людей. В описи имущества, составленной после ее смерти, значилось большое число котлов, сковородок, мисок, ложек и прочей посуды, которая для нее самой, конечно, была не нужна. Их использовали для того, чтобы накормить голодающих.

Зная, что сестра обладает очень большим авторитетом в русском обществе, Б. Ф. Годунов ездил навещать ее чуть ли не каждый день. С ее смертью он лишился мудрой советчицы и опоры для своего трона.

Кроме того, Годунов умудрился поссориться даже со своим верным союзником и помощником патриархом Иовом. Он вскоре забыл, какую неоценимую услугу оказал ему иерарх в период избрания на престол. Поэтому перестал слушать его критику за покровительство иностранцам, за желание выдать дочь замуж за иноверца, за разрешение на постройку лютеранского храма. Более того, царь сам ополчился на патриарха за нежелание помогать голодающим и отказ выделять деньги на строительство храма «Святая Святых» из церковной казны. Он приказал устроить ревизию в патриаршей казне, поскольку та тратится не по назначению — на роскошные одеяния Иова. Испуганный патриарх тут же написал покаянную грамоту и собрался оставить свой престол. Но Борис не намеривался заходить так далеко и уговорил его остаться.

В начале правления царь Борис пытался «быть любезен» буквально всем. Он щедро раздавал чины, награды, земли. Но потом он стал больше думать о своих родственниках и отдалять других представителей знати. Неизменно при дворе был только Ф. И. Мстиславский, который уже давно официально заявил, что не стремится к власти и равнодушен к чинам. Другие видные представители титулованной знати в Москве бывали редко. Князь В. И. Шуйский все время находился на почетном воеводстве в Новгороде Великом, князь В. В. Голицын — в Смоленске, его родственник И. И. Голицын — в Казани. Еще один их родственник А. И. Голицын сначала воеводствовал в Пскове, потом в 1603 г. вдруг постригся в Кирилло-Белозерский монастырь.

Боярские чины стали получать только родственники царя и особо приближенные к нему лица. Например, в 1600 г. боярином стал князь A. A. Телятевский, который до этого исполнял лишь должность рынды вместе с другими молодыми князьями: Ю. Н. Трубецким, И. С. Куракиным и Б. М. Лыковым. Резкое возвышение Телятевского объяснялось просто — он женился на дочери С. Н. Годунова, главного наушника Бориса. Естественно, что остальные рынды почувствовали себя обойденными.

В 1601 г. боярином стал М. Г. Салтыков, все заслуги которого состояли в том, что он ездил встречать жениха царевны Ксении Густава. В 1603 г. боярство получил С. А. Волосский, считавшийся иноземцем. О каких-либо его делах вообще неизвестно. В этом же году боярином стал царский родственник М. М. Годунов.

Можно предположить, что за воеводскую службу получили боярство в 1602 г. только князья В. В. Голицын и П. И. Буйносов-Ростовский. Но в чем были их отличия по сравнению с другими воеводами, неизвестно.

Чтобы понять, насколько прочным было положение царя Бориса в начале 1605 г., следует проанализировать состав Боярской думы в это время.

Боярами в это время были:

1. Князь Ф. И. Мстиславский — получил чин еще при Иване Грозном, по матери состоял в родстве с опальными Романовыми, поэтому не был близок Борису.

2. Князь М. П. Катырев-Ростовский — получил чин во время венчания Годунова на царство и считался его выдвиженцем. Но обладал плохим характером и не пользовался авторитетом среди знати.

3. Князь В. И. Шуйский — получил боярство либо в конце правления Ивана IV, либо в начале царствования Федора Ивановича, не был близок Годуновым из-за выступления против царицы Ирины.

4. Князь Д. И. Шуйский — состоял в родстве с Б. Ф. Годуновым через жену, но занимал двойственное положение.

5. Князь И. И. Голицын — при дворе бывал редко, поскольку все время находился на воеводстве в Казани.

6. Князь В. В. Голицын — боярство получил в 1602 г., но при дворе бывал редко, т. к. служил воеводой Смоленска.

7. Князь А. И. Голицын — в 1603 г. был пострижен в Кирилло-Белозерский монастырь.

8. Князь А. П. Куракин — один из старейших бояр, занимал нейтральную позицию.

9. Князь П. И. Буйносов — боярство получил в 1602 г., но в ближний круг царя Бориса не входил.

10. С. А. Волосский — боярство получил в 1603 г., считался иностранцем и выдвиженцем Годунова.

11. Князь В. К. Черкасский — боярство получил в 1598 г., но вряд ли был близок к царю, поскольку его родственник Б. К. Черкасский погиб в ссылке.

12. Князь H.Р. Трубецкой — боярство получил, видимо, при царе Федоре, считался сторонником Годунова, но при нем занял более низкое положение в Думе, чем у него было раньше.

13. Князь A. B. Трубецкой — боярство получил в 1598 г., но, видимо, занимал нейтральную позицию.

14. Князь Ф. И. Хворостинин — боярство получил давно, видимо, занимал нейтральную позицию.

15. Князь A. A. Телятевский — боярство получил в 1600 г., являлся зятем С. Н. Годунова.

16. М. Г. Салтыков — боярство получил в 1601 г., считался ставленником царя Бориса.

17. С. В. Годунов — ближайший родственник царя, дворецкий.

18. С. Н. Годунов — родственник царя и близкий к трону человек.

19. М. М. Годунов — родственник царя.

20. П. Ф. Басманов — боярство получил в 1605 г., но одним из первых предал Годуновых.

21. Князь И. М. Воротынский — находился на полуопальном положении.

В итоге получается, что из всех бояр опорой Б. Ф. Годунова могли считаться не больше семи человек. Среди окольничих его опорой могли быть: Н. В. Годунов, Я. М. Годунов, С. С. Годунов, И. И. Годунов и М. Б. Шеин. Но оставшиеся шесть человек вряд ли бы стали за него бороться. Это: М. М. Салтыков-Кривой, В. П. Морозов, П. Н. Шереметев, находившиеся в родстве с Романовыми, занимавшие нейтральную позицию В. П. Туренин и И. Д. Хворостинин и опальный Б. Я. Бельский.

Все это говорит о том, что больше половины членов Боярской думы были настроены враждебно или равнодушно к правившему государю. В условиях его борьбы с соперником Лжедмитрием это было очень опасно.

В целом же представителям знати было сложно выдвинуться при Б. Ф. Годунове, поскольку тот не вел войн и не замечал мирных дел. Со временем царь становился скуп на награды и щедр на опалы. Местом своеобразной ссылки при нем стала Сибирь. Но официально это называлось назначением на воеводство. Так, в 1601 г. в Тобольске служили: Ф. И. Шереметев, через сестру, жену царевича Ивана Ивановича, состоявший в родстве с царским домом; князь В. М. Мосальский, из черниговских Рюриковичей; и Е. М. Пушкин, потомок знаменитого сподвижника Александра Невского Гаврилы Алексича, принадлежащий к древнейшему боярскому роду. Через некоторое время Мосальского и Пушкина назначили еще дальше — в Мангазею.

В Тюмени в это время были на воеводстве князь A.Д. Приимков-Ростовский и Ф. С. Пушкин, в Сургуте — князь Я. П. Барятинский, в Березове — его родственник князь И. М. Барятинский, в Таре — князь А. И. Бахтеяров-Ростовский, в Пелыме — князь В. Г. Долгорукий и Г. Г. Пушкин, в Верхотурье — князь М. Д. Лыков, в Яранске — князь A. A. Репнин, потом его сменил князь В. Д. Шестунов. Отправляя на службу в маленькие города-крепости почти на край земли в то время потомственных князей-Рюриковичей, Годунов, несомненно, хотел их унизить и как бы сбить родовую спесь, о которой сам мог лишь мечтать. Но он не понимал, что все эти люди лишь копят в своем сердце ненависть к нему и при удобном случае отомстят за унижения.

Еще одним местом ссылки при царе Борисе было Поволжье. Там продолжали находиться многочисленные Нагие, но не в тюрьмах, а на воеводской службе. В Уфе служил М. А. Нагой, в Арске — A. A. Нагой, в Алаторе — И. С. Нагой, в Санчурске — М. Ф. Нагой. Рядом с ними находились и Головины, высланные из Москвы еще царем Федором: в Уржуме — В. П. Головин, в Кокшайске — B. П. Головин.

Совершенно очевидно, что к концу правления Б. Ф. Годунов смог накопить много врагов среди русской знати. В Сибири и в Поволжье появились целые районы, где находились его противники. Наверняка некоторые из них строили планы о том, как свергнуть ненавистного худородного выскочку. Поэтому вполне вероятно, что авантюра с воскрешением «царевича Дмитрия» была задумана с их участием.

Автор «Истории в память сущим» писал: «И таковых ради всех дел, их же сотвори, Борис в ненависть бывает всему миру, но оттай уже и вси поношаху его ради крови неповинных и разграблений имений и нововводимых дел». Кроме того, этот писатель мудро заметил, что попытки царя истребить возможных противников внутри страны оказались бессмысленными: «Не попусти, убо содержай вся словом, никого же из тех, их же стрегийся Борис царь, не воста на него ни от вельмож, их же роды погуби, ни от царей странских, но кого Бог попусти, смеху достойно сказание, плача же велика дело». (Сказание Авраамия Палицына. С. 258, 260.)

Таким образом, можно сделать вывод о том, что все попытки царя Бориса укрепить свой трон закончились провалом. Судьба как будто специально карала его или за какое-то преступление, или за ошибки в управлении страной, или за черты характера, недостойные государя. Совершенно очевидно, что ему не следовало возноситься перед русской знатью, которая согласилась с его воцарением, несмотря на отсутствие законных прав на корону. Он должен был искать опору в тех людях, которые избрали его на престол.

Царю следовало подавить склонность к чрезмерному тщеславию, помпезности и самовосхвалению. Нельзя было расправляться с ближайшими родственниками царя Федора боярами Романовыми, а следовало породниться с ними и превратить в верных союзников. Поощрение доносов, мнительность и подозрительность, любовь к иностранцам и всему иностранному подорвали репутацию выборного государя в глазах общественности. Многие поняли, что Борис не достоин престола и его следует поменять на любого другого претендента даже с сомнительными правами на власть.

Источники и литература

ПСРЛ. Т. 14. М., 1965; Сказание Авраамия Палицына. М., Л., 1955; РИБ. Т. 13. М., 1909; О начале войн и смут в Московии. М., 1997: Шемякин А. И. Два сватовства иноземных принцев к русским великим княжнам в XVII столетии. М., 1968; Костомаров И. И. Смутное время в Московском государстве. Т. 3. СПб., 1883; Платонов С. Ф. Борис Годунов. Пг., 1921; Мордвинова С. П. К истории Утвержденной грамоты 1598 г. // археографический ежегодник за 1968 г. М., 1970; Корецкий В. И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975; Скрынников Р. Г. Борис Годунов, М., 1979; Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове, СПб., 1992; Морозова Л. Е. Борис Федорович Годунов // Вопросы истории. 1998. № 1; она же. Два царя: Федор и Борис. М., 2006.

Глава 4

«О НАЧАЛЕ БЕДЫ, О РОЗСТРИГЕ ГРИГОРИИ»

Кто такой Лжедмитрий I?

Вопрос о происхождении Лжедмитрия I и обстоятельствах воцарения его на русском престоле до сих пор вызывает споры среди исследователей. Причина этого заключается в разных сведениях о нем в исторических источниках.

Например, французский наемник Жак Маржерет, завербовавшийся в 1600 г. на службу в Россию, считал, что «царь Дмитрий Иванович» был подлинным сыном Ивана Грозного. Об этом он написал в своих «Записках о России начала XVII в.». Но биография Маржерета свидетельствует о том, что он был беспринципным человеком и служил за деньги кому попало.

Жак Маржерет

Исследователи считают, что Жак Маржерет родился в середине XVI в. в городе Оксон во Франции. Его отец принадлежал к судейскому сословию и был дворянином. Повзрослев, Жак принял участие в религиозных войнах, разгоревшихся на границах Бургундии. В начале 90-х гг. он отправился на Балканы и принял участие в войнах против Турции, которые вела Австрийская империя. Служил он в качестве наемника и польскому королю. В 1600 г. он перебрался в Россию и поступил на службу к царю Борису. Здесь Маржерету был присвоен чин капитана и дана в подчинение пехотная рота. Осенью 1604 г. он был отправлен на борьбу с Лжедмитрием I. После смерти царя Бориса в апреле 1605 г. перешел на сторону самозванца. После его воцарения в июне 1605 г. стал начальником гвардейского полка. В России пробыл до сентября 1606 г. и затем через Архангельск вернулся во Францию. Там он написал и опубликовал книгу о России, и даже был принят королем. Но уже в 1608 г. Маржерет вновь вернулся в Русское государство и поступил на службу к Лжедмитрию II, обосновавшемуся в Тушинском лагере. Когда в конце 1609 г. лагерь стал разваливаться, Маржерет отправился на службу к польскому королю Сигизмунду III, осадившему Смоленск. Летом 1610 г. был включен в состав войска гетмана Жолкевского и участвовал в Клушинской битве. В сентябре в составе польского гарнизона вошел в Москву. В марте 1611 г. участвовал в подавлении поляками восстания москвичей. Осенью этого же года капитан уехал в Польшу, потом в Германию и Англию, где неоднократно встречался с Джоном Мериком, дипломатом, интересующимся ситуацией в Русском государстве. Вместе с ним разрабатывал план захвата англичанами Архангельска. Но он не был осуществлен. Летом 1612 г. Маржерет вновь попытался вернуться на службу в Россию и написал письмо руководителю Второго ополчения Д. М. Пожарскому. Но тот в резкой форме ответил отказом. После этого французский капитан скитался по Польше и Германии до смерти в начале 20-х гг. (Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. М., 1982. С. 12–18.)

Совершенно очевидно, что при написании своих записок Маржерет пользовался некоторыми сочинениями русских авторов. Одним из них является «Повесть о честном житии царя Федора Ивановича», написанная патриархом Иовом. Из нее он почерпнул сведения об обстоятельствах воцарения Б. Ф. Годунова: царь Федор был простоват, интересовался только духовной стороной жизни, поэтому отдал управление страной в руки Борису Годунов старался заботиться о благе государства, много строил, и поэтому многие стали склоняться к тому, чтобы избрать его на престол.

Вторым сочинением является одна из «прелестных» грамот Лжедмитрия. Из нее Маржерет взял данные о том, как «Дмитрий» спасся от наемных убийц, подосланных Б. Ф. Годуновым, — в раннем детстве опытные люди подменили его другим мальчиком. Кроме того, он повторил версию Лжедмитрия о том, что Григорием Отрепьевым был совсем другой человек. Тому якобы было 35–38 лет, в Галиче у него жили братья, сам он отличался дерзостью и склонностью к пьянству, поэтому по приказу «царя Дмитирия» был сослан в Ярославль. Записал он и свои впечатления о том, что увидел в России. (Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. С. 150–152, 209–210.)

Некоторые польские авторы предполагали, что царевичем Дмитрием назвался либо внебрачный сын короля Стефана Батория, либо сын князя А. М. Курбского, бежавшего в Польшу при Иване Грозном и вступившего с царем в переписку, носящую полемический характер.

В большинстве же русских сочинений о Смутном времени писалось, что Лжедмитрием назвался монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев. В них даже была составлена его подробная биография.

Так, в «Сказании о Гришке Отрепьеве», написанном предположительно М. И. Татищевым сразу после убийства Лжедмитрия в мае 1606 г., сообщалось следующее: «И в пятое лето царьства Борисова, во 111-м году (1603. — Л. М.), изыде из Российского государства в литовскую землю чернец именем Гришка Отрепьев. И вшед в литовскую землю и сверже с собя иноческий образ и облечеся в мирские одежды, и бысть беглец. И дияволским научением и еретическим умышлением и бесовскими козньми нача себя называти царевичем Дмитрием Ивановичем Московским. И своими вражиими прелестными совесы и лукавыми умыслы и лживыми глаголами в Литве нача говорити: «Не уби мене Борис Годунов, холоп, а убиен де бысть во мое место иной юноша, приличе моему зраку; аз же Божиею милостию избегох и соблюдохся, от крепкие его от изменныя руки сохранихся и до сего дни и часа». Эти речи самозванца стали известны князьям Вишневецким. Они поселили его в своем имении и потом представили польскому королю. Тот, в свою очередь, написал о нем Римскому Папе и представил сейму. После этого «Дмитрий» поселился в доме Юрия Мнишека и по указанию Римского Папы начал изучать «латынскую веру, люторскую, кальвинскую, иезовицкую веру, бесовский соблазн, звездочетье, возхвание и всякое еретическое учение», чтобы потом истребить на Руси православие. (РИБ. Т. 13. Стб. 718–720; Морозова Л. Е. Смута начала XVII в. глазами современников. М., 2000. С. 97–109.)

В «Повести како отмсти», написанной в том же 1606 г., сведений о Григории Отрепьеве больше. «И попусти на него (Б. Годунова. — Л. М.) такого же врага и законопреступника Росийския же области града зовомого Галича, от младыя чади Юшку Яковлева сына Отрепьева, яков сам той святоубийца Борис Годунов. Той же Юшка остася после отца своего млад зело с материю своею, и научен бысть от нея Божественному Писанию. Егда же изучи точию Часовник и Псалмы Давыдовы, и отъиде от матери своея, и нача витати в црьствующем граде Москве. И по некоем времни случися беседа ему Вятцкие волости града Хлынова Успенского монастыря со игуменом Трифаном. Той же игумен увеща его бытии мниха. И по совету того игумена острижеся во иноческий образ, и наречемся ему имя Григорий. В то время беста ему лет 14. И отъиде во град Суздаль и нача пребывати во обители всемилостивого Спаса в Еуфимьевом монастыре. И ис того монастыря преиде в том же уезде в монастырь к Спасу, по слытию на Куксу… По многим монастырем жительство преходя имый и паки возвратися в царствующий град Москву и нача жительствовати в Чюдове монастыре. И по произволению тоя честныя лавры настоятеля архимарита Пафнотия поставлен бысть в дьяконы рукоположением святейшаго Иова патриаха Московского и всеа Руси. И вожделе искати и вницати усердием и премудрости богомерзъких книг, и впаде в прелютую ересь… А ис Чюдова преиде во обитель к Николе на Угрешу… и по мале времени… вседеся в пределех града Костромы во общее место в монастырь Иоанна Предтечи… и оттуда, оставя православную христианскую веру, отбежа в Литву и прельсти с собою отъити в Киев трех иноков: чернеца Мисаила Повадина, да чернеца Венедикта, да чернеца Леонида… И жил во граде Киеве у Успения пречистыя Богородицы в Печерском монастыре в чернецах. И повеле тому Леониду зватися своим именем Гришкою Отепьевым, а сам именова бе ложно… сыном царевым Дмитрием Ивановичем всеа Руси… И нача прелыцати Литовской земли короля, именуючи собя суща быти царевича Дмитрея». (Буганов В. И., Корецкий В. И. и др. «Повесть како отмсти» — памятник ранней публицистики Смутного времени // ТОДРЛ. Л., 1974. T. XXVIII. С. 244–245; Морозова Л. Е. Смута начала XVII в. глазами современников. С. 110–120.)

В «Истории в память сущим» нет подробностей о жизни Григория Отрепьева, но сразу написано о его замыслах: «Некто чернец Григорий имянем, от рода Отрепьевых, сей юн еще навыче чернокнижею и прочем злым, той же, отшед от России, вселься в пределех королевства Польскаго и, тамо живя, составляше ложная писания, и посылая повсюду, проповедая, жива царевича Дмитрия себе нарицая, сам же от места на место преходя и крыяшеся, и мятеша в двою государству всеми людьми».

(Сказание Авраамия Палицына, С. 260.)

В «Повести о некоем мнисе» известного писателя XVII в. Семена Шаховского сообщены во многом схожие сведения о Григории Отрепьеве. Но добавлено, что о царском престоле он мечтал, находясь в Чудовом монастыре в Москве. Для достижения своей цели Григорий продал душу дьяволу и бежал в Литву с двумя иноками. Там он притворился больным и попросил привести к нему священника: «И разболеся лестию, якобы уже и до смерти пришед, повелевает же призвати священника греческия веры и исповедает ему лестию своя согрешения и на конец исповедания речет ему… под клятвою… яко несмь, рече, инок, им же образом мя видиши, но сын есмь царя Ивана Васильевича Московскаго и всеа Руси царевич Дмитрий, его же Борис заклати повеле. Милостию же Божиею, рече, соблюден есмь даже и до селе и сим мнишеским образом крыюся по земли… Священник же той… не восхоте таковое дело утаити… и тако поведат о нем некоему князю… Той же князь… повеле его привести в дом свой… и совлече с него иноческое одеяние и облече его в светлыя ризы». (РИБ. Т. 13. Стб. 860–861.)

В «Повести Катырева-Ростовского» история превращения монаха Григория в царевича Дмитрия схожа, но указано имя «некоего князя». Это польский магнат Адам Вишневецкий.

В «Ином сказании», созданном уже после Смутного времени, помещен текст «Извета старца Варлаама», который был подан царю Василию Шуйскому после смерти Лжедмитрия I. В этой грамоте монах рассказал о том, как он познакомился с Григорием Отрепьевым в Москве в 1602 г. в Великий пост и решил вместе с ним отправиться в Киево-Печерский монастырь. К ним присоединился еще один монах — Мисаил Повадин. Вместе они наняли подводы и доехали до Волхова, потом до Карачева, далее до Новгорода-Северского. В Стародубском уезде их провели через границу с Литвой. Так они добрались до Киева и поселились в Печерском монастыре. Здесь Григорий решил поступить на службу к князю Василию Острожскому и сбросить иноческую одежду. Однако православный князь не позволил ему это сделать и попытался отправить на богомолье в Троицкий Дерманский монастырь. Но Гришка туда не поехал. Он скинул монашеское платье и поступил на учебу в католическую школу в Гоще. Попытки Варлаама его образумить ни к чему не привели. Не помог и Василий Острожский, сказав, что в Литве свобода вероисповедания: каждый верит во что хочет. Зиму 1603 г. Григорий провел в Гоще у пана Гойского, а потом пропал. Через некоторое время выяснилось, что он поселился у князя Адама Вишневецкого и выдает себя за царевича Дмитрия Углического. Весной следующего 1604 г. князь Адам отвез Григория в Краков и представил там королю как царевича Дмитрия Ивановича. Сигизмунд III поверил самозванцу и согласился помочь ему вернуть «отчий престол». (РИБ. Т. 13. Стб. 18–24.)

Несомненно, что «Извет Варлаама» полностью изобличал самозванство «царя Дмитрия Ивановича».

Следует отметить, что царь Борис Годунов также провел свое расследование, когда узнал, что в Речи Посполитой появился человек, выдающий себя за царевича Дмитрия. Большую помощь ему оказали представители православного духовенства как в России, так и в Польше. В итоге выяснилось, что на самом деле самозванца звали Юрий Отрепьев, и родился он в 1580 г. в Галиче. Настоящий Дмитрий родился в 1582 г. в Москве. Отцом Юрия был стрелецкий сотник Богдан-Борислав Иванович, имевший небольшое имение в Галиче. Его предком был некий Владислав, входивший в свиту литовского князя Дмитрия Ольгердовича, выехавшего на службу к Дмитрию Донскому во второй половине XIV в.

Получалось, что Отрепьевы были выходцами из Великого княжества Литовского.

Богдан Иванович вместе с братом Смирным часто находился на службе в Москве. В Галиче проживали лишь его жена Варвара и сын Юрий. Как-то раз Богдан, отличавшийся задиристым нравом и склонностью к пьянству, подрался с выходцем из Литвы и был убит. В итоге воспитанием сына пришлось заниматься Варваре. Она обучила его грамотности и заставила наизусть выучить Часослов и Псалмы Давида. В возрасте 10 лет Юрий был отправлен в Москву, и там дядя Смирной пристроил его в услужение к князю Б. К. Черкасскому. Ему поручалось переписывать важные бумаги, поскольку он был грамотен и обладал хорошим почерком. Но вскоре это занятие наскучило подростку, имевшему больше склонностей к воинскому делу. Тогда князь Черкасский помог ему поступить на службу к своему молодому родственнику А. Н. Романову Он входил в число близких родственников царя Федора Ивановича, часто бывал при дворе и должен был иметь свиту из молодых воинов. Юрия обучили лихо скакать на коне и владеть всеми видами оружия того времени: саблей, копьем, луком со стрелами и т. д. Однако по мере взросления Отрепьева выяснилось, что быть боевым холопом ему не суждено. Он был невысокого роста, с руками разной длины, рыжими торчащими в разные стороны волосами и бородавкой на носу. Иметь такого «красавца» в своей свите боярин А. Н. Никитин не захотел и посоветовал Юрию попытать счастья на духовном поприще — принять постриг в каком-нибудь монастыре и там проявить свои таланты в грамотности и письме. Поэтому в 14 лет юный честолюбец вернулся в Галич и по совету родственников отправился в Хлынов. Там игумен Григорий постриг его в местный Успенский монастырь. Однако жизнь в этой небольшой обители показалась молодому монаху очень скучной, и он переехал в другой монастырь, потом в третий, четвертый и т. д. Наконец, по приглашению деда Замятни он прибыл в Чудов монастырь, находящийся в Кремле. Здесь была богатая библиотека с книгами не только духовного содержания, но и светского: летописи, хронографы, воинские повести и т. д., которые очень заинтересовали Отрепьева. Местный архимандрит Пафнутий заметил склонность Григория к чтению и стал поручать ему переписку ветхих экземпляров различных рукописей. Заметил его и патриарх Иов и ввел в свое окружение. Он даже поручил молодому монаху составить похвальные слова в честь московских митрополитов Петра, Алексея и Ионы. Но духовная карьера мало интересовала Григория. Он мечтал стать великим воином. Но на родине это сделать было невозможно. Препятствием были не только неказистая внешность, но и достаточно низкое происхождение. Поэтому во время трехлетнего голода, когда границы Русского государства охранялись не столь тщательно, как обычно, и миграция людей на юг была обычным явлением, Григорий Отрепьев решил уехать в Литву входившую в состав Речи Посполитой. Зная, что путешествовать в одиночку опасно и подозрительно, он уговорил еще двух монахов поехать с собой. В начале марта они наняли подводы и отправились на юг. Только к середине апреля они прибыли в Стародуб, находящийся рядом с литовской границей. Там один из местных жителей перевел их за рубеж, и они поехали дальше к Киеву. В этом городе они обратились за покровительством к киевскому наместнику князю Василию Острожскому, и тот устроил их в Дерманский монастырь. Свидетельством их пребывания в гостях у князя стала богослужебная книга, выпущенная в типографии Острожского. На ней Григорий Отрепьев сделал такую надпись: «14 августа 1602 года эту книгу дал нам, Григорию с братиею Варлаамом и Мисаилом, пресветлый князь Острожский». Позднее кто-то приписал к имени Григория «царевичу Московскому». Эта приписка наглядно свидетельствовала о том, что именно Григорий Отрепьев назвался потом царевичем Дмитрием.

Данные о службе Григория у родственника Романовых князя Черкасского (был женат на Марии Никитичне Романовой) и у Александра Никитича Романова могут свидетельствовать о том, что его отъезд в Литву мог быть связан с опасением наказания за это. Ведь в ходе расследования «Дела Романовых» высылке из Москвы в Сибирь подвергались даже самые дальние их родственники, а все их холопы стали изгоями. Большинство из них бежало на юг, где с ними мог встретиться Отрепьев. Возможно, в их среде и была задумана самозванческая авантюра, главным героем которой стал бывший чудовский монах. Выбор его на эту роль мог объясняться и подходящим возрастом, и образованностью, и тем, что он обладал непомерным честолюбием и жаждал приключений. К тому же пребывание в монашеском чине удачно вписывалось в легенду о его спасении. Не лишен он, судя по всему, был и актерского таланта, столь необходимого для любого авантюриста.

На причастность запорожского казачества к авантюре Лжедмитрия I указывают несколько обстоятельств:

1. Спутник Григория монах Варлаам сообщал, что тот на некоторое время куда-то исчезал. После возвращения он уже называл себя царевичем Дмитрием.

2. Запорожские казаки приняли самое активное участие в походе Лжедмитрия I на Москву.

3. За свою службу казаки были награждены самозванцем значительно щедрее, чем поляки.

4. Еще при жизни Лжедмитрия астраханские и терские казаки выдвинули из своей среды нового самозванца, названного сыном царя Федора Ивановича царевичем Петром. На самом деле у Федора была только дочь Феодосия. Позднее на Дону в казачьей среде появилось еще несколько самозванцев, называвших себя никогда не существовавшими детьми царевича Ивана Ивановича от трех жен и даже царя Ивана Грозного от Анны Колтовской и Анны Васильчиковой. Получалось, что донские, астраханские и терские казаки подражали запорожцам и подобно им выдвигали на московский престол своих ставленников.

Так это было или иначе, но без определенной поддержки соотечественников Григорий Отрепьев не смог бы успешно осуществить свою авантюру. Помогать же ему могли те, кто серьезно пострадал от произвола царя Бориса. В первую очередь это были бояре Романовы и их многочисленные родственники, а также Нагие, Головины, отчасти Шуйские и Мстиславские. Поскольку родственные связи внутри русской знати были очень тесными, то число пострадавших от репрессий Годунова было очень большим.

Исаак Масса так описал обстоятельства, связанные с появлением Лжедмитрия: «В Польше знали все, что происходит в Московии; туда бежало из Москвы также много воров, поступивших на службу к некоторым польским вельможам, к пану Вишневецкому, к воеводе Сандомирскому и многим другим, называть которых нет надобности. В числе их был один человек, некогда бывший в Москве служкою у одного монаха или игумена в Чудовом монастыре; этот служка был потом пострижен в монахи, и он списывал или копирывал многие книги своего учителя и таким образом достиг разумения всех тайн в государстве, также обладал он острым умом и знал все деяния Бориса, и как он повелел убить Димитрия… Все эти и подобные им дела накрепко запечатлелись в его памяти и, взяв то, что ему было нужно, и похитив у своего учителя несколько тайных бумаг, он бежал, нищим прошел всю страну и пришел в Польшу, где хорошо научился польскому языку, а затем несколько раз побывал в Московии… и выдавал себя за дворянина и слышал все тайны государства и все, что там происходило; с давнего времени он выдавал себя в Польше за сына Ивана Васильевича, коего считали убитым в Угличе, и умел привести много доказательств, рассказывая о том, как и каким образом он спасся при помощи некоторых царедворцев, которых он мог назвать по имени, но из коих ни одного не было в живых». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 64.)

В Речи Посполитой была создана своя версия спасения «царевича Дмитрия».

«По отце своем Иване Васильевиче, оставшись ребенком, был отправлен братом Федором Ивановичем, в то время царем Московским, в Угличское княжество для воспитания. (На самом деле Дмитрий был отправлен на удел, поскольку считался незаконнорожденным сыном Ивана Грозного. — Л. М.) Там при нем были только знатные воины из панов московских, а также и знатные женщины. (На самом деле при царевиче были мать и ее родственники. — Л. М.) А сам царь Федор, сидя на престоле Московском, жил спокойно, а также мало чем в государстве правил, но более по монастырям ходил, находя радость в беседах с монахами. (Эта версия взята из «Повести о честном житии». — Л. М.) Был у него в то время конюшим некий Борис Годунов. (На самом деле Б. Ф. Годунов был шурином царя Федора. — Л. М.) Он, видя плохое здоровье царя, а также малолетство его брата, захотел сам стать царем и задумал им изменить, ибо сам в то время всем правил. (Повтор версии «Повести о честном житии». — Л. М.) Прежде всего в Угличском княжестве (которое было далеко от столичного города) нашел он надежных изменников, которые это дитя, то есть настоящего царя, посягнули убить. (Повтор версии Нагих. — Л. М.)

Был при царевиче там же некий доктор, родом влах (т. е. итальянец). Он узнал об этой измене, предотвратил ее немедленно таким образом. Нашел ребенка, похожего на царевича, взял его в покои и велел ему всегда с царевичем разговаривать и даже спать в одной постели. (Такими правами ни один врач в Русском государстве не обладал. — Л. М.) Когда тот ребенок засыпал, доктор, не говоря никому, перекладывал царевича на другую кровать. И так он все это с ними долгое время проделывал. (На самом деле царица Мария Нагая никогда бы не позволила чужому ребенку спать в одной кровати с ее сыном или меняться с ним постелями. К тому же при царевиче были кормилица, мамка, постельничии, которые также бы не позволили доктору-иностранцу заменять царевича другим ребенком. — Л. М.) В результате, когда изменники вознамерились исполнить свой замысел и ворвались в покои, найдя там спальню царевича, они удушили другого ребенка, находящегося в постели, и тело унесли. После чего распространилось известие об убийстве царевича, и начался большой мятеж… Сразу послали за изменниками погоню, несколько десятков их убили и тело отняли.

Тем временем тот влах, видя, как нерадив был в своих делах Федор… и что всею землею владел он, конюший Борис, взял он (царевича. — Л. М.) его тайно и уехал с ним к самому Ледовитому океану и там его скрывал, выдавая за обыкновенного ребенка. (Сочинитель данной версии, конечно, не знал, что в Русском государстве, даже на его окраине, врач-итальянец из Углича не смог бы тайно жить с чужим ребенком. О нем тут же сообщили бы в Москву. — Л. М.)… Потом перед смертью советовал ребенку, чтобы тот не открывался никому, пока не достигнет совершеннолетия, и чтобы стал чернецом».

(Дневник Марины Мнишек. С. 25.)

Анализ польской версии спасения «царевича Дмитрия» показывает, что ее автор умышленно опустил многие реальные факты, чтобы придать ей достоверный вид в глазах поляков. Однако русские люди сразу бы заметили в ней искажение действительности.

Волнение в стране

Находившийся в Москве с 1601 г. Исаак Масса отмечал, что непосредственно перед вторжением Лжедмитрия в городе происходили странные события: «В это время происходило в Москве много ужасных чудес и знамений, и большей частью ночью, близ царского дворца, так что солдаты, стоявшие на карауле, часто пугались до смерти и прятались. Они клялись, что однажды ночью видели, как проехала по воздуху колесница, запряженная шестеркой лошадей, в ней сидел поляк, который хлопал кнутом над Кремлем и кричал так ужасно, что многие караульщики убежали со страху в горницы».

(Масса И. Краткое известие о Московии. С. 56.)

С 1603 г. очень неспокойно было и на дорогах. Всюду появлялись шайки разбойников, которые нападали на путников и грабили их. Особенно тревожное создалось положение в окрестностях Москвы и в направлении Речи Посполитой. Царь был вынужден предпринимать меры по борьбе с грабителями. В Разрядных книгах было записано, что 17 сентября царь послал на Рязань против разбойников князей М. М. Шаховского и Б. А. Борянского. В Пронск были отправлены Я. Я. Вельяминов и И. И. Волынский. Правда, все воеводы стали местничать друг с другом, поэтому неизвестно, чем закончились их походы против разбойников. (Разрядная книга 1475–1605. Том IV. Ч. 2. М., 2003. С. 65.)

Затем стало известно, что во главе разбойников встал некий бывший холоп Хлопко. Он отличался особой дерзостью и жестокостью. Обеспокоенный царь Борис собрал Боярскую думу и стал советоваться с боярами о том, как наказать грабителей. В итоге было решено отправить против них большой отряд под руководством окольничего И. Ф. Басманова. В Новом летописце об этом сообщалось следующее: «Царь же Борис посла на них околничего своего Ивана Федоровича Басманова, а с ним многую рать. Они же поидоша и сойдоша их близ Москвы. Разбойницы же с ними биющеся, не щадя голов своих, и воеводу Ивана Федоровича убиша до смерти. Ратные же, видя такую от них над собою погибель… и начаша с ними битися, не жалеючи живота своего, и едва возмогоша их окаянных осилить, многих их побиша: живи бо в руки не давахуся». (ПСРЛ. Т. 14. С. 58.)

Все это создавало очень напряженную ситуацию в стране. Многие ожидали еще больших несчастий. И они не заставили себя ждать.

В источниках нет точных данных о том, когда Б. Ф. Годунов узнал о появлении в Речи Посполитой Лжедмитрия. Вероятно, это произошло в конце 1603 г. — начале 1604 г. Тогда же было проведено расследование для установления его личности. Царь потребовал, чтобы Сигизмунд III выдал самозванца, но тот отказался это сделать под предлогом того, что люди в его стране свободны и могут делать все, что им вздумается. При этом король заверил Бориса, что помогать «царевичу» он не будет, поскольку чтит международные договоренности, в частности мирный договор между Россией и Польшей.

Успокоившись, Годунов решил не обращать внимания на лжецаревича. Однако прибывший в июле 1604 г. австрийский посол Андрей Лох заявил ему, что в Литве и Речи Посполитой всегда найдется много охотников присоединиться к авантюристу, чтобы вместе с ним заняться грабежами и смутами в соседнем государстве. Тогда по царскому указу была написана грамота, в которой с подробностями рассказывалось о смерти истинного царевича Дмитрия и сообщалось настоящее имя «польского царевича» — Гришка Отрепьев. Один экземпляр этой грамоты был дан австрийскому послу чтобы он передал ее императору другие экземпляры были разосланы по всей стране для публичного прочтения.

Желая разобраться в истоках авантюры, царь Борис повелел привезти из отдаленного северного монастыря мать настоящего царевича Марфу Нагую. На время ее поселили в Новодевичьем монастыре. Тут ее и навестили царь с женой. На их вопросы о том, кто такой «польский царевич Дмитрий», хитрая Марфа ответила очень уклончиво: «Точно не знаю. Но в раннем детстве моего сына вполне могли подменить какие-нибудь доброхоты, чтобы уберечь от возможных бед. Сейчас их, конечно, уже нет в живых».

Эти слова монахини так рассердили царицу Марию Григорьевну, что она набросилась на нее и даже хотела свечой выжечь ей глаза. Но Борис остановил супругу. Расправа над вдовой Ивана Грозного окончательно бы испортила его репутацию. Он лишь приказал отправить М. Нагую в другой монастырь под надзор приставов. Теперь самозванец уже не казался ему наглым одиночкой. За его спиной виделись его собственные противники, князья и бояре, желавшие свергнуть его с престола.

Вскоре Б. Ф. Годунова очень обеспокоили известия из приграничных с Речью Посполитой городов. Воеводы сообщали, что посадские жители волнуются, поскольку к ним пришли «прелестные грамоты царевича Дмитрия». Некоторые из них начинали верить в его истинность.

Одна из первых грамот Лжедмитрия I

«От царя и великого князя Дмитрея Ивановича всеа Руси в койждо град воеводам имянно. Божиим произволением и его крепкою десницею покровеннаго нас от нашего изменника Бориса Годунова, хотящаго нас злой смерти предати, и Бог милосердый злокозненаго его помысла не восхоте исполнити и меня, государя вашего прироженнаго, Бог невидимою силою укрыл и много лет в судьбах своих хранил. И я царь и великий князь Дмитрией Иванович ныне приспел в мужество, аз Божиею помощию иду на престол прародителей наших на Московское государство и на все государства Россиискаго царствия. И вы бы наше прирожение помнили, православную християнскую истинную веру, крестное целование, на чем естя крест целовали отцу нашему, блаженныя памяти государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Руси, и нам, чедом его, что хотети добра нам во всем и опричь нашего царского роду на Московское государство иного государя не хотети и не искати. И как судом Божиим отца нашего и брата на государстве не стало, и учинился тот Борис на государстве царем лукавством и насильством, а вы про нас, государя своего прироженного, не знали и крест ему целовали неведомостью. И вы ныне нас узнайте, своего государя государевича, и от нашего изменника Бориса Годунова отложитеся к нам и впредь уже нам, государю прироженному, служите и прямите и добра хотите, как и отцу нашему, блаженныя памяти государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Руси. А яз вас начну жаловати по своему царскому милосердому обычаю, и наипаче свыше, и в чести держати, и все православное християнство в тишине и в покои и во благоденственном житии учинити хотим». (РИБ. Т. 13. Стб. 27–28.)

В «Ином сказании» об этих грамотах писалось так: «Людие же в тех градех: в Муроме, и в Чернигове, и в Курецке, и в Комарицкие волости, и в Путивле, и в Рылеске, и в Стародубе, и в Ромех, слыщавше сия, быша тогда в размышлении… и мневше то вправду бытии и рекуще, егда Господь Бог по неизреченным судбам своим и прещедрою своею десницею изъят того от Борисова погубления, и чаяху его бытии сущаго прироженнаго своея християнския веры царевича. А про Бориса добре ведают, яко неправдою восхити царство и потаенно подсече древо благоплодия, еже есть правовернаго государя царя и великаго князя Федора Ивановича всеа Руси, и много бесчисленно пролил неповинныя християнския крови, доступаючи великого государства». (РИБ. Т. 13. Стб. 28.)

Легковерность русских людей объяснялась тем, что они никогда не сталкивались с таким явлением, как самозванчество. В течение многих столетий московский престол занимали представители одного рода, в котором у правящего отца всегда был либо сын, либо младший брат. Поэтому самозваным претендентам просто неоткуда было взяться. Совсем другая ситуация была в Европе, где правящие династии часто пресекались, а родственные связи внутри них были очень запутанными. Там самозванцы появлялись очень часто. Об этом, несомненно, сразу же стало известно Григорию Отрепьеву, мечтавшему о небывалых приключениях.

Таким образом, «прелестные грамоты Лжедмитрия» не только заставили многих жителей юго-западных городов поверить в его истинность, но создали крайне отрицательный образ царя Бориса. В одной из таких грамот, адресованной лично Годунову, писалось: «Сестра твоя, жена брата нашего, доставила тебе управление всем государством, и ты, пользуясь тем, что брат наш по большей части занимался службой Божиею (эта версия была взята из «Повести о честном житии Федора». — Л. М.), лишил жизни некоторых могущественнейших князей под разными предлогами, как то: князей Шуйских, Ивана и Андрея, потом лучших горожан столицы нашей и людей, приверженных к Шуйским (все они были наказаны царем Федором за выступление против его жены. — Л. М.), царя Симеона лишил зрения, сына его Ивана отравил (официальных данных об этом нет). Ты не пощадил и духовенства: митрополита Дионисия сослал в монастырь, сказавши брату нашему Федору, что он внезапно умер (Дионисий был сослан по царскому указу за вмешательство в его семейные дела. — Л. М.)… Мы были тебе препятствием к достижению престола, и вот, изгубивши вельмож, начал ты острить нож на нас, подготовил дьяка нашего Михайлу Битяговского и 12 спальников с Никитой Качаловым и Осипом Волоховым, чтобы нас убили; ты думал, что заодно с ними был и доктор наш Симеон, но по его старанию мы были спасены от смерти, тобою нам приготовленной».

Можно заметить, что в заключительной части грамоты Лжедмитрия идет смесь реальных фактов и выдумки. Действительно, мать царевича Дмитрия обвинила в его гибели Михаила Битяговского, Никиту Качалова и Осипа Волохова. Но она еще называла сына Михаила Даниила, а про спальников речи вообще не было. Думается, что при углическом дворе вообще не было такого количества спальников. Не было там и врача Симеона. В противном случае его имя непременно было бы в Углическом следственном деле. Все эти персонажи были выдуманы самозванцем. Первые, чтобы представить его двор достаточно пышным (для этого Михаил назван дьяком царевича, хотя на самом деле он был государевым дьяком), второй — для придания версии спасения от убийц достоверности.

Далее в грамоте самозванца царь Борис обвинялся в том, что организовал поджог столицы, чтобы все поскорее забыли об убийстве царевича Дмитрия. Потом он ускорил смерть царя Федора, потом подкупил убогих, хромых и слепых, чтобы они агитировали всех за его избрание, став царем, расправился с Романовыми, Черкасскими и Шуйскими.

Совершенно очевидно, что и в этой части грамоты реальные факты смешаны с выдумкой. Пожар в столице летом 1591 г. действительно был, но в поджогах обвинялись сторонники Нагих. Агитация нищих и инвалидов вряд ли помогла бы Борису стать царем. Шуйские не подвергались репрессиям при правлении Годунова.

Таким образом, в «прелестных грамотах» царю Борису приписывалось много различных преступлений. На самом деле его главная вина была в том, что с помощью патриарха Иова он дезинформировал участников Земского собора 1598 г. относительно своей роли в управлении Русским государством при царе Федоре Ивановиче. Потом по ложному обвинению наказал Романовых и их родственников. В итоге в официальных документах была зафиксирована явная ложь. Об этом знали многие люди. Поэтому позднее ложь стала оружием уже против самого Б. Ф. Годунова. Первым ее использовал Лжедмитрий I. К концу Смуты и после нее число всевозможных сочинений, буквально напичканных всевозможными измышлениями, уже достигло огромного числа. Но их авторов, как и читателей, историческая правда, видимо, уже не интересовала. Так в русской литературе возник особый жанр — публицистика Смутного времени.

Попытки разоблачения самозванца

Вполне вероятно, что грамоты самозванца были привезены и в столицу. Их содержание, конечно, не понравилось царю Борису, но больше его обеспокоила ситуация в приграничных с Речью Посполитой городах. Поэтому было решено найти родственников и знакомых Григория Отрепьева и отправить к нему для разоблачения.

В это время самозванец жил в Самборе у местного воеводы Юрия Мнишека. Туда был послан сын боярский Я. Пыхачев, близко знакомый с семьей Отрепьевых. Но его не только не допустили до «царевича», но схватили и казнили, обвинив в покушении на жизнь царственной особы. Тогда царь Борис официально отправил в Польшу дядю Григория Смирного Отрепьева. Но и ему не удалось увидеть племянника.

После этого к королю Сигизмунду был послан П. Огарев с официальной грамотой такого содержания: «В вашем государстве объявился вор расстрига, а прежде был дьяконом в Чудовом монастыре и у тамошнего архимандрита в келейниках. Из Чудова взят к патриарху для письма, а когда он был в миру, то отца своего не слушал, впал в ересь, разбивал, крал, играл в кости, пил, несколько раз убегал от отца своего и, наконец, постригся в монахи, не отставши от своего прежнего воровства, от чернокнижества и вызывания духов нечистых. Когда это воровство было в нем найдено, тогда патриарх с Освященным собором осудил его на вечное заточение в Кирилло-Белозерский монастырь; но он с товарищами своими, попом Варлаамом и клирошанином Мисаилом Повадиным, ушел в Литву. И мы дивимся, каким обычаем такого вора в ваших государствах приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями. Хотя бы тот вор и подлинно был князь Дмитрий Углицкий, из мертвых воскресший, то он не от законной, от шестой жены».

Несомненно, что данная грамота могла вызвать у короля только недоуменные вопросы.

1. Если Григорий Отрепьев был в миру таким ужасным человеком, как сообщалось в грамоте, то почему ему разрешили постричься в монахи? Место ему было лишь в тюрьме.

2. Как мог патриарх приблизить к себе человека с множеством преступных наклонностей?

3. Почему преступнику, осужденному Освященным собором, удалось бежать в Литву?

4. Для чего в грамоте писалось о том, что царевич Дмитрий был от шестой жены? Получалось, что в Москве допускали возможность того, что «польский царевич» был настоящим Дмитрием.

Естественно, что на грамоту столь непонятного содержания Сигизмунд дал формальный ответ: самозванцу помогать не собираюсь, его сторонников накажу. На самом деле король решил оказать всевозможное содействие «Дмитрию Московскому», чтобы с его помощью досадить царю Борису, которого он очень не любил.

Сигизмунд III Ваза

Польский король Сигизмунд III родился в 1566 г. в Швеции. Его мать была сестрой последнего польского короля из рода Ягеллонов Сигизмунда II и женой шведского короля Юхана III. Поскольку у Сигизмунда II не было детей, то его племянник мог претендовать на польский престол. В 1587 г. после смерти Стефана Батория он был избран польским королем. В 1592 г. после смерти отца он получил возможность занять и шведский престол. Но его опередил дядя Карл, который настроил против него протестантов и в 1599 г. окончательно лишил права быть шведским королем. В дипломатических документах есть сведения о том, что в 1598 г. Сигизмунд III выставлял свою кандидатуру и на русский престол. Поэтому его отношения с царем Борисом были очень натянутыми.

Подготовка в Польше похода на Москву

В это время Григорий Отрепьев со своими сторонниками продолжал разрабатывать самозванческую авантюру. У него появился золотой нательный крест, украшенный драгоценными камнями. Его он демонстрировал всем как доказательство своего царского происхождения. Можно предположить, что этот дорогой предмет был прислан самозванцу кем-либо из его сторонников в России. Вполне вероятно, что самозванец связался и с Нагими, чтобы заручиться их поддержкой. Ведь именно они, в первую очередь мать, должны были засвидетельствовать его истинность.

Продолжилась разработка и версии о спасении «царевича» от наемных убийц. Главным действующим лицом в ней становится не врач Симеон, а дьяк Щелкалов, который еще в раннем детстве царевича втайне от матери Марии Нагой и других родственников забрал его из колыбели и положил на его место другого ребенка. Сам Дмитрий под чужим именем попал в монастырь, а чужой мальчик воспитывался в Угличе, а потом был убит.

Имя Щелкалова должно было придать достоверный вид новой выдумке, поскольку при царском дворе служили два видных думных дьяка с такой фамилией. Старший Андрей был видным дипломатом, главой Посольского приказа. Он умер в 1597 г. Второй брат Василий возглавлял Разрядный приказ, потом был во главе Посольского приказа и печатником. Но в 1601 г. он был отстранен от дел. Этим обстоятельством, видимо, и воспользовался Лжедмитрий, чтобы объявить либо его, либо Андрея (его имя не уточнялось) своим спасителем. На самом деле дьяки Щелкаловы никакого отношения к царевичу Дмитрию не имели и забрать его из колыбели не могли. Их просто бы не пустили в покои царицы Марии Нагой, где до четырех лет воспитывался маленький мальчик.

Потом в окружении самозванца появились лица, заявлявшие, что видели его в детстве и могут подтвердить его истинность. В их числе был некий Петровский, беглый москвич, служивший у канцлера Льва Сапеги. Вполне вероятно, что он был откровенным лжецом, поскольку определить сходство двухлетнего ребенка, увиденного более 20 лет назад, с взрослым мужчиной практически невозможно. Но поляки ему охотно верили, поскольку правда их нисколько не интересовала. Появление «Дмитрия Московского» было выгодно очень многим.

Особенную заинтересованность высказывал самборский воевода Юрий Мнишек. Ему грозило наказание за растрату казенных денег, которые он получил как управляющий королевскими землями. Оказавшись в тюрьме, он мог оставить почти без средств к существованию молодую жену и дочь от первого брака Марину. Вторую дочь Урсулу ему удалось вовремя выдать замуж за престарелого князя Константина Вишневецкого. Бесприданницу Марину в лучшем случае ждала такая же участь, в худшем — монастырь. Появление «царевича» показалось Юрию Мнишеку настоящей удачей. Из преступника он превращался в покровителя царственной особы, а дочь — в его невесту. Для безродного монаха-расстриги перспектива стать мужем знатной полячки тоже была очень заманчивой. Поэтому он начал активно ухаживать за Мариной. Та, следуя указаниям отца, ответила ему полной взаимностью.

В драме A. C. Пушкина «Борис Годунов» роман самозванца с польской девушкой описан очень подробно. Вполне вероятно, что он развивался именно так, как представлял поэт.

Юрий Мнишек

Юрий Николаевич Мнишек родился приблизительно в 1548 г. Он принадлежал к роду польских магнатов. Отличался склонностью к роскошному образу жизни, но собственные доходы его были невелики. Был воеводой Сандомира, Львова и Самбора. В ходе проверок воеводского управления неоднократно был уличен в растрате казенных средств, но ловко выкручивался из сложных ситуаций. Поддержал авантюру Лжедмитрия и вошел в состав его войска с титулом гетмана. В январе 1605 г. вернулся в Польшу. Вновь отправился в Россию весной 1606 г. в составе свиты дочери Марины. После свержения самозванца был отправлен в Ярославль под конвоем. Осенью 1608 г. был приглашен Лжедмитрием II в Тушинский лагерь, но Юрий предпочел вернуться на родину. Умер в 1613 г.

Когда Юрию Мнишеку стало ясно, что «царевич» готов жениться на его дочери, он заявил ему, что брак возможен только после перемены веры. Католичка не могла стать женой православного человека. К этому шагу Григорий, видимо, уже давно был готов, поскольку никаких твердых убеждений не имел. По указанию Юрия Мнишека он отправился в францисканский монастырь и там принял католичество. Но для русских сторонников этот его поступок сохранялся в тайне.

Папский нунций А. Рангони сразу же взял самозванца под свое покровительство и посоветовал ему попросить у Римского Папы денег для похода на Москву. Тот написал в Ватикан письмо и получил положительный ответ.

О принятии Григорием католичества стало известно и королю Сигизмунду III, который сам был ревностным католиком. Он сразу же согласился принять у себя «царевича». В начале 1604 г. Отрепьев вместе с Юрием Мнишеком и его родственником князем Адамом Вишневецким поехал в Краков. Сначала самозванец посетил нунция Рангони и по его просьбе согласился дать клятву верности римской церкви. Эта церемония состоялась 17 апреля в присутствии представителей католического духовенства. Лжедмитрий не только дал клятву на кресте, но и собственноручно сделал запись об этом. После этого католический священник его причастил и миропомазал.

Прием у короля состоялся 23 апреля. По воспоминаниям очевидцев, «Дмитрий Московский» произвел не самое лучшее впечатление на опытного политика Сигизмунда. Он был невысокого роста, коренастый, с круглым некрасивым лицом, мрачными, глубоко запавшими темно-голубыми глазами, жесткими рыжеватыми волосами. Ничего величественно и благородного в его внешности не было, поэтому на царского сына он совсем не был похож. Но королю выбирать не приходилось. Других претендентов на роль царевича не было.

Сигизмунд постарался быть милостивым и радушным. Он пообещал оказать «гонимому скитальцу» материальную помощь — ежегодное содержание в размере 40 000 злотых. Но заявил, что официально не имеет права ему помогать, поскольку подписал с Россией мирный договор. Однако он не будет препятствовать своим подданным войти в состав войска «Дмитрия», если тот захочет отвоевать «отчий престол» у узурпатора Б. Ф. Годунова.

Позиция короля была очень удобной. В случае успеха «царевича» можно было обрести в его лице верного союзника, в случае провала — никаких претензий к нему со стороны царя Бориса быть не могло.

Для самозванца аудиенция у короля имела важное значение. Хотя и негласно, он был признан царским сыном и получил средства для подготовки похода на Москву. К тому же у него появлялась возможность официально посвататься к Марине Мнишек. Наученная отцом, та заявила, что согласна стать невестой, но лишь после того, как «Дмитрий» вернет себе царский престол. После этого Юрий Мнишек составил брачный договор, состоявший из нескольких пунктов.

1. После воцарения жених должен был послать невесте 1 миллион злотых для уплаты долгов будущего тестя и подготовки поездки Марины в Москву.

2. Дополнительно невеста должна была получить дорогие подарки в виде золотых ювелирных украшений, ценных безделушек, тканей и посуды.

3. До свадьбы Марина должна быть венчана на Московское царство, чтобы иметь право на престол даже после смерти мужа. При этом она имела право сохранить католическую веру.

4. После свадьбы Марина должна была получить во владение Новгород и Псков со всеми землями и доходами. В этих городах она имела право строить костелы и открывать латинские школы.

5. Юрий Мнишек получал в собственность часть Смоленска и некоторые северские города.

6. Если жених не вернет себе престол, то Марина может считать себя свободной от всех обещаний и обязательств.

Договор свидетельствовал о том, что «Дмитрий» был интересен в качестве жениха для Марины и ее отца только при условии его воцарения на московском престоле. В противном случае они не собирались с ним родниться.

Интересно отметить, что Запись (договор), которую Лжедмитрий подписал 25 мая 1604 г., была составлена отнюдь не русским человеком, а поляком, стремящимся писать на русском языке.

Запись Лжедмитрия I

«Мы, Дмитрей Иванович, Божиею милостию, царевич великой Руси, Углетцкий, Дмитровский и иных, князь от колена предков своих, всех государств московских государь и дедич. (Титул царевича, употребленный в данном тексте, никогда не встречался в русских документах. К тому же настоящий царевич Дмитрий был только угличским удельным князем, Дмитровское княжество к этому времени уже не существовало. — Л. М.)

Рассуждая о будущем состоянии жития нашего…, усмотрили есмя и улюбили себе, будучи в королевстве Полском, в дому честнем, великого роду… ясневельможную панну Марину с Великих Кончиц Мнишковну, воеводенку Сендомирскую, старостенку Львовскую, Самборскую, Меденицкого и проч., дочь ясновельможного пана Юрья Мнишка с Великих Кончиц, воеводы Сендомирского, Львовского, Самборского, Меденицкого и проч. старосты, жуп русских жупника». (Титул Марины и ее отца в данном тексте выглядит внушительнее, чем у «царевича». — Л. М.) (СГГД. Ч. 2. М., 1819. С. 159.)

Обязательства перед Юрием Мнишеком были оформлены 12 июня особой грамотой.

«Дмитрей Иванович, Божиею милостию, царевич великой России, Углицкий, Дмитровский, Городецкий и проч., и проч. князь от колена предков своих, всех государств, к Московской монархии принадлежащих, государь и дедич. Объявляем, кому о сем ведать надлежит, что мы ясневельможнейшему господину Юрью… в вечные времена дали мы ему и наследникам его Смоленское и Северское княжества в государстве нашем Московском». (СГГД. Ч. 2. С. 165.)

В данной грамоте больше всего вызывает недоумение титул царевича. Реальный Дмитрий не владел ни Дмитровом, как уже отмечалось, ни Городцом. Эти княжества существовали в XIII–XIV вв. К тому же формула «государь и дедич» вообще никогда не встречалась в русских документах. Все это говорит о том, что оба документа, относящиеся к браку Лжедмитрия и Марины Мнишек, составлялись кем-то из поляков.

Несомненно, что и самозванец понимал циничный характер подписанных им документов, в которых учитывались интересы только невесты и ее отца. Но он не стал спорить с ними. Ведь без помощи будущего тестя и его родственников он не мог организовать поход на Москву.

Вернувшись в Самбор, Юрий и Лжедмитрий начали вновь рассылать повсюду грамоты с призывом к воинским людям и казакам влиться в войско «царевича». Вскоре верными сподвижниками стали: князь Адам Вишневецкий, братья Марины, Николай и Станислав Мнишки, казачий атаман Корела.

Князь Адам Вишневецкий согласился помогать «царевичу» не только потому, что состоял в родстве с Мнишеками, но и потому, что был заинтересован в успехе авантюры. Его обширные земельные владения располагались у границ Русского государства, и из-за этого возникали частые конфликты с царским правительством. С помощью «Дмитрия» князь намеревался расширить свои земли.

Вскоре «царевичу» пришлось принять меры к тому, чтобы прежние знакомцы не опознали в нем Григория Отрепьева. Поэтому его спутников по поездке в Литву, монахов Варлаама и Мисаила, посадили в тюрьму. Своей неказистой внешности Лжедмитрий постарался придать более внушительный вид: носил высокие шапки, блестящие латы, обувь на высоких каблуках, коротко стриг волосы, тщательно брил бороду и усы. В монашеском облике он был и длинноволосым, и бородатым. В публичных местах старался появляться только верхом и в низко надвинутом головном уборе. Но в Речи Посполитой разоблачение ему не грозило, там никого не интересовало его истинное происхождение. Бедные шляхтичи и казаки были рады поддержать «царевича», чтобы под его знаменами вторгнуться в соседнее государство и заняться там грабежами мирного населения. Конечные цели похода на Москву их мало интересовали.

К концу лета 1604 г. самозванцу удалось сформировать двухтысячное войско. В его рядах были и конные, достаточно хорошо вооруженные и экипированные шляхтичи, и казаки с одними саблями, и пехота с огнестрельным оружием. Все они были достаточно опытными воинами, но при малочисленности могли рассчитывать лишь на внезапность нападения и личную отвагу. Сам Лжедмитрий постарался освоить азы стратегии и тактики боя, существовавшие в то время в Европе. Это также должно было дать ему преимущества во время сражений с большой царской армией.

Источники и литература

СГГД. Т. 2. Указ. изд.; Разрядная книга 1475–1605 гг.; РИБ. Т. 13; Устрялов И. Сказание современников о Дмитрии Самозванце. Ч. 1. СПб., 1868; Костомаров И. И. Смутное время в Московском государстве. Ч. 3. СПб., 1883; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937; Пирлинг П. Дмитрий Самозванец. М., 1912; Скрынников Р. Г. Самозванцы в России в начале XVII в.: Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987; Морозова Л. Е. Первый самозванец на Руси // Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004.

Глава 5

ПРОТИВОБОРСТВО ЛЖЕДМИТРИЯ И ЦАРЯ БОРИСА

Вторжение «Дмитрия» на территорию Русского государства

Царь Борис, оповещенный о действиях Лжедмитрия в Речи Посполитой, решил укрепить обороноспособность некоторых юго-западных городов. Для этого летом 1604 г. он сменил в них воевод. В Чернигов вместо князя М. Ф. Кашина он отправил князей И. А. Татева и П. М. Шаховского. Оба воеводствовали в этом городе год назад. Но у князя Татева в это время брат Федор находился в Березове, видимо, в ссылке. Не слишком доверяя этим воеводам, Годунов отправил в Чернигов боярина князя Н. Р. Трубецкого и окольничего П. Ф. Басманова. Но те прибыли слишком поздно, город уже был в руках самозванца.

В Путивль вместо князя Г. К. Волконского были назначены окольничий М. М. Салтыков-Кривой, чья жена была пострижена в монахини и сослана в Чебоксары в 1601 г. по «делу Романовых», и князь В. М. Мосальский, который до этого несколько лет провел в Сибири, вероятно, «в опале». Дьяком был назначен Б. И. Сутупов, не имевший никаких шансов для роста при царе Борисе.

Воеводой Курска стал князь Г. Б. Долгорукий, несомненно, помнивший, что его родственник В. Г. Долгорукий несколько лет находился на службе в Пелыме и Койсе. Пребывание там считалось ссылкой. Брянским воеводой стал князь И. Г. Звенигородский, знавший, что вместе с братом С. Г. Звенигородским у него нет перспектив роста по службе.

Годунов не жаловал представителей их рода и отправлял служить в небольшие приграничные городки.

По царскому указу оборонять Белгород должны были чашник князь Б. М. Лыков, воевода Г. Г. Пушкин и голова A. B. Измайлов. Но Лыков не имел боевого опыта, поскольку много лет служил рындой при царском дворе. К тому же он был очень честолюбив и вряд ли обрадовался службе в небольшом городке. Г. Г. Пушкин побывал в Сибири, поэтому не испытывал симпатий к Годуновым. A. B. Измайлов желал лишь выслужиться любым путем. Поэтому полагаться на верность этих воевод царю Борису не следовало.

В Царев-Борисов были назначены князья Б. П. Татев и Д. В. Туренин. Оба принадлежали к старомосковской знати, но при дворе Б. Ф. Годунова никаких перспектив не имели. В Орел был послан Ф. И. Шереметев, познавший «прелести» службы в Сибири и лишенный двора в Кремле. Он состоял в родстве с прежней царской династией (был шурином царевича Ивана Ивановича), но Годунов это не желал учитывать.

Все эти назначения свидетельствовали о том, что у царя Бориса, кроме родственников, не было верных людей, на которых он мог бы положиться. За короткий срок правления он умудрился настроить против себя большинство представителей знати. Родню же к воеводской службе он не привлекал, поскольку старшее поколение занимало слишком высокие места при дворе, а младшее не имело опыта службы.

В это время в Самборе завершались последние приготовления для похода на Москву. К середине августа формирование основных полков было закончено. Всего под знамена «Дмитрия Московского» встало около 2000 всадников. На границе с Русским государством к ним должны были присоединиться еще около тысячи запорожских и донских казаков. В конце августа войско выступило в поход. Киевский наместник князь К. Острожский, боясь, что искатели приключений начнут грабить своих, проводил их до самого Днепра, являвшегося в то время естественной границей между двумя государствами.

Переправа через Днепр заняла несколько дней, поскольку осуществлялась в безлюдном месте. В начале октября самозванец вступил на территорию Русского государства. Вокруг не было ни души. Разведчики выяснили, что неподалеку находится городок Моравск (русское название — Монастырев). Туда был отправлен отряд запорожских казаков, которые перед нападением отправили в городок гонца с грамотой от «царевича Дмитрия Ивановича». В ней приказывалось сдаться «истинному царскому сыну». Простые жители, не имея достаточных сил для обороны, связали воевод Б. Лодыгина и Е. Безобразова и выдали их казакам. Сами же добровольно присягнули «царевичу». Это произошло 21 октября 1604 г.

Следующей целью Лжедмитрия I стал Чернигов. Это был сравнительно большой и хорошо укрепленный город. Вновь первыми на разведку отправились казаки. Однако черниговские воеводы, князья И. А. Татев и П. М. Шаховской и И. С. Воронцов-Вельяминов, не захотели сдаваться. Они знали, что из Москвы к ним послана помощь. Но время шло, а подмоги все не было. Казаки же стали вести переговоры с простыми черниговцами и сообщили им о сдаче Моравска. В итоге посадские люди подняли восстание против воевод, арестовали их и выдали казакам. Но когда городские ворота были открыты, запорожцы ворвались в город и занялись грабежами. Когда Лжедмитрий узнал об этом, то приказал вернуть все награбленное, поскольку очень заботился о своем имидже. В глазах русских людей он должен был выглядеть законным государем, заботящимся о своих подданных.

В путевых записках, названных Дневником Лжедмитрия, подробно перечислены пункты, через которые прошло его войско перед вторжением на русскую территорию. Вот некоторые из них:

25 августа — Жупновицы, 26 августа — Лубень, 27 августа — Сокольники, до 7 сентября. В сентябре: 8 — Гае, 9–12 — Глиняны, 13 — Князье, 14 — Плусов, 15 — Зборов, 16 — Езерна, 17 — Борк, 18 — Скалат, 20 — Маначин, 23 — Олешин, 25 — Игнатовка, 27 — Западника, 30 — Литинья. В октябре: 1 — Салашев, 2–4 — Стрижев, 5 — Новогребля, 6 — Губин, 7–9 — Белиловка, 12 — Хвастов, 13–15 — Васильков, 16 — Белогородка, 17–19 — Киев, 23–25 — за Днепром, 26 — за Сваром (это уже территория России), 31 — сдача Моравска или Монастырева. (СГГД. Ч. И. С. 167–170.)

Первые сражения с царским войском

О первых успехах самозванца стало известно и в Москве. По царскому указу к Чернигову были отправлены отряды под руководством князя боярина Н. Р. Трубецкого и окольничего П. Ф. Басманова.

В Разрядной книге об этом было записано так: «Лета 7113-го (1604. — Л. М.) сентября в день пришли на Северу в Монастырища люди многие: черкасские, каневские, да пятигорские, да казаки донские, да еицкие, да литовские и ляцкие люди, и подоленя, и угряне, и кияне.

А к царю и великому князю Борису Федоровичю всеа Руси гонец пригонил, а сказал, что пришли те люди с вором с Ростигою з Гришкою Отрепьевым, которой назвался царевичем Дмитреем Ивановичем прироженным Московским и всеа Руси, сыном царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Руси.

Тово же году октября в день по тем вестям послал царь и великий князь Борис Федорович всеа Руси, — как шол на Северу в Чернигов Рострига — боярина и воеводу князя Микиту Романовича Трубецково, да окольничево воеводу Петра Федоровича Басманова, да голову Ондрея Матвеева сына Воейкова в Чернигов; а велел им государь бытии в Чернигове для осадново времени…

И как они, князь Микита Трубецкой да Петр Басманов, да Ондрей Воейков, пригонили в село, не доезжаючи до Чернигова пятнатцать верст, и им, князю Миките и Петру, сказали, что Чернигов взял Рострига, которой назвался царевичем Дмитрием Ивановичем Московским и всеа Руси, и крест ему целовали; а воевод, князя Ивана Андреевича Татева да князя Петра князь Михайлова Шеховсково черниговцы здали, и они крест Ростриге целовали. Да в Чернигове же был воевода Микифор Семенович Вельяминов Воронцов да с ним голова. А делати им было город Чернигов каменной. И Микифор Вельяминов креста Ростриге не целовал, и Рострига велел ево убити». (Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 2. С. 76–78.)

Н. Р. Трубецкому и П. Ф. Басманову пришлось отойти от Чернигова к Новгороду-Северскому и заняться его обороной. Воеводами там были князь Г. И. Гагарин и Е. Бартенев. В помощь им из Москвы был прислан и князь Я. П. Борятинский. Было ясно, что следующий удар самозванец нанесет по этому городу.

Никита Романович Трубецкой

Н. Р. Трубецкой принадлежал к знатному роду князей Гедиминовичей литовского происхождения. Начал службу в 1571 г. рындой царевича Ивана Ивановича. Обычно эту должность юноши получали в возрасте 16 лет, поэтому можно предположить, что Никита Романович родился в 1555 г. Его старший брат Тимофей входил в опричнину и участвовал в Ливонских походах Ивана Грозного. В 1584 г. Никита Романович вместе со старшим братом получил боярство и стал одним из видных военачальников царя Федора Ивановича. Сохранил свое высокое положение и при царе Борисе, но стал часто получать назначения на воеводство в приграничные города. В 1602 г. был воеводой Смоленска.

После воцарения Лжедмитрия I остался в Боярской думе. При царе Василии Шуйском принял постриг под именем Иоанн и умер в 1608 г.

Царские воеводы в Новгороде-Северском не захотели сдаваться Лжедмитрию. Они в спешном порядке начали готовиться к обороне. По их приказу все строения на посаде были сожжены, жителям было приказано укрыться за крепостными стенами. После этого был проведен смотр защитников. Среди них было 163 дворянина, 390 казаков, 458 стрельцов и пушкарей и около 500 даточных людей из числа крестьян и ремесленников. Это была достаточно внушительная сила, способная отбить атаки 3000 войска самозванца.

Но воеводы все же отправили гонца в Москву с просьбой прислать подкрепление.

Из Чернигова Лжедмитрий выступил 4 ноября и через восемь дней подошел к Новгороду-Северскому. Он сразу понял, что с ходу взять этот город не сможет. Поэтому он приказал разбить неподалеку лагерь и собрать со всей округи пушки для осады. Кроме того, по его приказу во все окрестные города поехали гонцы с его «прелестными грамотами». На многих воевод они оказали сильное воздействие. Так, 19 ноября из Путивля пришла весть, что местные воеводы, князь В. М. Рубец-Мосальский и дьяк Богдан Сутупов, добровольно сдались «Дмитрию Московскому» и целовали ему крест. Присланного им в помощь окольничего М. М. Салтыкова-Кривого они связали и под конвоем отправили в ставку самозванца. Можно предположить, что Мосальский перешел на сторону самозванца, поскольку хорошо помнил о своей службе в Сибири, продолжавшейся несколько лет.

В Рыльске восстание подняли жители посада. Об этом Лжедмитрий узнал 24 ноября. Через короткое время ему пришли известия о переходе на его сторону жителей Курска, Комарицкой волости и Кром. Несомненно, что все это воодушевляло и его самого, и его разношерстное войско.

Однако Новгород-Северский не сдавался. Его воеводы крепили оборону и совершали удачные вылазки. Они знали, что на помощь им движется большое царское войско.

Царь Борис пытался контролировать ситуацию в пограничных с Речью Посполитой городах, но, находясь в Москве, это было сделать сложно. События развивались достаточно быстро, а информация о них поступала с запозданием.

В октябре к Брянску планировалось отправить войско, состоявшее из трех полков. Большой полк должны были возглавить боярин князь Д. И. Шуйский и князь М. Ф. Кашин. В верности первого воеводы царь мог не сомневаться, поскольку он приходился ему близким родственником — был женат на сестре его жены Екатерине Григорьевне Скуратовой-Бельской. Но Шуйский был исключительно бездарным полководцем. Второй воевода имел большой опыт, но не был обласкан при царском дворе, и поэтому мог быть недоволен Борисом.

Во главе Передового полка был назначен еще один близкий родственник царя — окольничий И. И. Годунов, совсем еще молодой человек, не имевший боевого опыта. Вторым воеводой стал князь Л. О. Щербатый, который в 1600–1601 гг. познал «прелести» службы в далекой Сибири. Естественно, что у него не было желания проливать кровь за Б. Ф. Годунова.

Сторожевой полк должны были возглавить боярин М. Г. Салтыков и князь Ф. А. Звенигородский. Первый был видным дипломатом, прославившимся тем, что встречал женихов царевны Ксении, был близок Годуновым, но военного опыта не имел. Второй имел большой опыт воеводского управления, но в 1601 г. вдруг оказался в маленькой крепости Валуйка. Это назначение следует считать опалой. Состоял в родстве по женской линии с М. Г. Салтыковым.

Получалось, что царское войско было не слишком боеспособным. К тому же ситуацию в нем усугубило местничество. М. Ф. Кашин и Л. О. Щербатый не захотели быть ниже М. Г. Салтыкова, но царь отказался их слушать. Однако ему пришлось некоторых воевод заменить. В Большом полку Кашин был заменен князем A. A. Телятевским (он был женат на дочери боярина С. Н. Годунова), Передовой полк возглавили боярин князь В. В. Голицын и М. Г. Салтыков, Сторожевой полк — И. И. Годунов и Л. О. Щербатый.

Кроме того, царь Борис попытался отправить в некоторые города новых воевод: в Курск — князя Ф. Т. Долгорукого и его родственника Г. Б. Долгорукого Рощу; в Комарицкую волость — А. Р Плещеева с жильцами, конюхами и псарями; в Северскую волость — М. Б. Шеина. Когда стало известно, что там уже стоят войска самозванца, воеводам было велено войти в состав основного войска под Брянск.

Быстрые успехи Лжедмитрия показали Годунову, что против него следует отправить значительно большее войско, чем планировалось первоначально. Поэтому в Ржев, Тулу, Мещовск, Переяславль-Рязанский, Пронск и Ряжск были посланы дворяне для сбора воинских людей. Когда они вернулись с подкреплением, начали формировать уже пять полков для борьбы с Лжедмитрием.

Главнокомандующим, первым воеводой Большого полка, стал боярин князь Ф. И. Мстиславский. Он был одним из опытнейших полководцев и при Федоре Ивановиче, и при Б. Ф. Годунове. Его помощником был назначен боярин князь A. A. Телятевский. Полк Правой руки возглавили Д. И. Шуйский и М. Ф. Кашин. Передовой полк взяли под свое командование В. В. Голицын и М. Г. Салтыков; Сторожевой полк — И. И. Годунов и князь М. С. Туренин; полк Левой руки — окольничий В. П. Морозов и Л. О. Щербатый.

Назначение М. С. Туренина должно было усилить Сторожевой полк, поскольку этот князь считался одним из наиболее опытных воевод. Службу он начал еще в 1580 г. при Иване Грозном. Хотя он неоднократно был и на Береговой службе, и на воеводстве в крупных приграничных городах, при дворе его не жаловали и чинами не награждали. Боевой опыт В. П. Морозова был скромнее. Но он участвовал в 1590 г. в Ругодивском походе царя Федора Ивановича, был воеводой Тулы и Пскова, получил при царе Борисе окольничество.

В целом общая численность царского войска достигала 25 тысяч человек, т. е. оно было почти в 10 раз больше, чем у самозванца. Это должно было гарантировать ему полную победу, но на самом деле все произошло наоборот.

Анализ воеводских назначений в царское войско в 1604 г. показывает, что у Годунова не было верных и опытных людей, которым он бы мог полностью доверять. Одни воеводы состояли с ним в родстве, но не имели боевого опыта; другие им обладали, но не считали нужным проливать кровь за царя Бориса.

Тем временем воеводы Новгорода-Северского, отбив все атаки самозванца, отпраздновали победу. В «Ином сказании» об этом писалось следующее: «И паки той Гришка поиде к Новому Северскому граду, а в нем воеводы седели боярин князь Никита Романович Трубецкой да Петр Федорович Басманов; и те ему здатися не восхотеша и оружие уготовиша. Он же нача ко граду с войском крепко приступати и бити ис пушек и ис пищали по граду нещадно, и разбиша град до обвалу земного. Во граде же воеводы и гражане, видящее градское разбитие, и смыслившее тогда вещь лукаву; начаша бити челом ему и милости просити в вине той, будто не знаючи его супротив восташа: ныне же познахом прироженнаго государя своего: «престани трудитися град биюще, полагаем пред тя вся щиты своя и оружия и поготову тебе ныне град отворим и с подобною честию встретим тебя». Он же, слышав сия, и рад бысть и повеле биющим по граду перестать бити. Они же (защитники города. — Л. М.) тайно уготовиша щиты, и уставившее пушки и пищали… и всякое оружие встречу им уготовиша… и град отвориша. Они же (воины Лжедмитрия. — Л. М.), не ведущее сих… друг пред другом поскоряюще напред во град внити, и поидоша тесно, друг друга угнетающе. И подоволу пустившее во град… начаша по всему войску бити… изо всяково оружия… град же затворившее, и елико во град вшедших, тех всех побиша, иных же живых взявше. И убиша у них до четырех тысящ». (РИБ. T. XIII, Стб. 28–29.)

С радостной вестью Трубецкой и Басманов отправили в Москву голову А. М. Воейкова, и по царскому указу тот сразу же получил чин ясельничего. В ответ в Новгород-Северский прибыли стольник Н. Д. Вельяминов и стольник князь П. А. Черкасский. Первый сказал всем жалованное слово, второй передал золотые наградные монеты. Этим Б. Ф. Годунов хотел показать, что не скупится на награды и готов жаловать всех, кто сохраняет ему верность.

К середине декабря царское войско во главе с Ф. И. Мстиславским подошло к Новгороду-Северскому. Оно заняло удобные позиции и 21 декабря вступило в сражение с Лжедмитрием. Надеясь на существенный перевес в силе, царские воеводы не стали разрабатывать никаких тактических планов. Напротив, самозванец тщательно изучил расположение полков противников и, используя хитрый прием, ударил по ним настолько мощно и неожиданно, что они дрогнули. Исход сражения был окончательно решен в пользу поляков, когда они сбили с коня князя Ф. И. Мстиславского и нанесли ему несколько ударов по голове. Царское войско оказалось без полководца, его ряды расстроились. К тому же окружению князя пришлось спасать его от плена, забыв о главной цели сражения — уничтожение самозванца.

В «Ином сказании» эта битва описана следующим образом:

«И паки соступившемся двема войскома, и бысть сеча велия; сечахуся за руки емлюшеся, и бысть вопль и шум от гласов человеческих и оружий треск… И брань зело страшна бысть… ужаса и страха полна та беяше борьба. Он же Гришка с хитростию на бой нарядився: у многих в войске ево кони их и люди в медвежиих кожах и овчии кожи навыворот, у иных коней по обе стороны косы в тесноте режут и пакость великую творят. Московской же силы кони от их коней начаша зело мятися и на супротивных не поидоша. Они же во смятении том начаша боле побивати и одолевати, и тако Московская сила смятеся, и во смятении том много войска побиша и до самого знамени воеводского добишася… и самого того воеводу князя Федора Ивановича Мстиславского раниша. И тако его Гришкино войско одолеша, Борисово же войско побегоша. Они же ево девять верст гнаша и боле, в тыл побивающее и секуще».

(РИБ. T. XIII. Стб. 31.)

Сражение у Добрыничей

После битвы оба войска отошли от Новгорода-Северского. Лжедмитрий направился к Путивлю, где его с нетерпением ждали В. М. Мосальский и Б. Сутупов. По дороге он захватил Севск, где сделал остановку. Здесь 2 января 1605 г. к нему пришли самые знатные поляки во главе с Юрием Мнишеком и заявили, что возвращаются в Польшу. Поводом для этого стало получение ими письма от короля Сигизмунда, в котором он запрещал своим подданным вторгаться на территорию соседнего государства. Причина же была в том, что самозванец не мог заплатить шляхтичам жалованье. К тому же он запрещал им грабить русские населенные пункты и заставлял терпеть мороз и всякие неудобства. В итоге для искателей приключений и легкой добычи поход на Москву лишался всякого смысла.

Боясь бунта в своем войске, самозванец, по совету Юрия Мнишека, решил выдать жалованье наиболее отличившимся воинам. Но это лишь ухудшило общую ситуацию. Оставшиеся без денег поляки начали буйствовать и грозить «царевичу Дмитрию» расправой. Один из шляхтичей даже стащил с Лжедмитрия соболью шубу и пожелал ему поскорее оказаться на коле. Очевидно, он не верил в его истинность.

В итоге самозванцу удалось уговорить остаться совсем немногих поляков, около 1500 человек. Но через некоторое время к нему прибыла подмога — около 12 тысяч казаков. Новое войско было значительно хуже организовано и вооружено, чем прежнее. Но включать в его состав воинских людей из сдавшихся русских городов самозванец не решился.

В Москве весть о разгроме царского войска была встречена с большим недоумением и печалью. Царь Борис тут же отправил в войско чашника Н. Д. Вельяминова, который сказал воеводам следующие слова: «Князь Федор Иванович! Государь царь и великий князь Борис Федорович всеа Руси и сын ево царского величества велели тебе говорить: слух до нас дошел, что де у вас, бояр наших и воевод, было дело с крестопреступники литовскими людьми и с Ростригою декабря в 21-й день, в пятницу И на том деле тебя, боярина нашево, во многих местех по голове ранили; а бояре наши, князь Дмитрей Иванович Шуйской с товарищи, о том к нам не писали, коим обычаем у вас дело делалась. Ты то зделал, боярин наш князь Федор Иванович, помятуючи Бога и крестное целование, что еси пролил кровь свою за Бога, за Пречистую Богоматерь, крепкую нашу помощницу… и за нас, и за всех православных христиан… И мы тебя за свою прямую службу пожалуем великим жалованием, чево у тебя и на уме нет. Да государь же жалует тебя, прислал к тебе со мною дохтура Ягана да аптекаря Петра Долаврина». (Разрядная книга 1475–1605. Ч. IV. С. 85–86.)

В источниках нет никаких данных о том, какую награду получил князь Ф. И. Мстиславский за свои раны. Царю Борису следовало бы отпустить его домой для лечения, но он побоялся это сделать, и поэтому отправил к нему своего доктора. Поведение остальных воевод показалось ему очень подозрительным, поэтому он велел Вельяминову сказать им следующее: «Слух до нас дошел, что де у вас, бояр наших и воевод, было дело со крестопреступники с литовскими людьми и с Ростригою декабря в 21-й день, в пятницу, и на том деле боярина нашево князя Федора Ивановича Мстиславсково ранили по голове во многих местех; а вы тово к нам не писали, коим обычаем у вас то дело делалось. И вы то делаете не гораздо, и вам бы к нам о том отписати вскоре подлинно». (Разрядная книга 1475–1465. Ч. IV. С. 86.)

Б. Ф. Годунов понял, что его войско существенно поредело, поэтому отправил в помощь воеводам боярина князя В. И. Шуйского, опытного военачальника, с членами своего двора, стольниками и московскими дворянами. Они выехали из Москвы 1 января и через некоторое время присоединились к основному войску, стоявшему у Стародуба. На военном совете было решено двинуться к Севску, где находился Лжедмитрий. К 20 января 1605 г. оба войска оказались неподалеку друг от друга у деревни Добрыничи.

Царские воеводы тщательно разработали тактику боя, зная, что самозванец любил действовать внезапно. Они расположили полки широким фронтом и соорудили в центре за Большим полком Гуляй город, состоявший из возов с сеном. За ними расположились в четыре шеренги шесть тысяч стрельцов и пищалями и 14 пушками. На правом фланге, кроме полка Правой руки, поставили двухтысячный отряд иноземной конницы во главе с Я. Маржеретом, на левом фланге — шесть тысяч конных дворян. Общая численность царского войска достигала почти 50 тысяч человек. У Лжедмитрия было почти в три раза меньше воинов.

Я. Маржерет оставил воспоминания об этой битве:

«Это было утро 21 января 1605 года. Армии сблизились, и после нескольких стычек при пушечной стрельбе с обеих сторон Дмитрий послал свою главную кавалерию вдоль ложбины, чтобы попытаться отрезать армию от деревни; узнав об этом, Мстиславский выдвинул вперед правое крыло с двумя отрядами иноземцев… Тогда он двинулся вправо к деревне, у которой находилась большая часть пехоты и несколько пушек. Сказанная пехота, видя поляков так близко, дала залп в десять или двенадцать тысяч аркебузных выстрелов, который произвел такой ужас среди поляков, что они в полном смятении обратились в бегство. Тем временем остаток их кавалерии и пехота приближались с возможно большим проворством, думая, что дело выиграно. Но, увидев своих, бегущих в таком беспорядке, бросились догонять; и пять или шесть тысяч всадников преследовали их более семи или восьми верст. Дмитрий потерял почти всю пехоту, пятнадцать знамен и штандартов, тридцать пушек и пять или шесть тысяч человек убитыми, не считая пленных, из которых все, оказавшиеся русскими, были повешены среди армии, другие со знаменами и штандартами, трубами и барабанами были с триумфом уведены в Москву Дмитрий с остатком своего войска ушел в Путивль». (Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. С. 192–193.)

Крах царя Бориса

Царские воеводы наконец-то смогли отпраздновать победу и отправить в Москву гонца с радостной вестью. Им стал стольник М. Б. Шеин. На радостях царь Борис тут же наградил Шеина чином окольничего. После этого он отправил в Добрыничи стольника князя РФ. Троекурова с жалованным словом и стольника князя Д. И. Мезецкого с золотыми наградными монетами.

Уставшие от двух битв воины хотели разъехаться по домам для отдыха, но царь Борис запретил им это делать. Он велел им взять мятежные города Рыльск и Кромы. На самом деле следовало уничтожить в Путивле самозванца. Но ни царь Борис, ни воеводы о нем почему-то уже не думали. Может быть, они полагали, что без войска он не представляет для них угрозы? Однако в этом они просчитались.

Руководимые Мстиславским полки вскоре осадили Рыльск. Там находились перешедшие на сторону «царевича Дмитрия» князь Григорий Долгорукий-Роща и Яков Змеев. Они вели огонь из пушек по царскому войску и постоянно кричали о том, что «стоят за прирожденного государя».

Пятнадцать недель Мстиславский с другими воеводами пытались взять Рыльск штурмом, но все было напрасно. Тогда они приняли решение отойти от города, поскольку войско испытывало недостаток в продовольствии. Было решено направиться к Кромам, где уже стояли царские отряды под руководством Ф. И. Шереметева и И. И. Михнева. Осада и этой крепости не приносила успеха. Но думается, что Шереметев, обиженный на царя Бориса за опалу, особо и не стремился выбить из Кром атамана Корелу, одного из главных сподвижников Лжедмитрия.

Б. Ф. Годунов, узнав об отходе войска от Рыльска, очень возмутился. Он отправил к воеводам окольничего П. Н. Шереметева и думного дьяка А. Власьева и велел передать им следующие свои слова: «Это зд ел ал ось вашим нерадением, столько рати побили, а тово Гришки не умели поимати». Воины, уставшие сражаться за интересы царя, который не желал со своими родственниками покидать столицу, очень возмутились. У многих в это время появилась мысль о том, что лучше служить «царевичу Дмитрию», который сам вел полки в бой и, по слухам, очень любил воинский чин.

Поэтому воеводы небольших городков продолжали переходить на сторону Лжедмитрия. Под его началом к весне 1605 г. уже были: Царев-Борисов, Аскол, Валуйка, Курск, вся Комарицкая волость. Это очень ободрило самозванца, который сначала даже хотел вернуться в Польшу. Путивльские воеводы, князь В. М. Мосальский-Рубец и дьяк Б. И. Сутупов посоветовали ему сформировать свою Боярскую думу, царский двор и создать приказы. Это должно было показать русским людям, что он прирожденный государь и будет править страной, как другие правители.

Первым боярином новой Боярской думы стал В. М. Мосальский. При царе Борисе об этом чине он не мог и мечтать. Думное дворянство получил дьяк Б. Сутупов, для которого это стало небывалым возвышением. К тому же он был назначен печатником — хранителем царской печати. Воеводы соседних городов вскоре узнали о том, что самозванец щедро раздает чины. Это заставило их тут же отправиться в Путивль. Прибывший одним из первых воевода Белгорода князь Б. М. Лыков получил чин кравчего, его товарищ A. B. Измайлов стал думным дворянином.

Василий Михайлович Мосальский Рубец

Князь В. М. Мосальский принадлежал к роду черниговских Рюриковичей. Он начал службу в 1598 г. головой при черниговском воеводе Ф. И. Шереметеве. В Чернигове он провел несколько лет, но в 1601 г. он внезапно был отправлен в Сибирь строить городок Мангазею. Это назначение можно было считать ссылкой. Возможно, князь пострадал за дальнее родство с Романовыми. Осенью 1604 г. он был переведен в Путивль — вторым воеводой после М. М. Салтыкова. Царь Борис надеялся, что воеводы укрепят оборону города против Лжедмитрия I. Однако В. М. Мосальский вместе с дьяком Б. Сутуповым перешли на сторону самозванца. При этом они арестовали окольничего М. М. Салтыкова и отправили его под конвоем в ставку «царевича». Их поступок убедил Лжедмитрия в том, что путивльские воеводы — самые надежные его союзники. После разгрома под Добрыничами он бежал именно к ним. Мосальский сразу же развил бурную деятельность и стал агитировать воевод всех северских городов перейти на сторону «истинного царского сына». По его инициативе в Путивле стал формироваться двор Лжедмитрия. В нем он занял место ближнего боярина. После московского восстания против Годуновых князь Василий был отправлен в Москву для убийства царя Федора Борисовича и его матери. С этим заданием он справился и стал еще ближе Лжедмитрию.

Таким образом, переход Василия Михайловича на сторону самозванца позволил ему сделать головокружительную карьеру. Когда тот воцарился, он занял у его трона одно из самых высоких мест. Но после свержения Лжедмитрия Мосальский потерял все и был выслан из столицы. Вновь возвыситься он попытался после появления Лжедмитрия II. Князь бежал в Тушинский лагерь, и там снова был приближен к трону. Ему даже была поручена важная миссия — перехватить по дороге в Польшу Марину Мнишек и привезти к самозванцу. Однако когда поляки решили арестовать самозванца и выдать его королю Сигизмунду, Мосальский сразу покинул своего благодетеля. Вместе с другими тушинскими боярами он решил, что на престол следует возвести королевича Владислава. Для переговоров с королем по этому вопросу он ездил под Смоленск. После свержения Василия Шуйского князь Василий вернулся в Москву, где стал сотрудничать с главой польского гарнизона А. Гонсевским. Во время осады Китай-города и Кремля ополченцами он скончался.

Богдан Иванович Сутупов

Б. И. Сутупов начал служить при Иване Грозном. В 1575 г. он уже имел должность дьяка. При Федоре Ивановиче он был послан в Свияжск в 1588 г., затем в 1591 г. стал дьяком Поместного приказа. В 1596/98 гг. служил в Астрахани и Царицыне. В 1600 г. он стал дьяком Новгородской чети, в 1601 г. — в Разбойном приказе. В конце 1604 г. был отправлен с деньгами для царского войска, сражавшегося с Лжедмитрием. Однако Богдан предпочел перейти с большой суммой денег на сторону самозванца. За это тот пожаловал его в думные дьяки и печатники. После воцарения самозванца сохранил думный чин и должность печатника. Когда к власти пришел Василий Шуйский, Богдан преподнес ему подарок. Поэтому, видимо, не был подвергнут высылке из столицы. В 1608 г. он перешел на сторону Лжедмитрия II, и в Тушинском лагере получил чин окольничего. Последовал за самозванцем в Калугу. После его гибели отправился в Москву с известием о его смерти. Сотрудничал с поляками. Дата смерти неизвестна. (Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 625.)

Существенно больше возвысились воеводы стратегически важных городов. Сдавший Царев-Борисов князь Б. П. Татев сразу же стал боярином, аналогичный чин получил и Ф. И. Шереметев, уговоривший жителей Орла перейти на сторону «прирожденного государя».

Тем временем царская армия подошла к Кромам и начала осаду этого совсем небольшого городка. Воеводам удалось сжечь деревянную крепость, но казаки во главе с Корелой отошли в острог и окопались в нем. Они не только вели шквальный огонь по царскому войску, но и устраивали по ночам вылазки, в ходе которых наносили большой урон противнику.

В это время началась весна. Местность вокруг Кром превратилось в болото, и войску пришлось жить в палатках, разбитых в талой воде. Это вызвало массовое заболевание простудой, которая даже стала сводить в могилу некоторых ослабленных и престарелых воинов. Это стало известно в Москве. Опечаленный царь Борис отправил под Кромы лекарей с целебными настойками, но они плохо помогали из-за сырости и холода, в которых постоянно находились больные.

Обо всем этом сторонники самозванца доносили ему в Путивль. Тот решил воздействовать наумы царских воевод и отправил им грамоту такого содержания: «От царя и великого князя Дмитрия Ивановича всеа Руси боярам нашим, князю Федору Ивановичу Мстиславскому, да князю Василию (Голицыну. — Л. М.), да князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому, и всем боярам, окольничим, и дворянам большим, и стольникам, и стряпчим, и жильцам, и приказным людям, и дьякам, и дворянам, иже из городов, детям боярским, и гостям, и торговым лучшим, и средним, и всяким черным людям. Целовали вы крест блаженной памяти отца нашего государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси, и нам, чадам его, что кроме нашего государского роду на Московском государстве не хотети и не искать. И как судом Божиим отца нашего не стало, и на Московском государстве учинился брат наш, великий государь царь и великий князь Федор Иванович всеа Руси, а государыню, нашу мать царицу и великую княгиню Марфу Федоровну всея Руси, и нас, великого государя, изменники послали на Углич и такое утеснение нашему царскому величеству делали, что и подданным делать было негодно, посылали многих воров и велели портить нас и убить. И милосердный Бог нас, великого государя, от их злых умыслов укрыл, с того времени и до сего дня сохранил». (РИБ. Т. 13. С. 42.)

Согласно этой грамоте получалось, что бояре давали клятву верности «Дмитрию» значительно раньше, чем Борису Годунову. Поэтому имели законное право перейти на его сторону. Для сторонников самозванца это было главным оправданием их измены выборному царю.

Несомненно, что тяжелое положение в армии и невозможность изменить сложившуюся ситуацию в свою пользу подточили довольно слабое здоровье Б. Ф. Годунова. Современники отмечали, что в последние месяцы жизни царь почти не покидал дворец и на все официальные мероприятия посылал царевича Федора. Его главным советником стал боярин С. Н. Годунов, который собирал всякие сплетни, посылал соглядатаев к видным представителям знати и поощрял интерес Бориса к чернокнижию, колдовству и астрологии. Находившиеся в Москве поляки, купцы и дипломаты, доносили на родину, что «царь без чародеев ничего не предпринимает, даже в малом, живет их советом и наукой, их слушает». Особенно любил он беседовать с юродивой старицей Оленой и «ведуньей Дарьицей». Для государства от таких бесед, конечно, не было никакой пользы.

Но все же никто не предполагал, что Б. Ф. Годунов умрет так внезапно. Утро 13 апреля 1605 г. он провел как обычно. Рано встал, долго и истово молился Богу о даровании победы над самозванцем, потом заседал с боярами в Думе. На обед к нему пришли друзья-иностранцы. С ними он много ел и пил и даже веселился. Но после их ухода внезапно почувствовал дурноту. Из носа и ушей у него хлынула кровь. Прибежавшие доктора ничем не смогли помочь Борису. Тогда были вызваны представители духовенства, которые причастили его и постригли в монахи под именем Боголеп.

Судя по всему, у Б. Ф. Годунова случился апоплексический удар. Позднее некоторые современники из числа иностранцев предположили, что царь принял яд, поскольку осознал свои грехи и не мог уже больше сражаться с «прирожденным государем». Но это, скорее всего, выдумки. Борис слишком любил свою жену и детей, чтобы оставить их одних в борьбе с очень опасным врагом.

Исаак Масса, неоднократно встречавшийся с царем Борисом по дипломатическим делам, описал его так: «Борис был дороден и коренаст, невысого роста, лицо имел круглое, волосы и бороду поседевшие. Однако ходил он с трудом по причине подагры, от которой часто страдал, и это от того, что ему приходилось много стоять и ходить, как обыкновенно случается с московскими боярами, ибо они безотлучно принуждены находиться при дворе и там целые дни стоять возле царя, без присесту…

Борис был весьма милостив и любезен к иноземцам, и у него была сильная память… ему было пятьдесят пять или шесть лет, и когда бы все шло по его воле, он совершил бы много великих дел; за время своего правления он весьма украсил Москву, а также издал добрые законы и привилегии, повелел на всех перекрестках поставить караульни и большие рогатки, которые загораживали улицы так, что каждая уподоблялась особому городу; также предписал он по вечерам ходить с фонарями под страхом пени в один талер за ослушание. Одним словом, он был искусен в управлении и любил возводить постройки… Но он больше верил священникам и монахам, нежели своим самым преданным боярам, а также слишком доверял льстецам и наушникам и допустил совратить себя и сделался тираном, и повелел извести все знатнейшие роды… и главной причиной было то, что он допустил этих негодяев, а также свою жестокую жену совратить себя, ибо сам по себе он не был таким тираном. Он был великим врагов тех, которые брали взятки и подарки, и знатных вельмож и дьяков он велел предавать за то публичной казни, но это не помогло». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 83–84.)

Попытка воцарения Федора Борисовича

Через два часа после смерти Б. Ф. Годунова во дворце собрались все находящиеся в столице бояре, дворяне и представители духовенства во главе с патриархом Иовом. На совещании было решено сразу же провозгласить нареченными государями царевича Федора и его мать Марию Григорьевну. Это было сделано, видимо, для того, чтобы честолюбивая царица смогла какое-то время поруководить страной. Сам Федор был уже достаточно взрослым юношей, 16-ти лет, и волне мог бы править самостоятельно. К тому же его уже давно готовили к престолу, и он часто заменял отца и на заседаниях Боярской думы, и во время приема иностранных послов.

Современники оставили самую хвалебную характеристику Федору Борисовичу. В «Повести Катырева-Ростовского» о нем писалось следующее:

«Царевич Федор, сын царя Бориса, отроча зело чюдно, благолепием цветущи, яко цвет дивныи на селе, от Бога преукрашен, и яко крин в поле цветущ; очи имея велики черны, лице же ему бело, млечною белостию блистаяся, возрастом среду имея, телом изобилен. Научен же бе от отца своего книжному почитанию, во ответех дивен и сладкоречив велми; пустошное же и гнило слово никогда же изо уст его исхождаше; о вере же и о поучении книжном со усердием прилежаше». (РИБ. T. XIII. Стб. 709.)

Такая же хвалебная характеристика помещена в Хронографе 1617 г.

«Того же лета по царе и великом князе Борисе Федоровиче всеа Руси сяде на Московское государство сын его Федор Борисович, тогда бо ему сущу 16 лет. Аще бо и юн сый летными числы бысть, но да смыслом и разумом многих превзыде сединами совершенных. Бе бо зело научен премудрости и всякого философскаго естественнословия, и о благочестии же присно упражняшеся, злобы же и мерзости и всякого нечестия отнюдь всяко ненавистен бысть, телесною же добротою возраста и зрака благолепно аки крин в тернии паче всех блисташеся. Аще бы не тартарный мраз цвет благородия его раздробил, то мнел убо бытии того плоду потребна всячественному добру». (Попов А. Изборник хронографов русской редакции. С. 228.)

Похороны Б. Ф. Годунова прошли необычайно пышно, правда, кроме его родственников, никто не рыдал и не убивался. Придворные лишь притворно терли сухие глаза. Желая расположить к себе москвичей, царица Мария Григорьевна приказала в течение шести недель раздавать милостыню. Для этого из казны была выделена очень большая по тем временам сумма в 70 тысяч руб. Великолепно украшенный гроб царя установили в Архангельском соборе рядом с гробницей Федора Ивановича. Но пролежал он там совсем недолго.

После траурных мероприятий население страны стали приводить к присяге новым нареченным государям. Началась подготовка и к церемонии венчания их на царство. Для это из войска, стоявшего под Кромами, были отозваны ведущие полководцы и бояре: Ф. И. Мстиславский, В. И. Шуйский и Д. И. Шуйский. Но для правительства Годуновых это оказалось роковой ошибкой, которая вскоре привела их к краху.

Можно предположить, что в Москве не смогли должным образом оценить ту опасность, которую представлял Лжедмитрий. Мария Григорьевна, видимо, полагала, что высшая знать будет их поддерживать и дальше и не захочет подчиняться откровенному плуту и обманщику. Но она не учла того, что за интересы ее сына дворянам и князьям приходилось проливать свою кровь и даже отдавать жизнь. К тому же длительное пребывание вдали от дома, недостаток хорошей пищи и ночлег в палатках среди тающих снегов не пробуждали в них симпатий к Годуновым, а, наоборот, отталкивали. Несомненно, многие задумывались о том, почему Федор Борисович, уже достигший 16 лет, не возглавляет войско и не вступает сам в схватку со своим недругом, как это делали прежние государи. Его нежелание покидать царский дворец в период военных действий, конечно, вызывало возмущение у многих воинских людей.

Но царевич Федор, судя по всему, просто не умел водить полки. Его этому не обучали. Б. Ф. Годунов сам не владел воинским искусством и полагал, что отношения с соседними государствами следует устанавливать с помощью дипломатии. Поэтому сына он привлекал лишь к встрече иностранных послов и переговоров с ними. В итоге пробел в образовании царевича стоил ему жизни.

Сторонники Лжедмитрия постоянно следили за ситуацией и в Москве, и в царском войске под Кромами. Самозванец понимал, что уже не сможет победить на полях сражений, поэтому хотел победить в людских сердцах. К тому же он ловко использовал дезинформацию.

В конце апреля по его указанию в Кромы был отправлен гонец с грамотой такого содержания: «Мы, Дмитрий Иванович, великий князь всея Руси, наследник всего великого княжества Московского, царь Казанский, царь Астраханский, посылаем к вам, любезно-верные кромские жители, по просьбе и желанию вашему, на помощь 2000 поляков и 8000 москвитян. Мы сами не идем лично к вам с сим отрядом, потому что ежедневно ожидаем 40 000 польских воинов, которые не далее 16 миль стоят от Путивля». При этом гонцу было приказано сделать все возможное, чтобы грамота попала в руки царских воевод, а не кромчан. Ведь на самом деле у «Дмитрия» никакого войска не было, и помочь атаману Кареле он не мог.

Гонец выполнил приказ «царевича», и в 3 милях от Кром оказался в руках неприятельского дозора. Воеводам он смело сказал, что едет из Путивля, «от всемилостивейшего государя, царя Дмитрия Ивановича, великого князя всея России, с грамотой в Кромы». Текст этой грамоты очень смутил руководителей царского войска. К новому сражению они были не готовы. (Паерле Георг. Записки // Источники истории. Рязань, 2009. С. 289.)

Вскоре воеводы получили от Лжедмитрия и лично к ним обращенную грамоту: «От царя и великого князя Дмитрия Ивановича всеа Руси боярам нашим… А как про нас, великом государе, прошел слух во всем Российском государстве, что за Божиею помощью мы, великий государь, идем на православный престол прародителей наших… и хотели государство наше получить без крови, и вы, бояре наши и воеводы, и всякие служилые люди, против нас, великого государя, стояли из-за неведения и страха быть казненным изменником нашим… И я, христианский государь, по своему царскому милосердному обычаю о том на вас гневу и опалы не держим… А ныне мы, великий государь, на престол прародителей наших… идем с Божиею помощию вскоре, а с нами многие рати русские и литовские, и татарские, а города нашего государства нашему царскому величеству били челом и против нас не стояли и крест целовали… А поволжские города нам, великим государям, били челом. И воевод к нам привели… Да и к нам писал Больших Ногаев Ишрек князь, и с Казыева улуса мурза, что они нашему царскому величеству помогать хотят. И мы, христианский государь, не хотим видеть христианского разорения, ногайским людям до нашего указу ходить не велели… А изменники наши, Марья, Борисова жена Годунова, и сын ее Федор, о нашей земле не заботятся, да и жалеть им нечего, потому что чужим владели и отчину нашу, Северскую землю и иные многие городы наши и уезды разорили и православных христиан не по вине побили… И мы, христианский государь, не хотя видеть христианское кровопролитие, пишем вам, жалею я вас, и души ваши, чтоб вы, помня Бога и православную веру и свои души… били челом и милость просити к нашему царскому величеству прислали митрополитов, архиепископов и бояр… и лучших людей. И мы вас пожалуем: боярам и воеводам честь и повышение учиним, отчинами прежними пожалуем и к тому еще прибавим, и в чести держать будем… гостям и торговым людям будет в пошлине облегчение. Все православное христианство в тишине, в покое и в благодати учинить хотим». (РИБ. Т. 13. С. 43–44.)

Этой грамотой Лжедмитрий хотел, с одной стороны, испугать царских воевод (для этого он перечислил всех своих сторонников), с другой стороны, он пытался их уверить в своей щедрости и гуманности. Это был ловкий ход, позволивший ему повлиять на умы тех, кто был не слишком тверд в политических пристрастиях.

Когда в Москву прибыли Ф. И. Мстиславский и В. И. Шуйский, царица Мария Григорьевна требовала, чтобы они публично выступили перед москвичами с разоблачением «царевича Дмитрия». Шуйский смело отправился на Красную площадь и с Лобного места стал кричать собравшимся вокруг людям: «О всенародное множество! Не сумняйтеся и не прелыцайтеся, яко истинный царевич убиен бысть: аз бо его своими очами видех, даже и погребох его в граде Угличе во церкви благолепного Спаса нашего Иисуса Христа. И вы его поминайте. А то истинно идет Рострига Гришка Отрепьев, нарицается его именем, и вы его проклинайте». (РИБ. Т. 13. Стб. 37.)

Патриарх Иов во время службы в Успенском соборе даже предавал самозванца анафеме. Но это лишь порождало новые слухи о том, что претендент на престол мог быть истинным сыном царя Ивана Васильевича, поскольку для борьбы с монахом-расстригой вряд ли требовалось так много усилий. Возмущало и суровое наказание тех, кто распространял слухи о Лжедмитрии — им отрезали языки.

В войско, стоявшее под Кромами, были отправлены новые воеводы и роспись полков. С ними поехал и новгородский митрополит Исидор, который должен был привести всех воинов к присяге новым государям. В Разрядных книгах об этом была сделана следующая запись:

«Тово же году майя в 1-й день послал царевич князь Федор Борисович всеа Руси боярина князя Михаила Петровича Катырева Ростовского да боярина Петра Федоровича Басманова под Кромы, а велел им бытии под Кромами по полком, а роспись послал царевич после их, майя в 3-й день:

В Большом полку на князь Федорово место Ивановича Мстиславсково — боярин воевода князь Михайло Петрович Катырев Ростовской да боярин Петр Федорович Басманов;

В Правой руке — боярин и воевода Василей Васильевич Голицын да воевода князь Михайло Федорович Кашин;

В Передовом полку — окольничей и воевода Иван Иванович Годунов да боярин Михайло Глебович Салтыков;

В Сторожевом полку — боярин и воевода князь Андрей Андреевич Телятевский да князь Михайло Самсонович Туренин;

А в Левой руке — стольник и воевода Замятня Иванович Сабуров да князь Лука Осипович Щербатой.

И тое де роспись, как боярам и воеводам велено быть по полкам, послал Семен Годунов для зятя своего, князя Андрея Телятевского, а царевич де князь Федор Борисович тое росписи не ведает.

И как тое роспись прочли бояре и воеводы, и Петр Басманов, падчи на стол, плакал, с час лежа на столе, а встав с стола, являл и бил челом боярам и воеводам всем: «Отец, государи мои, Федор Алексеевич точма двожды больши деда князя Андреева… а ныне Семен Годунов выдает меня зятю своему в холопи, князю Андрею Телятевскому; и я не хочю жив бытии, смерть приму, а тово позору не могу терпети». (Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 2. С. 91–92.)

Вслед за Басмановым начали местничать и другие воеводы. З. И. Сабуров заявил, что не хочет быть меньше не только A. A. Телятевского, но и князя В. В. Голицына. Князь М. Ф. Кашин стал спорить за первенство с М. Г. Салтыковым и П. Ф. Басмановым. Князь Л. О. Щербатый не хотел быть меньше М. Г. Салтыкова. Даже A. A. Телятевский был недоволен — он хотел быть выше В. В. Голицына.

В итоге местнические споры буквально парализовали царское войско. В Москве же почему-то никаких мер для их разрешения предпринимать не стали. Там шла подготовка к венчанию на царство, и только эта церемония интересовала новых правителей.

О ситуации под Кромами узнал и Лжедмитрий. К недовольным воеводам тут же были отправлены опытные люди, которые стали убеждать их перейти на сторону «истинного царского сына». В итоге П. Ф. Басманов стал говорить всем: «Мы видим ясно, что сей государь, охраняемый десницей Всемогущего, назначен бысть нашим повелителем: сколько долго мы ни преследовали его, каких средств ни употребляли мы, всегда он подавлял нашу силу, всегда разрушал наши планы. Так, он должен быть законный наследник Русского престола и государь наш!»

С мнением Басманова сразу же согласились князья Голицыны, Василий и Иван, состоявшие с ним в родстве по женской линии. Они не испытывали симпатий к Годуновым, поскольку их младший брат Андрей уже несколько лет служил в Сибири только потому, что его жена была в родстве с женой опального Ф. Н. Романова, ныне монаха Филарета. К тому же царь Борис позволял расти по службе только старшему из Голицыных, Василию Васильевичу, Иван же вообще не допускался до руководства полками.

В итоге Басманов с Голицыными стали вести «крамольные речи» среди воевод и смогли склонить на свою сторону боярина М. Г. Салтыкова и князя Л. О. Щербатова. Вместе они разработали план сдачи всего войска «царевичу Дмитрию». О нем было сообщено и защитникам Кром. Суть его состояла в том, что в день наступления, намеченного на 7 мая, полки, собиравшиеся изменить Годуновым, должны были перейти на другую сторону реки Кром. Кромчане же должны были организовать вылазку и напасть на оставшихся воинов.

Чтобы облегчить задачу сторонников самозванца, перед битвой Голицыны обратились ко всем воинам с такими словами: «Воины! Извещаем вас, что эта грамота прислана сыном великого князя Иоанна Васильевича Дмитрием Ивановичем, которого хотел погубить изменник Борис. Небесное провидение спасло его! Мы признаем его ныне законным государем и наследником великого княжества Всероссийского! Кто хочет покориться ему, да перейдет на сию сторону; а кто не хочет, пусть остается изменником». (Паерле Георгий. Записки. Указ. изд. С. 290–291.)

Речь Голицыных вызвала в царском войске настоящую панику. Одни побежали к Лжедмитрию, другие бросились бежать, третьи пробовали сражаться, но либо были взяты в плен, либо были убиты. После этого из ворот Кром вышел священник с крестом и стал приводить всех желающих к крестоцелованию «царю Дмитрию Ивановичу». Когда все успокоились, воеводы собрались на совет. Выяснилось, что в Москву убежали князья М. П. Катырев-Ростовский, М. Ф. Кашин и A. A. Телятевский. И. И. Годунов был взят в плен со своим ближайшим окружением. Остальные полководцы целовали крест «Дмитрию». Об этом была составлена грамота, и И. В. Голицыну было поручено отвезти ее в ставку «царевича» в Путивль.

Иван Васильевич Голицын

И. В. Голицын принадлежал к роду князей Гедиминовичей. Начал службу при Федоре Ивановиче в чине московского дворянина. В 1592 г. ему было присвоено окольничество. Лжедмитрий за известие о переходе под Кромами царской армии на его сторону тут дал Голицыну боярство. Однако в Боярской думе Лжедмитрия князья Голицыны заняли места ниже, чем было раньше у представителей их рода. Это заставило их примкнуть к заговору Василия Шуйского по низложению самозванца. При новом царе князь Иван вместе с братьями принял активное участие в борьбе с Волотниковым, потом с Тушинским вором. Правда, при старшем брате Василии он всегда был на вторых ролях. Потом более заметной фигурой, чем он, стал и младший брат Андрей. Выдвинуться Ивану Васильевичу удалось только после смерти братьев. В 1622 г. он возглавил владимирский Судный приказ. Был приглашен на свадьбу царя Михаила Федоровича с Марией Долгорукой в 1624 г. Однако за местничество попал в опалу — был лишен имущества и отправлен в ссылку. Там в 1627 г. он скончался.

Лжедмитрий встретил известие о переходе царской армии на его сторону с огромной радостью. Он тут же присвоил И. В. Голицыну боярский чин и направил кравчего Б. М. Лыкова к Кромам, чтобы привести к присяге всех находящихся там воинов. За эту важную услугу вскоре и Лыков стал боярином. Вместе с ним окольничество получили курский воевода Г. Б. Долгорукий и князь Д. В. Туренин. Все это свидетельствовало о небывалой щедрости нового претендента на московский престол.

После этого самозванец отправил подробное письмо с рассказом о своих успехах Станиславу Мнишеку. Затем в окружении новых сторонников он поехал под Кромы. Там он объявил, что распускает по домам большую часть воинов, преимущественно тех, кто был болен или ранен. Остальным следовало отправиться в Тулу. Там были сформированы новые полки. Большой полк возглавили В. В. Голицын и Б. М. Лыков; полк Правой руки — И. С. Куракин (до этого был воеводой Тулы) и Л. О. Щербатый; Передовой полк — Ф. И. Шереметев и П. А. Черкасский (до этого находился в Новгороде-Северском); Сторожевой полк — Б. П. Татев и Ф. А. Звенигородский (был некоторое время воеводой Путивля); полк Левой руки — Ю. П. Ушатый (был воеводой Орла) и В. Г. Щетинин (был воеводой Новосили). Дворовыми воеводами стали И. В. Голицын и М. Г. Салтыков, окольничими — Д. В. Туренин и Г. Г. Долгорукий-Роща. В ближайшее окружение Лжедмитрия вошли В. М. Мосальский и A. B. Измайлов. Постельничим стал С. Шапкин, родственник Нагих.

В конце мая стало известно, что правительство Годуновых все же смогло послать против Лжедмитрия небольшое войско. В него вошли члены двора и московские стрельцы. Против него под Серпухов самозванец отправил три полка под началом П. Ф. Басманова, В. Г. Долгорукова и А. Г. Долгорукова. Те с легкостью рассеяли противников и вернулись в Тулу за наградами.

Путь к Москве был открыт, но в самом городе на престоле все еще были царица Мария Григорьевна и нареченный царь Федор Борисович. Лжедмитрий решил, что брать штурмом хорошо укрепленный город не стоит. Поэтому отправил туда двух своих эмиссаров, Г. Г. Пушкина и Н. М. Плещеева, с «прелестными грамотами».

Выбор этих дворян для исполнения важной миссии был сделан отнюдь не случайно. Оба принадлежали к роду старомосковского боярства, но при Б. Ф. Годунове не только не смогли выслужиться, но и были отправлены в Сибирь на несколько лет. Г. Г. Пушкин с родственниками служил в Пелыме, Н. М. Плещеев — в Верхотурье.

В это время в столице была очень напряженная обстановка. Больше всего люди страдали от неизвестности. Они пытались расспросить тех, кто прибыл из-под Кром, но те не желали ничего объяснять, поскольку сами не знали, что делать. Правительство Годуновых пребывало в полном бездействии, хотя еще была возможность спастись. Следовало уехать на северо-запад и попросить помощь у шведского короля, ярого противника поляков. Но Мария Григорьевна и Федор Борисович, видимо, боялись быть схваченными в пути и хотели отсидеться за высокими кремлевскими стенами.

Однако уже 30 мая в городе началась паника. В Серпуховские ворота на всем скаку въехали два всадника и закричали, что сзади движется большое войско под командованием атамана Корелы. Это так напугало москвичей, что они бросились прятаться по домам. О защите царского дворца никто из них даже не помышлял. Когда стало известно, что тревога ложная, бояре попытались урезонить паникеров и велели им установить на крепостных стенах пушки и организовать круглосуточное дежурство на башнях. Но горожане очень неохотно отнеслись к этому приказу поскольку не были уверены, что Годуновых следует защищать от «прирожденного царевича».

В это время в Красном селе у города уже находились Пушкин и Плещеев. Они прочли жителям грамоту Лжедмитрия с такой фразой: «Поставьте меня перед Мстиславским и моей матерью, которая, как я знаю, жива, но терпит великое бедствие под властью Годуновых, и коли они скажут, что я не истинный Дмитрий, то изрубите меня на тысячи кусков». Естественно, что красносельцам захотелось узнать истину, поэтому вместе с эмиссарами они направились в Москву.

Окруженные большой толпой Пушкин и Плещеев 1 июня 1605 г. беспрепятственно въехали сначала через Мясницкие ворота Белого города, а потом и в Китай-город. Местом своего выступления они выбрали Лобное место на Красной площади. Здесь всегда было много людей. Когда все затихли, Пушкин заявил, что привез грамоту от царя Дмитрия Ивановича и прочитал следующее:

«Мы, Дмитрий, Божиею милостию царь и великий князь всея Руси, блаженной памяти покойного царя Ивана Васильевича истинный сын, находившийся по великой измене Годуновых столь долгое время в бедственном изгнании, как это всякому хорошо ведомо, желает всем московитам счастья и здоровья. Это уже двадцатое письмо, что я пишу к вам, но вы еще остаетесь упорными и мятежными… Однако я верил и понимал, что то происходит не от вас, а от изменника Бориса и всех Годуновых, Вельяминовых, Сабуровых, всех изменников Московского царства, притесняющих вас до сего дня… Того ради я прощаю вам все, что вы сделали против меня, ибо я не кровожаден, как тот, кого вы так долго признавали царем… От того вы могли легко приметить, что он не был вашим законным защитником и неправедно завладел царством… Схватите ныне всех Годуновых с их приверженцами как моих изменников и держите их в заточении до моего прибытия в Москву, дабы я мог каждого наказать, как он того заслужил, но больше пусть никто в Москве не шевелит пальцем, но хранит все, и да будет над вами милость Господня». (РИБ. Т. 13. Стб. 47.)

Призыв Лжедмитрия настолько воодушевил москвичей, что они тут же бросились в Кремль, вывели из царского дворца Марию Григорьевну, Федора и Ксению и на водовозной телеге под оскорбительные крики отвезли их на старый двор Бориса Годунова, который находился неподалеку. Потом они разграбили дворы всех Годуновых, Сабуровых и Вельяминовых и посадили их в темницы. Там их оказалось 37 человек. Никто из бояр не отважился их защитить. Только Ф. И. Мстиславский посоветовал отправить пленных в ставку самозванца, находящуюся в Туле. В итоге 15 июня часть их была выслана из Москвы в Тулу, остальных, по указанию «Дмитрия», направили в приволжские города в ссылку.

Значительно серьезнее пострадали Годуновы. Самый ненавистный из них С. Н. Годунов был убит, С. В. Годунова постригли в отдаленный монастырь, его сына Семена с родственниками послали в сибирские тюрьмы.

Хотя самозванец просил москвичей ничего не трогать в Кремле, разбушевавшаяся толпа разграбила многие подвалы и хранилища. Особенно воодушевили горожан бочки с вином и медом. Они выбивали днища и черпали горячительную жидкость шапками и даже сапогами. После этого была обнаружена восковая фигура ангела, которую использовали для отливки золотых скульптур для храма Святая Святых. Захмелевшие москвичи почему-то решили, что именно эта фигура лежала в гробу царя Бориса во время похорон. Получалось, что сам государь жив и где-то скрывается. Когда кто-то крикнул, что он направился в Англию через Архангельский порт, то некоторые даже решили броситься за ним в погоню. Для установления истины было решено вскрыть гробницу царя. Так было совершено неслыханное святотатство: тело недавно погребенного Бориса было вытащено из гробницы и выставлено на всеобщее обозрение. Только вмешательство духовенства остановило толпу от надругательства над умершим. Было решено вновь захоронить останки царя, но не в Успенском соборе, а в храме небольшого Варсонофиевского монастыря на окраине города.

Не избежал народного гнева и патриарх Иов. Его подворье полностью было разграблено, а сам он был подвергнут всяческим оскорблениям. Затем, по указанию Лжедмитрия, с Иова ободрали святительскую мантию и на простой телеге отвезли в Старицкий монастырь. Возможно, самозванец опасался, что патриарх признает в нем своего келейника и публично об этом заявит.

Только через несколько дней бояре смогли навести в столице порядок. Они выставили всюду стражу и отправили в Тулу делегацию тех, кто хотел заявить «Дмитрию Ивановичу» о своей готовности ему служить. Первыми отправились князья И. М. Воротынский, Н. Р. Трубецкой, A. A. Телятевский и П. Н. Шереметев и думный дьяк А. Власьев. Все, кроме Телятевского, были милостиво прощены и допущены лицезреть государя.

Хотя Лжедмитрий был на вершине триумфа, свергнутые Годуновы его пугали. Зная переменчивый нрав русских людей, он решил заранее себя обезопасить. Кроме того, новые подданные должны были доказать ему свою преданность. Поэтому в Москву были отправлены новый боярин В. М. Мосальский, князь В. В. Голицын с печатником Б. Сутуповым и дьяком А. Шерефетдиновым. Им было поручено подготовить столицу к встрече «прирожденного государя» и окончательно решить судьбу прежних правителей.

Утром 7 июня посланцы в окружении стрельцов вошли в старый дом Бориса. Там они набросились на Федора и Марию Григорьевну и задушили их. Царевну Ксению они не тронули, поскольку никакой опасности она не представляла. К тому же любвеобильный Гришка Отрепьев всегда мечтал увидеть красавицу-царевну, а теперь он имел возможность даже сделать ее своей наложницей. Поэтому Ксению отвели в дом к князю Мосальскому, где ей следовало быть до приезда Лжедмитрия.

Так бесславно закончилось правление первого в истории России выборного государя Б. Ф. Годунова и его сына Федора. Оба они оказались не готовы к тому чтобы сесть на царский престол и достойно править. Русское общество также было не готово к тому чтобы избирать своего правителя и верно ему служить.

Источники и литература

О начале войн и смут в Московии. Указ. изд.; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937; Пирлинг П. Дмитрий самозванец. М., 1912; Скрынников Р. Г. Самозванцы в России в начале XVII века: Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987; Ульяновский В. И. Российские самозванцы: Лжедмитрий I. Киев, 1990; Морозова Л. Е. Два царя: Федор и Борис. М., 2006; она же. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004.

Глава 6

ЛЖЕДМИТРИЙ I НА ПРЕСТОЛЕ

Венчание на царство

Лжедмитрий находился в Туле до конца мая и оттуда рассылал по всей стране грамоты о своих победах. В них он уверял русских людей в том, что является истинным сыном Ивана Грозного. Однако не во всех городах его гонцов встречали с радостью. Бывали случаи, что их просто убивали, а грамоты сжигали. Но ситуация резко изменилась, когда из Москвы пришло известие о свержении царицы Марии Григорьевны и Федора Борисовича. В еще большее волнение пришли жители городов, когда до них дошли слухи о бегстве царя Бориса с казной и необходимости поймать его. Многие прекратили всяческую деятельность, прятали ценное имущество и запирались в своих домах. Всем хотелось хоть какой-нибудь определенности.

В этой обстановке Лжедмитрий начал готовиться к торжественному въезду в Москву. По его указанию в Тулу были доставлены прекрасные лошади из царской конюшни, кареты, продовольствие и даже деньги из казны для раздачи войску. На поклон к нему каждый день прибывали представители знати. Многие приносили ценные подарки и за это приглашались на прием к самозванцу. С ними он вел длинные беседы, рассказывая о чудесном спасении и победах. Вполне вероятно, что не все ему верили, но были вынуждены молчать из-за опасений за свою жизнь.

После восстания против Годунова 1 июня Лжедмитрий мог бы уже приехать в столицу, но он не стал спешить, желая в очередной раз убедиться в том, что русские люди готовы признать его своим царем и будут преданно служить. Поэтому торжественный въезд в Москву состоялся только 20 июня 1605 г.

Около города «царя Дмитрия» встречали следующие лица: боярин князь И. М. Воротынский, боярин князь A. A. Телятевский, окольничий П. Н. Шереметев и думный дьяк А. Власьев. Вместе с ними были стольники, дворяне и люди разных чинов. После этого все въехали в ворота первых крепостных стен.

Исаак Масса так описал это событие: «Димитрий весьма приблизился к Москве, но вступил в нее, только когда достоверно узнал, что вся страна признала его царем, и вступление свое он совершил 20 июня. И с ним было около восьми тысяч казаков и поляков, ехавших кругом него, а за ними следовало несметное войско, которое стало расходиться, как только он вступил в Москву; все улицы были полны народом так, что невозможно было протолкаться; все крыши были полны народом, также все стены и ворота, где он должен был проехать; и все были в лучших нарядах и, считая Димитрия своим законным государем и ничего не зная другого, плакали от радости. И, миновав третью стену и Москва-реку и подъехав к Иерусалиму, — так называется церковь на горе, неподалеку от Кремля (храм Василия Блаженного. — Л. М.), — он остановился со всеми окружающими и сопровождающими его людьми и, сидя на лошади, снял с головы свою царскую шапку и тотчас ее надел опять и, окинув взором великолепные стены и город и несказанное множество народа, запрудившее все улицы, он, как это было видно, горько заплакал и возблагодарил Бога за то, что тот продлил его жизнь и сподобил видеть город отца своего, Москву, и своих любезных подданных, которых он сердечно любил. Много других подобных речей говорил Димитрий, проливая горючие слезы, и многие плакали вместе с ним.

Итак, когда он остановился, навстречу ему вышли патриарх (не Иов, а новый ставленник самозванца грек Игнатий, который до этого был рязанским архиепископом. Масса называл его «лукавым негодяем, содомитом и распутником, ненавидимым народом». — Л. М.), епископы, священники и монахи с крестами, хоругвями и всею святынею, дабы проводить его во дворец, и поднесли ему икону Богородицы, чтобы он, по их обычаю, приложился к ней, что дозволено только государям; и он сошел с лошади и приложился к иконе, но совершил это не так, как надлежало по обычаю; и некоторые монахи, увидев это, весьма усомнились в том, что он московит, а также усомнились в том, что он истинный царь, но не смели говорить; он же отлично приметив, что они на него так уставились и, быть может, хорошо их зная, на другой день велел их тайно умертвить и бросить в воду И так проводили его в Кремль в торжественной процессии, под звон колоколов и всеобщих кликах: «Да здравствует наш царь Дмитрий Иванович всея Руси!» И так ввели во дворец, где посадили на царский трон, и все вельможи поклонились ему до земли и признали своим царем; и казаки, и ратники были расставлены в Кремле с заряженными пищалями и в полном вооружении, и они даже вельможам отвечали грубо, так были они дерзки и ничего не страшились». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 94–95.)

Еще до венчания на царство Лжедмитрий занялся формированием своего двора. Все прежние служители были распущены и на их место были назначены новые лица. Среди них появились поляки, например братья Бучинские, Ян и Станислав, ставшие личными секретарями самозванца. Переписку с Римским Папой, польским королем и будущими родственниками Мнишками он не мог доверить русским людям. Слишком много в ней было компрометирующих его сюжетов.

Существенные изменения произошли и в составе Боярской думы, которая стала называться Совет светских лиц. Первое место в ней осталось за самым знатным князем Гедиминовичем Ф. И. Мстиславским. За ним шли самые знатные князья Рюриковичи В. И. и Д. И. Шуйские. При царе Борисе перед ними находился князь М. П. Катырев-Ростовский.

Следующее место занял князь И. М. Воротынский, который до этого был на одном из последних мест. Царь Борис не жаловал его за родство с Романовыми, Лжедмитрий же за это возвысил. Оценил он и то, что князь ездил к нему на поклон в Тулу и встречал у Москвы. На пятом месте оказался М. Ф. Нагой, мнимый дядя самозванца. Он стал еще и конюшим. Для него это было необычайным взлетом, поскольку с 1591 г. он находился в ссылке. Шестая позиция оказалась у князя Н. Р. Трубецкого, который при царе Борисе был двенадцатым. Возможно, этим самозванец хотел показать, что оценит его отвагу при защите Новгорода-Северского (от Годунова он не получил награду), а также то, что князь одним из первых приехал в Тулу на поклон.

Следующие четыре позиции заняли Нагие, мнимые родственники лжецаря. Для них это было необычайным взлетом после продолжительной ссылки в поволжские городки.

За ними оказался князь В. М. Мосальский, которому было присвоено и звание Великого дворецкого. Это стало ему наградой за сдачу Путивля и поддержку самозванца в трудное время. На двенадцатом месте значился князь И. И. Шуйский, младший брат В. И. и Д. И. Шуйских. Раньше в Думу он вообще не входил. Тринадцатым стал князь A. B. Трубецкой, который ранее следовал вслед за Н. Р. Трубецким. Видимо, ему не удалось выслужиться перед Лжедмитрием. За ними оказался Г. Ф. Нагой — еще один мнимый родственник самозванца.

Далее шли сразу четыре представителя рода Голицыных, но для них это было существенным понижением. При Б. Ф. Годунове старший представитель их рода И. И. Голицын был пятым, В. В. Голицын — шестым. Но И. В. и A. B. Голицыны раньше вообще не входили в состав Боярской думы, последний даже находился в сибирской ссылке. Поэтому трудно понять, были ли они довольны своим новым положением.

Девятнадцатую позицию занял П. Н. Шереметев, который до этого был только окольничим. Это стало ему наградой за встречу Лжедмитрия у Москвы. Двадцатым стал П. Ф. Басманов, который при Годунове был одним из последних в Думе, к тому же он возглавил Стрелецкий приказ; двадцать первым — князь В. К. Черкасский, ранее он был десятым; двадцать вторым — Ф. И. Шереметев, ранее не входивший в Думу и подвергавшийся репрессиям; двадцать третьим — князь А. П. Куракин (до этого он был седьмым); двадцать четвертым — князь Б. П. Татев, получивший боярство за сдачу Царева-Борисова; двадцать пятым — князь И. С. Куракин, награжденный боярством за сдачу Тулы, правда, вскоре он был отправлен на воеводство в Смоленск.

Двадцать шестое место оказалось у И. Н. Романова, ранее в Думу не входившего. Он был двоюродным братом царя Федора Ивановича по линии его матери, подвергался за это репрессиям при царе Борисе вместе с братьями. Самозванец объявил его своим родственником, сразу же вызвал из ссылки вместе с остальными Романовыми и возвысил. Его старший брат, постриженный в монахи, стал Ростовским митрополитом Филаретом.

Двадцать седьмое место занял князь Ф. И. Хворостинин, который ранее был тринадцатым; двадцать восьмое — М. Г. Салтыков, который ранее был пятнадцатым; двадцать девятое — князь И. Н. Одоевский-Болыпой, не входивший ранее в Думу. Видимо, так самозванец отметил его знатность.

Тридцатым стал Б. Я. Бельский, который при царе Борисе находился в ссылке. Лжедмитрий возвысил его за то, что он вместе с Г. Г. Пушкиным и Н. М. Плещеевым агитировал москвичей поднять восстание против Годуновых и доказывал его истинность.

Остался в Думе и князь A. A. Телятевский, которого очень не любили многие представители знати за родство с С. Н. Годуновым. Но вскоре он был отправлен на воеводство в Чернигов. Это назначение означало ссылку.

Неожиданно боярство получил М. Б. Сабуров, который считался родственником Годуновым и, будучи воеводой Астрахани, отказывался присягать «царю Дмитрию». Возможно, так самозванец хотел показать свою демократичность и лояльность по отношению к родственникам царя Бориса. Правда, в Москве Сабуров пробыл недолго, поскольку получил назначение на воеводство в Царев-Борисов.

Все остальные члены Думы получили боярство от Лжедмитрия: князь С. А. Куракин, князь В. В. Кольцов-Мосальский, князь Д. Б. Приимков-Ростовский, князь Ф. Т. Долгорукий, князь М. В. Скопин-Шуйский. Видимо, все они были молодыми людьми, ровесниками самозванца, поэтому он их возвысил. К тому же богатырь М. В. Скопин получил должность Великого мечника, которой раньше при царском дворе не было. В его обязанность входило стоять с обнаженным мечом у царского трона во время официальных приемов.

Таким образом, при Лжедмитрии число бояр существенно возросло — до 37 человек. При Борисе их было только 22. Новыми боярами стали мнимые родственники самозванца Нагие, его верные соратники в период похода на Москву и молодые представители знатных родов. Щедрая раздача чинов свидетельствовала о том, что новый государь стремился понравиться русской знати.

Произошли изменения и среди окольничих. Первое место среди них занял М. Б. Шеин, который получил этот чин при царе Борисе за добрую весть о разгроме самозванца под Добрыничами. За ним следовали В. П. Морозов, князь И. Д. Хворостинин и М. М. Салтыков, которые имели тот же чин и при Годунове. Новыми окольничими стали:

В. Я. Щелкалов (при Борисе был думным дьяком и находился в опале), князь В. И. Мосальский (до этого был городовым воеводой), князь Г. Б. Долгорукий (сдал Курск), князь А. Ф. Жировой-Засекин (видный воевода), И. П. Головин и его брат В. П. Головин (находились в опале с периода правления Федора Ивановича), князь Г. П. Ромодановский, И. Ф. Колычев (состоял в родстве с Романовыми), князь И. И. Курлятев (был рындой Б. Ф. Годунова), А. Р Плещеев (сдал Карачев), князь Б. М. Лыков, который был также кравчим. В начале 1606 г. добился боярского чина.

В итоге окольничих стало 15, при Борисе их было 11 человек, но из них только четверо остались в Думе.

Куда же делись остальные бояре и окольничии, которые входили в окружение царя Бориса?

Боярин князь М. П. Катырев-Ростовский был отправлен на воеводство в Новгород, боярин князь П. И. Буйносов-Ростовский был послан в Ливны, боярин С. А. Волосский — в Казань. Боярин С. В. Годунов был пострижен в монастырь и вскоре умер. Боярин Д. И. Годунов умер в начале 1605 г. и был похоронен в Ипатьевском монастыре Костромы. Боярин С. Н. Годунов, вызывавший всеобщую ненависть, был помещен в тюрьму Переславля-Залесского, где умер от голода. Боярин М. М. Годунов был назначен воеводой Тюмени. Окольничий Н. В. Годунов стал воеводой Тобольска, окольничий Я. М. Годунов — Свияжска, окольничий С. С. Годунов — Верхотурья. Окольничий И. И. Годунов был отправлен в свое имение под надзор приставов. От ссылки его спасло, видимо, то, что он был женат на Ирине Никитичне Романовой. Окольничий князь И. Д. Хворостинин, ездивший на Кавказ по брачным делам Федора Борисовича и Ксении Борисовны, был отправлен на воеводство в Астрахань.

В Сибири и Поволжье оказались многие представители рода Годуновых: в Пелыме — И. М. Годунов, в Туринске — И. Н. Годунов, в Ядрине — Н. Д. Вельяминов, в Чебоксарах — Г. И. Вельяминов, Цивильске — А. И. Вельяминов, Санчурске — Ф. Т. Вельяминов, Кокшайске — Т. Г. Вельяминов, Тетюшах — А. П. Вельяминов, Самаре — Б. А. Вельяминов, в Кузьмодемьянске — З. И. Сабуров.

В Совет светских лиц при Лжедмитрии вошли и менее знатные лица: бывший дьяк Б. И. Сутупов стал печатником и великим секретарем (свою карьеру он начал еще в Путивле), думный дьяк А. И. Власьев получил чин подскарбия надворного и возглавил Посольский приказ, Г. Г. Пушкин стал сокольничим, Я. В. Зюзин за сдачу Пронска был награжден думным дворянством, Г. И. Микулин получил аналогичный чин за сдачу Орла (это он сделал вместе с Ф. И. Шереметевым), A. B. Измайлов получил думное дворянство еще в Путивле.

При этом бывшие думными дворянами при Годунове В. Б. Сукин и И. М. Пушкин были посланы на воеводство, один — в Свияжск, другой — в Корелу. Не был включен в число думных дворян и М. И. Татищев, считавшийся любимцем царя Бориса. (Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 2. С. 94–102.)

В целом же Совет светских лиц значительно превысил по своему количеству Боярскую думу. Все это превращало его заседание в сплошную говорильню и споры. Только вмешательство самого самозванца их прекращало и позволяло вынести нужное решение.

По свидетельству современников, сразу после прибытия Лжедмитрия в Москву возникли некоторые волнения. Нашлись люди, которые опознали в нем беглого монаха Григория Отрепьева. Об этом они открыто говорили всем на рынках и площадях. Смутьянов тут же поймали и наказали. Наиболее упорных публично казнили, остальных отправили в отдаленные города. При этом во время пыток выяснилось, что главным заводчиком смуты был князь В. И. Шуйский. Для Лжедмитрия эта новость стала неприятным открытием, поскольку всех представителей рода Шуйских он возвысил, поставив на лидирующие позиции в Совете светских лиц. Не был наказан даже Дмитрий Иванович, женатый на сестре царицы Марии Григорьевны Екатерине.

П. Ф. Басманову было поручено провести расследование преступления В. И. Шуйского. В ходе него выяснилось, что князь приглашал в свой дом московских торговых людей и говорил им, что на престоле ненастоящий царевич Дмитрий, который давно погиб в Угличе, а самозванец Гришка Отрепьев, беглый чудовский монах. Эти речи представляли большую опасность для лжецаря. Поэтому срочно была собрана боярская комиссия, которая постановила, что за крамольные речи князя Шуйского следует казнить.

В «Ином сказании» это событие описано так: «В понедельник же, июня в 25-й день (понедельник, правда, был 24 июня. — Л. М.), и повелеста того великого болярина посреде града смерти предати, мечем ему главу отсекнути пред всем множеством народа, дабы инии о обличении его ужасалися. В приставех же у него быша Михайло Салтыков да Петр Басманов. Егда же приведоша его на Пожар и поставиша его, положенне же бывши близ его плахи и секире, Петр же Басманов начат ездити по всему народу, изложенной ростригой список чести и всем во ушеса внушати сице: «Сей великий болярин Василей Иванович Шуйской мне, прироженному вашему государю царю и великому князю Дмитриею Ивановичу всеа Руси, изменяет и разсевает недобрые речи про меня и остужевает мя со всеми вами… называет меня не Дмитрием царевичем, но еретиком Гришкою Отрепьевым; и за то мы осудили его смертию, да умрет». (РИБ. Т. 13. Стб. 52–53.)

Исаак Масса также описал это событие, но датировал его 25 августа, «…и его привели в тот день на большую площадь перед Кремлем, окруженную восемью тысячами стрельцов во главе с Басмановым, все хорошо вооруженные; и, объезжая народ, который был с виду весьма опечален тем, что этого боярина должны казнить, Басманов обратился к нему, сказав, что им надлежит быть твердо уверенными, что он вознамерился снова возмутить землю, а также замышлял многие предательства ко вреду отечества, и говорил: «Наш царь милостив, он никого не велит казнить, даже если кто того вдвойне заслужил», чтобы ожесточить сердца людей против этого боярина, ибо в народе была заметна печаль. И так он стоял, окруженный народом, перед большой плахой, в которую был воткнут топор, и пришел палач, и стал раздевать его, и когда палач захотел снять с него также рубашку, весьма искусно вышитую золотой каймой и жемчугом, то он, желая умереть в ней, не пожелал ее отдать; меж тем медлили, как бы ожидая помилования, что было весьма не по сердцу Басманову и многим другим, желавшим, чтоб с ним тотчас покончили.

Наконец, из Кремля выехал дьяк, который не очень торопился, ибо сам желал смерти Шуйского, и привез царский указ о милости, что царь даровал ему жизнь, чему все граждане и жители Москвы весьма обрадовались… И, нет сомнения, все было сделано главным образом для того, что склонить сердца людей к Димитрию». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 97–98.)

Все Шуйские были отправлены в кратковременную ссылку и, по совету окружавших лжецаря лиц, вскоре были возвращены в Москву и вновь были приближены ко двору. Они, видимо, хотели, чтобы опасные противники находились у всех на глазах и не строили бы козни за спиной вдали от столицы.

В Сибирь были высланы лишь все Отрепьевы: дядя Григория Смирной, мать Варвара и другие родственники. Для самозванца они представляли еще большую опасность, чем князья Шуйские.

Было ясно, что для подтверждения истинности «Дмитрия» была необходима широкомасштабная публичная акция — приезд и встреча с настоящей матерью царевича — Марфой Нагой. Она находилась в небольшом Никольском монастыре на Выксе и не торопилась ехать в Москву. Хитрая царица, видимо, выторговывала для себя и родни максимальную компенсацию за очень важную для самозванца услугу. Поэтому к ней неоднократно ездил ее родственник С. Шапкин и прибывали гонцы с посланием от братьев и других родственников. Когда все было окончательно обговорено, за Марфой был отправлен пышный кортеж во главе с царским Великим мечником князем М. В. Скопиным-Шуйским. Царице доставили красивые монашеские одеяния из черного шелка и карету, обитую внутри темным бархатом. В ней ей предстояло въехать в Москву.

Судьбоносная встреча мнимой матери с мнимым сыном состоялась в селе Тайнинском около Москвы 18 июля 1605 г. Несколько современников оставили воспоминания об этом событии. Вот что написал об этом Исаак Масса.

«Подъехав к Москве, она (Марфа. — Л. М.) остановилась в Тайнинском, что в двух милях от Москвы, где был царский дворец (путевой. — Л. М.), и сюда выехал навстречу к ней Димитрий с множеством вельмож и других людей. И они приветствовали друг друга, и весь народ вопил и плакал, ибо царственные мать и сын ее старались показать народу, что они долго не виделись; увы, нет ничего удивительного, что она признала его своим сыном, хотя хорошо знала, что это не он, от чего ее жизнь не стала горше, но, напротив, с нею обращались, как с царицею, и ее торжественно везли в Москву в Кремль, где ее посадили в Вознесенском монастыре и где ее содержали и прислуживали ей, как царице, и молодой царь каждодневно навещал ее, как свою мать, и молодых монахинь, живших с ней.

При въезде Марфы в Москву Димитрий сошел с лошади и вместе со всеми вельможами шел с обнаженной головою подле ее кареты до ее кельи, к великому изумлению народа». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 96.)

Жак Маржерет также был очевидцем этой судьбоносной встречи.

«Дмитрий отправился встречать ее за версту от города, и после четвертьчасовой беседы в присутствии всех дворян и жителей города она взошла в карету, а император Дмитрий и все дворянство, пешком, окружив карету, препроводили ее до императорского дворца, где она жила до тех пор, пока не был перестроен для нее монастырь, в котором похоронена императрица — вдова императора Федора, сестра Бориса». (Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. С. 197.)

Несомненно, что встреча Марфы с Лжедмитрием была настоящим фарсом, но оба оказались превосходными актерами. Простые люди не заподозрили обмана, а посвященные в тайну «царевича» промолчали. Пока они считали, что служить ему выгодно и разоблачать его не имеет смысла.

Самозванец решил не затягивать с венчанием на царство. Церемонию назначили на 21 июля. Она осуществлялась по разработанным ранее чинам для Ивана IV, Федора Ивановича и Бориса Годунова, поэтому показалась иностранцам не достаточно пышной. Но отступать от прежних правил самозванец не мог, поскольку в очередной раз должен был доказать свою истинность.

Жак Маржерет описал это событие так: «Наконец, в конце июля он короновался, что совершилось без особых торжеств, разве только весь путь от покоев до церкви Богоматери (Успенского собора. — Л. М.) и оттуда до Архангельской был устлан алым сукном, а сверху золотой персидской парчой, по которой он шагал. Когда он вошел в сказанную церковь Богоматери, где его ждал патриарх со всем духовенством, то после молитв и других обрядов ему вынесли из сокровищницы корону, скипетр и золотую державу, которые были ему вручены; затем, когда он выходил из сказанной церкви, направляясь в Архангельскую, по пути бросали мелкие золотые монеты, стоимостью в полэкю, в экю и некоторые в два экю, отчеканенные для этого случая, так как в России совсем не делают золотых монет; а из Архангельской церкви он возвратился в свой дворец, где был накрыт стол для всех, кто мог усесться». (Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. С. 197.)

Правление самозванца

После празднеств по случаю восшествия на престол Лжедмитрий начал раздавать долги. Он постарался максимально щедро наградить поляков, которые оставались с ним до конца. Но далеко не все были довольны полученными деньгами и подарками. Так, князь Адам Вишневецкий утверждал, что он потратил несколько тысяч злотых на экипировку «царевича Дмитрия», а взамен ему вернули какие-то копейки.

Некоторые шляхтичи, получив плату за службу, не стали возвращаться в Польшу Они купили себе красивую одежду, наняли слуг и стали вести праздный образ жизни. Прогуляв и пропив все деньги, они стали требовать от Лжедмитрия дополнительной платы. Когда тот отказался это делать, они начали буянить. Утихомиривать их пришлось П. Ф. Басманову со стрельцами. Роптали и казаки, уверенные, что без их помощи «Дмитрий Иванович» никогда бы не получил престол. Но всем угодить было невозможно.

К тому же Лжедмитрий сам был большой охотник до предметов роскоши и диковинных вещиц. Поэтому деньги из царской казны стали быстро перетекать в карманы ловких торговцев заморскими товарами. Через короткое время выяснилось, что было растрачено более 500 000 рублей, т. е. половина годового дохода казны.

Желая отблагодарить жителей северских городов за помощь, самозванец разрешил им целый год не платить налоги и на будущее существенно уменьшил их размер. Кроме того, он издал ряд указов, касающихся холопов и крепостных крестьян. Отныне нельзя было кабалить всех родственников за долги одного из них. Запрещалось возвращать крестьян тем помещикам, которые довели их до голода и нищеты. При отсутствии кабальных записей, зафиксированных в Холопьем приказе, холопы считались свободными людьми. Незаконными считались и кабальные записи, составленные в период трехлетнего голода. Это способствовало популярности Лжедмитрия среди простонародья.

Некоторое улучшение в выплате ясака получили остяки. Им разрешили самим привозить меха в Верхотурье и ничего не платить сборщикам, которые стремились нажиться за их счет.

При этом самозванец быстро понял, что все свои обязательства перед поляками выполнять не стоит. Он окончательно похоронил проект передачи Сигизмунду III Смоленска с прилегающими землями и лишь разрешил полякам свободно приезжать в этот город для торговли.

Одновременно и русским людям было позволено посещать европейские страны.

Когда в августе 1605 г. в Москву прибыл польский посол Александр Гонсевский с поздравлениями по случаю восшествия «Дмитрия Ивановича» на престол, ему было заявлено, что царь не собирается быть послушной игрушкой в руках короля. Лжедмитрий отказался выслать из своей страны шведского принца Густава, не захотел он и портить отношения со шведским королем Карлом IX, личным врагом Сигизмунда III (Карл отнял у него шведскую корону).

В итоге отправленный в Польшу Ян Бучинский был вынужден написать в Москву «Дмитрию» о том, что некоторые представители польской знати изменили к нему отношение. Они решили, что самозванец — слишком чванливый и заносчивый человек, быстро забывший своих благодетелей. Поэтому следует рассказать всему свету, что он обманщик и авантюрист. Русским же людям следует самим обо всем догадаться. Бучинский даже узнал, что при королевском дворе ходят слухи о том, что московские бояре планируют свергнуть «Дмитрия» и посадить на трон польского королевича Владислава. Сигизмунд против этого не возражает, хотя его сыну только десять лет.

Но легкомысленный самозванец не поверил секретарю. Он упивался своим очень высоким положением и почти всемогуществом.

Современники отмечали, что Лжедмитрий очень любил принимать участие в заседаниях Совета светских лиц, обсуждавших сложные вопросы. Послушав бесконечные споры бояр, он со смехом им говорил: «Сколько часов вы рассуждаете, а все без толку! Так я вам скажу, в чем дело и как его решить». При этом он журил бояр за невежество и приводил различные аналогичные примеры из всемирной истории или личной жизни. Все это свидетельствовало об остроте его ума и образованности.

Желая продемонстрировать простым людям свою милостивость и справедливость, по средам и субботам лжецарь лично принимал у всех челобитные и старался тут же дать на них ответ. Этим он завоевал большую популярность у простых москвичей.

Правда, вскоре выяснилось, что «царь Дмитрий» имеет и много отрицательных черт.

Для восполнения потерь в казне он стал брать деньги у крупных монастырей, полагая, что настоящие монахи должны жить своим трудом достаточно скромно.

Большие суммы денег Лжедмитрию пришлось сразу же отправить Юрию Мнишеку для уплаты его долгов, но это было только начало. Вскоре затраты на невесту и ее родственников возросли в несколько раз.

Не желая жить в покоях царя Бориса, самозванец приказал снести его дворец до основания. Для себя «он повелел выстроить над большой кремлевскою стеною великолепнее палаты, откуда он мог видеть всю Москву, ибо они были воздвигнуты на высокой горе, под которой протекала река Москва, и повелел выстроить два здания, одно подле другого, под углом, одно для будущей царицы, а другое для него самого…

Внутри этих вышеописанных палат он повелел поставить весьма дорогие балдахины, выложенные золотом, а стены увесить дорогою парчою и рытым бархатом; все гвозди, крюки, цепи и дверные петли велел покрыть толстым слоем позолоты; и повелел внутри искусно выложить печи различными великолепными украшениями, все окна обить отличным кармазиновым сукном; и повелел также построить великолепные бани и прекрасные башни; сверх того он повелел построить еще и конюшню, рядом со своими палатами, хотя уже была одна большая конюшня во дворце; он повелел в описанном выше дворце также устроить множество потаенных дверей и ходов». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 98–99.)

В качестве строительного материала для нового дворца использовали то, что было заготовлено Б. Годуновым для храма «Святая Святых». Возможно, представители духовенства расценили это как кощунство. Но перечить новому государю никто не смел.

Несмотря на всю внешнюю браваду самозванец, видимо, чувствовал себя недостаточно защищенным среди русских людей. Поэтому он удвоил стражу в своем дворце, включив в ее состав преимущественно иностранцев. Из немцев и ливонцев он отобрал триста самых рослых и храбрых воинов и вооружил их алебардами и протазанами. Им следовало одеваться в немецкое платье, сшитое из бархата и золотой парчи. При этом у каждой сотни воинов цвет одежды отличался. У одних он был из фиолетового сукна с отделкой из черного бархата, у других — отделка была из красного бархата, у третьих — из желтого. Возглавляли сотни капитаны-иностранцы, которые получали не только жалованье, но и поместья. Одним из них был Жак Маржерет.

Стражники должны были не только по ночам охранять царский дворец, но и выезжать с Лжедмитрием на прогулку. Москвичей это очень удивляло, поскольку раньше цари ездили только в окружении стрельцов, одетых на московский лад.

Наибольшую проблему для Лжедмитрия представлял вопрос о престолонаследии, поскольку, по сложившейся традиции, правящий государь должен был назвать имя своего официального наследника на случай своей внезапной смерти. Можно предположить, что первоначально он планировал сделать своим наследником до рождения будущих детей Симеона Бекбулатовича, который по воле Ивана Грозного управлял страной целый год. Симеон приходился племянником царице Марии Темрюковне, поэтому формально считался царским родственником. К тому же он сам был царского рода — приходился сыном ногайскому хану.

Борис Годунов боялся Симеона и отправил его в ссылку в свое имение. Лжедмитрий же, напротив, сразу после воцарения приказал привести его в Москву. В разрядных книгах отмечено, что «царю Симеону Бекбулатовичу» были устроены две почетных встречи. В первой приняли участие окольничий М. Б. Шеин и князь А. Ф. Жировой-Засекин, во второй — боярин A. A. Нагой и окольничий князь Д. В. Туренин. (Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 2. С. 101–102.)

По версии «Нового летописца», слепой Симеон стал обличать самозванца, и этим вызвал его гнев. В итоге он был отправлен в монастырь и пострижен в монахи. Но, думается, дело было в том, что слепой человек не мог стать наследником молодого царя. Поэтому Симеона по его просьбе отправили в элитный Кирилло-Белозерский монастырь, где он принял постриг.

Новым наследником Лжедмитрия, видимо, был объявлен боярин и князь Ф. И. Мстиславский, также состоявший в родстве с правившей династией московских князей. Он получил в подарок большой дом Б. Ф. Годунова в Кремле и женился на одной из представительниц рода Нагих (двоюродной сестре Марфы-Марии Федоровны), поскольку в это время был вдовцом.

Невеста была подыскана и для вернувшегося из ссылки князя В. И. Шуйского. Он должен был жениться после венчания Лжедмитрия с Мариной Мнишек.

Желая всячески прославиться, самозванец приказал называть себя «непобедимым цесарем», т. е. императором. В официальных документах для внутреннего пользования его титул писался так: «Мы, наияснейший и непобедимый самодержец, великий государь цесарь». В дипломатических документах он был еще более пышным: «Мы, непобедимейший монарх, Божиею милостию император и великий князь всея Руси, многих земель государь, и царь самодержец, и прочая, и прочая, и прочая».

Польского короля Сигизмунда III глубоко возмутило это нововведение, поскольку он не признавал даже царский титул русских государей, называл их только великими князьями и ставил себя на одну ступеньку выше. Поэтому в ответном письме в Россию король назвал «Дмитрия» только великим князем Московским.

Возмущенный самозванец пообещал объявить Польше войну за это оскорбление. Пока же по указанию Римского Папы он начал готовиться к походу на Азов против неверных турок. Победа могла прославить его по всей Европе и вывести в число лидеров среди остальных правителей. При этом его не интересовало, что Русское государство не было готово к этой дорогостоящей и требующей больших людских ресурсов войне.

По указанию Лжедмитрия в Москве начали отливать пушки и отвозить в Елец. Туда же было приказано свозить продовольствие для войска во время похода. Он намечался на лето 1606 г. Пока же самозванец лично занялся обучением стрельцов. По его приказу в окрестностях столицы строились потешные крепостицы, которые необходимо было штурмовать. В этих штурмах он и сам принимал участие, как рядовой воин. Потом он повелел возвести на льду Москва-реки странное сооружение, прозванное москвичами «Адом». Оно было деревянное и раскрашено в виде жуткого чудища. В глаза, рот и нос его были вставлены маленькие пушки, из которых вырывалось пламя. Кроме того, сзади находились люди в костюмах чертей, которые неожиданно выскакивали и поливали зевак смолой. Лжедмитрий приказал поставить «Ад» под окнами дворца и со смехом наблюдал за тем, что происходило вокруг него. Для добропорядочных горожан его развлечение казалось кощунственным.

Многие современники отмечали, что «Дмитрий» был равнодушен к вопросам веры и считал, что разница между католичеством и православием несущественна. Он вел переписку с Римским Папой и обещал объединить православную церковь с католичеством. Правда, конкретных сроков совершения этого важного акта не называл, понимая, что русские люди ненавидят «проклятое латынство».

Характерно, что в быту самозванец не расставался с чудотворной иконой Курской Богоматери и часто молился около нее. Кроме того, он отправил в Львов 300 руб. в виде шкурок соболей для сооружения православного храма. По его приказу в Москве Иван Андроников Невежин печатал православные духовные книги, которые рассылались по церквям. На них непременно указывалось, что они были изданы «повелением поборника благочестия и ревнителя божественных велений благоверного и христолюбивого, исконного государя всея великой России, крестоносного царя и великого князя Дмитрия Ивановича».

Духовником Лжедмитрия стал архимандрит Рождественского монастыря во Владимире. Это было нарушением традиции, согласно которой духовниками царей являлись протопопы Благовещенского храма в Кремле. Видимо, самозванец не хотел часто встречаться со своим духовником и постоянно находиться на его глазах. Ему было что скрывать от ревнителей благочестия. Он не молился перед обедом, не мыл рук после трапезы, но любил в это время слушать музыку и пение. Это выглядело противоестественным для православного человека. К тому же его любимым блюдом была телятина, которую русские люди не употребляли. Нарушал он и другие обычаи, сложившиеся на Руси веками: не ходил в баню, не спал после обеда, иногда покидал дворец без пышной свиты, чтобы принять участие в потешных боях с медведями, заглянуть в ремесленные мастерские или испытать новую пушку. По ночам в его дворце устраивались настоящие оргии, на которые приводили симпатичных девушек, даже монашек.

Все это, несомненно, возмущало старых представителей знати, но у молодых дворян поведение «Дмитрия» вызывало восторг, и они готовы были ему подражать.

Новшества, вводимые Лжедмитрием, будоражили умы москвичей, поэтому вскоре появились обличители его самозванства. Дворянин Петр Тургенев открыто всем говорил, что Дмитрий — не истинный сын царя Ивана Васильевича, а просто ловкий обманщик. Торговец Федор Калачник даже утверждал, что он антихрист и посланец сатаны. Кроме того, на рынках часто появлялись люди, которые шепотом сообщали всем, что в Польше специально подменили настоящего царевича Дмитрия и прислали вместо него вора, еретика и чернокнижника.

Вскоре оба смутьяна П. Тургенев и Ф. Калачник были арестованы и казнены. Это напугало шептунов, и они на время замолкли. Но брожение среди москвичей обеспокоило Лжедмитрия. Он понял, что ему необходима поддержка в лице польских родственников будущей жены.

Роковая свадьба

Уже осенью 1605 г. «Дмитрий Иванович» объявил боярам, что собирается жениться на дочери сандомирского воеводы Юрия Мнишека Марине. По его просьбе они написали письмо Юрию, в котором выразили благодарность за помощь в возвращении «отчего» престола «царевичу Дмитрию» и попросили дать согласие на его брак с дочерью. К тому же бояре отправили послание королю Сигизмунду III, в котором прямо написали, что признают «Дмитрия» своим государем.

После этого к Юрию Мнишеку был отправлен секретарь самозванца Ян Бучинский, который обсудил с ним различные тонкости, касающиеся предстоящей свадьбы. Хотя от Марины не требовалось принять православие, но своим поведением она не должна была вызывать возмущение у русских людей. Поэтому ей следовало причащаться от рук патриарха, посещать православные храмы, прикладываться к иконам, в среду необходимо было поститься, а в субботу — есть мясо. Кроме того, голову после замужества ей нужно было закрывать либо платком, либо подходящим головным убором.

Марина Мнишек

Марина родилась приблизительно в 1588 г. в семье знатного польского вельможи Юрия Мнишека. Ее мать из рода Тарло умерла, когда девочка была в детском возрасте.

Отец женился вновь и вскоре стал испытывать материальные затруднения. Поэтому сестра Марины Урсула была выдана замуж за престарелого, но богатого князя Константина Вишневецкого. Такого же жениха подыскивали и для Марины. В это время в Речи Посполитой появился некий молодой человек, который стал называть себя сыном царя Ивана IV Дмитрием. Юрий Мнишек решил, что лучшего жениха для юной Марины не сыскать, и пригласил «царевича» в свой дом. Самозванец сразу же влюбился в польскую панночку и предложил ей стать его женой. Но Юрий заявил, что брак будет возможен только при условии, что жених получит «отчий» престол. Можно предположить, что в личных беседах с Мариной «Дмитрий» открыл ей свое истинное имя, но для нее правда была не важна. Она лишь хотела стать московской царицей. И в мае 1606 г. ей это удалось, но совсем ненадолго. Через несколько дней после свадьбы Лжедмитрий был свергнут и убит. Марину с родственниками арестовали и отправили под конвоем в Ярославль. Все дорогие подарки жениха у нее были отобраны. В 1608 г. Марине с отцом было разрешено вернуться на родину. Но они предпочли отправиться в Тушинский лагерь ко второму Лжедмитрию. Там Марина публично признала в новом самозванце своего прежнего мужа и стала с ним жить. После его тайного бегства в Калугу в декабре 1609 г. она пыталась играть самостоятельную роль, но чуть было не попала в плен к М. В. Скопину-Шуйскому. Поэтому она поехала в Калугу и вновь стала женой самозванца. После его гибели она родила сына Ивана, которого стала прочить на московский престол. Покровителем ее стал бывший казачий атаман и тушинский боярин И. М. Заруцкий. Когда ополченцы отказались признавать права Марины и ее сына на трон, вместе с Заруцким она бежала в Астрахань, где попыталась создать самостоятельное государство. Но в 1614 г. астраханцы подняли против них восстание и вынудили бежать на р. Яик. Там Марина и Заруцкий были арестованы и отправлены в Москву. После боярского суда сын Марины Иван и Заруцкий были казнены, а ее отправили в заточение, где она вскоре умерла.

Официальным послом в Польшу стал думный дворянин Афанасий Власьев. Он выехал в сентябре 1606 г. из Москвы с огромной свитой и множеством подарков и для короля, и для Мнишеков.

Афанасий Иванович Власьев

А. И. Власьев принадлежал к дьяческому роду. Свою службу он начал в конце 1584 г. подьячим Царицыной мастерской палаты. В это время он, видимо, был подростком не старше 16 лет. Только в 1594 г. он был переведен в Посольский приказ, где также стал исполнять обязанности подьячего. В феврале 1595 г. его включили в состав посольства, направленного в Священную Римскую империю. После возвращения в ноябре этого же года он получил чин дьяка. Вскоре его перевели в приказ Казанского дворца, где в 1598 г. он был пожалован в думные дьяки. С этого времени он вошел в состав Боярской думы. Летом 1599 г. Власьев вновь был отправлен в качестве посла в Священную Римскую империю. После возвращения он получил назначение в Посольский приказ. С мая 1600 г. он стал главой этого приказа. В августе 1601 г. ему было поручено возглавить посольство в Речь Посполитую для заключения мирного договора на 20 лет, в июне 1602 г. он встречал датского принца Иоганна, в июле 1603 г. ездил по дипломатическим делам в Данию. После смерти царя Бориса в апреле 1605 г. был направлен в царскую армию под Кромы для приведения воинов к присяге царице Марии Григорьевне и царю Федору Борисовичу. Но вместе с большинством воевод Власьев перешел на сторону Лжедмитрия и присягнул ему. Это позволило ему не только сохранить должность главы Посольского приказа, но и стать казначеем. Поэтому именно ему была поручена важная миссия — привезти из Польши Марину Мнишек в качестве невесты Лжедмитрия.

После свержения Лжедмитрия новый царь Василий Шуйский отправил Власьева в ссылку в Уфу. В конце 1610 г. Сигизмунд III распорядился освободить его и вновь назначить казначеем. Но по дороге в Москву Афанасий Иванович умер. (Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М., 2009. С. 593.)

А. И. Власьев прибыл в Краков в начале ноября. Сначала он отправился к Юрию Мнишеку, где сначала вручил ему грамоту от «Дмитрия» такого содержания:

«Мы, пресветлейший и непобедимейший монарх Дмитрий Иванович, Божиею милостию цесарь и великий князь всея России и всех татарских царств и иных многих Московской монархии покоренных областей государь и царь.

Признавали мы то всегда, что всякое приключающееся нам веселие и вам обрадование приносило; не меньше и ныне надеемся, что по благословению Божию и за щасливым прибытием нашим в государствующий город наш, в котором от пресветлейшей цесаревны государыни матери нашей приняв благословение, от святого отца нашего патриарха, по древнему нашему обычаю, коронованы мы и миром помазаны». (СГГД. Ч. 2. С. 212–213.)

После этого Юрий Мнишек получил следующие подарки:

1. Шуба из меха черно-бурой лисицы с воротником.

2. Золотая чарка, обсыпанная жемчугом и драгоценными камнями.

3. Булава, оправленная в золото, с драгоценными камнями.

4. Лошадь в яблоках с седлом и конской сбруей в золоте, усыпанной драгоценными камнями, и золотыми вожжами в виде цепи.

5. Часы в хрустале с золотой цепью.

6. Два ножа: один обсыпан алмазами, другой — драгоценными камнями.

7. Два персидских ковра, вышитых золотыми нитями.

8. Шесть сороков шкурок превосходных соболей и живые соболь и куница.

9. Три кречата с золотыми кольцами. (Дневник Марины Мнишек. С. 30.)

Аудиенция у Сигизмунда III состоялась 14 ноября (по новому стилю). Во время нее А. И. Власьев не только вручил королю грамоты от «царя Дмитрия Ивановича», но и передал подарки: двенадцать сороков шкурок соболей, восемь шкурок чернобурок, перстень с бриллиантом, лук с колчаном, оправленные в золото, три ногайских коня под драгоценным седлом, персидской и бархатной попонами.

Следующий официальный прием состоялся 18 ноября. Во время него Власьев попросил у короля разрешение на брак «царя Дмитрия» с Мариной Мнишек. Тот его тут же дал, но заявил, что до отъезда в Россию невеста должна обручиться с женихом. Для этого в Польше существует особый обряд. На нем послу следует выполнять функции жениха.

Несомненно, что Афанасия Власьева озадачило, что на него возлагалась столь ответственная миссия, но отказаться от нее он не мог.

Присутствовавшие на обручении представители королевской администрации подробнейшим образом описали все происходившее и отправили этот документ в канцелярию сейма. Вот некоторые выдержки из него.

Церемония проходила в доме ксендза Фирлея в присутствии короля с членами его семьи, кардинала, папского нунция и польской знати. Для нее в большом зале был установлен алтарь. Первым занял почетное место король Сигизмунд с сыном. Его сестра, шведская принцесса, отправилась в комнату невесты. Затем появился А. Власьев, который ударил челом королю и поцеловал у него руку, потом он встал на золотой ковер, специально для него постеленный. Рядом с ним расположились Юрий Мнишек и Гнезненский кастелян. Наконец, два польских сенатора вывели Марину Мнишек. На ней было белое платье, усыпанное драгоценными камнями, на голове — корона, распущенные волосы украшали нити из жемчуга. Ее сопровождала шведская принцесса.

Первым выступил с речью А. Власьев, затем канцлер Лев Сапега от лица короля, и завершил официальную часть воевода Липский, который рассказал о происхождении Марины Мнишек и ее всевозможных достоинствах.

Потом кардинал Бернард Мацеевский (дядя Марины) начал совершать таинство. Он произнес речь, положенную при этом обряде, затем вместе со всеми помолился. После этого он обратился к невесте и жениху с различными вопросами. Один из них озадачил посла: «Не давал ли жених обещания жениться другой девушке?» Но потом он решил, что в противном случае его не отправили бы к Марине Мнишек свататься, и ответил отрицательно.

При обмене перстнями посол вытащил из деревянной шкатулки маленькое золотое кольцо с огромным алмазом величиной с вишню и подал его Марине. Ответный перстень он сразу же спрятал в шкатулку, хотя его следовало надеть на его палец. Власьев не рискнул даже притронуться к невесте, боясь этим нанести урон чести своего государя.

Во время обеда король сел в центр стола, справа от него посадили Марину, рядом с ней Афанасия. Слева села принцесса с королевичем Владиславом. После этого начали раздавать подарки от «царя Дмитрия».

Застолье продолжалось достаточно долго. Во время него часто поднимались тосты и за короля и членов его семьи, и за невесту с женихом, и даже за кардинала. Затем начались танцы, во время которых Сигизмунд неоднократно приглашал Марину, Власьев же отказался танцевать, хотя ему и полагалось заменять жениха.

В конце церемонии Юрий Мнишек подошел к королю и сказал дочери: «Марина, подойди сюда, пади к ногам его величества, нашего милостивого государя, моего и твоего благодетеля, и благодари его за всякие благодеяния». Потом они вместе бросились к ногам Сигизмунда со словами благодарности. В ответ король поздравил Марину с браком и дал ей некоторые наставления. Они состояли в том, что она не должна забывать о родине и всегда обязана убеждать мужа жить в любви и дружбе с Польским королевством.

Ни Власьеву, ни членам его посольства не понравилось, что будущая царица так унижалась перед польским королем, но выразить ей свое возмущение они не посмели.

Только на следующий день во время официальных переговоров посол заявил, что находит оскорбительным умаление титула своего государя (Сигизмунд отказывался называть его царем) и то, что царская невеста падает на колени перед польским королем. На это ему ответили, что Марина все еще является подданной Сигизмунда и должна его почитать. (РИБ. Т. 1. СПб., 1872. Стб. 51–72.)

После обручения Марина Мнишек вновь получила много подарков. От Лжедмитрия ей преподнесли: ларчик, наполненный жемчугом и драгоценными камнями; икону Богоматери в золотом окладе с драгоценными камнями; позолоченные фигурки пеликана и оленя; серебряного павлина; позолоченную модель корабля довольно большого размера; два золотых кубка, украшенных драгоценными камнями; глиняную чашу в оправе из золота и драгоценностей и крышкой в виде дракона; большое блюдо из черного дерева, внутри которого располагались серебряные фигурки, двигающиеся под музыку, и с крышкой в виде слона с часами; четыре связки превосходных соболей и множество персидских золотых камней для украшения одежды.

Юрий Мнишек смог подарить дочери только позолоченный умывальник с серебряным тазиком. А. Власьев преподнес ей от себя шелковый, вышитый золотыми нитями ковер и сорок соболей. (Дневник Марины Мнишек. С. 175, 178.)

На этом число подарков не закончилось. Перечень их внушителен.

1. Икона Св. Троицы в золотом окладе с драгоценными камнями — подарок царицы Марфы-Марии.

2. Драгоценное украшение в виде Нептуна, стоимостью в 60 000 злотых.

3. Чарка гиацинтовая такой же цены.

4. Большие часы в шкатулке с трубачами и барабанщиками, отмечающими каждый час.

5. Пряжка в виде большой птицы с алмазами и рубинами.

6. Зверь с крыльями, украшенный золотом и драгоценными камнями.

7. Портрет богини Дианы, сидящей на золотом олене.

8. Несколько жемчужин в форме больших мускатных орехов.

9. 18 кусков бархата и парчи.

На следующий день Власьев привез подарки родственникам Марины. Они получили:

1. Саблю и меч с украшениями из золота и драгоценных камней.

2. Золотой кубок искусной работы.

3. Три шкурки чернобурки.

4. Дорогой нож.

5. Сорок шкурок соболей.

6. Кречета с золотым колокольчиком.

Женщинам достались множество шкурок соболей и шкатулки с жемчугом. (Дневник Марины Мнишек. С. 31–32.)

Однако после церемонии невеста и ее родственники не стали собираться в Москву. Чтобы объяснить задержку, Юрий написал Лжедмитрию о том, что его и Марину возмущает излишняя близость жениха с Ксенией Годуновой. Они требовали, чтобы царевна была выслана из столицы.

Самозванец не стал с ними спорить и приказал постричь несчастную Ксению в монастырь и отправить подальше на север, в Горицы. Так дочь Бориса Годунова, которая могла стать женой принца крови, превратилась в простую инокиню Ольгу.

В марте 1606 г. в Москве произошло очень тревожное для Лжедмитрия событие — восстание стрельцов. Они обвиняли «царя Дмитрия» в том, что он разоряет православную веру и во всем потакает иностранцам. Стрельцы, видимо, были недовольны тем, что царская стража состояла из одних иностранцев, и те получали высокое жалованье и поместья. Сами же они как бы оказывались не у дел.

По приказу самозванца верный боярин и глава Стрелецкого приказа П. Ф. Басманов провел следствие и выявил главных зачинщиков крамолы. Под пытками те сознались, что не верят в истинность «царя Дмитрия», как и многие стрельцы.

Тогда самоуверенный Лжедмитрий решил лично поговорить с восставшими. По его приказу всем стрельцам было велено без оружия явиться на задний двор дворца. Там с высокого крыльца лжецарь лично обратился к ним: «Доколе хотите вы чинить раздор и несчастье? Не довольно ли того, что вся земля разорена вконец и может погибнуть совсем?» После этого он подробно перечислил все измены Годуновых, за которые Бог наказал Русь голодом, и отметил, что «Бог сохранил меня, избавил от всех умыслов мою жизнь, чтобы наладилась общая жизнь. Вы же все еще не спокойны, желаете моей погибели, употребляете всякие хитрости, чтобы завести крамолу. Но какие у вас доказательства моей неистинности? Если они есть, то я тут же лишу себя жизни. Моя мать и все эти вельможи будут мне в свидетели. Да и возможно ли это дело, чтобы, не имея войска, простой человек мог овладеть таким могущественнейшим царством? Бог бы этого не допустил. Я подвергал свою жизнь опасности не для того, чтобы возвыситься, а для того, чтобы избавить вас от рабства и крайней нужды, которую терпели вы от узурпатора и изменника Годунова. Именно Бог вернул мне царство, принадлежащее по праву рождения».

Стрельцов очень взволновала речь Лжедмитрия. Они пали на колени и стали каяться в грехах и со слезами просить прощения. Тогда П. Ф. Басманов зачитал фамилии главных зачинщиков крамолы и сказал: «Вот те, кто замыслил измену против нашего царя».

Стрельцы тут же схватили их и голыми руками растерзали. В назидание другим возможным бунтовщикам окровавленные куски растерзанных стрельцов положили на телегу и стали возить ее по всему городу. Потом их бросили на съедение собакам.

Несомненно, что многих москвичей это событие очень испугало. Им даже вспомнились кровавые времена опричнины Ивана Грозного. Самозванец же понял, что его положение все еще непрочно и следует поторопить будущих польских родственников с приездом в Москву.

В конце декабря в Краков был отправлен Ян Бучинский с деньгами на дорогу Марине и ее родственникам и новыми подарками. Юрий Мнишек получил 200 000 злотых, его сын Николай — 50 000. Кроме того, Бучинский вручил Марине следующие подарки от жениха:

1. Украшение в виде кулона с изображениями Богоматери и Христа с золотыми инициалами и обрамлением из 96 алмазов.

2. Жемчужные четки.

3. Браслет из алмазов и жемчужин.

4. Золотой ларчик с жемчугом.

5. Три слитка золота весом 15 000 злотых.

6. Два золотых блюда и 12 тарелок.

7. Солонка гиацинтовая в золоте.

8. Цепь из червонного золота с 136 бриллиантами.

9. Золотые таз и рукомойник.

10. Перстень с тремя бриллиантами. (Дневник Марины Мишек. С. 33.)

Исаак Масса, занимавшийся поставкой дорогих вещей ко двору Лжедмитрия, подсчитал, что общая стоимость отправленных в Польшу подарков, составила 130 761 руб., не считая денег. По тем временам это была огромная сумма.

Однако Марина и после этой неслыханной щедрости жениха не стала собираться в Москву. Из Кракова она отправилась в Самбор. Через некоторое время туда же приехал Юрий Мнишек, побывавший на свадьбе Сигизмунда III с эрцгерцогиней Констанцией, которая состоялась И декабря 1605 г. Ни в январе, ни в феврале никаких приготовлений к поездке в Москву они делать не стали. Напрасно Лжедмитрий отправлял к ним своих послов: пана Липницкого, пана Дембицкого, Склиньского, Горского. Наконец, в конце февраля в Самбор прибыл Афанасий Власьев с 50 лошадьми. Он потребовал, чтобы в начале марта Марина отправилась в путь.

Время для поездки было выбрано не самое подходящее, поскольку уже началась весенняя распутица. Но делать было нечего. Лжедмитрий уже стал присылать гневные письма. К тому же положение Марины в своей стране было сложным. Она уже именовалась царицей и должна была вести себя, как высочайшая особа из другой страны. В то же время она оставалась подданной короля и считалась значительно ниже его по рангу. Поэтому из-за сложностей в этикете ей даже не удалось побывать на королевской свадьбе.

В итоге 1 марта 1606 г. (по новому стилю) длинный кортеж выехал из ворот самборского замка. Марину отправились сопровождать отец, два брата, Николай и Станислав, и многочисленные родственники. Некоторые из них присоединились по дороге. Первым пунктом на пути по направлению к Люблину стали Купновичи, далее Мойциски, Любачев и т. д. До Люблина добрались только 14 марта, хотя расстояние до этого города было 30 миль. Следующим крупным городом был Брест. До него добирались 4 дня, преодолев расстояние в 2 мили. До Слонима доехали быстрее — за 6 дней. В Минске путешественники оказались только 3 апреля. До границы с Русским государством они добирались еще 15 дней. Там был составлен список всех сопровождающих Марину Мнишек людей.

Окружение Юрия Мнишека составляло 445 человек. Все они были воинами. Двор Марины состоял из 251 человека. Свита брата Юрия Яна Мнишека состояла из 107 человек; свита Константина Вишневецкого, зятя Юрия, состояла из 415 воинов; брат Марины Николай Мнишек имел двор из 87 человек; пан Тарло с женой (дедушка и бабушка Марины по линии рано умершей матери) имели двор из 21 человека; Мартин Стадницкий (гофмейстер Марины и ее родственник) имел двор из 9 человек. Такие же небольшие дворы имели Самуил Баль, Павел Тарло, пан Немоевский, ксендз Помасский, пан Броневский, пан Помасский, Петр Домарацкий и другие лица. Исключение составлял пан Вольский, придворный коронный маршалок, которого окружали 415 воинов и 20 человек обслуги. Всего по списку оказалось около 2000 человек, но сверх списка насчитывалось не менее 500 человек. Это были те, кто примкнул к путешественникам по дороге.

На границе Марину и ее родственников приветствовали несколько представителей московской знати. Им было поручено сопровождать обоз до самой Москвы.

Если по польской территории все ехали без соблюдения особого порядка, то на русской земле было решено, что впереди будут повозки Юрия Мнишека, а в конце будут находиться кареты с Мариной и другими женщины. Охранять их следовало конным гусарам. На чужой территории поляки опасались провокаций со стороны местных жителей, но оказалось, что тем было поручено встречать гостей как можно радушнее. Через все речки были сделаны мостки, в каждом селе священники выносили хлеб-соль в знак расположения. В местах ночевки для Марины были построены новые избы, но остальным приходилось спать в палатках на раскисшей от половодья земле.

Недалеко от Смоленска путешественники обнаружили лагерь представителей русской знати. Оказалось, что около 1000 человек уже 20 недель ждали прибытия Марины Мнишек. Им было поручено приветствовать ее и в качестве почетной свиты сопроводить ее в Москву. Главными среди них были боярин князь В. М. Мосальский-Рубец и боярин М. А. Нагой. Оба находились в ближнем окружении Лжедмитрия и занимали в его дворе видные места. Они отдали грамоты от царя невесте и ее отцу. Кроме того, они предложили Марине и окружавшим ее знатным женщинам пересесть в другие кареты. Все они были с окнами и обиты внутри бархатом и соболями. В карету Марины были запряжены 12 белых лошадей, в карету ее родственниц — 10, в третью — 8. Кроме того, было 24 запасных лошади.

Наконец 21 апреля (по новому стилю) гости добрались до Смоленска. Все жители города вышли их встречать. Богатые купцы дарили соболей, священники — иконы и хлеб-соль. Марине выделили отдельный двор с личной поварней, поскольку русские блюда она не могла есть. Ее отец с братьями были приглашены на пир к князю Мосальскому.

Дальнейший путь продолжился только 24 апреля. Выяснилось, что специально для гостей была проложена хорошая дорога через лес, поэтому скорость передвижения увеличилась. Около Вязьмы прискакал из Москвы гонец и попросил Юрия Мнишека на 100 лошадях поскорее прибыть в столицу для участия в свадебных приготовлениях. Марина же вновь получила дорогие подарки: бриллиантовую корону, повязку на шляпу, запонку с бриллиантом, четыре нитки крупного жемчуга, двое золотых часов в фигурках барана и верблюда. В итоге в Вязьме Юрий Мнишек покинул дочь и уже 4 мая был в Москве. Там его с почетом встретили представители русской знати и проводили в Кремль, где ему предстояло жить.

Марина же несколько дней провела в Вязьме, ожидая вестей от отца и жениха. К ней несколько раз прибывали гонцы с подарками: ожерельями, отрезами парчи, шкатулками с драгоценными камнями.

До решения вопроса о свадьбе Лжедмитрий решил устроить официальный прием в честь отца и родственников невесты. На нем он планировал поразить их своим могуществом и богатством. Судя по описанию одного из участников этого приема, задуманное удалось.

«Из сеней вошли мы в палаты, где сам царь сидел на троне в одеянии, украшенном жемчугом и драгоценными камнями, в высокой короне, со скипетром в правой руке. Этот трон был из чистого золота, высотой в три локтя, под куполом, стоящим на четырех щитах, а на куполе был помещен очень дорогой орел. От щитов над колоннами висело две кисти из жемчуга и драгоценных камней, а между ними камень топаз, величиной больше грецкого ореха. Колонны же под кистями такие: два льва серебряных, величиною с волков, лежа, держали большие золотые подсвечники, на которых стояли грифы и доставали до кистей. На трон вели три ступеньки, покрытые парчой.

По бокам царя стояли два дворянина с бердышами, железными на золотых рукоятках. Верхняя одежда на них была из белого бархата, окаймленная горностаями. Сапоги и штаны тоже белые. Сами они были опоясаны золотыми цепями. По левую руку стоял Михаил Шуйский с обнаженным мечом в парчовой одежде, подшитой соболями. С правой стороны сидел московский патриарх, перед которым держали золотой крест на золотом блюде. Рядом с ним сидели духовные лица, за ними — сенаторы и дворяне». (Дневник Марины Мнишек. С. 39–40.)

После приема был устроен пир в Столовой палате. Он также поразил поляков и был описан ими самым подробным образом.

«…пошли в Столовую палату, перед которой в сенях стояло очень много золотой и серебряной посуды. Между нею было также семь серебряных бочек, наподобие сельдяных, стянутых золотыми обручами. Столовая посуда также вся была из золота, а обычная — из серебра, как-то: рукомойники, ванночки, которых стояло очень много. Столовая изба была обита персидской голубой материей, карнизы же около дверей и окон — парчовые. Трон царский покрыт материей, вытканной золотыми полосами, стол перед ним — серебряный, покрытый скатертью, вышитой золотом. За ним сидел только царь. Другой стол — по левую руку, а за тем столом сидел пан воевода и его приближенные, третий же стол стоял возле второго, напротив царя. Там нас, слуг, посадили вперемежку с «москвой», которая нас потчевала. Тарелок нам не дали, только четыре для панов, и то еще царь сказал, что делает это не по обычаю. По правую руку от царя сидели сенаторы, которых там зовут думными панами. Воды не дали, но стояла там одна большая труба, серебряная с позолотой (фонтан. — Л. М.), в высоту мужика, а около нее медные тазы… в которые сверху брызгала кипящая вода. Однако рук никто не мыл. В избе стоял буфет, наполненный посудой — больше золотой, нежели серебряной, и уставлено ею было все под самый верх. В этом причудливом буфете — львы, драконы, единороги, олени, грифы, ящерицы, кони и другие бокалы дивные и большие.

Затем принесли кушанья, разную рыбу, потому что была пятница. Сперва уставили стол блюдами из одного кушанья… А когда несли, то другого. Хлеба не положили, но когда сели, каждому от царя разнесли по обычаю по большому куску белого хлеба, из которого мы себе и должны были сделать тарелки. Так тянулся этот обед несколько часов. Носили на столы очень много разнообразных вкусных пирогов, и все на золоте. Что касается питья, то сперва пил царь за пана воеводу, затем за его приближенных, а потом также всем подали «царское пожалование», т. е. по чарке вина. Затем различные сорта меда, выдержанного пива — что кому любо было, в великом множестве, и все ставили на золоте… В разгар обеда пришли лапландцы, около двадцати человек, и все с луками (полякам подробно рассказали об их образе жизни. — Л. М.)… После обеда никакого десерта не было, только принесли небольшое блюдо маслин, которые царь из рук своих стольникам раздал». (Дневник Марины Мнишек. С. 41–42.)

В последующие дни обеды у царя устраивались только для поляков. Во время них польские музыканты играли, царь несколько раз переодевался в гусарское платье и просил гостей танцевать. Все вместе веселились. Но представители русской знати вряд ли относились к этому одобрительно. Они видели, что их царь откровенно показывает свое расположение к поляком, нарушая сложившиеся на Руси обычаи, и игнорирует их самих.

Недовольство вызывало и то, что многие богатые москвичи были вынуждены уступить свои дома для польских гостей. В окрестных селах собирали для них продовольствие, сено, овес, дрова. Это стало дополнительной повинностью для жителей Подмосковья.

В Москве тем временем готовились к торжественному въезду царской невесты Марины Мнишек. Он был назначен на 12 мая (по новому стилю, по которому жили поляки) или 1 мая (по старому стилю, по которому жили русские люди).

В этот день тысячи горожан вышли на улицы города в лучших своих одеждах. Некоторым из них было велено встречать гостью у городских стен. Они должны были преподнести Марине подарки: дорогую посуду, парчу, шкурки соболей. Таков был обычай, но цари ценные вещи никогда не брали, ограничиваясь хлебом-солью. Полячка же этого не знала и с радостью взяла подарки.

Первая официальная встреча невесты была рядом с городом на берегу Москва-реки. Там разбили великолепные палатки, которые образовали целый городок. Около них Марину приветствовали знатные бояре и князья со всеми необходимыми церемониями. Все они были одеты в драгоценные наряды, шитые золотом и жемчугами, и лошади их были увешаны золотыми и серебряными цепями, на них были золотые или посеребренные седла, унизанные драгоценными камнями. За каждым следовало множество слуг, одетых почти так же великолепно, как и господа.

Лжедмитрию не полагалось здесь встречать невесту, но он тайно прибыл в палаточный городок и лично распорядился относительно порядка расположения представителей русской знати и почетного караула, состоявшего из 4000 стрельцов в одежде из красного сукна.

Во время встречи Марине от имени царя подарили новую позолоченную карету, украшенную по бокам серебряными царскими гербами. В нее были запряжены 12 серых лошадей в яблоках. Внутри кареты все было обито золотой парчой и лежали бархатные подушки, расшитые жемчугом. На них сидел маленький красивый араб с обезьянкой на золотой цепочке.

Марина пересела в новую карету и на ней очень медленно въехала в город под звуки, издаваемые трубами и бубнами. Этот грохот продолжался до тех пор, пока Марина не достигла ворот Кремля. Впереди ее кареты шли два отряда польских гайдуков. У каждого на плече был мушкет, сбоку висела турецкая сабля. Все они были одеты в кафтаны из синего сукна с серебряными накладками. На шляпах у них развивались белые перья. Рядом с их знаменосцем шли флейтисты, трубачи и барабанщики.

Следом двигались две роты польской конницы с разноцветными копьями и флажками. Все они были в старинной одежде и несли позолоченные турецкие щиты с изображением змей и драконов. Во время шествия они громко трубили в трубы. Москвичей поразили великолепные лошади поляков, выкрашенные желтой, красной и оранжевой краской (видимо, хной. — Л. М.). К некоторым были приделаны крылья, и казалось, что они летят.

Въезд Марины в Москву занял почти целый день. Внутри Кремля у Вознесенского монастыря ее ждали Лжедмитрий и Марфа Нагая. До свадебных торжеств по русскому обычаю невесте полагалось жить в доме матери жениха. В данном случае домом был монастырь, но для полячки в нем были построены удобные покои.

Очевидцы встречи Марины подробно описали ее наряд: «Она была одета, по французскому обычаю, в платье из белого атласа, все унизанное драгоценными камнями и жемчугом; против нее сидели две польских графини, ее родственницы, за ними следовало множество карет с госпожами и знатными девицами». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 110.)

На следующий день в царском дворце был устроен прием в честь родственников Марины и польских послов. Во время него гофмейстер Мартин Стадницкий произнес речь, в которой были такие слова: «Итак, есть твердая надежда на счастье, по милости Божией, поскольку Господь Бог чудесным образом обратил сердце вашей царской милости к тому народу, с которым и ваши предки роднились, и ваша царская милость теперь соблаговоляет породниться. Пусть же притворная дружба совсем исчезнет в сердцах обоих народов, то есть нашего и подданных вашей царской милости! Пусть сообща силы обоих народов, с благословения Божьего, обратим мы счастливо против басурман!» (Дневник Марины Мнишек. С. 47.)

Однако обычный протокол официальной встречи был нарушен во время прочтения грамоты короля Сигизмунда к «царю Дмитрию». В ней исключительно пышно звучал титул Сигизмунда, Лжедмитрий же был назван только великим князем. Это так рассердило самозванца, что он вернул послу грамоту. На это поляк ответил от имени короля: «Пусть сперва покорит Татарию и Турцию, и тогда его будут называть царем и монархом, но не теперь». В ответ Лжедмитрий попытался ударить посла скипетром, но бояре его удержали.

Этот инцидент показал, что теплых и дружеских отношений между Россией и Польшей даже при самозванце быть не могло.

Тем временем приготовления к свадебным торжествам шли полным ходом. Рано утром 6 мая Марину перевезли из Вознесенского монастыря в царский дворец в особых санях, обитых бархатом и украшенных серебром. Перед Столовой палатой возвели помост для музыкантов. Стрельцам и немецким телохранителям было велено нести караул вокруг Кремля.

Перед свадьбой Марина получила еще один подарок — большую шкатулку, наполненную драгоценностями. Их ей следовало раздать своим родственницам и фрейлинам. Юрию Мнишеку было выдано 100 000 злотых для оплаты долгов в Польше, но он начал их тратить уже в Москве, поскольку любил жить на широкую ногу.

Наконец утром 8 мая из дворца к кремлевским соборам были разосланы дорожки из красного сукна, сверху покрытые парчой. Вокруг них была расставлена почетная стража.

Первыми отправились в Успенский собор патриарх Игнатий с представителями высшего духовенства. Им следовало приготовить все необходимое не только для свадебного обряда, но и для венчания Марины на царство, которое должно было произойти первым. Это было неслыханным новшеством, поскольку раньше царицы получали свой титул после свадьбы. Венчание Марины на царство фактически давало ей право царствовать даже после смерти мужа.

В то же время Лжедмитрий не решился полностью нарушить русские обычаи. Поэтому первым был осуществлен обряд обручения. В особом Чине содержится его описание.

Чиновный список свадьбы Лжедмитрия I с Мариной Мнишек (в сокращении)

«…а идти государыне в избу к обрученью наперед, а перед государынею идти дружкам, а за ними протопопу с святою водою, да со крестом, а за государынею идти свахам всем и боярыням сидячим; а вести государыню под ручку воеводе, отцу ее, да княж Федорове княгине Ивановича Мстиславского. И пришед в Столовую избу, протопопу благословить государыню на месте крестом; а как изготовитца все, и итти к государю сказати про то дружке, боярам князю Дмитрию Ивановичу (Шуйскому. — Л. М.), да Григорью Федоровичу (Нагому. — Л. М.), да рождественскому протопопу. И государь пойдет из хором в Столовую избу, а перед государем идти поезду и дружкам всем да протопопу с святою водою и со крестом; а пришед, протопопу говорити «Достойно есть» и благословити государя и государыню крестом; да говорити протопопом молитвы обручальные по чину, а дружки в те поры режут караваи и сыры и подносят ширинки. А как обрученье отойдет, и государю и государыне идти в Грановитую палату…

И как государыня придет в Грановитую палату к цесарскому престолу, и сядет государь; и в те поры, пришед к государыне, говорити речь тысецкому боярину князю Василью Ивановичу…

А патриарху б со всем собором притти в церковь на третьем часу и пети молебны… А чин в соборной церкви устроити: поставити серед церкви налой с поволокою… Да устроити чертожное место, зделати новое пошире старово, а у него 12 степеней, обалочи багрецом; да поставити государю престол персицкой золот с каменьем, да колодка золотная, а с правую сторону поставити стул патриарху, а с левые государыне цесаревне поставити стул болшой золотой… А устраивати околничему Ивану Федоровичу Колычеву да думному дворянину Григорию Микулину…

А как в соборной церкве уготоваетца, и государь пошлет на казенный двор по царский чин; а идти постелничему Семену Шапкину, да стряпчему князю Луке Лвову, да протопопа Федора, да дву дьяконов благовещенских. И как царский чин принесут, и государь цесарь и великий нязь цесарский чин велит принятии конюшему Михаилу Федоровичу Нагово и принести к себе и прикладывается к животворящему кресту и целует корону… Потом пошлет с Михайлом же тот царский чин к государыне цесареве, и государыня… прикладывается ко кресту и целует корону… И велит государь приняти крест и корону… и нести… ко Пречистой Богородице (в Успенский собор. — Л. М.)… А проводя, боярин Михайло Федорович пойдет ко государю и скажет, что уготовано…

И государь цесарь и великий князь Дмитрей Иванович всеа Руси, и государыня цесарева и великая княгиня Марья Юрьевна всеа Руси пойдут в соборную церковь вместе, по ряду; а вести государя под правую руку воеводе Сендомирскому, а государыню вестим под левую руку Мстиславской княгине. А перед государем идти стольником, стряпчим, да воеводиным приятелем и послом, а за ними поезд; а за поездом нести скифетр князю Василию Васильевичу Голицыну, а яблоко нести Пертру Федоровичу Басманову…

А как войдет государь и государыня в церковь, и пети многолетие государю, а государь прикладываетца к образам… а государыне идти за государем… и патриарх поклонитца государю и государыне, и благословит… и возведет… на чертожное место…

И, посидев, государю говорить речь патриарху; и патриарх благословит государя и государыню и говорит государю речь. И после речи велит патриарх… принести животворящий крест… и патриарх, поцеловав, благословит и положит на государыню цесареву… И по молитве пошлет патриарх… по барму, по диадиму… и, приняв, знаменует ими государыню цесареву, и государыня их целует; и патриарх возложит на государыню, и благословит крестом, и говорит молитву. И по молитве пошлет патриарх по царскую коруну… и благословит государыню крестом и положит на нее. А свахам перед тем, как принесут коруну, снятии венец, в котором будет государыня; а в то время позакрыти покровцы низанными… И по многолетье патриарх, встав со всеми властьми, поздравляют государя и государыню…

А после совершения молебна… государыня пойдет в предел Дмитрея Селунского… положит патриарх на государыню чепь злату Манамахову, а государю идти с государынею вместе… а архидиакон и протодиакон зовут государыню цесареву на помазание и к причастию… А после совершения обедни, туго же, перед царскими дверьми, бытии венчанию, а венчати протопопу Федору… А у государя и у государыни стояти тысяцкому, и дружкам, и свахам;…а с вином стояти и наряжати Офонасей Александрович Нагово, а у государыни свахе, Ондреевой жене Александровича. А осыпати государя цесаря… боярину князю Федору Ивановичу Мстиславского… а миса держати казначею Василью Головину…

А как из дверей пойдет, и в дверях осыпати трижды, а идти к Грановитой палате в Столовую избу… А пришед государь в Столовую избу, посидит немного за столом до третьей ествы… а пойдет государь в свои хоромы… А большого стола на первый день не будет, а бытии большим столом а Грановитой палате по три дни». (Дневник Марины Мнишек. С. 179–183.)

Очевидец венчания Марины на царство и свадьбы с Лжедмитрием Станислав Немоевский так описал их наряды. На женихе была высокая корона, одежда его представляла небольшой парчовый армяк с длинными рукавами и стоячим воротником, расшитый жемчугом и сапфирами. Марина была одета по-московски в парчовом, вышитом жемчугом платье по лодыжки. На ногах ее были красные подкованные сапожки. Сопровождавшая ее сваха княгиня Мстиславская была в атласном платье и надвинутом на лоб золотом головном уборе. Лицо ее по местному обычаю было набелено и нарумянено.

Брачная церемония, по воспоминаниям Немоевского, состояла из следующего: патриарх благословил молодых, дал им по кусочку хлеба, потом чашечку вина. Первой выпила Марина, остатки допил Лжедмитрий и бросил чашечку под ноги, но она не разбилась, тогда патриарх ее растоптал. (Дневник Марины Мнишек. С. 183–185.)

Свадебный пир состоялся на следующий день в Грановитой палате. Лжедмитрий отказался посадить за свой стол посла польского короля, хотя об этом его просил тесть. Это было бы небывалым нарушением обычаев русского двора. Рассердившийся Юрий Мнишек в ответ вообще не пришел на пир. Он, видимо, полагал, что после венчания дочери на царство сможет командовать при царском дворе.

Самозванец прекрасно понимал, что ему нельзя ссориться с русской знатью из-за польских родственников. Поэтому в первый день свадебных пиров ни в чем не отступил от сложившихся правил. Но после обеда он пригласил поляков в свой дворец, где играли музыканты и были устроены танцы.

На второй день во время обеда Лжедмитрий приветствовал польских жолнеров (воинов) и пил за их здоровье. Сам он был в московском платье, а Марина — в польском. Лапланды дарили молодым подарки: меха рыси и песцов.

На третий день Лжедмитрий согласился пригласить на пир польского посла. Но за свой стол он его не посадил, а велел поставить рядом небольшой столик для посла и тестя. Сам он с Мариной надели польские платья, чем вызвали большое неудовольствие у русской знати. В этот день Юрий Мнишек вручил молодым подарки от Сигизмунда III: 33 бокала искусной работы и золотую цепь.

В четвертый день свадебных торжеств во дворец были приглашены только поляки. Польские повара приготовили кушанья по своему рецепту, прислуживали за столом также польские слуги. Играла музыка, все танцевали, веселье продолжалось до самого утра. Аналогичным был и пятый день. Характерно, что Марина танцевала не только с мужем, но и со всеми желающими. Для этого ее партнеру следовало лишь поцеловать руку ее мужа. Для русских людей, привыкших считать жен царей священными особами, это было настоящим святотатством. Вполне вероятно, что представители знати через соглядатаев узнавали о том, что творится во дворце, и кипели негодованием.

Крах лжецаря

Свадебные пиры продолжались много дней. Но, по воспоминаниям современников, никакого веселья никто по-настоящему не чувствовал. Во всем чувствовалось предвестие беды. Все началось с того, что Лжедмитрий потерял обручальный перстень с алмазом ценой в тридцать тысяч талеров. Затем во время одного из официальных обедов Юрию Мнишеку стало плохо, и его были вынуждены отвезти домой. Наконец, один из поляков был случайно ранен стрельцами, охранявшими Кремль.

Несчастным оказался и день выбора свадьбы. В пятницу 8 мая был большой храмовый праздник в честь Николая Угодника, и венчаться в этот день было категорически нельзя. Но самозванец не захотел считаться с запретом и устроил свое торжество в этот день. При этом он запретил пускать в Кремль рядовых москвичей, боясь столпотворения, поляки же были приглашены в полном составе. Все это не могло не вызывать недовольства даже у тех людей, которые симпатизировали самозванцу Многих раздражала и громкая музыка, которая постоянно раздавалась в царском дворце и гремела на всю округу И. Масса описал такое знамение на небесах, которое увидел во время свадебных торжеств: «Около четырех часов пополудни на прекрасном голубом и совсем безоблачном небе со стороны Польши поднялись облака, подобные горам и пещерам. И так как перед тем их не было видно на горизонте, то казалось, что они упали с небесного свода. Посреди них мы явственно видели льва, который поднялся и исчез, затем верблюда, который также исчез, и, наконец, великана, который тотчас исчез, словно заполз в пещеру, и когда все это исчезло, мы явственно увидели висящий город со стенами и башнями, из которых выходил дым». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 114.)

В одну из ночей был такой сильный мороз, что уже зазеленевшие деревья были как бы опалены огнем. Москвичи сочли и это дурным предзнаменованием.

Поляки заметили, что горожане относятся к ним не только очень настороженно, но и даже с раздражением и злобой. По ночам они собирались на улицах, как бы готовясь к нападению. Об этом известили Лжедмитрия, но он только посмеялся и приказал наказывать всех, кто сообщал ему о своих подозрениях.

Наконец в городе начались настоящие беспорядки после того, как один из поляков был обвинен в изнасиловании боярской дочери. Однако проведенное расследование показало, что преступления не было. Однако волнение продолжилось. Тогда в Кремле была усилена стража, а полякам велели бодрствовать всю ночь. Желая испугать горожан, они всю ночь стреляли. Утром же, попытавшись купить новые запасы пороха и свинца, они узнали, что торговцы отказываются их им продавать.

И. Масса отметил, что перед 17 мая в столице установилась странная тишина. «И тишина эта не была обукновенною; она должна была служить предостережением тем, кто по воле Божией не слушал, имея уши, не видел, имея очи, что погрязли в чувственных утехах, разврате и пьянстве и никого не уважали, почитая московитов хуже собак, и жили по своему глупому разумению». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 115.)

Самозванец откровенно отказывался слушать предупреждения об опасности. Он упивался радостью по случаю женитьбы, наслаждался обществом особо любимых им поляков. Русским же дворянам он заявил, что сразу после свадебных торжеств они отправятся в поход на Азов. Полк под руководством боярина Ф. И. Шереметева был послан к Ельцу первым. Ему следовало приготовить все необходимое для подхода большого войска: запасти продовольствие, продумать вопрос о ночлеге и т. д.

Однако Шереметев, вошедший в состав заговорщиков, далеко от столицы не отошел. Он расположился с 18 тысячами воинов в ближнем Подмосковье, ожидая вестей от руководителей заговора.

Желая разнообразить свадебные торжества, Лжедмитрий решил в один из дней устроить потешные бои между польскими и русскими дворянами. Однако некоторые представители русской знати заподозрили, что поляки могут драться по-настоящему, чтобы очистить для себя место у царского трона. Уже после гибели самозванца был обнаружен список, в котором были обозначены имена поляков и русских, которые должны были вступить в схватку друг с другом. На основе него можно было предположить, что конкретным лицам было поручено убить конкретных русских бояр и князей.

Автор сочинения «История в память сущим» по поводу планов самозванца написал так: «Враг же той рострига умысли с еретики посещи всякого чина от вельмож и до простых начальствующих сицевым образом: хотящи окаянный игру зделати за враты Сретенскими к Напрудному на поли, и тешитися из наряду пушачного; и егда же изыдут вси людие на позорище, и тогда врата граду затворити присрочи и побитии всех». (Сказание Авраамия Палицына. С. 264.)

Исаак Масса, находившийся в Москве в мае 1606 г., писал, что вечером 16-го числа в городе в неурочное время зазвонили колокола. Выбежав на крышу посмотреть, нет ли пожара, он увидел на небе кровавую луну. Это так его устрашило, что он велел домочадцам тщательно спрятать все ценные вещи. После этого были заперты все ворота и к ним выставили сторожей. Таким же образом поступили многие богатые москвичи. Они ничего не знали о заговоре и заговорщиках, но чувствовали надвигающуюся беду.

Руководителем нового заговора против самозванца вновь стал князь и боярин В. И. Шуйский. Хоть он и был обласкан Лжедмитрием, но прекрасно знал истину и не желал служить авантюристу и обманщику. На свою сторону он привлек братьев Голицыных, И. С. Куракина с родственниками, М. И. Татищева и ряд дворян. После приезда в Москву поляков число его сторонников существенно возросло, поскольку всем было ясно, что лжецарь является польским ставленником и собирается приблизить их к своему трону. К тому же он посягал и на устои православной веры, женившись на католичке.

На тайных сборищах В. И. Шуйский произносил пламенные речи такого содержания: «Если мы заранее о себе не позаботимся, то будет еще хуже. Я для спасения православной веры готов опять на все, лишь бы вы помогли мне усердно. Каждый сотник должен объявить своей сотне, что царь — самозванец и умышляет зло с поляками. Пусть ратные люди советуются с гражданскими, как промышлять делом о такой беде. Если будем все заодно, то бояться нам нечего: за нас будет несколько сотен тысяч, за него — пять тысяч поляков, которые живут не в сборе, а в разных местах».

Однако заговорщики опасались, что среди простых горожан у самозванца могут быть сторонники. Многим он нравился простотой общения, борьбой со взяточничеством чиновников, быстрым разрешением запутанных дел и даже тем, что насмехался над чванством высшей знати. Молодежи импонировали его удаль и отвага, купцы были довольны тем, что могли свободно выезжать за границу по торговым делам. Поэтому было решено не привлекать москвичей к заговору и даже их дезинформировать, сообщив о якобы грозящей опасности «царю Дмитрию» от поляков.

Вскоре оказалось, что полностью сохранить заговор в тайне невозможно. Некоторые осведомленные люди в пьяном виде публично начинали поносить Лжедмитрия, обзывая еретиком и обманщиком, женившимся на «поганой католичке Маринке», чтобы извести православную веру. Об их поведении стало известно во дворце. Но бояре убедили самозванца не обращать внимания на пьяные бредни глупых людей и не омрачать свадебные торжества репрессиями в их адрес. Под предлогом организации потешных сражений они пригласили вооруженные отряды из Новгорода и Пскова, во главе которых стояли их родственники. Этим войскам было приказано занять все ворота Кремля в ночь на 17 мая. В итоге во дворце осталось не более 50 членов личной охраны лжецаря, которых следовало нейтрализовать во время внезапного нападения.

Занимаясь подготовкой маскарада, Лжедмитрий и Марина ни о чем не подозревали. Они пировали, танцевали и всячески веселились, примеряя потешные маски, изготовленные польскими дамами. Поэтому спать все легли только под утро.

Заговорщики тем временем ждали, когда во дворце все утихнет и сон сморит даже бдительную стражу. Наконец, около семи часов утра по их приказу в Кремле ударили в набат, затем и во всем городе. Испуганные москвичи выскочили на улицу и услышали от сторонников заговорщиков, разъезжавших по улицам, что поляки хотят умертвить царя и посадить на престол свою царицу, поэтому их нельзя пускать в Кремль. Их слова воодушевили горожан, возмущенных поведением поляков, на то, чтобы с оружием в руках броситься громить дворы, где те проживали. Кроме того, на многих улицах из рогаток и бревен создали заграждения, не позволяющие всадникам проехать.

Исаак Масса писал, что утром 17 мая «повсюду происходило великое избиение поляков, которых находили… тех, что защищались, поубивали, те же, что позволили себя ограбить донага, по большей части остались живы, но их ограбили так, что они лишились даже рубашек, смятение было во всем городе». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 116.)

В это время главные заговорщики с заряженными пищалями вбежали по всем лестницам в царский дворец. Прежде всего они схватили стоявших в сенях на карауле алебардщиков, обезоружили их и заперли в одном из покоев. Затем они бросились к спальным покоям царя и царицы, убивая всех, кто оказывал сопротивление. Одним из первых был застрелен П. Ф. Басманов.

Лжедмитрий проснулся от шума и спросил у слуг, что произошло. Но никто не мог дать ответа из-за охватившего всех страха. Тогда самозванец приказал подать ему меч, но его не нашли. Услышав, что заговорщики ломают двери спального покоя, он схватил алебарду и через потайные двери бросился бежать. Ему удалось достичь окна, выходящего на задний двор. Там стояли стрельцы, которые могли его спасти. Услышав за спиной погоню, Лжедмитрий был вынужден выпрыгнуть вниз, но подвернул ногу. Поэтому заговорщики во главе с дворянином Г. Валуевым, крича: «Бей его! Руби его!», настигли его и тут же убили. Стрельцам же они сказали: «То был расстрига, еретик и польский свистун, а не Дмитрий, в чем он сам повинился». После этого они обнажили труп, связали ему ноги веревкой и поволокли на Красную площадь.

По дороге они остановились у Вознесенского монастыря и велели позвать Марфу Нагую. По их требованию она должна была ответить, был ли ее сыном убитый царь. Испуганная Марфа тут же отреклась от самозванца и заявила, что ее настоящий сын давно покоится в Угличе. Лгать же ей приходилось из-за угрозы смерти.

На Красной площади труп Лжедмитрия бросили на скамейку, рядом с ним разложили маскарадные маски со словами: «Это были боги, которым он молился». Под лавку сунули обнаженный труп Басманова, сказав: «Ты любил его живого, не расставайся с ним и мертвым». После этого всем желающим было позволено разглядеть убитых и даже плюнуть на них. Кем же был главный соратник самозванца, погибший вместе с ним?

Петр Федорович Басманов

П. Ф. Басманов принадлежал к старомосковскому боярскому роду Плещеевых. Особенно выдвинуться представителям этого рода удалось во время опричнины Ивана Грозного. Отец П. Ф. Басманова — Ф. А. Басманов был кравчим и фаворитом Ивана IV. В 1570 г. он оказался в опале и погиб при неизвестных обстоятельствах. Петр Федорович начал службу при дворе царя Федора Ивановича в должности стольника. Во время Нарвского похода царя в 1590 г. вместе с братом должен был исполнять обязанности рынд. Но из-за местничества с князем A. A. Телятевским был отстранен от службы. Летом 1591 г. участвовал в обороне Москвы от войск крымского хана Казы-Гирея и вместе с другими стольниками получил наградной золотой. Карьерный рост Басманова начался только при Б. Ф. Годунове. В Серпуховском походе царя в 1598 г. он получил должность чашника. Затем неоднократно назначался воеводой Передового полка, охранявшего южные границы государства. В феврале 1600 г. Петр Федорович получил чин окольничего. В августе 1601 г. принимал участие в торжественной встрече датского принца Иоганна, жениха царевны Ксении. В октябре 1604 г. был отправлен в Новгород-Северский для организации обороны от войск Лжедмитрия I. За успешное отражение вражеских атак и смелые вылазки был награжден боярством и отозван в Москву. После смерти царя Бориса был назначен вторым воеводой Большого полка в стоявшее под Кромами царское войско. Однако это назначение показалось Басманову умалением родовой чести, поскольку его давний соперник князь A. A. Телятевский оказался выше его. Петр Федорович вошел в сговор со своими родственниками по женской линии князьями Голицыными и перешел на сторону самозванца. Вместе с боярином М. Г. Салтыковым в середине мая он отправился в Путивль и признал в Лжедмитрии истинного царского сына. После этого он вошел в число наиболее доверенных лиц лжецаря. В правительстве он поучил должность главы Стрелецкого приказа и лично занимался безопасностью Лжедмитрия. Именно он узнал о первом заговоре В. И. Шуйского и разоблачил его. Ему было поручено организовать публичную казнь князя-заговорщика. Но в последнюю минуту тот был помилован. Во время второго заговора 17 мая 1606 г. пытался защитить самозванца, но был убит заговорщиками. Сначала тело П. Ф. Басманова было выставлено на Красной площади, потом родственникам позволили захоронить его у церкви Николы Мокрого.

Хотя заговорщики планировали убить и Марину Мнишек, но им не удалось ее найти. Польские очевидцы ее спасения описали это так: «В это время царица (она еще была не убрана, и все в свите ее оставались простоволосыми, только что вскочили после сна и едва успели надеть юбки), услышав гвалт в крепости, выбежали, желая узнать, что происходит. Услышав дурные вести, что царя убили, стала она думать, что делать. Сошла она вниз и спряталась в подвале под сводами, но когда ей там не посоветовали остаться, снова возвратилась наверх. Когда она поднималась, ее столкнули с лестницы, не зная, кто это… Однако она добралась до избы и там оставалась среди женщин. Изменники тем временем послали в эти палаты… Ворвались в избу, где была царица с женщинами. Уже более не убивали женщин, только ударились в разбои, ринувшись в покои, в которых они спали. В это время подоспели старшие бояре, разогнали чернь и приставили стражу, чтобы на женщин уже не смели покушаться. Вещи все — и царицы, и женщин — спрятали в кладовые за печатями». (Дневник Марины Мнишек. С. 56.)

Таким образом, Марину спасло лишь то, что заговорщики не узнали ее без пышных нарядов и красивой прически. Ведь без всего этого она была маленькой худенькой девушкой с блеклым маловыразительным лицом.

После полудня главным заговорщикам во главе с В. И. Шуйским пришлось утихомиривать разбушевавшихся москвичей. Им было запрещено грабить царский дворец и самых знатных поляков. Дома Юрия Мнишека и его ближайших родственников, сыновей и зятя Константина Вишневецкого, взяли под охрану. Кроме того, было велено вернуть все награбленное. Но, как заметил И. Масса, были возвращены лишь лошади и кареты, которые трудно было спрятать. Драгоценности, золото, красивая одежда и домашняя утварь пропали окончательно.

К вечеру в городе повсюду была расставлена стража и установилась тишина. Вскоре бояре узнали, что в ходе уличных сражений было убито 1500 поляков и 800 москвичей. Кроме того, лишились своего имущества многие иностранные купцы, которые не имели никакого отношения к Лжедмитрию и находились в Москве по торговым делам. Но возмещать им утраты бояре не обещали, поскольку царская казна была пуста. Меньше чем за год Лжедмитрий растратил сокровища, накопленные его предшественниками за десятилетия.

Несомненно, что у самозванца были определенные достоинства, но по своей сути он был авантюристом, не способным разумно управлять Русским государством. В этом отношении интересна характеристика, которую дал ему И. Масса.

«Он (Дмитрий) был мужчина крепкий и коренастый, без бороды, широкоплечий, с толстым носом, возле которого была синяя бородавка, желт лицом, смугловат, обладал большой силой в руках, лицо имел широкое и большой рот; был отважен и неустрашим, любил кровопролития, хотя не давал это приметить. В Москве не было ни одного боярина или дьяка, не испытавшего на себе его строгости, и у него были диковинные замыслы, ибо он собрался зимою осаждать Нарву и предпринял бы это, когда б его не отговорили бояре по причине неудобного времени. Также отправил он… много амуниции и припасов в город Елец, с тем, чтобы прежде всего напасть на Татарию, но втайне звмышлял напасть на Польшу, чтобы завоевать ее и изгнать короля или захватить с помощью измены, и полагал так совсем подчинить Польшу Московии.

Прежде всего это советовали ему многие поляки, как то: Сандомирский, Вишневецкий и другие. Одним словом, у него были великие и диковинные замыслы, и он вознамерился истребить всех московских бояр и знатные роды, и назначил для этого день… Нет сомнения, когда бы случилось по его умыслу и по совету иезуитов, то он сотворил бы много зла и причинил всему свету великую беду с помощью римской курии». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 120–121.)

Грандиозные замыслы Лжедмитрия по завоеванию соседних стран истощили бы Россию и принесли русским людям неисчислимые бедствия. Правда, и гибель его не принесла государству успокоения и тишины. Многие современники отметили, что буквально на следующий день после смерти самозванца по всей стране стали распространяться слухи о его новом чудесном спасении. Тайные сторонники утверждали, что выставленный на Красной площади труп не принадлежит «Дмитрию», поскольку у того были черная борода и длинные волосы, которых царь не имел. Кроме того, в царской конюшне недосчитали лучших лошадей, пропала и большая государственная печать. По дороге же, ведущей в Польшу, видели нескольких неизвестных всадников, мчащихся во весь опор на запад. В итоге очень скоро верхушка русского общества раскололась надвое: одни поддержали заговорщиков и согласились признать царем их главаря В. И. Шуйского, другие — твердо уверовались в том, что сын Ивана Грозного жив и следует вновь бороться за возвращение ему московского престола.

В низах же идея самозванчества оказалась живучей и притягательной. Она позволяла простым людям выдвигать из своей среды претендентов на царский трон и с их помощью расправляться с ненавистной знатью. Так в казачьей среде появилось можество никогда не существовавших царских детей: царевич Петруша — якобы сын царя Федора Ивановича, Август — сын Ивана Грозного не то от А. Колтовской, не то от А. Васильчиковой, Осиновик и Лаврентий — сыновья царевича Ивана Ивановича от разных жен и другие. Вокруг каждого из них собиралась ватага молодцов, которые занимались грабежом богатых людей и разоряли небольшие городки. В итоге большая часть страны превратилась в арену бесконечных междоусобных баталий. Этим тут же воспользовались иностранные интервенты в лице польского и шведского королей и начали не только захватывать приграничные территории, но и пытаться подчинить себе все государство.

Так авантюра ловкого проходимца, желавшего сесть на царский трон и получить руку и сердце польской панночки, поставила Россию на грань гибели. Затеянная им Смута была преодолена усилиями всего русского народа только к 1613 г., но ее последствия давали о себе знать почти до конца XVII в.

Источники и литература

Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Ч. 1–2. СПб., 1859; Смутное время Московского государства. 1604–1613 гг. М., 1911–1913; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937; Скрынников Р. Г. Россия в начале XVII в. Смута. М., 1988; Морозова Л.E. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004.

Глава 7

ИЗБРАНИЕ НОВОГО ЦАРЯ ВАСИЛИЯ ИВАНОВИЧА ШУЙСКОГО

Князь-заговорщик — главный кандидат на московский престол

После убийства Лжедмитрия ситуация в стране резко обострилась. Во многих городах, особенно западных, жители были возмущены действиями заговорщиков. Они были освобождены самозванцем от налогов и полагали, что без суда и следствия никто не имел права свергать его с престола и убивать. Поэтому многие из них сразу же отказались подчиняться московскому правительству и с надеждой стали ждать вестей из Польши, где по слухам в доме у тещи укрылся «царь Дмитрий». На самом деле там поселился сторонник Лжедмитрия М. Молчанов, который бежал из Москвы во время боев москвичей с поляками, предварительно захватив с собой государственную печать. Он намеревался любым путем отомстить заговорщикам за убийство «своего любимого царя» и активно распространял слухи о его очередном спасении.

Не спокойно было и в Москве, поскольку уже 18 мая ударил сильный мороз, побивший все посевы на полях и в огородах. Некоторые сочли это дурным предзнаменованием — Бог наказывал людей за самоуправство и смерть, возможно, истинного сына Ивана Грозного.

В этой ситуации боярам стало ясно, что необходимо срочно избрать нового государя.

Ждать созыва избирательного Земского собора было некогда — ситуация в любой момент могла выйти из-под контроля не только из-за действий внутренних бунтовщиков, но из-за возмущения польского короля, который мог вступиться за своих подданных. Ведь некоторые из них были убиты, другие ограблены, третьи — взяты под стражу. В этой ситуации вооруженный конфликт был неизбежен, но воглавлять русские полки было некому.

Можно предположить, что многоопытный политик Василий Иванович Шуйский, главный заговорщик, все просчитал заранее. В любой другой ситуации у него не было бы шансов занять вакантный престол. Он был достаточно стар по меркам того времени — 54 года. Не имел детей и был вдовцом. Это означало, что он не мог основать новую династию, и в недалеком будущем перед русскими людьми вновь должна была встать проблема престолонаследия. Ее не могли решить даже два его младших брата, Дмитрий и Иван, у которых также не было детей.

Только в критической ситуации, которая сложилась после смерти Лжедмитрия, у В. И. Шуйского был шанс стать царем. Только он мог взять на себя ответственность за убийство «царя Дмитрия», доказать правомерность своих действий и попытаться возглавить страну. Оружием многоопытного интригана и политика стала сила слова. В этом отошении он пошел по стопам Б. Ф. Годунова, который доказал свои права на престол с помощью патриарха Иова тем, что в «Повести о честном житии царя Федора» представил себя его соправителем.

В. И. Шуйский решил представить себя пламенным борцом за православную веру с самозванцем и еретиком Гришкой Отрепьевым, пытавшимся ее искоренить. Наиболее обстоятельно эта версия была изложена в «Слове о Гришке Отрепьеве», составленном в спешном порядке сразу после свержения самозванца думным дворянином М. И. Татищевым. Назвать это произведение полностью авторским нельзя, поскольку при его написании было использовано множество всевозможных источников. Их для Татищева, видимо, подбирали опытные книжники. Главными являлись грамоты царя Бориса, разоблачавшие лжецаревича, разрядные записки, относящиеся к боям с самозванцем, «прелестные грамоты» Лжедмитрия и другие документальные источники. Первоначальный вариант, видимо, был достаточно краткий, но потом он был дополнен и расширен. Кем же был автор этого произведения?

Михаил Игнатьевич Татищев

Михаил Игнатьевич Татищев принадлежал к роду смоленских Рюриковичей, утративших княжеский титул. Представители его рода с давних пор служили московским князьям, но высоких постов не занимали. В 1596 г. царь Федор Иванович отметил Михаила и присвоил ему чин ясельничего. Царь Б. Ф. Годунов оценил образованность и расторопность Михаила Игнатьевича и пожаловал ему думное дворянство. В это же время он отправлен послом в Речь Посполитую. В 1602 г. ему было поручено встречать жениха царевны Ксении датского принца Иоганна. В это время царь Борис, несомненно, заметил, что Татищев обладает дипломатическими талантами, поэтому в 1604 г. отправил его на Кавказ для поиска жениха и невесты своим детям. Хотя Михаил Игнатьевич отчасти преуспел в этом деле — Ксении был сосватан грузинский царевич, но из-за смерти царя Бориса свадьба не состоялась.

Лжедмитрий оценил образованность и дипломатические таланты Татищева, поэтому ввел его в состав своего двора. Однако на одном из пиров смелый дворянин заявил «царю Дмитрию», любящему лакомиться телятиной, что православным людям запрещено есть это мясо — таков закон предков. Возмущенный самозванец в наказание запретил Михаилу Игнатьевичу появляться при дворе. Это заставило свободолюбивого дворянина примкнуть к заговорщикам. Поэтому стремящийся к власти В. И. Шуйский сделал Татищева своей правой рукой.

Задача «Сказания о Гришке Отрепьеве», как уже отмечалось, состояла в том, чтобы доказать правомерность свержения и убийства Лжедмитрия и обосновать права на престол В. И. Шуйского. В этом отношении это произведение было похоже на «Повесть о честном житии царя Федора Ивановича», в которой доказывалась необходимость избрания на престол именно Б. Ф. Годунова как соправителя умершего царя.

«Сказание о Гришке» начинается, как и «Повесть», со смерти царя Ивана Грозного. Но в отличие от нее не прославляет Б. Ф. Годунова, а, напротив, представляет преступником, замыслившим извести царский род и знать. В данном случае, видимо, использовались грамоты Лжедмитрия, в которых содержалось много обвинений в адрес Годунова. Это и высылка царевича Дмитрия с родственниками в Углич (на самом деле он был отправлен туда по воле отца), и репрессии в адрес видных князей и бояр: И. Ф. Мстиславского, И. П. Шуйского, В. В. Шуйского, Д. И. Шуйского, Ал. И. Шуйского, И. И. Шуйского и Анд. И. Шуйского. При этом в «Сказании» нет пояснений, за что были наказаны все эти знатные люди. Из других источников выясняется, что в 1587 г. князья Шуйские вместе с митрополитом Дионисием потребовали, чтобы царь Федор Иванович развелся с «неплодной» женой Ириной Годуновой. Однако вмешательство подданных в его семейные дела так возмутило государя, что он повелел всех их наказать. В данном случае Б. Ф. Годунов не имел никакого отношения к репрессиям. Но автора «Сказания» истина не интересовала. Ему было необходимо представить Шуйских жертвами произвола властолюбца Бориса и всячески его очернить. Поэтому он подробно описал, какому наказанию были подвергнуты князья. И. П. Шуйский — главный инициатор выступления против царицы — был отправлен на Белоозеро и там удушен угарным газом. Андрей Иванович якобы был убит в Буй-городе в темнице в 1589 г. Однако по Разрядным книгам этот князь значился живым и в 1600 г., и в 1609 г. Возможно, создатель «Сказания» спутал его с Александром Ивановичем Шуйским, о котором нет сведений в разрядах.

В «Сказании о Гришке» указано, что репрессиям подверглись и остальные Шуйские, в первую очередь Василий Иванович, но в документальных источниках сообщалось лишь о его ссылке в родовое имение вместе с младшими братьями.

Поэтому опять же напрашивается вывод о том, что М. И. Татищев умышленно «сгустил краски», чтобы представить претендента на престол В. И. Шуйского мучеником и страдальцем. Можно вспомнить, что именно этот прием использовал Лжедмитрий в «прелестных грамотах», чтобы вызвать к себе сочувствие русских людей. К тому же очернение Б. Ф. Годунова должно было уверить всех, что оставшиеся в живых его родственники никаких прав на царский престол не имеют.

Хотя из «Угличского следственного дела», составленного при участии В. И. Шуйского, было хорошо известно, что Б. Ф. Годунов не имел никакого отношения к смерти царевича Дмитрия, в «Сказании» он прямо обвинен в том, что отправил в Углич наемных убийц: дьяка Битяговского с родственниками: сыном Даниилом и племянником Никитой. В данном случае Осип Волохов не упомянут, поскольку, видимо, была жива его мать Василиса, которую могла возмутить ложь.

В «Сказании» Б. Ф. Годунов не только был представлен цареубийцей, но и узурпатором, захватившим престол хитростью и даже «свирепством». Никаких сведений об избирательном Земском соборе и многодневных шествиях в Новодевичий монастырь для умоления Бориса сесть на престол в этом произведении нет. Опущены и все подробности царствования Годунова.

Следующий эпизод в тексте «Сказания» касается появления самозванца, который прямо назван беглым монахом Гришкой Отрепьевым. При этом неоднократно подчеркнуто, что польский король Сигизмунд принял его с распростертыми объятиями, оказал всяческую поддержку, как и Римский Папа. За это самозванец пообещал им ввести в Русском государстве католичество.

Характерно, что М. И. Татищев постоянно называл Лжедмитрия еретиком, изучавшим в Польше по указанию Папы не только католичество, но и лютеранство, кальвинизм и астрологию. Но, с точки зрения католиков, лютеранство и кальвинизм тоже были ересями, поэтому постигать суть этих верований по совету главы католической церкви самозванец никак не мог. Несомненно, что и в данном случае автор использовал прием нагнетания обвинений в адрес того, кого хотел очернить.

По документальным источникам известно, что король Сигизмунд, связанный мирным договором с Русским государством, официально не оказывал помощь Лжедмитрию. В «Сказании» же по этому поводу написано следующее: «Король же польский и литовский преступает крестное целование и мирное поставление с Российским государством и дает ему многие люди, и желныряк, и литвы, и ляхов, и угрян, и наряд городовой». (РИБ. Т. 13. Стб. 723.)

Эти утверждения бросали тень на польского короля и позволяли оправдать убийство поляков в Москве. Поэтому текст «Сказания», возможно, предполагалось использовать в качестве документа при разбирательстве возникшего конфликта между Россией и Польшей. М. И. Татищев как новый глава Посольского приказа непременно должен был принять в нем участие.

При описании похода Лжедмитрия на Русь автор «Сказания» использовал тексты его «прелестных грамот» и Разрядные книги. При этом он отметил, что причиной успеха самозванца было то, что он смутил умы многих русских людей, и они стали переходить на его сторону. Это привело к тому, что сражения с ним царских воевод были не слишком удачными. Только когда «прииде с Москвы в полки российские славный, премудрый боярин и воевода Василей Иванович Шуйский, и бысть в полцех радость велика и поидоша на треклятого еретика, на Гришку Отрепьева, под Семьский острожек… И соступающеся обои вой с обеих стран, и бысть брань велика и сеча зла, и поможе Бог православным христианом над окаянным еретиком Гришею». (РИБ. Т. 13. Стб. 725–726.)

В данном случае Татищев прославил В. И. Шуйского как удачливого полководца. Для кандидата на престол это было важное качество.

Однако, как отмечено в «Сказании», внезапная смерть царя Бориса настолько повлияла на умы русских людей, что они сразу поверили в истинность «царевича Дмитрия» и согласились ему служить. Годуновы и их сторонники были арестованы и потом убиты. Это позволило самозванцу без каких-либо препятствий приехать в Москву и сесть на царский престол.

Далее в «Сказании» подробно описано, как В. И. Шуйский чуть было не отдал жизнь за православную веру. Прекрасно зная, кем был «царевич Дмитрий», он рассказал об этом горожанам: «По мале же времени благовернии и благочестивии князи, по православию поборницы и приятели истинныя веры христианския Шуйские, князи Василей Иванович с братиею своею, познавшее его еретика и поведаше торговым людем, Федору Коневу и Косте Лекарю, что царевич не Дмитрей Иванович, но злой враг, богоотступник, еретик Гришка Отрепьев, наученный от короля Литовского разорити веру христианскую». О разоблачениях Шуйского стало известно Лжедмитрию, и тот повелел казнить храброго князя Василия Ивановича. По утверждению Татищева, стоя на плахе, князь Шуйский сказал следующее собравшимся вокруг москвичам: «Владыко Боже Вседержителю! Ты виждь: за истинную православную христианскую веру кровь свою проливаю от злого врага христианского, от еретика, от Гришки, напрасно, не по моей вине!» — и возопи крепко ко всему народу глаголя: «За правду умираю, за истинную православную христианскую веру!» (РИБ. Т. 13. Стб. 735.)

Несомненно, в «Сказании» действительность была сильно преукрашена. В. И. Шуйский не мог произносить на плахе слова, обличающие Лжедмитрия. За это он был бы тут же казнен. Но Татищеву нужно было представить князя пламенным борцом за веру, поэтому он и приписал ему исключительно смелое публичное разоблачение лжецаря.

Придавая В. И. Шуйскому ореол борца и мученика за православную веру, автор «Сказания» всячески подчеркивал, что Лжедмитрий ставил себе цель ее уничтожить. Для этого он возвел в патриархи Игнатия Грека, «мужа глупа, и пьяницу, и срамословца, и кощунника, потаковника подобна суща себе; а иных властей, митрополитов, и архиепископов, и епископов, оскорби и огрози, и весь Освященый Вселенский собор постави ни во что. А ляхом повеле по церквем ходити и по монастырем в святых местех безобразно и наругательно, с позорством». Для этого он задумал жениться на «люторке Маринке». На самом деле она была католичкой.

М. И. Татищев подробно пересказал содержание переговоров Лжедмитрия с послами Римского Папы и переписку с ним. Это также должно было наглядно показать, как тот собирался искоренить православие. Показательными в этом отношении были и споры лжецаря с некоторыми православными пастырями, казанским митрополитом Гермогеном и коломенским епископом Иосифом, которые заявили самозванцу о том, что он не должен жениться на девушке иной веры и вводить ее в православный храм. В итоге несговорчивые пастыри были отправлены в ссылку. Их участь, по утверждению Татищева, разделил и он сам — за критику Лжедмитрия его в оковах отправили в Вятку. Правда, в документальных источниках нет данных, подтверждающих этот факт.

Нагнетая обвинения в адрес лжецаря, автор «Сказания» ставит ему в вину и присвоение себе нового пышного титула, из-за которого «околнии цари… начаша войнами подниматься на Российское государство»; и чрезмерное внимание к поездке в Москву Марины Мнишек с родственниками, из-за которых Смоленская дорога «запустела»; и выделение полякам в Москве лучших дворов для проживания, из-за чего «бысть в Московском царстве в людех мятеж велик и крик и вопль, что изо многих дворов добрых людей метаху вон, а запасы их велики взимаху на себя, и насилие великое, и обиды, и позорство бысть всем добрым людям».

Свадьба самозванца с Мариной Мнишек описана в «Сказании» как настоящее надругательство над православной верой. Ляхи демонстративно облокачивались на святые образа, спали во время святой литургии, жены их бесчинствовали. После нее якобы планировалось окончательное искоренение православия и убийство русских православных бояр и воевод. Их имена были внесены в особый список, и за городом собиралось оружие для их истребления. Поляки же «хожаху по рядом и по улицам со оружием и сечаху християн, и грабляху, и побиваху, и жены от мужей отъимаху, и дочерей и сынов, и насилие зло творяху». (РИБ. Т. 13. Стб. 743–745.)

В этих условиях бояре «начата меж собою советовати, как от врага, от злого еретика избыти, и присоветоваху и присовокупиша к себе православные веры воинов, избранных людей и дворян буяных, удалых людей Великого Новгорода и Пскова и изо многих градов». Указание на участие в восстании против Лжедмитрия жителей других городов было необходимо для того, чтобы представить борьбу с лжецарем всенародным делом, а не одних москвичей. Ведь сразу после убийства самозванца в адрес заговорщиков, как уже отмечалось, посыпались из многих городов обвинения в том, что они действовали кулуарно, без «совета со всей землей».

В «Сказании» ярко и образно описано всенародное восстание в Москве против Лжедмитрия. Никаких данных о дезинформации горожан в нем нет, как нет и сведений о том, что заговорщики действовали скрытно, ставя перед собой цель как можно быстрее убить лжецаря. Напротив, в данном произведении В. И. Шуйский представлен настоящим предводителем восставшего народа, «наипаче всех радея и промышляя о православной вере». Он говорит торговым и черным людям столицы: «Мы убо готовы в сий час пострадати за святые Божия церкви и за православную истинную христианскую веру, а вы, православные все добрые люди, будьте готови такоже с нами в субботу, в четвертую неделю по Пасце на богоотступника, на еретика на Гришу, такоже и на поганую литву, разоряющих православную веру. Се ныне, братие, время приспе смертию живот купити: да аще постражем, то смертию победные венцы примем, аще ли спасены будем, то вера християнская непорочна будет и славна во веки». В ответ православные христиане согласились поддержать князей Шуйских. (РИБ. Т. 13. Стб. 746–747.)

По утверждению Татищева, восстание началось с молитвы в Успенском соборе князей Шуйских, Василия и Дмитрия. Затем к ним присоединились другие участники восстания, и все вместе они отправились к царскому дворцу, чтобы схватить самозванца, но тот бросился бежать. Тогда по указанию Шуйских начали звонить колокола по всем городским церквям. Это послужило горожанам сигналом для начала борьбы с поляками. Во главе нее встал В. И. Шуйский: «Князь же Василей Иванович Шуйской скачюще на кони по площади и к рядом и вопиюще гласом велим: «Отцы и братия, православные христиане! Постражите за православную веру, побежайте врагов христианских!» (РИБ. Т. 13. Стб. 749.)

В итоге дворцовый переворот, осуществленный кучкой заговорщиков, был представлен в «Сказании» широкомасштабной священной борьбой православных людей за свою веру против ее разрушителей — еретика Гришки Отрепьева и его пособников поляков и литовцев. Все это говорит о том, что данное произведение имело ярко выраженные политические цели — убедить жителей страны в том, что свержение «царя Дмитрия» было законным и что достойным претендентом на царский трон является князь В. И. Шуйский — главный защитник православной веры от всех ее врагов и разрушителей.

Значительное количество списков «Сказания о Гришке Отрепьеве» говорит о том, что оно распространялось по всей стране как официальная грамота и в сокращенном виде зачитывалось в церквях. Оно являлось своеобразным агитационным предвыборным документом В. И. Шуйского, стремящегося занять вакантный царский престол.

Выборы царя

Пока М. И. Татищев сочинял «Сказание» с опытными книжниками и дьяками, В. И. Шуйский продолжал активно действовать. По его инициативе 18 мая Боярская дума собралась в полном составе для решения вопроса о власти. На повестке дня стоял один вопрос: кому править до избрания нового царя? Раньше существовала традиция, по которой царя мог заменять патриарх. Но Игнатий как ставленник самозванца был свергнут вместе с ним и отправлен в заточение в Чудов монастырь. Поэтому большинство бояр пришли к мысли о том, что уже на следующий день на импровизированном Земском соборе следует решить вопрос о кандидатуре нового нареченного царя. Его следовало выбрать из числа самых знатных князей, и наиболее подходящим для многих представлялся князь Ф. И. Мстиславский, состоявший в родстве с прежними московскими государями. Но тот, отличаясь редкой щепитильностью и порядочностью, решительно отказался от предложенной чести. Тогда выбор пал на главного заговорщика В. И. Шуйского. Правда, ему было очень трудно доказать свои права на престол. Он не состоял в родстве с великими князьями Московскими, поскольку принадлежал к суздальско-нижегородской ветви Рюриковичей. К тому же был стар, по меркам того времени, и не имел сыновей-наследников. Поэтому было сомнительно, что он сможет основать новую царскую династию.

Однако сам претендент решительно рвался к власти, и это повлияло на мнение бояр. Ради царской короны Шуйский был готов даже подписать Ограничительную запись в пользу Боярской думы. К тому же он обещал не наказывать всех мнимых родственников и сторонников Лжедмитрия и даже соглашался сохранить за ними все прежние пожалования. Последнее обстоятельство, видимо, стало решающим. Бояре согласились с тем, что 19 мая на Соборной площади будут собраны все находящиеся в столице представители власти, члены двора, духовенство и рядовые москвичи. Это сборище должно было представлять собой Земский собор, полномочный избрать нового государя.

Сторонники В. И. Шуйского тут же отправились «в народ» и начали активно агитировать горожан проголосовать за их ставленника. Еще не успевшие протрезветь после погромов и пьянства москвичи были готовы поддержать любого, кто не стал бы их наказывать за расправу над поляками и грабежи. Поэтому когда 19 мая бояре спросили собравшихся на площади людей, кого следует избрать новым царем, тут же раздались крики: «Князь Василий Шуйский! Он самый достойный! Он избавил страну от злого еретика и защитил православную веру!»

Так, без каких-либо сложных формальностей В. И. Шуйский был наречен царем. Воодушевленные москвичи с радостными криками подхватили князя и на руках внесли в царские покои. Сам он не стал ждать, как когда-то Б. Ф. Годунов, других доказательств готовности подданных ему служить и тут же надел царскую корону. После этого во все концы страны полетели грамоты, извещающие об его избрании на престол. В них писалось следующее: «Божиею милостию мы, великий государь, царь и великий князь Василий Иванович всея Руси, щедротами и человеколюбием славимого Бога и за молением всего Освященного собора, по челобитию и прошению всего православного христианства учинились на отчине праводителей наших, на Российском государстве царем и великим князем. Государство это даровал Бог прародителю нашему Рюрику, бывшему от римского кесаря, и потом, в продолжение многих лет, до самого прародителя нашего великого князя Александра Ярославича Невского, на сем Российском государстве были прародители мои, а потом удалились на суздальский удел, не отнятием или неволею, но по родству, как обыкли большие братья на больших местах садиться. И ныне мы, великий государь, будучи на престоле Российского царства, хотим того, чтобы православное христианство было нашим доброопасным правительством в тишине». (СГДД. Ч. 2. № 89.)

Новый царь, видимо, полагал, что подданные будут удовлетворены его доказательствами прав на престол и согласятся с его воцарением. Но он, судя по всему, заблуждался. Сведущие люди могли сразу понять, что во всех строках этой грамоты — ложь.

Прежде всего было ясно, что в Москве не собирался Освященный собор, поскольку патриарх Игнатий был свергнут и нового главы Церкви еще не было. Не могли умолять Шуйского и все православные христиане, поскольку в Москве находились лишь местные жители.

К тому же Российское государство никогда не являлось отчиной князей Шуйских, поскольку они принадлежали к ветви суздальско-нижегородских Рюриковичей. Даже прославленный князь Александр Невский, считавшийся великим князем Владимирским, не был их прародителем. По летописям известно, что предком Шуйских был брат Александра Ярославича Андрей. По завещанию отца он получил Суздаль и Нижний Новгород. Правда, с 1249 по 1252 г. он был великим князем Владимирским и даже занимал существенно более высокое положение, чем родоначальник московских князей Даниил Александрович, земли которого ему никогда не принадлежали. Но со временем потомки Андрея Ярославича измельчали и уже в XV в. были вынуждены поступить на службу к московским князьям. Напротив, потомки Даниила Александровича с начала XIV в. все время возвышались, расширяли свои владения и в конце XV в. стали государями всея Руси, «взяв под свою руку» остальных князей Рюриковичей, в том числе и Шуйских.

Меры по стабилизации обстановки в стране

В конце мая 1606 г. стало известно, что северские города отказываются подчиняться царю Василию Ивановичу и готовы поднять против него восстание. Это заставило взяться за перо и бояр, и Марфу Нагую. Они должны были объяснить русским людям, почему свергнут и убит «царь Дмитрий», которого совсем недавно царица Марфа публично называла своим сыном и которого бояре сами посадили на царский престол.

В боярской грамоте писалось так: «Мы узнали про то подлинно, что он прямой вор Гришка Отрепьев, да и мать царевича Димитрия, царица инока Марфа, и брат ее Михайло Нагой с братиею всем людям Московского государства подлинно сказывали, что сын ее, царевич Димитрий, умер подлинно и погребен в Угличе, а то вор называется царевичем Димитрием ложно; а как его поймали, то он и сам сказал, что он Гришка Отрепьев и на государстве учинился бесовскою помощию, и людей всех прельстил чернокнижеством; и тот Гришка, за свое злодейственное дело, принял от Бога возмездие, скончал свой живот злою смертию. И после того, прося у Бога милости, митрополиты, архиепископы, епископы и весь Освященный собор, также и мы, бояре, окольничие, дворяне, дети боярские и всякие люди Московского государства, избрали всем Московским государством, кому Бог изволит быть на Московском государстве государем; и всесильный, в Троице славимый Бог наш на нас и на вас милость свою показал, объявил государя на Московское государство, великого государя царя и великого князя Василия Ивановича всеа Руси самодержца, государя благочестивого, по Божией церкви и по православной христианской вере поборателя, от корени великих государей российских, от великого государя князя Александра Ярославича Невского; многое смертное изгнание за православную веру с братиею своею во многие лета он претерпел и больше всех от того вора, богоотступника и еретика смертью пострадал». (СГДД. Ч. 2. № 142.)

Марфа Нагая в своей грамоте также повторила версию бояр о том, что самозванец достиг престола с помощью «ведовства и чернокнижества». Она писала: «Он ведовством и чернокнижеством назвал себя сыном царя Ивана Васильевича, омрачением бесовским прельстил в Польше и Литве многих людей и нас самих и родственников наших устрашил смертью; я боярам, дворянам и всем людям объявила об этом прежде тайно, а теперь всем явно, что он не наш сын, царевич Димитрий, а вор, богоотступник, еретик. А как он своим ведовством и чернокнижеством приехал из Путивля в Москву, то, ведая свое воровство, по нас не посылал долгое время, а прислал к нам своих советников и велел им беречь накрепко, чтобы к нам никто не приходил и с нами об нем никто не разговаривал. А как велел нас к Москве привезти, и он на встрече был у нас один, а бояр и других никаких людей с собою пускать к нам не велел и говорил нам с великим запретом, чтобы мне его не обличать, претя нам и всему нашему роду смертным убийством, чтобы нам тем на себя и на весь род свой злой смерти не навести, и посадил меня в монастырь, и приставил ко мне также своих советников, и остерегать того велел накрепко, чтоб его воровство было не явно, а я для его угрозы объявить в народе его воровство явно не смела». (СГДД. Ч. 2. № 141.)

Получалось, что самозванец, будучи колдуном, всех обманул. Только Марфу с родственниками он не смог ввести в заблуждение, они знали истину. Поэтому Гришке пришлось досмерти запугать их.

Естественно, что такое объяснение царицы не могло удовлетворить жителей северских городов. Они понимали, что Марфа в очередной раз лжет, преследуя собственные цели — любым путем оправдать свое молчание о том, что Лжедмитрий не был ее сыном. Ведь за потворство самозванцу ей грозило суровое наказание.

Словом, отправленные из Москвы грамоты не проясняли истины и заставляли многих людей сомневаться в том, что новый царь В. И. Шуйский имеет законные права на престол.

Сведущие люди, конечно, знали, что предки В. И. Шуйского никогда не имели прав на Московское княжество, ни сын Александра Невского Андрей, ни брат Андрей Ярославин. Предки князей Шуйских владели только городом Шуя, находящимся сравнительно недалеко от Суздаля, и землями рядом с ним. В Шуе было развито скорняжное производство, поэтому царь Василий получил прозвище «шубник». Там же изготавливали сани и телеги, расписывали иконы, варили мыло. Все эти производства и промыслы приносили доходы Шуйским, поэтому они способствовали их развитию, заключая торговые сделки с московскими купцами. Владения Шуйских были и в других уездах: Московском, Бежецком, Волоцком, Звенигородском, Кашинском, Ростовском, Старицком, Тверском, Козельском, Новгородском и Псковском. За свою службу в XVI в. князья постоянно получали новые земли и к концу века считались одними из наиболее богатых людей страны. Современники отмечали, что среди князей-Рюриковичей Шуйские занимали первое место: по родовым преданиям, по энергии и незаурядным личным достоинствам. Среди них были крупные полководцы, заметные политические деятели (временщики В. В. Шуйский и его брат Иван, правившие за малолетнего Ивана Грозного), талантливые полководцы и воеводы (И. В. Скопа, А. М. Частокол, А. Б. Горбатый, И. П. Шуйский).

Василий Иванович Шуйский

Отец В. И. Шуйского, Иван Андреевич, начал службу приблизительно в 1557 г. в достаточно зрелом возрасте, поскольку у него уже были дети (Василий родился в 1552 г.).

С 1558 г. он — постоянный участник Ливонской войны. В 1565 г. Ивану Андреевичу удалось отбить все атаки ливонцев на Псков. За это он получил боярский чин. В это время Василий Иванович с братьями находились на попечении матери. В 1571 г. им чудом удалось уцелеть во время набега Девлет-Гирея на Москву. Иван Андреевич был в числе защитников столицы, но полностью обезопасить город им не удалось.

В следующем 1572 г. князь Шуйский принял участие в новом походе на Ливонию. Цель его состояла во взятии Ревеля и Колывани (Таллина). Первая задача была выполнена 1 января, вторая оказалась не такой простой. Жители Таллина оказали большое сопротивление, поэтому в ходе боев И. А. Шуйский погиб. Для его семьи это стало большой трагедией, поскольку, кроме него, никто не осмеливался служить при царском дворе. Все хорошо помнили страшную участь деда, Андрея Михайловича, которого юный царь Иван Грозный отдал на растерзание медведям. После этого Иван Андреевич долго скитался по окраинам страны, не смея поступить на царскую службу. За него пришлось хлопотать его дядьке-воспитателю. Так гласило родовое предание.

Вполне вероятно, что после гибели И. А. Шуйского царь потребовал, чтобы его сыновья прибыли на службу. Поэтому в апреле 1574 г. Василий оказался в царском войске. Ему была поручена роль оруженосца — нести вместе с помощниками царский лук и колчан со стрелами. В 1576 г. рындой царевича Ивана стал его следующий по возрасту брат — Андрей. В 1577 г. оба Шуйских получили настоящее боевое крещение во время похода царя на Ливонию. Он был очень успешным, поскольку удалось взять приступом 24 городка по Западной Двине.

Но затем продвижение по службе В. И. Шуйского замедлилось. Стареющий царь лишь составлял росписи полков, но их уже не водил. В сентябре 1580 г. князь Василий принял участие в последней свадьбе Ивана Грозного с Марией Нагой. Ему была поручена роль дружки жениха. В это время Б. Ф. Годунов исполнял должность дружки невесты, т. е. был ниже его по рангу. Жена В. И. Шуйского, дочь князя М. А. Репнина, была первой свахой. Присутствовали на этой свадьбе и другие Шуйские. Андрей был «стольником жениха с платьем», Дмитрию и Александру следовало мыться с царем в бане. Все это говорит о близком отношении князей к Ивану Грозному, поскольку свадьба с шестой невестой (по церковным правилам их полагалось иметь только три) считалась уже чисто семейным событием.

По данным некоторых Разрядных книг известно, что в 1581 г. В. И. Шуйский получил боярский чин и был назначен первым воеводой Большого полка, стоявшего на Оке и исполнявшего пограничные функции. В это время его брат Андрей стал воеводой Передового полка, находившегося в Калуге. В общей иерархии знати молодые братья Шуйские заняли следующие места после князей Мстиславских, состоявших с царем в родстве.

Князьям удалось сохранить достаточно высокое положение и при Федоре Ивановиче, возглавившем страну в марте 1584 г. Василий Иванович стал главой московского Судного приказа, его брат Андрей в 1585 г. получил боярство, Дмитрий — должность кравчего, Иван стал оруженосцем «у большого саадака», Александр — московским дворянином. Но в 1585 г. царь Федор решил наградить их старших родственников — доблестных защитников Пскова от войск польского короля Стефана Батория. Боярин В. Ф. Скопин-Шуйский был приближен ко двору и получил в кормление г. Каргополь, И. П. Шуйский получил боярство и часть Пскова в кормление.

В. И. Шуйский в это время был отправлен на почетное воеводство в Смоленск. Там он пробыл до 1587 г.

Росписи официальных мероприятий в первые годы царствования Федора Ивановича показывают, что князья Шуйские всячески пытались оттеснить Годуновых от трона. Но это им не всегда удавалось. Поэтому в 1587 г. они организовали выступление против царицы Ирины Годуновой и потребовали, чтобы царь с ней развелся «из-за неплодия». Руководителями этой акции являлись: И. П. Шуйский, Ал. И. Шуйский, митрополит Дионисий, крутицкий архиепископ Варлаам и несколько московских купцов.

Однако царя Федора Ивановича очень возмутило вмешательство в его семейные дела. Все противники царицы были сурово наказаны. Вместе с ними пострадали и их родственники, в том числе и В. И. Шуйский. На несколько лет вместе с братьями, Дмитрием и Иваном, он был отправлен в Галич под надзор приставов.

Позднее стремящийся к власти В. И. Шуйский представил эту кратковременную ссылку результатом злобных происков Б. Ф. Годунова. Себя же назвал невинной жертвой властолюбца.

В 1589 г. после смерти Ивана Петровича и Александра Ивановича все Шуйские вновь были возвращены ко двору. В мае 1591 г. Василию Ивановичу была поручена важная миссия — возглавить следственную комиссию, которой поручили расследовать причины гибели в Угличе царевича Дмитрия. С этим заданием князь Василий справился быстро и хорошо. Было допрошено более 150 человек и установлено, что царевич зарезался сам во время приступа эпилепсии. Результаты расследования были объявлены на заседании Боярской думы уже 2 июня и стали широко известны. Но потом сам Шуйский предпочел их пересмотреть в угоду политической конъюнктуре.

В конце 1591 г. В. И. Шуйский был отправлен первым воеводой Новгорода Великого. В условиях обострения отношений со Швецией после похода царя Федора на Нарву это было очень важное задание. Вернуться в Москву князь смог только после подписания Тявзинского мирного договора в 1595 г. С этого времени его опять стали приглашать на официальные приемы и торжества в царском дворце. Разрядные росписи показывают, что он вновь второй после Ф. И. Мстиславского. Годуновы занимали положение ниже него.

После прихода к власти Б. Ф. Годунова в 1598 г. Шуйские сохранили свое высокое положение при дворе. Причина была, видимо, не только в их знатности, но и в том, что Дмитрий Иванович был женат на сестре царицы Марии Григорьевны, урожденной Скуратовой-Бельской. Правда, в 1600 г. Василия Ивановича вновь отправляют на почетное воеводство в Новгород Великий. Его место в полках занимает князь М. П. Катырев-Ростовский, особо любимый царем Борисом.

Но в Новгороде В. И. Шуйский пробыл недолго. Очень скоро он понадобился Б. Ф. Годунову для разоблачения самозванца, который выдавал себя в Польше за спасшегося царевича Дмитрия Ивановича. По заданию царя князь часто публично выступал на московских площадях с речами о том, что настоящий сын Ивана Грозного давно погиб в Угличе и похоронен в местном соборе.

В январе 1605 г. Василию Ивановичу пришлось оказать еще более ощутимую услугу Годунову. В битве при Добрыничах он полностью разгромил войско самозванца и заставил того бежать в Путивль. Правда, преследовать Лжедмитрия князь почему-то не стал. Какими соображениями он руководствовался, неизвестно.

После смерти царя Бориса 13 апреля В. И. Шуйский был вызван в Москву. Там он должен был принять участие в венчании на царство Федора Борисовича. Но церемония не состоялась, поскольку находившееся под Кромами царское войско присягнуло Лжедмитрию. После этого москвичи подняли восстание против Годуновых и свергли их с престола.

В этой акции Шуйский не принимал участия, но и ничего не сделал для спасения наследника царя Бориса. Он не поехал на поклон к самозванцу в Тулу, поскольку хорошо знал истину. В этой «мутной ситуации» князь решил поймать «свою рыбку» — организовать заговор против лжецаревича и свергнуть его. Но первая попытка оказалась неудачной. После нее князь чуть было не лишился головы. Смертельная опасность не остановила храброго князя. Он просто решил действовать осмотрительнее и осторожнее. В итоге 17 мая его ждал полный успех — ненавистный самозванец погиб. Путь к престолу был открыт, следовало лишь доказать права на него. (Морозова Л. Е. Василий Иванович Шуйский // ВИ. М., 2000. № 10. С. 72–79.)

По стремительности взлета на царский трон В. И. Шуйского вряд ли можно было сравнить с каким-либо другим государем. Даже законные наследники, соблюдая приличия, венчались на царство через некоторое время после ухода из жизни их предшественников. Б. Ф. Годунов и вовсе опасался «надеть шапку Мономаха» и полгода откладывал коронацию под разными предлогами. Василий же слишком торопился, боясь появления более достойных претендентов. Но представители знати дружно поддержали его кандидатуру, видимо, опасаясь гнева простых людей, которые могли спросить их: «Почему на троне оказался лжец, обманщик и польский ставленник Гришка Отрепьев?» Бояре лишь потребовали, чтобы новый царь подписал Ограничительную запись в пользу Боярской думы. Отныне он не имел права кого-либо казнить или наказывать без согласия членов Думы. Вот текст этой записи:

Ограничительная запись

«Божиею милостию мы великий государь царь и великий князь Василей Иванович всеа Руси, щедротами и человеколюбием славимаго Бога, и за молением всего Освященного собора, и по челобитию и прошению всего православного христианства, учинилися есмя на отчине прародителей наших, на Российском государстве царем и великим князем, его же дарова Бог прародителю нашему Рюрику, иже от Римского кесаря, и потом многие леты и до прародителя нашего великого князя Александра Ярославича Невского на сем Росииском государстве быша прародители мои… И ныне мы, великий государь, будучи на престоле Российскаго государства, хотим того, чтобы православное христианство было нашим царьским добропастным правительством и в тишине, и в покои, и во благоденствии. И повеле есмя яз, царь и великий князь Василей Иванович всеа Руси, целовати крест на том, что мне, великому государю, всякого человека, не осудя истинным судом з боляры своими, смерти не предати, и вотчин, и дворов, и животов у братии их, и у жен, и у детей не отъимати, будут которые с ними в мысли не были; также и у гостей, и у торговых людей, и у черных людей, хотя которой по суду и по сыску дойдет и до смертные вины, и после их у жен их и у детей дворов и лавок, и животов не отъимати, будут с ними они в той вине неповинны; да и доводов ложных мне, великому государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтобы в том православное християнство без вины не гибло; а кто на кого солжет, и, сыскав, того казнити, смотря по вине его: что было возвел неподелно, тем сам и осудится. На том на всем, что в сей записи написано, и яз, царь и великий князь Василей Иванович всеа Руси, целую крест всем православным христианам, что мне, жалуя, судити истинным праведным судом, и без вины ни на кого опалы своея не класти, и недругом никому никого в неправде не подавати, и от всякого насильства оберегати». (РИБ. Т. 13. Стб. 71–72.)

Следует отметить, что некоторые современники осудили Шуйского за это. Они полагали, что царь должен быть самодержцем и обладать всей полнотой власти. Поэтому у нового государя появилось еще одно прозвище — «боярский царь».

Анонимный автор «Истории в память сущим» так написал о приходе Шуйского к власти: «По убиении же розстригине в четвертый день малыми некоими от царьских палат излюблен бысть царем Василий Иванович Шуйский и возведен бысть во царьский дом, и никим же от вельмож не пререкован, ни от прочего народа умолен; и устройся Россия вся в двоемыслие: ови убо любяще, ови же ненавидяще его». (Сказание Авраамия Палицына. С. 266.)

В этой ситуации В. И. Шуйскому пришлось срочно наводить порядок хотя бы в столице. Труп Лжедмитрия отвезли за город и бросили в яму, едва прикрыв землей. Но ночью вдруг ударил мороз. Потом горожане заметили, что около ямы появились странные огоньки. Они решили, что черти вновь решили оживить своего покровителя. Чтобы пресечь все эти слухи, Шуйский повелел вновь выкопать труп самозванца и публично сжечь его в потешной крепостице «Ад». Потом пепел был собран и помещен в заряженную пушку. Ее направили на запад и выстрелили. Это должно было означать, что самозванец возвращался туда, откуда прибыл.

Под стражу были взяты все оставшиеся в живых поляки. Некоторых из них сразу же отправили в Польшу. Марину с отцом и родственниками стали допрашивать о том, как они познакомились с Лжедмитрием и почему стали ему помогать. Юрий Мнишек сказал следующее: «Случайно ехал князь Вишневецкий, зять мой, с Дмитрием через Самбор к королю… Я, имея дело к королю его милости, поехал также вместе с ними и имел в то время при себе своего слугу, который до перемирия был взят в плен и несколько лет находился в заточении в Москве. Слуга знал его хорошо малым ребенком и признал его за настоящего сына умершего Ивана, великого князя московского, что еще больше укрепило веру во всех людях. И некий Петровский, который служил в Угличе, а потом пану канцлеру литовскому, и который также знал его хорошо, тоже признал его перед королем… по верным признакам на теле, о которых ведал и которые увидев — сразу нам поклялся, что это истинный наследник московский… Свидетельства, которые не только он, но и тот Петровский, и «москва», стекавшаяся к нему даже в Краков, давали о нем, не только мне самому, но и королю его милости и всем панам сенаторам казались правдоподобными». (Дневник Марины Мнишек. С. 63.)

Но бояре быстро поняли, что настоящих доказательств истинности у самозванца не было. Находившийся в заключении в Москве поляк никак не мог видеть настоящего царевича Дмитрия, поскольку царские дети до совершеннолетия не принимали участия в публичных акциях. К тому же царевич покинул Москву, когда ему было только 4 года. Определить сходство такого маленького мальчика с взрослым мужчиной было практически невозможно. Еще меньше доверия вызывали показания некоего Петровского, который на самом деле никогда не был в Угличе, жил же сначала в Туле в имении дворянина Истомы Михнева, а потом служил ему в Москве. Естественно, что польские паны об этом не знали, поэтому и поверили или хотели поверить людям, специально подготовленным Лжедмитрием.

Кроме поляков, под стражу были взяты и ярые сторонники Лжедмитрия. Князь В. М. Мосальский был выслан из Москвы в Корелу, М. Г. Салтыкова направили в Иван-город, Афанасия Власьева — в Уфу, Богдана Вельского — в Казань. Князя И. А. Хворостинина, подозреваемого в интимной связи с самозванцем, заточили для покаяния в Иосифо-Волоколамский монастырь. Мнимые родственники Нагие вместе с царицей Марфой-Марией дружно повинились, поэтому были прощены и даже начали активно помогать В. И. Шуйскому в разоблачении Лжедмитрия. Общими усилиями было составлено пространное писание, в котором перечислялись вины самозванца. Утром 30 мая оно было зачитано перед собравшимися на Красной площади москвичами. В нем было 10 пунктов.

Обвинения в адрес самозванца

1. Не был прирожденным государем, а был чародеем, вором и еретиком Гришкой Отрепьевым из рода галичских бояр. Это подтвердили его мать и родственники, которых около 60 человек. Когда Гришка воцарился, то всех своих близких заточил в темницу. Сам нашел и подкупил одного плута, который стал выдавать себя за Григория Отрепьева. После убийства самозванца этот монах повинился и во всем признался.

2. Самозванец был чародеем и водился с дьяволом. Это подтвердил его учитель поляк, а также на это указывает сооруженный им «Ад» — потешная крепостица.

3. Он был еретиком, поскольку не чтил церковных праздников, не ходил в церковь и не соблюдал постов.

4. Переписывался с Римским Папой, собирался строить католические школы и очистить церкви от греческих икон и алтарей, чтобы потом оснастить их католической утварью.

5. Собирался отдать Мнишекам Псков, Новгород, Смоленск и Сибирь, а русских бояр перебить.

6. Любил поляков и позволял им издеваться над русскими людьми.

7. Растратил всю царскую казну и не заботился о ее пополнении. Сделал для себя трон, какого не было у прежних государей, требовал, чтобы перед ним носили скипетр, державу, корону и большой меч, чего раньше не было; своим телохранителям платил слишком большое жалованье.

8. Был слишком похотлив и легкомыслинен. Растлевал монахинь, впал в содомский грех. Свадьбу устроил в праздник Святого Николая, что по православному обычаю нельзя было делать. Занимал деньги у монастырей и никогда не отдавал. Наказывал духовных лиц кнутом. Поставил патриарха по своему усмотрению, не спрося мнение Освященного собора. Отправил в опалу прежнего праведного патриарха Иова.

9. Собирался принять в Москве человека, который выдавал себя за сына царя Федора Ивановича Петра, которого никогда не бывало на свете. На самом деле этот Петр был главой казаков, грабивших купеческие суда на Волге.

10. Позволял полякам притеснять русских людей, оскорблять их жен и матерей, грабить лавки купцов и устраивать кровавые драки с применением холодного оружия. (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 124–126.)

Естественно, что москвичи все выслушали с большим вниманием. Они были за нового царя, поскольку сами участвовали в его избрании. Но в других городах, Путивле, Ельце, Кромах и Рыльске, посланцев В. И. Шуйского убили, а привезенные ими грамоты сожгли. Жители верили, что «царь Дмитрий» жив, и продолжали сохранять верность данной ему присяге.

В это время по указанию Шуйского было написано еще одно произведение, названное «Повесть како отмсти», которое должно было обосновать его права на престол. В нем прямо писалось, что Иван Грозный перед смертью назначил И. П. Шуйского главным воспитателем двух своих сыновей, Федора и Дмитрия, «дабы их государей наших воспитали со всяцем тщанием и их царского здравия остерегали». Однако если двухлетнему Дмитрию действительно требовался воспитатель, то двадцатисемилетнему женатому Федору он, конечно, был абсолютно не нужен.

Автор «Повести», несомненно, понимал, что близкие к царскому двору люди сразу бы разоблачили его ложь, поэтому его произведение, видимо, предназначалось для простых людей.

В «Повести» нет явного нагнетания обвинений в адрес Б. Ф. Годунова. Он не обвинен в высылке Дмитрия в Углич и в репрессиях в адрес Нагих, как в «Сказании о Гришке». Но конфликт Годунова с Шуйскими описан более обстоятельно. Борис якобы оболгал князей в глазах царя Федора и добился их высылки из столицы. В итоге, по версии автора «Повести», Шуйские стали невинными страдальцами от происков злодея Бориса, но простые люди всегда были за них. (Можно вспомнить, что на самом деле Шуйские были наказаны царем Федором за выступление против царицы Ирины.)

Новым моментом в «Повести» является то, что Б. Ф. Годунов обвинен в ней не только в убийстве царевича Дмитрия, но и в смерти царя Федора. Это должно было убедить читателей в том, что приход Бориса к власти был совершенно незаконным. Иначе, чем в «Сказании», в ней объяснены причины появления самозванца: «Бог попусти на него (Бориса. — Л. М.) такого же врага и законопреступника… сынишка боярского Юшку Яковлева сына Отрепьева». Получалось, что Лжедмитрий был послан Богом для наказания Годунова за все преступления. Поэтому-то жители городов сдавались ему без боя.

В «Повести» достаточно подробно описана история превращения Григория Отрепьева в царевича Дмитрия. Некоторые ее детали не совпадают с теми, что сообщены в «Сказании о Гришке». Так, отличаются имена его спутников, нет данных о преследовании его за еретичество — монахи спокойно, без всяких препятствий выехали из Москвы в сторону Литвы и т. д. В «Повести», как и в «Сказании», нет никаких легенд о том, при каких обстоятельствах Гришка назвался Дмитрием. Указано лишь, что большую помощь ему оказали Римский Папа, польский король и запорожские и донские казаки. Нет в этом произведении и описания битв царских войск с самозванцем, лишь подчеркнуто, что большую роль в его успехе сыграли «прелестные грамоты», убедившие русских людей в его истинности.

Версия «Повести» о том, что Лжедмитрий был орудием мщения Б. Ф. Годунову за всевозможные преступления, полностью оправдывала тех, кто предал царевича Федора, кто посадил самозванца на престол и служил ему. Ведь Божией воле противиться невозможно.

Вторая задача этого произведения состояла в том, чтобы доказать обоснованность восшествия на царский престол В. И. Шуйского. Поэтому он представлен не только «первострадальцем», но и «Божьим избранником», которому была открыта истина о самозванце. В итоге свержение лжецаря также произошло по воле Бога, не допустившего гибели своих чад от «злохитренных поганцев», под которыми подразумевались поляки.

В «Повести» нет описания действий заговорщиков и лишь отмечено о самозванце: «О люте! Яко родихся, святым крещением просветихся и нарекохся быти сын дневи, а ныне изволихся сам быти сын погибели!»

В «Повести» неоднократно подчеркивалось, что воцарение В. И. Шуйского произошло по «Божьему промыслу и всех святых пособствием». Поэтому он был избран по воле всех православных христиан, «всею русскою областию», хотя на самом деле это не соответствовало действительности. Он якобы был «благородных царских кровей», хотя никакого родства с прежней царской династией у него не было. Заканчивалось это произведение похвалой царю Василию, «истинному заступнику и пастырю словесным овцам своим». Автор уверен, что впереди всеобщий мир и благоденствие: «Благодать же и мир да будут со духом вашим, братие, ныне и присно и во веки веков». (Буганов В. И., Корецкий В. И., Станславский А. Л. «Повесть како отмсти» — памятник публицистики Смутного времени // ТОДРЛ. Л., 1974. Т. 28. С. 241–254.)

Обилие грамот и всевозможных писаний, созданных в канцелярии В. И. Шуйского в конце мая, просто поражает. Удивляет и различие в интерпритации событий, касающихся убийства самозванца. В одних грамотах писалось, что предводителем восставших москвичей был князь В. И. Шуйский, скачущий впереди всех на боевом коне. В других главными разоблачителями Лжедмитрия назывались царица Марфа Нагая с братьями. Они якобы обратились к москвичам, молящимся в Успенском соборе, со словами о том, что на престоле не настоящий царевич Дмитрий, а Гришка Отрепьев. В-третьих, Шуйский назывался Божьим избранником, которому открылась истина о царе чародее и еретике, ее он открыл своим сторонникам, и те убили растлителя православной веры.

Все это вызывало большое недоумение у жителей отдаленных городов и заставляло задуматься о том, что в столице происходят странные события. Известный историк XIX в. С. М. Соловьев так писал о настроениях в русском обществе после свержения самозванца: «Их (грамот. — Л. М.) содержание было настолько темным, что у многих могли возникнуть вопросы: как погиб самозванец? Кем и как был избран новый царь? Странность и темнота извещаемого необходимо порождала недоумения, сомнения, недоверчивость, тем более что новый царь сел на престол тайком от земли, с нарушением формы уже освященной, уже сделавшейся стариной. У многих возникал вопрос: если чародей прельстил москвичей омрачением бесовским, то не омрачены ли они теперь Шуйским?» (Соловьев С. М. Сочинения. Книга IV. С. 449.)

Современники сомневались не только в правах Шуйского на престол, но и в его способностях править государством. Один из них так описал его: «Царь же Василей возрастом мал, образом же нелепым, очи подслепы имея; книжному поучению доволен и в разсужении умазело смыслен; скуп велми и неподатлив; ко единым же к тем тщание имея, которое во уши ему ложное на люди шептаху, он же сих веселым лицеем восприимаше и в сладость их послушати желаше; и к волхованию прилежаше, а о воех своих не радяше». (РИБ. Т. 13. Стб. 622.)

Нелестное мнение о В. И. Шуйском было и у многих известных историков. Н. М. Карамзин писал: «Василий, льстивый царедворец Иоаннов, сперва явный неприятель, а после бесовский угодник и все еще тайный зложелатель Борисов… Возведен на трон более сонмом клевретов, нежели отечеством единодушным, вследствие измен, злодейств, буйности и разврата… Мог быть только вторым Годуновым: лицемером, а не героем добродетели… Без сомнения, уступая Борису в великих дарованиях государственных, Шуйский славился, однако ж, разумом мужа думного и сведениями книжными, столь удивительными для тогдашних суеверов, что его считали волхвом; с наружностию невыгодною (будучи роста малого, толст, несановит и лицом смугл; имел взор суровый, глаза красноватые и подслеповатые, рот широкий), даже с качествами вообще нелюбезными, с холодным сердцем и чрезмерною скупостию». (Карамзин Н. М. История государства Российского. T. X–XII. М., 1998. С. 329–330.)

В. О. Ключевский рисовал схожий образ: «После царя-самозванца на престол вступил князь В. И. Шуйский, царь-заговорщик. Это был пожилой 54-летний боярин, небольшого роста, невзрачный подслеповатый, человек неглупый, но более хитрый, чем умный, донельзя изолгавшийся и заинтриговавшийся, прошедший огонь и воду, видевший и плаху и не попробовавший ее только по милости самозванца, против которого он исподтишка действовал, большой охотник до наушников и сильно побаивающийся колдунов». (Ключевский В. О. Курс русской истории. Т. 3. М., 1937. С. 36.)

Вот такой человек был венчан на царство 1 июня 1606 г. Из сохранившегося текста Чина известно, что церемонию проводил новгородский митрополит Исидор, хотя это полагалось делать патриарху. Помощниками Исидора были ростовский митрополит Филарет (постриженный в монахи двоюродный брат царя Федора Ивановича Ф. Н. Романов) и крутицкий митрополит Пафнутий. В положенной по Чину речи Исидора права Шуйского на престол объяснялись происхождением не от Рюрика, а от Владимира Святого. Сам царь назывался «Богом возлюбленным, Богом избранным, Богом почтенным и Богом нареченным государем». В глазах верующих это должно было служить главным доказательством обоснованности возведения Василия Ивановича на трон. Правда, все эти эпитеты были заимствованы из текста Чина венчания на царство Б. Ф. Годунова, которого сам Шуйский называл незаконным.

Чувствуя непрочность своего положения, новый царь отправил в Углич правительственную комиссию, которой поручалось доставить в Москву останки настоящего царевича Дмитрия. В состав ее вошли особо доверенные лица: митрополит Филарет, которого прочили в новые патриархи, боярин И. М. Воротынский и окольничий П. Н. Шереметев. Они обнаружили гробницу царевича в Спасо-Преображенском соборе, там же, где ее установили в 1591 г. При вскрытии оказалось, что часть тела усопшего, одежда и даже сапожки хорошо сохранились. Там же почему-то были и орешки, которыми, по новой версии смерти царевича, он забавлялся перед гибелью. Все это, по мнению православного духовенства, являлось доказательством святости Дмитрия.

Отрывок из грамоты царю Василию Ивановичу от ростовского митрополита Филарета От 28 мая 1606 г. из Углича

«И мая в 28-й день писали к нам с Углеча богомолцы наши, ростовской митрополит и Азстороханский епископ и архимариты и бояре наши, что они мощи благовернаго царевича Дмитрия Ивановича всеа России подняли и осматривали, и в ту де пору от гроба весь храм наполнися благоухания; и мощи благовернаго царевича князя Дмитрия Ивановича всеа России целы и ничим не рушимы, а в иных местех часть земли отдана, а на лицы плоть, и на главе власы целы чермны, и на костях плоть цела; а ожерельцо низано жемчюжное с пуговицы все цело, и в левой руке шириночка тафтяная, шита золотом и серебром цела же; и саван на нем весь цел; а покрыт кафтанцом камчатым, на хребтах белиих, нашивка сребрена з золотом; а сапожки на нем целы же, толко подошвы у госков отстали; да на царевичевых же мощех положено орешков с пригорщи, а сказывают: как он тешился, и в тое пору орешки кушал, и как его убили, и те орехи кровию его обагрилися, и для того те орехи на нем в гроб положили; и те орехи на царевиневых мощех целы же; да которые люди одержими были различными болезньми, и исцелели от царевичева Дмитриева гроба в прошлых годех и в нынешнем 114-м году». (РИБ. Т. 13. Стб. 83–84.)

Днем 3 июня вся Москва встречала гроб с мощами царевича Дмитрия. Он был установлен на красивой повозке, которую везли несколько лошадей. Недалеко от городской стены она остановилась, и к ней подошли царь Василий Шуйский, Марфа Нагая с представителями духовенства и боярами. Марфа и Василий, посмотрев на мощи, тут же воскликнули: «Мы видим истинного юного Дмитрия, убиенного в Угличе. Целы даже орешки, которыми он играл перед гибелью».

Естественно, что сведущие люди усомнились в правдивости слов Шуйского и Нагой. Ведь в Угличском следственном деле было четко зафиксировано, что царевич играл «в ножички». Но эта игра не подходила к новой версии гибели Дмитрия. Согласно ей, подосланные Б. Ф. Годуновым наемные убийцы Данила Битяговский и Никита Качалов зарезали мальчика во время игры в орешки. Члены правительственной комиссии, видимо, специально положили их в гроб царевича, предварительно замочив их в крови какого-нибудь животного. (В этой связи можно вспомнить о ножах, которые по указанию Нагих были вымазаны в крови куриц и положены на тела М. Битяговского и его родственников.)

Для того чтобы новая версия гибели царевича стала общепринятой, было написано «Житие царевича Дмитрия». Первый его вариант в редакции Тулупова достаточно краток. В нем рассказано о том, что после смерти отца Ивана Грозного Дмитрий из-за происков Б. Ф. Годунова был отправлен в Углич. Потом тот же Годунов стал подсылать к нему убийц. Первая попытка отравить его ядом провалилась, поскольку сам Бог спас царевича. Но потом наемникам Д. Битяговскому и Н. Качалову удалось зарезать ребенка. Его тело, обагренное кровью, было похоронено в местном Преображенском соборе. Заключается житие фразой о том, что ныне мощи «преславно проявились», став «неоскудным источником чудес». (РИБ. Т. 13. Стб. 879–884.)

Раку с мощами царевича Дмитрия установили в Архангельском соборе. Там же Марфа Нагая стала публично каяться перед всеми присутствующими в том, «терпела вору росстриге, явному злому еретику и чернокнижцу, не объявила его долго, и много кровь христианская от того богоотступника лилася, и разорение християнской вере хотело учинитися; а деялося то от бедности: потому как убили сына ея царевича Дмитрея по Борисову велению Годунова, а ее после того держали в великой нужи, и род ея весь по далним городом розослан был, и в конечной нужи жили; и она по грехом обрадовася, от великие нестерпимые нужи вскоре не известила». (РИБ. Т. 13. Стб. 85–86.)

Царь Василий с боярами великодушно простили Марфу Нагую, поскольку она еще была им нужна для разоблачения нового самозванца.

Вскоре выяснилось, что верующим разрешалось подходить к гробнице Дмитрия только с разрешения священника. Поэтому стали распространяться слухи о том, что исцеление болящих от прикосновения к мощам нового святого было заранее подготовлено. Хромые, слепые и больные на самом деле были здоровыми людьми, которым хорошо заплатили. Иностранцы были уверены в том, что останки царевича не могли хорошо сохраниться в течение 15 лет, что вместо них из Углича было привезено тело недавно скончавшегося мальчика.

Словом, акция с открытием мощей царевича Дмитрия и провозглашением его новым святым мучеником не слишком помогла В. И. Шуйскому в разоблачении авантюры Лжедмитрия.

Позднее появились новые варианты «Жития царевича Дмитрия». В них уже не было обвинения Б. Ф. Годунова в различных преступлениях. Появление Лжедмитрия объяснялось тем, что Бог сделал его орудием наказания за многочисленные грехи и неправды не одного Бориса, а всех русских людей. При этом подчеркивалось, что «праведный гнев не на веки». Отправив Лжедмитрия прямо в ад, Спаситель послал «истинного наставника православной вере, христолюбивого, благочестивого и благоверного царя Василия Ивановича». Доказательством прощения за грехи, по утверждению автора, стало явление чудотворных мощей нового святого царевича Дмитрия. Они наглядно свидетельствовали о том, что все самозваные царевичи — лжецы и обманщики.

Новая интерпретация событий, видимо, была связана с тем, что с приходом к власти В. И. Шуйского бедствия в стране не прекратились. Уже в августе 1606 г. стало ясно, что северские города подняли восстание и готовы вновь служить «царю Дмитрию», по слухам находящемуся в Самборе. На самом деле там поселился бежавший из Москвы сторонник Лжедмитрия Михалка Молчанов. Но за прежнего самозванца он выдавал себя только перед теми людьми, кто не встречался с Григорием Отрепьевым.

В. И. Шуйскому было ясно, что ему требуется надежный помощник в лице нового патриарха, который во главе духовенства будет разоблачать новых крамольников и смутьянов, стремящихся реанимировать Лжедмитрия.

Считается, что сначала царь Василий хотел сделать новым патриархом ростовского митрополита Филарета, который в миру был двоюродным братом царя Федора Ивановича Федором Никитичем Романовым. Именно у него как у кровного родственника царя Федора было больше всего прав занять после него престол. Но Б. Ф. Годунов с родственниками не позволили ему это сделать.

В. И. Шуйский в этом отношении также проигрывал Филарету, поэтому его выбор пал на казанского митрополита Гермогена, не имевшего родственных связей со знатью. Он был хорошо известен всем, поскольку публично выступил с порицанием желания Лжедмитрия жениться на иноверке Марине Мнишек.

Гермоген

Исследователи предположили, что Гермоген (в миру его звали Ермолай) родился приблизительно в 1530 г. в семье посадского жителя г. Вятки. Повзрослев и получив образование в школе при местном храме, он стал приходским священником. Известно, что у него была дочь, которую он со временем выдал замуж за посадского человека.

До 1552 г. Ермолай служил в одной из вятских церквей. После присоединения Казанского ханства к России его послали в Казань с миссионерской деятельностью. Он стал священником храма Святого Николая на Гостином дворе. Служба его, видимо, долгое время протекала спокойно, без происшествий и осложнений. Поэтому следующие сведения о нем в источниках относятся уже к 1579 г.

В этом году в Казани произошел сильный пожар. Многие дома превратились в пепелища. При разборе сгоревшего дома одного из стрельцов была обнаружена совершенно не пострадавшая икона Богоматери. Ее отнесли в церковь к Ермолаю, и он решил, что уцелевшая икона — чудотворная. С пением молебнов ее торжественно установили в Никольском храме. После этого страдавшие недугами люди стали обращаться к ней с молитвами и получали исцеление. Слава о чудотворном образе распространилась по всей округе.

Тогда казанский архиепископ повелел Ермолаю написать «Сказание о чудесном явлении Казанской Богоматери» и отвезти его в Москву к митрополиту с копией образа. Священник хорошо справился с заданием и в начале 80-х гг. с текстом «Сказания» и иконой отправился в Москву. Там царь Иван IV, удрученный смертью старшего сына и войной со Стефаном Баторием, радостно встретил Ермолая, полагая, что явление чудотворной иконы — это свидетельство Божией благодати. Он послал с ним в Никольский храм большие пожертвования. Заметили активную деятельность и писательский талант казанского священника и представители московского духовенства. Они посоветовали ему принять постриг и продолжить духовную карьеру.

В 1587 г. Ермолай последовал их совету. Он вновь приехал в столицу и принял постриг в кремлевском Чудовом монастыре и стал монахом Гермогеном. В Казани он сначала был назначен архимандритом местного Спасо-Преображенского монастыря, потом стал и архиепископом.

В 1589 г. после учреждения в Москве патриархии Гермоген получил чин первого казанского митрополита. В общей церковной иерархии он занял четветрое место после патриарха Иова, новгородского и ростовского митрополитов. Это говорило о том, что его духовная карьера достигла больших высот.

Гермоген очень ревностно исполнял свои обязанности и за 17 лет создал культ местных святых. В их число вошли первые казанские архиепископы, Гурий и Герман, а также воины, погибшие при взятии Казани.

Мощи Германа, находившиеся в московском храме, торжественно перевезли в Успенский собор Свияжска. Мощи Гурия были открыты в соборе Спасо-Преображенского монастыря в Казани. Гермоген собрал различные сведения о деятельности архиепископов и написал их жития.

Много сил Гермогену приходилось тратить в борьбе за чистоту православной веры. Среди жителей Казани были не только магометане, но и лютеране — среди ливонских переселенцев. Они роднились с православными людьми, но не меняли своих верований. Иногда они даже стремились склонить новых родственников к своей вере. Обо всем этом митрополит написал в Москву. В итоге в 1593 г. царь Федор Иванович издал указ, запрещающий православным жителям Казани вступать в браки с иноверцами и даже наниматься к ним на службу. Кроме того, он прислал средства для строительства новых церквей.

Находясь в Казани, Гермоген никак не мог повлиять на события, происходившие в Москве в первой половине 1605 г. Но воцарение Лжедмитрия вряд ли его обрадовало, поскольку тот свел с престола всеми уважаемого патриарха Иова. В сентябре 1605 г. его вызвали на церковный собор, который должен был решить вопрос о женитьбе «Дмитрия» на католичке Марине Мнишек. Раньше существовало правило, по которому православные монархи могли брать в жены только девушек одной с ним веры. Лжедмитрий же настаивал на том, что его невеста останется католичкой. По этому вопросу каждый из иерархов должен был высказать свое мнение.

Патриарх Игнатий заявил, что перед свадьбой для Марины будет достаточным принять причастие по православному обряду Гермоген же прямо сказал следующее: «Не подобает царю православному принимать жену некрещеную и строить для нее римские костелы. Царю это делать нельзя!» Мнение казанского митрополита поддержали и некоторые другие представители духовенства: коломенский епископ Иосиф, ряд кремлевских протопопов.

Когда об инциденте на церковном соборе рассказали Лжедмитрию, он очень возмутился и повелел тут же отправить Гермогена в Казань без права приезда в Москву Он боялся, что несговорчивый пастырь может найти много сторонников среди православного духовенства.

Вот такого смелого борца за чистоту православия царь Василий выбрал в качестве своего главного помощника. Следует отметить, что Гермоген полностью оправдал надежды Шуйского и постоянно подпирал его шатающийся трон. (Морозова Л. Е. История России в лицах. Первая половина XVII в. М., 200. С. 60–65.)

После избрания Гермогена патриархом были написаны новые грамоты о явлении святого чудотворца Дмитрия. Они были снабжены такой инструкцией для местного населения: «И как к вам ся наша грамота придет, и вы бы велели быть в соборную церковь архимаритом, и игуменом, и всему освященному собору, и дворяном, и детем боярским, и приказным, и всяким служивым людем, и всяким торговым и черным людем; а как сойдутся, и вы бы сю нашу грамоту велели ее чести всем людем вслух; а буде в церковь все люди не вместятся, и вы бы им велели вычести пред церковью на простором месте, чтобы милость Божия и Пречистыя Богородицы и великих чудотворцов заступление, наипаче же великаго светильника страстотерпца благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича преславные чудеса всем были людем ведомы». (РИБ. Т. 13. Стб. 86–87.)

Еще одной публичной акцией по разоблачению самозванца стало перенесение праха царя Бориса, его жены и сына из убогого Варсонофиевского монастыря в особо почитаемую Троице-Сергиеву обитель. Главными ее участниками стали: сам царь Василий, патриарх Гермоген, бояре и дворяне и привезенная из Горицкого монастыря царевна Ксения, ставшая по воле самозванца монахиней Ольгой. Собравшимся москвичам было сказано, что Годуновы стали жертвами произвола и жестокости Лжедмитрия. Поэтому их следовало похоронить в более почетном месте. Гробы Бориса и членов его семьи установили на повозки и повезли в Троицу. Рядом с ними в закрытой карете ехала Ксения-Ольга, которая громко рыдала и причитала: «Горе мне бедной, горькой, покинутой сироте! Наглый вор, плут и изменник, назвавшийся Дмитрием, истинный обманщик и соблазнитель, погубил моего отца, мать, брата и всех друзей!» Слыша ее слова и слезы, многие горожане плакали. Это свидетельствовало о том, что организованная царем акция достигла своей цели.

Источники и литература

Белокурое С. А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907; Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995; Буганов В. И., Корецкий В. И. и др. «Повесть како отмсти» — памятник ранней публицистики Смутного времени // ТОДРЛ. Л., 1974. Т. 28; Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991; Морозова Л.E. Василий Иванович Шуйский // Вопросы истории. 2000. № 10. С. 72–97.

Глава 8

БОРЬБА С И. И. БОЛОТНИКОВЫМ И «ЦАРЕВИЧЕМ ПЕТРУШЕЙ»

Смятение умов

Очень скоро стало ясно, что ни царские, ни боярские и ни даже патриаршие грамоты не воздействуют на умы людей, живущих в отдаленных городах. В северских городах и в Нижнем Поволжье уже летом 1606 г. вспыхнуло восстание. Центром новой смуты стал Путивль. Местный воевода князь Г. П. Шаховской поддержал авантюру Михалки Молчанова, выдававшего себя за спасшегося «царя Дмитрия», и стал повсюду рассылать грамоты с призывом начать борьбу с узурпатором В. И. Шуйским. Эти грамоты для большей убедительности скрепляли украденной государственной печатью.

Михаил Андреевич Молчанов

М. А. Молчанов принадлежал к роду московских дворян, с XVI в. служащих московским государям. Худородность не позволяла им подняться выше должностей подрынд и голов. Первые сведения о М. А. Молчанове относятся к 7 июня 1605 г. — вместе с В. В. Голицыным и В. М. Мосальским он принял участие в расправе над царем Федором Борисовичем и его матерью Марией Григорьевной. После этого он вошел в число особо доверенных лиц самозванца. Но в состав Боярской думы он не был включен из-за недостаточной знатности. В день гибели самозванца ему далось бежать с двумя слугами. С собой он захватил государственную печать. По дороге он извещал всех встречных о том, что «царь Дмитрий Иванович» снова спасся и намерен поселиться в Самборе у тещи. На самом деле туда направился сам Молчанов и стал выдавать себя за Лжедмитрия. Боясь разоблачения, он не рискнул примкнуть к движению И. Болотникова. Только летом 1607 г. он поехал в Стародуб к Лжедмитрию II и вошел в состав его двора. В Тушинском лагере Молчанов получил чин окольничего. Однако после бегства самозванца в Калугу он не последовал за ним, а примкнул к боярам, вознамерившимся посадить на московский престол польского королевича Владислава. Поэтому вошел в состав делегации, ездившей к королю под Смоленск. После свержения В. И. Шуйского в июле 1610 г. Молчанов вошел в состав делегации бывших тушинцев, которые стали вести переговоры с московскими боярами о приглашении на московский престол Владислава. В правительстве «Семибоярщины» возглавил Панский приказ и получил земельные пожалования от короля. Во время Московского восстания в марте 1611 г. был убит.

Второй организатор новой самозванческой авантюры также принадлежал к числу малознатного дворянства и не имел высоких чинов.

Григорий Петрович Шаховской

Князь Григорий Петрович Шаховской принадлежал к роду ярославских Рюриковичей. На иерархической лестнице знати он занимал не слишком высокое положение, поскольку его предки не могли похвастаться успешной службой московским государям и не обладали богатыми земельными владениями. Сам князь начал службу в 1594 г. в чине головы крепости Чернь. В 1596 г. он был назначен воеводой Монастырского острога. После появления Лжедмитрия I в 1604 г. тут же перешел на его сторону, надеясь получить высокий чин. Но особо выслужиться ему не удалось. Но он был приглашен на свадьбу Лжедмитрия и Марины Мнишек в качестве поезжанина. Вместе с 20 представителями знатных родов он должен был сопровождать свадебную повозку невесты. Пришедший к власти В. И. Шуйский отправил Г. П. Шаховского воеводой Путивля. Это назначение, видимо, не понравилось князю, поэтому он решил стать организатором новой самозванческой авантюры. Современники даже называли его «всей крови заводчиком». Вскоре Путивль стал главным очагом восстания против царя Василия. Здесь было сформировано войско, которое под руководством И. И. Болотникова выступило к Москве. Сам Шаховской не вошел в его состав, поскольку был занят поиском кандидатуры на роль «царя Дмитрия». При отсутствии реального человека он пригласил к себе «царевича» Петрушу и помог ему сформировать царский двор, Боярскую думу и приказы.

Царь Василий, обеспокоенный размахом восстания в северских городах, решил навести порядок с помощью войск. Под Кромы двинулись полки под началом князя Ю. Н. Трубецкого, под Елец отправился брат царицы Марфы Михаил Нагой — сначала для увещевания, но когда это не помогло, ему на помощь с войском прибыл князь И. М. Воротынский. В итоге оба полководца потерпели поражение в первых же боях с «крамольниками» и с позором отступили.

Отказались «целовать крест» царю Василию и жители Астрахани. Воевода окольничий князь И. Д. Хворостинин заявил, что он остается верен «царю Дмитрию», который, по его мнению, вновь спасся и находится в Польше. Отправленный против астраханцев боярин Ф. И. Шереметев был вынужден с войском зазимовать на острове Балчике посредине Волги. Там ему пришлось оставаться больше года, поскольку свои порядки в поволжских городах начал наводить «царевич Петруша».

«Царевич Петруша»

Появление этого еще одного самозванца весьма знаменательно. Его выдвинули из своей среды терские и нижневолжские казаки, которые хотели нажиться и получить различные льготы так же, как это сделали запорожские и донские казаки с помощью Лжедмитрия. Весной 1606 г. на казачьих сходах начался подбор кандидатов на роль «царевича». Сначала решили выбрать молодого и красивого казака Митьку, сына астраханского стрельца. Но потом оказалось, что он никогда не был в Москве, не видал ни одного представителя царской семьи и не знает, как те себя ведут. Кроме того, его могли опознать жители Астрахани.

Поэтому более подходящим показался Илейка Иванов, которому было 16 лет, и он тоже обладал красивой наружностью: был высок ростом и статен. Казаки считали, что простые люди должны были видеть в претенденте на роль царевича «царскую породу».

Илейка считался незаконнорожденным сыном посадского человека из Мурома Ивана Коровина. (По другой версии его отцом был торговый человек Тихон Юрьев.) С детских лет ему пришлось самому добывать средства для существования. Он нанимался в услужение к различным купцам и плавал с ними от Астрахани до Москвы. Повзрослев, он поступил на службу к терскому воеводе С. Кузьмину и часто участвовал в боях с горцами. Когда Кузьмин погиб, Илья был вынужден перейти к боярскому сыну Григорию Елагину. Тот отличался крутым нравом и часто избивал юношу. В итоге молодой холоп бежал в Астрахань, где примкнул к местным служилым казакам.

Инициатором новой самозванческой авантюры стал атаман Федор Бодырин. На казачьем сходе он не только предложил выдвинуть своего «царевича», но и направиться с ним в Москву для получения своей доли славы и денег. Пока же были составлены тексты грамот в столицу к Лжедмитрию, воеводам различных городов и рядовым казакам. Лжецаря извещали о том, что к нему в гости едет «племянник», городовым воеводам приказывали открывать крепости перед царским сыном и снабжать его всем необходимым, казаков приглашали влиться в войско «подлинного царевича Петра», сына царя Федора Ивановича и Ирины Годуновой, которого бояре заменили дочерью Феодосией.

Призывы Петруши привели к тому что под его знамена встали терские и яицкие (с р. Урал) казаки, беглые боевые холопы князей В. К. Черкасского и Н. Р. Трубецкого, чьи вотчины находились в низовьях Волги и Дона. Когда войско стало достаточно большим, казаки на стругах отправились вверх по Волге. В конце апреля они оказались около Астрахани. Но взять хорошо укрепленный город они не смогли. Следующим был небольшой Царицын. Он был захвачен и разграблен. Под Самару к Петруше прибыл гонец от Лжедмитрия с приглашением прибыть в Москву. Возможно, лжецарь хотел использовать мнимого племянника для похода на Азов, а может быть, планировал его арестовать. Но встреча двух самозванцев не состоялась, поскольку Лжедмитрий был убит. Тогда Петруша со своим войском решил остаться на Волге и заняться грабежом торговых караванов. Осенью к нему пришла весть о новом «чудесном спасении царя Дмитрия». Казаки выяснили, что в Путивле собирается войско для похода на Москву. Но они не успели примкнуть к Болотникову.

Однако один из организаторов новой самозванческой авантюры путивльский воевода князь Г. П. Шаховской решил пригласить Петрушу к себе в качестве «законного претендента» на царский престол, пока не будет найден подходящий кандидат на роль Дмитрия.

В итоге поздней осенью 1606 г. Петруша со своим окружением оказался в Путивле. Там вокруг него был сформирован царский двор, образована Боярская дума и были созданы некоторые приказы. В его окружение вошли даже некоторые князья и бояре, не желавшие служить В. И. Шуйскому: A. A. Телятевский, В. В. Мосальский-Рубец, его сын Иван и др. Северские города платили налоги в его пользу и присылали продовольствие и боеприпасы. (Морозова Л. Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. С. 198–202.)

В Москве узнали о том, что в Путивле собирается большое войско с целью вернуть трон «царю Дмитрию» приблизительно в августе 1606 г. Было выяснено, что во главе него стоял Иван Исаевич Болотников. Биография этого человека очень интересна.

Иван Исаевич Болотников

Советские историки прославили И. Болотникова как борца за освобождение крестьян от крепостной зависимости. Некоторые даже называли его главным героем Первой крестьянской войны (под ней они подразумевали Смутное время). Однако на самом деле в начале XVII в. на Руси еще не было крепостного строя. Официально оформлен он был только Соборным уложением 1649 г. Целью же Болотникова было возвращение на трон «царя Дмитрия Ивановича» — на самом деле нового самозванца, поскольку старый был убит.

Поэтому Ивана Исаевича следует считать лишь талантливым и самобытным народным полководцем, который вмешался в политические и междоусобные баталии в Русском государстве и до конца отстаивал свои убеждения.

Советские историки выяснили, что Болотников родился приблизительно в конце 60-х или начале 70-х гг. XVI в. в небольшом городке на юге Оки. Его отец, боярский сын, т. е. мелкий дворянин, нес службу «на Берегу» — так называлась приокская линия обороны. Там же начал службу и юный Иван, которому предстояло стать кадровым военным.

Но тяжелая рутинная и малоденежная служба вскоре надоела энергичному юноше. Поэтому он поступил на службу к князю A. A. Телятевскому и стал боевым холопом. На средства хозяина ему купили красивую одежду, хорошее оружие и боевого коня. Но и эта деятельность вскоре наскучила Болотникову. Он захотел свободы и ратных подвигов. В самом начале XVII в. Иван бежал от Телятевского в степи и стал там вольным казаком. Во главе казачьих ватаг он не раз нападал на турецкие суда, грабил их и нагруженный добычей возвращался в родную станицу. Но один раз ему не повезло — он попал в плен к крымским татарам и был продан в рабство туркам на невольничьем рынке в Феодосии.

Новые хозяева заковали его в цепи и отправили гребцом на галеры. Этот каторжный труд сводил в могилу многих богатырей, но Болотникова он лишь закалил.

Один раз у берегов Италии турецкий флот вступил в сражение с кораблями венецианцев. В галеру на которой был Иван Исаевич, попало пушечное ядро, она разбилась, и все оказались в воде. В числе немногих Иван Исаевич смог добраться до берега и был подобран итальянцами. Он поступил на службу к венецианскому купцу, но в дальнейшем решил пробираться на родину.

Через некоторое время Болотников оказался в Австро-Венгрии, где познакомился с запорожскими казаками, служившими императору. Он присоединился к ним и стал наемником в австрийской армии. Не раз сражался он с турками и вскоре в совершенстве овладел европейской стратегией и тактикой ведения боя. Вскоре, благодаря личной отваге и мужеству, он смог выделиться и был провозглашен на казачьем сходе атаманом. Под его началом оказался десятитысячный отряд отважных и хорошо обученных казаков.

В это время в Австро-Венгрию пришли известия о том, что русский царь Дмитрий Иванович собирается начать широкомасштабную войну с турками и приглашает всех желающих влиться в его войско. За службу он обещал хорошо платить. И. И. Болотников решили присоединиться к царю. Но когда они прибыли в Речь Посполитую, то узнали, что «царь Дмитрий» уже лишился трона и проживает у тещи в Самборе. На самом делетам укрывался Михалка Молчанов.

Болотников встретился с «царем» и пообещал сделать все возможное, чтобы вернуть ему престол и расправиться с узурпатором Шуйским. Атаман поехал в Путивль, где уже шел сбор нового войска, и возглавил его. (Морозова Л. Е. История России в лицах. Первая половина XVII в. С. 43–44.)

Конрад Буссов, служивший у Болотникова, описал встречу Ивана Исаевича с мнимым Дмитрием так: «После того как тот, кто выдавал себя за Димитрия, тщательно проверил и расспросил его (Болотникова. — Л. М.), кто он, откуда он приехал и каковы его дальнейшие намерения, и по его ответам прекрасно понял, что Болотников — опытный воин, он спросил его, хочет л и он ему служить против своих преступных соотечественников, этих вероломных злодеев. Когда тот ответил, что в любое время готов отдать жизнь за своего наследного государя, мнимый Димитрий сказал ему: «Я не могу сейчас много дать тебе, вот тебе 30 дукатов, сабля и бурка. Довольствуйся на этот раз малым. Поезжай с этим письмом в Пугивль к князю Шаховскому. Он выдаст тебе из моей казны достаточно денег и поставит тебя воеводою и начальником над несколькими тысячами воинов. Ты вместо меня пойдешь с ними дальше и, если Бог будет милостив к тебе, попытаешь счастья против моих клятвопреступных подданных. Скажи, что ты меня видел и со мной говорил здесь в Польше, что я таков, каким ты меня сейчас видишь воочию, и что это письмо ты получил из моих собственных рук».

С письмом и с этими вестями Болотников немедленно отправился в Путивль, где был принят радушно и благожелательно, и все это побудило и склонило путивлян твердо поверить, что Димитрий, как им ранее уже сообщал князь Григорий, несомненно спасся и жив. Они стали еще смелее бороться с клятвопреступниками, проливали свою кровь и теряли свое состояние и имущество ради него, хотя он и вовсе был не истинный, а новый подставленный поляками Димитрий». (Буссов Конрад. Московская хроника 1584–1613. М., Л., 1961. С. 138–140.)

Вскоре на западе Русского государства образовалось два повстанческих центра: Кромы и Елец. Против бунтовщиков в Кромах царь Василий отправил всего один полк под командованием князя Ю. Н. Трубецкого и боярина князя Б. М. Лыкова. К Ельцу были посланы три полка: Большой — под комадованием боярина князя И. М. Воротынского, Передовой — под командованием окольничего М. Б. Шеина и Сторожевой — во главе с боярином Г. Ф. Нагим. Вскоре на помощь к ним прибыли полки под началом князей В. К. Черкасского и М. Ф. Кашина. Однако, простояв все лето под бунтующими городами, царские воеводы не смогли добиться успеха.

Осенью к Кромам подошло войско под командованием И. И. Болотникова. Начались ожесточенные бои, в ходе которых Ю. Н. Трубецкой и Б. М. Лыков были разбиты и отступили к Москве.

О ситуации под Ельцом наглядно повествует Вельский летописец: «А под Ельцом тое же осени государевы воеводы и бояре и все ратные люди запасы столовыми вельми оскудели и купили чети сухарей по девяти рублей и большы. И от тое скудости многие размышления стали. И послыша то, что государевы воеводы ис-под Кром пошли, а вор Ивашко Болотников, со многими северскими людьми и з донскими казаки собрався, пришел в Кромы, и все северские и полевые и зарецкие городы от царя Василья Ивановичя всеа Руси отложилися. И бояре и воеводы и все ратные люди ис-под Ельца и ис-под Кром все пришли к Москве к царю Василью Ивановичю всеа Руси. И с Москвы разъехалися по домам для великой скудости». (Корецкий В. И. Новое о крестьянском закрепощении и восстании И. И. Болотникова // ВИ.)

К осени стало ясно, что не только Путивль, Кромы и Елец отказывались подчиняться В. И. Шуйскому, но и Монастырев, Чернигов, Стародуб и Новгород-Северский. В это время большое повстанческое войско Болотникова двинулось к Москве. Его успехи в борьбе с царскими воеводами привели к тому, что Шуйскому стали изменять и другие города: Рязань, Тула, Кашира. В них были сформированы дружины, которые направились к Болотникову. Во главе некоторых из них стоял веневский воевода Истома Пашков, во главе других — рязанский воевода Прокопий Ляпунов и Григорий Сунбулов. Все они верили, что «царь Дмитрий Иванович» жив и что узурпатора В. И. Шуйского следует жестоко наказать.

Таким образом, на подходе к Москве войско И. И. Болотникова существенно увеличилось. К нему примкнули городовые дружины не только северских городов, но и ряда центральных: Тулы, Рязани, Каширы, Калуги и др.

В его составе были мелкие дворяне, казаки, беглые боевые холопы, городовые стрельцы и даже крестьяне.

Без особых усилий восставшим удалось захватить Коломну и смять небольшой заградительный отряд, посланный против них В. И. Шуйским. Путь к столице был открыт. Последний бой царские воеводы пытались дать у села Троицкое 25 октября, но и он был проигран.

Осада Москвы

Уже 28 октября сборное войско подошло к Коломенскому. Там И. И. Болотников организовал свою ставку. Казачьи станицы расположились в селе Заборье в 7 верстах от города. После этого началась пятинедельная осада Москвы. Вместе с другими военачальниками Иван Исаевич готовился к длительным боям, поскольку понимал, что полностью окружить большой город не сможет.

Неожиданная неудача ждала восставших у Симонова монастыря. Его защищали присланные царем стрельцы. Помощь им оказывали монахи. Поэтому взять обитель не удалось, несмотря на многочисленные приступы.

С подходом болотниковцев положение царя В. И. Шуйского стало критическим, поскольку в Москве было мало войск. Многие воеводы были отпущены в свои имения за продовольствием. К тому же простые горожане волновались. Они не могли понять, чьи войска подошли к столице и почему собираются ее штурмовать. Поэтому прежде таившиеся сторонники Лжедмитрия стали открыто говорить о том, что «царь Дмитрий» снова спасся и пришел за своей короной. В качестве доказательства своей правоты они приводили следующие аргументы:

1. «Тот, кто три дня лежал нагой на площади и кого принимали за Димитрия, до того был покрыт пылью и ранами и так растерзан, что его невозможно было узнать.

2. Тот, кого умертвили вместо Димитрия, имел длинные волосы, тогда как царь незадолго до того велел их срезать.

3. У того, кто лежал убитым на позорение перед всем светом, не было бородавки у носа, которую имел Димитрий, а также знака на левой груди.

4. Пальцы на ногах убиенного были весьма нечисты и ногти слишком длинны, более схожи с пальцами мужика, нежели царя.

5. Когда его убивали или умерщвляли, он кричал, что он не Димитрий, и говорили, что то был ткач-камчатник, вывезенный царицею Сандомирскою из Польши, и он был весьма схож с царем.

6. У них было много причин сжечь труп, чтобы его более не видели». (Масса И. Краткое известие о Московии. С. 132.)

Все эти слухи настолько взбудоражили москвичей, что они начали толпами собираться на площадях и требовали объяснения от властей. Один раз такая толпа окружила самого царя, выходившего из Успенского собора, и с громкими криками попросила сказать правду о ситуации в стране. Вырвавшись, В. И. Шуйский бросился к боярам и заявил им, что готов добровольно оставить престол и уйти в монастырь. Он стал протягивать каждому скипетр и царский венец, но никто не отважился их взять.

Возможно, этот поступок царя Василия был дешевым актерством и способом проверить готовность бояр служить ему. Но он показал, что ситуация в столице критическая и необходимо принимать срочные меры по ликвидации волнений.

В этих очень сложных условиях царь В. И. Шуйский решил организовать с помощью духовенства акцию, которая должна была сплотить москвичей вокруг его трона. По просьбе царя в октябре 1606 г. благовещенский протопоп Терентий написал «Повесть о видении некоему мужу духовну», которую зачитали во всех столичных церквях. В ней рассказывалось о том, что некий человек ночью услышал звон большого колокола. Желая узнать, в чем дело, он отправился к Успенскому собору и заглянул внутрь. Там на престоле в окружении ангелов он увидел самого Христа и Богородицу Они разговаривали о событиях в Москве. Богородица просила сына отвратить свой гнев от простых христиан и не отдавать их на растерзание «злым кровоядцам», под которыми подразумевались болотниковцы. Но Христос отвечал, что не хочет прощать тех, кто постоянно досаждает ему «злобами своими и лукавым нравом», нарушает заповеди, неправедные творит суды, грабит чужие имения. В заключение он сказал: «Несть истины во царе же и в патриархе, ни во всем священном чину, ни во всем народе моем… яко не ходят по предании моем и заповедей моих не хранят». Сын Божий соглашался повременить с наказанием только при условии, что все москвичи дружно покаются в многочисленных грехах.

Из «Повести» становилось ясно, что нашествие Болотникова было Божиим наказанием москвичам за многочисленные грехи и что спасти город могло лишь всеобщее покаяние.

В итоге в конце октября по указанию патриарха Гермогена в Москве была организована публичная акция, во время которой каждый ее участник должен был покаяться в своих грехах. В числе них были и царь Василий, и представители высшего духовенства во главе с патриархом, и князья, бояре, и члены правительства и царского двора, и рядовые горожане.

Несомненно, когда В. И. Шуйский громко стал перечислять свои прегрешения, простые люди не смогли удержаться от слез. Они упали на колени и начали просить прощение не только у Бога, но и у своего государя.

Всеобщее покаяние заставило москвичей вновь сплотиться у царского трона. Не последнюю роль в этом сыграло и опасение, что болотниковцы их не пощадят в случае захвата города. Ведь по царскому указу осаждавших Москву людей называли «немилостивыми разбойниками», «кровоядцами» и босяками, желавшими разжиться за счет богатых жителей столицы.

Хитроумный В. И. Шуйский, окрыленный успехом по воздействию на умы москвичей, решил таким же способом внести разлад в стан врагов. Он начал засылать лазутчиков к руководителям осаждавших Москву бунтовщиков, которые от его имени должны были обещать им щедрые награды за прекращение «воровства». Даже Болотникову предлагали высокий воинский чин, но тот гордо заявил: «Я дал душу свою Дмитрию и сдержу клятву. Буду на Москве не изменником, а победителем».

Но не все были готовы столь преданно служить «царю Дмитрию». Городовые воеводы вскоре стали подозревать, что их обманывают. Несмотря на явные успехи восставших, тот, за кого они проливали свою кровь, не появлялся. Получалось, что их борьба лишалась законной цели и превращалась в грабежи и насилие ради личного обогащения. Первым это осознал рязанский воевода П. П. Ляпунов и одним из первых перешел на сторону царя Василия.

Прокопий Петрович Ляпунов

Ляпуновы принадлежали к старинному боярскому роду, представители которого несколько веков служили рязанским князьям. Среди местной знати они занимали первые места, назначались городовыми воеводами и обладали правом возглавлять рязанскую дружину. Их земельные владения колебались от 600 до 650 четвертей отличного чернозема. На своих полях они получали хорошие урожаи зерновых культур и овощей и снабжали Москву продовольствием. Это позволяло Ляпуновым поддерживать тесные связи со столичным купечеством.

Точная дата рождения Прокопия Петровича неизвестна, но по косвенным данным можно предположить, что он родился в 60-е гг. XVI в. Во время Смуты он был уже достаточно зрелым человеком и постоянно чувствовал свою ответственность за судьбу страны.

Впервые на страницах исторических источиков имя П. П. Ляпунова встречается под 1584 г. Он — главный участник восстания москвичей против Богдана Бельского. По их убеждению, Богдан «извел» царя Ивана Васильевича и вознамерился убить царя Федора Ивановича, чтобы посадить на престол своего ставленника. Чтобы предотвратить переворот, восставшие направили пушку на ворота Кремля и потребовали от бояр разъяснить ситуацию. В итоге к ним вышли князь И. Ф. Мстиславский с Н. Р. Юрьевым и сказали, что царю Федору ничего не грозит, Вельский же будет выслан в Нижний Новгород.

Несомненно, что П. П. Ляпунов не понял суть происходивших в Кремле событий. Любимец Ивана Грозного Б. Вельский абсолютно не был заинтересован в его смерти. Не мог он покушаться и на царя Федора. Он, видимо, как дядька царевича Дмитрия настаивал на том, чтобы именно его Федор Иванович назвал своим официальным наследником. Царь же отказался считать Дмитрия членом своей семьи, поскольку тот родился в шестом по счету браке, уже незаконном.

Выступление П. П. Ляпунова свидетельствовало о том, что он остро воспринимал все события, происходившие в столице, и был готов бороться за законность и порядок.

В царствование Федора Ивановича Прокопий Петрович проживал в Рязани, считался местным воеводой и активно занимался обороной города. Это оказалось очень важным во время нападения крымского хана Казы-Гирея на Москву летом 1591 г.

В конце января 1598 г. П. П. Ляпунов вошел в состав делегации от Рязани, которая была направлена на избирательный Земский собор. Вместе со всеми он проголосовал за избрание на вакантный после смерти Федора Ивановича царский престол боярина Б. Ф. Годунова, брата царицы Ирины Федоровны. Ляпунов был уверен, что Борис сможет стать достойным продолжателем славных дел умершего царя.

Однако рязанский воевода ошибся, как и другие избиратели. Жестокими репрессиями в адрес Романовых, двоюродных братьев царя Федора, чванством, излишней мнительностью и подозрительностью, а также любовью к иностранцам Б. Ф. Годунов оттолкнул от себя подданных. Многие стали думать, что он недостоин престола. В их числе, вероятно, был и Прокопий Петрович.

Осенью 1604 г. рязанцам во главе с Ляпуновым было приказано присоединиться к царскому войску для борьбы с Лжедмитрием. Но они не стали спешить со сборами и заняли выжидательную позицию. После внезапной смерти царя Бориса в апреле 1605 г. Прокопий перешел на сторону «царевича Дмитрия», поскольку поверил в его истинность.

В июне он специально отправился в Москву, чтобы вместе со всеми приветствовать нового государя. Можно предположить, что молодой и отважный удалец «Дмитрий» ему понравился, поскольку во всем выгодно отличался от Годунова. Был демократичен и прост в обращении, любил воинское дело, собирался воевать с главными врагами Отечества — крымцами и турками.

Поэтому когда 19 мая в Рязань прибыл гонец с известием о том, что «царь Дмитрий» свергнут и убит, поскольку являлся самозванцем Гришкой Отрепьевым, и на престол возведен князь боярин В. И. Шуйский, П. П. Ляпунов очень возмутился. Призошедшие в Москве события показались ему совершенно незаконными, поскольку произошли «без воли всей земли», к которой он себя причислял. Несомненно, Прокопий решил начать борьбу с узурпатором Шуйским, узнав о спасении «царя Дмитрия». Он отправил гонцов в Путивль к И. И. Болотникову и решил примкнуть к его войску, собиравшемуся в поход на Москву.

Ляпунов встретил восставших в районе Коломны и помог им почти без боя взять этот стратегически важный город. Далее он уже действовал под командованием Болотникова, вместе с основным войском подошел к Москве и принял участие в ее осаде. Однако отсутствие реального Дмитрия и умелая агитация лазутчиков царя Василия убедили Прокопия Петровича в том, что ему следует «отстать от черни» и перейти на сторону законного государя. Поэтому 15 ноября под покровом ночи он увел свой отряд в 500 человек из стана болотниковцев у Коломенского. В столице его уже ждали и радостно приветствовали. В награду рязанский воевода получил чин думного дворянина. Это давало ему право участвовать в заседании Боярской думы и обсуждать важные государственные вопросы. Несомненно, что такая возможность была пределом мечтаний рязанского воеводы, поскольку он всегда хотел быть в курсе всех важнейших государственных дел и считал себя лично ответственным за успех в их выполнении.

Выдающиеся личные качества П. П. Ляпунова вскоре позволили ему стать одним из главных героев Смутного времени — зачинателем ополченческого движения, спасшего страну от гибели. (Морозова Л. Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004. С. 426–436.)

Вскоре примеру П. П. Ляпунова последовал и веневский воевода Истома Пашков. Во время одного из сражений он перешел на сторону отрядов царя Василия. Это существенно подорвало силы восставших. Окончательного перевеса Шуйскому удалось достичь тогда, когда к нему на помощь пришли городовые дружины из Смоленска под руководством Г. Полтева и из Твери. В этих городах жители не поверили в воскрешение «царя Дмитрия» и встали на сторону нового государя. По дороге к столице смоляне очистили «от воров» Дорогобуж, Вязьму и Можайск, отрезая для Болотникова путь отступления на запад.

В итоге в Москве собралось достаточно большое войско, способное дать отпор болотниковцам. Решающее сражение состоялось 1 декабря 1606 г. в районе деревни Котлы. Руководимое М. В. Скопиным-Шуйским царское войско нанесло восставшим такой удар, что они были вынуждены в спешном порядке отступить к Калуге. Часть казаков оказалась окруженной в Заборье. После непродолжительного сопротивления они сдались.

Так была снята осада столицы.

Бои с болотниковцами у Калуги

Царь Василий не стал успокаиваться на достигнутых успехах. Он решил окончательно расправиться с крамольниками. Поэтому под Серпухов он отправил отряд под началом своего младшего брата И. И. Шуйского, под Арзамас поехал князь боярин И. М. Воротынский, под Михайлов — князь И. А. Хованский, под Калугу — князь H. A. Хованский, под Венев — князь A. B. Хилков, под Козельск — A. B. Измайлов. Вскоре Арзамас, Михайлов и Козельск были освобождены. Однако около Калуги продолжало оставаться опасное положение. В ней находился сам Болотников с войском, численность которого превышала 10 000 человек. Большая их часть была вооружена пищалями и пушками. Поэтому было решено послать под этот город более сильное войско.

В Вельском летописце поход на Калугу описан следующим образом.

«Тое же зимы в Филиппов пост (с 17 декабря) царь Василей Иванович, всеа Руси, послал от себя с Москвы под Калугу бояр своих и воевод: в Большом полку брата своего Ивана Ивановича Шуйского да Ивана Микитича Романова, а в Передовом полку князя Ивана Васильевича Голицына да князя Ивана Даниловича Мезецкого, а в Сторожевом полку Василия Петровича Морозова. И государевы бояре и воеводы, князь Иван Иван Шуйский с товарищи, пришедши под Калугу со многими с ратными, с конными и с пешими людьми и з большим нарядом (артиллерией. — Л. М.), и на выласке колуских многих воров побили и посады пожгли, и Калугу осадили. А вор Ивашко Болотников с казаками и с северскими людьми заперлися и сели в Калуге в осаде». (Бельский летописец. Указ. изд. С. 149.)

Вскоре царские воеводы поняли, что с ходу им не взять Калугу Поэтому на помощь им были посланы прибыльные полки под началом Ф. И. Мстиславского, М. В. Скопина-Шуйского и других опытных воевод. С собой они везли пушки и снаряды.

Сразу после Рождества осаждавшие Калугу воеводы узнали, что на помощь Болотникову из Орла движутся отряды под руководством пана Кохановского и Юрия Беззубцева. Поэтому было решено послать навстречу им боярина И. Н. Романова и князя Д. И. Мезецкого. В 12 верстах от Калуги у села Вырки царские воеводы остановили Кохановского и Беззубцева, которые сопровождали обоз с продовольствием и боеприпасами для Болотникова. Разгорелся бой, в ходе которого более 4000 казаков было убито. В итоге воеводам достался большой обоз со всевозможными запасами.

Когда Мстиславский и Скопин прибыли под Калугу, атаки на город возобновились. Во время них использовались туры, большие пушки и даже был изготовлен примет из бревен. Предполагалось подтащить его к острогу и поджечь, чтобы огонь перекинулся на город. Но болотниковцы в ходе вылазки смогли пробиться к примету и поджечь его вдали от города. При этом они сражались настолько отчаянно, что нанесли большой урон царскому войску.

Однако уже весной Болотников понял, что отсидеться в Калуге ему не удастся. В городе закончились запасы продовольствия и начался голод. Следовало как можно быстрее вырваться из окружения, пока все его воины не умерли от истощения.

В это время ситуация в стране все время менялась в пользу царя Василия. Понизовая рать, которой руководил боярин Ф. И. Шереметев, наконец-то активизировалась. Она стала освобождать волжские города от сторонников «царевича Петруши»: Нижний Новгород, Свияжск, Балахну. Это заставило самозванца отправиться сначала в центральные районы, а потом — в Путивль. Там он стал изображать собой царского отпрыска, претендующего на московский трон. Но его сторонники не скрывали своей сущности. Они грабили города и убивали знатных людей. В итоге погибли многие видные воеводы: боярин князь П. И. Буйносов-Ростовский, боярин князь В. К. Черкасский, князь В. Тростенский, князь Г. С. Коркадинов, Е. В. Бутурлин, Н. В. Измайлов и другие.

Весной по просьбе осажденного Болотникова «Петруша» направился к Туле. Обосновавшись в этом городе, он послал к Калуге большой отряд под руководством князя A. A. Телятевского. Этот князь, сделавший отличную карьеру при Б. Ф. Годунове, находился на полуопальном положении при Лжедмитрии, не был он обласкан и при дворе царя Василия. Поэтому он примкнул к Болотникову и стал одним из его главных воевод.

Под селом Пчельня Телятевского встретили царские воеводы с тремя полками. Большой полк возглавлял князь Б. П. Татев, Передовой — князь Ю. П. Ушатый, Сторожевой полк — князь А. Тюменский. Во время ожесточенного сражения «воровским людям» удалось убить руководителей двух полков: Б. П. Татева и А. Тюменского. Это внесло сумятицу в царское войско и заставило часть воинов бежать к Калуге.

В итоге потери в трех полках, сражавшихся с Телятевским, оказавлись настолько существенными, что стоявшие под Калугой воеводы приняли решение отойти к Серпухову. Они побоялись быть окруженными со всех сторон болотниковцами: и от Калуги, и от Пчельни. Это позволило Болотникову беспрепятственно выйти из Калуги и направиться в Тулу для соединения с «Петрушей». Там руководители восстания начали разрабатывать план нового похода на Москву. Он должен был пройти через Серебряные Пруды и Каширу.

Попытки нового похода на Москву

Для успеха нового предприятия Болотников отправил к Серебряным Прудам небольшой отряд казаков, и те быстро взяли этот небольшой населенный пункт. Об этом тут же стало известно в Москве. Царь Василий понял замысел восставших и повелел воеводам Алатыря Г. Пушкину и С. Одадурову со своими отрядами идти к Серебряным Прудам. Туда же выступили князь A. B. Хилков с Б. М. Глебовым. Под их началом были городовые дружины из Каширы, Тулы, Ярославля и Углича.

Первый же бой под Серебряными Прудами принес царским воеводам успех. Болотниковцы были разбиты и сдались. Через несколько дней были разбиты и пришедшие к ним на помощь «воровские люди» под командованием князя И. В. Мосальского и И. Старовского. Потерпевшие поражение «воровские» воеводы были взяты в плен и отправлены в Москву.

Однако царским воеводам не удалось закрепить свой успех. Они двинулись к Дедилову, но там наткнулись на большой отряд болотниковцев и были разбиты. При отходе С. Одадуров был убит, многие ратные люди потонули в реке Кате. Оставшиеся в живых воины укрылись за стенами Каширы. Туда вскоре прибыл из Москвы со свежими силами боярин князь A. B. Голицын и занялся обороной города и формированием новых полков для отражения атак болотниковцев.

В это время царь Василий готовился к широкомасштабному походу против бунтовщиков. Перед ним он вновь организовал публичную акцию по сплочению москвичей вокруг его трона. В феврале из Старицы был привезен слепой патриарх Иов. Вместе с новым патриархом Гермогеном он составил Разрешительную грамоту, в которой не только были описаны преступления Лжедмитрия, но и содержались обвинения в адрес москвичей, которые поддержали самозванца, расправились с Годуновым, свергли Иова и посадили обманщика на царский престол. Характерно, что в этой грамоте Б. Ф. Годунов уже не обвинялся в смерти царевича Дмитрия. По новой версии тот принял заклание от рук изменников своих. Царь же Василий назывался «воистину святым и праведным царем», сокрушившим Лжедмитрия по «промыслу Божию».

Эта грамота была размножена писцами, и 19 февраля 1607 г. разослана по посадским сотням. На следующий день в Успенском соборе была осуществлена сама акция по прощению Иовом москвичей за поддержку самозванца. Во время нее выборные представители посада на коленях с «великим воплем и плачем» просили у Иова прощения за свою жестокость по отношению к нему и за то, что забыли крестное целование царевичу Федору Борисовичу и предали его. Они многократно повторяли: «Во всем виноваты, честной отец, прости, прости нас, грешных». Слепой патриарх милостиво прощал всем их прегрешения.

По замыслу царя Василия, эта акция должна была остановить горожан от предательства уже его самого. Однако время «великих измен» только начиналось, и до его апогея было еще очень далеко.

В. И. Шуйский решил привлечь на свою сторону не только горожан, но и самую большую и надежную часть служилых людей — дворянство. В марте 1607 г. он принял Соборное уложение о крестьянах и холопах, которое должно было урегулировать взаимоотношения помещиков и вотчинников с крестьянами и холопами. Хотя крепостного права в то время еще не было и крестьяне считались вольными людьми, за свое проживание у собственников земли они обязаны были платить «пожилое». Но некоторые убегали к другим хозяевам самовольно без какой-либо оплаты. По новому законодательству таких беглых крестьян можно было разыскивать в течение 15 лет. В то же время не разрешалось навсегда превращать в холопов тех людей, которые добровольно поступали на службу к князьям и боярам. После окончания срока службы они вновь становились свободными людьми. Этот закон был определенной уступкой обедневшим дворянам, которым приходилось наниматься на службу к представителям высшей знати.

Для сбора большого войска Шуйскому пришлось пойти и на непопулярные меры. Он увеличил размер ежегодных налогов, которые платили жители городов и черносошные крестьяне, повысил таможенные платежи, изъял некоторые ценности у богатых монастырей, в частности у Троице-Сергиева монастыря, и даже попросил деньги в долг у зажиточных промышленников Строгановых. За это им было позволено писаться с отчеством, хотя это являлось привилегией только знати.

В итоге весной 1607 г. царю удалось сформировать очень большое войско — более 100 000 человек. Его он решил возглавить лично, не надеясь на воевод, поскольку не все они обладали воинскими талантами и стремились пролить кровь за его корону. Сбор полков был назначен на май месяц в Серпухове.

Не бездействовали и болотниковцы. В конце мая 1607 г. они сформировали большой отряд из донских, терских, волжских, яицких казаков и служилых людей Путивля и Ельца, всего около 30 000 человек, и направили его к Кашире, чтобы помешать формированию царских полков у Серпухова. Во главе него был поставлен князь A. A. Телятевский.

Остановить «воровское войско» было поручено находившимся в Кашире воеводам: боярину князю Андрею Васильевичу Голицыну, Григорию Григорьевичу Пушкину Сулемше и Богдану Матвеевичу Глебову. Под их началом было не больше нескольких тысяч человек. Понимая, что силы слишком неравные, они попросили помощь у рязанских воевод.

В это время в Переяславле-Рязанском стоял большой отряд под командованием боярина князя Бориса Михайловича Лыкова и Федора Булгакова. К нему присоединилась и местная городовая дружина под комадованием Прокопия Петровича Ляпунова. Все вместе они отправились к Кашире и встретились с A. B. Голицыным и его помощниками на речке Беспуте.

Вскоре разведка донесла, что войско болотниковцев движется по направлению к реке Восьме. Там царские воеводы и решили встретиться с ним. Решающее сражение разгорелось ранним утром 5 июня. Оно продолжалось пять часов. В какой-то момент показалось, что «воры» осиливают, но бояре стали всячески ободрять своих воинов и сами отважно бросились в самую гущу схватки. Мужество и смекалку показали и рязанцы под руководством Ляпунова. Они обошли болотниковцев сзади и ударили там, где те не ожидали. Все это вызвало у них панику, и они побежали. Более тридцати верст гнались за ними царские отряды, расправляясь с отстающими. A. A. Телятевский едва спасся на свежем коне. Вскоре выяснилось, что не всем болотниковцам удалось покинуть поле боя. Несколько сотен казаков засели в овраге и продолжали оказывать отчаянное сопротивление. Два дня царские воеводы уговаривали их сдаться, но все было напрасно. Кончилось дело тем, что у казаков закончился порох, и им пришлось выйти из оврага. Большую часть их тут же казнили за все злодеяния. В живых оставили только 7 человек, которых вместе с радостным известием о победе послали к царю Василию, уже находившемуся в Серпухове. В ответ тот всех щедро наградил, но отдыхать не позволил. Всем воеводам было приказано принять участие в походе на Тулу.

В Новом летописце содержится красочное описание Восьменской битвы.

«О побое воровским людем на Возме. Вор же Петрушка, слышав то, что царь Василей прииде в Серпухов, а воеводы с ратными людьми приидоша на Каширу, посла воеводу от себя князя Андрея Телятевского да с ними многих ратных людей. Они же приидоша к Кашире. Воеводы же сведаху их приход на себя и поидоша против их и сошлися на реке на Возме. И бысть бой день весь, и начаша воры Московских людей осиливати. Московские же люди, видя над собою победу от врагов, все воззопиша единогласно, что померети всем до единого. Бояре же и воеводы: князь Андрей, князь Борис, ездя по полкам, возопиша ратным людем со слезами: «Где суть нам бежати? Лучше нам здеся померети друг за друга единодушно всем». Ратные же люди все единогласно воззопияху: «Подобает вам начинати, а нам помирати». Бояре же, призвав Бога, отложиша все житие свое, наступиша на них злодеев со всеми ратными людьми, многую храбрость показаху предо всеми ратными людьми. По милости же всещедраго Бога тех воровских людей побиша на голову, а достальные многие седоша в оврагех, а той князь Андрей Телятевский утек не с великими людьми». (ПСРЛ. Т. 14. С. 75.)

В Восьменской битве приняли участие несколько воевод. Некоторые из них прославились потом как члены «Семибоярщины» — временного правительства, созданного после свержения Василия в июле 1610 г. Это A. B. Голицын и Б. М. Лыков. П. П. Ляпунов стал потом одним из руководителей Первого ополчения. Менее известными людьми были Г. Г. Пушкин и Денисьев, хотя их биографии достаточно интересны.

Григорий Григорьевич Пушкин Сулемша

Григорий Григорьевич Пушкин, носивший прозвище Сулемша, был вторым воеводой Большого полка (после A. B. Голицына), участвовавшим в битве на р. Восьме. Он принадлежал к древнему боярскому роду, ведущему свое начало от героя Невской битвы Гаврилы Апексича из рода Ратши, т. е. Ратибора или Ратмира. Родоначальником Г. Г. Пушкина стал старший сын Гаврилы, Иван Морхиня, живший во второй половине XIII в. Старший сын Ивана, Григорий, носил прозвище Пушка, которое дало фамилию всем его потомкам. Они с XIV в. служили московским князьям.

Григорий Григорьевич начал служить в 1571 г. городовым воеводой. В 1572 г. он участвовал в одном из ливонских походов Ивана Грозного. В 1581/1582 гг. во время нападения польского короля Стефана Батория на русские территории Г. Г. Пушкин попал в плен. Но вскоре после обмена пленными был освобожден и продолжил воеводскую службу. В 1591 г. при царе Федоре Ивановиче он был назначен приставом при литовских послах. После этого его направили в Смоленск для строительства там каменных стен. По приказу царя руководителем всех строительных работ был назначен окольничий И. М. Бутурлин. Он принадлежл к одному роду с Григорием Григорьевичем. Сам Г. Г. Пушкин в чине головы должен был подчиняться князю В. Г. Щербатому.

Следующие сведения о службе Григория Григорьевича относятся уже к периоду борьбы с болотниковцами царя B. И. Шуйского. В середине декабря 1606 г. вместе с C. Г Ододуровым он был отправлен усмирять мятеж в поволжских городах Муроме, Арзамасе и Алатыре. К февралю 1607 г. воеводам удалось арестовать зачинщиков мятежей и убедить местное население целовать крест царю Василию Шуйскому. После этого им пришлось срочно выступить в поход к Серебряным Прудам, где царские воеводы A. B. Хилков и Б. М. Глебов вели ожесточенные бои с болотниковцами. Общими усилиями повстанцы были разбиты. После этого Григорий Григорьевич отправил в Москву с радостной вестью (сеунчем) находящегося у него в подчинении князя Д. П. Пожарского, родственника прославившегося потом полководца-освободителя Д. М. Пожарского.

Однако эти победы Г. Г. Пушкина не улучшили ситуацию на фронтах борьбы царя В. И. Шуйского с повстанцами. После разгрома царских войск под Пчельней в мае 1607 г. И. И. Болотникову удалось вырваться из осажденной Калуги и соединиться в Туле с самозваным царевичем Петрушей. Чтобы закрепить успех, они решили вновь начать поход на Москву.

Встретить полки И. И. Болотникова и его сторонника князя A. A. Телятевского на р. Восьме 5 июня пришлось каширским отрядам под руководством князя A. B. Голицына и Г. Г. Пушкина. В помощь им прибыли из Рязани князь Б. М. Лыков, Ф. Ю. Булгаков-Денисьев и П. П. Ляпунов. Отважные воеводы дали бой повстанцам и заставили их отступить. Более 30 верст они гнали противников, собирая в качестве трофеев знамена, оружие, палатки и т. д. 1800 человек были взяты в плен. За эту очень важную победу Г. Г. Пушкин вместе с другими воеводами получил награду — золотую монету, своеобразный орден того времени.

Спустя несколько дней каширские воеводы получили новое назначение — направиться к Туле и создать вокруг города, в котором находились И. И. Болотников и Петруша, блокадное кольцо. С этим заданием они также успешно справились. В итоге 10 октября 1607 г. мятежная Тула сдалась. Однако и после этой победы ситуация в стране не нормализовалась. Еще летом в Стародубе появился новый самозванец, назвавшийся именем свергнутого Лжедмитрия I — Лжедмитрий II. Под его знамена вновь стали собираться противники царя В. И. Шуйского.

В апреле 1608 г. Г. Г. Пушкин был направлен в составе царского войска под Волхов. Главнокомандующим был назначен царский брат Д. И. Шуйский. Г. Г. Пушкин получил назначение вместе с боярином и князем И. С. Куракиным возглавить Сторожевой полк. Однако, узнав, что вторым воеводой Передового полка назначен боярин М. А. Нагой, Григорий Григорьевич заявил, что ниже его быть не хочет — этим он умалял свою родовую честь. В Разрядном приказе быстро разобрались с ситуацией и дали Пушкину Невместную грамоту, означавшую, что в споре с Нагим он был прав.

Бои под Болховым с Лжедмитрием II оказались неудачными для царских войск из-за неслаженных действий ведущих полководцев, Д. И. Шуйского и В. В. Голицына. В итоге они были вынуждены сдать Волхов и отойти к Москве.

После этого царь Василий отправил три полка на Коломенскую дорогу, чтобы создать заслон от войска польского полковника А. Лисовского, союзника Лжедмитрия II. Г. Г. Пушкин был назначен вторым воеводой Большого полка после князя И. С. Куракина. Однако с ним тут же стали местничать князья Г. К. Волконский и Ф. Мерин-Волконский, назначенные вторыми воеводами Передового и Сторожевого полков. Хотя князья выиграли спор, тяжба существенно подорвала боевую мощь царского войска, и оно отступило под натиском лисовцев.

Уже летом 1608 г. Москва вновь оказалась в блокадном кольце. На этот раз ее осадил второй самозванец, прозванный Тушинским вором. Г. Г. Пушкин, видимо, находился в столице в это время, поскольку его имение Озарово находилось в районе Медведкова и подвергалось нападениям тушинцев.

После свержения царя Василия 17 июля 1610 г. временное боярское правительство «Семибоярщина» направило Г. Г. Пушкина воеводой в Погорелое Городище, чтобы организовать заслон от продвигавшихся к Москве польских войск под началом гетмана С. Жолкевского. Однако уже в августе с поляками был подписан договор о возведении на русский престол королевича Владислава. Поэтому Пушкину не пришлось оборонять город. Можно предположить, что в конце 1611 г. Григорий Григорьевич примкнул ко Второму ополчению Минина и Пожарского и был назначен одним из воевод Вологды. Там он выдержал нападение казаков в 1612 г. и оставался в этом городе до 1613 г. включительно. В 1616 г. новое правительство перевело его в Ярославль. Там он находился до 1618 г. Это последние сведения о службе Григория Григорьевича. В это время он был уже в преклонном возрасте и, видимо, ушел на заслуженный отдых. Скончался он до 1616 г., оставив двух сыновей: Бориса и Ивана.

Жизненный путь Григория Григорьевича Пушкина свидетельствует о том, что он всегда честно выполнял свой долг, не нарушал клятв, которые он давал царям, по мере сил сражался со всеми врагами Отечества.

Федор Юрьевич Булгаков-Денисьев

Ф. Ю. Булгаков-Денисьев принадлежал к рязанскому боярству, считавшему своим родоначальником некоего Шаю. По родовой легенде тот выехал из Орды в XIII в. на службу к рязанским князьям. К этому же роду, кроме Булгаковых и Денисьевых, принадлежали Измайловы, выдвинувшиеся при царе В. И. Шуйском.

Свою фамилию Федор Юрьвич получил от имени одного из предков — Денисия Юрьевича — и прозвища его сына Михаила — Булгак, т. е. вздорный, шумливый.

После присоединения Рязанского княжества к Москве в начале XVI в. Булгаковы-Денисьевы остались служить воеводами по Рязани. При великокняжеском и потом царском дворе никаких должностей они не занимали, но в своем городе принадлежали к верхушке знати.

О службе самого Федора Юрьевича сохранилось немного сведений. В Разрядных книгах отмечено, что в 1600–1603 гг. при царе Б. Ф. Годунове он служил воеводой Мангазеи. Это назначение можно расценить только как опалу. Возможно, Ф. Ю. Булгаков-Денисьев оказался каким-то образом связан с Романовыми, которые именно в это время были подвергнуты репрессиям.

Следующие данные о Федоре Юрьевиче относятся уже к 1607 г. В это время он имеет чин стольника при царском дворе. Для представителя рязанской знати это было высоким назначением. Вероятно, его возвысил царь В. И. Шуйский, благоволивший к рязанской знати.

Можно предположить, что Ф. Ю. Булгаков-Денисьев с начала 1607 г. являлся помощником рязанского воеводы князя Б. М. Лыкова. Поэтому когда в конце мая пришла весть о необходимости оказать помощь каширскому воеводе князю A. B. Голицыну, он был назначен вторым воеводой рязанского полка после Лыкова.

Все воеводы 5–7 июня 1607 г. на р. Восьме встретились в бою с войском И. И. Болотникова и A. A. Телятевского и разгромили его. За это царь В. И. Шуйский наградил их золотыми монетами. Ф. Ю. Булгаков-Денисьев получил свой орден после Г. Г. Пушкина.

Во время Тульского похода царя Федор Юрьевич был назначен вторым воеводой Сторожевого полка после князя Б. М. Лыкова. Для рязанского воеводы это было очень почетное назначение.

Интересно отметить, что в списке служилых людей (с сентября 1606 г. по август 1607 г.) Ф. Ю. Булгаков значился по Сибири. В это время ему принадлежало 600 четвертей земли.

После успешного взятия Тулы царскими войсками в октябре 1607 г. Федор Юрьевич вместе с П. П. Ляпуновым был отправлен к Епифани и Крапивне для сражений с отрядами Лжедмитрия II. Хотя воеводы сражались очень мужественно, им пришлось отступить, неся большие потери. Последние сведения о Денисьеве относятся к 1608 г. Он вновь воевода Рязани и занимался сбором дворянского ополчения для борьбы с Тушинским вором. (ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд; Разрядная книга 1415–1605. T. IV. Ч. 1–2. Указ. изд.; Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века. М., 2003.)

Осада Тулы

В источниках отмечается, что царь Василий Иванович ранним утром 21 мая 1607 г. вместе с главными воеводами помолился в кремлевских соборах, сел на коня и в сопровождении войска выступил в поход на своих главных врагов: И. И. Болотникова и «царевича Петрушу». Около Серпухова был назначен сход всех полков и городовых дружин.

На военном совете было решено, что первыми к Туле выступят три полка. Во главе Большого полка были назначены боярин князь М. В. Скопин-Шуйский и боярин И. Н. Романов. Передовой полк возглавили боярин князь И. В. Голицын и Г. П. Ромодановский, Сторожевой полк — боярин В. П. Морозов и Я. В. Зюзин. В 30 верстах от Тулы к этим полкам присоединились каширские отряды под руководством боярина князя A. B. Голицына и Г. Г. Пушкина.

К 12 июня войско уже приблизилось к Туле. На подходе к городу, за 7 верст, на берегу речки Воронье царские воеводы заметили деревянные крепостицы. В них находились пешие воины, вооруженные небольшими пушками и пищалями. Они начали обстреливать подходящее войско, не позволяя переправиться через топкую реку Но это не остановило наступавших царских воинов. Болотниковцы были буквально растоптаны, а крепостицы разрушены. После этого полки подошли к Туле и начали окружать город. У Каширской дороги на Червленой горе расположился Каширский полк A. B. Голицына, его помощники заняли позиции на речке Тулке. Остальные полки рассредоточились у Крапивинской дороги и дальше. Всюду за турами поставили пушки и стали ждать подхода основного войска во главе с царем Василием Ивановичем. Периодически воеводам приходилось отражать вылазки туляков, но особо крупных сражений не происходило.

Сам царь Василий Иванович подошел к Туле с Государевым полком. Его возглавляли И. И. Шуйский и боярин и дворецкий И. Ф. Крюк-Колычев. В состав этого полка входили уже хорошо известные бояре: Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский, И. И. Голицын, В. В. Голицын, М. Ф. Нагой, а также новые бояре, получившие свой чин при Шуйском: М. Б. Шеин, М. Ф. Кашин, М. С. Туренин. Вместе с ним двигалась и артиллерия под командованием нового боярина В. Т. Долгорукова и Д. В. Туренина. Путь им должны были обеспечивать новые окольничии С. И. Колтовский, A. B. Измайлов и Ф. В. Головин.

В Москве «на государстве» были оставлены следующие бояре: Д. И. Шуйский (царский наследник), Н. Р. Трубецкой, A. B. Трубецкой, И. Н. Большой Одоевский, Ф. Т. Долгорукий, A. A. Нагой, А. М. Нагой, А. Ал. Нагой, М. Ал. Нагой, Аф. Ал. Нагой и Ф. И. Хворостинин. Многие из них были уже в достаточно пожилом возрасте. Нагим же царь Василий, видимо, не доверял.

Под началом Болотникова и Петруши было не более 20 000 воинов. Вступать с ними в бой против 100 000 царского войска было бессмысленно. Поэтому «воровские воеводы» намеривались просто «отсидеться», думая, что «царь Дмитрий Иванович» вскоре придет им на помощь. Если бы Дмитрий действительно существовал, то их надежды были оправданными: Тула была хорошо укрепленным городом, в ней были большие запасы продовольствия и боеприпасов.

Царь Василий подошел к городу 30 июня. По дороге он освободил от «воровских людей» Алексин и отправил большие отряды арзамасцев, свияжцев и чебоксарцев вместе со служилыми татарами в северские города, чтобы искоренить в них «измену и воровство».

Вскоре оказалось, что бесконечные обстрелы Тулы из пушек ничего не дают. Лобовые атаки тоже не приносят результата. Осада города затягивалась, близилась осень с дождями и холодами, особенно опасными для воинов, живших в палатках в открытом поле. Выход предложил боярский сын из Мурома Фома Сумин Кравков (сын Кравков или Сумин-Кравков) В челобитной, поданной дьякам Разрядного приказа, он написал, что город Тулу можно затопить водой речки Упа, протекавшей через него. Для этого вытекающую реку следовало перегородить плотиной из рогатин и мешков с песком.

Царь Василий счел предложение Фомы дельным и поручил ему возведение плотины. Когда ее строительство было завершено, в Туле начался потоп. Все подвалы и погреба, в которых хранилось продовольствие и боеприпасы, оказались в воде. Жителям же пришлось спасаться на крышах домов. Это привело к тому, что туляки начали в массовом порядке покидать город, тайком, под покровом ночи.

Сторонники Болотникова и Петруши поняли, что и им не выжить. Поэтому они начали вести переговоры с царскими воеводами о сдаче города, обещая выдать главных «заводчиков» крамолы, руководителей восстания. В итоге 1 октября на праздник Покрова Богородицы ворота города были открыты, царские воеводы смогли беспрепятственно въехать в него и арестовать Петрушу, A. A. Телятевского, Болотникова и некоторых их наиболее ярых сторонников. Остальных «тульских сидельцев» привели к крестному целованию, и они поклялись преданно служить царю Василию Ивановичу.

С триумфом царское войско вернулось в Москву. Там с большим размахом была отмечена победа над всеми «крамольниками и супостатами». После этого Петрушу публично казнили (повесили) под Даниловым монастырем у Серпуховской дороги. Болотникова сослали в Каргополь, где его заточили в темницу. Князя Телятевского постригли в монахи в Троице-Сергиевом монастыре. Князя Г. Шаховского сослали на Кубенское озеро. Правда, пробыл он там недолго. Его освободили отряды нового самозванца Лжедмитрия II и привезли в Тушинский лагерь. Там он получил боярский чин и звание «слуги». Позднее он вошел в состав Первого ополчения и погиб в одном из боев.

Царь Василий не стал сурово наказывать болотниковцев, надеясь, что со смутами и крамолами покончено раз и навсегда. Он даже распустил по домам всех воинских людей для отдыха. При этом Шуйский упустил из виду, что далеко не все северские города «отстали от воровства» и били ему челом о своих винах. В Путивле, Стародубе и некоторых других городах по-прежнему оставались люди, которые желали служить «царю Дмитрию», хотя его уже давно не было в реальности.

Источники и литература

Акты времени правления царя Василия Шуйского // Смутное время Московского государства. М., 1914. Вып. 2. РИБ. Т. 13; СПб., 1909; О начале войн и Смут в Московии. М., 1997; Смирное И. И. Восстание Болотникова: 1606–1607. Л., 1951; Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII в.: Иван Болотников. Л., 1988; Морозова Л.E. История России в лицах. Первая половина XVII в. М., 2000.

Глава 9

НОВЫЙ ВРАГ — ТУШИНСКИЙ ВОР

Попытки начать мирную жизнь

После разгрома движения Болотникова и «царевича Петруши» царь Василий Шуйский решил наконец-то заняться мирными делами. По его указанию был переведен «Устав для ратных», в котором повествовалось о стратегии и тактике, используемой в европейских странах. Его следовало изучать ведущим полководцам. Сам царь был достаточно искусен в воинском деле и не раз побеждал своих врагов, но по рамкам того времени он уже находился в преклонном возрасте.

Хотя официальным наследником В. И. Шуйского считался его средний брат Дмитрий, он решил жениться и обзавестись своим потомством. Выбор царя пал на молодую и красивую дочь его прежнего приятеля, боярина князя Петра Ивановича Буйносова, Екатерину. Она принадлежала к древнему роду ростовских Рюриковичей и имела неплохое приданое, поскольку ее отец занимал достаточно высокое место в Боярской думе при царе Борисе и имел родовые вотчины. В начале 1607 г. он погиб в боях с «царевичем Петрушей». В семье, кроме Екатерины, остались старший брат и две сестры.

Несмотря на значительную разницу в возрасте, княжна Буйносова сразу же приняла предложение престарелого жениха. Ведь, став царицей, она возвышалась над всеми женщинами страны. Правда, царь поставил перед ней одно условие — поменять не совсем привычное для царицы имя Екатерина на Марию. Невеста, естественно, согласилась.

Свадьбу назначили на 14 января 1608 г. Посаженным отцом стал младший брат царя Иван Иванович, носивший прозвище Пуговка. Посаженной матерью стала жена Д. И. Шуйского Екатерина Григорьевна. Тысяцким назначили самого знатного князя Ф. И. Мстиславского. Дружками жениха были М. В. Скопин-Шуйский и дворецкий И. Ф. Крюк-Колычев, входивший с близкое царское окружение. Дружками невесты — князь H. A. Хованский и окольничий И. М. Пушкин, состоявшие с ней в дальнем родстве. У коня жениха следовало ехать И. М. Воротынскому, который вскоре женился на сестре невесты и таким образом породнился с самим царем.

Перед свадебными торжествами В. И. Шуйский, желая понравиться будущей жене, сбрил седую бороду и приказал сшить себе красивый наряд. До этого он одевался скромно, поскольку отличался скупостью и склонностью к аскетизму. После свадьбы царь буквально изменился: полюбил развлечения, стал покупать предметы роскоши для молодой жены. В этом браке родились две дочери, но они умерли во младенчестве.

Счастливая и беззаботная жизнь для царя Василия продолжалась совсем недолго. Он не знал, что еще летом 1607 г., когда шла осада Тулы, в Стародубе «материализовался» «царь Дмитрий» — Лжедмитрий II.

Обстоятельства появления Лжедмитрия II

Для всех так и осталось загадкой, кто же назвался уже дважды скончавшимся Дмитрием: настоящим и в виде самозванца. Не известны ни подлинное имя этого человека, ни происхождение, ни возраст. Внешне он совершенно не походил ни на прежнего самозванца Лжедмитрия I, ни на отпрыска царского семейства. Лохматый, обросший, с черными круглыми глазами, угрюмо смотрящими исподлобья, и крючковатым носом. Больше всего он походил на заурядного бродягу, которых в то время много скиталось по дорогам западных областей Русского государства и Литвы.

По одной из версий, Лжедмитрий II сначала был учителем в Шклове в школе при храме, потом переехал в Могилев и там тоже преподавал в местной школе, затем переехал в какое-то село и там тоже занимался преподаванием грамоты. За свои труды он, видимо, получал мало, поэтому и зимой, и летом ходил в ветхом кожухе и бараньем шлыке. Но при этом он хорошо знал Священное Писание, умел говорить толково и писал витиеватым слогом. Эти его достоинства, видим, и стали главной причиной, почему создатели новой самозванческой авантюры выбрали его на роль «царя Дмитрия».

В некоторых источниках сохранились данные о том, что первоначально неизвестного бродягу поймали власти литовского города Пропойска. Они решили, что он шпион царя Василия Шуйского, и бросили его в тюрьму. Но на допросе незнакомец назвался Андреем Нагим и сказал, что скрывается от царя Василия, якобы преследующего всех родственников «царя Дмитрия» (на самом дела все Нагие сохранили за собой чины и высокое положение). Литовцы не стали дальше разбираться с бродягой и отправили его на территорию Русского государства в Стародуб. Там он вызвал еще больший интерес, поскольку местные воеводы не желали служить В. И. Шуйскому и поддерживали тесные связи с разработчиками новой самозванческой авантюры. Они знали, что выдававший себя за Дмитрия в Польше Михалка Молчанов не мог появиться среди русских людей. В царских грамотах, разосланных повсюду, указывалось на его полное несходство с Лжедмитрием I. В них писалось следующее: Михалка Молчанов «рожей смугл, волосом черен, усы небольшие, борода с проседью, подстрижена, брови черные и густые, нависшие, глаза маленькие, ростом довольно высок. Знает польский язык и латынь». Гришка Отрепьев «ростом мал, волосом рыж, брови светлые, усов и бороды не имеет. Латинский язык знает плохо».

По этим приметам любой мог уличить Молчанова в самозванстве. Бродяга же был невысоким и рыжеволосым, поэтому издали в пышной одежде выглядел вполне как Лжедмитрий I.

Современники Смуты обладали разными сведениями о том, как появился Лжедмитрий II. Немецкий наемник Конрад Буссов (бежал из Швеции в Россию в 1601 г., в 1605 г. перешел на сторону Лжедмитрия I, осенью 1606 г. служил у Болотникова, был с ним в Калуге, но потом переметнулся к В. И. Шуйскому, в 1611 г. уехал в Ригу, где написал «Московскую хронику». Умер в 1617 г.) так описал его появление: «Болотников и князь Григорий Шаховской велели одному казаку переправиться с письмами вплавь через реку (Днепр. — Л. М.) и добраться до Польши. Указывая и жалуясь на свое крайне бедственное положение, они сообщали, что если кто-нибудь из близких воеводы Сандомирского (сам он находился в заключении в Ярославле) не отважится выдать себя за Димитрия и не вызволит их, то тогда они преподнесут и передадут его величеству королю польскому все крепости и города, которые они захватили и подчинили именем Димитрия, с тем, чтобы его величество вызволил их и они не попали бы во власть московитов. Получив это письмо, близкие воеводы Сандомирского стали измышлять способ раздобыть кого-либо, кто выдал бы себя за Димитрия, и нашли у одного белорусского попа в Шклове, который был под властью польской короны, школьного учителя, который по рождению был московит, но давно жил в Белоруссии, умел чисто говорить, читать и писать по-московски и по-польски. Звали его Иван. Это был хитрый парень. С ним они вели переговоры до тех пор, пока он не согласился стать Димитрием. Затем они научили его всему и послали в Путивль с господином Меховецким». (Буссов Конрад. Московская хроника. Глава XIII.)

Голландский купец И. Масса тоже полагал, что Лжедмитрий II был польским ставленником: «И в Польше, видя, что Московию легко завоевать, и желая ей отомстить, отослали московское посольство… и дозволяли всем панам, кто пожелает, напасть на Московию, что и случилось. И Польша впервые объявила себя открытым врагом Москвы. И мятежники с большим войском, капитанами и полковниками выступили в поход и распространяли по всей земле известие о Дмитрии, что он еще жив, и приводили тому неоспоримые доказательства». (Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 165–170.)

Польский хорунжий О. Будило, сподвижник Лжедмитрия II, писал о нем следующее: «В 1607 г., в десятую пятницу после русской Пасхи появился в Стародубе некто, назвавшийся сначала Андреем Андреевичем Нагим (на самом деле отчество Андрея Нагого было Александрович). Затем, по истечении четырех недель, пришел в Чернигов Андрей Воеводский-Рукин, москвитянин, и стал рассказывать, что в Стародубе находится царь Дмитрий, которого держались Северские крепости, и уверял, что он жив. Был тогда слух, что Дмитрий ушел из Москвы от смерти, что вместо него там убили кого-то другого, которого Дмитрий положил на своей кровати. Этого Рукина взяли в Стародуб. Прибыв туда, он не сразу указал на Дмитрия, только когда его уже заставили, он указал на вышеупомянутого Нагого и сказал, что это и есть царь Дмитрий, что он чудесным образом ушел от смерти, приготовленной ему Шуйским. Русские сейчас же поверили ему и признали его действительным Дмитрием. Когда об нем разнеслась весть по нашим польским приграничным крепостям, когда он сам стал рассылать грамоты, приглашая к себе воинских людей, то многие стали собираться около него». (Тушинский вор: личность, окружение, время. М., 2001. С. 167.)

Только ксендз Ян Велевицкий, использовавший материалы патера К. Савицкого из окружения Марины Мнишек, предположил, что Лжедмитрием II стал некий крещеный еврей Богданко, которого Лжедмитрий I использовал для написания документов на русском языке. После гибели своего государя он бежал в Литву, где долго скитался. Потом переехал на территорию Русского государства и выдал себя за «царя Дмитрия», поскольку хорошо его знал. Однако в этом случае получалось, что в Москве Богдан был известным человеком, и его легко могли опознать служители царского двора.

В русских источниках также есть своя версия появления Лжедмитрия II.

«В лето 6116 (1607/08) прииде в Стародуб Северской человек, называемой и назвася Андреем Андреевым сыном Нагово, с ним же прииде товарищ, сказался Московской подъячей Олешка Рукин; а иные сказывают детина. А приидоша неведомо откуда и сказаша, что пришли от царя Дмитрия к ним. И сказаша стародубцам, что царь Дмитрей приела их наперед себя для того, таки ль ему все ради: а он жив в скрытее от изменников. Стародубцы же им все возопиша единодушно, что «все мы ему ради; скажите нам, где он ныне, и пойдем все к нему головами». Той же Олешка Рукин сказа им во все люди: «Здеся есть у вас царь Дмитрий». Они же начаша ево спрашивати. Он же им не сказа. Они же ево взяша и поведоша к пытке и начаша ево пытати. Он же им с пытки сказа: «Сей есть царь Дмитрей, кой называетца Ондреем Нагим». Стародубцы же все начаша вопити и начаша звонити в колокола. Начальному же воровству Стародубец Гаврила Веревкин. Нача ево все почитати царем и писаху грамоты в Путивль, в Чернигов, в Новгородок (Новгород-Северский)». (ПСРЛ. Т. 14. С. 76.)

Выяснить личность Лжедмитрия II пытался и царь Василий. Для этого он велел отправленным в Польшу послам, князю Г. К. Волконскому и дьяку А. Иванову, разузнать все возможное на этот счет. Вернувшись в Москву в феврале 1607 г. они написали в своем отчете следующее: «Да пристав же говорил про вора, что он однолично жив в Сеньдомире у воеводиной, а вышел де в старческом платье; и воеводина платье на него все искупила и людей к нему принела з 200 человек…

И пристав сказал, что де он рожеем смугол, а волосом черен, ус невелик, а бороды выседает и он стрижет; а по польски говорить горазд и по латыни знает.

И посланники говорили, что подлинно вор Михалко Молчанов токов рожеем, а прежний был вор ростригарожеем не смугол, а волосом рус». (РИБ. Т. 137. М., 1912. С. 306, 313.)

Сам самозванец в грамоте в Смоленск написал следующее о своем появлении в Русском государстве:

«Аз милосердый и праведный и щедрый прыроженный Великий Государь ваш Царь и Великий Князь Дмитрей Иванович всея Руси сходил от их злокозненного умыслу в Литовскую землю, и был в Литовской земли Богохраним и здаров, и прышол з Литовские земли в вашу отчыну в Московскую землю и преславущий град Старадуб во 12 недель, и не хотел я себе воскоре объявить и назвал я себя Андреем Нагим для своих изменников Василья Шуйскаго и его советников, и меня, Государя вашего прыроженнаго и милосердаго и праведнаго и щедраго и Скипетра Державца, Великого государя и Великого Царя и Великого Князя Дмитрия Ивановича всея Руси узнали нас прыроженные нашы люди многих городов, и добили нам челом и вину свою принесли, что аз истинной и праведной и щедрой прыроженный Великий Господарь ваш Царь и Великий Князь Дмитрей Иванович всея Руси не токма правых людей жалую, но и винным своим прыроженным вину отдаю и жалую их своим Царским великим жалованием». (Оболенский М. Сборник князя Оболенского. М., 1838. С. 12–13.)

Весьма замысловатый титул и необычная орфография свидетельствуют о том, что данную грамоту, вероятнее всего, писал сам самозванец. Все современники отмечали, что он умел писать и отличался витиеватым слогом.

Таким образом, получается, что Лжедмитрий II был подготовлен поляками, желавшими отомстить царю Василию за свержение их ставленника Лжедмитрия I и убийство в Москве многих их родственников. Но на этот раз они не стали готовить его поход на Москву на территории своего государства. Зная о настроениях в северских городах, они сразу отправили своего ставленника туда. Формально получалось, что стародубцы сами стали зачинателями новой самозванческой авантюры.

Жители северских городов стали собирать деньги на обиход своего государя, и вскоре у него появилась своя казна. Это позволило бродяге сшить себе достойную царя одежду, нанять свиту и охрану, возвести хоромы. От его имени во все окрестные населенные пункты стали рассылаться грамоты с призывом влиться в его войско. Они попали и в соседнюю Речь Посполитую, где всегда было много охотников до легкой добычи. К тому же после восстания краковского воеводы М. Зебжидовского против короля Сигизмунда III летом 1606 г. его сторонники оказались не у дел и были готовы служить любому за умеренную плату.

Поэтому к осени 1607 г. в Стародубе собралось небольшое войско в 3000 человек. Затем из Литвы прибыл отряд из 700 человек под началом опытного польского полковника Мацея Меховецкого, и было решено двинуться в путь. Главнокомандующим (гетманом) был провозглашен Меховецкий, как наиболее опытный и сведующий в воинском деле человек. Новый самозванец, в отличие от предыдущего, хорошим полководцем не был.

В сентябре небольшое самозванческое войско выступило из Стародуба к Почепу. Местные жители радостно его приветствовали, открыли ворота города и снабдили продовольствием. Далее было решено взять Брянск.

Возможно, именно в это время самозванец узнал о сдаче Тулы и захвате Шуйским Болотникова и Петруши в плен. Им он так и не смог помочь, хотя постоянно получал грамоты с просьбой о помощи. Посланный от «тульских сидельцев» И. М. Заруцкий так и остался в окружении Лжедмитрия, поскольку возвращаться к осажденным без войска не имело смысла.

В октябре самозванец подошел к Брянску и начал его осаду. Воевода М. Ф. Кашин, организовав оборону города, отказывался сдаваться. Вскоре защитники стали испытывать острую нехватку воды, продовольствия и дров. От жажды и голода их спасли отряды князя В. Ф. Литвина Мосальского и боярина князя И. С. Куракина. Они подошли к городу со стороны реки Десны, и когда на ней образовался лед, доставили брянцам продовольствие и боеприпасы. Это заставило Лжедмитрия II снять осаду и отойти к Карачеву. По пути ему встретился небольшой отряд М. Мизинова, который направлялся к Козельску. Он был атакован поляками и разгромлен. Это воодушевило сторонников самозванца, и они направились к Дедилову. Но и там его ждала неудача. Город был хорошо укреплен и не собирался сдаваться.

В Карачеве шляхтичи стали требовать у Лжедмитрия деньги за службу. Но у него необходимой суммы не было. С трудом ему удалось вырваться и бежать от поляков с небольшим отрядом верных людей. Он чувствовал, что его жизнь постоянно подвергается опасности не только со стороны противника В. И. Шуйского, не раз засылавшего убийц, но и со стороны шляхтичей, которые знали о его настоящем происхождении и постоянно унижали и оскорбляли. Только присоединение остатков армии Болотникова и Петруши несколько упрочило положение самозванца.

Начиналась зима. Воинам уже было сложно продвигаться по снегам и ночевать в полевых условиях. Поэтому на военном совете Лжедмитрий предложил зазимовать в Орле. В то время эта была небольшая крепостица, находившаяся далеко от Москвы и связанная с северскими городами, откуда поступали деньги на содержание войска.

Первые бои нового самозванца с царским войском

За время нахождения Лжедмитрия II на территории Русского государства к нему прибыло несколько польских отрядов: 700 конных и 200 пехотинцев с Самуилом Тышкевичем, 500 конных и 400 пехотинцев с Валентином Валавским, несколько рот с Велегловским, Рудницким, Хруслинским, Казимирским и Микулинским. Зимой к ним присоединился Тупальский с конницей из 400 человек.

Но наиболее важное значение имело прибытие в лагерь самозванца в марте 1608 г. знатного польского князя Романа Рожинского. Произошло это следующим образом. Сначала к Лжедмитрию прибыли посланцы князя, чтобы решить вопрос о его вознаграждении за службу. Им самозванец ответил следующее: «Я был рад, когда узнал, что ко мне идет пан Рожинский… Вы требуете от меня денег, но таких же, как вы, бравых поляков у меня немало, а я им еще ничего не платил. Сбежал я из моей столицы от любимой жены и от милых друзей, не взяв ни денег, ни грошей. А вы собрали свой круг на льду под Новгородком и допытывались, тот я или не тот, будто я с вами в карты играю».

Откровенно лживые слова Лжедмитрия II очень не понравились послам Рожинского. Они ответили ему так: «Знаем, ты не тот уже хотя бы потому, что прежний царь знал, как уважить и принять рыцарских людей, а ты того не умеешь».

Пришлось самозванцу перестать корчить из себя царя и более вежливо поговорить с посланцами князя. Когда договоренность о сотрудничестве была достигнута, он пригласил гостей на пир. В конце марта в Орел прибыл сам Р. Рожинский с 200 гусарами и 350 пехотинцами. Вскоре он был выбран гетманом и стал главнокомандующим.

Все это говорит о том, что вокруг нового Дмитрия находились преимущественно поляки. Они верховодили в войске и контролировали действия самого авантюриста. Особой наглостью отличался князь Рожинский. Он требовал, чтобы «царь» бросал все дела, даже мытье в бане, когда тот к нему приходил. На пирах он желал сидеть рядом с Лжедмитрием за одним столом, хотя по русским обычаям это было не принято. Все это привело к конфликту князя с М. Меховецким, который находился в ближнем окружении самозванца. Против Рожинского стал зреть заговор. Узнав о нем, князь потребовал выдачи своих противников. На это Лжедмитрий ответил так: «Приехали вы ко мне с тем, чтобы я вам выдал своих верных слуг, которые меня кое о чем предостерегали. Не пристало московскому монарху выдавать своих верных слуг». В ответ шляхтичи стали кричать: «Ты что ж, желаешь иметь таких слуг, которые лишь языком тайно прислуживают? Или тебе нужно войско, готовое служить саблей и собственной кровью? Если ты не выполнишь наши требования, мы уйдем».

На это самозванец заявил следующее: «Как хотите, хоть и прочь подите». Естественно, что шляхтичи очень возмутились. С криками: «Убить мошенника! Зарубить! Ах ты, собачий сын, разбойник! Поманил нас, а теперь платишь такой неблагодарностью!» — они стали теснить Лжедмитрия. Только помощь стрельцов, входивших в охрану, спасла лжецаря.

Данный инцидент закончился тем, что Лжедмитрий был взят под стражу. Только прибытие в лагерь донских и запорожских казаков под руководством атамана И. Заруцкого и польского полковника А. Лисовского спасло его. Эти вольные люди соглашались подчиняться только «царю» и взяли его под свою защиту.

Все это говорит о том, что положение Лжедмитрия II было очень непрочным. К тому же даже в его окружении никто не верил в его истинность.

Царь Василий Иванович знал о появлении нового Лжедмитрия и его продвижении по приграничным городам. Чтобы воспрепятствовать его походу на Москву, Шуйский отправил войско в Белев. Главнокомандующим был назначен царский брат Дмитрий Иванович. Вторыми воеводами Большого полка являлись более удачливые воеводы боярин князь Б. М. Лыков и князь Г. К. Волконский. Передовой полк возглавили боярин князь В. В. Голицын и боярин М. А. Нагой. Сторожевой полк — боярин князь И. С. Куракин и Г. Г. Пушкин.

Когда дороги просохли после весеннего половодья, Лжедмитрий II двинул свои полки к Волхову. Навстречу ему выступило царское войско. Оно двигалось медленно, поскольку воины имели тяжелое вооружение: пушки, пищали и т. д. Напротив, польская конница была легка и маневренна. Это и решило исход битвы, несмотря на значительное численное превосходство русских.

В первый же день полякам удалось разбить русскую конницу. Пехота, стоявшая у тяжелых пушек, не могла двинуться с места, поэтому довольно быстро была окружена. Это вызвало такую панику у царских воевод, что они бросились к Волхову, но дорогу им преградила засека, проход через которую был очень узок. В итоге в этом месте от тесноты погибло много и людей, и лошадей.

Лжедмитрий II отпраздновал первую серьезную победу. Трофеями стали не только пушки, пищали и другое оружие, но и обоз, в котором было много продовольствия и боеприпасов. К тому же г. Волхов сдался без боя, а его воевода присягнул самозванцу.

Некоторые поляки, нагрузившись богатой добычей, решили вернуться на родину. Узнав об этом, Лжедмитрий решил их остановить, поскольку своей главной цели он не добился. К ним он обратился с такой речью: «Я не могу быть в Москве государем без вас. Хочу, если Бог утвердит меня в столице, всегда иметь на службе поляков: пусть одну крепость держит поляк, другую — москвитянин. Я хочу, чтобы все золото и серебро, сколько бы ни было его у меня, — чтобы все оно было вашим. Мне же довольно одной славы, которую вы мне принесете. А если ничего изменить нельзя, и вы все равно решите уйти, тогда и меня возьмите, чтобы я мог набрать вместо вас в Польше других людей».

Несомненно, новый авантюрист умел говорить убедительно, поэтому большинство поляков осталась при нем. На военном совете постановили двинуться быстрым темпом прямо к Москве. В день пришлось проходить по 7–8 миль. Но путь был достаточно легким. Жители Козельска, потом — Калуги гостеприимно встретили «своего государя» хлебом-солью. Снабдили всем необходимым. В опустевшем после бегства гарнизона Цареве-Борисове удалось сделать передышку Только Можайск не захотел сдаваться. Но поляки обстреляли его из пушек, и защитники города капитулировали на следующий день.

Лжедмитрий II решил продемонстрировать можайцам свою милостивость. Он приказал не грабить их и устроил торжественный въезд победителей. Во главе воинства ехал он сам в парадной одежде на хорошем скакуне. Около местного собора, посвященного Николе Можайскому, он спешился и с почтением вошел в храм. Там он отслужил молебен, демонстрируя приверженность к православной церкви и ее святыням. Это существенно отличало его от первого самозванца, который постоянно подчеркивал свое равнодушие к вопросам веры.

После Можайска никто уже не выходил приветствовать лжецаря. Местность выглядела пустынной, поскольку жители спрятались в лесах или бежали в столицу. Только под Звенигородом войско встретили представители польских послов, находившихся в Москве, которые стали убеждать польских воинов не нарушать перемирие, заключенное между Речью Посполитой и Русским государством. Они советовали им вернуться на родину, но сторонники самозванца слушать их не стали. Перед ними открывался путь к заветной цели. Оставалось лишь сделать последний рывок.

Образование Тушинского лагеря

У В. И. Шуйского больше не было войска, чтобы остановить Лжедмитрия, поэтому в июне 1608 г. тот беспрепятственно подошел к Москве и начал выбирать место для своего лагеря. Сначала ему понравился широкий луг у села Тайнинского. Но там войско самозванца внезапно было атаковано вышедшими из Москвы отрядами, поскольку естественного ограждения там не было. Тогда решили расположиться на большом Хорошевском лугу у селения Тушино. Рядом с ним протекала Москва-река, чуть дальше в нее впадала речка Химка, и они не позволяли напасть на это место внезапно. Лагерь сразу стали делать основательно. Его окружили бревенчатой стеной со рвом, внутри построили хоромы для Лжедмитрия и его ближайшего окружения. В центре возвели деревянный храм и просторное здание для заседания Боярской думы и работы приказов. Около них вскоре возник стихийный рынок, на котором ежедневно около 300 купцов торговали всем необходимым.

Словом, Тушино стало второй столицей и во всем старалось копировать первую, т. е. Москву. В итоге в стране появилось двоевластие, которое поделило ее надвое. Часть территории все еще подчинялась царю Василию, часть — «царю Дмитрию». Причем эта вторая часть постоянно увеличивалась, поскольку самозванец посылал повсюду свои отряды, которые захватывали города и устанавливали в них новую власть.

Лжедмитрий всячески стремился привлечь на свою сторону русскую знать, чтобы с ее помощью избежать давления поляков. Но создать вокруг себя новое окружение ему удалось не сразу, а лишь после выигранных столкновений с войсками Шуйского.

Царь Василий предпринимал всевозможные меры к тому, чтобы не оказаться запертым в Москве без какой-либо помощи извне. Он отправил в помощь боярину Ф. И. Шереметеву, воевавшему в Поволжье с различными самозванцами, выдвинутыми из казачьей среды, боярина князя И. В. Голицына и окольничего князя Д. В. Туренина. Но дальше Казани они не смогли продвинуться. В районе Саратова орудовал «царевич Иван Иванович», называвший себя сыном Ивана Грозного от одной из последних жен. Его активно поддерживали казаки.

По царскому указу рязанские воеводы князь И. А. Хованский и П. П. Ляпунов ходили под Пронск, где зрела измена. Им удалось взять город и двинуться к Зарайску, где находился польский полковник А. Лисовский. На этот раз царские воеводы потерпели поражение и были вынуждены отступить к Переяславлю-Рязанскому.

Царь Василий Иванович решил сразу же дать бой Лжедмитрию, который был прозван в народе Тушинским вором. Он собрал всех воинских людей, находившихся в Москве, и сформировал несколько полков. На этот раз главными воеводами он назначил более талантливых полководцев, чем те, которые проиграли бой под Волховом.

Большой полк возглавили боярин князь М. В. Скопин-Шуйский и боярин И. Н. Романов; Передовой полк — боярин князь И. М. Воротынский и окольничий князь Г. П. Ромодановский; Сторожевой полк — стольник князь И. Б. Черкасский и Ф. В. Головин. Войско расположилось у речки Ходынки, пушки со стрельцами были поставлены около крепостного рва.

В Тушинском лагере стало известно, что неподалеку расположилось большое войско, готовое к бою. Р. Рожинский решил не дожидаться сражения и 14 июня тайно велел некоторым польским отрядам и казакам, руководимым атаманом И. Заруцким, под покровом ночи ударить по царским полкам.

Задумка оказалась очень удачной. Сонные русские воины почти не смогли оказать сопротивления и были частично убиты, частично бежали за городские укрепления. От полного разгрома их спас отряд конных воинов из Дворового полка царя Василия под руководством В. И. Бутурлина. Он заставил поляков отступить за речку Химку.

Но царь Василий не стал отчаиваться и вновь стал собирать полки. К 25 июня они вновь стояли на Ходынском поле. На этот раз Р. Рожинский разработал план открытого боя. Он тоже разделил свое войско на три полка. Сам решил командовать центральным полком, левый фланг доверил племяннику Адаму, правый — Хрулинскому. Он знал, что напротив его полка находится гуляй-город с множеством пушек, и поставил цель его захватить. Для этого Рожинский пошел на хитрость — переодел часть своих воинов в форму русских пушкарей и послал их в расположение русского войска. Они должны были нейтрализовать противников.

Битва началась ранним утром. Сначала Рожинскому удалость осуществить свой замысел. Мощный натиск на гуляй-город привел к его захвату но затем на тушинцев напали полки Правой и Левой руки и начали их теснить. Они бросились бежать в табор, преследуемые русскими воинами. Только казаки Заруцкого смогли спасти поляков от полного разгрома.

Результатом Ходынского сражения стало то, что царь Василий потерял почти 14 000 воинов, Лжедмитрий II — почти всех лошадей. В каждом его полку осталось не более 70 коней.

Хотя так и осталось неясным, кто же победил, москвичи приуныли, поскольку число защитников города существенно уменьшилось. К тому же выяснилось, что во время сражения некоторые молодые представители знати отъехали в Тушино. Среди них были: князь Д. Т. Трубецкой, князь Д. М. Черкасский, князь А. Ю. Сицкий, князь И. С. Засекин, М. М. Бутурлин, а также стольники, стряпчие и даже подьячий Посольского приказа П. А. Третьяков. Всех их с радостью принял Лжедмитрий II и наградил высокими чинами. Многие из них вошли в его ближнее окружение. Вскоре Боярская дума в Тушинском лагере достигла 30 человек. Из них только четверо имели боярский чин прежде. Это: князь Ф. Т. Долгорукий, который получил боярство в 1605 г. от Лжедмитрия I и не входил в число близких лиц В. И. Шуйского; князь В. И. Мосальский — дворецкий Лжедмитрия I, которого царь Василий сослал в Корелу; М. Г. Салтыков, сосланный Шуйским в Иван-город, и князь М. С. Туренин, захваченный в плен в Коломне.

Остальные бояре получили этот чин впервые, и для их карьеры это было настоящим взлетом. Например, князь Ф. П. Барятинский был до этого всего лишь жильцом и не имел шансов выдвинуться. М. М. Бутурлин вообще до этого не имел чина. М. И. Вельяминов был всего лишь московским дворянином. Н. Д. Вельяминов находился в опале как дальний родственник царя Бориса Годунова. И. И. Волынский был также жильцом. И. И. Годунов, близкий родственник царя Бориса, носил чин окольничего, но находился в опале и при Лжедмитрии I, и при B. И. Шуйском. И. М. Заруцкий до этого был казачьим атаманом и при московском дворе, конечно, никогда бы не стал боярином. Князь А. Ф. Жировой-Засекин имел раньше чин окольничего. Его родственники И. П. Засекин и С. П. Засекин были всего лишь жильцами. Князь C.Г. Звенигородский был воеводой Чернигова. Перейдя на сторону Лжедмитрия II, он не только получил боярство, но и стал дворецким. A. A. Нагой, единственный из мнимых родственников самозванца, перешедший на его сторону, ранее не служил. И. Ф. Наумов-Хрулев был до этого воеводой Медыни. И. В. Плещеев-Глазун, Ф. М. Плещеев и М. И. Плещеев-Колодин также раньше не служили. А. Н. Ржевский и И. Н. Ржевский считались рязанскими дворянами. Князья А. Ю. Сицкий, РФ. Троекуров, Д. Т. Трубецкой и Ю. Н. Трубецкой были стольниками, но этой службой, видимо, тяготились, поскольку принадлежали к знатным родам. Быстро выдвинуться при престарелом царе Василии у них не было возможности. Князь И. Д. Хворостинин носил чин окольничего. Будучи воеводой Астрахани, он отказался присягать Шуйскому. Князь Д. М. Черкасский носил чин московского дворянина, но мечтал о большем. Князь Г. П. Шаховской был вызволен самозванцем из ссылки и получил не только боярство, но и самое почетное звание слуги.

Таким образом, в Боярскую думу Лжедмитрия попали все, кто был недоволен правлением В. И. Шуйского. Именно это их объединяло, во всем остальном они сильно отличались. Среди них были и выдвиженцы, и родственники Б. Ф. Годунова, и ярые сторонники Лжедмитрия I, и молодые представители знати, желавшие быстро получить высокие чины.

Были в Тушинском лагере и окольничие — 16 человек. Большинство из них приходилось родственниками тем, кто входил в Боярскую думу. Но встречались среди них и малознатные люди, которые особо выслужились перед самозванцем. Это М. А. Молчанов и Г. Веревкин.

Думным дьяком и казначеем в Тушино стал торговый человк Ф. Андронов. Он занимался прежде продажей казенных мехов, поступавших из Сибири. Но царь Василий заподозрил его в махинациях и растрате денег и хотел отдать под суд. Андронов узнал об этом и сбежал в Тушино.

Оказались в таборе и достаточно известные московские дьяки: И. Грамотин (стал главой Посольского приказа), Б. Сутупов, И. Чичерин, Д. Сафонов (был назначен печатником).

Некоторые из тушинских бояр вошли в окружение Лжедмитрия II и возглавили приказы. Например, Д. Т. Трубецкой стал главой Стрелецкого приказа. Ю. Н. Трубецкой — конюшим, т. е. главой Конюшенного приказа. Другие были отправлены на воеводство в города, которые подчинялись самозванцу. Так, Ф. П. Барятинский стал воеводой Новгорода-Северского; Ф. М. Плещеев — Пскова; Н. М. Плещеев — Мурома; Ф. К. Плещеев — Суздаля; И. Ф. Наумов — Костромы; М. А. Вельяминов — Владимира. Подчинялись самозванцу и некоторые другие города: Астрахань, Ростов, Ярославль, Казань, Углич, Великие Луки, Романов, Иван-город, Ям, Копорье, Орешек, но его власть не была в них постоянной. Перешел на сторону самозванца и касимовский хан Ураз-Магомед.

Пополнились ряды и его польских сторонников. На службу к нему прибыли любители легкой добычи: гусарские хоругви Бобовского и Молоцкого, полки Зборовского и Вильямовского, а также более тысячи воинов под командованием Я. П. Сапеги. Он приходился братом известному дипломату и польскому канцлеру Л. Сапеге.

Характерно, что всем иностранцам царик (так его именовали современники) назначил одинаковую плату за службу. Объяснял он это тем, что следует евангельским заповедям, по которым все окружающие люди для него равны.

Приезд новых воинов существенно упрочил положение самозванца, который официально стал именовать себя так: «Наияснейший, непобедимый самодержец, Великий Государь Дмитрий Иванович, Божиею милостию цесарь и великий князь всея Руси и всех татарских царств и иных многих государств, Московской монархии подлеглых, государь царь и обладатель их цесарского величества». Можно заметить, что в этом титуле соединены все величания, которые использовали и прежние русские государи, и Лжедмитрий I.

В городах, перешедших на сторону лжецаря, стали собирать налоги в его пользу. Оттуда же везли в Тушино продовольствие и боеприпасы. Вскоре в таборе появились большие погреба, наполненные всяческими припасами, у каждого воеводы были отстроены просторные подворья.

Из грамоты, отправленной Лжедмитрием осенью 1608 г. в Вологду, можно судить о том, какие налоги и повинности следовало платить жителям этого города.

Отрывок из грамоты от 27 ноября 1608 г.

«Велено собрать с Вологды, с посада и со всего Вологодского уезда, и со архиепископских и со всяких монастырских земель, с сохи по осмии лошадей (с санями. И с веретеи, и с рогожами), да по осмии человек с сохи, а те лошади и люди велено порожними гнать в полки… велено собрать… с выти (участок земли приблизительно размером в 19 десятин. — Л. М.) со всякой… столового всякого запасу: с выти по четверти (6 пудов) муки ржаной, по чети муки пшеничной, по чети круп гречневых, по чети круп овсяных, по чети толокна, по чети сухарей, по осмине гороху, по два хлеба белых, по два ржаных. Да по туше по яловице большой, да по туше барана, по два полти свинины свежей, да по два ветчины, да по лебедю, да по два гуся, по два утят, по пяти кур, по пяти ососов, по два зайца, по два сыра сметанных, по ведру масла коровья, по ведру масла конопляного, по ведру рыжиков, по ведру груздей, по ведру огурцов, по сотне редек, по сотне моркови, по чети репы, по бочке капусты, по бочке рыбы, по сотне луковиц, по сотне чесноку, по осмине снедков, по осмине грибков, по пуду икры черной, да по осетру яловцу, да по пуду красной рыбы, да питей по ведру вина, по пуду меда, по чети солоду, по чети хмелю». (Тушинский вор. Личность, окружение, время. М., 2001. С. 369.)

Перечень продуктов показывает, что в Тушинском лагере питались весьма разнообразно и не испытывали недостатка не только в хлебе, мясе и овощах, но и в деликатесах: икре, осетрине, красной рыбе, всевозможных соленьях.

Приезд Марины Мнишек

Лжедмитрий II знал, что большинство польских военачальников не верят в его истинность. Но для простых воинов и для русских людей он хотел выглядеть настоящим государем. Помочь ему в этом могла Марина Мнишек, жена первого Лжедмитрия. Она должна была публично признать в нем своего супруга, и для этого ее следовало привезти в Тушино.

После свержения Лжедмитрия I Марина Мнишек вместе с родственниками была отправлена в ссылку. Сама она вместе с отцом оказалась в Ярославле. Ее бабушка с дедушкой находились в Твери, брат мужа сестры князь А. Вишневецкий — в Костроме.

Несомненно, до пленников доходили слухи о том, что в Польше объявился некий человек, который выдает себя за спасшегося «царя Дмитрия». Они могли надеяться, что он был тем самым Дмитрием, которого они хорошо знали, поскольку точные сведения обо всем, что происходило в Русском государстве в это время, до них не доходили.

Только в декабре 1606 г. охранявшие Марину и ее родственников стрельцы по секрету сообщили, что Москва находится в осаде от войска «царя Дмитрия». Это вселило во всех надежду на скорое освобождение. Но потом ситуация вновь стала неопределенной в течение всего 1607 г.

Только в феврале 1608 г. в Ярославль тайно пробрался гонец с грамотой от того, кто называл себя царем Дмитрием Ивановичем. Она была адресована Юрию Мнишеку.

Грамота Лжедмитрия II воеводе Сандомирскому Юрию Мнишеку

1608 г. 27 января. Дмитрий Иванович, Божиею милостию Царь Всея России, Великий Князь Московский, Дмитровский, Углицкий, Городецкий и проч., и проч., и проч., и иных многих Государств Татарских Орд, Московской Монархии подвластных, Государь и дедич.

Ясновельможному господину воеводе Сандомирскому, родителю нашему, желаем от Господа Бога доброго здравия.

Судьбы Всевышнего сокровенны и непостижимы разуму человеческому. Что с ними может случиться, то прежде век уже определен от святого Его величества. И ныне над Нами страшный суд по соизволению Его совершился, ибо как великое наказание определил Нам, за грехи ли предков Наших, или за Наши бесчисленные, допустив оставить наследное Наше Государство и скитаться по чужим землям в крайнем бедствии и печали. Так и неизреченное милосердие над Нами ныне благоволил показать, не помянув беззаконий Наших, поелику Нас от изменнических рук подданных наших, от несказанных и неслыханных опасностей сам он Всемогущий избавил. Он, наведший прежде на Нас скорбь изгнанием из областей Наших, по неисчерпаемому Своему благоугробию, возведя Нас паки на наследное Царство Наше, приводя в бессилие и слабость изменников Наших и поборая по Нас всегда великою силою ратных, к Нам приклоняющихся, людей разных народов, толико Нас утешил, что поистине Вас и всех приятелей Наших (о чем Мы наиболее крушимся) вскоре освободит и все скорби и беды в радость и веселие обратит. Ему единому навсегда да будет честь и слава! Объявляем также Вашей любви, что Его Величество Король пришел наш и вся Речь Пополитая Польская суть Нам прибежищем и хотят Нам оказать пособие к получению наследных Наших владений. Желаем притом, дабы Господь Бог даровал, как наискорее увидеть любовь Вашу и всех Наших приятелей в добром здравии. Дана во владениях Наших, в Орле, 27 ноября 1608 года.

Вашей любви всегда доброжелательный сын Дмитрий Царь». (Тушинский вор. Личность, окружение, время. С. 346–347.)

Содержание данной грамоты весьма туманно и неопределенно. Вполне вероятно, что Лжедмитрий II писал ее сам. Он не решился даже упомянуть имя Марины Мнишек, видимо, не зная, как она и ее отец воспримут его послание.

Удивляет и его странный титул. Настоящий царевич Дмитрий был только Углицким удельным князем. Ни Дмитровское, ни Городецкое княжества ему никогда не подчинялись. Первое перестало существовать в начале XIV в., второе — в XV в. В титуле московских государей на втором месте упоминалось Владимирское великое княжение. Поэтому напрашивается предположение, что титул Лжедмитрия II был придуман им самим и его сторонниками, поскольку у них не было прежних официальных грамот с полным царским титулом.

Ответные грамоты Юрия Мнишека Лжедмитрию II неизвестны. Но пленники, видимо, с радостью восприняли известие о том, что «Дмитрий», настоящий или мнимый, собирается вновь сесть на московский престол и намерен их освободить.

Из записей одного из спутников Марины Мнишек известно, что всю весну 1608 г. в Ярославль приходили самые нелепые слухи о борьбе «Дмитрия» с царем Василием. По одним данным Москва находилась в блокадном кольце, и первое деревянное укрепление уже было взято. По другим сведениям царь был смертельно болен, и его должен был заменить брат Дмитрий. Сообщалось даже то, что в войну вступил польский король Сигизмунд.

Наконец, в мае 1608 г. из Москвы прибыл гонец с известием о том, что пленникам следует переехать в столицу. Там уже велись переговоры с польскими послами об их возвращении на родину. Марина с родственниками быстро собрались в дорогу, надеясь на перемены своего положения в лучшую сторону. В Москве они поняли, что положение царя Василия очень тяжелое. К городу двигалось большое войско «царя Дмитрия», и остановить его было некому. В июне оно расположилось в ближайшем пригороде — в Тушино. Это было настолько близко, что Юрию Мнишеку удалось установить тайную связь с самозванцем. В начале августа он сообщил ему о готовящемся отъезде в Польшу.

В ответ получил грамоту такого содержания.

Грамота Лжедмитрия II к Юрию Мнишеку от 22 августа 1608 г.

«1608 г., 22 августа. Дмитрий Иванович, Божиею милостию Царь Всея России, Великий Князь Московский, Дмитровский, Углицкий, Городецкий и проч., и проч., и проч., и иных многих Государств Татарских Орд, Московской Монархии подвластных, Государь и дедич.

Ясновельможный господин воевода Сандомирский, милостивый государь наш отец! Желаем от Господа Бога доброго здравия.

Получив известие на другой день удаления Вашего из Москвы, о дороге Вашей в Польшу, Мы весьма обрадовались, желая лучше слышать, что Вы в Польше на свободе, нежели здесь поблизости в полону находитесь, а также иметь с Вами скоро радостное и приятное свидание. Мы выслали было несколько людей для встречи Вашей любви, но изменники Наши — то подстерегли, что и помешало Нашему желанию и предприятию. Теперь же посылаем высокородных гг. Зборовского из Ритван и Стадницкого из Миргорода, полковников Наших, Нам усердных, желая, дабы любовь Ваша с пресветлейшею и любезнейшею Нашею супругою немедленно к Нам прибыли и не оставались бы в сие время в Польше, избегая презрения. Господ Бог скоро утешит печальных, что общий неприятель не будет радоваться. Госпожа воеводша, мать Наша, по милости Божией, в добром здравии; мы послали к ней господина Винарского уведомить обо всем. Повторяем еще любви Вашей желание Наше, дабы Вы, по свойству Вашему с Нами, употребили все способы, как наискорее с любезнейшею Нашею супругою к Нам приехать; за что Мы должную Нашу Вам воздадим благодарность. Вручаем, впрочем, любовь Вашу Господу Богу. Дана в лагере под столицею во владениях Наших, 22 августа 1608 года.

Вашей любви доброжелательный сын Дмитрий Царь».

(Тушинский вор. Личность, окружение, время. С. 347–348.)

В этой грамоте Лжедмитрий II уже упоминал Марину Мнишек как свою супругу и просил ее прибыть в его лагерь. При этом он намекал на то, что в Польше ее ждет презрение. Действительно, на родине жену самозванца могли ждать насмешки и пренебрежительное отношение польской знати.

Марина и Юрий хорошо это понимали. Поэтому, выехав из Москвы, они постоянно ждали гонцов из Тушино. Под Белой 16 августа (по старому стилю) на их обоз, охраняемый смоленцами, напали тушинцы во главе с полковником А. Зборовским. Мнишеков это нисколько не испугало, и они тут же согласились отправиться в ставку «царя Дмитрия».

По дороге Марина очень радовалась счастливой перемене в своей судьбе. У нее появлялся шанс вновь стать московской царицей, повелительницей бесчисленного количества подданных. Она уже мечтала о роскошных нарядах, дорогих украшениях, красивых безделушках и бесконечных пирах, балах, маскарадах. Но подъехавший к ее карете незнакомый шляхтич вернул ее к суровой действительности. Он сказал следующее: «Марина Юрьевна! Вы веселы и песенки распеваете. Конечно, вам бы следовало радоваться, если бы вы нашли в Тушино настоящего своего мужа, но вы найдете там совсем другого человека».

Слова незнакомца напугали Марину. Она тут же позвала отца и сообщила ему неприятную новость. Опытный политик Юрий Мнишек тут же приказал остановить коней и заявил, что не поедет дальше без объяснений и ответа на вопросы: к кому они едут и зачем? Люди из ближнего окружения Лжедмитрия сразу же поняли, в чем дело, и повезли Марину с отцом к П. Я. Сапеге для переговоров. Они заняли достаточно много времени, поскольку Юрий решил получить для себя и дочери максимальную выгоду из создавшейся ситуации.

В итоге договорились о том, что Юрий получит 300 000 рублей и вернется на родину Марина тайно венчается с новым самозванцем, поскольку перед Богом она хотела быть честной. После этого она останется в Тушино и будет исполнять обязанности жены «царя». При этом у нее должны быть отдельные палаты, свой двор, значительное количество слуг и приличная сумма на обиход.

Торжественный въезд Марины Мнишек в Тушинский лагерь состоялся 5 сентября 1608 г. Ее сопровождали 100 гусаров, 100 казаков и 200 пехотинцев в красной одежде. Все они были из отряда П. Я. Сапеги, с которым Лжедмитрий заранее договорился об этом.

Выстроившееся как на параде воинство было разочаровано холодностью встречи своего государя с женой, которую он долго не видел. Марина и второй самозванец оказались плохими актерами и не смогли достоверно изобразить радость при виде друг друга. Несомненно, что оба были разочарованы внешностью своей второй половины и пришли в глубокое уныние от того, что им предстоит изображать любящих супругов на публике. Но желание достичь вершины власти оказалось выше всего остального. Поэтому Лжедмитрий и Марина договорились не нарушать установленных «правил игры».

Выиграл от всей этой ситуации только хитроумный Юрий Мнишек. В октябре он получил сразу две жалованных грамоты от Лжедмитрия. В первой ему гарантировалось получение 300 000 руб. после воцарения самозванца в Москве. Вторая была выдана на владение следующими городами: Черниговым, Смоленском, Брянском, Стародубом, Путивлем, Курском, Новгородом-Северским, Рыльском, Карачевым, Почепом, Трубчевском, Комарском, Рославлью и Моравском. (Бутурлин Д. История Смутного времени в России в начале XVII в. Т. 2. СПб., 1841. Приложение X. С. 72.)

Эти пожалования говорят о том, что самозванец был готов отдать своим мнимым родственникам все что угодно. Тем более что ни денег, ни городов в реальности у него не было. На бумаге же он был рад написать все, о чем его просили. Можно предположить, что он не рассчитывал на успех и понимал, что все его щедрые дары останутся фикцией. Но Юрий Мнишек на всякий случай хотел иметь важную бумажку, чтобы потом ее предъявить мнимому зятю. Возможно, он не считал вторую самозванческую авантюру абсолютно безнадежной.

Источники и литература

Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907; Тушинский вор. Личность, окружение, время. М., 2001; Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995; Есипов В. Г. Тушинский вор. Т. 1–2. М., 1863; Тюменцев И. О. Смута в России в начале XVII столетия. Движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999.

Глава 10

ОБОРОНА ТРОИЦЕ-СЕРГИЕВА МОНАСТЫРЯ

Ситуация в стране к осени 1608 г.

Царь Василий понимал, что ему следует опасаться осады Москвы со всех сторон. Поэтому он постоянно посылал отряды на различные дороги для очищения их от тушинцев. Так, на Коломенскую дорогу были посланы сразу три полка. Большой полк возглавили: боярин князь И. С. Куракин и Г. Г. Пушкин; Передовой полк — боярин князь Б. М. Лыков и князь Г. К. Волконский; Сторожевой полк — В. И. Бутурлин и князь Ф. Мерин-Волконский. Они дали бой А. Лисовскому и разгромили его. В итоге Коломна осталась за царем Василием. Освобождена была и дорога, по которой из Рязани в Москву поступало продовольствие.

В середине августа В. И. Шуйский узнал, что из Тушина на Ярославскую дорогу послан Я. П. Сапега с полками Вилямовского, Микулинского и Стравинского, а также донские казаки под началом А. Лисовского. Они должны были не только перекрыть дорогу, но и захватить Троице-Сергиев монастырь, который был не только богатой обителью, но и хорошей крепостью.

Чтобы помешать осуществлению их замыслов, царь послал вслед за ними три полка. Большой полк возглавил его младший брат Иван Иванович, Передовой — окольничий князь Г. П. Ромодановский, Сторожевой — Ф. В. Головин. Они нагнали войско Сапеги у села Рахманцева и дали бой.

Сначала удача была на стороне русских полков, имевших численное превосходство. Но когда Сапега отправил в бой резервные отряды, они дрогнули и побежали. Весть о поражении царского брата была воспринята в Москве с большим унынием. Дворяне из Новгорода, Пскова и Заволжских городов тут же разъехались по домам под предлогом того, что должны защитить свои семьи от тушинцев. Это привело к тому, что осенью 1608 г. в столице осталось совсем мало защитников.

О ситуации, сложившейся в стране в это время, очень подробно написал неизвестный автор «Истории в память сущим».

«Кто же тоя беды изречет, еже содеяся во всей России?…И разделишася на двое вси человецы, вси, иже мысляще лукавне о себе: аще будет взята мати градов Москва, то тамо отцы наши и братия и род, и друзии, — тии нас соблюдут; аще ли мы соодолем, то такожде им заступницы будем. Польския же и литовския люди и воры казаки тем перелетам ни в чем не вероваху и, яко волца надо псами играху, и инех искушающее, инеми же вместо щитов от меча и от всякого оружия, и от смертного поядения защищахуся; и бяше им стена тверда злокозньство изменник… Поляцы же и литва вооружены стояще бездельно, смеяхуся безумству нашему и междоусобию… Изменницы, аще и множество пред ними их, и мощно и не дати, но не пререковаху и всяко насильство от них радостно приемляху. Пленниц же красных, жен и отроковиц и юнош, не токмо у худейших изменников, но и начальствующих ими отоимаху, овех на блуд, инех же в работу… Еще же и смех поляки над теми изменниками русскими деяху… Мнози убо жены и девицы по сочетании сквернеем з беззаконники не хотящее разлучитися, мнози же по искуплении паки к ним отбегаху; инии же на мужи своя смерти поучевахуся… Царем же играху яко детищем, и всяк выпили меры своея жалования хотяше… и в Тушине быв, тамо же крест господен целовав и жалования у врага Божия взяв, и вспять во царствующий град возвращахуся и паки у царя Василия болши прежнего почесть и дары и имения восприимаху и паки к вору отъеждаху. Мнози же тако мятуще всем государством Росииским, не дважды кто, но и пять крат, и десять и в Тушино, и к Москве преяждяху. Недостатки же в Тушине потреб телесных всяких, или пищ, и одежду, и оружий бранных, и ликарственных всяких зелий, и соль, — тая вся… изменницы от царствующего града Москвы наполняху их изменичьи станища в Тушине… И не токмо продаша на сребро отцов своих и братию, но и главы, паче же и душа своя». (Сказание Авраамия Палицына. М., Л. 1955. С. 267–270.)

Автор «Истории в память сущим» подробно описал бедственное положение Русского государства и его жителей в это время.

«Бысть бо тогда разорение Божиим святым церквам от самех правоверных… И тогда убо во святых Божиих церквах кони затворяху и псов во олтарех питаху. Освященные же ризы не токмо на потребу раздираху, но и на обущу преторгаху и драгими багры на плещу… и афедроны покрываху. И к коим же вещем святым не возможно приступати без говения со страхом, и тая ношаху блудницы и пияху с плясанием от сих, и бессловесные скоты украшахуся сими… Чин же иноческий и священнический вскоре смерти не предаваху, но прежде зле мучаще всячески… и таковых работами облагаху: и сторожи беяху им, и вина и пива варяху им, такоже и кормы людские и конские готовящее им, и пасяху стада им. Такоже иереов у мелива, и у возов, и у древосечества моряху; и блудниц стережаху, и работающее блудницам, и воду носяху им и дрова, и порты сквернавыя мыюще на них… И старыя и святолепныя мужи у ног их валяющееся, аки сиротки; и ругающееся им повелеваху песни пети срамные и скакати, и плесати, и непокаряющих же ся смерти предаяху.

И переменишася тогда жилища человеческая на зверская… Горы бо могли тогда явишася побиенных по правде и не по правде ратовавших… И крыяхуся тогда человецы в дебри непроходимыя, и в воде межу кустов отдыхающеся и плачущееся к создателю, дабы нощь сих объяла и поне мало бы отдохнути… Но ни нощь, ни день бегающим не бе покоя… и вместо луны многие пожары поля и леса освещеваху нощию… Нигде бо христиане земледельцы… не могущее жит семенных всяких сокрытии… и казаки и изменники, идеже, что останется таковых жит, то в воду и грязь сыплющее и конми топчюще… Идеже не пожгут домов, или не мощно взятии множества ради домовных потреб, то все колюще мелко и в воду мету; входы и затворы всякие рассекающее, дабы никому не жительствовать ту». (Сказание Авраамия Палицына. С. 271–273.)

Подготовка обороны монастыря

В Троице-Сергиевом монастыре тоже узнали о поражении царских полков под Рахманцевым и стали готовиться к обороне. О том, как это происходило, можно узнать из «Сказания о пришествии под Троицкий Сергиев монастырь польских и литовских людей», написанного троицким келарем Авраамием Палицыным.

Авраамий Палицын

Авраамий Палицын происходил из дворянского рода Палицыных и в миру носил имя Аверкий Иванович. Год рождения его не известен. В молодости он служил воеводой в небольших городках. В 90-е гг. XVI в. он принял постриг, видимо, в Соловецком монастыре. Около 1607/08 гг. он стал келарем Троице-Сергиева монастыря. В его ведении оказались все хозяйственные вопросы этой богатой обители.

Во время нападения на монастырь тушинцев в сентябре 1608 г. Авраамий находился в Москве. Только после снятия осады он прибыл в обитель и был вынужден заниматься ее восстановлением после многочисленных обстрелов и боев. В это время в его руки, видимо, попали записи, которые вели монахи во время осады, и всевозможные документы. Позднее на основе них келарь создал свое «Сказание».

В Смуту Авраамий Палицын был активным политическим деятелем. Он вошел в состав Смоленского посольства, ездившего к королю Сигизмунду для решения вопроса о воцарении Владислава, активно поддерживал руководителей Первого ополчения, являлся посредником при переговорах руководителей Первого ополчения с воеводами Второго ополчения, был активным участником Избирательного собора 1613 г. и ездил к избранному царем Михаилу Федоровичу Романову в Кострому, принимал участие в защите Троице-Сергиева монастыря от войск польского королевича Владислава в 1618 г. После возвращения из польского плена Филарета был сослан в Соловецкий монастырь, где умер в 1626 г. (Державина O. A. «Сказание» Авраамия Палицына и его автор // Сказание Авраамия Палицына. С. 32–44; Морозова Л. Е. Смута начала XVII в. глазами современников. М., 2000. С. 200–248.)

По данным «Сказания», тушинцы подошли к монастырю 23 сентября (по старому стилю) 1608 г. Они расположились на Клементьевском поле и стали осматривать округу.

В это время оборону обители возглавлял князь Григорий Борисович Долгорукий. Его помощником был дворянин Алексей Иванович Голохвастов. При осуществлении всех мероприятий они советовались с архимандритом Иоасафом.

Григорий Борисович Долгорукий-Роща

Г. В. Долгорукий-Роща вошел в историю военного дела как воевода, сумевший 16 месяцев оборонять общерусскую святыню — Троице-Сергиев монастырь от польско-литовских интервентов, имевших численное превосходство в 20 раз. Князь принадлежал к младшей ветви обширного рода князей Рюриковичей-Оболенских. Службу он начал в 1588 г. воеводой небольшого приграничного городка. До 1605 г. он находился вдали от столицы и царского двора. Только появление Лжедмитрия I позволило ему выдвинуться — за сдачу Курска он получил чин окольничего. Новый царь В. И. Шуйский сохранил за ним чин и активно его использовал в борьбе с И. Болотниковым. Сражения, в которых участвовал Долгорукий-Роща, были удачными. Поэтому в августе 1608 г. он был отправлен в Троице-Сергиев монастырь для организации его обороны от тушинцев. Под его началом было 600 профессиональных воинов. К ним присоединились 200 монастырских слуг и 700 человек из числа местных жителей, укрывшихся за монастырскими стенами. Им противостояло 30-тысячное войско гетмана П. Сапеги. Несмотря на то что противник имел значительный численный перевес, воевода Долгорукий твердо усвоил, что лучшим средством защиты является нападение. Он многократно устраивал вылазки, которые наносили тушинцам значительный урон. Под руководством Григория Борисовича монастырь выдержал все 16 месяцев осады. После ее снятия князь рассчитывал на щедрую награду от царя Василия, но вместо этого был только оскорблен. Первым наградной золотой был вручен Д. Жеребцову, который и по чину, и по вкладу в оборону монастыря был менее значимым, чем Долгорукий. Князь был вынужден подать жалобу в суд по делам местничества. Но из-за сложности ситуации в стране он не состоялся. По царскому указу Григория Борисовича отправили городовым воеводой в Вологду. Там он погиб 22 сентября 1612 г. от рук вольных казаков, занимавшихся грабежами северных городов в период ослабления центральной власти. (Сказание Авраамия Палицына. М., Л., 1955; ПСРЛ. Т. 14. С. 62, 82.)

Первый бой воеводы дали тушинцам прямо на Клементьевом поле. Они действовали так стремительно и мощно, что поляки и литовцы разбежались. Преследовать их было нельзя, поскольку можно было попасть в ловушку Поэтому Долгорукий и Голохвастов вернулись в монастырь. В нем в это время было много людей. Среди них были не только монахи и присланные из Москвы воины, но и жители окрестных сел, укрывшиеся от тушинцев за крепкими каменными стенами.

Воеводы встретились с монастырским начальством и обсудили с ними план своих дальнейших действий. В «Сказании» об этом писалось следующее:

«Осадные же воеводы, князь Григорей да Алексей, и дворяне приговорили с архимандритом Иоасафом из соборными старцы, что покрепити бы град осадою и всех бы людей привести к крестному целованию, и головам бытии старцом и дворяном, и разделити градские стены и башни, и ворота, и наряд устроити по башням, и в подошевных боех; да всяк кождо их ведает и хранит свою страну и место, и вся, яже на бранную потребу устрояют и с приступными людьми бьются с стены; а из града и на иную ни на которую службу да не исходить. А на выласку и в прибавку к приступным местом людей особ устрояют». (Сказание Авраамия Палицына. СПб., 1909. Стб. 138.)

На следующий день в главном монастырском соборе состоялся обряд крестоцелования. Суть его заключалась в том, что все обитатели монастыря на кресте поклялись «сидеть во осаде без измены». Первыми дали эту клятву Г. Б. Долгорукий и А. Голохвастов, за ними — все воины, монахи и жители окрестных сел. После этого, как заметил Авраамий Палицын, «и оттоле бысть во граде братолюбство велие, и вси со усердием без измены ратовахуся со враги».

В это время П. Сапега выбрал подходящее место для своего лагеря, окопал его рвом, насыпал валы и построил внутри два бревенчатых острога. Он понял, что сходу взять хорошо укрепленный монастырь не сможет, успех могла принести только длительная осада.

Ян Петр Павел Сапега

Я. П. Сапега принадлежал к знатному литовскому роду и приходился племянником известному польскому дипломату и канцлеру Льву Сапеге. Он родился в 1569 г. и на родине входил в число видных магнатов. В 1608 г. он прибыл в Тушинский лагерь с большим отрядом и получил титул гетмана. Лжедмитрий II поручил ему захват Троице-Сергиева монастыря, который являлся первоклассной крепостью и защищал подходы к Москве с севера. Однако Сапеге не удалось взять монастырь. Под давлением войск М. В. Скопина-Шуйского он отошел к Дмитрову. Там к нему прибыла Марина Мнишек, оставшаяся одна после бегства Лжедмитрия II в Калугу. Но Сапеге не удалось закрепиться в Дмитрове, и он отступил к Калуге. Видя плачевное положение самозванца, он уехал под Смоленск и поступил на службу к королю Сигизмунду III. По его поручению был направлен к Москве на помощь осажденному ополченцами польскому гарнизону. Выполнив задачу, он скончался в Москве в сентябре 1611 г.

К концу сентября 1608 г. вокруг обители уже были расставлены сторожа, которые должны были воспрепятствовать входу и выходу в нее. Кроме того, на военном совете поляки и литовцы решили тайно вести подкопы под монастырские стены и башни, чтобы взять цель без особых потерь. Написали они и «прелестные грамоты» воеводам и монастырской братии, в которых убеждали их добровольно сдаться и получить за это щедрую награду от «царя Дмитрия Ивановича». В противном случае они грозили им смертью.

Воеводы тут же ответили им своей грамотой. В ней были такие фразы: «Ложною ласкою и тщетною лесию, и суетным богатством прильстити нас хощете. Но ни на всего мира не хощем богатства противу своего крестнаго целованиа».

П. Сапега, желая сломить упрямцев, решил захватить все дороги, ведущие к монастырю. Он отправил отряды к Переславлю-Залесскому и с радостью узнал, что жители этого города сразу же присягнули «царю Дмитрию». Далее находился Ростов. Многие жители этого города заранее бежали в Ярославль. Но Ростовский митрополит Филарет (в миру Федор Никитич Романов) не захотел покинуть свою резиденцию и 14 октября попал в плен. Его посадили в повозку и отвезли в Тушино. Там Лжедмитрий уговорил его принять на себя функции патриарха в тех землях, которые ему подчинялись. Так в Русском государстве появилось сразу два главы церкви: московский патриарх Гермоген и тушинский патриарх Филарет.

Вести об успехах «царя Дмитрия» вскоре распространились по центральным районам России. Это привело к тому, что от царя Василия отпали Суздаль, Тверь, Шуя, Кинешма и многие другие города. Верность ему продолжали сохранять только Великий Новгород, Смоленск, Нижний Новгород, Рязань и Сибирь. Оставался верным ему и Троице-Сергиев монастырь.

Начало осады

П. Сапега решил начать осаду Троице-Сергиева монастыря с артобстрела. Для этого со всех сторон к нему подкатили туры и установили на них орудия. Всего их было девять: за прудом на горе Волокуше, около Московской дороги, у Терентьевской рощи, на крутой горе против мельницы, на Красной горе против Водяной башни, на Красной горе против погребов и пивного двора, там же против келарских и казенных палат, там же против Плотнишной башни, подле глиняного оврага против башни Конюшенных ворот.

Артобстрел начался 3 октября и продолжался шесть недель. При этом использовались железные раскаленные ядра, которые должны были вызвать пожар в монастыре. Однако он не случился. Авраамий Палицын полагал, что обитель спас сам Бог. Но, думается, дело было в том, что защитников было так много и свои обязанности они выполняли так хорошо, что любое возгорание они сразу же гасили. К тому же каменные стены монастыря оказались на редкость прочными, поэтому ядра в них только застревали, но не разбивали.

Вскоре защитники монастыря узнали, что зажигательные ядра — не самая большая опасность для них. Оказалось, что тушинцы ведут подкоп под круглую наугольную башню против Подольного монастыря. Кроме того, 13 октября под покровом ночи начался первый широкомасштабный приступ. Об этом в «Сказании» Авраамия Палицына было написано так:

«В нощи же той на первом часу множество пеших людей литовских и русских изменников устремишяся к монастырю со всех стран с лествицы и с щитами, и с тарасы рубленными на колесех, и заиграшя во многиа игры, начяшя приступати ко граду; граждане же биахуся с ними с стен градных, тако же изо многих пушек и пищалей, и, елико можаху, много побишя литвы и русских изменников… Они же пьянством своим изгубившее своих много, отъидоша от града. Тарасы же и щиты, и лествицы пометаша. На утриа же из града вышедшее, вся тая под град внесоша». (Сказание Авраамия Палицына. Стб. 153–154.)

После этого боя архимандрит Иоасаф с монахами стали каждый день обходить стены с чудотворной иконой Богоматери, крестами и святой водой. При этом они со слезами произносили молитвы о спасении обители.

Защитники монастыря зорко следили за тушинцами. Один раз они заметили, что несколько человек пришли на монастырский огород за капустой. Тут же было решено расправиться с противниками. Смельчаки по веревке спустились вниз и напали на литовцев. В итоге многие были убиты и ранены, а русские воины по веревкам вновь забрались на стены.

Успех отважных храбрецов вдохновил воевод на вылазку. В конце октября Григорий Долгорукий и Алексей Голохвастов вышли из ворот несколькими отрядами и направились к турам на Красной горе. Там им удалось расправиться с пушкарями, правда, и сами защитники понесли потери. Подобрав раненых и убитых, они вернулись в монастырь.

В конце октября П. Сапега вновь решил напасть на монастырь. По его указанию напротив пивного двора был построен острог, ночью его подожгли и хотели разметать горящие бревна к монастырским стенам. Но защитники обители не дали им это сделать. Они начали буквально поливать тушинцев огнем из пищалей и пушек. Те были вынуждены отступить с большими потерями.

В ответ воеводы Долгорукий и Голохвастов организовали вылазку на заставу ротмистра Брушевского и полностью ее разгромили. Сам ротмистр попал в плен и был допрошен. Он сказал, что под стены и башни ведутся подкопы, но точное их расположение ему не известно. Кроме того, он передал слова своих гетманов о том, что они собираются осаждать монастырь хоть год, поскольку намерены его полностью сжечь, церкви разорить, защитников убить, а монахов подвергнуть различным пыткам. Рассказал ротмистр и о том, кто входит в состав войска Сапеги. Общая численность его достигала 30 000 человек. Из них было 20 панов радных, 30 ротмистров, польские и литовские шляхтичи, желнеры, гусары, русские дворяне из разных городов, запорожские, донские и поволжские казаки. Защитников монастыря было почти в 10 раз меньше. Но они не собирались ни отчаиваться, ни сдаваться.

Воеводы вновь собрались на совещание с монастырской братией и стали решать вопрос о выявлении подкопов. Оказалось, что один из троицких слуг, Влас Карсаков, обладает уникальным слухом. Ему было поручено под башнями и в стенных киотах делать небольшие углубления и прислушиваться к тому, что происходило под землей. Кроме того, монастырским слугам было поручено выкопать ров с внешней стороны монастырских стен.

Когда тушинцы увидели это, то решили напасть на копающих ров слуг. Но они тут же были обстреляны со стен из пушек и пищалей, поскольку защитники заранее взяли под прицел место их возможного нападения.

Тяготы «осадного сидения»

К сожалению, удача не всегда была на стороне мужественных защитников монастыря. Так, 1 ноября воеводы совершили вылазку, в ходе которой потеряли 190 человек убитыми и ранеными. Архимандрит Иоасаф повелел всех тяжелораненых постричь в монахи, чтобы они могли умереть в ангельском чине. Остальных поручил лечить монахам за счет средств обители.

Неудача, а также слухи о ведущемся подкопе вызвали большое уныние у всех обитателей монастыря. Многие стали готовиться к неминуемой смерти. Только монахи стремились всех ободрить. Они говорили: «Мужайтеся и крепитеся и не ослабляйте в трудех, ни отпадайте надежею, яко да и нас помилует и прославит Господь Бог!»

Воеводы же приказали стрельцам по ночам тайно пробираться в расположение тушинцев и брать в плен языков. При допросе все сообщали о ведущемся подкопе, но никто не знал, где он.

Только в ходе боев в начале ноября (со 2 по 4) удалось взять в плен раненого казака Дедиловского. Он точно указал, под какую башню и под какое место в стене ведутся подкопы. Кроме того, он сказал, что на Михайлов день (8 ноября) в подкопы поместят порох и взорвут его. Так будут разрушены и башня, и часть монастырской стены.

Это известие очень обеспокоило воевод. Они приказали напротив ведущихся подкопов поставить острог, насыпать тарасы и поставить на них пушки. Ведь до 8 ноября оставалось несколько дней.

В ночь на 5 ноября в монастырь пробрался тушинец Иван Рязанец и рассказал, что многим казакам из войска Сапеги приснился сон о том, что монастырь защищают святые старцы Сергий и Никон и что всех нападающих может поглотить вода, если они не отойдут прочь. Он также подтвердил информацию о том, что подкоп ведется под нижнюю Круглую башню.

Сведения Ивана Рязанца были достаточно обнадеживающими. Они позволяли предпринять меры против подкопов, а также сделать вывод о том, что среди тушинцев нет единодушия. Действительно, через некоторое время стало известно, что атаман Стефан Епифанцев увел своих казаков из лагеря П. Сапеги и вернулся с ними на Дон.

Воеводы разработали план, согласно которому они должны были совершить сразу несколько вылазок из разных монастырских тайных дверей, чтобы дать возможность нескольким храбрецам разрушить подкопы.

В ночь на 8 ноября воеводы повелели своим воинам выйти небольшими группами и спрятаться во рву. Со стороны пивного двора вышли туляки Иван Есипов, Сила Марин и Юрий Редриков с сотнями. Они должны были напасть на тушинцев на Луковом огороде и у плотины Красного пруда. Из Конюшенных ворот вышли Иван Ходырев, Иван Волховский, Борис Зубов и Афанасий Редриков со своими сотнями и с троицкими монахами. Они первыми напали на поляков и литовцев, отвлекая на себя их внимание. В это время из Святых ворот вышли воины под началом Ивана Внукова и направились к подкопам. Им быстро удалось обнаружить их начало. Отважные крестьяне Никон Шилов и Слота тут же бросились внутрь и обнаружили там бочки с порохом и смолой. Не думая о своей безопасности, они тут же все это подожгли. В итоге смельчаки погибли, но подкопы были разрушены. Это спасло Троице-Сергиев монастырь от внезапного захвата.

Чудеса храбрости в открытом бою показали Данило Селевин, Иван Ходырев и Борис Зубов. Отличились и пушкари, которым удалось разбить самую дальнобойную пушку тушинцев, прозванную Трещерой. Она наносила монастырю и его обитателям большой урон.

Не остались в стороне и троицкие монахи. На следующий день 9 ноября они решили пробраться на Красную гору и захватить пушки противника. Узнав об их замысле, воевода Алексей Голохвастов решил им помочь и отправил вслед за монахами воинских людей. Все они скрылись в оврагах и тайно подобрались к нескольким турам. Внезапно напав на пушкарей, они смогли отбить восемь пищалей полуторных и полковых. Остальные укрепления были подожжены и разрушены. Кроме того, смельчакам досталось много различного оружия: самопалы, рушницы, копья, палаши, сабли, бочки с порохом и ядра. В числе трофеев были литавры, трубы, знамена и множество пленных.

Некоторые наиболее смелые троицкие старцы проникли в лагерь Сапеги и подожгли все находящиеся в нем деревянные строения. Это вызвало среди тушинцев панику, и они бросились спасать свое добро.

День 9 ноября был отмечен в монастыре как большой праздник. До полуночи звонили во все колокола, в Троицком соборе был отслужен благодарственный молебен. Архимандрит Иоасаф повелел всех убитых постричь в иноческий чин. Их оказалось 174 человека. Среди них были известные дворяне и троицкие слуги: Иван Внуков, Иван Есипов, Данило Дмитриев, Данило Селевин, Меркурий Айгустов и др.

Потери тушинцев оказались более значительными — 1500 убитыми и 500 ранеными.

Ободренные победой защитники монастыря стали часто устраивать вылазки. В них принимали участие не только профессиональные воины, но и монастырские слуги, и простые крестьяне. В одном из боев отличился слуга Пимин Тененев, которому удалось подстрелить из лука самого полковника А. Лисовского. Его стрела попала прямо в лицо Лисовскому, который считался одним из наиболее жестоких и воинственных сподвижников Лжедмитрия II. В народе члены его отрядов даже назывались «лисовчиками». Другой слуга Михаил Павлов убил в бою знатного князя Юрия Горского. Чудеса мужества и храбрости показал крестьянин Суета, который раньше никогда не держал в руках боевое оружие.

Александр Иосиф Лисовский

А. Лисовский принадлежал к числу достаточно известных польских шляхтичей. Примкнул к представителям польской знати, поднявшей восстание против Сигизмунда III. Поэтому на родине был назван изменником и отправлен в изгнание. Это заставило его примкнуть к Лжедмитрию II. В Тушинском лагере он получил чин полковника и получил под командование отряд донских казаков. Вместе с ними занимался грабежом русских городов. Затем был отправлен на помощь Я. П. Сапеге, осаждавшему Троице-Сергиев монастырь. После распада Тушинского лагеря начал действовать самостоятельно и устраивал грабительные рейды на многие города: Кострому Галич, Псков, Нижний Новгород, Ярославскую землю, северные города. Продолжал свои действия и после избрания на царский престол М. Ф. Романова в 1613 г. Против Лисовского не раз отправлялись карательные отряды, в том числе и Д. М. Пожарского. Умер Лисовский в 1616 г., упав с коня во время одного из походов.

Победа защитников монастыря была значимой и потому, что их было значительно меньше, чем тушинцев, и потому, что их вооружение было хуже, а воинский опыт меньше. Почти ни у кого не было ни коней, ни лат и кольчуг. Силу им давала уверенность в правоте своего дела и желание защитить святую обитель во что бы то ни стало.

Но время шло. Монастырь продолжал находиться в жесткой осаде, не получая никакой помощи извне. Даже попытки заготовить на зиму дрова в ближайших рощах заканчивались значительными потерями. Поэтому среди малодушных людей появились изменники. Одним из первых убежал в лагерь Сапеги монастырский слуга Оска Селевин.

Его примеру хотел последовать казначей Иосиф Девочкин, но был разоблачен и схвачен. Не выдержав пыток при допросе, он скончался.

Тогда тушинцы решили устроить в монастыре наводнение. Они разрушили плотину у верхнего пруда, надеясь, что вода проникнет внутрь обители. Но она почему-то не потекла, куда планировалось. Защитники же сделали вылазку и расправились с теми, кто раскапывал плотину.

В преддверии зимы тушинцы решили отойти от Троице-Сергиева на некоторое расстояние, чтобы приготовиться к зимовке. Это дало возможность обитателям монастыря без опасения выйти за крепостные стены и заготовить дрова, постирать одежду и просто прогуляться. Воинские люди от безделья начали пьянствовать, в поисках денег они стали продавать втридорога хлеб, который давали им монахи бесплатно, за службу. Это стало приводить к истощению монастырских запасов продовольствия и развращению нравов среди защитников.

Еще одной напастью стала цинга. Она возникла из-за плохого питания и низкого качества воды, которую были вынуждены пить обитатели монастыря. Число заболевших людей увеличивалось каждый день. Архимандрит Иоасаф, желая помочь бедным людям, распорядился выдавать им овощи из монастырских житниц. Некоторых это спасло. Но таких людей было немного. Авраамий Палицын, создатель «Сказания», отметил, что, если бы осада продлилась до конца второго года (она продолжалась 16 месяцев), то все «осадные сидельцы» умерли бы. Всего же за время осады скончалось 297 прежде живших в монастыре монахов и 500 новопостригшихся. Общее число умерших оказалось 2125 человек мужского пола, поскольку женского, детей и старцев — вообще никто не считал.

Естественно, что при такой большой смертности обстановка внутри обители была очень тяжелой: теснота, смрад, горы всевозможного мусора, ежедневные похороны, уныние и неясные перспективы на будущее. Воеводы решили не устраивать больше вылазок, поскольку число воинских людей постоянно сокращалось. Архимандрит же решил попросить помощь у царя Василия. Правда, и сам царь зимой 1608/09 гг. находился на осадном положении от Лжедмитрия II. Поэтому он смог отправить в Троице-Сергиев монастырь только отряд атамана Сухана Останкова, состоящий из 60 казаков, да находящийся в столице Авраамий Палицын послал с ним 20 монастырских слуг со своего подворья.

Монахи понимали, что уныние — самый главный враг защитников обители. Поэтому они всячески их ободряли, рассказывая о своих вещих снах, о явлении им святых игуменов Сергия и Никона, о чудесном пении в соборах, об исцеляющем снеге, падающем с небес, и т. д. На время все это скрашивало гнетущую обстановку и вселяло уверенность, что Бог не оставит своих чад на растерзание врагам.

Тушинцы в зимнее время также прекратили военные действия, но стали засылать в монастырь своих лазутчиков. Один из них, пан Мартьяш, должен был испортить запалы у пушек, подмочить порох и даже помочь нескольким полякам пробраться на монастырские стены перед готовящейся атакой. Но он был вовремя разоблачен.

В ответ некоторые наиболее храбрые монастырские воины стали проникать в расположение тушинцев и захватывать в плен языков. Наиболее отличившимся в этом отношении был Ананий Селевин. Ему удалось захватить 16 языков, и никто не мог его поймать. Но потом он был несколько раз ранен в одну и ту же ногу и скончался от заражения крови.

Отличились и стрелец Нехорошка с крестьянином Никифором Шиловым. Они смогли убить под А. Лисовским коня и самого его серьезно ранить. Спасли польского полковника только казаки из его отряда.

Цинга прекратилась весной, когда появились первые зеленые растения. Из них стали готовить настои и поить ими заболевших людей. Настроение осажденных улучшилось. Но они не знали, что их ждут новые испытания.

Большие приступы

Когда дороги просохли, тушинцы стали готовиться к новым приступам. В «Сказании» Авраамия Палицына это описано так: «Месяца маиа в 27-й день паки в Сопегиных табарех и Лисовского бысть шум велик, играющее во могие игры и до полудни. С полудни же начашя литовскиа люди подъезжати под град, сматряюще стен и часто позирающе. Тако же начашя готовити места, где бити пушкам их и пищалем; и скачюще на бахметех, машуще мечи своими на град, яко грозящее. К вечеру же начашя скакати конные могие люди, и з знаменны по всем полям Клемянтьевским. По сем же и Сапега вышел со многими полки вооруженными и паки скрышяся в табары своя. Оставшее же ся Троицкое воинство, видящее на град лукавое позирание, уразумешя лютый совет их к пролитию крови и непыцеваху бытии приступу.

И тако готовящееся на брань, беша бо мали числом суще; и готовяху на стенах вар с калом, смолу, камение и прочее, иже к тому времени пристрояюще, и подошвенный бой очистишя. И егда бысть вечер уже, окаании же литовские люди и русские изменники лукавствующее, хотящее к стенам градным приити тайно и ползающее, аки змиа по земли молком, везяху приступные козни: щиты рубленные и лестницы, и туры, и стенобитные хитрости. Градские же люди вси взыдоша на стены, мужеска полу и женска, и такожде западше, ждаху притступу. И абие с Красныя горы возгремешя из огненово верховаго наряду, и такожде воскричавше все, множество литовских людей и русских изменников и устремишяся на град со всех стран с лествицы, и щиты, и с тарасы, и со иными козньми стенобитными. И заиграшя во многия игры, начашя приступати ко граду всеми силами, всякими делы и хитростьми: мняху бо окааннии во един час похитити град; ведяще же во граде зело мало людей, и тии суть немощни, и сего ради крепце належаху на град».

В «Сказании» очень образно и с различными подробностями описана атака тушинцев на монастырь. Вполне вероятно, что все случившееся описал очевидец. Потом его записи использовал Авраамий Палицын в «Сказании» о Троицкой осаде. Согласно данным автора записок, победа оказалась на стороне защитников монастыря: «Но благодатию Божиею подкрепляемо троицкое воинство бияхуся со стен градных крепко и мужественно. Литва же тщашеся вскоре на град взыти и придвигнушя щиты на колсах и лествицы многия;…христолюбивое же воинство и вси людие градстии не дающее им щитов и Тарасов придвигнути и лествиц присланивати, бьюще ис подошевново бою изо многих пушек и пищалей, и в окна колюще, и камение мещуще, и вар с калом льюще, и серу и смолу зажигающе метаху, и известью засыпающе скверный их очеса; и тако бьющеся чрез всю нощь… Егда же бысть день, видящее окаанныи, яко не успеша ничто же, но паче своих множество изгубишя. Градские же людие вскоре отворишя град, овии же с стен скочивше, учинишя выласку на оставшихся ту литовских людей у стенобитных хитростей своих… И тако тех многих побили, а живых взяли панов и русских изменников 30 человек». (Сказание Авраамия Палицына. Стб. 228–231.)

Таким образом, второй большой приступ на монастырь был с успехом отбит. Немногочисленные защитники не пострадали. Они не только взяли в плен три десятка наступающих, но и получили в качестве добычи лестницы, щиты, стенобитные орудия.

Тогда тушинцы решили дезинформировать «троицких сидельцев». Они стали засылать к ним лазутчиков, которые говорили о том, что вся страна давно покорилась «царю Дмитрию Ивановичу», что москвичи сдались и выдали царя Василия Шуйского, что М. В. Скопин-Шуйский и Ф. И. Шереметев сдались, и поэтому никто не придет на помощь монастырю. Но старцы и воеводы знали, что все это ложь. Им было известно, что Скопин громил тушинцев у Твери, что Понизовая рать Шереметева взяла под свой контроль почти все Поволжье, что в Москве на троне все еще сидит В. И. Шуйский.

«Крепкостоятельство» Троице-Сергиева монастыря вскоре стало вызывать возмущение у польского полковника А. Зборовского. Он решил лично возглавить новый приступ, назначенный на 31 июля 1609 г.

Александр Зборовский

А. Зборовский был одним из влиятельных польский магнатов. В 1608 г. поступил на службу к Лжедмитрию II и получил чин полковника. Участвовал в осаде Троице-Сергиева монастыря и в боях с М. В. Скопиным-Шуйским. После бегства самозванца в Калугу отправился к королю Сигизмунду III под Смоленск. Там вошел в состав войска гетмана С. Жолкевского и участвовал в сражении под Клушино. После этого вернулся в Речь Посполитую.

В обители в это время было не больше 200 воинов, способных держать в руках оружие. Поэтому вместе с ними на стены взошли монахи, простые крестьяне и даже женщины.

Все они решили не сдаваться и биться с врагами до последнего вздоха.

В стане тушинцев было совсем другое настроение. Заносчивость А. Зборовского многим не понравилась, особенно казачьим атаманам. Поэтому они решили не участвовать в приступе, а некоторые даже ушли из-под монастыря. В итоге и третий приступ не принес тушинцам победу. С большими потерями Зборовский был вынужден отступить.

Вскоре защитники монастыря с радостью узнали о приближении войска М. В. Скопина-Шуйского со шведскими наемниками. В начале июля он находился уже у Калязина монастыря. П. Сапега, А. Зборовский, А. Лисовский и И. Заруцкий были вынуждены на время снять осаду Троице-Сергиева монастыря и выступить навстречу Скопину. Через некоторое время от пойманных литовских языков стало известно, что полководец-освободитель одержал победу над тушинцами и со своим войском движется по Переславской дороге к Александровой слободе. Монахи тут же отправили к нему гонцов с просьбой о помощи. Скопин откликнулся на их мольбы и в конце августа послал в Троице-Сергиев монастырь отряд под руководством Давида Жеребцова. Он состоял из 600 профессиональных воинов и 300 слуг. Однако им не удалось снять осаду с монастыря. Только когда в начале января 1610 г. прибыл еще один отряд под командованием Григория Валуева, состоявший из 500 воинов, удалось окончательно разбить Сапегу и Лисовского. В итоге 12 января осада монастыря была окончательно снята. Так закончилось знаменитое осадное сидение, длившееся больше года.

Немногочисленные защитники Троице-Сергиева монастыря проявили храбрость и стойкость духа. Они не поддались ни на какие уговоры тушинцев, не соблазнились дарами и чинами, мужественно перенесли все невзгоды и жизненные тяготы: голод, холод, многочисленные болезни, тесноту. Не раз уныние нападало даже на самых стойких воинов из-за отсутствия помощи извне, но монахи ободряли их, говоря, что Бог и святые Сергий и Никон не оставят своих чад и даруют победу над всеми врагами.

После снятия осады все его обитатели покинули монастырь, где им пришлось пережить много невзгод. Архимандрит Иоасаф переехал в Пафнутьев-Боровский монастырь, надеясь там отдохнуть от всех тягот. Однако 30 июня 1610 г. на монастырь напал Лжедмитрий II, двигавшийся к Москве. Хотя царские воеводы М. Волконский и Я. Змеев отчаянно сражались, силы оказались неравными. Все защитники обители, а также находящиеся в ней монахи и местные жители были убиты. В их числе оказался и архимандрит Иоасаф.

Источники и литература

Сказание Авраамия Палицына. М., Л., 1955; РИБ. Т. 13. М., 1909; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937; Кедров С. И. Авраамий Палицын как писатель // РА. 1886. № 7.

Глава 11

ПОХОД М. В. СКОПИНА-ШУЙСКОГО ИЗ НОВГОРОДА К МОСКВЕ

Во главе посольства к шведам

Оборона Троице-Сергиева монастыря завершилась счастливо для ее участников. Пока она продолжалась, в стране была крайне сложная обстановка из-за установившегося двоевластия. Множество различных событий оказались связанными с освободительным походом к Москве князя боярина М. В. Скопина-Шуйского. Он начался зимой 1608/09 гг. — в один из наиболее тяжелых периодов для царя В. И. Шуйского. Рядом с Москвой ширилась и крепла вторая столица — Тушинский табор, в которой более успешно правил его соперник Лжедмитрий II, поскольку имел возможность рассылать свои отряды по всей стране. Так, запорожцы двигались к Новгороду Великому, чтобы склонить его население на сторону самозванца; Сапега и Лисовский осаждали богатый Троице-Сергиев монастырь; польские военачальники Млоцкий и Бобровский предпринимали попытки захватить Коломну, чтобы отрезать Москву от житниц Рязанщины. На все большие дороги были отправлены польские отряды, чтобы отрезать Москву от внешнего мира.

В этих сложных условиях царь Василий увидел для себя один выход — попросить помощь извне, у шведского короля Карла IX, враждовавшего с поляками. Для реализации этого плана он решил направить через северные города к Новгороду своего племянника М. В. Скопина-Шуйского с шурином С. В. Головиным и дьяком С. Васильевым. Им предстояло вступить в переговоры со шведской стороной в приграничной области и заключить договор о военной помощи царю.

М. В. Скопин-Шуйский не случайно был выбран для столь ответственной миссии. Все знали, что он отличался честностью, порядочностью и был талантливым полководцем, несмотря на молодой возраст.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский

Биография М. В. Скопина-Шуйского достаточно хорошо известна, поскольку зафиксирована в многочисленных источниках: житии, дошедшем в составе одного из Хронографов, Разрядных книгах, Новом летописце, актовом материале и т. д.

В житии указано, что Михаил Васильевич родился 8 ноября 1586 г. в семье видного боярина и князя В. Ф. Скопина-Шуйского. В роду Шуйских Скопины считались старшей ветвью и занимали в Боярской думе и войске места выше, чем предки царя Василия. Видимо, поэтому он видел в троюродном племяннике соперника, но не мог обойтись без его таланта полководца.

Отец Михаила был видным воеводой, особо прославившимся обороной Пскова в 1581–1582 гг. от войск польского короля Стефана Батория. Во время этой сложнейшей военной операции он был главнокомандующим, но в истории почему-то запечатлелось имя его родственника И. П. Шуйского, находившегося в его подчинении.

В. Ф. Скопин-Шуйский умер, когда Михаилу было только 8 лет. Поэтому воспитанием и образованием княжича пришлось заниматься его матери Елене Петровне, урожденной княжне Татевой. Она понимала, мальчик из знатной семьи в первую очередь должен был овладеть военными науками, поэтому приставила к нему соответствующих учителей. С юных лет Михаил в совершенстве освоил все виды оружия того времени, прекрасно скакал на коне и знал стратегию и тактику ведения боя.

Придворная служба М. В. Скопина началась в 15 лет при дворе царя Бориса Годунова. Он получил малозначимую должность жильца и в будущем, видимо, должен был войти во двор царевича Федора. В житии отмечено, что Михаил во многом отличался от других придворных: был тих нравом, не кичился знатностью, не занимался доносами, старался быть подальше от всяких интриг, которыми в то время славился царский двор. Его больше привлекало чтение книг о подвигах знаменитых полководцев, например «Александрия» об Александре Македонском, о русской истории и т. д.

В 18 лет М. Скопин получил только чин стольника, поскольку царь Борис любил возвышать только своих родственников и любимцев. Но с воцарением Лжедмитрия I все изменилось в судьбе молодого князя. Самозванцу очень понравились богатырская внешность Михаила и его благородный нрав. Поэтому сначала он доверил ему очень важную миссию — привезти из монастыря Марфу Нагую, которая в качестве матери (мнимой) должна была перед всеми подтвердить его истинность.

Совершенно очевидно, что Скопин не был посвящен в тайну самозванческой интриги. Он должен был лишь исполнять почетные функции сопровождающего царицы-инокини. После этого ему был присвоен боярский чин и звание великого мечника. В его обязанность входило стоять у царского трона с обнаженным мечом. Прежде и потом такой должности при царском дворе не было.

Можно предположить, что Михаил Васильевич не принимал участия в заговоре своего родственника В. И. Шуйского против самозванца. Для этого он был слишком честен и прямолинеен. Но перемены на троне он воспринял как должное и стал верным помощником нового царя. Уже в сентябре 1606 г. он выступил вместе с Дмитрием и Иваном Васильевичами Шуйскими против И. Болотникова. Под Калугой 23 сентября состоялся бой, который они проиграли. В спешном порядке родственники были вынуждены отступить к Москве. Там было решено организовать линию обороны в районе первой деревянной крепости Скородом.

Когда в октябре болотниковцы окружили столицу, Скопин не раз совершал смелые вылазки и наносил им ощутимый урон. Наконец, 2 декабря в районе с. Котлы состоялась решающая битва. Князь Михаил руководил тяжелой конницей, которая буквально смяла пеших повстанцев. Многие из них бросились бежать к Коломенскому острогу. Но и здесь их не оставил мужественный воевода. Он начал обстреливать земляные укрепления зажигательными ядрами и разрывными бомбами. В итоге Болотникову удалось вырваться из окружения только с отрядом в 10 тысяч человек и отойти к Калуге.

Царь Василий сначала отправил к Калуге своих младших братьев, Дмитрия и Ивана. Но они не смогли взять хорошо укрепленный город. Тогда в январе 1607 г. на помощь им были отправлены отряды М. В. Скопина. Талантливый воевода предложил соорудить «примет», деревянную крепость на колесах. Ее можно было вплотную подкатить к крепостным стенам Калуги и поджечь. Огонь должен был перекинуться на город.

Однако Болотников разгадал замысел царских военачальников и ночью взорвал строящийся «примет». Более того, узнав о помощи ему со стороны «царевича Петруши», в мае он совершил еще одну ночную вылазку в расположение царского войска и вместе со своими сторонниками стал уничтожать спящих воинов. Только мужество Скопина спасло положение. Он смог быстро собрать свой отряд и дать отпор болотниковцам. Те не стали преследовать бегущих противников и отошли к Туле, где находился Петруша.

Царь Василий наконец-то понял, что племянник значительно опытнее и талантливее его братьев как полководец. Поэтому при организации похода на Тулу он назначил его воеводой Передового полка, которому предстояло первому подойти к мятежному городу.

Скопин полностью оправдал надежды царя. Уже 12 июня 1607 г. он подошел к Туле и занял позиции на р. Воронье. После этого он несколько дней прорывал первую линию обороны на топких берегах речушки, чтобы позволить основному царскому войску полностью окружить город. Блокадное кольцо замкнулось 30 июня, и началась пятимесячная осада. Михаил Васильевич не раз вел свои полки на штурм тульских укреплений, обстреливал их из мощных пушек. Но взять их удалось только после сооружения плотины на реке Упа, вызвавшей наводнение в Туле.

Борьба с И. Болотниковым многому научила молодого полководца. Он хорошо освоил стратегию и тактику ведения открытого боя, взятия мощных крепостей, научился контактировать с воинами и личным примером вдохновлять их на победу.

После взятия Тулы 10 октября 1607 г. Скопин вместе с другими воеводами и воинами получил возможность заняться мирными делами. Он женился на Александре Васильевне Головиной, принадлежащей к знатному и богатому роду. Ее предки в XV в. выехали на Русь из Византии и многие годы служили казначеями при великокняжеских и царских дворах. Князю уже пора было подумать о наследниках, но новая напасть заставила его опять взяться за оружие и сесть на боевого коня. Летом 1608 г. к Москве подошло большое войско Лжедмитрия II и окружило город. Помощи было ждать не откуда. Поэтому царь Василий поручил племяннику заключить со шведским королем договор о военной помощи. (Попов А. Указ. соч. С. 379–388; ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд. С. 72–75, 79, 81, 84–86, 89–99. Морозова Л. Е. История России в лицах. Первая половина XVII в. М., 2000.С. 53–59.)

Семен Васильевич Головин

С. В. Головин принадлежал к роду выехавших на Русь иноземцев. Его предок Стефан Васильевич с сыном Григорием Ховрой в начале XV в. появился при дворе Василия I в качестве богатого греческого купца из Сурожа. Занимаясь торговыми операциями великокняжеского двора, он поступил на службу. Его внук Владимир уже значился боярином и считался одним из наиболее богатых людей в стране. Он исполнял обязанности казначея при Иване III. Головины пошли от второго сына Владимира, носившего прозвище Голова. Традиционно они занимали должности казначеев при великокняжеских и царских дворах. Семен не был старшим в роду, поэтому должность казначея при царе Иване IV и Федоре Ивановиче исполнял его родственник Петр Иванович. Но в 1584 г. он был обвинен в растрате и арестован. После этого Головины оказались в опале. Значительно улучшилось их положение только при первом Романове.

Семен Васильевич получил первое серьезное назначение только в конце 1608 г., когда был включен в свиту М. В. Скопина-Шуйского, отправленного для заключения договора о военной помощи со шведским королем. После возвращения в Москву в марте 1610 г. С. В. Головин получил в награду окольничество. В 1610 г. правительство царя Михаила Федоровича отправило его в Астрахань для борьбы с Мариной Мнишек и И. Заруцким. Эта миссия была с успехом выполнена. После этого Семен Васильевич не раз принимал участие в дипломатических приемах. В 1622 г. он получил боярство. Последние сведения о нем в качестве боярина относятся к 1630 г.

Семен (Сыдавной) Зиновьевич Васильев

С. З. Васильев, видимо, принадлежал к роду мелкопоместного дворянства, представители которого военной карьере предпочитали дьяческую. Семен начал службу подьячим Новой четверти в 1595 г. С июня 1606 г. он уже значился дворцовым дьяком. Во время борьбы царя Василия с Болотниковым он принимал участие в походах на Калугу и Тулу. В конце 1608 г. он был включен в состав посольства М. В. Скопина к шведскому королю. Вместе со шведскими наемниками принимал участие в освобождении Москвы от Лжедмитрия II. В сентябре 1610 г. был включен в состав Смоленского посольства к Сигизмунду III. В декабре 1610 г. вернулся в Москву и получил от короля поместья в Юрьевском и Волоколамском уездах. В марте 1611 г. после восстания москвичей примкнул к Первому ополчению. В нем он стал исполнять должность думного дьяка Разрядного приказа. После объединения Первого и Второго ополчений осенью 1612 г. возглавил объединенный Разрядный приказ. В этой должности остался и в правительстве Михаила Федоровича. Умер в ноябре 1619 г. (Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М., 2009. С. 591.)

Дело, которое было поручено М. В. Скопину-Шуйскому, имело крайне важное значение для царя Василия, не имевшего собственных сил для борьбы с Лжедмитрием II и находящегося в отчаянном положении. Поэтому молодому полководцу и сопровождавшим его лицам пришлось выехать из Москвы тайно, под покровом ночи и на грузовых подводах. В Новгород им следовало ехать окружным путем через северные территории.

В декабре 1608 г. они наконец-то добрались до цели пути и были достаточно радушно встречены местными жителями и новгородскими воеводами: князем боярином И. Н. Одоевским и думным дворянином М. И. Татищевым. Никто из них не был склонен к измене и согласился поддержать Скопина.

Для переговоров со шведами на границу были отправлены С. В. Головин с дьяком С. Васильевым. Сам Михаил Васильевич решил сформировать новгородские полки, которые должны были вместе с ним отправиться к Москве. Однако вскоре к нему пришло известие о том, что Псков изменил царю Василию и присягнул Лжедмитрию. Возникла угроза того, что примеру псковичей могут последовать и новгородцы. Это настолько испугало Скопина, что он решил отправиться в Иван-город. Но по дороге воевода узнал, что находившийся в Иван-городе боярин М. Г. Салтыков уже давно присягнул самозванцу и верно ему служит. Более того, он даже послал отряд к Орешку, чтобы захватить в плен М. В. Скопина.

Тем временем власти Новгорода окончательно пришли к мысли, что не следует переходить на сторону откровенного авантюриста Лжедмитрия II и что они должны сохранять верность царю Василию. Они отправили гонцов к Скопину и попросили его вернуться в город. Естественно, что воевода с радостью это сделал, поскольку находился в почти безвыходном положении.

Вскоре в Новгород пришла весть о том, что к городу подходит большое войско тушинцев под командованием полковника Кернозицкого. М. В. Скопин стал формировать полки из местных воинов, чтобы отправить их под Бронницы для встречи с противником. М. И. Татищев вызвался возглавить их. Но новгородцы сказали Михаилу Васильевичу, что Татищев склонен к измене и хочет во время боя перейти на сторону противника. Об этом стало известно ратным людям. С криками они набросились Михаила Игнатьевича и убили его. Правда, потом современники высказали предположение, что Татищев ни в чем не был виноват, просто недруги его оговорили. Но в той сложной и трудной ситуации, в которой находилась вся страна, разделенная надвое, выяснить истину было очень сложно, да и времени для этого ни у кого не было.

Новгородцы вскоре узнали, что войско Корназицкого подошло к Хутынскому монастырю и расположилось в нем. В ответ Скопин послал гонцов в Тихвин и в Заонежские погосты с просьбой прислать ратных людей. Было решено назначить местом сбора местечко Грузино. Туда вскоре прибыли первые отряды. Об этом от местных крестьян стало известно и Кернозицкому. Испугавшись окружения, он покинул Хутынский монастырь и отошел от Новгорода к Пскову.

Это обрадовало М. В. Скопина, поскольку вскоре вернулись послы со шведского рубежа с известием о том, что переговоры с посланцами Карла IX дали положительные результаты. Король согласился послать в помощь царю Василию 10-тысячный отряд под командованием Якова Делагарди за уступку г. Корелы с пригородами. В итоге 28 февраля 1609 г. был подписан Выборгский договор, текст которого тут же был отправлен в Москву Скопин же с членами посольства начал готовиться к возвращению в Москву Им предстояло сформировать большое войско, в состав которого должны были войти не только шведские наемники, но и новгородцы, и городовые дружины некоторых северных городов. Кроме того, следовало собрать средства для уплаты шведам и продовольствие для всех воинов.

Якоб Пунтус Делагарди

В русских источниках Делагарди называли Яковом Пунтусовым. Он родился в 1583 г. в знатной шведской семье. С ранних лет Якоб выбрал военную карьеру и достиг на этом поприще больших успехов. Поэтому когда в конце 1608 г. русское посольство обратилось к корою Карлу IX с просьбой о военной помощи, он предложил Делагарди возглавить 15-тысячный отряд и отправиться на помощь русскому царю. Якоб согласился и в начале 1609 г. прибыл в Новгород в распоряжение М. В. Скопина. Не сразу он признал старшинство русского полководца, который был на пять лет его моложе. Сначала даже возникали острые конфликты, но со временем Делагарди подружился со Скопиным и даже стал охотно делиться с ним знаниями военного дела. В марте 1610 г. в составе армии Михаила Васильевича Якоб вошел в Москву и принял участие в многодневных праздничных мероприятиях. Далее планировался поход под Смоленск, но на одном из пиров Скопин внезапно скончался. Делагарди тяжело пережил утрату, но согласился еще послужить царю Василию. Он вошел в состав войска, выступившего на борьбу с польским королем в июне 1610 г. Однако в битве под Клушино оно потерпело жестокое поражение. Делагарди со шведскими наемниками отправился к Новгороду и осадил его. 16 июня 1611 г. город был взят, а вместе с ним Гдов, Корела, Ям, Порхов и Иван-город. Шведы стали планировать создание самостоятельного Новгородского государства во главе с королевичем Карлом-Филиппом. Делагарди активно участвовал в разработке этого проекта и даже вел переговоры по этому вопросу с руководителями Второго ополчения. Но он не был осуществлен. В 1616–1617 гг. Якоб принимал участие в мирных переговорах с русской стороной, которые закончились подписанием Столбовского мирного договора. В Швеции он стал видным государственным деятелем, получил титул графа и скончался в 1652 г.

Пока шли сборы к походу на Москву М. В. Скопин решил очистить Псков от сторонников самозванца. Он отправил к городу большой отряд из дворян и казаков. Однако им не удалось склонить псковичей на свою сторону. Упрямцы предпочли сесть в осаду и не сдаваться. Большего успеха отряды Скопина добились в Торопецком уезде и Старой Руссе. Здесь все сторонники самозванца были разбиты и бежали.

После этого отряд под командованием К. Чоглокова был отправлен в Торжок. Город был взят и приведен к присяге царю Василию. Для укрепления его вскоре прибыли С. В. Головин со шведским отрядом. Они отогнали тушинцев, пытавшихся вновь отбить Торжок.

На военном совете М. В. Скопин принял решение выступить в поход со всеми силами. Утром 6 июня князь с ведущими воеводами отправился в Софийский собор, отслужил молебен и, получив благословение митрополита Исидора, торжественно во главе большого войска выступил в путь. В Торжке войско сделало передышку и стало готовиться к сражению за Тверь, где находился большой отряд тушинцев.

М. В. Скопин распорядился переправиться через Волгу за 10 верст до города, чтобы иметь возможность разработать план осады. Узнав об их подходе, тушинцы вышли навстречу, и 13 июля разгорелось ожесточенное сражение. Потери с обеих сторон оказались довольно значительными. На следующий день шведам удалось захватить острог, но было ясно, что до победы еще далеко. Город защищали несколько рядов крепостных стен. В этих условиях Михаил Васильевич принял решение отойти от Твери и двинуться дальше, поскольку главной целью похода было освобождение Москвы.

Однако это решение полководца не устроило шведов, которые планировали разграбить Тверь после захвата. Они выразили Скопину свое возмущение и повернули назад к Новгороду. Полководец был вынужден отправить вслед за ними дворянина И. Одадурова, чтобы тот уговорил их вернуться. Но ему удалось вернуть только небольшой шведский отряд. Главный полководец Яков Делагарди продолжал упрямиться.

В этой сложной ситуации Скопину пришлось использовать весь свой дипломатический талант, чтобы нормализовать отношения со шведами. Им пообещали увеличить плату за службу и посулили различные подарки за каждую победу. В итоге все вместе двинулись к Калягину монастырю, где предполагали сделать длительную остановку, чтобы подготовиться к решающим сражениям с тушинцами.

В августе к М. В. Скопину прибыли посланцы из северных и восточных городов с деньгами и продовольствием. Одновременно из Москвы приехал Г. Валуев с грамотами от царя Василия, в которых он просил как можно быстрее двигаться к столице. Положение его становилось все более непрочным.

Ситуация в Москве в 1609 г.

Еще в феврале 1609 г. несколько дворян во главе с Романом Гагариным, Григорием Сунбуловым и Тимофеем Грязным направились к боярам и стали требовать, чтобы В. И. Шуйский был сведен с престола и заменен другим человеком. Но бояре не захотели их слушать. Тогда мятежники схватили патриарха Гермогена и повели его на Лобное место, чтобы заставить отречься от царя Василия. Но и он проявил твердость и отказался решать с ними вопрос о новом государе. Вскоре на помощь Шуйскому прибыли воеводы, охранявшие город, и разогнали смутьянов. Тем пришлось бежать в Тушино. Оказалось, что общее число недовольных царем было более 300 человек. Естественно, что это не могло не обеспокоить Василия.

После восстания дворян началось разбирательство, которое показало, что противники царя находились в самом ближнем его окружении. Одним из них оказался любимец Шуйского боярин и дворецкий И. Ф. Крюк-Колычев. В назидание другим изменникам он был публично казнен на Красной площади.

Многие из сторонников Крюка-Колычева смогли бежать в Тушино и там рассказали следующее.

Расспросные речи московских выходцев. 8 мая 1609 г.

«…которые бояре, и дворяне, и дети боярские, и торговые люди были в заговоре с Иваном с Федоровичем Колычевым, и хотели Шуйского убить на Вербное воскресенье, и тогда не случилося; из их думы один Иван Федорович был на пытке и ни на кого из них не говорил, потому одного и казнили; а их никого казнить не велел: и оне же своим старым заговором умышляют и хотят его убить на Вознесеньев день из самопала; а на Николин день какая замятия будет ли, того не ведают. А дети боярские и чорные всякие люди приходят к Шуйскому с криком и вопом. А говорят: до чево им досидеть? Хлеб дорогой, а промыслов никаких нет, и ничего не где, и купити не чем. И он у них просит сроку до Николина дня, а начается де на Скопина, что будет идет к нему Скопин с немецкими людьми, а немец де с ним семь тысяч: Король будто бы дал четыре тысячи, а еще де нанял три тысячи… А весть де про Скопина на Москве есть, что пошол из Новагорода; а в котором ныне городе, тово неведомо подлинно. А про Шереметева сказывают, что в Нижнем, а из Нижнево ждут ево во Владимир, а из Володимеря ждут к Москве; а сказывают, что с ним с Шереметевым идет вся Понизовая сила, а ждут на просухе, как вода сольет и коньской корм поспеет». (АИ. Т. 2. СПб., 1841. № 212.)

Расспросные речи москвичей показывают, что ситуация в городе была очень напряженная. Точных сведений о Скопине и Шереметеве ни у кого не было. В то же время главной бедой был надвигающийся голод. Тушинцы делали все возможное, чтобы перекрыть подвоз продовольствия в город. Они не раз посылали отряды под Коломну, чтобы взять город, в котором контролировался торговый путь из Рязанщины, считавшейся житницей для Москвы. Но местные воеводы мужественно оборонялись. Одним из них был зарайский воевода князь Д. М. Пожарский, другим — рязанский воевода и думный дворянин П. П. Ляпунов. Вместе они старались доставить продовольствие в столицу и облегчить страдания голодающих горожан.

В июне 1609 г. гетман Рожинский, считая, что силы защитников столицы существенно уменьшились, решил организовать атаку на деревянные укрепления Москвы. Он задумал их сжечь и посечь людей, находящихся под их защитой. Об этом стало известно царю Василию. Он повелел самым активным воеводам князьям И. С. Куракину, A. B. Голицыну и Б. М. Лыкову дать отпор тушинцам. Молодые и талантливые полководцы его не подвели. Они так мощно ударили по полякам и литовцам, что те были вынуждены бежать до самого табора. От полного разгрома их спасли бревенчатые укрепления. После этого они уже не решались наступать на Москву.

Битва у Калязина монастыря

Тем временем М. В. Скопин заканчивал приготовления к походу для освобождения столицы. Он направил к Переславлю-Залесскому отряд Семена Коробьина, чтобы тот освободил город от сторонников Лжедмитрия II. Однако оказалось, что в городе находится П. Сапега с большим войском. Он отбил нападение Коробьина и бросился вслед за ним вместе с подкреплением из Тушинского лагеря. Скопин приказал встретить гетмана отрядам С. Головина, Д. Жеребцова, Я. Борятинского и Г. Валуева.

Недалеко от Калязина монастыря на топких берегах речки Жабки 5 июля разгорелось ожесточенное сражение. Описание его содержится в тексте одного из хронографов XVII в.

«Литовские же люди уведевше Московских людей, и абие яко лютыя звери устремишася на лов. Благодатию же Божиею на том бою многих Польских и Литвских людей побили и поранили, мнози же от них на грязех погрясше и погибоша, и прочии же в бегство устремишася к большим людем в село Пирогово. Воеводы же о сем послаша весть ко князю Михаилу, чтобы вскоре реку перевесься, еже и бысть. И Литовские гетманы и их полковники (А. Зборовский, П. Сапега, А. Лисовский, И. Заруцкий. — Л. М.) всеми полки своими устремишася на Русское воинство и ступлыпеся обоих полцы вместе и бысть сеча зла велика, и сечахуся, на многих местах биющеся чрез весь день, от оружнаго же стуку и копейного ломания и от гласов вопля и кричанния ото обоих людей войска не бе никако слышати друг друга что глаголет, а от дымнаго курения едва бе видети, кто снемся бьет, что звери рыкающее зле сечахуся. Солнцу же достизающу на запад и возопиша вси православный к Богу со умилением вопиюще от сердца своих: Виждь, Господи владыко, кровь раб твоих неповинно проливается, тако же и ты преподобие Макарие, помолися за ны ты к Богу и помози нам молитвами своими святыми. Уже бо близ вечеру услыша Господь моление раб своих и нападе страх велик на врагов Христианских и вере разорителей, и страхом великим одержими и побегоша друг друга затоптоша гоними гневом Божиим. Русские же полцы гнаша Литовских людей и бьюще и секуще до Рябова монастыря. И многих Литовских людей побили и изранили, и нарочитых панов многих живых поимали и с великою победою и одолением возвратишася под Колязин монастырь и со многою корыстию». (Попов А. Указ. соч. С. 382.)

Победа под Калязиным монастырем воодушевила царя Василия на то, чтобы нанять в Швеции еще один отряд. Для переговоров по этому поводу на шведский рубеж был отправлен Б. С. Собакин. Взамен Швеции уступался еще один город в районе Прибалтики. При этом царь Василий не задумывался о последствиях столь щедрой платы за шведскую помощь, поскольку заботился лишь о спасении собственного престола. Однако его недальновидность привела к тому, что Русское государство вообще потеряло после Смуты выход в Балтийское море. Вернуть утраченные территории удалось только Петру I.

Поход М. В. Скопина к Москве стал хорошей школой для овладения военным мастерством для многих русских дворян. Ведь они имели возможность перенять многое у шведских профессиональных воинов. В то же время наиболее активными воеводами в объединенном войске были русские. Именно им Скопин доверял проведение наиболее ответственных операций. В их числе были Д. Жеребцов и Г. Валуев.

Давид Васильевич Жеребцов

Д. В. Жеребцов принадлежал к старшей ветви известного московского рода Кобылиных. Правда, потомки Семена Жеребца не добились таких больших успехов, как потомки младшего брата Федора Кошки. Среди них не было ни окольничих, ни бояр. Они служили рядовыми воеводами. Первые сведения о службе Давида относятся к 1598 г. — во время венчания Б. Ф. Годунова на царство он стоял у Поповских дверей. По росписи полков 1601 г. он должен был находиться у артиллерии в чине головы. В 1602 г. он был назначен приставом к опальным Романовым, переведенным в с. Клин Юрьевского уезда из Белозерской тюрьмы. Во время похода Скопина к Москве он присоединился к полководцу и участвовал в боях у Калязина монастыря, потом был отправлен в Троице-Сергиев монастырь, осажденный тушинцами. В сентябре 1610 г. по указанию временного правительства «Семибоярщина» Жеребцов был отправлен в Калязин монастырь для его охраны. Однако в это же время на обитель напали отряды А. Лисовского и А. Просовецкого. Защитники, в том числе и Д. Жеребцов, были убиты, все монастырские богатства были разграблены.

Григорий Леонтьевич Валуев

Г. Л. Валуев принадлежал к старомосковскому дворянскому роду. Первые сведения о его службе относятся ко времени борьбы с И. Болотниковым. Во время Волховской битвы он командовал артиллерией. В 1607 г. защищал Бобриковскую засеку. Затем участвовал в осаде Тулы, командуя артиллерией. В 1609 г. Валуев влился в войско М. В. Скопина. В конце 1609 г. он сначала участвовал в битве у Калязина монастыря, затем был послан в Переславль-Залесский и выбил из него тушинцев. В январе 1610 г. он прибыл в Троице-Сергиев монастырь и помог окончательно снять осаду тушинцев. После развала Тушинского лагеря в начале 1610 г. Валуев был отправлен в Иосифо-Волоколамский монастырь для освобождения его от отступающих поляков и литовцев. Там удалось отбить плененного митрополита Филарета. В июне 1610 г. вместе с князем Ф. А. Елецким Валуеву было поручено взять Царево Займище и создать в нем острог для обороны от войска С. Жолкевского. С этим заданием воевода с успехом справился. Но после разгрома царского войска под Клушино Елецкому и Валуеву пришлось сдаться полякам и целовать крест королевичу Владиславу. В сентябре 1610 г. Валуев был назначен воеводой Великих Лук. Там он подвергся атаке со стороны А. Просовецкого. После избрания Михаила Романова на престол остался на военной службе. Участвовал в обороне Москвы от войска польского королевича Владислава в 1617–1618 гг. Последние сведения о службе относятся к 1624 г. В это время Г. Л. Валуев был воеводой Астрахани. (ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд.; Разрядная книга 1475–1605. T. IV. Ч. 1–2. Указ. изд.; Народные движения в России в эпоху Смуты начала XVII века. Указ. изд.)

После победы под Калязиным монастырем М. В. Скопин начал планировать дальнейшее продвижение к Москве. Для этого было необходимо взять Переславль-Залесский, находившийся в руках тушинцев. Сначала к городу был отправлен отряд под началом Семена Коробьина. Но он потерпел поражение. Тогда были отправлены два новых отряда под началом С. В. Головина и Г. Л. Валуева. Их ночная атака принесла успех. Переславль сдался, и это дало возможность основному войску двинуться вперед. После этого Скопин отправил в Москву Елизара Безобразова с сообщением о победах. Для москвичей это стало очень радостным известием, поскольку многие из них пребывали в унынии и даже склонялись перейти на сторону самозванца из-за ситуации, казавшейся безысходной.

В октябре 1609 г. М. В. Скопин с основным войском переехал в Александрову слободу. Там было решено объединиться с остальными отрядами, воевавшими против тушинцев, чтобы вместе нанести решающий удар по табору самозванца около Москвы.

«Понизовая рать» Ф. И. Шереметева

М. В. Скопин знал, что наиболее крупное войско, действующее в интересах царя Василия, находится в Поволжье. Его возглавлял талантливый полководец боярин Ф. И. Шереметев. Еще летом 1606 г. он был оправлен в Астрахань для борьбы со сторонниками Лжедмитрия I и надолго застрял в Поволжье. Несколько лет отряд Шереметева находился в низовьях Волги на острове Балчик. Затем по указанию из Москвы двинулся вверх по реке, освобождая по дороге прибрежные города-крепости от сторонников нового самозванца. В январе 1609 г. тревожная ситуация возникла у Нижнего Новгорода. На город напал тушинский воевода Семен Вяземский. Но нижегородцы проявили мужество и во время вылазки разгромили противника. Вяземский был взят в плен и потом публично казнен.

Когда жители Поволжья узнали, что к ним движутся большие отряды Ф. И. Шереметева, то решили проявить инициативу и сами взяли в руки оружие. В Юрьевце ремесленник Федор Красный организовал отряд для борьбы с тушинцами. В Балахне аналогично поступил Иван Кувшинников, в Городце — Федор Нагавицын, в Холуе — Илья Деньгин, в Решме — крестьянин Гришка Лапша. Все они объединились в Лухе и разбили находившихся там сторонников самозванца. А. Лисовский попытался было отправить против них Ф. Плещеева. Но у села Дунилова он был разбит и бежал в Суздаль.

Об инициативе простых людей вскоре стало известно во Владимире. Горожане восстали против местного воеводы М. Вельяминова, не желавшего служить царю Василию. Они побили его камнями и расправились со всеми его сторонниками. После этого они связались с царем Василием и попросили прислать в город нового воеводу и ратных людей.

К этому времени Ф. И. Шереметев прибыл в Нижний Новгород и был с радостью встречен местными жителями. Вместе они отразили атаки на Юрьевские, Костромские и Галицкие войска А. Лисовского. Польскому полковнику едва удалось бежать с остатками своего отряда.

Шереметев на время сделал Нижний Новгород своей ставкой. Отсюда он рассылал отряды в соседние города и освобождал их от сторонников Лжедмитрия II. Так был взят Муром, затем — Касимов. Обо всех успехах тут же сообщалось в Москву, но царь Василий не слишком радовался. Ему казалось, что воеводы-освободители действуют слишком медленно и не торопятся снять осаду со столицы. При этом он, казалось, не понимал, что число его сторонников не слишком велико, что сам он не пользуется популярностью у простых людей, что победителей ему даже нечем было наградить.

К тому же среди сторонников самозванца было много опытных польских воинов, и сражения с ними не всегда приносили успех. Так, попытка Ф. И. Шереметева выбить Лисовского из Суздаля закончилась полной неудачей. На открытой местности его воины были обстреляны со всех сторон и с большими потерями отступили к Владимиру.

Между тем число противников царя Василия все время увеличивалось. В низовьях Волги стали появляться многочисленные самозванцы. Одни называли себя сыновьями царя Ивана Грозного от разных жен, другие — царевича Ивана Ивановича. Каждый собирал вокруг себя ватагу казаков, которые начинали заниматься разбоем и грабежами. Борьбу с ними были вынуждены вести не только царские воеводы, но и Лжедмитрий II, поскольку они подрывали его авторитет и ставили под сомнение истинность.

Разбойники появились и на дорогах вблизи Москвы. Особенно много неприятностей причинял некий простой мужик Салков, который грабил обозы с продовольствием на Коломенской дороге. Из-за него вновь в Москве начался рост цен на рынках, и простые люди стали голодать. Царь Василий был вынужден несколько раз посылать против Салкова опытных воевод. Но только Д. М. Пожарскому удалось разгромить его и заставить сдаться.

М. В. Скопин не спешил сделать последний бросок к Москве. Наступали холода, на дорогах была распутица. Для большого войска в таких условиях было сложно передвигаться, и оно могло стать мишенью для атак легких конных отрядов поляков. Поэтому полководец пригласил к себе на военный совет московских воевод И. С. Куракина и Б. М. Лыкова. Было решено, что следует объединиться и с Ф. И. Шереметевым. Затем уже весной следует начать основные военные действия.

Правда, царя Василия их планы совсем не устраивали. Он чувствовал, что трон под ним качается. Москвичи были готовы в любой момент поднять восстание. Заговорщики все время строили планы по физическому уничтожению царя. Изменники собирались открыть городские ворота тушинцам. Они даже организовали поджог деревянных укреплений Москвы. Шуйский стал подозревать, что Скопин умышленно не идет к Москве, чтобы дождаться его свержения и получить возможность беспрепятственно сесть на царский престол. Эти мысли стали появляться у него после того, как «ушлые люди» пересказали ему содержание письма рязанского воеводы П. П. Ляпунова племяннику. В нем Скопин назывался настоящим правителем Русского государства, достойным трона. Напротив, царь Василий обвинялся в трусости, бездеятельности и никчемности.

Поэтому вместо благодарности к Скопину В. И. Шуйский с братьями стали испытывать к нему зависть и даже ненависть.

Развал Тушинского лагеря

С осени 1609 г. в Тушинском лагере начались «разброд и шатание». Причина заключалась не только в том, что к Москве приближалось сильное войско М. В. Скопина-Шуйского, с которым предстояло сразиться, но и в том, что на территории Русского государства появилась третья сила — польский король Сигизмунд III с хорошо вооруженным отрядом. Используя русско-шведский договор о военной помощи как предлог для своего вторжения (Швеция и Польша находились в состоянии войны друг с другом), король решил отторгнуть Смоленск от России. Он полагал, что у него хватит сил сломить оборону защитников города, которые в условиях двоевластия ни от кого не получат помощь.

Уже 19 сентября король подошел со своим войском к Смоленску и занял наиболее выгодные позиции в его окрестностях. После этого он решил связаться со своими подданными, находящимися в Тушинском лагере. Он решил привлечь их на свою сторону, чтобы с их помощью не только захватить Смоленск, но и попытаться сесть на московский престол. Свои права на него он объяснял так: «В числе моих предков был великий князь Литовский Ягайло, сын русской княжны и муж русской княжны». Возможно, для европейской общественности его аргументы звучали убедительно, но для русских людей — вряд ли, поскольку Ягайло никогда не правил Русским государством.

Входившие в окружение Лжедмитрия II поляки сначала ответили Сигизмунду решительным отказом и даже потребовали, чтобы он отошел от Смоленска. Но потом в Тушинский лагерь прибыли королевские комиссары, которые стали распространять слухи о том, что у Сигизмунда много денег и что он готов заплатить их тем, кто запишется к нему на службу. Взамен лишь требовалось выдать ему самозванца.

Естественно, что переговоры воинства с посланцами Сигизмунда не остались без внимания со стороны Лжедмитрия и его русских сторонников. Они поняли, что им следует бежать. Первая попытка в середине декабря 1609 г. оказалась неудачной. Тогда в ночь на 27 декабря Лжедмитрий переоделся в простую одежду и на телеге с горсткой сторонников тайно выехал из табора. Он сразу же направился в Калугу, где надеялся на радушную встречу. Действительно, местные жители во главе с духовенством с радостью приняли его. Построили хоромы и снабдили всем необходимым. Сюда же к нему приехали русские сторонники во главе с князем Д. Т. Трубецким, касимовский хан Ураз-Магомед, казаки во главе с И. Заруцким, а потом и Марина Мнишек.

Первое время после бегства мужа Марина Мнишек пребывала в полной растерянности. Она не знала, что ей делать, и даже написала письмо Сигизмунду с просьбой стать ее покровителем: «Всего лишила меня превратная фортуна, одно лишь законное право на московский престол оказалось при мне, скрепленное венчанием на царство, утвержденное признанием меня наследницей и двукратной присягой всех государственных московских чинов. Теперь я все это представляю на милостивое и внимательное рассмотрение вашего королевского величества. Я убеждена, что ваше королевское величество после мудрого обсуждения обратите на это внимание и по природной доброте своей примете меня, а семью мою, которая в значительной мере способствовала этому своею кровью, храбростью и средствами, щедро наградите. Это будет служить несомненным залогом овладения Московским государством и прикрепления его обеспеченным союзом, с благословенья Божья, которое щедро вознаграждает за справедливость. Желая чего, я препоручаю себя защите и милостивому вниманию вашего королевского величества». (Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995. С. 190–191.)

Марина надеялась, что король учтет ее права на московский престол и, возможно, даже поможет ей его получить. Но у Сигизмунда были свои планы на этот счет. Поняв это, она решила бежать к мнимому мужу. В середине февраля, переодевшись в мужское платье, вместе с одной служанкой и верхом на коне, Марина покинула Тушинский лагерь. Сбившись с дороги, она оказалась в Дмитрове, где стоял со своим отрядом П. Сапега. Гетман решил стать покровителем «московской царицы» (так называла себя Марина). Однако вскоре на город напал отряд И. С. Куракина, посланный М. В. Скопиным, и пришлось отражать его атаки. Марина вновь надела мужское платье и с отрядом казаков бросилась на прорыв. Ей удалось покинуть Дмитров и направиться в Калугу. Там ее достаточно радушно встретил Лжедмитрий, нуждавшийся в поддержке мнимой жены. П. Сапега же был выбит из Дмитрова и был вынужден отправиться к королю.

В Тушинском лагере ситуация продолжала оставаться все более непонятной. Поляки вознамерились отбыть к королю под Смоленск. Некоторые из представителей русской знати поехали в Калугу, часть вернулась в Москву. Но нашлись и такие, которые решили вступить в переговоры с польским королем по поводу избрания на московский престол его юного сына королевича Владислава (родился в 1595 г.). В январе 1610 г. они сформировали посольство во главе с боярином М. Г. Салтыковым, князем Ю. Д. Хворостининым, князем В. М. Мосальским-Рубцом, окольничим М. Молчановым и дьяками И. Грамотиным и И. Чичериным и послали его под Смоленск. Там в ходе переговоров было подписано соглашение о том, при каких условиях Владислав может быть избран новым царем.

В итоге уже в феврале 1610 г. Тушинский лагерь перестал существовать. Последние его обитатели выехали по направлению к Смоленску но в районе Иосифо-Волоколамского монастыря были настигнуты отрядами Скопина и по большей части взяты в плен. Гетман Р. Рожинский по дороге к Смоленску скончался, поскольку уже давно страдал от тяжелых ран.

Таким образом, из-за развала Тушинского лагеря Москва полностью освободилась от осады. Войскам Скопина пришлось сражаться лишь с небольшими разрозненными отрядами поляков, которые занимались грабежами и разбоями и серьезной опасности не представляли.

В начале марта 1610 г. М. В. Скопин-Шуйский с основным войском двинулся из Александровой слободы в Троице-Сергиев монастырь. Там воины-освободители были с большой радостью встречены оставшимися в живых монахами. Были организованы массовые молебны и праздничная служба. Вскоре и Москва встречала победителей. Торжественный въезд Скопина и его соратников был организован 12 марта. Все горожане вышли на улицы, чтобы их встретить и поприветствовать. В Кремле главных воевод ждал царь Василий. В честь них был устроен пир, на котором многие воины получили награды.

Всем казалось, что главные беды уже позади и впереди ждет спокойная и благополучная жизнь.

Источники и литература

ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд.; Мархоцкий Н. История московской войны. М., 2000; О начале войн и смут в Московии. М., 1997; Смутное время Московского государства. Вып. 2. М., 1914; Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991; Иконников B. C. Князь М. В. Скопин-Шуйский. СПб., 1875; Морозова Л.E. История России в лицах. Первая половина XVII в. М., 2000; она же. Василий Иванович Шуйский // ВИ. 2000. № 10.

Глава 12

КРАХ ЦАРЯ ВАСИЛИЯ

Смерть полководца-освободителя

После освобождения Москвы от осады Тушинским вором в городе достаточно долго устраивались различные праздненства. На них самым почетным гостем всегда был М. В. Скопин. Его популярность не слишком нравилась царю Василию, поскольку самому ему приходилось держаться в тени. Но изменить что-либо и хоть немного принизить положение племянника он не мог. Современники по этому поводу говорили так: «Царь же Василий наполнися зависти и не возлюби его за сию бывшую, якоже и древле Саул позавиде незлобивому Давыду, егда уби Голияда, и поющее Саулу в тысящах, а Давыду во тмах, тако и сему Михаилу Васильевичу, победную песнь приношаху и о избавлении своем радовахуся. Оле зависти и рвению, в колико нечестие и погибель поревает душа благочестивых и во ад низводит и бесконечному мучению предает».

Еще больше злился царский брат Дмитрий Иванович, который официально считался престолонаследником. Он видел, что не только москвичи, но и жители других городов готовы посадить на царский трон молодого героя Скопина. Поэтому вместе с женой Екатериной, дочерью Малюты Скуратова, он стал думать о том, как бы устранить соперника.

Сам же Михаил Васильевич не стремился к власти. Полководец готовился к походу под Смоленск, чтобы снять его осаду и выгнать поляков во главе с королем Сигизмундом за пределы Русского государства. Планировалось, что в начале мая объединенное войско русских и шведских воинов отправится на решающую битву. Но трагедия, случившаяся с полководцем-освободителем, не позволила этим планам осуществиться.

В середине апреля 1610 г. Скопин был приглашен на крестины сына боярина князя И. М. Воротынского Алексея. Он должен был исполнять обязанности крестного отца, крестной матерью была назначена жена Д. И. Шуйского Екатерина. Сначала праздненство протекало как обычно. Младенца крестили в храме, потом все приехали в дом Воротынских на пир. Было весело, гости ели и пили. По обычаю Екатерина поднесла куму Михаилу чашу с вином. Этот обряд назывался переливанием. Однако после того, как Скопин выпил вино, очень скоро почувствовал себя плохо — в животе начались жуткие боли. Ему пришлось срочно отправиться домой. Там ему стало еще хуже. Страдания князя ярко и образно описаны в его житии: «Как входит в свои хоромы княжецкие, и усмотрила его мати и возрила ему в ясные очи, и очи у него возмутилися, а лице у него страшно кровью знаменуется, а волосы у него на главе стоя колеблются, и восплакалася горко мати его родимая и во слезах говорит слово жалостно: чадо мое, сын князь Михайло Васильевич, для чего ты рано и борзо с честнаго пиру отъехал? Либо тебя богоданный крестный сын принял крещение в нерадости, либо тебе в пиру место было не по отечеству, либо тебе куми кума подарки дарила непочестные, а кто тебя на пиру честно упоил честным питием и с того тебе пития на век будет не проспатися, и кому я тебе, чадо, во Александрови слободи приказывала не ездить во град Москву, что лихи в Москве звери лютые, а пышат ядом змеиным. И идее князь Михайло на ложи своем, и начат у него утроба лютее терзатися от того пития смертнаго. Он же на ложе своем в тосках метящесь и биющеся, и стонущу, и кричаше лютее зело, аки зверь подъземля и жедая отца духовнаго. Мати же его да жена его княгиня Александра Васильевна и весь двор его слез и горькаго плача и рыждания исполнись. И дойде в слух сия болезнь его страшная до войска его и подруга, до немецкого воеводы до Якова Пунтусова; и многи доктуры Немецкие многими лечбами пригодными, и не можаше никаго болезни тоя возратити, и из двора дохтуры немецкия от князя идяху и слезы испущаху, аки государе своем. И от того же дни в настатии всенощных, яже в житии великого Василия, солнце к солнцем зайде, и на исходе дневных часов месяца апреля в 23 день… отшед от сего света, преставися князь Михайло Васильевич». (Попов А. Указ. соч. С. 383–384.)

На следующий день вся Москва узнала о безвременной кончине прославленного полководца. С плачем и рыданием горожане стали собираться к его двору. Соратники князя восклицали так: «Ты не только был нам господином, ты был государем возлюбленным. Кто у нас полки урядит? За кем идти в бой? Ныне мы как скоты бессловесные, как овцы без пастыря».

По указанию родственников тело Михаила Васильевича перенесли в близлежащий храм и установили на специальном помосте, чтобы желающие могли с ним проститься. Одним из первых пришел Якоб Делагарди. Его как иноверца сначала не хотели пускать в православную церковь. Но он грубо всех растолкал и воскликнул: «Как вы можете не разрешить мне увидеть господина моего, государя и кормильца? Ведь я увижу его в последний раз!»

Через некоторое время проститься с полководцем пришел царь Василий с братьями и патриарх Гермоген с представителями высшего духовенства. Все со слезами на глазах смотрели на молодого богатыря, который так много сделал для своего Отечества и который еще мог бы совершить новые подвиги, но был убит завистниками. В этом почти никто из москвичей не сомневался, но открыто обвинять княгиню Екатерину Григорьевну никто не осмелился.

После отпевания возникла проблема с гробом. Скопин отличался могучим телосложением и высоким ростом. Даже подходящую колоду не могли для него найти. Пришлось искать старинный каменный гроб в монастырских подвалах. Подходящий был обнаружен в Чудовом монастыре. Там же решили до лета захоронить князя, поскольку пока не было возможности перевезти его в родовую усыпальницу в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь. Однако когда москвичи узнали о планах родственников по захоронению Скопина, они стали требовать, чтобы гроб прославленного полководца был установлен в царской усыпальнице — в Архангельском соборе.

Царь Василий возражать не стал. Мертвый Скопин никакой опасности для него не представлял. Поэтому он даже согласился, чтобы на похоронах тому оказали настоящие царские почести. В итоге отпевание Михаила Васильевича состоялось по царскому чину в Архангельском соборе в присутствии патриарха и высшего духовенства, царя, бояр и «великого множества» москвичей. Многие плакали и скорбели не только из-за гибели всенародно любимого полководца-освободителя, но и из-за предчувствия новых бед и страданий. Ведь в Калуге продолжал строить планы по захвату Москвы Лжедмитрий II, под Смоленском стоял польский король, у которого были свои виды на царский престол.

У В. И. Шуйского становилось все меньше и меньше сторонников. Многие его ненавидели и хотели свергнуть.

Клушинская битва

Царь Василий из-за смерти Скопина не стал отказываться от плана похода под Смоленск. Он решил, что главнокомандующим может стать его брат Дмитрий Иванович, считавшийся наследником престола. Под его началом было собрано большое войско. В него вошли и шведские наемники во главе с Я. Делагарди. Два основных полка возглавили боярин князь A. B. Голицын и окольничий князь Д. И. Мезецкий. Оба были молодыми и талантливыми воеводами. По данным польской стороны, численность русских воинов достигала 16 000 человек, шведов было 7000.

Дмитрий Иванович Шуйский

Д. И. Шуйский был средним братом царя Василия. Он начал службу в 1579 г. рындой в войске Ивана Грозного. В следующем году он уже получил должность кравчего и, видимо, женился на дочери царского любимца Малюты Скуратова Екатерине. При царе Федоре Ивановиче уже в 1586 г. Дмитрий стал боярином, хотя никаких заслуг у него не было — только знатность рода. В 1587 г. все Шуйские оказались в опале из-за выступления их родственников против царицы Ирины Годуновой. Но Дмитрий не очень пострадал — он был лишь отправлен в родовую вотчину в Галиче. При царе Борисе Дмитрий Иванович занимал при дворе высокое положение, поскольку его жена была сестрой царицы Марии Григорьевны. Но во время восстания москвичей против Федора Борисовича и его матери он ничего не сделал для их защиты и спасения. После воцарения Лжедмитрия примкнул к заговору старшего брата, но вряд ли был его активным участником.

Настоящий взлет Д. И. Шуйского произошел тогда, когда В. И. Шуйский стал царем. Именно его стали считать наследником престола, поскольку у старшего брата не было детей. Ему пришлось принять участие в борьбе с Болотниковым, но при этом ни одного сражения он не выиграл. Современники отмечали, что князь Дмитрий был плохим полководцем, поскольку любил не воинский чин, а роскошь, красивую одежду и дорогие украшения.

Успехи и популярность М. В. Скопина-Шуйского очень обеспокоили Дмитрия Ивановича. Он увидел в молодом и талантливом полководце реального соперника, который мог отнять у него перспективу стать царем. Поэтому вместе с супругой он разработал план по устранению конкурента. На пиру у И. М. Воротынского Екатерина поднесла Скопину чашу с отравленным вином. Однако этим супруги подписали смертельный приговор и себе. Д. И. Шуйский не смог заменить полководца-освободителя и бездарно проиграл Клушинскую битву польскому гетману С. Жолкевскому. Это послужило поводом для свержения царя Василия. Вместе с ним в польский плен были отданы и Дмитрий Иванович с женой. Там до ноября 1612 г. они жили в одном из замков в пригороде Варшавы. После смерти царя Василия они оба были отравлены.

В начале июня 1610 г. войско выступило в поход к Можайску. Об этом стало известно и в ставке короля под Смоленском. Навстречу ему было решено послать полки под началом гетмана С. Жолкевского. В районе Царева Займища к нему должны были присоединиться поляки из Тушинского лагеря.

Станислав Жолкевский

С. Жолкевский родился в 1547 г. в семье знатного польского вельможи. В 1588 г. он получил чин коронного гетмана. В 1601–1602 гг. он воевал со шведами, защищая интересы короля Сигизмунда. В 1607 г. он подавил восстание М. Забжидовского против короля.

В 1608 г. он был назначен киевским воеводой. В 1609 г. король включил его в состав своего войска, осадившего Смоленск. Затем гетман в июне 1610 г. был отправлен навстречу царскому войску, двигавшемуся к Смоленску. В битве при Клушино Жолкевский полностью разгромил полки царя Василия и двинулся к Москве. Это привело к тому, что Шуйский был свергнут. После этого в Москве было сформировано временное правительство «Семибоярщина». Бояре вступили в переговоры с гетманом и 17 августа подписали с ним договор об избрании на царский престол королевича Владислава. Жолкевский помог отогнать от Москвы Лжедмитрия II и с плененным Василием Шуйским и его братьями вернулся к королю под Смоленск. Там он понял, что переговоры о воцарении Владислава умышленно затягиваются Сигизмундом. Это заставило его вернуться в Речь Посполитую. В 1613 г. Жолкевский стал великим коронным гетманом. В 1618 г. он получил должность великого канцлера. В октябре 1620 г. гетман потерпел поражение от турок и при отступлении был убит. (Мархоцкий Н. Указ. соч. С. 137.)

О походе гетмана узнали и в Можайске. Чтобы создать для него препятствия на пути к Москве, Д. И. Шуйский послал в Царево Займище отряд под командованием князя Ф. А. Елецкого и Г. Валуева. Воеводы прибыли в пункт назначения и с помощью местных жителей быстро построили острог и расположились в нем, готовые к любым атакам противника. Но главной их целью было помешать переправе поляков через речку Гжать.

Узнав том, что Елецкий и Валуев расположились в Царевом Займище, Шуйский принял решение выступить в поход навстречу Жолкевскому. Планировалось в районе Клушино дать полякам бой.

К 20 июня царское войско уже находилось у деревни Клушино. На военном совете был разработан план сражения. Слева перед противником следовало стоять русским полкам. За ними располагался обоз с пушками, боеприпасами и продовольствием. Справа должны были располагаться шведские отряды. Перед всем войском был сооружен плетень, который являлся естественной преградой для противника.

Но поляки нарушили все планы русских и шведских полководцев. Уже 23 июня без всякой подготовки со всей мощью они напали на расположение шведских полков. Для Я. Делагарди это оказалось настолько неожиданным, что он бросился бежать. Его трусость сильно повлияла на боевой дух шведских воинов. К тому же многие из них были недовольны тем, что Д. И. Шуйский отказался выдать перед боем причитавшиеся им за службу деньги. Скупой главнокомандующий хотел сэкономить — ведь убитым платить уже не нужно было. Но его хитрость была всем понятна, и лишь вызвала раздражение у наемников.

Поляки, видимо, поняли настроение шведов и сразу же стали предлагать им переходить на свою сторону. Многие откликнулись на их предложение, и это внесло еще большую сумятицу в русское войско. Узнав об измене наемников, Д. И. Шуйский так испугался, что сразу же решил вернуться в Москву. Его примеру последовали и другие воеводы. Только отряд Елецкого и Валуева в Царевом Займище продолжал мужественно отражать все атаки противников. Воеводы продержались несколько дней и сдались лишь тогда, когда узнали, что основное царское войско уже давно бежало в столицу. Под давлением поляков они согласились на избрание новым царем королевича Владислава и даже целовали ему крест.

После этого отряд Елецкого и Валуева присоединился к Жолкевскому и вместе с ним двинулся к Москве.

Один из участников Клушинской битвы польский ротмистр Н. Мархоцкий описал ее так:

«Одна часть наших встретилась с немецкими передними рядами, причем к ним пришлось продираться через плетни, и не везде в плетнях можно было найти проход, через который прошла бы шеренга в десять лошадей. Это место помогло немцам задержать нас, их конница три раза возобновляла стрельбу, пока другая часть нашего отряда не ударила их сбоку. Мы оттеснили немцев и сбоку, и спереди, а немалую часть их войска во главе с самим Понтусом (Делагарди. — Л. М.) завернули и погнали между московскими и немецкими обозами. Понимая, что проиграл, Понтус с несколькими сотнями человек бежал от нас несколько миль.

Стали вступать в сражение и остальные отряды с обозами и пехотой. Другая часть наших из упомянутого разделившегося отряда встретилась с москвитянами и погнала их так, что немалая часть неприятеля побежала, подобно Понтусу, но наши преследовали их недолго. Тут со своим обозом вступила в сражение еще одна часть москвитян во главе с гетманом Дмитрием Шуйским…

Когда вся иноземная пехота выстроилась за частоколом при своем обозе, пан Фирлей со своей свежей хоругвью (другие уже поломали копья) храбро ударил на нее и разметал…

Копья уцелели только в хоругви Вильковского… Эта хоругвь удержала для нас поле боя… даже московские пушки не могли сдвинуть ее с места.

В том сражении трудно пришлось нам только с немцами, и если бы Понтус не сбежал, встреча с ними была бы опасна. Тогда погибло немало наших ротмистров и товарищей…

Затем приготовились к схватке и мы, и москвитяне, и немцы. Мы только смотрели — все поле между нами и неприятелем было пусто. Москвитяне тем временем начали с нашими гарцы, на которые с их стороны приехали два немца. Немного погарцевав, они подняли шляпы и поскакали к нашим. Потом приехало еще шестеро немцев, и они поступили так же. Раз от разу немцев переходило к нам все больше. Некоторые из наших уже ничего не предпринимали, а только подъезжали к немецким полкам и зазывали: «Сюда! К нам! Уже больше сотни ваших перебежало!»…

Москвитяне, поняв, что немцы ведут переговоры, стали готовиться в дорогу и собирать палатки. Мы поняли, что они решили бежать. О том, что москвитяне бегут, дали нам знать и из немецкого войска. Мы двинули наши хоругви: одни пошли на обоз, бить тех, кто там остался, другие ринулись в погоню за убегающими». (Мархоцкий Н. История московской войны. М., 2000. С. 75–76.)

Полякам достался обоз Д. И. Шуйского, в котором находились его богато украшенная карета и личное оружие: сабля, шишак и булава. Захватили они и большое количество соболиных шкурок и сукон, предназначенных в качестве оплаты наемникам. Среди сдавшихся в плен воинов были не только иностранцы, но и представители русской знати. Это: И. М. Салтыков — сын боярина М. Г. Салтыкова, боярин В. И. Бутурлин, дьяк Яков Декудов и др.

Я. Делагарди не перешел на сторону поляков. Во главе небольшого шведского отряда он направился к Новгороду Великому и вскоре организовал его осаду. Он решил, что захват большого и богатого торгового города должен стать компенсацией ему за службу царю Василию.

Поход Лжедмитрия II к Москве

Весть о разгроме царского войска под Клушино быстро достигла Калуги. Лжедмитрий II тут же связался с П. Сапегой и пообещал ему хорошую плату за службу. Гетмана его предложение устроило, поскольку в ставке Сигизмунда у него было неопределенное положение. В итоге объединенное войско самозванца двинулось к Москве. По дороге оно столкнулось с крымскими и ногайскими татарами, которые шли на помощь В. И. Шуйскому. С ними были и московские бояре: князья И. М. Воротынский, Б. М. Лыков и окольничий A. B. Измайлов. На р. Нара разгорелось ожесточенное сражение. Татары бились настолько ожесточенно, что едва не разгромили лагерь, в котором находился Лжедмитрий. Но потом Сапеге все же удалось отбить их атаки. После этого мурзы заявили боярам, что возвращаются в степи, т. к. им нечем кормить лошадей. Отойти к Москве пришлось и Лыкову с Воротынским.

Это позволило самозванцу двинуться к Боровску. Там стоял 10-тысячный полк царя. Вновь разгорелось сражение. На этот раз силы оказались неравными, и город был взят. Следующей целью Лжедмитрия стал Пафнутьев монастырь, который представлял собой мощную крепость.

В Новом летописце содержится описание героической обороны этого монастыря:

«Вор же приде под Похнутьев монастырь. В Похнутьеве в монастыре сидеша во осаде многие люди, а воеводы быша: князь Михайло Волконской, да Яков Змеев, да Офонасей Челищев. Литовские же люди к монастырю приступаху великими приступы и не можаху ничево им зделати. Вложи же враг в воевод мысль злую в Якова Змеева да в Офонасья Челищева, и начаша умышляти, како бы им здати чюдотвоцов дом. Воевода же князь Михайло Волконской в той думе с ними не был и не ведал у них той злой думы. Внезапу же окаянный повелеша отворити острожные ворота. Литовские же люди и русские воры внидоша во врата. Князь же Михайло же Волконской, видя свое неизможение, побежа в церковь. Те же воеводы зваху ево на встречю. Он же им отказа: «Умереть де мне у гроба Пафнутья чюдотворца». Литва же внидоша в монастырь и начаша сещи. Многие же люди побегоша в церковь. Той же князь Михайло въста в дверех церковных и с ними бился много и изнемог от великих ран и паде в церкви у крылоса левого. Литовские же люди внидоша в церковь и начаша сещи игумена и братью и тово воеводу тут убиша и побиша всяких людей в монастыре по числу 12 000… Последние же люди, кои остались в монастыре, выкопаша две ямы и их погребоша… Того же князь Михайлова кровь прыснула на левой крылос на камень. И многижда той кровь скребляху и мыша. Не можаху тое крови ни соскрести, ни смыти». (ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд. С. 98–99.)

Далее войско самозванца направилось к Коломне. Оборону города возглавляли бояре и князья М. С. Туренин и Ф. Т. Долгорукий. Они не были склонны к измене царю Василию. Но голова одной из сотни М. Бобынин подговорил горожан сдаться. В итоге жители Коломны поцеловали крест Лжедмитрию и открыли ворота перед его войском. Более того, они отправили своих гонцов в Каширу и Зарайск и посоветовали населению этих городов последовать их примеру. Воевода Каширы боярин князь Г. П. Ромодановский пытался «стоять за правду» и не хотел склонять голову перед явным авантюристом. Но сторонники самозванца пригрозили, что убьют его. В итоге воевода был вынужден смириться.

Но в Зарайске сторонники Лжедмитрия столкнулись с непредвиденным препятствием в лице местного воеводы. Князь Д. М. Пожарский оказался изобретательным, мужественным и стойким в борьбе с ними. В Новом летописце его подвиг описан так:

«В Зараском же городе в та время был воевода князь Дмитрей Михайлович Пожарской. И придоша же на него всем градом, чтоб поцеловать крест Вору. Он же стал в крепости не с великими людьми. Они же приходяху, хотяху его убити. Он же отнюдь ни на что не прельстился. Никольской же протопоп Дмитрей крепляше его и благословляше умерети за истинную православную веру. Он же наипаче укрепляшесь. Видя же он свое неизможение и заперся в каменном городе с теми, которые стояху по правде; в городе же у тех мужиков животы и запасы все, а в остроге у них нету ничево. Те же воры, видя свое неизнеможение, прислаша в город и о том винишаси и целовати бе крест на том: «Хто будет на Московском государстве царь, тому и служить»… И на том укрепися крестным целованием, и начата бытии в Зараском городе без сколебания и утвердишася меж себя и на воровских людей начата ходити и побивати, и град Коломну опять обратиша». (ПСРЛ. Т. 14. С. 99.)

Самозванец же в это время двигался к Москве и вскоре расположился в Николо-Угрешском монастыре. Для царя Василия, уже не имевшего войска, его близкое нахождение представляло большую опасность. Это хорошо понимал не только он сам, его ближайшие родственники, но и горожане. Многие из них понимали, что могут пострадать заодно с непопулярным царем.

Вторую опасность представлял гетман С. Жолкевский, который остановился со своим войском в Можайске. Сражаться с ним тоже было некому. К тому же вскоре выяснилось, что гетман предлагал русским людям целовать крест королевичу Владиславу, и жители Борисова, Погорелова Городища, Ржева, Можайска и даже монахи Иосифова монастыря согласились это сделать.

Свержение В. И. Шуйского с царского престола и его дальнейшая судьба

Вполне вероятно, что в царском дворце знали, что многие русские люди предали государя и дали присягу либо Лжедмитрию, либо Владиславу. Но изменить ситуацию никто не мог. Самого Василия Ивановича многие ненавидели, про его наследника Дмитрия Ивановича говорили так: «Он сердца не храброго, обложен женствующими вещами, любит красоту и пищу, а не луков натягивание».

В Москве и по всей стране известие о Клушинском разгроме стало сигналом для массовых выступлений против царя Василия. Рязанский воевода П. П. Ляпунов даже стал рассылать по городам грамоты с призывом к местным жителям отомстить царю за убийство М. В. Скопина-Шуйского. Прокопий был уверен, что В. И. Шуйский расправился с прославленным полководцем из-за зависти к его победам. В столице Ляпунова поддержал боярин князь В. В. Голицын, который сам метил на царский престол.

В Новом летописце писалось, что «царь Василий бысть в великом страховании и скорби и посла по городом, повеле ратным людем идти к Москве. Они же не поидоша к Москве, а Резанцы отказаша по умышлению Прокофья Ляпунова. Прокофей же нача со князем Васильем Голицыным умышляти, как бы царя Василья ссадити». (ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд. С. 98.)

Активную деятельность предприняли и сторонники Лжедмитрия. Они стали засылать гонцов к московским боярам и предлагать им свести с престола царя Василия. При этом обещали, что покинут своего лжецаря, объединяться с москвичами и вместе выберут нового достойного государя.

Об этих переговорах, видимо, стало известно П. П. Ляпунову. Он решил, что нельзя отдавать инициативу бывшим тушинцам. 17 июля 1610 г. он отправил своего гонца А. Пешкова к брату Захарию, который находился в Москве, который передал ему грамоту. В ней писалось о том, что следует как можно скорее скинуть В. И. Шуйского с престола и затем всем вместе избрать нового царя. Захарий с грамотой брата отправился на Лобное место и стал призывать москвичей совершить государственный переворот. Многие горожане его поддержали и направились в Кремль. Там они принудили бояр и патриарха Гермогена отправиться с ними к Серпуховским воротам на совет. Узнав об их намерении, патриарх отказался их поддержать и стал уверять москвичей, что царя Василия нельзя свергать — он законный монарх, защитник православной веры, борец с ворами и интервентами. Но бояре оказались менее стойкими. Никто не выступил в защиту Шуйского, а его свояк (оба женаты на сестрах) боярин князь И. М. Воротынский даже вызвался убедить царя добровольно оставить престол.

В итоге все приняли решение свести Василия Ивановича с престола и отправить жить на старый боярский двор. Воодушевленный 3. Ляпунов с Ф. Хомутовым бросились в царские покои. В них они нашли испуганного В. И. Шуйского и заявили ему следующее: «Долго ли за тебя будет литься христианская кровь? Земля опустела, ничего доброго не делается в твое правление. Сжалься над гибелью нашей, положи посох царский, а мы уже о себе сами как-нибудь промыслим».

Дерзкие слова рязанского дворянина не понравились Шуйскому, который всегда отличался смелостью. Он выхватил нож и грозно крикнул: «Как ты посмел мне такое говорить? Даже старшие бояре мне такое не говорят!» Но и Захарий был не робкого десятка. Он крикнул царю: «Только тронь меня, схвачу и раздавлю голыми руками».

Эта угроза не была пустым бахвальством. Рязанский воевода отличался могучим телосложением, а царь Василий был низеньким старичком. Сложную ситуацию разрядил И. М. Воротынский, который стал убеждать Шуйского добровольно покинуть дворец и получить в качестве компенсации значительные земельные владения в бывшем Суздальско-Нижегородском княжестве. В противном случае ему с женой и братьями грозила тюрьма.

После некоторого размышления В. И. Шуйский решил сам снять с себя «шапку Мономаха» и переехать с супругой в свой старый боярский двор в Белом городе.

Захарий Петрович Ляпунов

З. П. Ляпунов вместе со старшим братом Прокопием принадлежал к числу наиболее богатых бояр Рязани. Его земельные владения составляли 500 четвертей. Захарий не испытывал желания служить царям, поэтому в 1595 г. за отказ от воеводской службы в Ельце был бит батогами и отправлен на место службы в кандалах. В 1603 г. он был вновь наказан. На этот раз за продажу донским казакам запрещенных товаров: вина, селитры, свинца, доспехов. Поэтому когда в 1604 г. на территорию Русского государства вторгся Лжедмитрий I, Захарий вместе со старшим братом примкнул к нему.

Но из-за недостаточной знатности он не вошел в окружение самозванца после его воцарения. Но когда И. Болотников осенью 1606 г. двинул полки к Москве, он примкнул к нему. Правда, через некоторое время он разуверился в законности этого движения и вместе с Прокопием перешел на сторону царя Василия. В 1607 г. Захарий сражался со сторонниками Лжедмитрия II под Ряжском, в 1608 г. отражал их атаки на Зарайск. За верность царю Василию он получил от него поместья Ржевского, Кобякова и Биркина, находившихся в Тушинском лагере. Но потом все эти дворяне приехали в Москву, повинились и вновь получили свои земли. В итоге Захарий оказался без награды за свою верную службу. Об этом летом 1610 г. он написал царю Василию, но ответа не получил. Возмутившись неблагодарностью царя, Захарий Петрович решил примкнуть к заговорщикам, В. В. Голицыну, Салтыковым и др., которые вознамерились свергнуть В. И. Шуйского. По их указанию он стал произносить на московских улицах речи, в которых критиковал непопулярного «полуцаря». Они находили живой отклику москвичей. В итоге 17 июля 1610 г. во главе толпы народа З. П. Ляпунов ворвался в царский дворец и вынудил царя Василия покинуть его. Однако патриарх Гермоген стал предпринимать усилия к тому, чтобы вернуть Шуйского на престол. Чтобы этого не произошло, Захарий вместе с князьями Засекиным и Тюфякиным постригли Василия Ивановича.

Активные действия З. П. Ляпунова выдвинули его в число видных политических деятелей. Он был включен в состав Смоленского посольства, отправившегося в сентябре 1611 г. к Сигизмунду III для переговоров о воцарении его сына. В ставке короля Ляпунов понял, что король ведет двойную игру. Чтобы выведать его истинные планы, Захарий прикинулся ярым сторонником поляков и стал часто проводить время в их обществе. Во время застолий он узнал, что Сигизмунд задумал присоединить Русское государство к своей короне, лишив его национальной самостоятельности. Обо всем этом он сообщил брату в Рязань. Тот тут же начал собирать ополчение для борьбы с польско-литовскими интервентами.

Королю, видимо, стало известно о двойной игре Захария, и он приказал его арестовать. Дальнейшая судьба храброго рязанского воеводы неизвестна.

Когда бояре узнали, что царя в Кремле больше нет, то связались с бывшими тушинцами и спросили их: «Когда вы арестуете своего царика?» В ответ те лишь рассмеялись и заявили следующее: «Вы свели своего царя с престола, поскольку забыли крестное ему целование. Мы же своему слову верны и готовы умереть за Дмитрия».

Патриарх Гермоген узнав об обмане сторонников самозванца, стал требовать, чтобы москвичи вновь посадили на престол царя Василия. Однако заговорщики, испугавшись, что за свои действия будут казнены, решили окончательно лишить В. И. Шуйского возможности вернуться на трон. Для этого 19 июля князья Тюфякин, Волконский и Засекин забрали из Чудова монастыря священников и дьяконов и поехали на старый двор Шуйских. Там они насильно заставили бывшего царя принять постриг. При этом Василий упорно твердил: «Несть моего желания и обещания к постриганию». Но за него обетные слова произнес Василий Тюфякин. Узнав об этом, патриарх Гермоген отказался признавать совершенный обряд пострижения законным. Он продолжал называть Шуйского царем Василием Ивановичем, а иноком стал считать князя Тюфякина.

Царицу Марию Буйносову тоже насильно заставили принять иноческий чин. После этого ее отвезли в Вознесенский монастырь в Кремле. Бывшего царя поместили в Чудов монастырь, а его братьев взяли под стражу. Но на этом их злоключения не закончились.

Поскольку вскоре временное боярское правительство заключило договор с гетманом Жолкевским об избрании на московский престол королевича Владислава, то Шуйские были отданы полякам. Те отвезли их в ставку короля Сигизмунда под Смоленск. Здесь бывший московский государь испытал невероятные унижения. Во время приема у короля ему следовало низко поклониться польскому монарху. Это считалось умалением чести и достоинства не только самого Шуйского, но и всего Русского государства. Поэтому Василий Иванович ответил так: «Не подобает московскому царю кланяться королю. Так уж судьба сложилась, и Бог повелел, что оказался я в плену. Не вашими руками взят, а московскими изменниками, рабами отдан».

Однако Сигизмунд уверял всех европейских правителей в том, что смог силой оружия не только вернуть родовые владения (под ними он подразумевал Смоленск с окрестностями), но и разбить войско царя, свести его с престола и взять в плен.

Через некоторое время Шуйских отвезли на территорию Польши и поселили в Гостынском замке недалеко от Варшавы. Иногда бывшего царя заставляли присутствовать на официальных приемах в королевском дворце. Для всех он представлял жалкое зрелище: «На Василии была белая парчовая ферязь и меховая шапка (так одевались царские рынды. — Л. М.). Сам он выглядел как старик, был сед, невысок, круглолиц, с длинным немного горбатым носом, большим ртом, длинной белой бородой. Смотрел исподлобья и сурово. Перед ним в открытой карете сидели два брата. Когда Шуйских поставили перед королем, то все трое низко поклонились, держа в руках шапки… После этого всех троих допустили к королевской руке».

В. И. Шуйский умер 12 сентября 1612 г. Опись его имущества показывает, что он вел аскетический образ жизни. Самому ему принадлежал только образ Богоматери. Все остальное являлось подарками короля. Через два месяца в один и тот же день умерли Д. И. Шуйский и его жена Екатерина. Вероятно, они были отравлены. Так отравительница Скопина и ее вдохновитель получили по заслугам. Младший И. И. Шуйский вошел в качестве боярина во двор царевича Владислава, который считал себя московским государем.

Согласно легенде, В. И. Шуйский был похоронен на перекрестке трех дорог. На могиле стоял столп с такой надписью: «Здесь покоится прах московского государя Василия. Полякам на похвалу, Московскому государству на укоризну».

Однако после русско-польской войны за Смоленск 1632–1634 гг. представители русской знати стали просить польскую сторону о том, чтобы прах царя Василия был возвращен на родину. Новый король Владислав пошел им навстречу. Он окончательно отказался от притязаний на московский престол и позволил князю А. М. Львову в 1635 г. забрать останки Шуйских в Москву. Так, местом захоронения Василия стала царская усыпальница — Архангельский собор. Получается, что современники признали права на корону «самоизбранного» боярского ставленника.

Свержение царя Василия Ивановича было закономерным явлением. Он взлетел на трон в ходе дворцового заговора, и в результате такого же заговора был свергнут. Права Шуйского на верховную власть были весьма сомнительными, и во время правления он не смог завоевать симпатий подданных. Старый, мнительный и подозрительный, любитель шептунов и льстецов, он, в конце концов, стал ненавистен большей части своих подданных. Чтобы свергнуть его, они даже «воскресили» «царя Дмитрия» и несколько лет сражались под его знаменами против «шубника». В итоге получилось, что победил откровенный плут и обманщик. Только вторжение польского короля помешало его воцарению в Москве.

Следует отметить, что жену В. И. Шуйского Марию-Елену бояре не отдали в польский плен. Сначала ее отправили в Новодевичий монастырь, но потом вызвали в Кремль на боярский суд и обвинили в растрате царской казны. Бывшей царице пришлось сознаться в том, что она продавала царские драгоценности, чтобы получить деньги для оплаты шведских наемников. Всего ей пришлось продать довольно много золотых колец, сережек с драгоценными камнями и даже жемчуга, который по ее просьбе мать спарывала с царской одежды. Одна из прислужниц тщательно записывала, что было продано, за сколько денег. Эта опись была предоставлена боярам, и после этого они оставили царицу-монахиню в покое. Данное разбирательство наглядно показало, насколько тяжелым было финансовое положения царя Василия и с каким трудом ему приходилось выходить из трудных ситуаций.

Источники и литература

ПСРЛ. Т. 14; Мархоцкий Н. История Московской войны. М., 2000; Смутное время Московского государства. Вып. 2. М., 1914; Цветаев Д. В. Царь Василий Шуйский и места погребения его в Польше. Т. 2. Варшава, 1901; Морозова Л. Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004. С. 146–245.

Глава 13

«СЕМИБОЯРЩИНА»

Создание временного правительства

После свержения В. И. Шуйского с престола была срочно собрана Боярская дума в расширенном составе. На ее заседание пригласили патриарха Гермогена с представителями высшего духовенства и наиболее именитых горожан. Все единодушно решили создать временное правительство из семи наиболее уважаемых бояр. Они не только должны были взять в свои руки верховную власть, чтобы не допустить разгула анархии, но созвать Земский собор для избрания нового царя.

После непродолжительного обсуждения во временное правительство включили князя Ф. И. Мстиславского, старейшего и наиболее авторитетного боярина, который не только состоял в родстве с угасшей династией московских князей, но и был известен честностью и порядочностью. Вторым его членом стал князь И. М. Воротынский, отличавшийся родовитостью и определенными воинскими талантами. Третьим — князь A. B. Трубецкой — старейший представитель своего рода. Четвертое место занял Ф. И. Шереметев, у которого были родственные связи с угасшей династией и который был хорошо известен как предводитель Понизовой рати, очистившей Поволжье от сторонников Лжедмитрия II. Пятым стал князь A. B. Голицын, прославившийся в Восменском бою, шестым — князь Б. М. Лыков, опытный и удачливый полководец. Седьмым оказался И. Н. Романов — наиболее близкий родственник, двоюродный брат, последнего царя из прежней династии Федора Ивановича. Рассмотрим подробные биографии членов временного правительства, которое в народе было прозвано «Семибоярщиной».

Федор Иванович Мстиславский

Ф. И. Мстиславского считали фактическим главой временного правительства. Он принадлежал к числу потомков великого князя Литовского Гедимина. Его дед, Федор Ижеславский, получил фамилию Мстиславский по матери, которая была единственным ребенком князя И. Ю. Мстиславского. В 1526 г. Федор выехал из Литвы на службу к Василию III. В кормление он получил Каширу. Желая приблизить к себе знатного литовского князя, государь женил его на своей племяннице Анастасии, дочери сестры Евдокии и крещеного татарского царевича Петра. В итоге рожденные в браке дети стали уже кровными родственниками московских великих князей.

Отец Федора Ивановича, Иван Федорович, был видным боярином и известным военачальником при Иване Грозном. Характерно, что боярский чин он получил в 1549 г., когда ему было только 19 лет. С царем он был почти ровесником, и этим, видимо, объяснялась его близость к трону.

В 1552 г. И. Ф. Мстиславский в качестве одного из ведущих военачальников принял участие в последнем, самом удачном Казанском походе. В 1558–1560 гг. он участвовал в Ливонских походах. В 1565 г. после учреждения опричнины Иван Федорович был назначен руководителем Земщины. Женой его и соответственно матерью Федора Ивановича стала дочь князя А. Б. Горбатого-Шуйского. Их старшая дочь была выдана замуж за сына ногайского хана Симеона Бекбулатовича, который в 1575 г. по прихоти Ивана Грозного назывался великим князем Московским и жил в Кремле.

Высокое положение отца и родство с царем позволили Федору Ивановичу быстро сделать военную и придворную карьеру. В 1576 г. в 20 с небольшим лет он получил боярский чин. В следующем году его назначили первым воеводой второго по значению полка — Правой руки. В 1579 г. Ф. И. Мстиславский уже главнокомандующий — первый воевода Большого полка.

Вскоре после воцарения Федора Ивановича в 1584 г. отец Ф. И. Мстиславского оказался в опале. Его сослали в Кирилло-Белозерский монастырь, где в 1586 г. он умер. На положении самого князя это никак не отразилось. Более того, в 1585 г. он возглавил Боярскую думу. Остался он и главнокомандующим.

Ф. И. Мстиславскому удалось прославиться в 1591 г. во время обороны Москвы от Казы-Гирея. Он вновь был главнокомандующим и смог успешно отразить врага. За эту службу он получил щедрые награды: роскошную шубу, золотой кубок, «португал» — золотую монету, считавшуюся своеобразным орденом в то время, и город Кашин в кормление.

После воцарения в 1598 г. Бориса Годунова Ф. И. Мстиславский сохранил свое положение. Видимо, выборный царь оценил скромность князя, который не выставил свою кандидатуру на избирательный собор, хотя имел больше прав на корону, чем царский шурин. Правда, через некоторое время властолюбивый Борис приблизил к себе князя М. П. Катырева-Ростовского и с его помощью попытался оттеснить Мстиславского с ведущих позиций и в Боярской думе, и в войске. Кроме того, царь всячески препятствовал новому браку князя, хотя у того не было детей мужского пола после смерти первой жены из рода князей Репниных.

Но Ф. И. Мстиславский остался верен Годунову даже тогда, когда на территорию Русского государства вторгся Лжедмитрий, называвший себя сыном Ивана Грозного. По одной из версий, самозванца от наемных убийц спас отец Федора Ивановича. Но Мстиславский прекрасно знал, что это — ложь.

Осенью 1604 г. князь возглавил царское войско, выступившее навстречу отрядам Лжедмитрия. Около Новгорода-Северского возникло сражение, в ходе которого Мстиславский получил тяжелое ранение в голову. Это самым отрицательным образом повлияло на его воинов, и они отступили. Царь Борис не позволил Федору Ивановичу отправиться на лечение домой. Он лишь прислал к нему иностранных докторов и опытного воеводу В. И. Шуйского. В итоге следующая битва с Лжедмитрием у с. Добрыничи была выиграна. Однако, не получая четких указаний из столицы и опасаясь проявлять личную инициативу, воеводы не развили успех и не разгромили окончательно самозванца. Вместе с войском они отошли к Кромам и всю зиму безуспешно пытались взять этот небольшой городок.

После смерти царя Бориса в конце апреля 1605 г. Мстиславский вместе с другими ведущими полководцами был отозван в Москву. Там готовился венчаться на царство сын Бориса Федор. Но ему не удалось удержать власть в своих руках. Сторонники Лжедмитрия активно агитировали за него и знать, и простых людей. В Москве 1 июня под влиянием грамот самозванца вспыхнуло восстание против Годуновых. Они были свергнуты и взяты под стражу. Хотя Федор Иванович, несомненно, был за воцарение Федора Годунова, но защитить его не мог. Ведь в его распоряжении были лишь несколько десятков слуг.

В итоге Федор и его мать были убиты. Это позволило самозванцу без каких-либо препятствий и осложнений въехать в Москву и занять вакантный царский престол. Мстиславский, несомненно, не верил в истинность «царевича», но никаких действий против него предпринимать не стал. Он всегда предпочитал занимать позицию стороннего наблюдателя и не вмешиваться в происходящее. Поэтому он не примкнул к заговору В. И. Шуйского, не принял участие в Московском восстании против поляков 17 мая 1606 г.

Но можно предположить, что Мстиславский стал одним из главных разработчиков Ограничительной записи, которую по требованию бояр был вынужден подписать новый царь Василий Шуйский. Согласно ей, царь не имел права кого-либо казнить без согласия Боярской думы. Это должно было ограничить его произвол в отношении подданных.

В Боярской думе Федор Иванович сохранил свое ведущее в положение. В войске же его место главнокомандующего все чаще стал занимать молодой князь М. В. Скопин-Шуйский, состоящий с царем в родстве. Это было связано с тем, что борьба сначала с И. Болотниковым, потом — с Лжедмитрием II и поляками требовала быстрого принятия решений, энергичных и смелых действий, а Мстиславский был уже немолод и не слишком здоров после тяжелых ранений. К тому же он вряд ли испытывал симпатию к скупому, мелочному, мнительному и подозрительному царю Василию. Поэтому к его свержению князь, как обычно, отнесся с полным равнодушием.

Временное правительство во главе с Ф. И. Мстиславским сразу решило созвать Земский собор для царского избрания. Уже 20 июля 1610 г. в города были посланы грамоты с требованием прислать в Москву выборщиков. Кроме того, горожан призывали не поддерживать Лжедмитрия и совместно организовать оборону страны от поляков во главе с королем Сигизмундом. Однако очень скоро выяснилось, что в Москву никто ехать не хочет, а собственных сил для борьбы и с самозванцем, и с Жолкевским у бояр нет.

Пришлось Мстиславскому вновь собирать Боярскую думу и решать, что делать. В это время стало известно, что Жолкевский из Можайска двинулся к Звенигороду. К его войску примкнули бывшие тушинцы, которые ездили к королю для переговоров об избрании на московский престол Владислава. Вместе они двинулись дальше и расположились на Хорошевских лугах. Эти известия настолько испугали бояр, что они предпочли вступить с гетманом в переговоры.

Ф. И. Мстиславский, судя по всему, поддержал проект избрания на престол Владислава, но на условиях русской стороны. Королевич должен был принять православие. Однако Сигизмунд был категорически против этого. Поэтому переговоры стали затягиваться. Тем временем в Москву был введен польский гарнизон, который стал устанавливать свои порядки. Мстиславский, видимо, как всегда, постарался остаться в стороне от происходящих событий. Король, желая привлечь его на свою сторону, присвоил ему чин конюшего — старшего боярина и увеличил размер земельных владений. Но воспользоваться ими было сложно, поскольку Москва вскоре оказалась окружена ополченцами.

Долгое время князь не понимал, что ополченцы являлись истинными патриотами, ведущими борьбу с врагами Веры и Отечества — польскими интервентами. Он продолжал поддерживать проект избрания на царский престол Владислава, хотя тот провалился, поскольку Сигизмунд сам хотел сесть на трон и присоединить Русское государство к своей короне. Но Мстиславский не был ярым сторонником поляков и даже пытался ограничить самоуправство начальников польского гарнизона. Поэтому когда в октябре 1612 г. ополченцы взяли Кремль и Китай-город, Федор Иванович не был арестован. Его лишь выслали из столицы в родовое имение под Ярославлем. Пробыл там он совсем не долго. По просьбе нового избранного царя Михаила Федоровича уже в апреле 1613 г. он был вызван в Москву и вновь возглавил временное правительство, которое должно было приготовить все необходимое к приезду нового государя. Затем во время венчания Михаила на царство обсыпал его золотыми монетами. Эта почетная миссия обычно поручалась ближайшему родственнику монарха.

Царь Михаил испытывал чувства уважения и глубокого почтения к многоопытному политику и полководцу, который, к тому же, по женской линии состоял с ним в родстве (вторая жена Н. Р. Юрьева, деда Михаила, была из рода Шуйских, как и мать Мстиславского). Поэтому при новом дворе Федор Иванович не только сохранил за собой чин конюшего, но и получил самое почетное звание — «царского слуги».

Умер Ф. И. Мстиславский в очень почтенном возрасте 12 февраля 1622 г. На его похоронах присутствовали и царь, и патриарх Филарет, и весть двор. Это свидетельствовало о высоком положении и больших заслугах умершего вельможи. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. М., 2005. С. 238–242.)

Иван Михайлович Воротынский

Князья Воротынские принадлежали к древнему роду черниговских Рюриковичей. Их родоначальником считался знаменитый святой Михаил Всеволодович Черниговский, погибший в Орде.

В конце XV в. Воротынские перешли на службу к великому князю Ивану III. Но при этом они сохранили полузависимое положение и родовые владения. Об этом свидетельствовало их высокое звание слуги.

Дед Ивана Михайловича, И. М. Воротынский, женился на Анастасии Ивановне Захарьиной и таким образом породнился с разветвленным старомосковским боярским родом Кобылиных-Кошкиных-Захарьиных-Юрьевых-Романовых. Через жен Воротынские оказались в родстве даже с царями.

Дед и отец Воротынского были опытными и талантливыми полководцами, но при этом они не раз оказывались в опале. В 1572 г. Михаил Иванович стал настоящим национальным героем, спасшим Москву от повторного набега крымского хана Девлет-Гирея. В битве при Молодях ему удалось не только остановить 120-тысячное войско противника, но и обратить его в бегство. При этом его собственные силы были раз в 10 меньше. Но Иван Грозный не оценил доблесть воеводы. Уже через год он обвинил его в чародействе и после жестоких пыток отправил в Кирилло-Белозерский монастырь. По дороге князь умер.

Опала отца сказалась и на жизни Ивана Михайловича. В детстве и юности он был вынужден жить в родовом имении вдали от столицы. Только в 1582 г. Воротынский получил первое служебное назначение — его отправили на воеводство в Тулу. В следующем году он должен был подавить восстание казанских татар, но из-за местничества с князьями Куракиным и Ноготковым так и не отправился на службу.

После воцарения Федора Ивановича Иван Михайлович оказался в опале, т. к. поддержал группировку бояр, выступавших против Годуновых. Служебное назначение он получил только в 1588 г. — во главе Плавной рати ему следовало отправиться к Астрахани и там заняться строительством каменного кремля. С этим заданием он, видимо, успешно справился, поскольку в 1592 г. получил боярство. После этого его отправили на воеводство в Казань. Там он пробыл до конца царствования Федора Ивановича.

Выборный царь Борис Годунов не испытывал симпатий к Воротынскому, который по родовитости во многом его превосходил. Поэтому князь занимал последнее место при нем в Боярской думе.

Появление Лжедмитрия I оказалось исключительно выгодным для Ивана Михайловича, поскольку тот объявил себя покровителем всех родственников Ивана Грозного и его сыновей. Одним из первых князь отправился в Тулу, чтобы продемонстрировать самозванцу свою готовность ему служить. В итоге в новой Боярской думе Воротынский занял исключительно почетное четвертое место, после Мстиславского и Шуйских. Однако он быстро понял, что на престол сел не истинный царский сын, а обманщик и ловкий проходимец. Это заставило князя примкнуть к заговору В. И. Шуйского и участвовать в свержении самозванца в мае 1606 г. После этого он вошел в число наиболее доверенных лиц главного заговорщика.

Воцарение В. Шуйского оказалось выгодным для Воротынского. Он не потерял своего высокого положения в Боярской думе и даже стал доверенным лицом нового государя. Именно ему с митрополитом Филаретом была поручена важная миссия — привезти в Москву останки настоящего царевича Дмитрия. При этом простые люди должны были поверить в святость царевича. Для этого необходимо было найти мощи Дмитрия нетленными.

Воротынский вместе с Филаретом с успехом справились с царским заданием. В гробу умерший много лет назад Дмитрий выглядел почти как живой. Для всех осталось тайной, как это оказалось возможным.

В 1607 г. Воротынский не раз участвовал в боях с Болотниковым и Петрушей. Военное счастье не всегда сопутствовало ему. Но это не помешало князю породниться с самим царем. После того как Василий женился на Марии Буйносовой, Воротынский взял в жены ее сестру. В начале 1610 г. в их семье родился сын Алексей. Именно на его крестинах был отравлен прославленный полководец М. В. Скопин-Шуйский.

Смерть Скопина привела к тому, что Воротынский стал отдаляться от царя Василия.

Ему не нравилось, что при дворе плетутся интриги, что царь все время прислушивается к шепоту наушников, что он не способен бороться с многочисленными врагами. Поэтому Иван Михайлович поддержал дворян, потребовавших свержения царя Василия. Вместе с ними он отправился во дворец и уговорил Шуйского добровольно снять царскую корону и переехать на старый боярский двор.

Знатность, определенные воинские и дипломатические таланты способствовали тому, что Воротынский был избран в состав временного правительства. Вместе со всеми он поддержал проект избрания на московский престол польского королевича. Однако очень скоро князь стал возмущаться польским засильем в Кремле. Ему не нравилось, что должности в правительстве раздаются простым малообразованным людям, что государственные земли разбазариваются, а казна расхищается. Обо всем этом он стал заявлять на заседании Боярской думы. Но его слова не понравились польскому коменданту Кремля А. Гонсевскому, и тот повелел посадить князя под домашний арест.

Ополченцы освободили Воротынского и пригласили принять участие в Избирательном земском соборе. Затем в конце апреля 1613 г. ему было поручено встречать нового царя Михаила в окрестностях столицы.

В 1613–1619 гг. Иван Михайлович был направлен на воеводство в Казань. Это было ответственное задание, поскольку повсюду были волнения и разруха. В 1616 г. князь был послан на литовско-польскую границу для подписания мирного договора с королем Сигизмундом. Однако переговоры были сорваны из-за остроты разногласий с польской стороной. Воротынский с окружающими его лицами так раззадорились, что побили польских послов. Сигизмунд расценил драку как величайшее оскорбление для своей короны. Для отмщения он отправил войско во главе с сыном прямо к Москве. Но его атаки были отбиты, и это вынудило поляков подписать Деулинское перемирие.

В последние годы жизни И. М. Воротынский возглавлял Казанский дворец. Окончательно состарившись, он принял в одном из монастырей постриг. Умер князь-инок в 1627 г. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. С. 242–244.)

Андрей Васильевич Трубецкой

A. B. Трубецкой, как и Мстиславский, принадлежал к роду князей Гедиминовичей. Его предки считали своим родоначальником великого князя Литовского Ольгерда, сына Гедимина. На службу к великому князю Ивану III Трубецкие перешли в 1500 г. во время русско-литовской войны. Первое время они носили титул слуг великого князя и сохраняли родовой город Трубчевск.

В период правления Ивана Грозного Трубецкие теряют независимость и вливаются в число рядовой служилой знати. Глава рода Федор Михайлович получает боярский чин и становится видным опричником.

Имя A. B. Трубецкого впервые появляется в разрядных книгах в 1577 г. — он участник очередного Ливонского похода. В 1579 г. по росписи войска ему полагалось спать около государя. В 1580 г. на свадьбе Ивана Грозного с Марией Нагой он — первый среди поезжан.

После воцарения Федора Ивановича Трубецкой получает назначение на пограничную службу в Тулу. Только в 1589 г. он становится стольником, хотя в это время ему уже около 30 лет. Для знатного молодого человека его карьерный рост происходит слишком медленно.

Наконец, в 1591 г. Андрей Васильевич становится воеводой стратегически важного города Смоленска. Через шесть лет, в 1597 г., ему присваивается чин окольничего. Это говорит о том, что царь Федор Иванович по какой-то причине недолюбливал Трубецкого и не приближал его к себе. Может быть, так он наказывал князя за неблаговидное поведение его родственника Ф. М. Трубецкого, являвшегося одним из ведущих опричников.

Б. Ф. Годунов, взойдя на престол, тут же решил устранить несправедливость в отношении знатного князя Гедиминовича. Во время венчания на царство он объявил ему боярство. С этого времени A. B. Трубецкой стал непременным участником всех торжественных мероприятий в Кремле: приемов в честь иностранных женихов царевны Ксении, различных послов и на семейных праздниках. Совершенно очевидно, что он был близок царю.

О взаимоотношениях Андрея Васильевича с Лжедмитрием I ничего не известно. Он вошел в Совет светских лиц, но выше него расположились Воротынский, многочисленные Нагие и В. М. Мосальский. Однако Голицыны, Куракин, Буйносов, Волоцкий и Черкасский оказались ниже него, хотя при Годунове они были выше.

Приблизительно на том же положении остался Трубецкой и при В. И. Шуйском. Но в боях с Болотниковым и Лжедмитрием II он уже не участвовал. Возраст и слабое здоровье, видимо, не позволяли ему это делать. В 1612 г. князь скончался, немного не дожив до освобождения столицы от поляков. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 245–246.)

Андрей Васильевич Голицын

Князь, боярин и талантливый воевода Андрей Васильевич Голицын первый свой воинский подвиг совершил в районе города Кашира. Именно это прославило его и вывело в число ведущих полководцев Смутного времени.

A. B. Голицын принадлежал к древнему и очень разветвленному княжескому роду, родоначальником которого считается великий князь Литовский Гедимин. В начале XV в. один из его предков, Патрикий Наримонтович, поступил на службу к великому князю Московскому Василию I. Занимая высокое положение при дворе, Патрикий смог женить сына Юрия на дочери великого князя Анне. Праправнук Юрия, Михаил Иванович, носивший прозвище Голица, дал фамилию Голицыны своим потомкам. По крови они являлись родственниками великих князей Московских.

Отец Андрея Васильевича, Василий Юрьевич Булгаков-Голицын, был видным боярином и полководцем в правление Ивана Грозного. В своей семье A. B. Голицын был младшим сыном. Старше него были братья Василий и Иван, рано начавшие службу в царских полках.

Первые сведения о службе Андрея Васильевича относятся к 1591 г. Он получил должность стольника и должен был обслуживать наиболее знатных бояр, сидящих за большим столом. Назначение дает право предположить, что в это время ему было лет 16. Именно в этом возрасте в то время начинали службу при дворе юноши из княжеских и боярских семей. Однако исполнять эту должность Андрею не пришлось, поскольку его старший брат Василий, назначенный стольником при кривом столе, где сидели менее важные лица, потребовал устроить местнический суд. В ходе него было выяснено, что Василий старше Андрея и поэтому имел больше прав на более высокую должность.

Ошибка при данном назначении появилась, видимо, из-за того, что Андрей был выше брата ростом и имел более привлекательную внешность. Об этом свидетельствует его прозвище Скуриха — высокий и стройный.

Первое военное назначение A. B. Голицын получил только в 1598 г. в возрасте приблизительно 23 лет. Во время Серпуховского похода выборного царя Б. Ф. Годунова против крымских татар он вместе с братьями был зачислен в Государев полк в должности есаула. В его обязанности входило выполнять личные поручения царя: отвозить его грамоты в полки или в Москву раздавать награды воинам и т. д.

Первые назначения A. B. Голицына свидетельствовали о том, что он находился в ближнем царском окружении. Однако в 1603 г. он вдруг оказался на воеводстве в Тобольске вместе с дворянами Н. М. Пушкиным, Г. В. Хлоповым и П. А. Вельским. Поскольку в то время служба в Сибири считалась ссылкой, напрашивается вывод о том, что либо сам князь, либо кто-либо из его родственников провинились перед царем Борисом. Но по источникам никаких сведений о проступках A. B. Голицына нет. К тому же никто из его братьев в это время не пострадал. Значит, дело было не в них. Причиной ссылки могло быть родство жены Андрея Васильевича Марии Васильевны Морозовой с женой опального Ф. Н. Романова Ксенией Ивановной Шестовой-Морозовой, которая в 1601 г. из-за явно надуманных обвинений в адрес братьев Романовых была пострижена в монахини и отправлена в Заонежье. (Романовых обвинили в том, что с помощью ядовитых корешков они хотели отравить царя Бориса Годунова.) Возможно, Мария Васильевна сочувствовала своей невинно осужденной родственнице и даже поддерживала с ней связь, о которой стало известно царю Борису. Поэтому наказание в адрес Андрея Васильевича последовало не сразу, а спустя два года после осуждения Романовых.

В ссылке в Сибири A. B. Голицын, видимо, находился до конца правления Годуновых. Вызволил его оттуда самозванец Лжедмитрий I, считавший себя покровителем всех опальных лиц и родственников царя Федора Ивановича (Романовы были его двоюродными братьями). Князь не только оказался при царском дворе, но и получил боярский чин вместе со средним братом Иваном. Старший Василий к тому времени уже давно был боярином. Однако в Совете светских лиц (так стала называться Боярская дума) положение Голицыных ухудшилось. Они заняли места ниже достаточно худородных Нагих, мнимых родственников Лжедмитрия, и его новых любимцев Мосальских.

Умаление родовой чести, видимо, настолько повлияло на братьев Голицыных, что они примкнули ко второму заговору князя В. И. Шуйского, закончившемуся 14 мая 1606 г. свержением и убийством Лжедмитрия I. После этого они заняли одно из ведущих мест при дворе нового царя Василия.

Однако уже летом 1606 г. выяснилось, что в Путивле собирается новое войско якобы спасшегося «царя Дмитрия». Во главе него был назначен беглый холоп И. И. Болотников. Царь Василий отправил против него полки, но под Кромами они были разбиты и отступили к Москве. Путь к столице оказался для восставших болотниковцев свободным, и они вскоре взяли город в блокадное кольцо.

В это время A. B. Голицын под началом М. В. Скопина-Шуйского стоял за Москвой-рекой у Данилова монастыря и мужественно отбивал все атаки повстанцев. Только к декабрю 1606 г. царю В. И. Шуйскому удалось сформировать боеспособные полки из стольников, стряпчих и московских дворян, которым предстояло дать бой И. Болотникову. Его возглавили князья М. В. Скопин-Шуйский и A. B. Голицын. Так состоялось близкое знакомство князя Андрея с талантливым и смелым полководцем, которому в будущем предстояло стать спасителем Отечества от Тушинского вора и его сторонников.

Ожесточенный бой состоялся 2 декабря под Коломенским. Скопину вместе с Голицыным удалось наголову разбить И. И. Болотникова и заставить его отойти к Калуге. Это знаменательное сражение, видимо, многому научило Андрея Васильевича, поскольку до этого он не имел воинского опыта, как его старшие братья. К тому же у него был превосходный учитель — самый талантливый полководец того времени М. В. Скопин-Шуйский.

Вскоре выяснилось, что на помощь засевшему в Калуге Болотникову из Путивля движется еще один самозванец — «царевич Петруша», который утверждал, что является сыном царя Федора Ивановича. Царь Василий решил помешать их воссоединению и отправил под Калугу большое войско под командованием младшего брата И. И. Шуйского. Но ему не удалось взять город. Не смогли разбить повстанцев и новые полки под руководством Ф. И. Мстиславского и М. В. Скопина-Шуйского. Более того, воеводам Болотникова удалось нанести под Пчелней и Лихвином такой мощный удар царским воеводам, что тем пришлось отойти от Калуги по направлению к Москве. Тем временем Тулу без всякого сопротивления захватил самозванец Петруша. Все это настолько укрепило силы восставших, что они стали готовиться к новому походу на Москву.

Царь Василий понял, что столице вновь грозит смертельная опасность. Врагов следовало остановить на подступах к городу. Для этого уже в марте 1607 г. он отправил в Каширу полк под командованием князя A. B. Голицына и Г. Г. Пушкина. Одновременно в Рязань был послан князь Б. М. Лыков с Ф. Ю. Булгаковым-Денисьевым. Им следовало объединиться с местным воеводой П. П. Ляпуновым. В начале мая царь планировал послать всех полководцев к Калуге и Алексину, чтобы те не позволили A. A. Телятевскому оказать помощь Болотникову. Но повстанцы их опередили.

A. A. Телятевский первым выступил по направлению к Кашире, намереваясь двинуться прямо к Москве, поскольку в его полках было много казаков с Дона, Терека, Яика (Урала), из Путивля, Рыльска и некоторых других окраинных городов. Узнав об этом, царь Василий велел князьям A. B. Голицыну и Б. М. Лыкову срочно объединиться и остановить его на подступах к Кашире.

В сложившейся ситуации бои под Каширой оказались решающими и для В. И. Шуйского, и для Болотникова с Петрушей. В случае поражения царских воевод для восставших открывался путь на Москву которую почти некому было защищать, поскольку основные войска стояли в Серпухове. В итоге они могли победить.

A. B. Голицын, вероятно, сначала не знал, какую важную роль предстоит ему сыграть в схватке с восставшими. Ведь сначала он был отправлен в Каширу лишь для охраны этого города. Весть о подходе к городу отрядов под руководством A. A. Телятевского пришла в конце мая. Чувствуя, что силы будут неравными, князь попросил помощь у рязанского воеводы Б. М. Лыкова. Тот подоспел вовремя. Тут же сформировали два полка. Во главе Большого полка стояли A. B. Голицын и Г. Г. Пушкин, во главе Сходного полка — Б. М. Лыков и Ф. Ю. Булгаков-Денисьев, Засадный отряд взял под свое начало П. П. Ляпунов и Г. Ф. Сумбулов. Первоначально планировалось дать бой болотниковцам на берегу реки Беспуты. Но противник двигался западнее, поэтому воеводам пришлось отойти к реке Восьме.

Согласно данным документальных источников, сражение состоялось 5–7 июня 1607 г.

Оно упомянуто во многих памятниках: Разрядных книгах, Карамзинском хронографе, различном актовом материале, «Хронике» Буссова и др. Но наиболее детальное описание этого события содержится в «Новом летописце». Рассмотрим его подробнее.

«И бысть бой день весь, и начаша воры московских людей осиливати. Московские же люди, видя такую над собою победу от врагов, все воззопиша единогласно, что померети всем до единого. Бояре же и воеводы, князь Андрей, князь Борис, ездя по полкам, возопиша ратным людем со слезами: «Где суть нам бежати? Лутче нам здеся померети друг за друга единодушно всем». Ратные же люди все единогласно воззопияху: «Подобает вам начинати, а нам помирати». Бояре же, призвав Бога, отложиша все житие свое, наступиша на них, злодеев, со всеми ратными людьми, многую храбрость показаху предо всеми ратными людьми. По милости же всещедраго Бога тех воровских людей побита на голову, а достальные многие седоша в оврагех, а той князь Андрей Телятевский утек не с великими людми. Видяше же ратные люди, что много им шкоты ис того оврагу от тех воров, и возопиша все единогласно, что помереть всем за одно. Слесчи с лошадей, и поидоша все пеши со всех сторон с приступом. И по милости Божии всех тех воров побиша на голову, разве трех человек взяша живых. А милостию Божиею московским ратным людем шкоты никакие в те поры не учинили. Бояре же придоша в Серпухов ко царю Василью с великою радостию. Царь же Василей, виде их промысл и слыша, радостен бысть и их пожаловал своим государевым жалованьем».

Дополнительные детали о бое на речке Восьме содержатся в Карамзинском хронографе. В нем отмечено, что в войске Телятевского были донские, волжские, терские и ейские казаки, а также служилые люди из Путивля и Ельца. Общая их численность достигала 30 тысяч. Несомненно, что они представляли грозную силу. Им противостояли каширцы под руководством A. B. Голицына с помощниками: Г. Г. Пушкиным-Сулемшой, Б. М. Глебовым и рязанскими воеводами Б. М. Лыковым, Ф. Ю. Булгаковым и П. П. Ляпуновым.

Ранним утром 5 июня разгорелась ожесточенная битва. Во время нее 1700 пеших казаков с пищалями перешли речку и спрятались в овраге, из которого начали палить по рязанцам, нанося им большой урон. Те не стали с ними биться, а бросились на помощь каширцам. Вместе им удалось обратить в бегство отряды Телятевского и гнать их более 30 верст. При этом победителям достались пушки, знамена, коши и 1700 пленных. После этого дошла очередь и до засевших в овраге казаков. Сначала их, правда, уговаривали сдаться добровольно, но когда это не помогло, в ходе решительных атак, длившихся 2 дня, большинство казаков было уничтожено.

Царь В. И. Шуйский очень обрадовался, когда узнал о победе своих воевод на р. Восьме. Он поручил стольнику М. С. Измайлову вручить им от своего имени наградные золотые монеты. Их получили: A. B. Голицын, Б. М. Лыков, Г. Г. Пушкин, Ф. Ю. Булгаков, П. П. Ляпунов, а также головы и наиболее отличившиеся ратные люди. Некоторые из них получили по 50 четвертей земли и прибавку к жалованью.

Об очень важной победе царь Василий сразу же сообщил в Москву патриарху Гермогену. Тот составил грамоту, в которой повелел по всем церквам петь благодарственный молебен за победу царских воевод на реке Восьме над мятежниками.

Отдых после битвы у князя Андрея Васильевича был совсем коротким. Уже 12 июня во главе особого Каширского полка он прибыл под Тулу, где находились Болотников с Петрушей. В его задачу входило стоять за рекой Упой с отрядами М. В. Скопина-Шуйского. Вместе они замыкали осадное кольцо, которое организовал вокруг Тулы царь Василий. В источниках нет детального описания боев под этим городом, но думается, что A. B. Голицын действовал так же мужественно и отважно, как и под Каширой. В итоге 10 октября 1607 г. восставшие сдались и были сурово наказаны.

В. И. Шуйский на радостях распустил все войско на отдых, полагая, что с главными врагами окончательно покончено. В январе 1608 г. он даже женился, надеясь, что молодая княжна Мария Буйносова-Ростовская родит ему наследника. A. B. Голицын вместе с братьями были почетными гостями на этой свадьбе.

Однако мирное время продлилось совсем недолго. Уже летом 1608 г. к Москве подошло войско нового самозванца, Лжедмитрия II, и расположилось на Тушинском лугу. Все попытки В. И. Шуйского разбить его или отогнать оказались безрезультатными. Столица вновь оказалась в осаде, сохраняя лишь минимальные связи с остальной страной. В это время на сторону Лжедмитрия II стали перебегать многие знатные люди, но A. B. Голицын оставался верным царю, поскольку давал ему клятву верности. Он участвовал во всех боях с тушинцами и проявлял чудеса храбрости, хотя у врагов постоянно был численный перевес. Особенно прославился он в сражении на Ходынском поле в июне 1609 г. Вместе с князьями Б. М. Лыковым и И. С. Куракиным он полностью разгромил пехоту самозванца и даже был готов ворваться в Тушинский лагерь, чтобы его уничтожить, но его остановила казачья конница под руководством И. М. Заруцкого. Несмотря на победу, царским воеводам пришлось вернуться за московские укрепления.

Поскольку собственных сил у царя Василия было слишком мало для сражений с Лжедмитрием II и его сторонниками поляками, то в конце 1608 г. ему пришлось отправить М. В. Скопина-Шуйского в Новгород для найма шведских воинов. A. B. Голицын остался в Москве, чтобы отражать атаки тушинцев и защищать непопулярного царя Василия от бунтующих москвичей. Только в марте 1610 г. вместе со всеми он радостно приветствовал въехавшего в Москву полководца-освободителя М. В. Скопина-Шуйского. К этому времени Тушинский лагерь развалился: самозванец бежал в Калугу, а поляки отправились к королю Сигизмунду III, осадившему Смоленск.

Веселясь на пирах по поводу победы над Лжедмитрием II, A. B. Голицын вместе со всеми полагал, что главные беды уже позади. Следовало лишь помочь М. В. Скопину-Шуйскому добить самозванца в Калуге и отогнать польского короля Сигизмунда III от Смоленска. Однако внезапная смерть на одном из пиров отважного полководца разрушила эти планы. Поговаривали, что Скопина отравили его завистники, в числе которых называли самого царя. Теперь будущее уже не казалось A. B. Голицыну столь оптимистичным, и он продолжал служить В. И. Шуйскому, хотя у того оставалось все меньше сторонников.

Судьбу непопулярного царя окончательно решило Клушинское сражение с польским гетманом С. Жолкевским, которое состоялось в июле 1610 г. Главнокомандующим царского войска был царский брат Д. И. Шуйский, его помощником — A. B. Голицын. Им подчинялись не только русские полки, но и шведские наемники. Перед битвой шведы потребовали заплатить им за готовность пролить кровь на поле боя. Но скупой Д. И. Шуйский решил сэкономить и заявил, что выдаст деньги после сражения. Он надеялся, что мертвым деньги уже не понадобятся. Шведы сразу же поняли его хитрость, и как только поляки начали их теснить, повернули назад. За ними в бегство обратились и русские воины, хотя численное превосходство было на их стороне. Напрасно A. B. Голицын со своим полком пытался исправить положение и призывал Д. И. Шуйского личным примером воодушевить воинов. Царский брат был так напуган, что побежал в первых рядах, бросив обоз с невыплаченными шведам деньгами. В итоге Клушинская баталия была с позором проиграна. Вскоре после нее в июле этого же года В. И. Шуйский был свергнут.

Можно предположить, что Андрей Васильевич был против сведения с престола законного монарха, но он не мог противостоять воле большинства москвичей. Он лишь постарался вместе с другими боярами взять власть в городе в свои руки, чтобы прекратить беспорядки и остановить погромы. На собранной в экстренном порядке Боярской думе было решено избрать 7 наиболее видных и авторитетных бояр, которые должны были составить временное правительство. В его задачу входило как можно быстрее собрать представительский Земский собор и избрать на нем нового царя.

В источниках нет данных о том, по какому принципу выбирались члены временного правительства, прозванного потом в народе «Семибоярщиной». Но можно предположить, что они должны были быть представителями наиболее знатных родов, обладать воинским опытом и талантами, отличаться честностью и верностью присяге. Видимо, поэтому от рода Голицыных в правительство вошли не старшие его представители, Василий и Иван, а младший Андрей. Он никогда не был замечен в предательстве ни по отношению к отправившим его в ссылку Годуновым, как его старшие братья, ни к непопулярному царю В. И. Шуйскому, как «перелеты». В сражениях отличался личной отвагой и смелостью.

Можно предположить, что вместе с другими боярами A. B. Голицын искренне желал избрать на Земском соборе нового царя «из своих древних родов». Но оказалось, что времени для этого нет. К Москве двигались сразу два войска: польского гетмана С. Жолкевского и Лжедмитрия II. Оборонять город было некому, поэтому из двух зол следовало выбрать наименьшее. Союз с поляками показался боярам более подходящим, чем возведение на московский престол откровенного авантюриста лжецаревича.

В ходе переговоров с гетманом Жолкевским было решено, что новым царем русские люди изберут польского королевича Владислава, сына Сигизмунда, но он должен принять православие и жениться на местной девушке. Королю же следует помочь боярам разбить Лжедмитрия II и снять осаду Смоленска.

Для подписания всех необходимых документов по этому поводу в начале сентября 1610 г. под Смоленск было отправлено представительное посольство под руководством митрополита Филарета и брата A. B. Голицына Василия Васильевича. Оставшиеся в Москве бояре, считая, что вопрос о воцарении Владислава решен, согласились, на ввод в город польского гарнизона. В итоге с 20 сентября 1610 г. в столице Русского государства установилось польское господство.

Члены временного правительства не сразу поняли, что окончательно лишились власти. Они по привычке собирались на заседания Боярской думы, но каждый раз обнаруживали, что все дела вершит начальник польского гарнизона А. Гонсевский со своими подручными. В их числе оказался бывший торговый человек из Погорелого городища Ф. Андронов. Он так хорошо сумел втереться в доверие к полякам, что даже получил должность казначея (по некоторым данным — его помощника).

Некоторые бояре вскоре поняли, что смена власти им только на руку, и стали выискивать личные выгоды. Одни лично обратились к Сигизмунду III с просьбой о новых должностях и пожалованиях, другие начали строчить доносы на своих противников. Возмутился создавшимся положением только A. B. Голицын. Он смело обратился к А. Гонсевскому и его помощникам с такими словами: «Паны поляки! Кривда большая нам от вас делается. Мы приняли королевича в государи, а вы его нам не даете. Именем королевским, а не его, листы к нам пишут, под титулом королевским пожалования раздают. Как сейчас видите, люди худые с нами, великими людьми, равняются. Или вперед с нами так не делайте, или освободите нас от крестного целования, и мы будем промышлять о себе сами».

Несомненно, что справедливые слова князя Андрея очень возмутили поляков, поскольку они знали, что король Сигизмунд III не собирался посылать в Москву сына. Он хотел прибрать к своим рукам ослабленное Русское государство и лишить его национальной независимости. Но об этом никто из русских людей не должен был догадываться.

Чтобы речи A. B. Голицына не смутили чьих-либо умов, А. Гонсевский приказал посадить его под домашний арест, якобы за строптивость. Однако князь знал, что он не одинок в своих подозрениях относительно реальных планов поляков. С обличением интервентов не раз выступал в Успенском соборе патриарх Гермоген. Он даже начал призывать всех патриотов собраться и прогнать поляков из Москвы. Его слова нашли горячий отклик у рязанского воеводы П. П. Ляпунова. В начале 1611 г. тот стал рассылать грамоты по городам с призывом объединиться в народное ополчение для борьбы с поляками-интервентами.

Можно предположить, что A. B. Голицын знал о патриотической деятельности Ляпунова, поскольку со времен битвы на р. Восьма у Каширы поддерживал с ним дружеские отношения. Он наверняка вел с ним тайную переписку для согласования действий, направленных против поляков. Об этом А. Гонсевский, видимо, догадывался, поэтому стал искать способ сурово наказать князя Андрея. Удобный случай представился, когда в руки поляков попал некий поп Харитон, привезший князю И. М. Воротынскому письмо от Лжедмитрия II. Хотя при допросе он назвал только имя Воротынского, его подвергли пыткам. Во время них он сказал то, что хотел услышать Гонсевский — переписку с Лжедмитрием II вел и A. B. Голицын вместе с братом Василием, который возглавлял Смоленское посольство. Это дало полякам основание взять всех под стражу.

После получения известия о том, что 11 декабря 1610 г. самозванец был убит, оснований для ареста A. B. Голицына не стало. Но поляки и не думали его освобождать. Вместе с публично обличавшим их патриархом Гермогеном он стал для них главным врагом. В «Истории Дмитрия», составленной и из дневниковых записей поляков, прямо писалось, что Голицын являлся советником Гермогена и именно он призывал москвичей к восстанию. Этот факт дает основание считать, что князь продолжал интенсивно переписываться с воеводами-патриотами во главе с П. П. Ляпуновым. Вместе они готовились к борьбе против поляков-интервентов.

Несомненно, что A. B. Голицын, как один из наиболее авторитетных бояр и опытный военачальник, должен был возглавить московское восстание. Его следовало начать при подходе к столице ополчений из других городов. Однако ситуация в городе оказалась настолько взрывоопасной, что оно вспыхнуло стихийно раньше обговоренного срока.

Утром 19 марта 1611 г. конфликт на рынке Китай-города быстро перерос в военное столкновение москвичей с поляками. Готовые к бою воеводы тут же начали создавать на улицах баррикады и поливать поляков огнем пищалей. На Лубянской площади особенно отличился князь Д. М. Пожарский, сумевший установить на своей баррикаде пушки. На Кулишках отважно сражался И. М. Бутурлин, за Москвой-рекой — И. Колтовский и др. Руководил всеми с помощью своих людей A. B. Голицын. Когда поляки узнали об этом, они бросились к дому, где князь сидел в заточении, и с жестокостью расправились с патриотом. После этого по совету боярина-изменника М. Г. Салтыкова они начали поджигать дворы Белого города там, где находились повстанцы. Лишенные единого руководства и гонимые огнем, те были вынуждены отступить. Воодушевленные победой поляки набросились на мирных жителей в Кремле и Китай-городе, вырезали большую их часть, а имущество разграбили. После этого они сожгли все посады и слободы вокруг Москвы и стали укреплять сохранившиеся после пожара крепостные стены. Они понимали, что за совершенные злодеяния их ждет неминуемая расплата. Князь A. B. Голицын погиб, не дожив до освобождения Москвы от польских интервентов в ноябре 1612 г. Но он отдал свою жизнь не зря. Его патриотическая деятельность хорошо была известна руководителям Первого ополчения, которые уже в апреле 1611 г. вступили в схватку с интервентами и выбили их из Белого города. Помня о мученической смерти князя, они разили врагов особенно яростно. Нашло это событие отклик и в других русских городах. Узнав об убийстве хорошо известного воеводы и политика и подавлении Московского восстания, жители наконец-то поняли истинную суть поляков и короля Сигизмунда. Всем стало ясно, что именно они являются главными врагами Веры и Отечества и что с ними следует вести непримиримую борьбу.

Подводя итог жизненному пути Андрея Васильевича Голицына, следует отметить, что он всегда был смелым и отважным человеком, не изменял клятве верности, которую он давал царям, смело вступал в борьбу с врагами Веры и Отечества. Он сражался вместе со всеми видными полководцами своего времени: М. В. Скопиным-Шуйским, Б. М. Лыковым, П. П. Ляпуновым, Г. Г. Пушкиным-Сулемшой и др. Вероятно, знаком он был и с Д. М. Пожарским, участвовавшим в Московском восстании 19 марта 1611 г. и потом возглавившим Второе ополчение. Поэтому в 1635 г. освободитель Москвы от поляков женился на единственной дочери Голицына, как бы отдавая должное памяти ее безвременно погибшего отца. Княгиня пережила мужа и умерла в 1651 г. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 246–248.)

Борис Михайлович Лыков

Б. М. Лыков-Оболенский принадлежал к старинному старомосковскому роду князей Оболенских, которые с давних пор служили московским правителям. Во второй половине XV в. Оболенские оказали большую помощь Василию II Темному в борьбе с Дмитрием Шемякой и заняли при великокняжеском дворе ведущие позиции. В XVI в. род разделился на несколько ветвей. К старшей ветви принадлежали князья Курлятевы и Ноготковы; к средней — Телепневы, Туренины, Репнины, Лыковы и Кашины; к младшей — Долгорукие, Щербатые и Тростенковы. Родовые владения Оболенских находились в Малоярославском уезде.

Первые сведения о службе князя Бориса Михайловича относятся к 1592–1593 гг. Он — второй рында на нескольких посольских приемах, устраиваемых царем Федором Ивановичем. Вместе с князем A. A. Телятевским и Вельяминовыми он стоял в белом платье у царского трона. Данные назначения свидетельствуют о том, что в это время Лыков был молод и отличался красивой наружностью. Поэтому можно предположить, что он родился в середине 70-х гг. XVI в. В 1679 г. он осиротел, т. к. его отец погиб в одном из сражений со Стефаном Баторием.

Все правление Федора Ивановича Б. М. Лыков оставался в должности рынды и участвовал в приеме послов Римского Папы, шведского короля, австрийского императора и др. При этом ему пришлось довольствоваться ролью и третьего, и четвертого рынды и пропускать вперед более знатных молодых князей: Ю. Н. Трубецкого, И. С. Куракина и родственника Ф. И. Лыкова.

В должности рынды пришлось остаться Б. М. Лыкову и при новом царе Б. Ф. Годунове. Летом 1598 г. во время Серпуховского похода царя ему было поручено нести третий саадак (колчан). Попытка местничества с М. Б. Шеиным закончилась для него полным крахом.

Только в 1599 г. положение Лыкова несколько изменилось. Он был отправлен в должности стольника с царскими грамотами в Тверь для встречи жениха царевны Ксении Борисовны — шведского принца Густава. В 1600 г. в качестве пристава казанского царевича Ураз-Магомеда князь отвозил ему блюда с царского стола. После этого он неоднократно участвовал в приеме различных послов: шведских, литовских, английских.

Вполне вероятно, что Б. М. Лыков был недоволен тем, что за долгие годы службы его положение при дворе почти не изменилось. (К примеру, служивший с ним в должности рынды A. A. Телятевский при царе Борисе уже был боярином.) Поэтому он неоднократно вступал в местнические тяжбы с различными представителями знати и иногда даже выигрывал споры: в 1599 г. — у Д. И. Мезецкого и В. П. Тростенкова, в 1601 г. — у Б. Д. Приимкова-Ростовского. Но в его споре с Д. М. Пожарским и с И. Н. Салтыковым бояре не смогли разобраться.

В апреле 1601 г. Б. М. Лыков был направлен в несколько приграничных городков (Мценск, Орел, Михайлов, Ливны) для смотра воинских людей. Это было первое его назначение недипломатического характера. Но уже в сентябре 1602 г. он вновь рында при царском дворе. На приеме, устроенном в честь нового жениха царевны Ксении Борисовны, датского королевича Иоганна, он должен был стоять с И. М. Катыревым, И. А. Хованским и Ю. Н. Трубецким у царского трона. Получалось, что за 10 лет службы князь с должности второго рынды переместился на должность четвертого. Возможно, он возмутился таким понижением и публично выразил недовольство царем Борисом. В итоге в 1603 г. он был отправлен на воеводство в Белгород. Здесь ему пришлось пробыть несколько лет, до конца правления Б. Ф. Годунова. Естественно, что для князя, привыкшего к придворной службе, такое назначение можно расценить только как ссылку.

Некоторые исследователи предположили, что причиной опалы на Лыкова был донос на него Д. М. Пожарского, пытавшегося таким образом выиграть у него местнический спор. Но точных данных на этот счет нет.

Обида Бориса Михайловича на царя Бориса способствовала тому, что он одним из первых перешел на сторону Лжедмитрия I, вторгшегося осенью 1604 г. на территорию Русского государства. Князь не только сдал самозванцу Белгород, но и отправился к нему в Путивль, где тот пребывал после разгрома в битве под Добрыничами. В благодарность лжецаревич присвоил ему чин кравчего и в мае 1605 г. отправил под Кромы приводить к присяге стоявшее там царское войско. После формирования в Туле новых полков Б. М. Лыков был назначен вторым воеводой Большого полка, после князя В. В. Голицына.

Для него это было настоящим взлетом, поскольку раньше никаких высоких военных назначений он не получал. В начале 1606 г. князь Борис достиг предела карьерного роста — Лжедмитрий I присвоил ему чин боярина. В мае Лыков участвовал в его свадьбе с Мариной Мнишек и даже пытался местничать с боярином П. Н. Шереметевым.

Во время короткого правления Лжедмитрия I Борис Михайлович, видимо, женился на вызволенной из ссылки последней дочери Н. Р. Захарьина-Юрьева Анастасии. Это позволило ему породниться с лжецарем, который называл себя братом царя Федора Ивановича (матерью Федора Ивановича была сестра Н. Р. Юрьева-Захарьина царица Анастасия).

В источниках нет сведений о том, участвовал ли Б. М. Лыков в заговоре В. И. Шуйского против Лжедмитрия. Но после свержения самозванца 19 мая 1606 г. он поддержал кандидатуру Шуйского на престол и при нем сохранил боярство и высокое положение при дворе. Поэтому когда летом 1606 г. в Москву пришло известие о восстании в северских городах против нового царя, князь Борис не задумываясь согласился возглавить войско против бунтовщиков. Он был назначен первым воеводой Передового полка вместе с князем Я. П. Барятинским. Однако под Кромами и Ельцом царское войско потерпело поражение от И. Болотникова и было вынуждено отступить к столице.

Вместе с царем Василием и другими представителями знати Б. М. Лыков оказался в осажденной болотниковцами Москве. Под руководством М. В. Скопина-Шуйского он участвовал в многочисленных вылазках, которые привели к тому, что И. Болотников со своим войском был вынужден в начале декабря 1606 г. отойти к Калуге. Поскольку было ясно, что восставшие не откажутся от планов захвата различных городов, В. И. Шуйский направил в них дополнительные воинские силы. В феврале 1607 г. князь Борис был направлен в Рязань во главе тысячного отряда. Уже в начале мая он получил царскую грамоту, в которой ему приказывалось направить в Каширу рязанского воеводу П. П. Ляпунова с 800 дворянами и 300 татарами. Они должны были вместе с каширскими воеводами выступить к Алексину. Предполагалось, что именно на этот город нападут болотниковцы. Однако вскоре выяснилось, что вырвавшийся из Калуги И. Болотников вместе с князем A. A. Телятевским движется в сторону Каширы. Поэтому по царскому приказу с оставшимися в Рязани 500 дворянами и 500 татарами Б. М. Лыков должен был в спешном порядке идти на помощь каширским воеводам. Князь в точности выполнил указание и вовремя успел соединиться на р. Восьме с каширскими воеводами A. B. Голицыным и Г. Г. Пушкиным. Здесь 5 июня 1607 г. разгорелся ожесточенный бой. Удача оказалась на стороне царских воевод. Болотниковцы были полностью разгромлены и с позором бежали. За эту службу Лыков получил вместе с другими воеводами золотую монету.

После этого князь тут же получил новое назначение — вместе с рязанцами влиться в Большой полк М. В. Скопина-Шуйского, направлявшегося к Туле, где находились Болотников с самозваным царевичем Петрушей. Потом во время осады Тулы ему было поручено командовать Сторожевым полком вместе с Ф. Ю. Булгаковым.

После взятия Тулы 10 октября 1607 г. мятежи в стране не прекратились. В Стародубе появился Лжедмитрий II, который вместе с польскими союзниками весной 1608 г. двинулся к Москве. Б. М. Лыкову вместе с И. С. Куракиным было приказано встретить противников на Медвежьем броде у Москвы-реки. Вскоре выяснилось, что к этому месту движется полк А. Лисовского, нагруженный добычей. Царские воеводы мужественно вступили с ним в схватку и заставили бежать, бросив награбленное добро. Победителям достались пушки, всевозможное оружие, а также взятые в плен коломенский владыка и зарайский протопоп.

Но эта победа не помогла остановить Лжедмитрия II. Уже в июне он подошел к Москве и расположился с войском в Тушино. Царь Василий несколько раз пытался отогнать самозванца, но его атаки на Тушинский лагерь не приносили успеха. Наиболее примечательным был бой на Ходынском поле в июне 1609 г. Все началось с того, что гетман Рожинский решил поджечь деревянные укрепления на окраине столицы. Навстречу ему вышли три полка, возглавляемые И. С. Куракиным, A. B. Голицыным и Б. М. Лыковым. Они так яростно напали на тушинцев, что заставили их обратиться в бегство к табору. В Тушино начался настоящий переполох, и это настолько воодушевило царских воевод, что они были готовы ворваться в ставку самозванца. Остановить их смог только И. М. Заруцкий, выскочивший им навстречу с отрядом донских казаков. Пришлось воеводам вернуться в столицу. Но после этого тушинцы уже не отважились близко подходить к московским укреплениям.

Осенью 1609 г. в Москву пришла весть о том, что к Александровой слободе подошли полки М. В. Скопина-Шуйского, который должен был нанести окончательный удар по Тушинскому лагерю. Б. М. Лыков с И. С. Куракиным были отправлены на соединение с ним. В январе воеводы были отправлены к Суздалю для сражений с А. Лисовским. Затем им было поручено освободить от тушинцев Дмитров. В марте объединенное войско двинулось к Москве и окончательно освободило город от осады.

Б. М. Лыков до конца был верен непопулярному царю В. И. Шуйскому. Даже после того как 24 июня 1610 г. под Клушино царское войско потерпело сокрушительное поражение от польского гетмана С. Жолкевского, он не изменил своей клятве и отправился с И. М. Воротынским под Серпухов для соединения с крымскими царевичами. Вместе с ними воеводы должны были остановить двигавшегося к Москве Лжедмитрия II. На речке Наре вспыхнул ожесточенный бой. Хотя силы были неравными, Лыкову с Воротынским удалось остановить самозванца. Но крымские царевичи вскоре их покинули, и воеводам пришлось вернуться в Москву.

Всем стало ясно, что защищать В. И. Шуйского больше некому. К столице продолжали двигаться и гетман Жолкевский, и Лжедмитрий II. В итоге 17 июля вспыхнуло восстание, в ходе которого царь Василий был сведен с престола и пострижен в монахи. Во избежание анархии и беспорядков бояре срочно собрали Думу и на ее заседании выбрали членов временного правительства. В его состав вошел и Б. М. Лыков как наиболее опытный и удачливый полководец.

Сначала бояре хотели собрать Избирательный земский собор и на нем назвать кандидатуру нового царя «из своих российских родов». Но времени у них для этого не оказалось. Уже в августе в окрестностях столицы оказалось два войска: польского короля Сигизмунда III и Лжедмитрия II. Отражать их атаки было некому. Поэтому временное правительство решило заключить союз с поляками и согласиться с избранием на московский престол королевича Владислава, сына Сигизмунда. В ответ С. Жолкевский выступил против самозванца и отогнал его от Москвы. После этого в город был введен польский гарнизон.

Хотя далеко не всем боярам нравилось самоуправство поляков в столице Русского государства, Б. М. Лыков полагал, что со сложившейся ситуацией следует смириться. Он даже не возражал против того, чтобы вместо королевича вакантный престол занял его отец Сигизмунд III. В благодарность за такую политику король пожаловал Лыкову земли убитого A. B. Голицына и перешедшего на сторону Первого ополчения Б. В. Сукина. Правда, воспользоваться столь щедрым даром князь так и не смог, поскольку с апреля 1611 г. был заперт в осажденной патриотами Москве.

После освобождения столицы от поляков осенью 1612 г. Б. М. Лыков, вероятно, вместе с другими боярами-изменниками был выслан из города. В работе Земского собора 1613 г. он, скорее всего, не принимал участия. Однако избрание на царство Михаила Федоровича Романова было ему очень выгодно, поскольку он был женат на его тетке Анастасии Никитичне. Поэтому он, несомненно, участвовал и во встрече нового царя в мае 1613 г., и на его коронации 11 июля этого же года. Известно, что в сентябре он даже решил местничать с царским дядей И. Н. Романовым, но, конечно, проиграл спор.

С 1614 г. Лыков становится одним из ведущих полководцев царя Михаила Федоровича. Осенью этого года ему было поручено возглавить карательную экспедицию против вольных казаков, разорявших северные города: Вологду, Каргополь, Устюжну, Белоозеро, Чаронду и находящиеся там крупные монастыри. Во главе казачьего движения стоял атаман Баловень, отличавшийся жестокостью по отношению к мирным жителям. Характерно, что князь не сразу начал военные действия против казаков. Сначала он отправил к ним духовных лиц, которые должны были уговорить их «отстать от воровства». Некоторые казаки одумались и сдали оружие. Другие же, напротив, объединились и двинулись к Москве, чтобы лично высказать новому царю свои требования. Вслед за ними отправился и Б. М. Лыков. Под Дорогомиловым он вступил в бой с бунтовщиками и заставил их бежать в сторону северских городов. На р. Луже Лыков вновь их настиг и окончательно разгромил. Баловень был арестован, отвезен в Москву и там казнен. К концу 1615 г., благодаря усилиям князя, с массовыми разбоями казаков было окончательно покончено.

Снова отличиться Б. М. Лыкову пришлось во время нападения на Москву польского королевича Владислава в 1618 г. Вместе с Д. М. Пожарским и Д. М. Черкасским он должен был остановить поляков в районе Калуги, Вязьмы, Можайска. Для этого с большим отрядом он был отправлен в Можайск, чтобы усилить обороноспособность этого города.

Вскоре выяснилось, что именно на Можайск собирается направить свой главный удар Владислав. Он расположился со своим войском в 7 верстах от города и начал его осаду. По просьбе Лыкова для помощи ему вскоре прибыли полки Пожарского и Черкасского. Королевича удалось на время остановить. Однако в Можайске не оказалось припасов для воинских людей и корма для их лошадей. Поэтому по приказу царя всем воеводам было приказано отойти к столице. В Можайске остался небольшой гарнизон, который отбил все атаки королевича. Не желая растрачивать силы по пустякам, Владислав решил сразу же направиться к Москве. В сентябре 1618 г. он уже стоял у ее стен. В этой сложной ситуации царь Михаил Федорович отправил Б. М. Лыкова в Нижний Новгород за подмогой. Но она не потребовалась. Первая же атака поляков на Арбатские ворота была с успехом отбита. В последующих боях королевич был ранен и вскоре согласился сесть за стол переговоров. В декабре было подписано Деулинское перемирие.

В 1619 г. Лыков был назначен главой Разбойного приказа. В то неспокойное время это был важный пост. Кроме того, князь входил в ближнее царское окружение, поэтому отправился с Михаилом Федоровичем и его матерью в многодневную поездку по монастырям. Она была посвящена успешному возвращению из польского плена отца царя Филарета. После нее в самом конце 1619 г. князь был направлен в Казань для составления новых писцовых книг. Это задание потребовало много времени, поэтому в столицу Борис Михайлович вернулся только в 1622 г. В 1626 г. после смерти князя Ф. И. Мстиславского Лыков получил самый высокий боярский чин — конюшего. В 1628 г. он возглавил еще и Ямской приказ. Кроме того, он постоянно участвовал в дипломатических приемах и переговорах. Сначала его титул был — Рязанский наместник, потом — Тверской, один из наиболее почетных. В 1638–1639 гг. продолжается карьерный рост князя. Он был назначен главой Казанского дворца, который ведал делами бывшего Казанского ханства. Соответственно во время дипломатических приемов он стал носить титул Казанского наместника. В 1641 г., находясь в преклонном возрасте, Б. М. Лыков принял постриг в одном из монастырей. Скончался он в 1646 г.

Долгая и успешная жизнь Бориса Михайловича Лыкова свидетельствует о том, что он был успешным полководцем, опытным государственным деятелем и принес немало пользы для Отечества. Не отличаясь особой знатностью, он смог подняться на самые верхние ступеньки в придворной иерархии. Он всегда был надежной опорой не слишком популярному царю Василию Шуйскому и помог крепко сесть на престол юному Михаилу Романову. Несмотря на все заслуги, имя Б. М. Лыкова редко встречается в трудах историков. Поэтому его, как и A. B. Голицына, можно отнести к числу забытых героев. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 254–257.)

Федор Иванович Шереметев

Ф. И. Шереметев пользовался большим уважением у современников, поэтому они называли его «мужем войны и совета». Долгие годы он находился на дворцовой и воеводской службе. При этом он одерживал победы не только на полях сражения, но и во время переговоров с иностранными послами.

Шереметевы принадлежали к младшей ветви старомосковского боярского рода Кобылиных-Кошкиных. В XVI в. сразу несколько представителей этой фамилии выдвинулись в число ведущих полководцев в войске царя Ивана Грозного. И. В. Шереметев по прозвищу Большой прославился борьбой с крымскими татарами. Даже в далекой Турции рассказывали легенды о его мужестве и отваге. Отец Федора Ивановича был младшим братом Большого Шереметева и в отличие от него носил прозвище Меньшой. Он тоже отличался воинскими талантами, которые проявил во время Ливонских походов. Во время одного из них, в 1577 г., Иван Васильевич погиб.

Матерью Федора Ивановича была княжна из рода Троекуровых, которая тоже достаточно рано умерла. Опекуншей сироты стала его старшая сестра Елена, которая в 1580 г. стала женой царевича Ивана Ивановича. Казалось, что впереди обоих ждало блестящее будущее, поскольку Иван Иванович считался наследником царского престола. Но 19 ноября 1581 г. царевич умер после непродолжительной болезни. Современники высказали предположение, что причиной его смерти стал тяжелый удар посохом, который он получил от отца во время ссоры. Но точных данных по этому поводу нет.

Елена была беременной, но от переживаний, связанных со смертью мужа, у нее случился выкидыш. В итоге вместо царского дворца ее жилищем стала келья в Новодевичьем монастыре. Царь Иван, видимо, глубоко страдал из-за смерти старшего сына. Поэтому он исключительно по-доброму отнесся к маленькому Федору Шереметеву и подарил ему богато украшенную жемчугом и драгоценными камнями шапку Ивана Ивановича.

Царь Федор Иванович также с теплотой относился к своему тезке и всегда приглашал его на семейные торжества. Особенно памятными для него стали пышные крестины царевны Феодосии 14 июня 1592 г. Все надеялись, что именно она станет наследницей царского трона. Бориса Годунова на этот праздник почему-то не позвали.

Первые сведения о службе Шереметева относятся к 1591 г. В чине думного дворянина он принял участие в обороне Москвы от Казы-Гирея и вместе со всеми получил золотую наградную монету.

При Б. Ф. Годунове положение Ф. И. Шереметева постепенно ухудшилось. В 1600 г. вместе со всеми Романовыми он попал в опалу. Царь отнял у него родовой двор в Кремле и отправил на воеводство в Тобольск. Там он пробыл более двух лет, оставив о себе память — церковь Николы Чудотворца и городок-крепость Томск.

Только в 1604 г. Шереметев был отозван в Москву и тут же был направлен на борьбу с Лжедмитрием. В конце года по зимнему пути ему следовало с артиллерией прибыть под Кромы и начать осаду этого городка. Но обиженный воевода отнюдь не стремился сражаться за интересы царя Бориса. Кромы ему взять не удалось, поэтому его перевели в Орел. Там он и узнал о смерти царя Бориса. Для Федора Ивановича это послужило сигналом для перехода на сторону Лжедмитрия. Возможно, он искренне верил в его истинность. Самозванец оценил поступок знатного молодого человека и тут же в Путивле присвоил ему боярский чин. В Совете светских лиц Шереметев занял 16-е место из 38. Это было очень неплохим началом карьеры.

Однако очень скоро Федор Иванович, как и многие другие представители знати, понял, что на престоле не истинный царский сын, а польский ставленник, авантюрист Гришка Отрепьев. Поэтому он примкнул к заговору В. И. Шуйского, ставящего цель свергнуть лжецаря. В начале мая Лжедмитрий послал Шереметева с большим отрядом в Елец. Там создавалась база для похода на Азов. Но боярин не стал спешить с выполнением этого задания. По просьбе Шуйского он остался в окрестностях Москвы, чтобы при необходимости помочь заговорщикам. Но это не потребовалось — 17 мая 1606 г. самозванец был убит. Новым царем москвичи провозгласили В. И. Шуйского.

Однако жители многих провинциальных городов не захотели подчиняться новому государю. Особенно тревожным было положение в районе Астрахани, где были не только сторонники Лжедмитрия, но и наводили страх на местных жителей отряды еще одного самозванца — «царевича Петруши». Сюда и был отправлен Ф. И. Шереметев для наведения порядка.

Поволжский поход Федора Ивановича затянулся на несколько лет, поскольку в Астрахани местный воевода князь И. Д. Хворостинин оказал упорное сопротивление, а для борьбы с Петрушей у боярина не хватало сил. Около двух лет провел он на острове Балчик в низовьях Волги. Здесь рядом с расположением его отряда даже образовался небольшой городок, куда прибывали купеческие караваны с просьбой о защите от разбойников.

Со временем под началом Ф. И. Шереметева сформировалась Понизовая рать, в которую вошли стрельцы и казаки из поволжских городов. Весной 1609 г. она двинулась на судах к Нижнему Новгороду. По дороге были освобождены несколько городов-крепостей от сторонников нового самозванца Лжедмитрия II. В ноябре Шереметев соединился с М. В. Скопиным в Александровой слободе. Вместе полководцы-освободители въехали в Москву, радостно приветствуемые горожанами. Но царь Василий никак не отметил заслуги Федора Ивановича и, видимо, даже укорил его за то, что тот слишком медленно двигался к Москве. Поэтому когда группа дворян свергла непопулярного царя, Шереметев не выступил на его защиту.

Заслуги воеводы были признаны большинством бояр, поэтому они и избрали его в состав временного правительства. Федору Ивановичу было поручено очень важное дело — ведать Казенным дворцом, где хранилось наиболее ценное царское имущество, в том числе и регалии, используемые при венчании на царство. В период польского господства в Кремле это было очень сложно делать, поскольку интервенты стремились разграбить царский дворец и вывезти в Польшу все наиболее ценные вещи. К тому же они постоянно требовали плату за свою службу. При отсутствии в казне денег приходилось отдавать им ценности. Шереметев пытался любым путем сохранять священные для царского дома реликвии: короны, скипетры, бармы, выдавая полякам зеркала, часы, дорогую посуду. Пришедший потом к власти Михаил Романов оценил заслуги Федора Ивановича и наградил.

Первоначально Ф. И. Шереметев, как и остальные члены временного правительства, полагал, что королевич Владислав может быть избран на московский престол. Он даже согласился сотрудничать с поляками и вступил с королем Сигизмундом в переписку. Но потом он понял, что они — враги, ставящие цель захватить и разграбить его страну. Это заставило его с большей энергией взяться за сохранение царского имущества. Освободившие Кремль ополченцы оценили усилия Федора Ивановича и привлекли его к сотрудничеству. Они пригласили его и на Избирательный земский собор. Там он стал главным инициатором избрания на престол Михаила Романова, своего дальнего родственника. Некоторые историки предполагают, что он даже вступил в переписку с матерью Михаила, Марфой Ивановной, чтобы узнать ее мнение об избрании на престол ее сына. Получив отрицательный ответ, Шереметев согласился возглавить посольство в Кострому. Он был уверен, что убедит Михаила в том, что тот самая подходящая кандидатура на царский трон.

Миссия посольства оказалась удачной. Михаил Федорович стал новым государем. В его правительстве Ф. И. Шереметев занял одно из ведущих мест. Сначала он вновь ведал Казенным дворцом, потом ему было поручено заключить мирные договоры со Швецией и Польшей на наиболее выгодных условиях для русской стороны. С этими заданиями боярин успешно справился и был щедро награжден соболиной шубой, драгоценным кубком, повышением оклада на 500 руб. и прибавкой к земельным владениям в 500 четвертей. К тому же ему окончательно была возвращена родовая усадьба в Кремле.

При дворе Федор Иванович считался одним из ближайших царских родственников, поэтому ему было поручено: встречать вернувшегося из плена Филарета, отца Михаила Федоровича, возглавлять Аптекарский приказ, занимавшийся царским здоровьем, «ведать Москвой» во время богомольных поездок государя. Кроме того, в разные годы он возглавлял Разбойный, Печатный, Стрелецкий, Сыскной, Иноземный приказы, Большую казну, Новую четверть. После неудачной Смоленской войны Шереметеву удалось заключить с Польшей достаточно выгодный мирный договор. По его условиям Владислав навсегда отказался от притязаний на царский трон, что было очень важно для Михаила Федоровича. За это он получил еще более щедрые награды, чем прежде, и стал носить почетное звание «ближнего боярина». В 1641 г. он получил еще и чин конюшего. После смерти Михаила Федоровича Ф. И. Шереметев отошел от дел и в 1649 г. принял постриг в Кирилло-Белозерском монастыре. Он умер 17 февраля 1650 г. и был похоронен рядом с безвременно скончавшимся сыном Александром. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 250–254.)

Иван Никитич Романов

И. Н. Романов принадлежал к старомосковскому боярскому роду Кобылиных-Кошкиных, как и Шереметев. Многие его предки занимали видные места при великокняжеском и царском дворах. Это и сподвижник Ивана III Яков Захарьевич, и «государево око» Михаил Юрьевич, и верный дворецкий Даниил Романович. Отец Ивана Никитича, видный боярин Никита Романович, приходился младшим братом царице Анастасии, первой жене Ивана Грозного. Поэтому с царем Федором Ивановичем Иван Никитич был в близком родстве — приходился ему двоюродным братом.

От рождения И. Н. Романов имел ряд физических недостатков: плохо владел одной рукой, прихрамывал на одну ногу и невнятно говорил, поэтому носил прозвище Каша.

В 1589 г. Иван получил первую придворную должность — он стольник. Во время Ругодивского похода царя Федора он исполнял обязанности есаула в Дворцовом полку.

В 1591 г. И. Романову была поручена важная миссия — от имени царя поздравить воевод, отогнавших от Москвы крымского хана Казы-Гирея.

Вполне вероятно, что при Федоре Ивановиче служба Ивана шла успешно, при дворе он с братьями всегда занимал высокое положение и участвовал в семейных торжествах царствующей четы. Но после восшествия на престол Б. Ф. Годунова все изменилось. Новый царь вскоре заподозрил Романовых в желании отравить его и по сфабрикованному доносу подверг их жестоким репрессиям. Выжить и остаться в миру удалось только Ивану Никитичу, поскольку Годунов считал, что инвалид не может представлять для него опасности. Только после воцарения Лжедмитрия I положение Романовых и их родственников изменилось. Иван Никитич вновь был принят при царском дворе и получил боярский чин.

При новом государе В. И. Шуйском Иван сохранил прежнее положение и даже принял участие в боях с И. Болотниковым. Особенно успешным было его сражение под Козельском с В. Ф. Мосальским. Князь был убит, а его воины, не желая сдаваться, взорвали себя на пороховых бочках.

После образования Тушинского лагеря И. Н. Романов остался верен Шуйскому, хотя его брат Филарет стал патриархом при Лжедмитрии II. За порядочность и верность присяге бояре и избрали его в состав временного правительства. К тому же он был ближайшим родственником царей прежней династии.

О достойном поведении Ивана Никитича во время польской интервенции, несомненно, было известно и руководителям ополчений. Поэтому после освобождения Кремля они не выслали его из столицы, а пригласили на Избирательный земский собор.

В правительстве племянника Михаила Федоровича И. Н. Романов занял место его самого близкого родственника. Во время церемонии венчания на царство держал корону, на двух царских свадьбах исполнял роль посаженного отца, был непременным участником крестин царевен и царевичей. Умер Иван Никитич в 1640 г. в весьма преклонном возрасте. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 258–250.)

Договор с Жолкевским

Бояре из временного правительства искренне хотели избрать нового царя из «своих древних родов». Гермоген даже стал предлагать кандидатуру юного Михаила Романова, считая его наиболее подходящим (по возрасту и состоянию здоровья) из числа близких родственников царя Федора Ивановича. Для созыва Избирательного земского собора они разослали по всем крупным городам грамоты. Представление об их содержании дает грамота в Пермь от 20 июля 1610 г.

«В Пермь Великую, воеводе господину Ивану Ивановичу Чемоданову да подьячему Пятому Филатову и всем Пермским пригородов посадским лучшим и средним и всяким людям: бояре и окольничие, и приказные люди, и стольники, и стряпчие, и дворяне и дети боярские всех городов, и гости, и торговые люди, и всего Московского государства всякие служивые и жилецкие люди, челом бьют. За грехи всего православного крестьянства в Московском государстве многое время кровь крестьянская льется межоусобною бранью и, видя меж православных крестьян межоусобье, польские и литовские люди пришли в землю государства Московского и многую крестьянскую кровь пролили, и церкви Божии и монастыри разорили, и образом Божиим поругаются, и хотят православную крестьянскую веру в латинство превратити; и ныне Польский и Литовский король стоит под Смоленском, а гетман Жолкевский с польскими и литовскими людьми стоит в Можайске, а иные литовские люди и русские воры пришли с вором под Москву и стали в Коломенском, а хотят литовские люди, по ссылке с гетманом Жолкевским, государством Московским завладети и православную крестьянскую веру разорити, а свою латинскую веру учинити. И дворяне, и дети боярские всех городов, и гости, и торговые люди, и стрельцы, и казаки, и посадские люди и всяких чинов люди всего Московского государства, поговоря меж себя и услыша украинных городов ото всяких людей, что Государя Царя и Великого Князя Василия Ивановича всея Руси на Московском государстве не любят… и служити ему не хотят, и кровь крестьянская межусобная льется многое время… били челом ему Государю всею землею, чтоб Государь государство оставил… И июля в 17 день Государь… государство отставил и съехал на свой старый двор, и ныне в чернецах. И мы, бояре и окольничие, и приказные люди… целовали животворящий крест на том, чтобы нам всем против воров стояти всем государством заодно и вора на государство не хотети; и вам бы всем, всяким людям, стояти с нами вместе заодно и бытии в соединенье, чтоб наша православная крестьянская вера не разорилась, и матери б наши и жены и дети в латинской вере не были; и на Московское б государство выбрати нам Государя всея землею, сослався со всеми городы, кого Государя Бог даст, а до тех мест правити боярам, князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищи». (Акты Археографической экспедиции. Т. И. СПб., 1836. № 162. С. 277–278.)

Из содержания данной грамоты можно сделать вывод о том, что бояре хорошо понимали, какую опасность представляли для Русского государства и Лжедмитрий II, и поляки во главе с королем Сигизмундом. Обращаясь к жителям других городов, они рассчитывали на их помощь и поддержку. Однако в Москву никто не приехал. Поэтому очень скоро выяснилось, что город защищать некому. С большим трудом удалось отбить атаку Лжедмитрия на Сретенские ворота. Его новые более активные военные действия могли иметь более тяжелые последствия для «Семибоярщины», поскольку среди горожан находилось немало изменников — сторонников вора, не желавших проливать кровь за бояр.

Поэтому на заседании Боярской думы было принято решение начать переговоры с гетманом С. Жолкевским. Вполне вероятно, что бояре знали о проекте тушинцев по избранию на московский престол польского королевича Владислава. Им оставалось только поддержать его. О своем решении «семибоярщики» сообщили патриарху Гермогену. Тот сначала был категорически против принца-иностранца, но потом сказал следующее: «Аще будет креститься и будет в православной християнской вере, и аз вас благосовляю; аще не будет креститься, то нарушение будет всему Московскому государству и православной християнской вере, да не будет на вас наше благословение». С таким наставлением пастыря бояре отправились на переговоры к гетману.

Посольство возглавили бояре Ф. И. Мстиславский, В. В. Голицын, Ф. И. Шереметев, окольничий Д. И. Мезецкий и думные дьяки В. Телепнев и Т. Луговской. Они сообщили Жолкевскому о своем намерении избрать на московский престол королевича Владислава при условии, что тот крестится в православную веру. В ответ гетман заверил их в том, что Сигизмунд согласится дать сына на царство, поскольку об этом он уже вел переговоры с бывшими тушинцами. Но вопрос о крещении в православие — особый. Для его обсуждения следует отправить под Смоленск представительное посольство.

После этого Жолкевскому разрешили расположиться в Новодевичьем монастыре. Затем была составлена Договорная запись, которую подписали обе стороны.

Отрывок из Договорной записи от 17 августа 1610 г.

«…A мы все бояре, и окольничим, и дворяне… и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства великому государю королевичу Владиславу Жигимонтовичу и детем его целовали… крест Господень на том, что нам ему государю и детем его служити и добра хотети во всем, как прежним прирожденным великим государем царем и великим князем всеа России… А на которой мере государю королевичу Владиславу Жигимонтовичи бытии на Российском государстве, и о том мы бояре, князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи, дали гетману письмо по статьям… и государю королевичу… колико государь придет в царствующий град Москву, венчатись на Владимирское и на Московское государство… царским венцом и диадимою от святейшего Ермогена патриарха… по прежнему чину и достоянию… А будучи государю королевичу… на Российском государстве, церкви Божия на Москве и по всем городам, и по селам… чтити и украшати во всем по прежнему обычаю, и от разоренья ото всякого оберегати, и святым Божиим иконам и пречистыя Богородицы и всем святым и чудотворным мощем поклонятися и почитати, и святительскому и священническому чину и всем православным христианам бытии в православное христианской вере… и Римския веры и иных розных вер костелов… не ставити… а христианския нашия православныя веры Греческого закона ничем не рушати и не безчестити… А что дано церквам Божиим и в монастыри вотчин и угодий, и того данья… не отымати, бытии всему по прежнему… и ружные всякие оброки церковные и монастырские… то все давати по-прежнему из государския казны. Боярам, и окольничим, и дворянам… и всяким чинам бытии по-прежнему… а польским и литовским людем на Москве ни у каких земских расправных дел, по городам в воеводах и в приказных делах не бытии… и московских княженетских и боярских родов приезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати. А жалованье денежное, оброки и поместья и вотчины, кто что имел до сех мест, и тому бытии по-прежнему… На Москве и по городам суду бытии и совершатись по прежнему обычаю и по судебнику Российского государства… Великому государю Жигимонту… бытии с великим государем королевичем Владиславом… в миру, в дружбе, в любви навеки неподвижно… А кто винен будет… того по вине его казнить, осудившее наперед с бояры, а жены, дети и братья, которые того дела не ведали… и тех не казнити… И о том всем делати государю с приговору и с совету бояр… Доходы государские… сбирати по-прежнему… а сверх прежних обычаев, не поговоря с бояры, ни в чем не прибавляти. Купцам московским… торговати повольно по-прежнему… в Польше и в Литве… А про вора, что называется царевичем Дмитрием Ивановичем, гетману… думать и промышлять с нами бояры, как бы того вора изымати или убити… А Марине… государынею московскою не называтися… и отвести ее в Польшу… в город Москву польских и литовских и неметских и всяких ратных людей… без повеления бояр и без дела не впущать… в Москву… А про Смоленск гетману бити челом…, чтоб король по Смоленску бити не велел, и тесноты б городу никакия учинити не велел. А о крещенье, чтоб государю королевичу Владиславу Жигимонтовичу пожаловати креститися в нашу православную христианскую веру греческого закона и бытии в нашей православной вере». (РИБ. Т. 142. № 9. С. 101–109.)

Сразу после подписания договора гетман с небольшим московским войском выступил к Коломенскому чтобы дать бой Лжедмитрию. Предварительно он договорился с П. Сапегой, что тот не будет участвовать в сражении. Самозванцу тоже стало известно о готовящемся предательстве союзника. Поэтому он решил не рисковать и с горсткой сторонников быстро отошел к Калуге.

О подписании боярами договора с гетманом С. Жолкевским об избрании на престол Владислава стало известно и тем, кто уже давно предал Тушинского вора. Они прибыли в Москву и решили получить прощение и благословение от патриарха Гермогена. Но тот сразу спросил их: «Вы пришли в соборную апостольскую церковь с правдою или с лестью? Лгущие все равно будут наказаны, рано или поздно». Боярин М. Г. Салтыков покаялся и получил прощение от патриарха. Михаилу же Молчанову Гермоген заявил следующее: «Окаянный еретиче! Тебе вообще не подобает быть в святом храме». В итоге служители собора с позором вытолкали его наружу.

Хотя Договор об избрании Владислава на царство был подписан обеими сторонами, и бояре с 27 августа даже начали приводить москвичей к присяге нареченному государю, было ясно, что этот сложный вопрос можно было окончательно решить только с королем Сигизмундом.

Смоленское посольство

Для поездки к королю под Смоленск в начале сентября было сформировано представительное посольство. По указанию патриарха главой его был назначен Ростовский митрополит Филарет. Ему было поручено отстаивать главное условие — об обязательном крещении королевича в православную веру. От светских лиц главой был избран боярин князь В. В. Голицын. Помощниками его стали окольничий князь Д. И. Мезецкий, думный дворянин В. Б. Сукин, думные дьяки Т. Луговской и С. Васильев. Всего в состав посольства вошло 1240 человек.

Василий Васильевич Голицын

В. В. Голицын принадлежал к роду князей Гедиминовичей. Среди трех братьев был старшим. Службу начал при царе Федоре Ивановиче в должности стольника. Участвовал в походе на Нарву. В 1596 и 1598 гг. был одним из воевод Смоленска. Б. Ф. Годунов, учитывая его знатность, присвоил ему боярский чин и приблизил ко двору. Однако князь не оценил его внимания и после появления самозванца Лжедмитрия I стал склоняться на его сторону. Во время осады Кром весной 1605 г. Василий Васильевич вместе с братом Иваном стали агитировать царских воевод перейти на сторону «Дмитрия Ивановича». В итоге войско изменило нареченному царю Федору Годунову. Это помогло самозванцу взойти на престол. Однако Голицыну показалось, что лжецарь недостаточно высоко оценил его заслуги, поэтому он примкнул к заговору В. И. Шуйского по его свержению.

При новом царе Василии смог возвыситься только младший брат В. В. Голицына Андрей. Он стал удачливым полководцем. Чувствуя себя обойденным, Василий Васильевич стал интриговать против Шуйского. Он даже вступил в переписку с рязанским воеводой П. П. Ляпуновым и разработал с ним план по свержению непопулярного царя Василия. При этом князь постарался остаться в стороне, доверив решительные действия рядовым дворянам. Возможно, он рассчитывал стать новым кандидатом на престол.

Но бояре не слишком доверяли и уважали хитрого и коварного старшего Голицына. Они предпочли включить в состав «Семибоярщины» его младшего брата. Правда, Василию Васильевичу они доверили возглавить Смоленское посольство.

Во время переговоров с Сигизмундом Голицын проявил большую твердость в отстаивании интересов русской стороны. За неуступчивость он был арестован и отправлен в польский плен. Там он и скончался в первой половине 1619 г.

Данила Иванович Мезецкий

Д. И. Мезецкий принадлежал к роду черниговских Рюриковичей. Службу он начал в 1598 г. стольником, как и большинство молодых представителей знати. Зимой 1606–1607 гг. с успехом сражался с болотниковцами и за это получил от царя В. И. Шуйского чин окольничего. Осенью 1608 г. Мезецкий был включен в состав посольства М. В. Скопина-Шуйского к шведскому королю за военной помощью. Затем в качестве воеводы вошел в освободительное войско Скопина. В сентябре 1610 г. стал одним из членов Смоленского посольства. Во время длительных переговоров с королем Данила Иванович согласился с ним сотрудничать и фактически предал остальных членов посольства. В 1612 г. Сигизмунд отправил Мезецкого в Москву для сообщения боярам об его условиях воцарения сына. По дороге князь бежал в расположение ополченцев и примкнул к ним.

Д. И. Мезецкий вошел в правительство Михаила Романова и стал курировать дипломатическое ведомство. В 1617 г. ему вместе с Ф. И. Шереметевым было поручено вести переговоры со шведами по поводу возвращения Новгорода и заключения мирного договора. С этой миссией русские послы с успехом справились. Был заключен Столбовский мирный договор, и Новгород с окрестными землями вновь вошел в состав Русского государства. За эту службу Данила Иванович получил боярский чин. Участвовал он и в подписании Деулинского перемирия с поляками в 1618 г. Затем летом 1619 г. он встречал вернувшегося из плена Филарета.

В 1620–1622 гг. Мезецкий исполнял обязанности новгородского воеводы. В 1627 г. ему был поручен Пушкарский приказ. В следующем году князь умер, приняв перед кончиной монашеский постриг под именем Давид.

(Преображенский A. A., Морозова Л.E., Демидова Н. Ф. Первые Романовы. М., 2007. С. 413–414; 427–428.)

Томило Иудич Луговской

Первые сведения о службе Т. Луговского относятся к сентябрю 1605 г. Он уже думный дьяк Новгородского разряда. Летом 1606 г. он значится дьяком Московского разряда. Во время похода царя Василия под Тулу в 1607 г. он принимал в нем участие в качестве думного дьяка. После этого он вновь возглавил Новгородский разряд до 1610 г. В сентябре 1610 г. был включен в состав Смоленского посольства. В 1611 г. был арестован по приказу короля и отправлен в польский плен. Там он пробыл до лета 1619 г. и вернулся домой по условиям Деулинского перемирия. С лета 1619 г. по 1622 г. возглавлял Разрядный приказ. Одновременно он ведал Устюжской четвертью и Печатным приказом. В 1625 г. за успешную службу получил чин московского дворянина, в 1628 г. стал думным дворянином и был назначен на воеводство в Казань. В 1632 г. оказался на год в опале, но потом снова стал получать назначения на службу. Последние упоминания о Луговском относятся к 1636 г. (Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 609.)

Василий Борисович Сукин

В. Б. Сукин принадлежал к роду московских дворян, которые не отличались родовитостью, но усердно служили государям. Дядя Василия Ф. И. Сукин даже смог дослужиться при Иване Грозном до чина окольничего. Отец — Борис Иванович был только дьяком. Служба самого Василия Борисовича началась в 1582 г. в должности стряпчего. Но уже через три года при новом царе Федоре Ивановиче он получил ответственное задание — дать отпор сибирскому хану Кучуму, который разгромил отряд Ермака и убил прославленного покорителя Сибири. Сукин с успехом справился с этим заданием и даже основал первый город — Тюмень, а голова из его отряда Д. Чулков — Тобольск. За эту службу Василий Борисович получил чин думного дворянина. При царе Борисе Сукин принимал участие в Серпуховском походе в качестве четвертого воеводы Большого полка, во время церемонии венчания на царство стоял у одних из дверей. В 1599 г. ему было поручено исполнять некоторые дипломатические дела. Но в 1601 г. Сукин получил назначение на воеводство на Койсу. Это можно считать опалой. Там он пробыл до 1602 г., но уже в 1604 г. разряды фиксируют, что Василий возглавил Большой приход — приказ, ведавший сбором налогов. В ноябре этого же года он был отправлен на борьбу с Лжедмитрием I. В Большом полку Ф. И. Мстиславского он возглавил артиллерию. Можно предположить, что Сукин не изменил царю Борису и не перешел на сторону самозванца, поэтому после воцарения Лжедмитрия был послан на воеводство в Свияжск. Здесь он был и в первые годы царствования Василия Шуйского. С 1608 г. Сукин снова в Москве и зимой 1609/10 гг. получает назначение разгромить разбойника Салкова, грабившего на Коломенской дороге всех путников. Однако воеводе не удалось поймать опасного грабителя, тот ушел от преследования. После этого царь Василий назначает его главой Челобитного приказа.

Вполне вероятно, что В. Б. Сукин имел среди московской знати определенный авторитет, поэтому он был включен в состав Смоленского посольства к королю Сигизмунду под Смоленск. Но через некоторое время Василий Борисович решил вернуться в Москву вместе с С. Васильевым и Авраамием Палицыным. Современники объяснили его решение тем, что он был стар и занемог. Сам Сукин объяснял свой отъезд тем, что король поручил ему отвезти свою грамоту москвичам. В 1611 г. по королевскому указу Василий Борисович был назначен воеводой Коломны. Но уже летом он изменил полякам и вместе с сыном переехал в Троице-Сергиев монастырь. Там он стал вести переписку с ополчениями. Вместе с архиепископом Дионисием и Авраамием Палицыным он осудил руководителей Первого ополчения, присягнувших в марте 1612 г. Лжедмитрию III — Псковскому вору Сидорке. Через некоторое время В. Б. Сукин примкнул ко Второму ополчению, но на этом военная служба престарелого воеводы, видимо, закончилась.

В 1613 г. он умер.

Польский гарнизон в Кремле

Сразу после отъезда Смоленского посольства в Москву был введен польский гарнизон. Это было сделано по предложению сторонников короля Сигизмунда под предлогом защиты города от Лжедмитрия II. На самом деле они хотели отстранить от власти «Семибоярщину» и взять бразды правления в свои руки. В итоге заседания Боярской думы стали носить чисто формальный характер. Все дела в городе вершил начальник польского гарнизона А. Гонсевский со своими подручниками: М. Г. Салтыковым, М. А. Молчановым, Т. В. Грязным и вскоре ставшим всесильным временщиком Ф. И. Андроновым.

Федор Иванович Андронов

Ф. И. Андронов был сыном мелкого торговца из Погорелого Городища, занимавшегося сбытом лаптей среди сельского населения. Федор рано был привлечен к торговым делам и вскоре занялся скупкой кож по деревням для последующей перепродажи сапожникам и скорнякам. Будучи активным и деятельным человеком, он вскоре взял под свой контроль всю торговлю кожами и изделиями из них в окрестностях родного города. В итоге местный воевода порекомендовал его в качестве помощника одному из членов гостиной сотни, занимающемуся торговыми делами царского дома. Тот поручил Федору дела, связанные с продажей мехов, поступавших в царскую казну из Сибири в качестве ясака. Это важное и очень доходное занятие потребовало переезда семьи Андронова в Москву. Там ему даже удалось лично познакомиться с царем Борисом. Предприимчивый купец понравился государю, и он даже стал поручать ему некоторые деликатные дела личного характера, например, найти ведунов, умеющих предсказывать будущее, или знахарок, излечивающих тяжелые болезни. Царь страдал от подагры, и никакие заморские лекарства ему не помогали.

После смерти царя Бориса наступили смутные времена, которые оказались «на руку» Федору Ивановичу. Пользуясь бесконтрольностью, он стал присваивать часть вырученных за меха денег. Это выяснилось лишь тогда, когда пришел к власти скупой и расчетливый В. И. Шуйский. Началось расследование хищений из казны, на Андронова завели дело. Но в это время в окрестностях Москвы уже образовалась Тушинская столица второго Лжедмитрия. Боясь наказания, Федор Иванович бежал к самозванцу. Там его приняли очень радушно, доверили пост казначея и присвоили чин думного дворянина. Для торговца из Погорелого Городища это было небывалым взлетом.

Когда начался развал Тушинского лагеря и Лжедмитрий бежал в Калугу, Андронов не поехал к нему. Он примкнул к тем представителям знати, которые решили вступить в переговоры с королем Сигизмундом и посадить на московский престол его сына. Вместе с ними он съездил в ставку короля под Смоленск в качестве официального члена посольства.

После того как и «Семибоярщина» согласилась с избранием Владислава на престол, Ф. Андронов вернулся в Москву, но не как частное лицо, а как представитель польского короля. Поэтому он был включен в состав временного правительства в качестве помощника казначея В. П. Головина. Сохранилось за ним и думное дворянство, позволявшее принимать участие в заседании Боярской думы. Конечно, его присутствие шокировало родовитых бояр, но Федор всегда садился рядом с Гонсевским и старался решать свои дела только с ним. Чтобы избавиться от некоторых слишком заносчивых бояр, он написал на них донос королю. После этого некоторые из них были отстранены от должностей, например начальник московского гарнизона князь И. С. Куракин, а князья И. М. Воротынский и A. B. Голицын были даже отправлены под домашний арест.

Вскоре предприимчивый торговец смог отстранить от дел и Головина. После этого царская казна оказалась полностью в его руках. Двоюродного брата Пятуню Михайлова Андронов пристроил на Денежный двор, где отливалась серебряная монета из вышедших из употребления серебряных изделий. Это позволило ему нажить приличный капитал. Вскоре там оказались и другие их родственники из купеческого сословия. Но Андронову и этого показалось мало. Он стал пристраивать на различные должности в правительстве своих приятелей и знакомых: рязанских дворян Ржевских, торговца С. Соловецкого, всех тушинских дьяков. С его помощью они выпрашивали у Сигизмунда чины и земельные владения.

Однако всесилие Андронова продолжалось недолго. В конце октября 1612 г. Кремль и Китай-город были освобождены ополченцами. По их приказу Федор Иванович и его ближние приятели были арестованы. Началось следствие, связанное с расхищением царской казны. Предъявленные Андронову обвинения были настолько серьезны, что судьи вынесли ему смертный приговор. (Морозова Л. Е. Смута: ее герои, участники, жертвы. Указ. изд. С. 370–423.)

После введения в Москву польского гарнизона в правительстве произошли большие перемены. «Седьмочисленные» бояре обладали властью лишь номинально. Все дела вершил начальник польского гарнизона А. Гонсевский.

Александр Корвин Гонсевский

А. Гонсевский был известным польским военачальником и дипломатом. В 1605 г. он был отправлен к Лжедмитрию I в качестве посла. Там он задержался до свадьбы самозванца. После свержения лжецаря был задержан в Москве и вернулся на родину только в 1608 г. Затем он вошел в состав войска Сигизмунда, осадившего осенью 1609 г. Смоленск. Гонсевский участвовал в Клушинской битве и потом вместе с Жолкевским вошел в Москву. После отъезда гетмана он был назначен начальником польского гарнизона. С жестокостью подавил восстание москвичей в марте 1611 г. Весной 1612 г. Гонсевский вывел часть польского гарнизона из окружения ополченцев и отправился в Смоленск. Там он был назначен начальником смоленского гарнизона, поскольку город был присоединен к Речи Посполитой. До 1618 г. Гонсевский с успехом отражал все попытки русских войск взять Смоленск. Во время Смоленской войны 1632–1634 гг. вновь успешно возглавлял оборону города, потом был участником переговоров по заключению Поляновского мирного договора. На родине получил должность судьи (рефендария), которую занимал до смерти в 1645 г. (Мархоцкий Н. История Московской войны. М., 2000. С. 117.)

А. Гонсевский предпочел опираться на бывших тушинцев, которые первыми разработали проект избрания на московский престол королевича Владислава. Среди них были следующие бояре: М. Г. Салтыков и его сын Иван, князь В. М. Мосальский, князь Ю. Д. Хворостинин, Н. Д. Вельяминов. Чин окольничего имели: М. А. Молчанов, князь Ф. Ф. Мещерский, Л. А. Плещеев, Т. В. Грязной. Именно они играли наиболее активную роль в Боярской думе. Большое значение стали иметь и тушинские дьяки. Посольский приказ возглавил думный дьяк И. Грамотин, Поместный приказ — думный дьяк И. Чичерин, Разрядный приказ — дьяк В. Юрьев, Большой дворец — думный дьяк В. Янов, Казенный двор — дьяки И. Юрьев и К. Софонов, Новгородскую четверть — думный дьяк С. Соловецкий, Устюжскую четверть — дьяк Ф. Апраксин, Земский двор — дьяк С. Дмитриев, Новый земский двор — дьяк А. Царевский, Челобитный приказ — думный дворянин Ф. Андронов, он же был заместителем нового казначея А. Власьева, который по дороге из Уфы умер, в Таможенной избе — дьяк Б. Замотчиков. Некоторые приказы возглавляли бояре и окольничие. Стрелецкий приказ — И. М. Салтыков, Пушкарский приказ — Ю. Д. Хворостинин, Ямской приказ — Н. Д. Вельяминов, Большой приход — Ф. Ф. Мещерский, Панский приказ — М. А. Молчанов, Монастырский приказ — Т. В. Грязной.

Все бывшие тушинцы стремились активно сотрудничать с поляками и обращались к королю Сигизмунду с различными просьбами. Ю. Н. Трубецкой и И. М. Салтыков получили подтверждение на свои боярские чины, полученные от Лжедмитрия II; Ф. Ф. Мещерский, И. В. Головин, Ю. Д. Хворостинин и В. А. Звенигородский — на окольничество. А. Ф. Мосальский получил должность кравчего, И. Н. Чепчугов — ясельничего, И. Р. Безобразов — ловчего. Значительно увеличили свои земельные владения и денежные оклады следующие представители знати: М. Г. Салтыков и его сын Иван, М. А. Нагой, А. Ф. Мосальский, РА. Безобразов, A. C. Собакин, Т. В. Долгорукий, Г. П. Ромодановский, М. А. Молчанов, И. Сунбулов, Н. Богданов, А. Чичерин, С. Шапкин, И. Грамотин, Е. Витовтов и др. Естественно, все они были согласны на все предложения короля Сигизмунда, который был не только категорически против крещения сына в православие, но и вообще не хотел посылать его в Москву. Польский монарх планировал сам занять царский трон, чтобы присоединить Русское государство к своей короне.

Анализ переписки Сигизмунда с европейскими адресатами показывает, что он называл именно себя наиболее законным претендентом на московский престол, в отличие от Бориса Годунова, Лжедмитрия и Василия Шуйского. Основанием для этого было его родство с великим князем Литовским Ягайло (сыном русской княжны и женатым на русской княжне). Поэтому король называл Русское государство своей отчиной. Не имея сил бороться ни с царем Борисом, ни с Василием Шуйским, он поддерживал авантюры Лжедмитриев, тем самым расшатывая их власть. При этом он зорко следил за настроениями в русском обществе, чтобы вовремя вмешаться и предложить на царский престол свою кандидатуру.

Договор В. И. Шуйского со шведским королем, заклятым врагом Сигизмунда, стал подходящим предлогом для вторжения поляков на русскую территорию и осады Смоленска. При этом по указанию короля был составлен «Универсал», в котором утверждалось, что целью его похода является защита царского престола от посягательства недостойных людей (Б. Ф. Годунова, самозванцев, В. И. Шуйского) и установление в стране мира и покоя для русских людей. Сигизмунд клятвенно заверял «своим истинным государским словом», что «веру православную, правдивую, греческую, все уставы церковные и все обычаи старинные цело и нерушимо будет держать, не только оставит старые отчины и пожалования, но сверх того всякою честию и вольностию и многим жалованьем одарит церкви Божии и монастыри». Текст этого «Универсала» был размножен и разослан по русским городам, в том числе попал он и в осажденный Смоленск. Но клятвам короля поверили очень немногие. К тому же он и сам понимал, что лукавит.

В письмах к иезуитам Сигизмунд называл настоящую цель своего похода на Русь — распространение истинной католической веры среди «диких и нечестивых северных народов». Римскому Папе он писал так: «Война мною предпринята для искоренения ересей и расколов, для безопасности и защиты своего государства. Все предпринятое сделано на пользу святой католической церкви». Король прямо заверял главу католической церкви в том, что будет вводить католичество на всей территории своих новых владений.

Еще более откровенно польский монарх писал испанскому королю: «Я предпринял справедливую войну против наследственных врагов своего королевства и силой оружия стремлюсь утвердить законные права своих предков. Но цель моя — не расширение владений, а «распространение истинной католической веры среди диких варварских народов, врагов всего христианского мира и еретиков». Представляя русских людей дикарями, чуждыми идей христианства и цивилизации, Сигизмунд сравнивал их с представителями африканских племен и американскими индейцами, против которых совершали походы испанцы.

При этом в письмах к московским боярам король постоянно утверждал, что его цель только в том, чтобы «кровь христианскую унять, государство утишить, обратить прежнюю недружбу в любовь, прежние войны — в покой и тишину». Сигизмунд пытался уверить своих адресатов том, что не намерен опустошать Русское государство, разорять святые Божии церкви, нарушать православную веру греческого закона. Он хочет лишь остановить междоусобие и братоубийственную войну, прекратить разрушение святых храмов и для этого готов дать сына на царство. Понимая, что при этом лукавит, король оправдывал свою ложь тем, что «с народом, чуждым католичества, нужно действовать не только оружием, но и хитростью и видимостью соглашения». (Акты времени междуцарствия. М., 1915. С. 108–132, 152–153.)

Не желая посылать Владислава в Москву для избрания его на царство, Сигизмунд стал всячески затягивать переговоры с русскими послами. Он заявил, что сначала надо расправиться с Лжедмитрием, обосновавшимся в Калуге, поскольку без этого царствование его сына не может быть прочным. К тому же Владислав слишком молод, чтобы управлять еще не успокоившейся от смут страной, поэтому ему самому с войском нельзя покидать русские земли. Не понравился ему и пункт о принятии Владиславом православия. По утверждению короля, вопрос о вере королевич должен решать сам.

На съезде с русскими послами 17 октября поляки прямо заявили, что до воцарения Владислава следует отдать королю Смоленск, этим якобы ему будет оказана необходимая честь. В ответ Филарет и Голицын сказали, что от польской стороны лишь требуется подтверждение договора, заключенного в Москве с гетманом С. Жолкевским. Никаких других вопросов они не намерены обсуждать.

В конце октября, несмотря на почти ежедневные встречи, стало ясно, что переговоры заходят в тупик. Даже приезд под Смоленск Жолкевского с пленным царем Василием ничего не изменил. Поляки все более решительно стали требовать сдачи им Смоленска. Без этого они не желали продолжать переговоры об условиях воцарения Владислава. Но русские послы прекрасно поняли, что делать это ни в коем случае нельзя, поскольку тогда город окончательно перейдет под власть Сигизмунда. Для себя они решили, что будут «крепко стоять на том, чтоб польских и литовских людей в Смоленск не пустить».

Однако через некоторое время в составе посольства произошел раскол. Часть его участников стала собираться в Москву под разными предлогами: одни заявили, что «проелись» и не имеют средств для дальнейшего пребывания под Смоленском (С. Васильев), другие «сказались больными» (В. Б. Сукин), третьи стали говорить, что в дальнейших переговорах нет смысла (А. Палицын).

Тогда Филарет и Голицын решили написать письмо в Москву, чтобы оповестить бояр о сложностях в переговорах и узнать их мнение о сдаче королю Смоленска.

В это время в столице ситуация все больше накалялась. Поляки и их сторонники постарались выслать из города как можно больше русских ратных людей. Оставшимся горожанам было запрещено ходить с саблями и пищалями. Не разрешалось даже привозить тонкие дрова, которые можно было использовать в качестве дубин. Все решетки, закрывавшие улицы на ночь, были разломаны, ключи от городских ворот оказались в руках Гонсевского и его помощников. Москвичи сразу почувствовали себя «в великой тесноте».

Сторонники короля стали требовать, чтобы патриарх и временное правительство дали согласие на приведение народа к присяге самому Сигизмунду, а не королевичу. Гермогена это требование очень возмутило. Опасаясь угроз со стороны М. Г. Салтыкова и Ф. Андронова, 30 ноября 1610 г. он обратился к верующим, собравшимся в Успенском соборе, и рассказал о желании короля самому воцариться в Москве. Многих москвичей возмутило это известие, и они пообещали пастырю, что защитят его от всех нападок.

Вскоре выяснилось, что далеко не все города согласились дать присягу даже королевичу. В Новгороде согласились принять только И. М. Салтыкова без сопровождавших его поляков для переговоров о присяге Владиславу. В ходе них выяснилось, что многие горожане хотят последовать примеру псковичей и признать царем Калужского вора, т. е. Лжедмитрия II. Жители Казани даже подняли восстание против воеводы Б. Я. Вельского и убили его за то, что он не хотел присягать «царю Дмитрию Ивановичу». Их примеру последовали и вятчане. Пермичи же заняли выжидательную позицию и написали соседям так: «В соединеньи быть и за православную веру на разорителей стоять мы рады. И вам бы, господа, с нами быть в совете по-прежнему и с торгами».

Пока города переписывались друг с другом о нежелании присягать польскому королевичу и признании государем Лжедмитрия II, сам он был убит. Произошло это достаточно банально. Утром 11 декабря 1611 г. самозванец отправился в лес на охоту за зайцами. С собой он взял ближнего боярина Петра Урусова, из числа татарских мурз, шута Кошелева и несколько слуг. Когда погоня за зайцами была в полном разгаре, Лжедмитрий с Петром оторвались от спутников и углубились в чащу. Там лошадь лжецаря увязла в снегу. Урусов, якобы желая помочь своему государю, подскакал к нему и со всего размаха снес ему голову. Так он отомстил за расправу над касимовским ханом, своим родственником, которого самозванец подозревал в измене и приказал утопить в реке. Марина Мнишек в это время была беременной и вскоре родила сына Ивана. Часть сподвижников самозванца во главе с И. Заруцким согласились поддержать ее притязания на московский престол и остались в Калуге.

Смерть Лжедмитрия внесла новый момент в переговоры смоленских послов с Сигизмундом III. У короля не стало главного предлога, из-за которого он не хотел отпускать в Москву сына. Теперь у Владислава не было серьезных соперников, и путь к престолу был открыт. Однако Сигизмунд продолжал упорствовать и не давал сына. Это заставляло русских людей заподозрить его в злом умысле — желании подчинить себе Русское государство и лишить его национальной независимости.

Новое видение сложившейся в конце 1610 г. обстановки отражает «Новая повесть» — яркое публицистическое произведение, написанное москвичом и распространенное в других городах в качестве грамоты. В полном названии этого произведения указано, что она повествует о страдании нового страстотерпца патриарха Гермогена, о послах Филарете и В. Голицыне, о «крепком стоянии» города Смоленска, о новых мучителях, гонителях и разорителях православной веры — Федьке Андронове с товарищами.

Новая повесть

«Преименитого великого государства, матерее градовом Росийскаго царства православным христианом, всяких чинов людем, которые еще душ своих от Бога не отщетили и от православные веры не отступили… Вооружимся на общих супостат наших и врагов и постоим вкупе крепостне за православную веру, за святые Божия церкви, и за свои души, и за свое отечество, и за достояние, иже Господь нам дал…

Поревнуем и подивимся великому оному нашему граду Смоленску, егоже стояние к западу, — како в нем наша же братия православныя християне сидят и великую всякую скорбь и тесноту терпят, и стоят крепце за православную веру и за святые Божия церкви и за свои души, и за всех нас, а общему нашему супостату и врагу королю не покорятся и не здадутся… Да и самого того короля, лютого врага супостата нашего, и его способников, таких же безбожников, яко же он, которые с ним тамо под оным градом стоят и град тый, аки злыя волки похитити хотят и которые у нас зде в великом нашем граде живут и на сердцах наших стояти, аки лютые львы, всегда поглотить нас хотят…

Подобает же нам ревновати и дивитися и посланным нашим от всея великия Россия…

К тому супостату нашему королю на доброе дело, на мирное совещание и на лучшее уложение… Злонравный же злый он сопостат король никако же того ничего не хотя и не мысля в уме своем тако тому бытии, яко же нам годе, понеже от давних лет мыслитна наше великое государство все они окаянники и безбожники, иже и преже того были его братия в той же их проклятой земле и вере, како бы им великое наше государство похитити и вера христистианская искоренити и своя богомерзкая учинити… И те прежереченные его доброхоты, а наши злодеи, о именех же их несть зде слова, растлилися умы своими и восхотеша прелести мира сего работати и в велицей славе бытии, и иныи некыи человецы не по своему достоинству саны честны достигнути, и сего ради от Бога отпали и от православной веры отстали, и к нему, сопостату нашему окаянному королю, вседушно пристали… и хотят его злодея нашего на наше великое государство посадити и ему служити… И бесовскаго своего воинства всю нашу землю наполнил… и тех посланных наших держит и всякою нужею, гладом и жаждою кончно морит и пленом претит…

Паче же подивимся и удивимся пастырю нашему и учителю нашему великому, отцем отцу и святителю, имя же его всем ведомо — како, яко столп непобедимо стоит посреди нашея великия земле, сиречь посреди нашего великого государства, и по православной вере побарает, и всех тех наших душегубных волков и губителей увещевает, и стоит один противу всех их. Аки исполин муж безо оружия и безо ополчения воинского, токмо учение, яко палицу в руку свою держа противу великих агарянских полков и побивая всех… токмо словом Божиим… И нас всех укрепляет и поучает, чтобы страха их и прещения не боятися… и стоять крепко и единодушно за преданную нам от Христа веру… здеу нас наш крепкий и непоколебимый столп стоит и всех нас крепит и учит и тому же граду ревновати велит. Придите, придете православные! Придете, придете, христолюбивые! Мужайтеся и вооружайте и тщитися на враги своя, како бы их победити и царство свободитися… скажу вам истинно, а не лжу, что однолично сопостаты наши… хотят нас конечно погубити и под меч подклонити, и подружия наша и от роды в работу и в холопы поработити, и прижитие наше пограбити, горше же всего и жалостнее — святую нашу непорочную веру в конец искоренит… Мужайтесь и вооружайтесь и совет межу собою чините, како бы нам тех врагов своих избыти! Время, время пришло, во время дело подвиг показати и на страсть дерзновение учинити, как вас Бог наставит и помощь вам подаст». (РИБ. Т. 13. СПб., 1909. Стб. 187–218.)

В конце 1610 г. многие русские люди наконец-то поняли, что главными их врагами являются поляки во главе с королем Сигизмундом, что проект избрания на престол королевича Владислава является утопией, а в реалии существует угроза окончательно потерять и свое национальное государство, и свою православную веру. В Москве оставалась горстка изменников, которых автор «Новой повести» называл «кривителями», не «земледержцами», а «землеедцами» и «человекогубителями», пытавшихся сотрудничать с поляками и королем, остальные же жители страны были готовы в любой момент начать сражаться с интервентами. Им только требовались смелые и отважные вожди, и очень скоро те появились.

Источники и литература

ПСРЛ. Т. 14; РИБ. Т. 13; Мархоцкий Н. История Московской войны. М., 2000; Тушинский вор: личность, окружение, время. М., 2001; Морозова Л.E. Смута: ее герои, участники, жертвы. М., 2004; она же. Россия на пути из Смуты. М., 2005; она же. Два взгляда Сигизмунда III на Русское государство // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Вып. 2. М., 2002. С. 126–137; Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М., 2009.

Глава 14

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПЕРВОГО ОПОЛЧЕНИЯ

Формирование ополчения

Рязанский воевода П. П. Ляпунов одним из первых понял, что поляки являются главными врагами его Отечества. Он не только получал из Москвы сведения от своих знакомых о том, что власть в столице оказалась в руках начальника польского гарнизона А. Гонсевского и его сподручников, которые притесняют горожан, но и узнавал многое об истинных планах Сигизмунда из писем брата Захария, который был под Смоленском в составе русского посольства. 3. Ляпунов притворился, что согласен сотрудничать с поляками, и стал часто встречаться с ними во время застолий. После распития спиртных напитков он умышленно провоцировал новых знакомых на откровенные беседы. Из них он узнал о задумках польского короля.

Очень скоро Захарий выяснил, что Сигизмунд не собирается давать сына на московский престол, понимая, что его юный сын станет послушной игрушкой в руках бояр. Король намеривался сначала окончательно отторгнуть Смоленск от Русского государства, а потом и само государство присоединить к своей короне. Естественно, что истинных патриотов России такая перспектива устроить не могла.

Прокопий Петрович, поразмыслив над сложившейся ситуацией, понял, что необходимо связаться с воеводами других городов и вместе разработать план по спасению страны от польского гнета. Гонцы с его грамотами отправились в Калугу, где все еще находились остатки войска Лжедмитрия, во Владимир, Суздаль, Кострому, Ярославль, Переславль-Залесский, Тулу, Романов и другие города. Очень скоро отовсюду пришли послания, в которых городовые воеводы и местные жители изъявляли готовность действовать сообща, сформировать дружины и выступить к Москве для очищения ее от поляков.

Московское временное правительство в угоду Сигизмунду тоже пыталось переманить воевод на свою сторону. В январе 1611 г. в Калугу был отправлен Ю. Н. Трубецкой, чтобы привести жителей к присяге Владиславу (официально он считался нареченным царем). Но его родственник Д. Т. Трубецкой, глава местного гарнизона, ответил так: «Мы присягнем королевичу только тогда, когда он окажется в Москве на троне». В итоге Ю. Н. Трубецкому пришлось бежать, чтобы не оказаться в калужской тюрьме.

С той же миссией был отправлен из Москвы в Переславль-Залесский И. С. Куракин. Но местный воевода И. В. Волынский дал бой отряду боярина и заставил вернуться в столицу ни с чем. Неудачей закончилась и попытка «семибоярщиков» арестовать П. П. Ляпунова. Они отправили против него отряд казаков и смогли склонить на свою сторону И. Сунбулова, одного из рязанских воевод. Прокопий был осажден в Пронске, но на помощь ему пришел зарайский воевода Д. М. Пожарский и отбил казаков. Не желая возвращаться в Москву, они отправились на юг, где занялись грабежами. В итоге около Серпухова и Коломны сложилась спокойная обстановка для сбора ополчения.

Вскоре большую помощь П. П. Ляпунову по формированию ополчения оказали грамоты москвичей и смолян, которые они тайно распространяли по городам. В них рассказывалось о бедственном положении простых горожан, о насилиях со стороны поляков и их сторонниках, о коварных планах короля Сигизмунда по захвату Русского государства и искоренении православия. В заключение в грамотах содержался призыв ко всем русским людям объединиться и начать борьбу за свою Веру и Отечество.

Воеводы городов стали сами общаться друг с другом и договариваться о совместных действиях против поляков.

В январе 1611 г. Ляпунов отправил в Нижний Новгород И. И. Биркина и дьяка С. Пустошина. В Калугу к Д. Т. Трубецкому ездил его племянник Федор. Из Казани на Вятку были направлены два стрельца и посадский человек. Пермские воеводы направили в Великий Устюг двоих посыльных. Из Галича на Кострому поехал дьяк 3. Перфирьев и посадский человек Полуект. Из Ярославля на Вологду были посланы дворянин В. Ногин и посадский человек П. Тарыгин. Из Владимира в Суздаль к казачьему атаману А. Просовецкому «для совета» отправились Е. Проскудин и несколько лучших людей с посада. Прокопий посылал своих людей даже к П. Сапеге, который никак не мог решить, кому служить.

Подробные сведения о том, как формировалось Первое ополчение, дает грамота ярославцев в Казань от начала марта 1611 г.

«…все православные крестьяне решили восстать против поляков и помереть, если понадобится. Крепко стоят смоленские сидельцы, архиепископ и боярин М. Б. Шеин. На Рязани П. П. Ляпунов с заречными городы за православную веру стали и с городы ссылаются. В Ярославле — с воеводой И. И. Волынским, на Вологде — с головой И. Толстым 500 человек поворотились и присоединятся. Из-под Новгорода (Нижнего. — Л. М.) астраханский стрелец Тимофей Шаров наряд изготовил, пушечные запасы, 5 волокуш, 6 пищалей полковых, 2 тысячи копий. В четверг первая посылка в Переславль. Там встретили с образами, дали кормов, 1 марта — Волынский (И. И. Волынский — воевода Ярославля. — Л. М.), у Ростова. В Ярославле крепко укрепились. С Рязани Прокопий Петрович с рязанцы и северой. Из Мурома окольничий князь Василий Федорович Мосальский, из Нижнего — воевода князь Александр Андреевич Репнин, из Суздаля и Владимира — Артемий Измайлов и Андрей Просовецкий, из-под Пскова — казаки волжские (бывшие сподвижники Лжедмитрия II. — Л. М.), с Вологды и Поморья — воевода Федор Нащокин, с Романова — воевода Василий Романович Пронский и князь Федор Козловский, из Галича — воевода Петр Иванович Мансуров, с Костромы — князь Федор Иванович Волконский. 7 марта воинские люди (Ярославля. — Л. М.) вышли с нарядом и обозом дощатым». (Древние государственные грамоты, собранные в Пермской губернии В. Верхом. СПб., 1821. C. XXIV.)

В это время в Москве была очень тревожная обстановка. Из-под Смоленска прибыли некоторые члены посольства с известием о том, что король соглашается дать сына на царство при условии сдачи Смоленска. Поэтому боярам следует написать смоленскому воеводе М. Б. Шеину и потребовать от него сдачи полякам города. Должны они послать грамоту и Филарету с В. Голицыным, чтобы те не упрямились и во всем полагались на волю короля.

Большинство членов «Семибоярщины» согласились составить и подписать такие грамоты. Категорически против этого были только находящиеся под стражей И. М. Воротынский и A. B. Голицын, но бояре решили обойтись без них. Главным для них было получить благословение и подпись патриарха Гермогена, который при отсутствии царя считался главой страны. К тому же они хотели, чтобы пастырь написал П. П. Ляпунову и запретил ему собирать ополчение и с ним идти к Москве.

В Новом летописце беседа бояр во главе с М. Г. Салтыковым описана со всеми подробностями.

«Литовские же люди и московские изменники, Михайло Салтыков с товарищи, видя московских людей собрание за православную христианскую веру, начаша говорити боярам, чтоб писали королю и послати за руками бити челом королю, чтоб дал сына своего на государство, а «мы на твою волю покладываемся»… Бояре же такие грамоты написаша и руки приложиша и поидоша к патриарху Гермогену… Он же великий государь, поборатель православной христианской веры, стояще в твердости, аки столп непобедимый, и, отвещав, рече им: «Стану писати х королю грамоты на том и руку свою приложу и властем всем повелю руки свои приложити и вас благословлю писати; будет король дасть сына своего на Московское государство и крестит в православную веру и литовских людей из Москвы выведет; …а будет такие грамоты писати, что во всем нам положитца на королевскую волю и послом о том королю бити челом и класться на ево волю, и то ведомое стало дело, что нам целовати крест самому королю, а не королевичю. И я таких грамот не токмо, что мне руки приложити, и вам не благословляю писати, но проклинаю, хто такие грамоты учнет писати; а к Прокофью Ляпунову стану писати: будет королевич на Московское государство и кресться в православную христианскую веру, благословляю ево служить, а будет королевич не креститься в православную веру и литвы из Московского государства не выведет, и я их благословляю и разрешаю, кои крест целовали королевичю, идти под Московское государство и померети всем за православную христианскую веру». Той же изменник злодей Михайло Салтыков нача ево праведново позорити и лаяти, и выняв на нево нож, и хотя ево резати. Он же против ево ножа не устрашись и рече ему великим гласом, осеняше ево крестным знамением, и рече: «Сии крестное знамение против твоего окаянного ножа; да буди ты проклят в сем веце и в будущем». (ПСРЛ. Т. 14. С. 106.)

Михаил Глебович Салтыков

М. Г. Салтыков принадлежал к старомосковскому боярскому роду Морозовых-Салтыковых. Службу он начал еще при Иване Грозном в 1580 г. полковым воеводой. Однако служебные назначения очень часто считал умалением родовой чести и затевал местнические споры: в 1581 г. — с В. В. Головиным и князьями И. С. Турениным и М. В. Ноздреватым; в 1582 г. — с тем же В. В. Головиным, Г. Ф. Колычевым и князем В. М. Лобановым-Ростовским; в 1585 г. — с князем P. A. Тюменским и князем А. Д. Хилковым (оба князя выиграли спор). Всего таких споров было 21, намного больше, чем у обычных представителей знати. Это говорит о том, что М. Г. Салтыков обладал непомерными амбициями и постоянно был недоволен тем местом, которое занимал при царском дворе. Это обстоятельство, видимо, и толкало его на частые измены тому или иному государю.

Первый думский чин Салтыков получил при Федоре Ивановиче — окольничество в 1590 г. В 1595 г. он входил в состав посольства, подписавшего Тявзинский мир со Швецией. В 1598 г. был отправлен на воеводство в Рязань. Царь Борис доверил ему руководство Панским приказом и в 1601 г. отправил послом в Речь Посполитую и потом присвоил ему боярский чин. После этого Салтыков начал выполнять дипломатические дела, относящиеся к царской семье, например, в 1602 г. встречал жениха царевны Ксении датского принца Иоганна. Это свидетельствовало о его особо приближенном положении к Б. Ф. Годунову. Но это не помешало Михаилу Глебовичу перейти под Кромами на сторону Лжедмитрия I и потом верно служить самозванцу. За это царь Василий Шуйский сослал его на воеводство в Орешек, потом Иван-город. Здесь в начале 1609 г. Салтыков пытался помешать переговорам М. В. Скопина-Шуйского со шведами, поскольку сам присягнул Лжедмитрию II. Перебравшись в Тушинский лагерь, Михаил Глебович вскоре предал лжецаря и вступил в сговор с поляками, желавшими сдать самозванца польскому королю. Салтыков стал главным разработчиком проекта избрания на московский престол королевича Владислава. В январе 1610 г. он ездил под Смоленск для заключения договора с Сигизмундом III по этому вопросу. После этого он стал верным сторонником короля и активно проводил его политику в Москве после свержения В. И. Шуйского. В феврале 1611 г. он отправился с боярскими грамотами под Смоленск и остался в королевской ставке. Затем он переехал в Польшу и вошел в состав двора нареченного королевича Владислава. В 1618 г. он скончался.

Хотя патриарх и не подписал грамоты ни к королю, ни к смоленским послам и воеводе М. Б. Шеину, бояре отправили их под Смоленск за своими подписями. В них содержалось их согласие «во всем полагаться на королевскую волю»: сдать полякам Смоленск, целовать крест не Владиславу, а самому Сигизмунду. Это было настоящим предательством национальных интересов, но большая часть «седьмочисленных» бояр почему-то не хотела этого понимать.

Митрополит Филарет, В. В. Голицын и М. Б. Шеин тут же заметили отсутствие под грамотами подписей Гермогена, И. М. Воротынского и A. B. Голицына. Это говорило о том, что во временном правительстве остались настоящие патриоты и что выполнять указания, изложенные в данных грамотах, не следует. Об этом смоленские послы сразу же заявили королю во время возобновленных переговоров. Они вновь повторили: «Будет даст на Московское государство сына своего, и креститься в православную христианскую веру, и мы ему государю рады; а будет на тое королевскую волю класться, что королю крест целовати и литовским людем бытии в Москве, и тово у нас и в уме нет; рады пострадать и помереть за православную христианскую веру». (ПСРЛ. Т. 14. С. 107.)

Сопротивление послов настолько возмутило короля, что он приказал 26 марта арестовать их и приставил к ним стражу. Через некоторое время их отвезли в Польшу, где они оказались в заточении до середины 1619 г.

Тем временем по всем городам ширилось патриотическое движение. Вскоре определились города, которые смогли сформировать наиболее крупные ополченческие отряды.

В Рязани П. П. Ляпунов смог мобилизовать дворян, детей боярских, всяких служилых людей, а также привлек на свою сторону некоторых атаманов и казаков, которые раньше служили Тушинскому вору. Вместе с отрядом он отправился в Коломну, где был назначен сход с другими ополченцами.

В Калуге сформировался почти целый полк во главе с боярином князем Д. Т. Трубецким. В него вошли все представители двора Лжедмитрия II и служившие ему дворяне и дети боярские из разных городов.

Дмитрий Тимофеевич Трубецкой

Д. Т. Трубецкой принадлежал к знатному роду князей Гедиминовичей, которые перешли на службу к московским князьям. Отец Дмитрия, Тимофей Романович, был видным боярином при дворе царя Федора Ивановича и Б. Ф. Годунова. В 1604 г. началась и придворная карьера самого Дмитрия Тимофеевича — в возрасте 16 лет он получил должность стольника при малом дворе царевича Федора Борисовича. В будущем он должен был войти в ближнее окружение нового царя. Но этим планам не суждено было сбыться. Федор Борисович был свергнут и убит. Взошедший на престол Лжедмитрий I не приблизил к себе князя Дмитрия, он остался в прежнем чине. Ничего не изменилось для Трубецкого и после воцарения В. И. Шуйского — тот возвышал лишь своих родственников и любимцев. Ущемленное самолюбие, видимо, толкнуло молодого князя на измену царю Василию. Во время битвы на Ходынке осенью 1608 г. он перешел на сторону Лжедмитрия II. Самозванец высоко оценил поступок Трубецкого и тут же присвоил ему боярский чин и поставил во главе Стрелецкого приказа в своем правительстве. В благодарность Дмитрий Тимофеевич остался верен ему до конца — последовал за «цариком» в Калугу и даже ввел свою мать в свиту Марины Мнишек.

После гибели Лжедмитрия князь остался в Калуге, не желая служить полякам. Поэтому он с энтузиазмом воспринял призыв Ляпунова к объединению и борьбе с интервентами за Веру и Отечество. В феврале 1611 г. во главе большого отряда, состоявшего из бывших соратников Тушинского вора, он выступил к Коломне. Там все ополченцы объединились и вместе выработали план изгнания поляков из Москвы.

Начало наступления было назначено на 1 апреля. Отряду Трубецкого предстояло атаковать Белый город со стороны Воронцова поля. Со своей задачей он с успехом справился. В первых числах месяца вся территория Белого города оказалась в руках ополченцев. Полякам и их сторонникам пришлось отступить в Китай-город и Кремль.

Летом на совете всей рати было сформировано временное правительство и принят в качестве законодательного акта «Приговор всей рати». Вместе с Ляпуновым и Заруцким Трубецкой вошел в число трех правителей. Во время разгоревшегося вскоре конфликта между П. Ляпуновым, представлявшим интересы городовых дворян и боровшимся за законность и порядок, и И. Заруцким, бывшим атаманом казаков, желавшим бесконтрольно присваивать себе земли и материальные богатства, Дмитрий Тимофеевич занял нейтральную позицию. Поэтому после убийства Прокопия казаками он не стал оспаривать власть у Заруцкого. Его беспокоило лишь то, что в ополчении начался раскол и его ряды стали уменьшаться. Чтобы предотвратить развал патриотического движения, князь обратился за помощью к старцам Троице-Сергиева монастыря, имевшим большой авторитет в русском обществе. Те тут же откликнулись и стали рассылать по городам грамоты от своего имени с просьбой не бросать ополченцев один на один с поляками и их королем, присылать им продовольствие, боеприпасы, подкрепление. Архимандрит Дионисий и Авраамий Палицын посоветовали Трубецкому привезти в подмосковный лагерь одну из самых почитаемых на Руси икон — икону Казанской Богоматери. По их замыслу она должна была стать помощницей и покровительницей воинов-патриотов и тем самым поднять их боевой дух и сплотить.

Дмитрий Тимофеевич последовал их совету и осенью отправил духовных лиц в Казань. Вскоре святыня прибыла в расположение ополченцев. Князь встретил ее со всеми необходимыми почестями: преклонил колени и поцеловал. Заруцкий же не захотел даже спешиться и продолжал гарцевать на коне, осыпая Трубецкого насмешками. С этого момента стало ясно, что руководителям ополчения не по пути. Раскол был неизбежен.

Главной проблемой, стоящей перед руководителями Первого ополчения, был вопрос о том, за чьи интересы они борются. Заруцкий настаивал на кандидатуре Марины Мнишек и ее маленького сына Ивана. Трубецкой понимал, что среди русских людей вдова двух самозванцев и ее крошечный сын имеют очень низкий авторитет. Поэтому когда в начале 1612 г. из-под Пскова пришла весть о том, что там «чудесным образом появился царь Дмитрий Иванович», он решил присягнуть новому самозванцу вместе с остальными ополченцами. Однако их решение вызвало по всей стране страшное возмущение — ведь было хорошо известно, что Лжедмитрий убит в Калуге в декабре 1610 г. и его гроб стоял в главном местном храме шесть недель для всеобщего обозрения.

Поняв свою ошибку, Д. Т. Трубецкой приказал арестовать нового самозванца и привезти его в Подмосковный стан. После разбирательства выяснилось, что именем Дмитрия назвался некий Сидорка — плут и обманщик.

Дмитрий Тимофеевич хорошо понимал, что у ополченцев недостаточно сил, чтобы окончательно выбить поляков из Китай-города и Кремля. Король постоянно посылал своим подданным продовольствие и подкрепление, ряды же патриотов таяли с каждым днем, поскольку мирные жители плохо им помогали. Тем не нравились самоуправство и грабительские рейды казаков Заруцкого. Поэтому когда Трубецкой узнал о формировании нового ополчения в Нижнем Новгороде, то поспешил связаться с его руководителями. Он хотел объединиться с ними, чтобы вместе нанести окончательный удар по врагу. Заруцкий же, напротив, увидел в новых ополченцах соперников и даже попытался подослать убийц к их руководителю Д. М. Пожарскому. В итоге пути руководителей Первого ополчения окончательно разошлись. Князь Дмитрий, узнав о подходе к Москве войска гетмана Ходкевича, тут же послал грамоту к Пожарскому с просьбой немедленно выступить в поход для борьбы с гетманом. Заруцкий же ушел из Подмосковного стана на Рязанщину, где занялся грабежами небольших городков и сел.

Второе ополчение подошло к столице вовремя. Однако Пожарский и его воеводы не захотели встретиться в Д. Т. Трубецким для выработки совместного плана отражения атак Ходкевича. Это настолько обидело князя, что он решил не участвовать в боях. Но Второе ополчение не смогло обойтись без Первого. Гетман был отогнан только совместными усилиями.

Постепенно Трубецкой нашел общий язык с Мининым и Пожарским. Не последнюю роль в этом сыграли троицкие старцы, которые посоветовали руководителям ополчений построить на р. Неглинке походную церковь в честь Сергия Радонежского и встречаться в ней для выработки планов совместных действий. В конце октября 1612 г. общие усилия дали положительный результат: 22 октября в ходе боев был взят Китай-город, 26 октября сдался Кремль. Отпраздновав победу, ополченцы избрали временное правительство во главе с Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским. Им было поручено созвать Земский собор «для царского обирания».

Вполне вероятно, что князь Дмитрий полагал, что имеет все права на престол: был знатен, имел заслуги перед Отечеством, обладал молодостью и здоровьем, чтобы иметь хорошее потомство для основания династии. Но избиратели, собравшиеся в Москву в феврале 1613 г., назвали другое имя — Михаила Федоровича Романова. Трубецкой согласился с их выбором, хотя у нареченного царя вообще не было никаких заслуг и достоинств, лишь близкое родство с представителями угасшей царской династии. Вместе с Пожарским он активно занялся подготовкой встречи всенародного избранника: добывал продовольствие для царского обихода, выискивал средства для ремонта царского дворца и т. д.

Михаил Федорович оценил заслуги полководца-освободителя. За ним был сохранен боярский чин, и во время церемонии венчания на царство ему была доверена почетная должность — держать скипетр. Но потом Трубецкой был направлен на войну со шведами почти без войска. Ему следовало самому привлекать на службу вольных казаков. Естественно, что поход воеводы провалился, и сам он чуть не попал в плен.

Вскоре князь понял, что при дворе нового царя ему не слишком рады. Мать Михаила Федоровича не могла забыть, что Трубецкой был одним из претендентов на трон, поэтому относилась к нему с предубеждением. Для отстаивания родовой чести князю пришлось несколько раз вступать в местнические споры. Но царским родственникам И. Н. Романову и В. П. Морозову он их проиграл. В 1622 г. его заставили объявлять боярство С. В. Головину, который по знатности во многом ему уступал, а в 1624 г. за царским свадебным столом он получил место существенно ниже И. И. Шуйского, недавно вернувшегося из Польши, где тот входил во двор нареченного царя Владислава. Естественно, что такие унижения подточили здоровье князя Дмитрия. Поэтому 24 апреля 1625 г. он скончался в возрасте 40 с небольшим лет. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 263–268.)

От Переславля-Залесского и Ярославля с дворянами, детьми боярскими, стрельцами и казаками прибыли воевода Иван Иванович Волынский и князь Федор Иванович Мерин Волконский. В источниках сохранилось довольно мало сведений об этих участниках Первого ополчения.

Иван Иванович Волынский

Принадлежал к боярскому роду, представители которого выехали на службу к московским князьям из бывшего Волынского княжества в XIV в. Первые сведения о службе Ивана Ивановича относятся к 1604 г. — он был послан царем Борисом под Пронск для борьбы с разбойниками. После этого он, вероятно, был городовым воеводой и во время похода Лжедмитрия II к Москве перешел на его сторону. Но вскоре он изменил самозванцу и перешел на сторону Василия Шуйского. По его заданию он был отправлен в 1609 г. под Ярославль, но в бою с тушинцами попал в плен. Вполне вероятно, что он был оставлен в Ярославле, где после развала Тушинского лагеря стал одним из воевод. Волынский сразу же откликнулся на призыв П. П. Ляпунова, вместе с князем Ф. И. Волконским сформировал отряд добровольцев и во главе него влился в Первое ополчение.

Федор Иванович Мерин Волконский

Ф. И. Волконский принадлежал к мало выдающемуся в то время княжескому роду. Его представители никогда особо высоких чинов не имели. Первые сведения о службе Федора Ивановича относятся к зиме 1604/05 гг. — он был послан на смену воеводе М. С. Туренину, стоящему под Новосилью. В это время шла борьба с Лжедмитрием I. Зимой 1607/08 гг. он был отправлен царем Василием против А. Лисовского во главе Сторожевого полка. После этого он пытался помешать подходу Лжедмитрия II к Москве, но безрезультатно. В 1610/11 гг., будучи одним из воевод Ярославля, он примкнул к Первому ополчению. После убийства Ляпунова казаками Волконский перешел во Второе ополчение. В 1614 г. по указанию правительства Михаила Федоровича он ездил в Елец для верстания, переписи, детей боярских. В 1618 г. он участвовал в боях с королевичем Владиславом, исполняя обязанности третьего воеводы Большого полка, который возглавлял князь Б. М. Лыков.

Еще один большой отряд влился в Первое ополчение из Тулы. В него входили местные дворяне и дети боярские, а также атаманы и казаки из войска Лжедмитрия II. Во главе них стоял тушинский боярин Иван Мартынович Заруцкий.

Иван Мартынович Заруцкий

И. М. Заруцкий был одной из наиболее одиозных личностей в русской истории. Точных данных о его происхождении в источниках нет. Считается, что он был либо выходцем из Тернополя, примкнувшим к донским казакам, либо сыном литовского наемника, служившего русским царям. У него не было систематического образования, но он имел большую склонность к воинскому делу.

Внешне Заруцкий был очень красив: высокого роста, могучего телосложения, с копной черных кудрей и огненным взглядом больших черных глаз. В казачьей среде ему легко удалось выдвинуться в атаманы. Правда, некоторые современники отмечали, что Иван был не столько храбр, сколько лют, и был склонен к хитрости и перемене убеждений. Он легко давал клятву верности и тут же ее нарушал. К тому же у него не было никаких религиозных убеждений. Целью всей его жизни были деньги и власть.

Когда в 1604 г. на Дон пришла весть о походе «царевича Дмитрия» к Москве, Заруцкий тут же решил влиться в его войско. В то время ему было не больше 18 лет. Вместе с самозванцем он с триумфом вошел в Москву и, видимо, был включен в его казачью свиту. После убийства лжецаря Ивану пришлось вернуться на Дон, где он стал ждать удобного случая, чтобы вновь оказаться в столице. Поход И. И. Болотникова давал такую возможность, и Заруцкий примкнул к нему. Во время осады Москвы он был отправлен в Речь Посполитую, чтобы убедить «царя Дмитрия» в том, что ему следует немедленно ехать к войску. Однако Иван вряд ли нашел самозванца. Тот появился в Стародубе лишь летом 1607 г. Поскольку Болотников уже находился в Туле в блокадном кольце, Заруцкий остался при новом «царике». Потом поехал на Дон для вербовки казаков в его войско. Вернувшись с 5-тысячным отрядом, он стал его атаманом.

Еще больше удалось возвыситься Заруцкому в Тушинском лагере. За спасение войска самозванца от разгрома во время сражения на Ходынке он получил боярский чин. После бегства Лжедмитрия в Калугу Иван Мартынович не сразу последовал за своим «цариком». Сначала он попытался было поступить на службу к королю Сигизмунду. Но поляки не захотели считать его ровней, поэтому он вернулся к Тушинскому вору, где был встречен с большой радостью, поскольку самозванец нуждался в помощи казаков.

После гибели Лжедмитрия Заруцкий решил стать покровителем Марины Мнишек и ее сына Ивана. Он полагал, что у них есть все права на царский престол. Следовало лишь помочь им его получить и после этого занять рядом самое высокое место в государстве. Поскольку собственных сил у бывшего атамана было мало, он решил примкнуть к ополчению Ляпунова, чтобы потом воспользоваться победой патриотов в своих целях.

Поначалу все складывалось по-задуманному. В первых числах апреля ополченцы захватили Белый город и постепенно начали отбивать у поляков другие города и территории. Но потом оказалось, что П. П. Ляпунов категорически против возведения на престол Марины с сыном. Рязанец даже отправил посольство в Новгород, где рассматривалась кандидатура шведского принца Карла-Филиппа. Кроме того, он не позволял казакам грабить мирных жителей и сурово их наказывал за это.

В итоге Заруцкий решил, что его главным врагом является не польский король, а упрямый и дотошный рязанский воевода Прокопий. Для расправы над ним Иван использовал подложное письмо, в котором от имени Ляпунова содержался наказ городовым воеводам убивать любых казаков. Это письмо он подбросил знакомым атаманам. Те, естественно, возмутились и потребовали, чтобы Прокопий Петрович прибыл на казачий круг. Там подготовленные Заруцким казаки набросились на воеводу и убили.

После этого Иван Мартынович стал самовластным главой Первого ополчения. Его даже не обеспокоило то, что многие патриоты покинули Подмосковный стан. В его окружении было достаточно казаков для организации грабительских рейдов по небольшим городкам и селам. К тому же он присвоил себе вотчины и поместья московских бояр и заставлял их крестьян работать на себя.

Заруцкий нисколько не усомнился в истинности еще одного Лжедмитрия, появившегося в Пскове, и тут же присягнул ему Он был убежден, что этот самозванец полностью окажется в его власти. Только создание еще одного народного ополчения обеспокоило Ивана. В Д. П. Пожарском он увидел соперника и попытался его лишить жизни с помощью наемных убийц. Когда же те были схвачены и разоблачены, он покинул Подмосковный лагерь и отправился грабить богатую Рязанщину. Марину Мнишек он взял с собой.

Однако рязанские воеводы во главе с М. Вельяминовым дали достойный отпор бывшему тушинскому боярину. Они заставили его отступить к Воронежу. Там его настигли войска нового царя Михаила Федоровича. После кровопролитного боя Заруцкому и Марине удалось отойти к Астрахани. Там они обманули местных жителей, сказав им, что Москва захвачена поляками. Астраханцы согласились отделиться от страны, оказавшейся под властью польского короля (по версии беглецов), и попросить покровительство у персидского шаха.

И. М. Заруцкий вскоре почувствовал себя полным хозяином богатого Астраханского края. Он стал грабить не только местных жителей, но и храмы. Марина требовала оказывать себе и сыну непомерные почести. Однако весной 1614 г. в Астрахань пришла весть о том, что в Москве избран законный государь Михаил Федорович и что его войска движутся к городу. В страхе Марина и Заруцкий с небольшим отрядом казаков бежали на Медвежий остров реки Яик (Урал). Но царские стрельцы нашли их и там. Все беглецы были взяты под стражу и отправлены в Москву. Там состоялся суд над ними. И. М. Заруцкого приговорили к очень жестокой казни — его посадили на кол. Маленького Ивана повесили, поскольку он мог стать центром притяжения всех антиправительственных сил. Марину Мнишек заточили в тюрьме, где она вскоре умерла. На этом авантюра всех Лжедмитриев закончилась. (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 268–272.)

Достаточно большой объединенный отряд прибыл в Коломну из Владимира и Суздаля. Во главе его стояли воеводы В. Ф. Мосальский, А. В. Измайлов и атаман А. З. Просовецкий. В его составе были не только местные дворяне, стрельцы и служилые люди, но и донские казаки, которые раньше были в Тушинском лагере.

Василий Федорович Мосальский

В. Ф. Мосальский принадлежал к роду черниговских Рюриковичей. Первые сведения о его службе относятся к 1603 г. Ему было поручено сопровождать царя Бориса вместе с окольничим А. И. Гундоровым. Но князю показалось, что это назначение умаляет его родовую честь. Состоялся местнический спор, на котором интересы Гундорова представлял Д. М. Пожарский — его племянник. В итоге Мосальский проиграл спор. После воцарения Лжедмитрия I сразу несколько представителей рода Мосальских вошли в Боярскую думу. Василий Федорович в их число не вошел, поскольку, видимо, был совсем молод. Воеводские назначения он стал получать при царе Василии Шуйском. В 1609 г. он был назначен третьим воеводой Большого полка, стоявшего на Пресне и оборонявшего Москву от Тушинского вора. Во время правления «Семибоярщины» Василий Федорович был отправлен на воеводство во Владимир. Там он принял решение примкнуть к Первому ополчению.

Артемий Васильевич Измайлов

A. B. Измайлов принадлежал к роду рязанского боярства, которые несколько веков служили рязанским князьям. В XVI в. после присоединения Рязани к Москве им пришлось перейти на службу к великим князьям, но уже на вторых ролях. Сам Артемий начал службу в 1598 г. головой в Михайлове. В 1601–1603 гг. он был послан на воеводство в Белгород. Здесь с небольшим перерывом он прослужил до конца 1604 г., после чего перешел на сторону Лжедмитрия I, поехал к нему в Путивль и даже получил должность дворецкого. Уже при царском дворе самозванца Измайлов стал окольничим. Этот чин он сохранил и при царе Василии Шуйском. Новый царь приблизил к себе всех представителей рода Измайловых, поскольку многие из них не гнушались доносами и наушничеством. В 1607 г. A. B. Измайлов принял участие в боях с болотниковцами в составе полка М. В. Скопина-Шуйского. Был он в царском войске и при осаде Тулы. После образования Тушинского лагеря Артемий остался верным царю Василию и постоянно входил в число наиболее близких и доверенных ему лиц. Свержение Шуйского стало для него личным горем. Поэтому когда стало формироваться Первое ополчение, Измайлов с готовностью к нему примкнул. При новом царе Михаиле Федоровиче Артемий Васильевич сохранил свой чин и остался при дворе. В 1616 г. он был включен в состав посольства, начавшего мирные переговоры с поляками. Правда, они закончились неудачей. В 1632 г. Измайлов вместе с боярином М. В. Шеиным был поставлен во главе русской армии, отправленной для осады Смоленска. Военная кампания 1632–1634 гг. оказалась настолько неудачной, что воеводы капитулировали перед польским войском во главе с Владиславом. За это оба были казнены.

Одним из наиболее крупных отрядов донских казаков, влившихся в Первое ополчение, командовал бывший казачий атаман А. З. Просовецкий.

Андрей Захарьевич Просовецкий

А. З. Просовецкий появился в Тушино в 1608 г. во главе отряда донских казаков. Лжедмитрий II радушно принял его и присвоил чин стольника при своем дворе. После этого Андрей примкнул к А. Лисовскому и вместе с ним занимался разбоями в районе Владимира и Суздаля. Им удалось отбить Суздаль у сторонников царя Василия и расположиться в этом городе на несколько лет. Понизовой рати Ф. И. Шереметева не удалось выбить их из этого города. После распада Тушинского лагеря Просовецкий отправился в Калугу к самозванцу. Потом он вновь был послан на воеводство в Суздаль, где узнал о гибели лжецаря. Не желая присягать Владиславу и служить полякам, Андрей примкнул к Ляпунову и одним из первых направился к Москве. В конце марта он расположился в Симоновом монастыре и, отбив все атаки польского гарнизона, дождался остальных ополченцев. После убийства Ляпунова Просовецкий вошел в число руководителей ополчения. Но с Заруцким он не стал близок. Умер предположительно после 1640 г.

Биографии руководителей ополченческих отрядов показывают, что они принадлежали к разным прослойкам русского общества. Одни являлись представителями титулованной знати, хотя и не приближенными к царскому трону, другие принадлежали к провинциальному дворянству, третьи — к вольным казакам. Такой пестрый состав заранее указывал на вероятность ссор и даже раскола среди вождей патриотического движения.

О сборе народного ополчения стало известно и патриарху Гермогену. От своего имени он тоже стал рассылать по всей стране грамоты. В них он призывал русских людей стоять за православную христианскую веру, за святые церкви и мужественно бороться с разорителями веры — богоотступниками польскими и литовскими людьми и их помощниками Михалкой Салтыковым и Федькой Андроновым. Патриарх четко указывал, что от каждого города следовало послать по 50 человек с луками и пищалями. У воинов должны были быть пропитание и деньги на 5 месяцев. Столько времени, по мнению Гермогена, требовалось для изгнания интервентов из страны.

Московское восстание

В Москве с начала марта была очень неспокойная обстановка. Приближался день Светлого праздника — Пасхи, на который в город всегда приезжало много верующих из окрестных мест. Под их видом могли проникнуть и ополченцы.

Поляк Н. Мархоцкий, находившийся в это время в Москве, так описал события 17–19 марта 1611 г.

«Потом настало Вербное Воскресенье (17 марта. — Л. М.), во время которого мы более всего опасались бунта, ибо в этот день патриарх выезжает святить воду на Москва-реке и на церемонию стекается множество народа… Так что ко вторнику мы приготовились: на башни и ворота Китай-города и Крым-города втащили пушки. А во вторник случилось то, чего не ожидали ни мы, ни москвитяне… На рынке всегда были извозчики, которые летом на возах, а в то время на санках, развозили за деньги любой товар, кому куда надо. Миколаю Коссовскому было поручено втащить пушки на ворота у Львицы (Львиные ворота Китай-города), и он заставил извозчиков помогать. Это и послужило началом бунта. Поднялся шум, на который из Крым-города выскочила немецкая гвардия под предводительством Борковского.

Тут же схватились за оружие и наши люди, вследствие чего только в Китай-городе в тот день погибло шесть или семь тысяч москвитян. В лавках, называемых клетями… тела убитых были навалены друг на друга. Люди бежали к воротам, показывая знаками, что они ни в чем не виноваты…

Страшный беспорядок начался вслед за тем в Белых стенах, где стояли некоторые наши хоругви. Москвитяне сражались с ними так яростно, что те, опешив, вынуждены были отступить в Китай-город и Крым-город. Волнение охватило все многолюдные места, всюду по тревоге звонили в колокола, а мы заперлись в двух крепостях: Крым-городе и Китай-городе. Надо было как можно скорее искать выход. И решили мы применить то, что ранее испробовали в Осипове: выкурить неприятеля огнем…

Удалось нам это не сразу; москвитяне нас не пускали, мы перестреливались, делали вылазки. Наконец, в нескольких местах был разложен огонь. Не иначе, как сам Господь послал ветер, который раздул пламя и понес в противоположную от нас сторону». (Мархоцкий Н. История Московской войны. Указ. изд. С. 88–90.)

Описание Мархоцкого свидетельствует о том, что поводом для восстания стала жестокая расправа поляков над москвичами, поссорившимися с одним из поляков на рынке. Тысячи ни в чем неповинных людей были убиты прямо в своих лавках. После этого интервенты разграбили их товары. Кроме того, они лишили сана патриарха Гермогена и взяли его под стражу. Арестованный боярин A. B. Голицын вообще был убит.

Сторонники ополченцев, которых в столице было немало, не могли остаться в стороне от происходящих насилия и жестокости. Они тут же взяли в руки оружие и стали сражаться с интервентами. На Сретенке князь Д. М. Пожарский, живший неподалеку, устроил баррикаду, установил на ней пушки и метким артиллерийским огнем пресекал все попытки поляков прорваться в Белый город. Тверские ворота вообще удалось закрыть. Около Яузских ворот мужественно сражался отряд И. М. Бутурлина, за Москва-рекой — И. А. Колтовского. В итоге поляки не смогли пробиться ни в Белый город, ни в Заречье.

Тогда по совету М. Г. Салтыкова интервенты решили устроить пожар на той территории, где были сторонники ополченцев. Салтыков первым поджог свой старый двор (сам он жил в Кремле на дворе И. В. Годунова), за ним поляки стали сжигать высокие деревянные башни и церкви, стоявшие в начале улиц.

Н. Мархоцкий так описал, к чему привел московский пожар:

«Так закончился для нас этот день. Ночь мы провели беспокойную, ибо повсюду в церквах и на башнях тревожно били колокола, вокруг полыхали огни, и было так светло, что на земле можно было иголку сыскать. Переночевав, стали думать, что делать дальше. Бояре сказали: «Хоть весь город сожгите, как уже часть его сожгли, — стены вас отсюда не выпустят. Надо всеми силами стараться зажечь заречный город. Вокруг него лишь деревянная стена: сможете и сами выходить, и подкрепления принимать».

Узнав о нашей беде, из Можайска пришел пан Струсь, хоть и не обязан был этого делать. Москвитяне упорно защищали свой заречный город, ибо он был стрелецкой слободой, и там было кому сражаться. Но, наконец, с дольшим трудом и немалыми потерями наши своего добились — город запылал. Огонь катился дальше и дальше — до самой стены, — ее уже никто не пытался спасти. Деревянные стены выгорели дотла, люди уходили из города в окрестные слободы и монастыри. Был оставлен и Белый город: все люди ушли в поле, так что наши, не встретив сопротивления, выжгли его до основания. Этот пожар все разорил, погубил великое множество людей. Великие и неоценимые потери понесла в тот час Москва».

(Мархоцкий Н. Указ. соч. С. 90.)

Даже поляки осознали, какой великий урон нанесли столице Русского государства, желая подчинить его своей власти. Русские же люди окончательно поняли, что интервенты — их злейшие враги и что никакие мирные договоренности с ними невозможны.

Монахи Троице-Сергиева монастыря, узнав о московской трагедии, тут же отправили монастырских слуг на помощь ополченцам и стали писать и рассылать грамоты по городам с призывом ко всем православным людям — немедленно начать самую беспощадную борьбу с «кровоядцами проклятыми люторами и латынью». В этих писаниях подробно рассказывалось о злодеяниях интервентов: «Конечное разорение и погибель святым Божиим церквям, осквернение чудотворных образов, многоцелебным мощам поругание, инокам многолетним и инокиням добродетельным обругание и осквернение… От старец даже и до сущих млеко младенец всякого возраста и всяк народ общий христианский и множество безчисленное во градех и в селех христианскиа работныя чади не все ли от них без милости пострадашя и горькими и лютыми смертьми скончашася и в плен разведены бышя?» (Сказание Авраамия Палицына. СПб., 1909. Стб. 302–303.)

С большой печалью была воспринята весть о разорении и сожжении Москвы и в различных городах. Один из провинциальных книжников написал по этому поводу сочинение «Плач о пленении и конечном разорении Московского государства». В нем он не только рассказал о предшествующих событиях, но и разоблачил коварство польского короля Сигизмунда III: «В та же времена воста на православную христианскую веру нечестивый литовский король, и великую ярость и злобу воздвиже, и приде во область Московскаго государства под град Смоленск, и многие грады и села разори, церкви и монастыри разруши». Обличил он и русских изменников, которые «ради мимошедшия суетныя славы улишиша себе будущаго превечнаго живота и бесконечнаго веселия, и устроиша себе посланниками к злочестивому королю… в слабострастие, лихоимания ради и грабительства, уклонишася и такоже кровь християнскую, яко воду, проливаша». О событиях в Москве в Вербное воскресенье 1611 г. он написал так: «Окаянии поляки и немцы, иже внидоша с ними в царствующий град, нечестивии руци своя на брань, и жестокосердо, яко лви, устремишася, иже преже огнем запалиша многая места святых церквей и домова, и потом воздвигоша меч на православных християн и начаша безмилостивно посекати род христианский и пролияша, аки воду, кровь неповинных, и трупия мертвых землю покрыша. И обагришася многонародною кровию и всеядным огнем вся святыя церкви, и монастыри, и грады, и домы истребиша, устроением же от камения церкви разграбиша и живописанныя иконы Владычни и Богоматери его и святых угодников Его с учрезжденных мест на землю повергоша, и безчисленныя корысти, всяких предрагих вещей, руце своя наполниша. И сокровища царская, многими леты собранная. Их зрети было таковым неудобно, расхитиша. И раку блаженнаго и целебноносного телесе великаго Василия о Христе юродиваго, разсекоша на многи части». (РИБ. Т. 13. Стб. 228–232.)

Разорение Москвы вызвало большое возмущение и у руководителей Первого ополчения. Они решили действовать немедленно. Первым к городу выступил А. Просовецкий с тридцатитысячной конницей. Он занял Симонов монастырь, в котором находились беглецы из Москвы. Попытки поляков выбить ополченцев из монастыря закончились полной неудачей. Более того, когда интервенты стали возвращаться в Москву, Просовецкий ударил им в спину и нанес ощутимый урон.

Вскоре к городу подошли и остальные отряды ополченцев. Общая их численность достигала 100 тысяч. На собрании воевод был разработан план наступления, согласно которому у каждого был свой участок. П. П. Ляпунову было поручено взятие Яузских ворот Белого города. Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий должны были атаковать укрепления со стороны Воронцова поля. Ф. Волконский, И. Волынский и Ф. Козловский должны были захватить Покровские ворота, A. B. Измайлов и А. Просовецкий — Сретенские ворота, В. Ф. Мосальский — Тверские ворота Белого города.

Наступление было назначено на раннее утро 1 апреля. Ополченцы сражались настолько мужественно и стремительно, что очень скоро большая часть Белого города от Яузы до Неглинки оказалась в их руках. Здесь они создали свой лагерь, огородив его телегами с пушками.

Затем на общем собрании всей рати было решено избрать главных начальников и всем дать клятву друг другу в том, чтобы биться за Веру и Отечество до последней капли крови и не изменять общему делу.

Крестоцеловальная запись Первого ополчения Апрель 1611 г.

«Я, имя рек, целую сей животворящий крест Господень на том, что нам за православную христьянскую веру и за Московское государство стояти и от Московского государства не отступати, королю и королевичу польскому и литовскому крест не целовати, и не служити, и не прямити ни в чем ни которыми делами, и с городами нам за Московское государство на польских и литовских людем стояти за один, и, прося у Бога милости, Московское государство от польских и литовских людей очищати, и Короля, и королевича польского и литовского на Московское и на все государства Российского царствия не хотети, и с королем, и с королевичем, и с королевскими польскими и литовскими людьми и кто против Московского государства с ними станут, и нам против их за Московское государство и за веру государства Российского стояти и битися с ними неослабно, сколько Бог помощи подаст. И с королем, и с королевичем нам, и с польскими, и литовскими людьми, и с русскими, которые королю и королевичу прямят, ни словом, ни какими мерами не ссылатися, и на Московское государство, и на все государства Российского царства, и на православную христианскую веру лиха никакого не умышляти, никоторыми делами, и никоторою хитростию, и меж себя смутных слов никаких не вещати, и скопом, и заговором, и никаким злым умышлением никому, ни на кого не приходити, и никому никого меж себя не грабити и не побивати, и лиха никоторого никого меж себя ни над кем не делать, ни в чем не чинити препятствий, и за православную христианскую веру, и за Московское государство стояти единомышленно безо всякого сумнения, по сему крестному целованью». (СГГД. Т. 2. М., 1819. № 252.)

Всего оказалось, что в Первое ополчение входили служилые люди из следующих городов: Дмитрова, Ростова, Ярославля, Кашина, Мурома, Владимира, Нижнего Новгорода, Пошехонья, Романова, Вологды, Галича, Архангельска, Переславля-Залесского, Костромы, Юрьева-Польского, Калуги, Можайска, Лихвина, Брянска, Мещерска, Воротынска, Волхова, Рязани, Тулы, Коломны, Серпухова. Поддерживали ополченцев жители Казани, Свияжска, Чебоксар, Перми, Вятки, Чердыни, Устюга, Солигалича, Поморья и Сибири.

На «Совете рати» было решено создать временное правительство «Совет всей земли» во главе с тушинскими боярами Д. Т. Трубецким, И. М. Заруцким и думным дворянином П. П. Ляпуновым. При них было образовано несколько приказов: Разрядный (занимался росписями полков и различными служебными назначениями), Поместный (распределял земли московских бояр, сторонников Сигизмунда, между ополченцами), Большой приход (собирал налоги с территорий, подчинявшихся ополченцам), Большой дворец (ведал землями, принадлежащими царям), Разбойный (занимался борьбой с грабежами и разбоями), Земский (решал различные вопросы в городах).

Для урегулирования отношений между ополченцами 30 июня 1611 г. на «Совете всей рати» был принят «Приговор» — своеобразный закон, которому должны были все подчиняться. В нем было четко зафиксировано, что правителями рати были избраны Трубецкой, Заруцкий и Ляпунов. В их ведении находились земские, ратные дела и судебные дела. В «Приговоре» было отмечено, что все чины могли иметь столько земли, сколько у них было при прежних государях. Кроме того, был зафиксирован следующий порядок раздачи поместий: земли, отнятые без земского приговора, вернуть прежним владельцам; дворцовые и черные волости отписать во Дворец. Но беспоместных и разоренных детей боярских наделить поместьями из числа тех, которые конфискованы у сторонников короля. Не отнимать вотчин и поместий у смоленских послов, у осажденных смолян, у сподвижников Скопина, у вдов и детей погибших дворян. Вернуть все земли, отобранные у церквей и монастырей. Казакам и атаманам, которые служили давно, предлагали либо получить поместье, либо денежное и хлебное жалованье. Им было категорически запрещено грабить и убивать мирных жителей. Корм с городов можно было собирать только по указу правительства. Всех воинских людей, замеченных в разбойных действиях, следовало разыскивать и сурово наказывать, вплоть до смертной казни. Крестьян и беглых людей необходимо было разыскивать и возвращать прежним помещикам. В заключение в «Приговоре» писалось, что если члены правительства будут «плохо радеть об общем деле», то их можно переизбрать на «Совете всей рати».

Таким образом, из текста «Приговора» можно сделать вывод о том, что руководители ополчения хотели восстановить прежний порядок наделения служилых людей землей и оградить мирных жителей от незаконных поборов.

Однако, занимаясь формированием временного правительства, перераспределением земель, сбором налогов, ополченцы как бы забыли о своей главной задаче — очищении страны от польско-литовских интервентов. К тому же материальные вопросы вскоре стали вызывать ожесточенные споры среди руководителей рати. И. Заруцкий и казаки требовали для себя все больше и больше земель, денег, кормов. Считая недостаточным то, что им выделялось, они занимались грабежами и разбоем. Атаманы и казаки полагали, что с оружием в руках они могут добыть для себя все что угодно. П. П. Ляпунов с городовыми воеводами пытались ограничить казачье самоуправство и своеволие. Они даже постановили, что разбойничающих воинских людей будут наказывать на месте преступления.

Захват поляками Смоленска и шведами Новгорода

В июне ополченцы с горечью узнали, что Смоленск пал. Это произошло 3 июня 1611 г. Часть городских стен была разрушена, часть захвачена во время штурма поляками. Смоленский воевода М. Б. Шеин долго оборонялся в одной из башен, но силы были неравными, и он был взят в плен. В это время защитников крепости почти не осталось, поскольку многие были убиты, другие скончались «от морового поветрия», т. е. эпидемии. Некоторые настолько не хотели оказаться в плену, что взрывали себя порохом при подходе поляков.

Михаил Борисович Шеин

М. Б. Шеин принадлежал к старомосковскому боярскому роду. Начал службу рындой в Серпуховском походе царя Бориса и тут же затеял местнические споры с князьями Б. М. Лыковым и A. A. Телятевским и у первого выиграл его. Принимал участие в Береговой службе в качестве воеводы сходного полка. С 1600 г. неоднократно исполнял обязанности стольника во время царских пиров. В 1603 г. был первым воеводой Передового полка, направленного на борьбу с разбойниками. В январе 1605 г. был отправлен к царю Борису с сообщением о разгроме Лжедмитрия I под Добрыничами. За радостную весть получил чин окольничего. После свержения самозванца новый царь Василий Шуйский отправил Шеина на борьбу с восставшими северскими городами. В 1607 г. он сражался с И. И. Болотниковым и получил боярский чин. В 1609 г. Михаил Борисович был назначен первым воеводой Смоленска, поэтому осенью этого же года он возглавил героическую оборону города, длившуюся до июня 1611 г. После этого воевода попал в польский плен и пробыл в нем до 1619 г. Вернувшись в Москву в 1629 г., он возглавил Пушкарский приказ. На царской свадьбе в 1624 г. исполнял почетную должность первого дружки невесты. В 1632 г. Шеин был назначен главнокомандующим царского войска, осадившего Смоленск. Однако взять город не удалось. Осада затянулась на много месяцев. Этим воспользовался новый польский король Владислав. Он окружил русское войско и заставил сдаться. За позорную капитуляцию М. В. Шеин был обвинен в измене и в 1634 г. казнен.

Заполучив Смоленск, Сигизмунд вернулся в Польшу, хотя правильнее для него было бы возглавить поход к Москве. Он мог бы ударить ополченцам в тыл и заставил бы их сдаться. Но у короля, скорее всего, закончились деньги для платы войску.

Поляки из московского гарнизона, воодушевленные взятием Смоленска, решили предпринять атаку на ополченцев. В начале лета они устроили вылазку сразу из трех ворот: Никольских, из них вышел полк Струся, Ильинских и Всехсвятских, из которых вышел отряд Млоцкого. Однако им удалось лишь на некоторое время взять острожки. Вскоре они были выбиты из них и с большими потерями вернулись в Китай-город. Оказалось, что поляки были плохо приспособлены к пешему бою.

Только когда к Москве подошло войско П. Сапеги, полякам удалось нанести урон ополченцам. Особенно ожесточенными были бои у Тверских ворот. Но Сапега не смог выбить ополченцев из Белого города и был вынужден отойти к селу Братошино, намереваясь дальше двинуться по Ярославской дороге к Переславлю-Залесскому. Там он намеревался собрать продовольствие для московского гарнизона. Ополченцы отправили вслед за ним А. Просовецкого. Около Александровой слободы разгорелся ожесточенный бой. Под натиском поляков и литовцев ополченцы отошли к Переславлю и усилили его оборону. В итоге город выдержал все атаки Сапеги.

В это время П. П. Ляпунов на «Совете всей рати» заявил, что необходимо уже сейчас решить вопрос о будущем государе, поскольку московские бояре называют ополченцев разбойниками и смутьянами.

В Новгороде, который с 16 июня 1611 г. оказался под властью шведов, по его сведениям, было решено избрать на престол шведского принца Карла-Филиппа, младшего брата шведского короля Густава II. Ему было только 10 лет, поэтому, повзрослев на Руси, он мог стать «своим» для русских людей. Большинство ополченцев согласились поддержать кандидатуру юного принца. Во главе посольства в Новгород были поставлены князь И. Ф. Троекуров, дворянин Б. С. Собакин и дьяк С. Васильев. Однако казакам во главе с И. М. Заруцким это решение не понравилось. Они надеялись посадить на царский престол Марину Мнишек с сыном Иваном, чтобы самим править за них.

Отрывок из Нового летописца о взятии Новгорода шведами

«В то же время прииде под Новгород немецкой воевода Яков Пунтусов с немецкими людми и ста на Хутыне от Нова города семь верст. В Новее городе бывшу в те поры боярину князь Ивану Никитичю Одоевскому и воеводе Василью Ивановичу Бутурлину, грех же ради наших и к разорению Новгороцкому государству в воеводах не бысть радения, а ратным людем с посадцкими людми не бяше совету. Воеводы же иные пияху безпрестани, а Василей же с немецкими людьми ссылашесь, и тоговые люди вожаху к ним всякие товары. Василей же с ними съезжашесь. Немцы ж, видя их слабость, пришед сташа на Колмове в монастыре. Той же Василей тут же с ними съезды творяше и пияше с ними, а мысли их нихто не ведаше. В то же время бысть у немцев в полону Иванов человек Лухотина Ивашко Шваль и обещася им, что ввести их в город. Во граде же в те поры по стенам стража худа. Той же Ивашко приведе их нощию в город в Чюдинцовския ворота, и в город внидоша, нихто их не видал. Послыша же в те поры, как начаша сещи стражи по городу и по дворам, той же Василей Бутурлин с ратными людьми, на Торговой стороне, выграбив лавки и дворы, пойде из города вон, против немец же нихто не противляшеся… Митрополит же Исидор и боярин князь Иван Никитич Одоевский, видя то, что отнюдь никово во граде не остася ратных людей, и послаша к воеводе к Якову Пунтусову и начаша с ними уговариватца. Новгородцы же у него прошаху на Наугороцкое государство королевича Филиппа. Он же им обещася дати, и поцеловаша новгородцы королевичу Филиппу крест, а Яков им поцеловал крест на том, что Нова города не разорити». (ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд. С. 113–114.)

Следует отметить, что шведы не ограничились одним Новгородом. Они захватили Иван-город, Ям, Копорье, Ладогу, Тихвин, Старую Руссу, Порхов, Гдов, Орешек. Во всех этих городах они посадили своих воевод.

Исидор

Исидор стал новгородским митрополитом в 1603 г. при царе Борисе и, очевидно, считался его ставленником. Поэтому после смерти царя в апреле 1605 г. именно его послали под Кромы приводить к присяге новому царю Федору стоящее там войско. Однако среди ведущих воевод начался мятеж, закончившийся переходом почти всех воинов на сторону Лжедмитрия I. После этого Исидор уехал в свою епархию и постарался сохранять нейтральные отношения с самозванцем. Это, очевидно, понял новый царь Василий Шуйский, поэтому поручил новгородскому митрополиту венчать его на царство. После осады Новгорода шведами в июле 1610 г. Исидор вместе с воеводами руководил обороной города. Но когда город был захвачен шведами, вступил с ними в переговоры по поводу избрания на царство шведского принца Карла-Филиппа. Он полагал, что правитель-протестант не будет ущемлять православную церковь в отличие от поляка-католика Владислава. Поскольку остальные города не поддержали эту кандидатуру, Исидор стал ратовать за отделение Новгорода от Русского государства. Исидор принимал послов и Первого и Второго ополчения, но реальных договоров с ними не заключал. После избрания на московский престол Михаила Федоровича Романова Исидор отправил в Москву посольство, имевшее тайную миссию — договориться о возвращении Новгорода в состав России. Принимал активное участие в заключении Столбовского мирного договора. Поэтому после присоединения Новгорода к Москве остался на своем посту. В 1619 г. он скончался.

Убийство П. П. Ляпунова

Видя безвыходность своего положения, А. Гонсевский решил с помощью обмана внести раскол в ряды ополченцев. По его указу была изготовлена подложная грамота, якобы составленная П. П. Ляпуновым. В ней писалось о том, что городовым воеводам следует убивать всех казаков, оказавшихся в их городах. С помощью одного из пленных казаков она была доставлена в лагерь ополченцев.

Естественно, что казаков страшно возмутило содержание этой грамоты. Поэтому они приняли решение убить Ляпунова. Они созвали круг и потребовали, чтобы воевода пришел к ним. Но Прокопий сразу заподозрил недоброе и решил вообще уехать из подмосковного стана.

Узнав об отъезде Ляпунова, ополченцы бросились вслед за ним. Около Симонова монастыря они догнали его и уговорили вернуться. Казаки же продолжали бушевать. Утром 22 июля они послали к Прокопию Сильвестра Толстого и Юрия Потемкина, которым удалось уговорить воеводу выйти на казачий круг. Сопровождать его взялся Иван Ржевский.

Во время прений с казаками Ляпунов пытался оправдаться и доказать, что не писал грамоты в города с наказом убивать донцов, но его никто не захотел слушать. Заранее подученные атаманами казаки набросились на Прокопия и саблями зарубили его. Вместе с ним погиб и Иван Ржевский. После этого было разграблено все имущество рязанского воеводы и его сподвижников.

Самоуправство и жестокость казаков настолько возмутили городовых воевод, что многие из них со своими отрядами тут же покинули Подмосковный стан. Это были представители следующих городов: Кашина, Дмитрова, Ростова, Мурома, Владимира, Юрьева-Польского, Нижнего Новгорода, Пошехонья, Вологды, Галича, Архангельска, Костромы, Переславля, Брянска, Воронежа, Волхова, Звенигорода, Рязани. Естественно, что их уход ослабил силы ополченцев.

Правда, Д. Т. Трубецкой, желая восполнить потери, с помощью своих сторонников провел агитацию среди жителей юго-западных городов. В итоге в конце лета прибыли отряды из Алексина, Медыни, Белой, Дорогобужа, Козельска, Вязьмы и Боровска. Кроме того, после взятия поляками Смоленска жители из его окрестностей начали в массовом порядке отъезжать к Москве. По указанию руководителей ополчения их направили в Арзамас и Малоярославец.

Но в целом обстановка в лагере ополченцев была очень нездоровой. Трубецкой старался держаться в тени и не спорить с Заруцким и Просовецким, которые стали заправлять всеми делами. Об обстановке в подмосковном стане в это время дает представление «Сказание» Авраамия Палицына: «По неправедном же оном убиении Прокопиеве бысть во всем воиньстве мятеж велик и скорбь всем православным христианом. Врагом же поляком и русским изменником бысть радость велика. Казаки же начашя в воинсьстве велико насилие творити, по дорогам грабити и побивати дворян и детей боярских; потом же начашя и села и деревни грабити и крестьян мучити и побивати. И токоваго ради от них утеснениа мнози разыдошяся ис-под царьствующаго града. Литовский же гетман Сапега, тогда стоя под градом Переславлем-Залесским, слыша о убиении Прокопиеве и нестроение велико усмотрив в воинстве православных, и прииде вскоре на помощь поляком со множеством воинства и запасы. И от Олексеевской башни и до Твеских ворот Болыпово Белово города взяли и в Замосковье острошки все высекли и запасы в город привезли… И тем стали литовсеие люди силны». (Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. Стб. 309.)

Уже в августе 1611 г. И. Заруцкий начал усиленно агитировать за то, чтобы ополченцы признали будущим царем сына Лжедмитрия II и Марины Мнишек Ивана, которого в народе прозвали Воренком. Узнав об этом, патриарх Гермоген решил сделать все возможное, чтобы эти планы не реализовались. Во время церковной службы он публично проклял ставленника казаков и стал рассылать грамоты по всем городам о том, чтобы «отнюдь на царство проклятого Маринки паньина сына не благословляли… что отнюдь Маринкин на царство не надобен, проклят от святаго собора и от нас».

Кроме того, патриарх просил жителей городов написать «казацкому войску», так он стал называть ополченцев после убийства Ляпунова, чтобы те отстали от Воренка, «уняли грабежи, корчму, имели чистоту душевную и промышляли б, как реклись, души свои положити за пречистый дом и за чудотворцев, и за веру».

Бои Первого ополчения с поляками

В конце лета 1611 г. положение и ополченцев, и поляков было сложным. У каждой из сторон не хватало сил, чтобы нанести противнику окончательный удар. Но небольшие военные стычки были почти каждый день. Они возникали во время вылазок за солью на Соляной двор, который находился на территории Белого города, походов за сеном или дровами. Во время стычек все прятались за обгорелые остовы печей или в погреба и оттуда пытались не только обстрелять противников, но и забросать кирпичами.

Хотя ряды ополченцев уменьшились из-за ухода городовых воевод, польский гарнизон тоже таял на глазах. Часть воинов вернулась под Смоленск, часть примкнула к П. Сапеге, уехавшему собирать продовольствие. В итоге к концу августа в городе было не больше 3000 польских воинских людей.

Ополченцам стало об этом известно, поэтому они решили ночью начать штурм городских укреплений. К воротам Китай-города были приставлены лестницы, и смельчаки по ним стали взбираться на стены. Вскоре завязался бой. Наиболее ожесточенно ополченцы штурмовали угловую башню у Москва-реки. Когда они уже почти ее захватили, поляки получили подкрепление. Ценой больших потерь, они смогли выбить ополченцев из этой башни.

Еще одно сражение разгорелось у Никитских ворот. Там ополченцы с помощью огненных стрел подожгли кровлю башни, внутри которой находились эти ворота. В итоге она обрушилась и заставила оборонявших ее шведских наемников отступить. Никитские ворота оказались в руках ополченцев. После этого к концу дня все башни и ворота Белого города оказались в руках патриотов. На следующий день они выбили поляков и их союзников-иноземцев из Новодевичьего монастыря.

Таким образом, к концу августа в руках у поляков остались только Китай-город и Кремль. Сами они оказались в плотном блокадном кольце, не имея ни малейшего шанса выбраться из него. Блокада продолжалась шесть недель.

Когда «осадные сидельцы» уже начали отчаиваться, к ним пришла помощь — войско Сапеги. Хотя ему не удалось отбить какие-либо крепостные ворота, его воины решили переплыть Москва-реку и так добраться до осажденных. За рекой они быстро сломили сопротивление засевших в острожках ополченцев, засыпали выкопанный ров вдоль стен Кремля и переправились вплавь. На той стороне их уже ждали А. Гонсевский с остатками московского гарнизона. Объединившись, поляки начали отчаянное сражение за Арбатские, Никитские и Тверские ворота Белого города. Отбить им удалось только Арбатские.

Несомненно, что потери несли не только поляки, но и патриоты. Это снижало их боевой дух и наводило уныние. Д. Т. Трубецкой, опасавшийся окончательного развала Первого ополчения, обратился за помощью к Троицким старцам. Они посоветовали организовать торжественное шествие иконы Казанской Богоматери из Казани в подмосковный стан. По их замыслу эта святыня должна была стать небесной покровительницей освободителей столицы.

В Новом летописце так описано это событие: «Принесоша же ис Казани образ Пречистые Богородицы, список с Казанские иконы. Все же служивые люди поидоша пешие, той же Заруцкой с казаками встретил на конех. Казаки же служивых людей лаяху и поносяху их. Они же в великой ужасти быша от них, чаяху такова же убойства на себя, как на Прокопья». Было ясно, что дальнейший раскол в Первом ополчении неизбежен.

Не было согласия и у осажденных поляков. Часть из них решила уехать на Сейм, который должен был собраться в Польше осенью. Там они хотели потребовать от короля жалованье за свою службу. «Седьмочисленные» бояре тоже намеривались отправить на Сейм своих делегатов для окончательного выяснения вопроса о воцарении Владислава. Но по указанию Сигизмунда их задержали, поэтому в Польшу они прибыли уже после завершения работы Сейма.

Воспользовавшись отъездом делегатов на Сейм, ополченцы обстреляли Китай-город калеными ядрами и подожгли его строения. Это заставило поляков и их сторонников перебраться в Кремль. В Китай-городе остались только оборонявшие башни и ворота воины.

В октябре 1611 г. на помощь польскому гарнизону пришел гетман Ходкевич. Но у него было не более 500 воинов, которые не смогли причинить особого вреда ополченцам. В итоге гетман отошел к Рогачеву, намереваясь собрать продовольствие. Наступали холода, и надвигался голод. Чтобы предотвратить бунт воинов польского гарнизона, бояре были вынуждены отдать им в залог уплаты жалованья часть ценных вещей из царской сокровищницы: золотую корону с драгоценными камнями, подаренную императором Максимилианом Ивану Грозному, корону Лжедмитрия I, посох, изготовленный из рога единорога с драгоценными камнями, два целых и одну половинку рога единорога, царское седло.

Сапеженцы получили две царских шапки из золотой парчи с драгоценными камнями, золотые державу и скипетр одного из царей. Все это должны были вернуть после присылки королем жалованья своим людям. Сигизмунд обещал прислать его к 6 января 1612 г.

Однако король обманул и своих подданных, и московских бояр. Поэтому значительная часть гарнизона вместе с А. Гонсевским и гетманом вернулись в Польшу. В Москве остались самые упорные во главе со Струсем.

Не слишком благополучная обстановка была и в стане ополченцев. Им также не хватало продовольствия и боеприпасов. По просьбе Трубецкого троицкие старцы рассылали по всей стране грамоты и просили горожан помочь воинам из подмосковного стана. В них они писали о том, что из-за голода воинские люди могут разойтись по домам, и тогда общее дело — борьба за Веру и Отечество — будет порушено.

Сложным был и вопрос о будущем государе. Казаки категорически отказались вести переговоры с новгородцами об избрании царем шведского принца Карла-Филиппа. Многих не устраивала и Марина Мнишек с малолетним сыном Иваном. Этим воспользовался еще один авантюрист из Иван-города, который назвался спасшимся царем Дмитрием Ивановичем. Он быстро собрал вокруг себя таких же любителей острых ощущений и легкой добычи и начал громить шведские гарнизоны в небольших новгородских городках. О нем стало известно псковскому воеводе Ф. М. Плещееву, который решил раздуть новую самозванческую авантюру. Он пригласил Лжедмитрия III в Псков, сформировал около него подобие царского двора и послал грамоту о нем в подмосковный стан. Казаки с энтузиазмом встретили известие о воскрешении «царя Дмитрия Ивановича» и в марте 1612 г. ему присягнули.

Это известие вызвало большое возмущение у всех патриотов. Особенно негодовали руководители нового Второго ополчения, которое сформировалось в Нижнем Новгороде и медленно двигалось к Москве. Они решили, что с Первым ополчением им не по пути и что казаки являются не меньшими врагами для страны, чем поляки.

Д. Т. Трубецкой вскоре осознал свою ошибку и отрекся от нового самозванца. По его приказу Псковский вор был арестован и привезен в Подмосковный стан. На допросе было выяснено, что подлинным его именем было Сидорка, и ранее он служил дьяконом в одной из арбатских церквей. Некоторые современники, правда, полагали, что он был боярским сыном Матюшкой Веревкиным. После воцарения Михаила Федоровича этот самозванец был казнен.

Возродить самозванца пытались и в Астрахани, которая все годы Смуты оставалась верна уже давно умершему «царю Дмитрию». Но этот Лжедмитрий не осмелился связаться с ополченцами и вскоре исчез.

Появление всевозможных Лжедмитриев и лояльное отношение к ним руководителей Первого ополчения привели к их дискредитации в глазах простых людей. Этим воспользовались московские бояре, которые через своих сторонников стали распространять по городам грамоты, порочащие ополченцев. Они называли их ворами и разбойниками, стремящимися к разорению государства и личному обогащению.

Поэтому многие патриоты, в первую очередь патриарх Гермоген, решили, что необходимо создать новое, подлинно народное ополчение, без вольных казаков, склонных к самозванческим авантюрам.

Источники и литература

СГГД. М., 1819. Ч. 2; Памятники Смутного времени. М., 1909; ПСРЛ. Т. 14; Мархоцкий Н. История Московской войны. М., 2000; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937; Любомиров П. Г. Очерки истории Нижегородского ополчения. М. 1929; Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. М., 2005.

Глава 15

ВТОРОЕ ОПОЛЧЕНИЕ ИЗ НИЖНЕГО НОВГОРОДА

Обстоятельства формирования

В конце лета 1611 г. из-за убийства П. П. Ляпунова центром притяжения всех истинных патриотов становится Поволжье. В августе власти Казани начали рассылать грамоты по городам, в которых обращались к их жителям так: «Быть в совете и соединении, стоять за Московское и Казанское государства, друг друга не побивать, не грабить и дурна ни над кем не учинити… И воевод, и диаков, и голов, и всяких приказных людей в городы не пущати и стояти на том крепко до тех мест, кого Бог даст на Московское государство, а выбирати государя всею землею Российские державы, а будут казаки выбирати по своему изволению, то тово не хотети».

Одновременно рассылались грамоты патриарха Гермогена, в которых он запрещал выбирать в государи проклятого сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II. Это вызвало отрицательное отношение русских людей к «казачьей армии» — так стали называть Первое ополчение. Ее представителей перестали пускать в города, им не давали ни денег, ни продовольствия, ни фуража.

Одновременно в Нижнем Новгороде в среде посадского населения стала зреть идея о создании нового народного ополчения. Главным инициатором его формирования стал земский староста Кузьма Минин.

Кузьма Минин

Кузьма Минин принадлежал к торговому сословию Нижнего Новгорода, поэтому яркого следа в исторических источниках не оставил. По крупицам историки собирали сведения о нем.

Год рождения Кузьмы неизвестен. Считается, что его предки проживали в городе Балахна и занимались солеварением и торговлей. Его отец, Мина Анкундинов, имел прозвище Сухорук, возможно, из-за физического недостатка, поэтому Кузьму иногда называли Сухоруко в.

Мина был довольно состоятельным человеком, владел тремя деревнями, лавками, соляными варницами и деревянными домами в Балахне. Все это получили два его старших сына, Иван и Федор.

Кузьма как младший в семье, видимо, получил определенную сумму денег и переехал в Нижний Новгород. Там он женился на Татьяне Семеновой, которая вскоре родила сына Нефеда.

Кузьма занялся торговлей мясом, стал говядырем. Через некоторое время он добился больших успехов в своем деле, и местные торговые люди в 1611 г. избрали его земским старостой.

Для страны это было очень тяжелое время почти полного безвластия. В Кремле хозяйничали польские интервенты. В Первом ополчении всем заправляли казаки. Единственный человек, которому нижегородцы доверяли, был патриарх Гермоген. К нему они и отправили своих делегатов.

Непросто было встретиться с опальным иерархом. Но нижегородцы преодолели все преграды и не только лично поговорили с Гермогеном, но и получили от него грамоту с наставлениями. Первым ее прочитал Кузьма Минин и решил, что именно в Нижнем Новгороде должно собраться новое ополчение для борьбы с поляками, пытавшимися лишить русских людей Отечества и разорить православную Церковь.

В воскресный день после службы в Спасо-Преображенском соборе Нижегородского кремля земский староста обратился к горожанам с пламенной речью. В ней он сказал, что стране грозит смертельная опасность со стороны короля Сигизмунда, вознамерившегося сделать русских людей своими рабами и уничтожить православие. Спасти «преславное Российское царство от польского плена» могут только нижегородцы, поскольку представители многих других городов оказались под властью «казачьей вольницы из Подмосковных таборов» — так называли Первое ополчение.

Кузьма разработал четкий план по созданию народного ополчения. Сначала следовало собрать значительные средства для воинских людей: на экипировку, боеприпасы и продовольствие. Затем нужно было найти и пригласить на службу этих воинов. Последним должен быть решен вопрос о руководителе собранного войска.

Реализуя свой план, Минин первым пожертвовал третью часть своего имущества и стал призывать богатых горожан поступить так же. Затем были отправлены гонцы к жившим около Арзамаса служилым людям из Смоленска, Вязьмы и Дорогобужа, которые были вынуждены переселиться в Поволжье после захвата Смоленска Сигизмундом III. Все они охотно откликнулись и вскоре прибыли в Нижний Новгород.

Последним оставался вопрос о полководце. По совету с воинскими людьми было решено пригласить князя Д. М. Пожарского, проживавшего в с. Мугрееве. Здесь он лечился от ран, полученных во время мартовского Московского восстания. Все знали, что князь не сотрудничал ни с самозванцами, ни с поляками и их сторонниками, отличался честностью и порядочностью и обладал необходимым воинским опытом.

По указанию К. Минина в Мугреево была отправлена делегация от Нижнего Новгорода, и ее представителям удалось уговорить князя возглавить Второе ополчение. Вторым его руководителям стал сам Кузьма, взявший на себя роль казначея и главного снабженца войска. Эта обязанность была очень непростой, поскольку приходилось собирать деньги, продовольствие и боеприпасы и в других городах Поволжья. Их жителей следовало убеждать жертвовать свое имущество ради высоких целей — спасения Веры и Отечества.

Минин даже получил в ополчении особый чин — «выборный всей земли человек». Во время военных действий ему полагалось командовать Засадным полком.

Поляки, узнав, что в руководстве Второго ополчения есть торговый человек, с издевкой стали заявлять, что патриоты не воины, а лавочники и торгаши, которых можно разогнать одним криком.

В феврале ополченцы двинулись в поход. Их целью был сначала Ярославль, где находилось много боеприпасов и куда должны были прибыть отряды из северных городов. Здесь окончательно сформировалось временное правительство и даже появилось несколько приказов: Поместный, Разрядный и Посольский. Кузьма продолжал оставаться казначеем и фактическим главой Земского приказа, собиравшего чрезвычайные взносы от населения.

Большую роль сыграл К. Минин и во время сражений с гетманом Ходкевичем у стен Кремля. Его Засадный полк решил исход боя в пользу ополченцев, поскольку его нападение оказалось полной неожиданностью для поляков.

После победы над гетманом в руках Кузьмы оказался обоз с продовольствием и обмундированием, который он отдал в полное распоряжение воинов Первого ополчения, уже давно не имевших достаточного количества продуктов питания.

Когда 26 октября 1612 г. польский гарнизон окончательно сдался, Минину было поручено описать оставшееся царское имущество. По его инициативе тут же начался розыск похищенных и разворованных ценностей. Кроме того, ему было поручено приготовить царский дворец к приезду нового всенародно избранного государя. Здания следовало отремонтировать, погреба наполнить продовольствием и т. д.

В итоге большой деятельности Кузьмы для Михаила Федоровича были приготовлены подходящие покои и для «царского обихода» на первое время было привезено необходимое количество продуктов.

Новый царь по достоинству оценил дела К. Минина и присвоил ему чин думного дворянина. Это дало возможность бывшему земскому старосте стать членом Боярской думы. В обязанности Кузьмы входило собирать налоги с высшего купеческого сословия — членов Гостиной и Суконной сотни. Сам он считался служилым человеком с окладом в 200 руб. В начале 1615 г. Михаил Федорович пожаловал ему в вотчину с. Богородское Нижегородского уезда. В конце года здоровье Минина ухудшилось, и на рубеже 1615/16 гг. он скончался. Похоронен он был на территории Нижегородского кремля в знак особого уважения к его патриотической деятельности.

В октябре 1611 г. Второе ополчение в основном сформировалось. В его составе были смоляне, вязьмичи, а также воинские люди из Нижнего Новгорода, Мурома, Гороховца, Балахны. Велись переговоры с воеводами Казани и северных городов. В города рассылались грамоты следующего содержания.

Отрывок из нижегородской грамоты Осень 1611 г.

«Изо всех городов Московского государства дворяне и дети боярские под Москвою были, польских и литовских людей осадили крепкою осадою, но потом дворяне и дети боярские из-под Москвы разъехались для временной сладости, для грабежей и похищенья. Многие покушаются, чтобы быть на Московском государстве панье Маринке с законопреступным сыном ее. Но теперь мы, Нижнего Новгорода всякие люди, сославшись с Казанью и со всеми городами понизовыми и поволжскими, собравшись со многими ратными людьми, видя Московскому государству конечное разорение, прося у Бога милости, идем всеми головами своими на помощь Московскому государству… Если вы, господа дворяне и дети боярские, опасаетесь от казаков какого-нибудь налогу или каких-нибудь воровских заводов, то вам бы никак этого не опасаться. Как будем се верховные и понизовые города в сходу, то мы всею землею о том совет учиним и дурна никакого ворам делать не дадим. Самим вам известно, что к дурну ни к какому до сих пор мы не приставали, да и вперед никакого дурна не захотим: непременно быть бы вам с нами в одном совете и ратными людьми на польских и литовских людей идти вместе, чтобы казаки по-прежнему не разогнали низовой рати воровством, грабежами, иными воровскими заводами и Маринкиным сыном… Мы, всякие люди Нижнего Новгорода, утвердились на том и в Москву к боярам и ко всей земле писали о том, что Маринки и сына ее, того вора, который стоит под Псковом, до смерти своей в государи на Московское государство не хотим, точно так же и литовского короля». (Соловьев С. М. Сочинения. Книга IV. Указ. изд. С. 643–644.)

Наконец, 23 февраля 1612 г. ополченческое войско двинулось к Костроме. По дороге к ним присоединились коломничи с В. Б. Сукиным, до этого находившимся в Троице-Сергиевом монастыре. Затем прибыли рязанцы, некоторые воины из Первого ополчения, М. А. Вельяминов, И. Погожий и др.

Чтобы обезопасить тылы, руководители ополчений отправляли отряды в близлежащие города. Так, в Костроме ставленник Первого ополчения И. П. Шереметев был заменен князем Р. И. Гагариным и дьяком А. Подлесовым. К Суздалю был направлен родственник Д. М. Пожарского Р. П. Пожарский, к Мурому — его брат Д. П. Пожарский, в Пошехонье — князь Д. М. Черкасский, в Углич — И. Ф. Троекуров, в Калязин — С. В. Прозоровский. До этого большинство из них были в Первом ополчении.

Сложным было положение в Казани. Там сторонники Лжедмитрия II сначала убили воеводу Б. Я. Вельского, но потом, узнав, что самозванца нет в живых, решили взять власть в свои руки и отделиться от Русского государства. Главными инициаторами этого самоуправства были дьяк Н. М. Шульгин и стряпчий И. И. Биркин.

И. Заруцкий с казаками, узнав о создании Второго ополчения и его движении к Ярославлю, решили его опередить. Они отправили к городу отряд А. Просовецкого, чтобы тот его захватил до подхода нижегородцев. Но ярославцы узнали о замыслах казаков и вовремя предупредили Д. М. Пожарского. Тот послал Д. П. Пожарского, который сумел войти в город раньше казаков. В итоге тем пришлось вернуться ни с чем.

Этот инцидент наглядно показал, что Заруцкому с единомышленниками было не по пути с настоящими патриотами.

Во время движения к Ярославлю Второе ополчение приветствовали жители Балахны и Юрьева Поволжского. Они дали денег и продовольствие. В первых числах апреля воины достигли Ярославля. Здесь они собирались расположиться на некоторое время, чтобы подождать подкрепление из северных городов. Тут же было сформировано временное правительство «Совет всей земли» во главе с Д. М. Пожарским. Кроме того, в его состав входили боярин В. П. Морозов, боярин князь В. Т. Долгорукий, окольничий С. В. Головин, князь И. Н. Одоевский-Меньшой, князь П. И. Пронский, князь Ф. И. Волконский. Немного позднее к нему присоединились еще два боярина: князь А. П. Куракин и князь В. И. Бахтеяров-Ростовский. Несмотря на все чины и знатность, они признали старшинство Д. М. Пожарского, который был только стольником.

Дмитрий Михайлович Пожарский

Дмитрий Михайлович принадлежал к роду Стародубских Рюриковичей, которые поступили на службу к московским князьям еще в XV в. В своем достаточно разветвленном роду они считались старшей ветвью по сравнению с Палецкими, Ряполовскими и Ромодановскими, но особо высоких чинов никогда не имели. Невелики были и их родовые земельные владения.

О службе отца князя Дмитрия, Михаила Федоровича, носившего прозвище Глухой, ничего не известно. Возможно, он плохо слышал, поэтому жил в родовом имении либо в с. Медведкове в Подмосковье, либо с. Мугрееве на р. Угре.

Дмитрий Михайлович родился 1 ноября 1578 г., когда в семье уже была старшая дочь Дарья. Вслед за ним появился на свет младший брат Василий. Отец умер, когда юному князю было только 9 лет. Главой дома стала мать Мария Федоровна из рода Берсеневых-Беклемишевых. Именно ей пришлось позаботиться о хорошем образовании для сыновей, поскольку без этого была невозможна успешная служба при дворе.

Первые сведения о службе Д. М. Пожарского относятся к 1593 г. — он стряпчий с платьем, т. е. должен был подавать царю Федору Ивановичу одежду.

После воцарения в 1598 г. Б. Ф. Годунова продвижение по службе молодого князя стало более успешным. Он получил должность стольника. Мать стала боярыней в свите царевны Ксении. При этом Пожарский решил, что даже эти высокие назначения являются умалением его родовой чести и вступил в местнический спор с князем Б. М. Лыковым, чья мать стала боярыней царицы Марии Григорьевны.

При Лжедмитрии I князь Дмитрий не получил никаких повышений, поскольку не стал выслуживаться перед самозванцем. Не приблизил его к себе и царь Василий Шуйский. Но Пожарский оставался стольником при царском дворе, поэтому построил дом на Лубянской площади, женился на Прасковье Варфоломеевне, которая родила ему несколько детей.

Первое боевое назначение Пожарский получил в 1608 г. Ему было поручено доставить в столицу продовольствие из Коломны. Было известно, что на Коломенской дороге орудует отряд А. Лисовского. Князь не стал ждать его нападения и первым ударил по тушинскому отряду. Это оказалось настолько неожиданным для польского полковника, что он отступил. В итоге Дмитрию Михайловичу удалось беспрепятственно доставить столь необходимое Москве продовольствие. В следующем году царь Василий вновь поручил удачливому князю привезти продукты из Коломны. На этот раз его противником был разбойник Салков. Но и он не помешал Пожарскому выполнить задание государя.

Заметив воинские таланты у Дмитрия Михайловича, В. И. Шуйский отправил его воеводой Зарайска, склонявшегося на сторону Тушинского вора. В городе князь сразу понял, что местные жители склонны к измене. Чтобы ее предотвратить, он приказал свезти в каменную крепость все запасы продовольствия, казну и боеприпасы. Потом своим сторонникам повелел закрыть ворота крепости и выставить караул. Жители, осознав, что все преимущества на стороне нового воеводы, были вынуждены ему подчиниться.

В январе 1610 г. рязанский воевода П. П. Ляпунов попытался привлечь Пожарского к заговору против царя Василия. Но князь ответил, что будет служить тому государю, который сидит на троне в Москве.

Во время быстро меняющейся ситуации в 1610 г. Дмитрий Михайлович оставался в Зарайске, сохраняя нейтральную позицию. Изменить своим принципам ему пришлось в конце 1610 г., когда отряд карателей от пропольского боярского правительства пытался захватить П. П. Ляпунова в Пронске. Пожарский прислал ему помощь и помог выбраться из окружения.

После этого уже самому князю пришлось разбираться с посланцами из Москвы. Он приказал гостеприимно открыть перед ними городские ворота. Когда же те въехали, то были окружены и перебиты. После этого Пожарский связался с Ляпуновым и заявил о своем согласии примкнуть к Первому ополчению. Но предварительно он отправился в Москву, чтобы вывезти семью в безопасное место. Пока все готовились к переезду, стихийно вспыхнуло Московское восстание. Дмитрий Михайлович не мог остаться в стороне. Он соорудил недалеко от дома баррикаду из бревен, прикатил с помощью слуг пушки с Пушечного двора и стал обстреливать приближающиеся польские отряды. Только начавшийся в Белом городе пожар заставил князя отступить. В ходе боев он был ранен и обожжен. Слуги отвезли его сначала в Троице-Сергиев монастырь, а потом — в родовое имение Мугреево.

Осенью 1611 г. к выздоровевшему Пожарскому прибыли архимандрит Нижегородского Печерского монастыря Феодосий и дворянин Болтин. Они уговорили князя возглавить новое народное ополчение.

Прибыв в Нижний Новгород, Пожарский встретился с воинскими людьми и заявил им, что до похода на Москву все должны дать друг другу клятву верности: «Стоять за один и быть в совете за общее дело».

Главным помощником воеводы стал земский староста Кузьма Минин. Во всех делах у них было полное согласие, и как руководители ополчения они очень удачно дополняли друг друга.

К марту 1612 г. численность Второго ополчения достигла 3000 человек, поэтому было принято решение двинуться к Ярославлю. В апреле к патриотам присоединились отряды из Алатыря, Кадома, Темникова и Касимова. Общая численность войска достигла 10 тысяч человек.

На «Совете всей рати» было создано временное правительство, в котором Пожарский стал называться так: «По избранию всей земли Московского государства всяких чинов людей у ратных и земских дел стольник и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский».

Сначала руководители Второго ополчения были категорически против каких-либо контактов с Первым ополчением. Их возмущали и присяга Псковскому вору Сидорке, и попытка казаков занять Ярославль, и желание Заруцкого расправиться с Пожарским с помощью наемных убийц. К счастью, они были вовремя схвачены и разоблачены.

По инициативе Дмитрия Михайловича было решено начать переговоры с новгородцами, присягнувшими шведскому принцу Карлу-Филиппу. Они могли помочь в борьбе и с поляками, и с казаками. Однако быстро меняющаяся в Москве ситуация помешала достигнуть какой-либо договоренности. В июле 1612 г. от Д. Т. Трубецкого пришла весть о новом походе гетмана Ходкевича. Остановить его у Первого ополчения не было сил.

Д. М. Пожарский решил действовать немедленно и сразу же послал к столице отряд Д. П. Пожарского. Сам же с основным войском двинулся вслед за ним. Остановку он сделал только в Троице-Сергиевом монастыре, чтобы помолиться у гроба святого старца и получить благословение у архимандрита Дионисия.

Не сразу сложились хорошие отношения Пожарского с Трубецким. Но совместные бои с гетманом заставили их сплотиться. Когда враг был отбит, руководители ополчений стали регулярно съезжаться и совместно разрабатывать планы по взятию Китай-города и Кремля. Наконец, 26 октября 1612 г. Москва была полностью освобождена от поляков.

Отпраздновав победу, полководцы-освободители решили, что их главной задачей является созыв Земского собора, который должен был избрать нового царя.

Некоторые современники предполагали, что Дмитрий Михайлович хочет выставить свою кандидатуру. Но он вряд ли мог предпринять этот шаг, понимая, что по своему происхождению не имеет никаких прав на престол.

Пожарский, как и Трубецкой, полностью согласился с решением членов Земского собора избрать на престол двоюродного племянника последнего законного царя Федора Ивановича — Михаила Федоровича Романова.

Новый царь оценил заслуги князя и во время венчания на царство доверил ему нести яблоко-державу. Правда, сразу несколько представителей знати попытались затеять с Дмитрием Михайловичем местнические споры. Выиграть князю удалось только у дворянина Чепчугова. А за местничество с Б. М. Салтыковым, двоюродным братом царя по линии матери, он был даже наказан.

Несмотря на обиды, Пожарский продолжал нести службу и весной 1618 г. отражал атаки королевича Владислава на Можайск, осенью защищал Арбатские ворота. Его положение изменилось после возвращения из польского плена Филарета Никитича. Сначала он получил почетную должность воеводы Новгорода Великого, потом стал главой Ямского приказа, затем — Разбойного и Судного. При подготовке похода на Смоленск в 1632 г. Филарет хотел назначить князя Дмитрия главнокомандующим. Но он отказался из-за подорванного старыми ранами здоровья. Однако когда армия М. Б. Шеина оказалась в тяжелом положении в конце 1633 г., Пожарский вместе с Д. М. Черкасским бросился ему на помощь. Но было уже поздно. Бездарный полководец сдался Владиславу.

Дмитрий Михайлович активно занимался строительной деятельностью. На свои средства он построил каменный храм в честь иконы Казанской Богоматери на Красной площади. В родовом имении Медведково он возвел красивую шатровую церковь. В своих селах Палех и Холуй покровительствовал иконописцам. Князь очень любил книги и создал целый штат переписчиков, которые изготавливали фолианты не только для него, но и для вкладов в монастыри. Один только суздальский Спасо-Евфимиев монастырь получил в дар 20 книг.

Еще одним увлечением Дмитрия Михайловича были своеобразные театральные постановки, устраиваемые скоморохами. Их даже называли «люди Пожарского». Поэтому в его имении любили бывать разные гости. В их числе завсегдатаем был известный писатель С. Шаховской, написавший о гостеприимном хозяине так: «Всегда против супостат лица своего не щадит».

Прославленный полководец дожил до старости. Перед смертью он принял постриг под именем Кузьма в честь своего нижегородского соратника. Вся Москва во главе с царем Михаилом 20 апреля 1642 г. оплакала его кончину и проводила гроб до выездных ворот из столицы, поскольку родственники захоронили его в родовой усыпальнице в Спасо-Евфимиевом монастыре в Суздале.

Подвиг Д. М. Пожарского навсегда остался в памяти потомков. В 1818 г. ему и Кузьме Минину был поставлен памятник на Красной площади в Москве.

Постепенно при «Совете всей земли» сформировалось несколько приказов. Поместный приказ возглавили известные дьяки Ф. Лихачев и Г. Мартемьянов, Разрядный — А. Вареев и М. Данилов, Большой дворц — Н. Емельянов, Посольский — С. Романчуков, Сибирский — С. Головин, Монастырский — Т. Витовтов.

В начале апреля 1612 г. от имени Д. М. Пожарского и его сподвижников по городам были разосланы грамоты, сообщавшие о целях нового ополченческого движения: «Теперь мы все православные христиане общим советом согласились со всею землею, обет Богу и души свои дали на том, что нам их воровскому царю Сидорке и Марине с сыном не служить и против польских и литовских людей стоять в крепости неподвижно. И вам, господа, пожаловать, советовать со всякими людьми общим советом, как бы нам в нынешнее конечное разоренье быть небезгосударными, выбрать бы нам общим советом государя, чтобы от таких находящих бед без государя Московское государство до конца не разорилось. Сами, господа, знаете, как нам теперь без государя против общих врагов, польских и литовских и немецких людей и русских воров, которые новую кровь начинают, стоять? И как нам без государя о великих государственных земских делах с окрестными государями ссылаться? И как государству нашему вперед стоять крепко и неподвижно? Так по всемирному своему совету пожаловать бы вам, прислать к нам в Ярославль из всяких чинов человека по два, и с ними совет свой отписать, за своими руками. Да отписать бы вам от себя под Москву в полки, чтоб они от вора Сидорки отстали, с нами и со всею землею розни не чинили». (Памятники Смутного времени. М., 1909. С. 92–96.)

Данная грамота говорит о том, что вопрос избрания нового государя для ополченцев был самым главным. Они считали, что только новый всенародно избранный царь сможет примирить все враждующие стороны, сплотит русских людей и поднимет престиж Русского государства на международной арене.

Можно предположить, что руководители Второго ополчения хотели созвать Земский собор еще в Ярославле, поэтому просили прислать к ним по два представителя от каждого города. Но сделать это им не удалось из-за напряженной обстановки в стране.

Посмотрим, насколько авторитетными были руководители Второго ополчения.

Василий Петрович Морозов

В. П. Морозов принадлежал к старомосковскому боярскому роду. Начал службу есаулом в Ругодивском походе 1590 г. царя Федора Ивановича. Затем был назначен воеводой Тулы, в 1596 г. — Пскова. В 1601 г. царь Борис присвоил ему чин окольничего. В 1604–1605 гг. воевал против Лжедмитрия I и не предал Годуновых, как многие представители знати. В 1606–1607 гг. по указанию нового царя В. И. Шуйского воевал с И. Болотниковым. За это в 1607 г. ему было присвоено боярство. В 1608 г. Морозов был назначен первым воеводой Казани. Здесь он находился до начала 1611 г. После этого Василий Петрович откликнулся на призыв П. П. Ляпунова и влился в ряды Первого ополчения. Но после убийства Ляпунова он покинул Подмосковный стан. В начале 1612 г. Морозов вошел в состав Второго ополчения и был в числе освободителей Москвы от польско-литовских интервентов. Участвовал в Избирательном земском соборе 1613 г., затем вошел в состав правительства Михаила Федоровича, поскольку по линии его матери состоял с ним в родстве. В 1626 г. вновь был отправлен на воеводство в Казань. В 1629 г. возглавил Владимирский судный приказ, но в следующем году скончался.

Владимир Тимофеевич Долгорукий

В. Т. Долгорукий принадлежал к сильно разветвленному в XVI в. роду князей Оболенских, уже давно состоящих на службе у московских великих князей. Он родился в 1569 г. Службу начал в 1598 г. воеводой на приграничной засеке. В 1600 г. был назначен воеводой Чебоксар. В следующем году был послан в Койсу с В. Б. Сукиным, где остался еще на два года. Несомненно, что для знатного князя эта служба была довольно унизительной. Она свидетельствует о том, что царь Борис не жаловал Владимира Тимофеевича. При царе Василии В. Т. Долгорукий стал получать назначения в более крупные города, например в Коломну, участвовал в борьбе с Болотниковым и Тушинским вором и получил боярство. После свержения В. И. Шуйского бояре направили Долгорукова воеводой Пскова, но там находились сторонники Лжедмитрия II. Поэтому князь вернулся в Москву. В начале 1612 г. он примкнул ко Второму ополчению. После воцарения Михаила Федоровича Долгорукий в 1614 г. был послан на воеводство в Псков, в 1615–1617 гг. — в Казань. Затем он вошел в окружение вернувшегося в 1619 г. из плена Филарета. В 1624 г. дочь Долгорукова Мария стала женой царя Михаила Федоровича, но через несколько месяцев после свадьбы она умерла. В 1628–1629 гг. В. Т. Долгорукий был воеводой Вологды, в 1633 г. он скончался.

Владимир Иванович Бахтеяров-Ростовский

В. И. Бахтеяров-Ростовский принадлежал к знатному роду Ростовских Рюриковичей. Первые сведения о его службе относятся к 1591 г. — он воевода Передового полка во время обороны Москвы от Казы-Гирея. Вместе со всеми другими воинами он получил щедрые награды от царя Федора Ивановича. В 1600 г. — участвовал во встрече персидских послов и при этом затеял местничество со своим родственником В. И. Буйносовым-Ростовским. Разрядные книги показывают, что князь очень часто чувствовал себя ущемленным и 18 раз затевал местнические разборки. В 1601 г. он был назначен воеводой Белгорода. В конце 1603 г. князь был отправлен на Кавказ во главе Передового полка для боевых действий с горцами. Затем в апреле 1604 г. он вновь участвовал во встрече персидских послов. Боярство Владимир Иванович получил только при царе Василии. В 1608 г. он попал в плен в Тушинский лагерь, но смог бежать и вернулся в Москву. В 1611 г. был отправлен на воеводство во Владимир. В 1612 г. примкнул ко Второму ополчению.

Андрей Петрович Куракин

А. П. Куракин принадлежал к роду князей Гедиминовичей, считавших своим родоначальником выехавшего на Русь князя Патрикия Наримонтовича. Боярский чин он получил еще при царе Федоре Ивановиче и занимал достаточно высокое место в Боярской думе царя Бориса. На Береговой службе в 1601 г. ему было поручено возглавлять Передовой полк. Однако царский родственник A. A. Телятевский затеял с ним местничество, и князь был переведен в Сторожевой полк. Но все же Андрей Петрович входил в ближнее окружение царя Бориса и участвовал и во встречах женихов царевны Ксении, и в пирах во дворце. Он остался в составе Боярской думы и Лжедмитрия I, и Василия Шуйского. Осенью 1611 г. Куракин покинул занятую поляками Москву и поселился в Троице-Сергиевом монастыре, поддерживающем ополченцев. В 1612 г. он примкнул ко Второму ополчению.

Окольничий С. В. Головин был в составе посольства М. В. Скопина к шведскому королю и потом вместе с прославленным воеводой активно боролся с Тушинским вором и освободил Москву в начале 1610 г. В начале 1611 г. он вошел в состав Первого ополчения, но после убийства Ляпунова покинул его. При организации Второго ополчения примкнул к нему.

Окольничий Г. Б. Долгорукий-Роща, хотя и получил чин от Лжедмитрия I за переход на его сторону, потом верно служил царю Василию. В 1608 г. он возглавил героическую оборону Троице-Сергиева монастыря от тушинцев.

Окольничий A. B. Измайлов входил в ближнее окружение царя Василия. В начале 1611 г. он примкнул к Первому ополчению, но потом перешел во Второе.

Окольничий Г. П. Ромодановский получил чин от Лжедмитрия I. При дворе Василия Шуйского часто участвовал в дипломатических приемах. Король Сигизмунд присвоил ему боярский чин и поручил руководство Денежным двором. Но князь предпочел отъехать во Второе ополчение, где его боярство не было признано.

Думный дворянин Г. Г. Пушкин прославился и при Лжедмитрии I, спровоцировав москвичей на восстание против Годуновых, при царе Василии сражался с Болотниковым, а потом участвовал в свержении царя. Он проявлял рвение в службе Сигизмунду и даже получил от него поместье, но потом примкнул ко Второму ополчению, осознав, что поляки являются врагами Отечества.

Князь И. Н. Меньшой-Одоевский, носивший чин московского дворянина, сначала был в Первом ополчении, но потом перешел во Второе ополчение.

Биографии руководителей Второго ополчения показывают, что большинство из них не принадлежало к придворной элите, хотя они и были достаточно знатными. Почти никто из них не выслуживался ни перед выборными царями Борисом и Василием, ни перед самозванцами. Поэтому можно предположить, что многие из них являлись честными и порядочными людьми, настоящими патриотами. Это было отмечено царем Михаилом Федоровичем, включившим их потом в состав своего правительства.

О составе Второго ополчения можно судить по подписям под грамотами, которые рассылались по городам из Ярославля. Они показывают, что в нем было 4 боярина, 4 окольничих, 2 думных дворянина. При этом чины, полученные от короля Сигизмунда, не признавались. Входили в ополчение 20 стольников, 4 стряпчих, 24 московских дворянина и более 10 дьяков. Все это были достаточно известные и уважаемые люди, поэтому в русском обществе к этому ополчению было больше доверия, чем к Первому.

Весной 1612 г. выяснилось, что Второе ополчение поддерживают следующие города: Кострома, Суздаль, Устюжна, Углич, Переславль-Залесский, Белоозеро, Ростов, Владимир, Кашин, Тверь, Касимов, Нижний Новгород и целый ряд поволжских городов, весь Север и Сибирь. К лету в Ярославль прибыли отряды из Казани, Твери, Кашина, Углича, Торжка, Старицы, Ржева, Волока Ламского, Зубцова, Можайска, Романова, Белой, Лух, Клина, Дмитрова, Касимова, Кадома, Алатыря, Шацка и даже из Тобольска. Крупные монастыри прислали вооруженных слуг.

Правда, очень скоро выяснилось, что глава казанцев Иван Биркин претендует на то, чтобы стать во главе всего ополчения. Он полагал, что Казань может стать самостоятельным государством, поскольку в Москве нет настоящей власти. Эти его планы полностью разделял оставшийся в Казани на воеводстве Никанор Шульгин. Но ополченцы не захотели быть под командованием Биркина. Поэтому с большей частью своего отряда он вернулся в Казань. В Ярославле остались лишь голова Лукьян Мясной, с ним 20 татарских князей и 30 дворян, а также стрелецкий голова Постник Неелов со 100 стрельцами.

В июне 1612 г. приехали из Первого ополчения 17 казачьих отрядов, в каждом из которых было от 75 до 200 человек. Казаки надеялись получить более твердое материальное обеспечение, чем в Подмосковном стане, где не хватало ни боеприпасов, ни продовольствия.

В то же время руководителям Второго ополчения приходилось вести бои с разбойничающими казаками из Первого ополчения. Они произошли около Кашина, в Пошехонье, под Угличем, у Переславля-Залесского. Всюду казаки были разбиты.

Хотя во Втором ополчении было много думных людей, Боярская дума не была воссоздана. Не было и Освященного собора. Но по совету троицкого архимандрита Дионисия в Ярославль был приглашен бывший ростовский митрополит Кирилл. Он был свергнут Лжедмитрием I, как ставленник Б. Ф. Годунова, и проживал на покое в Троицком монастыре. Заменивший его Филарет находился в польском плену, новгородский митрополит Исидор был в плененном шведами Новгороде, крутицкий митрополит убит, казанский митрополит Ефрем отказывался покидать свою епархию.

С февраля 1612 г., когда умер патриарх Гермоген, не выдержавший нечеловеческие условия содержания в земляной тюрьме Чудова монастыря, православная церковь оказалась без пастыря. Возглавить ее ополченцы поручили Кириллу.

Кирилл Завидов

Кирилл начал свою духовную карьеру при царе Борисе Годунове. По инициативе государя он был поставлен архимандритом самого крупного и прославленного монастыря — Троице-Сергиева. Именно в это время обитель получает наиболее щедрые вклады: большие колокола, иконы в дорогих окладах, ценную утварь. В начале 1605 г. Кирилл стал ростовским митрополитом. Однако воцарившийся в июне 1605 г. Лжедмитрий I сверг его и отправил на покой в Троице-Сергиев монастырь. Вместо него ростовским митрополитом стал возвращенный из ссылки Филарет. Но в сентябре 1610 г. Филарет был назначен главой Смоленского посольства, а в начале 1611 г. он оказался в польском плену (до 1619 г.). В итоге Ростовская епархия оказалась без пастыря. По инициативе Второго ополчения Кирилл был возвращен из ссылки и вновь стал ростовским митрополитом. С 1612 по 1613 г. он стал фактическим главой православной церкви и являлся одним из главных инициаторов созыва Избирательно земского обора 1613 г. До возвращения Филарета из польского плена Кирилл возглавлял Ростовскую митрополию. В 1619 г. он скончался.

Поход Второго ополчения к Москве

В июле 1612 г. в Ярославль прибыли посланцы от Д. Т. Трубецкого. Они сообщили о том, что к Москве вновь движется большое войско под командованием польского гетмана Ходкевича. Разбить его у Первого ополчения не было сил. Д. М. Пожарский тут же отправил к Москве отряд под командованием М. С. Дмитриева и Ф. Левашова, но при этом повелел им не входить в расположение войск Первого ополчения и расположиться у Петровских ворот. Он опасался провокаций со стороны казаков.

Вслед за первым отрядом был послан второй, более крупный. Его возглавили Д. П. Пожарский и С. Самсонов. Воеводам было поручено расположиться у Тверских ворот.

Наконец, в конце июля основное войско под командованием Минина и Пожарского выступило в поход. Пока оно двигалось по направлению к Ростову, Дмитрий Михайлович с небольшим сопровождением отправился в Суздаль, чтобы помолиться в Спасо-Евфимиевом монастыре. Получив благословение у местного архимандрита, он вернулся к основному войску.

Когда в Первом ополчении узнали о движении к Москве Минина и Пожарского, казаки во главе с Заруцким пришли в смятение. Они поняли, что им придется отвечать за все преступления, в том числе и за попытку расправиться с руководителем нижегородских патриотов. Поэтому Заруцкий решил бежать вместе с Мариной и ее сыном в Рязанские земли. При этом далеко не все казаки последовали вслед за ним. Некоторые, напротив, поехали в Ростов во Второе ополчение. Там они получили деньги, сукна, боеприпасы и продовольствие. Все это наглядно свидетельствовало, что служить в новом ополчении было значительно выгоднее, чем в старом.

Следующую остановку Пожарский и Минин сделали в Переславле, затем, 14 августа, в Троице-Сергиевом монастыре. Здесь некоторые воеводы стали сомневаться в том, что следует как можно быстрее двигаться к Москве. Они полагали, что там их ждет ловушка — казаки могут с ними расправиться, как с Ляпуновым. Однако архимандрит Дионисий и келарь Авраамий Палицын всячески убеждали их в том, что промедление опасно для всего патриотического движения. Если Ходкевич разобьет Трубецкого, то осада Кремля и Китай-города будет снята, польский гарнизон укрепится, и тогда его будет очень сложно выбить из столицы.

Вскоре из Москвы вновь прискакали гонцы с известием о том, что гетман совсем близко. В ответ Пожарский послал отряд В. Туренина, которому было поручено занять Чертольские ворота.

Чтобы укрепить воинский дух ополченцев, архимандрит организовал молебен и решил лично благословить всех воинов. В Новом летописце это событие описано так:

«Архимарит же Деонисий со всем собором взяша икону Живоначальные Троицы и великих чюдотворцов Сергия и Никона и честный крест и святую воду, поидоша за пруды и сташа на горе Московские дороги. Начальники же и все ратные люди быша в великой ужасти, како на такое великое дело идти. Ветру же бывшу велию от Москвы противу их. Они же наипаче устрашишася от того и поидоша с великим ужасом. И како прохождаше кая сотня к образу против архимарита, и архимарит благословляше их крестом и кропяше их святою водою. Тако же и всех пропустиша. После же начальников тако же благословляху и кропяху водою. О велие чюдо туто содеяся угодником Пресвятей и Живоначальной Троицы великим чюдотворцом Сергием: молитвами его единым часом страх ото всей рати отъяхся и на храбрость превратих. Архимариту Деонисию вземше честный крест и благословляющу вслед им и святою водою кропящу, и рече со слезами: «Бог с вами и великий чюдотворец Сергий на помощь постояти и пострадати вам за истинную, за православную христианскую веру». В мгновение же ока преврати Бог ветр, и бысть в тыл всей рати, яко едва на лошадех сидяху». (ПСРЛ. Т. 14. С. 123–124.)

Архимандрит Дионисий вместе с Авраамием Палицыным предприняли много усилий для того, чтобы между ополченцами не было розни. Они часто писали им грамоты с различными наставлениями, посылали к ним для переговоров своих посредников.

Дионисий Зобниновский

Дионисий родился приблизительно в 1570 г. и сначала был простым сельским священником Давидом Федоровичем Зобниновским (по другой версии его фамилия была Заблиновский). После смерти жены он принял постриг в старицком Богородицком монастыре, где через некоторое время стал архимандритом. Именно в этот монастырь был сослан патриарх Иов летом 1606 г. Дионисий с большим сочувствием относился к нему, поскольку считал его свержение несправедливым. Архимандрит, скорее всего, не верил в то, что севший на престол «Дмитрий Иванович» был истинным царским сыном. Поэтому когда самозванец был свергнут и новым патриархом стал Гермоген, Дионисий сблизился с ним. По делам монастыря архимандрит часто ездил в Москву и был в курсе всех происходивших в стране событий. После снятия осады Троице-Сергиева монастыря в начале 1610 г. Дионисий был назначен его новым архимандритом. Ему предстояло восстановить обитель после обстрела ее поляками и вновь собрать в нее монахов, поскольку за 16 месяцев осады большинство иноков погибли. Умерших оказалось более 3000 человек (вместе с жителями окрестных сел и воинскими людьми).

Дионисий быстро наладил жизнь в монастыре и во второй половине 1611 г. уже сам оказывал помощь Первому ополчению: посылал слуг, оружие, продовольствие и боеприпасы. Вместе с монахами он рассылал по городам грамоты, в которых призывал жителей оказывать помощь патриотам и вливаться в их ряды. Способствовал он и налаживанию контактов между руководителями Первого и Второго ополчений.

Троицкий архимандрит принял деятельное участие в созыве и работе Избирательного земского собора 1613 г. После избрания Михаила Федоровича царем на Красной площади приводил москвичей к присяге ему.

После восстановления Печатного двора Дионисию было поручено переиздать Требник. Вместе с троицкими книжниками он начал выверять прежний текст и обнаружил в нем много ошибок. Затем стали исправляться и другие богослужебные книги. Деятельность троицкого архимандрита не понравилась крутицкому митрополиту Ионе. Получив поддержку со стороны матери царя великой государыни Марфы Ивановны, он созвал Освященный собор и вызвал на него Дионисия. Там правщик книг был обвинен в еретичестве и отправлен на покаяние в Ново-Спасский монастырь в Москве.

После возвращения из плена Филарета в 1619 г. дело Дионисия было пересмотрено. Он был полностью оправдан и восстановлен в своей должности троицкого архимандрита. Однако новая монастырская братия не приняла его. На него был составлен донос, в котором Дионисий был оклеветан. В итоге по решению церковного суда он вновь был отправлен в ссылку, где в 1633 г. скончался.

Ученики архимандрита составили его житие, на основе которого он был причислен клику святых.

Литература

Забелин И. Е. Минин и Пожарский; Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский. М., 1981 ; Каргалов В. В. Полководцы XVII в. М., 1990.

Глава 16. СОВМЕСТНЫЕ БОИ ПЕРВОГО И ВТОРОГО ОПОЛЧЕНИЙ

Отражение нападения гетмана Ходкевича

К 20 августа 1612 г. Второе ополчение подошло к Москве и расположилось на берегах Яузы при впадении ее в Москва-реку. Было решено, что на следующий день следует занять позиции у Арбатских ворот. Д. Т. Трубецкой настоятельно звал Пожарского в свой лагерь у Воронцова поля, но тот отказался, боясь попасть в ловушку. Это обидело руководителя Первого ополчения и его соратников.

Тем временем Дмитрий Михайлович приказал разбить лагерь прямо у стен Кремля, окопать его рвом и сделать острог. Все эти работы едва успели сделать до подхода гетмана.

Утром 21 августа прискакал гонец с известием о том, что Ходкевич отошел от Больших Вязем и быстрым темпом движется к столице.

Ян Кароль Ходкевич

Я. Ходкевич родился в 1560 г., поэтому в период Смуты он был уже в достаточно зрелом возрасте. Он принадлежал к представителям литовской знати. В 1605 г. ему был присвоен титул великого гетмана Литовского. В 1612 г. король Сигизмунд дважды отправлял его к Москве для доставки продовольствия и боеприпасов находящемуся в осаде польскому гарнизону. В первый раз он выполнил свою задачу, хотя и понес значительные потери, второй раз был отогнан. В 1617 г. он принял участие в походе королевича Владислава на Москву. В 1621 г. гетман успешно сражался с турками под Хотином, но вскоре умер.

Первый бой Ходкевича с ополченцами состоялся 22 августа. События этого дня так описаны в Новом летописце.

«Етман же, пришед под Москву, и ста на Поклонной горе. На утрие же перелезя Москва-реку под Новым Девичьим монастырем, и приде близ Чертольских ворот. Князь Дмитрей же со всеми ратными людьми выиде противу ево, а князь Дмитрей Трубецкой стоял на другой стороне Москвы-реки у Крымсково двора и приела ко князь Дмитрею Михайловичу, чтобы прислати к ним конных сотен, а им промышляти на них с стороны. Они же чаяху, что правдою прислал он по люди, и, выбрав лутчие пять сотен посла к ним. С етманом же бывшу бою конному с 1-го часа до осьмаго, от князь Дмитрея же Трубецкого ис полку и ис табар казачьи помочи не учиниша ни мало; лише казаки лаяху, глаголаху: «Богати пришли из Ярославля, и сами одни отстоятся от етмана. Етману же наступающу всеми людьми, князю же Дмитрею и всем воеводам, кои с ним пришли с ратными людьми, не могущу противу етмана стояти конными людьми, и повеле всей рати сойти с коней и начаша битися пешие: едва руками не ималися меж себя, едва против их стояша. Головы же те, кои посланы ко князю Дмитрею Трубецкому, видя неизможение своим полком, а от нево никоторые помочи нету, и поидоша от нево ис полку бес повеления скорым делом. Он же не похоте их пустити. Они же ево не послушаша, поидоша в свои полки и многую помощь учиниша. Атаманы же Трубецково полку: Филат Межаков, Офонасей Коломна, Дружина Романов, Макар Козлоа поидоша самовольством на помощь и глаголаху князю Дмитрею Трубецкому, что «в вашей нелюбви Московскому государству и ратным людям пагуба становитца». И приидоша на помощь ко князю Дмитрею в полки и по милости всещедраго Бога етмана отбиша и многих литовских людей побита. На утри собраху трупу литовскаго больши тысячи человек и повелеша их покопати в ямы. Етман же, отшед, ста на Поклонной горе, а потом с Поклонной горы перешед, ста у Пречистой Донской». (ПСРЛ. Т. 14. С. 124–125.)

Следующий бой с гетманом Ходкевичем состоялся 24 августа. Вновь его полки стали предпринимать попытки пробиться к Кремлю. Д. Т. Трубецкой загородил ему проход от Лужников. Д. М. Пожарский расположился у церкви Ильи Обыденного на берегу Москва-реки. Часть его отрядов заняла позиции во рву Деревянного города.

Бой разгорелся с самого утра и продолжался шесть часов. Полки Пожарского были буквально втоптаны в реку. Трубецкой же предпочел отойти в свой лагерь. Это позволило гетману занять позиции у церкви Екатерины Мученицы и у острожка около церкви Климента на противоположном берегу Москвы-реки как раз напротив Кремля.

Необходимо было сделать все возможное, чтобы не позволить Ходкевичу переправиться на противоположный берег и соединиться с польским гарнизоном.

Авраамий Палицын тут же направился к казакам Трубецкого и пообещал им всю троицкую казну, если они вступят в бой с гетманом. В итоге те вместе с воинами Второго ополчения с двух сторон напали на Клементьевский острожек и выбили из него литовских людей. В этом бою полегло более 700 человек из войска Ходкевича.

В острожке вновь сели ополченцы. Кроме того, они устроили засады в ямах и кустах, чтобы не пропустить гетмана в город.

Чтобы довершить разгром Ходкевича, Кузьма Минин попросил у Пожарского воинских людей. Он хотел сам повести их в бой. Получив три сотни дворян во главе с ротмистром Хмелевским, Минин перешел реку и у Крымского двора ударил по стоявшим там отрядам гетмана. Тем пришлось отойти к главному лагерю у Донского монастыря. По дороге ощутимый урон им наносили сидевшие в засаде воины. Все кончилось тем, что Ходкевич принял решение вообще отойти от Москвы. Некоторые ополченцы хотели броситься за ним вслед, но воеводы не пустили их. Они лишь разрешили стрелять им вслед. В итоге канонада продолжалась почти два часа.

Общая победа сплотила ополченцев. Было решено, что для решения важных дел руководители всех полков будут съезжаться на р. Неглинке. Там было построено специальное здание для общего штаба. На одном из первых заседаний постановили, что руководство ополчениями будет общим. Грамоты будут рассылаться от имени Д. Т. Трубецкого и от имени Д. М. Пожарского. Грамота, подписанная только одним полководцем, будет считаться ложной.

Для предотвращения нового наступления гетмана выкопали ров вдоль Москва-реки у Кремля и Китай-города. Около него поставили плетеную изгородь с круглосуточным дежурством специально для этого назначенных воинов.

После этого руководители ополчения стали разрабатывать совместный план очищения Китай-города и Кремля от поляков. Прежде всего вдоль этих укреплений расположили особые охранные отряды, которые должны были пресекать любые контакты осажденных с внешним миром. Затем начались массированные обстрелы территории Китай-города, имевшего более низкие укрепления по сравнению с Кремлем.

Ополченцам приходилось держать под своим контролем и другие города страны. Так, в конце сентября 1612 г. из Вологды пришло известие о нападении на нее вольных казаков. Они убили одного из воевод, окольничего Г. Б. Долгорукова, и полностью разграбили и сожгли город. Для борьбы с казаками были отправлены отряды под руководством воевод Г. Образцова, Ф. Елецкого и А. Сицкого. Им удалось восстановить порядок в северных городах.

Наконец, 22 октября 1612 г. после артобстрела и мощной атаки ополченцам удалось отбить у поляков Китай-город. После этого начались переговоры о сдаче Кремля.

К этому времени положение осажденных москвичей и членов польского гарнизона стало критическим. Уже давно не было продовольствия, фуража, дров и боеприпасов. Многие питались травой, варили кожу от ремней, сапог и даже страницы пергаментных книг. Воины из польского гарнизона даже занялись людоедством. Они подстерегали одиноких прохожих, убивали их и засоливали трупы в бочках.

После взятия Китай-города бояре стали просить ополченцев позволить их женам и детям покинуть Кремль. Они боялись, что те пострадают во время штурма. Пожарский и Трубецкой пошли им навстречу и позволили женщинам и детям выйти из Кремля. Чтобы казаки их не ограбили, они приставили к ним охрану и отправили к родственникам.

Среди этих женщин и детей были и будущий царь Михаил Федорович Романов с матерью, инокиней Марфой Ивановной. Они тут же поехали в свое имение Домнино около Костромы, чтобы быть подальше от главных баталий Смутного времени. Естественно, что ни юный Михаил, ни его мать не подозревали о скорой кардинальной перемене в их судьбе.

После потери Китай-города поляки из московского гарнизона окончательно поняли, что им следует сдаться. К руководителям ополчения были отправлены парламентарии, которые обговорили условия капитуляции. Первыми из ворот Кремля должны были выйти московские бояре и другие представители знати. Д. Т. Пожарский должен был взять их под свою защиту и гарантировать безопасность. На следующий день, 26 октября, следовало сдаться полякам во главе со Струсем. Им полагалось отправиться в расположение полков Трубецкого.

В итоге, как отметили современники, бояр никто не тронул, хотя казаки и пытались их ограбить. Пожарский даже помог некоторым «семибоярщикам» беспрепятственно покинуть Москву и уехать в свои имения. Поляки же были полностью ограблены и побиты казаками.

Первые мирные мероприятия

После взятия Кремля руководители ополчения занялись наведением в столице порядка. Царская резиденция в это время представляла собой ужасное зрелище. Дворец был лишен крыши, полов и оконных рам. Все это было выломано на дрова. В церквах были стойла для лошадей, всюду валялись кучи мусора, а в подвалах были обнаружены чаны с засоленными человеческими трупами. Царское имущество было почти полностью разграблено. Лишь немногое удалось сохранить Ф. И. Шереметеву. Он был сразу же включен в состав временного правительства для составления описей утраченного и сохраненного.

Другой «семибоярщик» — И. М. Воротынский — был признан пострадавшим от поляков и с почестями отпущен. Покинуть столицу было рекомендовано только Ф. И. Мстиславскому и Б. М. Лыкову, т. к. они могли пострадать от самоуправства казаков.

Арестованы были только должностные лица низшего звена, которых обвинили в расхищении царского имущества и казны. Это Ф. И. Андронов — главный казначей, его помощник И. Безобразов; думный дьяк И. Чичерин, возглавлявший Поместный приказ; дьяк С. Соловецкий — глава Новгородской четверти; а также дьяки Т. Савинов и Б. Замотчиков. Всех их с пристрастием допросили. В итоге трое умерли от пыток, поскольку были ослаблены длительным голоданием.

В ознаменование победы 1 ноября был устроен крестный ход. Авраамий Палицын описал его так:

«В день же недельный сшедшимся архимаритам и игуменом и всему освященному чину и всему христолюбивому воиньству, и всему множеству православных христиан, боярина и воеводы князя Дмитрея Тимофеевича Трубецково полку снидошася в церковь Пречистыя Богородица Казанские за Покровскими вороты, а стольника и воеводы князя Дмитрея Михайловича Пожарсково снидошяся в церковь Святаго Иоанна Милостиваго на Арбате. И вземше честныя иконы, поидошя в град Китай, койждо своими враты, последующим им всему множеству воиньства и всем народом Московского государьства, благодарственный и победныя песни Господеви воздааху. И сшедшеся вси вкупе на место Лобное, молебна совершающее, в них же бысть первый Троицкой архимарит Деонисей. Из града же изыде во сретение на Лобное место Галасуньский архиепископ Арсений со всем освященным собором, носящее чюдотворную икону Пречистые Богородицы Владимерскую и честныа кресты и проча Божественныя иконы. Егда видешя пречестную и чюдотворную икону Пречистыя Богородица Владимерскую, бояре и воеводы и все воиньство и вси православнии христиане, ея же не надеяхуся николи же видети, слез источницы испущаху и, припадающее, облыбызаху, умильно вопиюще: «…твоим, Госпожа, ходатайством вси от работы свободихомся и сподобихомся видети честнаго и пречистаго твоего зрака чюдотворную икону и царствующий град, паки восприяхом молитвами твоими».

И по молебном пении поидоша во град Кремль в бесчисленном множестве народа… И вшедшу во святую великую церковь Пречистые Богородицы, честнаго и славного ея Успения, всему освященному собору со множеством бесчисленно народа и совершившее божественную литургию». (Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. Стб. 332–335.)

В ноябре окончательно оформилось временное правительство, названное «Совет всей земли». Правителем считался Д. Т. Трубецкой, поскольку его боярский чин все признали. Он поселился в Кремле на боярском дворе Б. Ф. Годунова, хорошо сохранившемся, поскольку в нем жили сначала Гонсевский, потом — Струсь. Д. М. Пожарский считался помощником Трубецкого. Он жил на территории Воздвиженского монастыря на Арбате. Для решения каких-либо дел он ездил в Кремль.

В состав «Совета» входили следующие представители знати: чашник В. И. Бутурлин (сначала был сподвижником П. П. Ляпунова, потом перешел во Второе ополчение), чашник князь В. И. Туренин (во Втором ополчении командовал полком), стольник И. П. Шереметев (сначала был в Первом ополчении, потом примкнул ко Второму), боярин князь В. Т. Долгорукий (примкнул ко Второму ополчению), воевода М. С. Дмитриев (из Ржева прибыл во Второе ополчение), тушинский боярин М. И. Плещеев (был сначала в Первом ополчении, потом перешел во Второе), тушинский боярин князь Д. М. Черкасский (был сначала в Первом ополчении, потом перешел во Второе), рында И. В. Измайлов (был в обоих ополчениях), тушинский окольничий князь A. B. Сицкий (был во Втором ополчении), тушинский боярин М. М. Бутурлин (был в обоих ополчениях), тушинский окольничий Ф. К. Плещеев — соратник Ляпунова, воевода Н. М. Плещев (был в обоих ополчениях), Д. Микулин, видимо, стрелецкий голова, И. Яфамов — дьяк Поместного приказа во Втором ополчении, Ф. и Н. Юрьевы — дьяки Второго ополчения, подьячие Д. Головин, И. Зыбин, Л. Новокщенов, головы Б. Блудов и П. Соковнин.

Сведения о членах «Совета всей земли» показывают, что они не принадлежали к высшей знати и почти все сначала были в составе Первого ополчения, но потом перешли во Второе. Поэтому они были знакомы и Трубецкому, и Пожарскому.

Созданные при ополчениях приказы были объединены. Главой Земского приказа стал московский дворянин И. М. Ласкирев, дьяками А. Царевский и Д. Хвицкой из Первого ополчения. Посольский приказ возглавил П. Третьяков, который в Тушино был думным дьяком, потом перешел на сторону поляков, от них бежал в Первое ополчение, где возглавлял Поместный приказ, и в конце концов перешел во Второе ополчение. Казанский дворец оказался в ведении окольничего С. В. Головина и дьяка А. Евдокимова, служившего ранее в Казани. Поместный приказ возглавили дьяк Г. Мартемьянов (из Второго ополчения) и дьяк Ф. Шушерин (из Первого). Большой приход был поручен дьяку Второго ополчения Ф. Лихачеву и дьяку Первого ополчения Н. Новокщенову.

Таким образом, большинство приказов возглавили дьяки из обоих ополчений, поскольку они курировали разные территории.

Испытание на прочность

Уже в ноябре новое правительство прошло проверку на прочность. От прибывших из Вязьмы посланцев стало известно, что к Москве приближается король Сигизмунд с сыном и небольшим войском. Он наконец-то решил откликнуться на просьбу русских людей и вез Владислава на московский престол. Жители Вязьмы впустили его в свой город, думая, что в Москве все еще находится польский гарнизон.

Для Трубецкого и Пожарского данное известие оказалось полной неожиданностью, поскольку они отправили по домам ополченцев. В столице их кормить было нечем. В итоге защищать город даже от небольшого войска было некому.

Но уже на подступах к Москве Сигизмунд понял, что русские люди не желают видеть своим государем ни его самого, ни его сына. Воевода Погорелого Городища князь Юрий Шаховской отказался впустить их в город, заявив: «Будет Москва за тобою, и мы — твои». С трудом удалось добраться только до Иосифо-Волоколамского монастыря. Король решил не рисковать и отправил к Москве своих послов: окольничего князя Д. И. Мезецкого, молодого Жолкевского и дьяка И. Грамотина. Они должны были убедить москвичей принять на царство Владислава, которому они целовали крест осенью 1610 г.

Однако по дороге послы были вынуждены вступить в бой с московским отрядом. В плен к ним попал смоленский дворянин Иван Философов, который был допрошен с пристрастием. Он сказал следующее:

«…на Москве у бояр, которые вам, великим государям, служили и у лучших людей хотение есть, чтобы просити на государство вас, великого государя королевича Владислава Жигимонтовича, а именно де о том говорити не смеют, боясь казаков, а говорят, чтобы обрать на господарство чужеземца, а казаки де, господаре, говорят, чтобы обрать кого из русских людей, а примеривают Филаретова сына и Воровского Калузского. И во всем де казаки бояром и дворяном сильны, делают, что хотят. А дворяне и дети боярские разъехались по поместьям, а на Москве осталось дворян и детей боярских всего тысячи с две, да казаков полпяти тысяч человек, да стрельцов с тысячу человек, да мужики, чернь. А бояр де, господари, князя Федора Ивановича Мстиславского с товарищи, которые на Москве сидели, в Думу не пускают, а писали об них в городы ко всяким людям, пускать их в Думу или нет? А делают всякие дела князь Дмитрей Трубецкой да князь Дмитрей Пожарской, да Куземка Минин. А кому вперед быти на господарстве, того еще не постановили по мере». (Васенко П. Г. Бояре Романовы и воцарение Михаила Федоровича. СПб., 1913. С. 122–123.)

Правда, в Новом летописце речь И. Филосовова передана несколько иначе. Он якобы сказал Сигизмунду следующее: «Москва людна и хлебна, и на то все обещахомся, что всем померети за православную веру, а королевича на царство не имати». (ПСРЛ. Т. 14. С. 128.)

Конечно, сейчас нам точно неизвестно, что сказал смоленский дворянин королю, но после его допроса Д. И. Мезецкий и Г. Грамотин сбежали от поляков и поехали с повинной в Москву.

Сизигизмунд попытался было захватить хотя бы Волоколамск, чтобы пополнить свои продовольственные запасы, но местные воеводы дали ему решительный отпор. В итоге он в спешном порядке был вынужден вернуться в Польшу, теряя по дороге воинов-наемников. Они гибли от голода и холода. Так бесславно закончились грандиозные планы Сигизмунда III по присоединению Русского государства к своей короне.

Рассылка грамот по городам

С самого начала ноября 1612 г. Д. Т. Трубецкой и Д. М. Пожарский от своего имени стали рассылать по городам грамоты, рассказывающие об очищении Китай-города и Кремля от поляков и необходимости созыва Земского собора для избрания нового царя. Многие из этих грамот дошли до нас.

Так, 6 ноября 1612 г. Трубецкой и Пожарский написали на Белоозеро о том, что поляки добровольно сдали Кремль 26 октября и позволили боярам выйти. «Седьмочисленные бояре» всячески оправданы: «сидели неволею», Ф. И. Мстиславскому поляки пробили голову, И. В. Голицына содержали «под охраной приставов». Он, видимо, заменил убитого брата Андрея.

Более обстоятельная грамота была написана 11 ноября в Сольвычегодск не только местному воеводе князю Г. И. Гагарину, но и торговым людям Строгановым, известным своим богатством. Руководители временного правительства намеривались попросить у защиточных промышленников денег и всевозможных припасов, поскольку необходимо было готовить царский дворец для будущего государя. Воеводы подчеркивали, что не собираются единолично управлять страной и просят помощь и поддержку от сольвычегодцев, чтобы «о всяких земских делах радеть и промышлять вместе и к нам к Москве о всяких делах писать почасту, и совет держать с нами обо всем по-прежнему, покаместа нам всем Бог даст на Московское государство государя по совету всей земли. А для земсково вопчево дела прислали б естя к нам усольцов пяти человек посацких людей добрых ото всех посацких и волостных людей, опричь вас, Строгановых; а к вам, Строгановым, отпишем, как вам к Москве бытии». Выборным людям от Сольвычегодска следовало прибыть в Москву не позднее 6 декабря — осеннего Николиного дня. Они должны были привезти окладные и неокладные налоги за два года с города, а также оброчные и данные деньги с уезда.

Вполне вероятно, что подобные грамоты были отправлены и в другие города. Известна сходная по содержанию грамота в Осташков, местному воеводе О. Т. Хлопову, правда, она дошла в пересказе шведов.

Наконец, 15 ноября Трубецкой и Пожарский отправили грамоту новгородскому митрополиту Исидору. Из нее становится известно, что воеводы именовались «по избранию всех чинов людей Российского государства у ратных и земских дел боярин и воевода Дмитрий Трубецкой да стольник и воевода Дмитрий Пожарский с товарищи».

В грамоте подробно перечислялись чины лиц, входящих в правительство: чашники, стольники, стряпчие, дворяне большие, приказные люди, дворяне из городов и т. д. Бояре почему-то не упоминались, хотя в ополчениях их было несколько человек. Далее было рассказано о создании Первого ополчения, но в числе его руководителей был назван только Д. Т. Трубецкой. В числе причин, по которым было сформировано это ополчение, названы «неправды» польского короля, который обещал дать на московский престол сына, но его не выполнил. Вместо этого посек и побил русских людей, разорил православные храмы и захватил Москву. Поэтому Трубецкой с боярами и дворянами в марте 1611 г. пришел к столице, осадил ее и вынудил поляков занять оборону в Китай-городе и Кремле.

Д. М. Пожарский назван в грамоте помощником Трубецкого, который сформировал дополнительные силы для ополчения в Нижнем Новгороде. Летом 1612 г. оба войска стали «промышлять единомышленно, заодин». Это помогло им разбить Ходкевича, пришедшего на помощь осажденным полякам. Потом ополченцы выбили интервентов из Китай-города, Кремль же сдался сам.

Авторы грамоты советовали Исидору вместе с ними порадоваться их победе над общими врагами польскими и литовскими людьми и быть с ними «в совете и любви» вместе с «королевским вельможнейшим воеводою Яковом Пунтусовым». Это говорит о том, что в это время у ополченцев были достаточно хорошие отношения с новгородскими властями, ратовавшими за избрание на московский престол Карла-Филиппа. Видимо, поэтому Трубецкой и Пожарский просили Исидора прислать на избирательный Земский собор своих представителей.

Поход короля Сигизмунда с сыном к Москве, очевидно, заставил ополченческих воевод вплотную заняться созывом Земского собора. Они поняли, что сами не смогут нормализовать ситуацию в стране, поскольку в легитимности их власти может усомниться любой человек. Поэтому уже 19 ноября 1612 г. на Белоозеро и в другие города была отправлена грамота с просьбой прислать выборщиков на собор «для царского обирания».

Грамота на Белоозеро о присылке людей на собор

«На Белоозеро воеводе господам Степану Микифорову Чепчюгову да дьяку Богдану Ильину боярин воевода Дмитрей Трубецкой да стольник и воевода Дмитрей Пожарской с товарищи челом бьют.

По милости Всесильного в Троице славимого Бога и умолением Пречистой Богородицы и молитвами всех святых и радением и крепкою службою бояр и воевод, и стольников, и дворян, и всяких ратных людей дом Пречистой Богоматери и московских чюдотворцов многоцелебные мощи в царствующем граде Москве от польских и от литовских людей очистились, и бояре и всех чинов люди, прося у Бога милости, на Москве на Большом Цари-городе, и в Китае, и в Кремле городе сели. И приходили к нам, к Дмитрею Трубецкому да к Дмитрею Пожарскому, бояре и окольничие, и чашники, и дворяне большие, и стряпчие, и жильцы, и дворяне из городов, и всяких чинов люди говорили с нами, советовали, чтоб нам всем сослатца со всеми городы с вами воеводами и всякими людьми от мала и до велика и обрати на Владимерское, на Московское и на всякие великие государства Росииской державы государя царя и великого князя, кого нам государя Бог даст. И из городов взять к доброму совету к обиранию с посаду и с уезду з Белоозера 10 человек добрых, а срок им учиним Николин день осенний нынешнего года.

И вы б, господа, выбрав из ыгуменов, и ис пртопопов, и ис посадцких, и из уездных людей, и из дворцовых сел, и ис черных волостей десять человек лучших и разумных, и постоятельных людей и прислали б к нам, к Москве о Божьем и о земском о большом деле на договор, и дати вам от себя полной и крепкой достаточной приказ, чтоб им во всех вас место всяких людей и Белоозера, и уезду о государственном деле говорити бы вольно и бесстрашно и приказывали добре с великим наказанием, чтоб были прямы без всякие хитрости». (Новые акты Смутного времени. Акты подмосковных ополчений и Земского собора. 1611–1613 гг. М., 1911. С. 99.)

Московские воеводы, правда, не знали, что их грамота придет на Белоозеро только 4 декабря. Поэтому местные выборщики никак не могли поспеть в Москву к 6 декабря. Аналогичная ситуация, видимо, была и в других отдаленных городах. Поэтому начало работы Земского собора пришлось перенести на неопределенный срок.

Однако делегация от Новгорода Великого прибыла к указанному сроку. Во главе нее стоял дворянин Б. Дубовский, который потом составил донесение для шведских властей. По его версии, временное ополченческое правительство хотело избрать на московский престол Карла-Филиппа. К тому же, как отметил посол, военачальники и бояре смогли обуздать казачью вольницу. Они составили списки старых казаков, раздали им деньги и оружие и определили на службу. Таких оказалось 11 тысяч. Остальным казакам позволи построить дома в Москве и других городах и два года не платить налоги.

Несомненно, версия Дубовского о желании ополченцев избрать шведского принца была большим преувеличением, но его сведения об обуздании казачьей вольницы представляются вполне достоверными.

Грамоты, посылаемые из Москвы в города, свидетельствуют о том, что созыв Земского собора был сложным делом. Так, в грамоте от 31 декабря 1612 г. на Двину Трубецкой и Пожарский писали о том, что выборщики от многих городов не прибыли в столицу, поэтому «государское собирание продлилось». Но медлить с этим делом нельзя, поскольку в рязанских пригородах стоит «вор Ивашка Заруцкий с Маринкою и с сыном ее, прибрав к себе воров, холопей боярских и пашенных мужиков, пустошит землю Московского государства. Они ссылаются с польским королем, прельщают малодушных людей и вновь хотят овладеть столицей».

Чтобы не случилось новой беды, воеводы настоятельно просили как можно скорее отправить в Москву «разумных и настоятельных людей»: от духовного чина — 5 человек, от посадских и уездных людей — 20 человек, от стрельцов — 5 человек. В итоге получалось, что с Двины должны были приехать тридцать человек, а не десять, как намечалось ранее. К тому же в Москву должны были собраться все бояре, окольничии, стольники, стряпчие, московские дворяне и жильцы, которые находились в других городах. Датой нового сбора было назначено 6 января, праздник Крещения.

Грамота на Двину показывает, что в декабре 1612 г. члены временного правительства решили собрать на Земский собор как можно больше представителей городов, а также всех представителей высших чинов и членов царского двора, независимо от того, кому они раньше служили.

Источники и литература

ПСРЛ. Т. 14. Указ. изд.; Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. СГГД. Т. 2. Указ. изд.; Любомиров П. Г. Указ. соч.; Преображенский А. А. «Веков связующая нить…». М., 2000; Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд.

Глава 17

ИЗБРАНИЕ МИХАИЛА ФЕДОРОВИЧА НА ЦАРСТВО

Ход Земского собора 1613 г.

Можно предположить, что 6 января 1613 г. Земский собор начал работу. Одним из первых на нем был решен вопрос о пожаловании Д. Т. Трубецкому волости Вага, которой обычно владели близкие родственники царя. Так, при Федоре Ивановиче она была пожалована Б. Ф. Годунову, при царе Василии — его брату Д. И. Шуйскому. В жалованной грамоте всячески прославлялись заслуги воеводы и отмечено, что награда дана ему «за многие службы и за радение, и за промыслы, и за дородство, и за храбрость, и за правду, и за кровь». Именно он представлен главным организатором Первого ополчения: задумал очистить Москву от врагов православной веры, стал писать в города о неправдах поляков, отправил послания казакам на Дон, Яик и Поволжье, призывая их к единению с патриотами. Они, видя его премудрость, разум, дородство, храбрость, правду и ревнительство к святым Божиим церквям, избрали его своим правителем и пришли с ним к Москве. В ходе боев были взяты Белый город, Новодевичий монастырь и побито много поляков и литовцев. Затем на помощь войску Трубецкого пришел из Нижнего Новгорода Д. М. Пожарский. Но освобождение Китай-города и Кремля осуществлялось, по версии грамоты, боярином и воеводой Д. Т. Трубецким.

Такая явно тенденциозная интерпретация событий без упоминания заслуг П. П. Ляпунова, Д. М. Пожарского и К. Минина говорит о том, что жалованная грамота должна была служить агитационным документом в пользу избрания на престол Трубецкого. Можно вспомнить, что аналогичную роль исполняла «Повесть о честном житии царя Федора», написанная патриархом в период избрания на престол Б. Ф. Годунова.

Подписи под жалованной грамотой дают представление о том, кто поддерживал кандидатуру князя Дмитрия Тимофеевича. Прежде всего это пятнадцать духовных лиц во главе с ростовским митрополитом Кириллом, рязанским архиепископом Феодоритом, галосунским архиепископом Арсением и архиепископами и епископами ряда московских, ярославских, коломенских, калязинских и новоторжских монастырей. Светских лиц — двенадцать. Это: Д. М. Пожарский, В. И. Бутурлин, Д. М. Черкасский, П. И. Пронский, А. М. Лыков, Ю. Я. Яншин-Сулешов, М. М. Бутурлин, Ф. П. Барятинский, М. Е. Пушкин, И. А. Голицын (видимо, сын убитого A. B. Голицына), И. В. Биркин (стряпчий, исполнявший в ополчениях обязанности посыльного в города), И. Е. Михнев (был спальником Лжедмитрия II, потом воевал в отряде Д. М. Черкасского).

Таким образом, можно сделать вывод, что Трубецкого поддерживали наиболее видные представители духовенства центральной части России, а также молодые ополченческие воеводы. Среди них нет ни одного известного боярина или окольничего.

Значит, в январе Земский собор был еще недостаточно представительным, и его решения могли не поддержать жители большинства городов. Это, видимо, понимали ополченческие воеводы, поэтому не стали торопиться с царским избранием.

Подписи под грамотами, отправленными из Москвы в феврале, говорят о том, что в это время на соборе уже были бояре, не менее 12 человек, и 4 окольничих. Это достаточно внушительное число, учитывая, что более 7 бояр погибло в Смуту, 5 находились в Польше, несколько окольничих продолжали служить воеводами в отдаленных городах.

Кроме того, на соборе присутствовали 2 чашника, 11 стольников, 4 московских дворянина, 16 городовых воевод, а также 18 приказных людей. Все они считались уважаемыми людьми, входившими ранее в царский двор и правительство.

Количество выборщиков от городов, присутствовавших на соборе, неизвестно, но из документов января-февраля 1613 г. можно определить, что они прибыли из следующих городов: Ростова, Ярославля, Рязани, Мурома, Калязина, Торжка, Коломны, Суздаля, Каширы, Мценска, Погорелова Городища, Боровска, Уфы, Одоева, Вологды, Устюжны, Торопца, Нижнего Новгорода. Общее их число — 18. Это также достаточно внушительная цифра, свидетельствующая о предствительности Земского собора 1613 г.

Итак, документально подтверждено, что на Избирательном соборе было от 40 до 50 представителей духовенства, 16 бояр и окольничих, около 40 ополченческих воевод, около 20 приказных людей, около 20 городовых воевод и приблизительно 300 выборщиков от городов. Всего почти 500 человек.

Характерно, что никаких данных о том, что в работе собора принимали участие атаманы и казаки, нет. Для большинства населения страны они, видимо, являлись одиозными личностями, поэтому их к серьезным делам не привлекали. К тому же их присутствие на избирательном соборе могло скомпрометировать его решение в глазах международной общественности.

Можно предположить, что по мере прибытия на собор новых выборщиков, обстановка на нем стала изменяться. Число кандидатов на царский престол стало расти, и их обсуждение становилось все более серьезным.

Некоторое представление о ходе дебатов дает грамота от 25 февраля 1613 г.

Грамота на Двину от 25 февраля 1613 г.

«В Архангельский город архимаритом и игуменом, и всему освященному собору, и воеводе, господам Миките Михайловичу Пушкину да дьяку Пугиле Григорьеву, и стрельцом, и посадским, и уездным всяким людям великого Московского государства Ростовской митрополит Кирилл, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и великих обителей честных монастырей старцы, которые собраны для государьского обирания к Москве, и бояре, и окольничие, и чашники, и стольники, и стряпчие, и головы стрелецкие, и сотники, и атаманы, и казаки, и стрельцы, и всякие служилые люди всех городов, и всякие жилецкие люди челом бьют.

Ведомо, господа, вам всем, как в Росииском государстве царской корень пресекся, и после тово были избранные государи, а последнее был на Московском государстве царь и великий князь Василей Иванович всеа Руси. И по общему земскому греху, а по зависти диаволи, многие люди его, государя, возненавидели и от него отстали. И учинилась в Московском государстве рознь. И царя Василия от государства отставили. И послыша то полской и литовской король злым своим умыслом, сослався с богоотступники, с Михайло Салтыковым с товарищи, прислал под Москву гетмана Желтовского, а велел договариваться, будто он для успокоения Московскому государству дает на Московское государство царем сына своего Владислава, и Московским государством завладел оманом, а хотел к Полше и Литве в подданьстве учинити, и церкви Божии разорити, и святую нашу непорочную христианскую веру греческого закона попрати и учинити в Росииском государстве свою проклятую латинскую веру. И по своему злому умыслу царствующий град Москву разорили и святые Божии церкви осквернили и поругали, и разорили, и многонародное множество людей без числа побили. И по милости Божии собрався бояре и воеводы, князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да стольник князь Дмитрей Михайлович Пожарской, Московского государства со всякими ратными людьми царствующий град Москву от польских и литовских людей очистили… А царский престол вдовеет, а без государя нам всем ни на мало время бытии не мощно. И бояре и воеводы всею землею писали к вам и ко всем людям многажды, чтоб вы для государьсково обиранья выборных людей к нам, к Москве, прислали. И от вас к нам выборные люди для государского обиранья к Москве февраля в 25-й день не бывали, а из замосковных и ис поморских, и из северских, и из украйных городов всяких чинов люди для государьсково обирания съехались и живут на Москве долгое время… И мы со всего собору и всяких чинов выборные люди о государьском обиранье многое время говорили и мыслили, чтоб литовсково и свейсково короля и их детей, и иных немецких вер никоторых государств иноязычных, не християнской веры греческого закона, на Владимирское и на Московское государство не обирати, и Маринки, и сына ее на государство не хотети, потому что польского и нецкого короля видели к себе неправду и крестное преступление и мирное нарушение, как литовский король Московское государство разорил, а свейский король Великий Новгород взял оманом за крестным же целованием. А обирати на Владимирское и Московское государство и на все великие государства Росиисково царствия государя из московских родов, ково Бог даст. И всех чинов во всех людех от мала и до велика вместилося в сердце, чтоб обрати… от племяни праведнаго и великого государя царя и великого князя блаженные памяти Федора Ивановича всеа Руси, чтоб было вечно и постоятельно также, как при нем, великом государе, Росииское царство передо всеми государствы, аки солнце, сияло и во все стороны ширилося, и многие окрестные государи учинились у него, государя, в подданьстве и послушании, и никоторая кровь и война при нем, государе, не бывала. Все есмы при его царской державе жили в тишине и во благоденьстве. И о том, кому благоволит Бог на Владимирском и на Московском государстве и на всех государствах Росииского царствия государем царем и великим князем всеа Руси бытии, многие у нас соборы были. И февраля в 21-й день на Зборное воскресение пришли в соборную церковь к Пречистой Богородице честнаго и славного ея Успения, к митрополиту и ко всему освященному собору мы, бояре, и окольничие… и молили всемилостиваго Бога и Пречистую Богоматерь, и великих московских чудотворцев с великим молением и воплем, чтобы всемилостивый Бог объявил, кому бытии на Владимирском, и на Московском… государем царем и великим князем всеа Руси от племяни… Федора Ивановича всеа Руси, чтобы по милости Божии вперед царская степень укрепилась навеки… И били мы челом великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа Руси племяннику Михаилу Федоровичу Романову, чтобы он над Московским государством и надо всеми нами Московского государства людьми умилосердился, нас сирых пожаловал, всего народного моления и рыдания не презрил, был на Владимирском и на Московском, и на всех государствах Росиисково царствия государем царем и великим князем всеа Руси, чтобы во всем Росииском государстве всякие люди под одним кровом и под его царскою высокою рукою были, и кровь крестьянская и междоусобства его царским бодроопасным прародительством утолилося». (Зимин A. A. Акты Земского собора 1612–1613 гг. // 3аписки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 19, М., 1957. С. 190–191.)

Таким образом, в грамоте от 25 февраля писалось об избрании на московский престол 21 февраля Михаила Федоровича Романова. Причина заключалась в его близком родстве с последним законным государем Федором Ивановичем, при котором Русское государство процветало. Составители грамоты написали, что они били челом народному избраннику, чтобы он принял оказанную ему честь. Но сделать это было невозможно, поскольку Михаил находился в это время в костромском Ипатьевском монастыре вместе с матерью Марфой Ивановной.

Из подписей под этой грамотой становится известно, что во второй половине февраля на соборе уже были «седьмочисленные» бояре Ф. И. Мстиславский и Ф. И. Шереметев, бывший сторонник короля Сигизмунда боярин И. С. Куракин, боярин A. A. Нагой, окольничие Д. И. Мезецкий, Н. В. Годунов (прибыл из Сибири) и Ф. В. Головин, а также Д. М. Пожарский, ополченческий воевода И. Меньшой-Одоевский и многочисленные выборщики от городов. При этом подписи Д. Т. Трубецкого нет. Возможно, в это время он переживал из-за того, что Земский собор избрал не его царем и не захотел подписать грамоту в Архангельск и другие города.

Данный вывод подтверждают и подписи под грамотой от 25 февраля 1613 г. в Пошехонье. Кроме духовных лиц ее подписали: Ф. И. Мстиславский, Ф. И. Шереметев, A. A. Нагой, Д. М. Пожарский, И. В. Морозов и за выборных людей окольничий Ф. В. Головин, С. Загряжский и Ф. Нащокин, а также два представителя городов А. Чохов и С. Волков.

Таким образом, при сравнении подписей под грамотами можно сделать вывод, что в феврале на Земском соборе главную роль стали играть не ополченческие воеводы, как в январе, а прежние бояре и окольничие и выборщики от городов. Именно они явились инициаторами избрания на престол Михаила Федоровича Романова.

Для представителей знати М. Ф. Романов был «своим», поскольку состоял в родстве со многими из них. Так, вторая жена Н. Р. Юрьева, деда Михаила, из рода Горбатых-Шуйских приходилась родной сестрой матери Ф. И. Мстиславского. Ф. И. Шереметев был из одного рода с Романовыми и к тому же был женат на двоюродной сестре Михаила Ирине Борисовне Черкасской. Бабка И. М. Воротынского была из рода Захарьиных-Юрьевых. Б. М. Лыков был женат на тетке Михаила. Аналогично на его тетках были женаты князья Троекуров, Сицкий, Черкасский и даже И. И. Годунов. Дядья Михаила, Александр и Иван, соответственно были женаты на княжнах Голицыной и Мосальской. Рано умершая сестра Михаила Татьяна была женой князя И. М. Катырева-Ростовского. Мать избранного царя была из боярского рода Морозовых-Салтыковых.

Для выборщиков из городов избрание племянника (двоюродного) царя Федора Ивановича означало возвращение к прежним спокойным и благополучным временам правления династии московских князей. Ведь Михаил был их кровным родственником, в отличие от Б. Ф. Годунова и В. И. Шуйского.

Правда, кроме него, был еще более близкий родственник царя Федора — его двоюродный брат И. Н. Романов. Но он с детских лет страдал от наследственного заболевания — церебрального паралича, и на тот момент не имел детей, т. е. не мог стать основателем династии. Михаил же был молод, 16 лет, и практически здоров.

О том, как произошло само избрание Михаила Романова, дает представление «Сказание» Авраамия Палицына.

«И бысть во всей России мятеж велик и нестроение злейши перваго; боляре же и воеводы, не ведущее, что сотворити, зане множество их зело и в самовластии блудяху, но положивше все свое упование… на Всесильнаго в Троице славимаго Бога, и собраша вся митрополиты и архиепископы, и епископы, архимариты, и игумены, и весь освященный собор и все народное множество православных христиан; и заповедавшее первее в царствующем граде Москве, посеем послашя во вся грады Росиискиа державы от всего освященного собора да постятся три дни вси православные христиане и да молят Прещедраго и Многомилостивого владыку и Бога и Пречистую Его Матерь о устроении всеа Рускиа земли, и дал бы Господь Бог царя и государя всея Руси…

И по всей же России вси православным христиане моляхуся Богу о сем, прилежно постящееся три дни… И услыша молитву и воздыхание убогих раб своих и, яко некое дарование духовно, в совет подаст рабом своим. И сперва убо начашя помышляти о благоверном и богохранимом сем государе… братаничю блаженнаго и великого государя царя и великого князя Федора Ивановича… сыну Федора Никитича Романова благочестивому и благородному великому государю Михаилу… И прежде убо написавшее о избрании царьском… Михаила Федоровича… своего чину писание, таже приходят в Богоявленский монастырь на подворье… Троица-Сергиева монастыря к келарю старцу Авраамию Палицыну многие дворяне и дети боярские, и гости многих городов, и атаманы и казаки, и открывают ему совет свой и изволение. Принесошя же и писания своя о избрании царьском… Старец же… вскоре шед возвешает всему освященному собору…

Заутра же снидошяся митрополиты и епископы… и весь Уарский синьклит и, советовавшее, избрашя царем государем… Михаила Федоровича и о избрании его царьском тако же написаша. Потом же посылают на Лобное место Рязанского архиепископа Феодорита да Троецкого келаря Авраамия Палицына да Ново-Спасского монастыря архимарита Иосифа, да боярина Василия Петровича Морозова. И послаша их на Лобное место к вопрошению Всего воинства и всего народа о избрании царьском. Собрану же тогда к Лобному месту всему сонму Московского государства бесчисленно множество народа всех чинов… Неведущим народом, чесо ради собраны… яко от единех уст вси возопишя: «Михаил Федорович да будет царь государь Московскому государству и всеа Рускиа державы». (Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. Стб. 337–340.)

Из данного отрывка можно сделать вывод о том, что сначала вопрос об избрании Михаила Федоровича решался на Земском соборе. Потом о его решении сообщили представителям разных чинов, находившимся в Москве в это время. Они должны были выразить свое отношение к кандидатуре Михаила в письменном виде и отдать свои записки Авраамию Палицыну. В течение трех дней он их собрал и передал на собор. Когда выяснилось, что все согласны с избранием Михаила Федоровича царем, об этом было официально объявлено на Лобном месте.

Кем был всенародный избранник

М. Ф. Романов родился 12 июля 1596 г. в Москве в семье боярина Ф. Н. Романова и Ксении Ивановны Шестовой. Отец считался ближайшим родственником царя Федора по линии его матери царицы Анастасии (она была родной сестрой отца Федора Никиты Романовича), поэтому занимал при дворе высокое положение. Но после воцарения в 1598 г. Б. Ф. Годунова положение Романовых изменилось. Новый царь стал подозревать их в заговоре против себя и в 1600 г. обвинил в покушении на свою жизнь. После боярского суда родители Михаила были пострижены в монахи, а сам он со старшей сестрой Татьяной и тетками Марией и Анастасией оказался в Белозерской тюрьме. На тот момент будущему царю не было и пяти лет.

Пребывание в тюрьме оказало настолько негативное влияние на детский организм, что ни Татьяна, ни Михаил не дожили до старости. Татьяна скончалась в 18 лет, Михаил всю жизнь страдал от заболевания ног и умер в 49 лет.

Детство будущего царя оказалось трудным. Приблизительно через год царь Борис разрешил голодным и оборванным узникам переехать в имение Клин Юрьевского уезда. Сюда же приехала мать будущего царя, ставшая монахиней Марфой. Надзирать за женщинами и детьми, считавшимися государственными преступниками, было поручено нескольким приставам. Михаил и Татьяна вскоре подружились с их детьми. Особенно сблизились они с Марией Хлоповой, которую Михаил потом объявит своей невестой.

Только после воцарения Лжедмитрия I летом 1605 г. все оставшиеся в живых Романовы получили свободу. Им также было возвращено имущество и земли. Михаил с матерью и сестрой вновь поселились в уютном доме на Варварке. Потом сюда же приехал вернувшийся из Антониево-Сийского монастыря Федор Никитич. Там он был насильно пострижен в монахи с именем Филарет. В начале 1606 г. он был возведен в сан Ростовского митрополита и уехал в свою епархию.

Свержение Лжедмитрия I заговорщиками не повлияло на положение Романовых. Более того, подросшему Михаилу царь Василий предложил чин стольника. Но исполнять свои обязанности ему приходилось редко, поскольку Шуйскому было не до пиров — приходилось все время воевать с многочисленными врагами.

После свержения царя Михаил с матерью и сестрой остались в Москве. Татьяна уже была женой князя И. М. Катырева-Ростовского. Тот предал Шуйского и попытался перейти на сторону Лжедмитрия II. За это он был отправлен на воеводство в Сибирь.

Разлука с мужем, а также тяготы осадного сидения так повлияли на Татьяну, что в 1611 г. она умерла. Ее смерть заставила Марфу с удвоенным вниманием опекать Михаила. Ведь он остался ее единственным ребенком. В условиях осады это было сложно сделать, поскольку ни продовольствия, ни дров в городе не было. Но Марфа и Михаил выжили в тех невероятных условиях. Когда в конце октября 1612 г. ополченцы разрешили им покинуть Кремль, они тут же направились в костромское село Домнино. Там они надеялись поправить подорванное здоровье. Вместе с ними поехали и сестра Марфы с сыновьями Михаилом и Борисом. Глава их семьи, Михаил Михайлович Салтыков-Кривой, погиб в 1604 г. от рук Лжедмитрия I.

Марфа Ивановна

Марфа Ивановна (Ксения Ивановна Шестова) (? — 1631) — жена Ф. Н. Романова (Филарета) и мать царя Михаила Федоровича. Происходила из старомосковского боярского рода Морозовых-Салтыковых. Отец ее рано умер и оставил ей и старшей дочери хорошее приданое. В 1590 г. Ксения вышла замуж за знатного боярина Ф. Н. Романова. Первенцы, близнецы, умерли вскоре после рождения. Потом у Ксении родилась дочь Татьяна, за ней — сын Михаил. Еще два сына умерли во младенчестве. В 1600 г. все представители рода Романовых были обвинены в покушении на жизнь царя Бориса и сурово наказаны. Ксения и ее муж были пострижены в монастыри. Ссылку монахиня Марфа отбывала в Заонежье, где страдала от нервных припадков. В 1602 г. ее перевели в село Клин Юрьевского уезда. Там она встретилась с детьми. После воцарения Лжедмитрия I Марфа Ивановна получила возможность вернуться с семьей в Москву. Муж получил назначение в Ростовскую митрополию. В 1610–1612 гг. Марфа с дочерью Татьяной и сыном Михаилом пережила тяготы «осадного сидения» в Кремле. Потом получила возможность отбыть в село Домнино, где едва не стала жертвой разбойников. В Костроме она узнала об избрании ее сына на царский престол и была категорически против этого. Она боялась, что он погибнет, как другие цари Смутного времени. С трудом члены Костромского посольства уговорили ее дать сыну благословение на царство. В Москве Марфа поселилась в Вознесенском монастыре. Но до возвращения Филарета из польского плена активно помогала сыну в управлении государством. При нем видное место заняли ее племянники Салтыковы. В последние годы жизни исполняла обязанности игуменьи монастыря, покровительствовала вдовым царицам, находившимся в монастырях, занималась благотворительностью и благоустройством загородного имения в Рубцове. Опекала внучку Ирину и была в хороших отношениях с царицей Евдокией Лукьяновной.

Сведения о Михаиле Романове сообщают, что на момент избрания на престол у него не было никаких личных заслуг, поскольку он был в достаточно юном возрасте. Тяжелое детство, видимо, сказалось не только на его здоровье, но и на характере. Он был малоактивным молодым человеком, предпочитавшим находиться под опекой матери, энергичной и решительной женщины. После смерти нескольких детей Марфа особенно рьяно оберегала последнего своего ребенка, который должен был стать ее единственной опорой в старости. Она, конечно, была решительно против возведения на царский трон Михаила, поскольку знала о печальной участи предыдущих выборных царей и видела, в каком тяжелом состоянии находится страна.

О том, какие беды могли подстерегать Михаила на престоле, говорит Крестоцеловальная запись, составленная участниками собора.

Крестоцеловальная запись от февраля 1613 г.

«Целую сей святый животворящий крест Господень Государю своему царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Руси и его царице и великой княгине и их царским детем, которых им, государям, Бог даст на том: служити мне ему Государю своему и прямить и добра хотеть во всем безо всякия хитрости. Оприч его Государя на Владимирское и на Московское государство и на все великие государства Российского царствия иного Государя из иных государств, литовского и немецкого короля и королевичей и царей и царевичей из иных земель и из русских родов никого и Маринки и сына ея на Московское государство не хотети и государства под ним Государем не подыскивати. А где велит Государь бытии на своей Государевой службе, ему Государю служити и с недругами его с крымскими и с литовскими, и с немецкими людьми, и с изменниками битись за него Государя, не щадя головы своей до смерти. И в Крым, и в Литву, и в немцы, и в иные ни в которые Государства не отъехати, и с изменники его государевыми не ссылатись, и ни в чем ему Государю не изменити никоторыми делы, никоторою хитростию, и к воровству ни к которому не пристать.

Также мне во всем Государева царева и великого князя Михаила Федоровича всея Руси здоровья оберегати и ему Государю никоторого лиха не мыслити. А где уведаю или услышу на Государя своего царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Руси в каких людях скоп или заговор, или иной какой злой умысел, и мне за Государя… с теми людьми битись, и будет мочь сяжет, и мне их переимав, привезти ко Государю. А будет за которыми мерами тех людей поимати не мочно, и мне про тот скоп и заговор сказати Государю или его государевым боярам и близким людям.

Также мне, кто не станет Государю… служить и прямить, и мне с ними битись, что с неприятели своими до смерти.

Также мне самоволством без государева… указу и ведома не делати и скопом и заговором ни на кого не приходити, и никого не грабити, и не побивати, и никакого дурна никому не чинити, и во всем ему Государю… служити и прямити, и добра тотети безо всякия хитрости по крестному целованию.

Целую сей святый животворящий крест Господень на том на всем, как в сей записи писано». (СГГД. Т. 3. № 5. С. 14–15.)

Из содержания этой записи видно, что у нового государя было много соперников в лице иностранных королей и королевичей, царей и царевичей (видимо, татарских), Марины Мнишек с сыном и представителей знатных родов. Опасность для него представляли изменники, заговорщики и даже неверные подданные. Успех его правления целиком и полностью зависел от русских людей: если они его поддерживали, преданно служили и защищали от всех врагов, то царствование его могло быть вполне благополучным. В противном случае его ждала участь Федора Годунова, Василия Шуйского и трех самозванцев.

Подвиг Сусанина

Поселившись в Домнино, Марфа надеялась, что в этом отдаленном от столицы месте можно будет отдохнуть от всех бед и невзгод и существенно поправить здоровье. В усадьбе был собран хороший урожай зерновых и овощей. Здесь в избытке были парное молоко, свежие яйца, мясо кур, гусей, поросят и прочей живности.

Однако очень скоро выяснилось, что даже здесь их подстерегает смертельная опасность в лице поляков, литовцев и вольных казаков, рыскающих по дорогам, селам и деревням в поисках легкой наживы. Когда-то они входили в войско Лжедмитрия II, но после его смерти стали грабителями и разбойниками.

Недалеко от Домнина проходил Вологодский тракт, на котором часто появлялись опасные отряды. Чтобы не быть застигнутыми врасплох, местный староста Иван Осипович Сусанин решил установить дозор на развилке, ведущей от Вологодской дороги к усадьбе Марфы. Чаще всего он сам дежурил вместе с зятем Богданом Собининым.

Эта предосторожность оказалась очень своевременной. В самом начале зимы, когда всюду выпал достаточно глубокий снег, на дороге показался большой вооруженный отряд. Он состоял из поляков и литовцев, которых так опасались обитатели Домнина. Старший из них стал спрашивать дорогу к усадьбе, где, по его сведениям, проживали богатые боярыни. Сусанин, понимая, что его хозяйке, ее сыну и родственникам грозит смертельная опасность, подал зятю тайный знак, чтобы тот бежал в Домнино и посоветовал его обитателям поскорее покинуть опасное место.

После этого Иван Осипович сообщил руководителю отряда поляков, что готов стать провожатым и показать кратчайший путь в богатое имение. На самом деле он повел поляков через лес прямиком в расположенное неподалеку Исуповское болото. Под слоем снега оно еще не совсем замерзло и поэтому было трудно проходимым.

Всю ночь храбрый староста водил непрошеных гостей по лесным чащам и топям. Только под утро они заметили впереди огоньки. Но это было не Домнино, а соседнее село Исупово. Поняв, что Сусанин умышленно завел их подальше от богатого имения, поляки набросились на него и зарубили саблями.

О подвиге Ивана Осиповича Марфа и Михаил узнали только через несколько лет, когда совершали осенью 1619 г. обетную поездку по монастырям. Они щедро наградили Богдана Собинина землями и дали льготы по уплате налогов.

Костромское посольство

Марфа и Михаил, занятые проблемами собственной безопасности, вряд ли сразу узнали о судьбоносном для них решении Земского собора. Из Домнина они переехали в Кострому. Там у них был осадный дом, в котором можно было проживать в случае какой-либо опасности. Туда крестьяне привезли продовольствие и оснастили всем необходимым для проживания в зимние холода.

Однако в конце февраля 1613 г. местный воевода наверняка должен был получить из Москвы грамоту об избрании Михаила Романова царем. Об этом он, конечно, известил его самого и Марфу Для большей безопасности они сразу же переехали в Ипатьевский монастырь, имевший высокие каменные стены. Здесь всенародный избранник стал ждать дальнейших известий из Москвы. Самостоятельно ехать туда он, конечно, не решился.

На Земском соборе, который продолжал действовать, поскольку избранного царя в столице не было, решался вопрос о том, кто поедет к Михаилу Федоровичу и уговорит его принять оказанную ему честь. Некоторые бояре боялись, что юноша будет категорически против воцарения и мать его полностью поддержит.

После долгих совещаний 2 марта постановили следующее: «Ехать к государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Руси в Ярославль или где он, государь, будет, Феодориту, архиепископу Рязанскому и Муромскому, да архимариту чудовскому, Троица Сергиева монастыря келарю Авраамию, Спаса-Нового монастыря архимариту, Симонова монастыря архимариту благовещенскому протопопу, архангельскому протопопу, из собора ключарю, Николо Зарайскому протопопу да боярам: Федору Ивановичу Шереметеву, да князю Владимиру Ивановичу Бахтеярову-Ростовскому, да окольничему Федору Васильевичу Головину, и стольником, и стряпчим, и приказным людям, и жильцам, и выборным людям из городов по спискам».

Несомненно, это было очень представительное посольство, учитывая, что только духовных лиц в нем было 9 человек. Большая их часть была из московских монастырей и кремлевских соборов. Это должно было вызвать к ним особое доверие Марфы и Михаила. Бояре также были им хорошо известны. Шереметев состоял в родстве, Бахтеяров приходился родственником подруги Марфы, царицы Марии Буйносовой-Ростовской. Никаких ополченческих воевод, к которым Романовы могли относиться с настороженностью, в составе посольства не было.

Послам был дан Наказ, четко регламентирующий их поведение и речи. Первым должен был обратиться к Михаилу Феодорит с благословением от митрополита Кирилла. Далее Шереметев должен был бить челом от светских лиц.

Главную речь об обстоятельствах избрания Михаила Федоровича царем должен был сказать Феодорит. В ней главными врагами Отечества были представлены только поляки. «Седьмочисленные» бояре, как и остальные москвичи — лишь жертвы их произвола. Очень кратко следовало сообщить о деятельности ополчений, напротив, подробно — об Избирательном соборе.

Далее Феодорит должен был обратиться к Михаилу с просьбой «принять под свою государеву руку паству» и поскорее ехать в Москву на свой царский престол. Марфу следовало просить о том, чтобы она дала сыну благословение на царство.

В случае согласия Михаила стать царем послам полагалось немедленно сообщить об этом в Москву и указать дату прибытия государя. Если он отказывался, всем членам посольства необходимо было слезно умолять избранника «всякими обычиями». С отрицательным ответом они не имели права возвращаться в столицу. Другого кандидата на престол, который бы устраивал всех, у Земского собора не было.

Благословение на царство

Сразу после 2 марта послы выехали из Москвы в Ярославль. Они почему-то считали, что Михаил Романов находится в этом городе. Но местный воевода дал им точные сведения о местопребывании избранного царя. Только 13 марта московские посланцы прибыли в Кострому. От местного воеводы они узнали, что Михаил с матерью проживают в Ипатьевском монастыре, и связались с ними. Официальная встреча была назначена на следующий день. В «Сказании Авраамия Палицына» содержится ее описание.

«Заутра же архиепископ Феодорит со всем освященным собором облекошася в ризы, а боярин Федор Иванович и все пришедши с ним, учредивши чины по достоянию и вземше честный крест и вышеупомянутый образ Пресвятыя Богородицы и проча святыя иконы, поидоша ко обители Святыя Живоначальныя Троица в Ыпацкой монастырь. И егда приидоша на устье реки Костромы, весь же церковный чин града того облекошася во священныя ризы и вземше честныя кресты и чудотворныя иконы, изыдошя из града со множеством народа, с женами, и з детьми, и поидоша вкупе в той же Ипацкой монастырь.

Благоверный же и благородный государь Михаил Федорович, Богом избранный царь и государь, и мати его благоверная государыня инока Марфа Ивановна изыдоша во сретение за святые ворота; и вземше благословение от архиерея и знаменовашеся к честным иконам, и тако поидоша со архиепископом и со всем освященным собором и с царским синклитом в церковь Святыя Живоначальныя Троица. Вшедшим же в церковь, архиепископ же Феодорит принесе перед государыню и перед государю многомолебное писание от всего освященного собора… чтобы государыня пожаловала, благословила сына своего Михаила Федоровича царем и государем на Московское государство… Благоверная же государыня инока Марфа Ивановна ни слышати того не восхоте. Архиепископ же Феодорит со освященным собором и боярин Федор Иванович и весь царский синклит со многими слезами молящее государыню на многие часы. Государыня же на милость не положила. От очию же ея источницы слез изливахуся». (Сказание Авраамия Палицына. Указ. изд. Стб. 342–344.)

Вот как объяснила Марфа свой отказ: «У нас и в мыслях тово нет, что на таких великих и преславных государствах бытии государем. А он, государь, ещо не в совершенных летех, да и потому, что Московского государства всяких чинов люди по грехам измалодушествовались, прежним московским государем, дав свои души, не прямо служили; как грех ради всего Московского государства праведными судьбами Божьими пресекся корень в Российском государстве прироженных великих государей, и блаженные памяти государя и великого князя Федора Ивановича всеа Руси не стало. И после его, государя, выбрали на Московское государство царя и великого князя Бориса Федоровича всеа Руси и крест ему целовали, что было ему и детем его служити и прямити и опричь его, детей ево на Московское государство иново не хотети. И судьбами Божиими царя Бориса не стало, и на Московское государство учинился государем царем и великим князем всеа Руси сын ево, государь царь и великий князь Федор Борисович всеа Руси. И крест ему целовав, Московского государства всяких чинов люди ему изменили. Отъехали к вору Гришке Розстриге. Что по умышлению полского и литовского короля назвался царевичем Дмитрием. И государя царя и великого князя Федора Борисовича всеа Руси и мать иво, Царицу Марию, тот вор Гришка предал горькой смерти, а царевну Оксинью постриг. А после того вора Гришку Отрепиво, которого называли царевичем Дмитрием, убили и сожгли и выбрали на государство государя царя и великого князя Василия Ивановича всеа Руси, и крест ему целовав, изменили ж; многие отъехали в Тушино к вору, а которые не отъехали, были на Москве, и царя Василия с царства скинув, постригли, а постригши отдали в Литву и з братиею. И видя такие прежним государям крестопреступления и позоры, и убивства, и поругание, как быти на Московском государстве и прироженному государю государем, видя Московского государства в людях измены и многое непостоятельство и крестопреступление?» (Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты. Указ. изд. С. 331–332).

Марфа указала и на то, что государство полностью разорено, царской казны нет, государственные земли розданы в поместья, посадские люди разорены и неспособны платить налоги в казну, служилые люди бедны и платить им нечем, поэтому войско для борьбы с недругами собрать невозможно. К тому же отец Михаила в польском плену, и воцарение сына его погубит.

Московские послы, несомненно, понимали, что аргументы Марфы Ивановны очень убедительны. Возразить ей было нечем. Но они понимали, что отказ всенародного избранника от престола приведет страну к новому междоусобию, которым воспользуются недруги, польский и шведский короли. Они разделят страну, и Русь перестанет существовать. Феодорит к тому же пригрозил, что кровь невинных жертв, погибших в ходе возможных сражений, падет на головы Марфы и ее сына. За них Господь взыщет с них на том свете.

Эти слова заставили Марфу осознать свою и сына ответственность за судьбу Русского государства. Отказываться было нельзя. Поэтому она благословила сына на царство, проливая при этом море слез.

Михаил подчинился воле матери. В Троицком соборе Ипатьевского монастыря он получил благословение от Феодорита и взял в руки царский посох. С этого времени он официально стал считаться нареченным царем. Впереди его ждало венчание на царство в Москве.

Можно считать, что с этого момента Русское государство начало выходить из многолетней Смуты, поскольку в нем появилась всеми признанная законная власть.

За первые годы правления юный Михаил Романов при поддержке подданных смог справиться со всеми проблемами: ликвидировал Астраханское государство Марины Мнишек и Ивана Заруцкого в 1614 г., помирился со Швецией и вернул Новгород в состав России в 1617 г., отбил нападение королевича Владислава и заключил перемирие с Речью Посполитой в 1618 г. После этого его отец Филарет смог вернуться на родину. Ему удалось даже образумить вольных казаков — они решили, что служить царю выгоднее, чем заниматься грабежами и разбоем. К 1619 г. с главными последствиями Смуты было покончено, и в стране начались реформы.

Все это показало русским людям, что они не ошиблись, избрав на престол Михаила Федоровича. Он смог основать новую царскую династию, представители которой правили более 300 лет, т. е. даже дольше, чем потомки московских князей.

Заключение

Анализ событий Смутного времени показывает, что суть их состояла в борьбе за верховную власть. Прекращение династии московских князей в 1598 г. поставило перед русским обществом небывалую проблему — выбор нового государя. Поскольку никаких правовых норм для этой акции не существовало, то в процедуре избрания оказалось много произвольных моментов, вносимых каждым претендентом на престол. В итоге это позволяло его противникам ставить под сомнение легитимность его власти и начинать с ним борьбу.

Первый выборный царь Б. Ф. Годунов с помощью умелой агитации смог убедить членов Избирательного земского собора 1598 г. в том, что являлся соправителем царя Федора, и поэтому будет продолжателем его славных дел. Выборщики единодушно за него проголосовали и даже неоднократно устраивали шествия в Новодевичий монастырь, где находился Борис, умоляя его принять царский титул.

Но, став царем, Б. Ф. Годунов показал себя продолжателем дел не Федора Ивановича, а скорее его отца Ивана Грозного. Он жестоко расправился с семьей Романовых и их многочисленными родственниками; оказывал покровительство иностранцам и любил все иностранное; был мнительным, тщеславным и с подозрением относился ко многим представителям русской знати, видя в них угрозу своему трону.

Поэтому русские люди поняли, что царь Борис их просто обманул умелой предвыборной агитацией. Поскольку он оказался не тем, за кого он себя выдавал в период избрания, то и власть его можно считать незаконной.

Данные настроения в русском обществе, несомненно, стали известны создателям авантюры с Лжедмитрием. Они подготовили самозванца, который не только стал выдавать себя за последнего сына Ивана Грозного Дмитрия, но и обвинять Б. Ф. Годунова в покушении на свою жизнь.

Если бы у царя Бориса была безупречная репутация, то россказням лжеца никто бы не поверил. Но Годунов уже продемонстрировал необоснованную жестокость к ближайшим родственникам царя Федора Ивановича боярам Романовым, поэтому история Лжедмитрия показалась всем вполне правдоподобной. Это и обеспечило его успех в борьбе за власть.

Фактически Б. Ф. Годунов сам спровоцировал русских людей на измену. Вполне вероятно, что его сын Федор был более достойным претендентом на трон, чем авантюрист Гришка Отрепьев, но это никого не интересовало. В глазах русских людей даже мнимый сын «наследственного» царя Ивана Васильевича выглядел предпочтительнее сына выборного царя Бориса.

Легкость, с которой и Б. Ф. Годунов и Лжедмитрий I получили царский престол, подтолкнула и других претендентов начать борьбу за него. Знатный Рюрикович В. И. Шуйский, не имевший родственных связей с царской династией, организовал заговор против Лжедмитрия I и смог его свергнуть и убить. Воспользовавшись восстанием москвичей против поляков из свиты Марины Мнишек он взошел на царский трон. Для этого ему не понадобился даже созыв Избирательного земского собора. Но вскоре оказалось, что жители западных окраин не желают служить новому царю. Они решили возродить «царя Дмитрия Ивановича» и под его знаменами начать борьбу с Шуйским. Для этого сначала был организован поход на Москву И. Болотникова, потом — Лжедмитрия II.

Бесконечные внутренние распри в Русском государстве побудили соседние державы вмешаться. Польский король решил захватить Смоленск и осадил его, шведы начали блокаду Новгорода Великого. Одновременно они выставили своих кандидатов на московский престол: польского королевича Владислава и шведского принца Карла-Филиппа.

Все это превратило страну в арену бесконечных междоусобных сражений и поставило на край гибели. Образовавшееся после свержения В. И. Шуйского временное правительство «Семибоярщина» пошло на сговор с Сигизмундом и впустило в Москву польский гарнизон. Сдался шведам и Новгород. Казалось, что с государственной самостоятельностью Руси покончено. Но в этот критический момент на защиту родины встали городовые воеводы с местными дружинами. Их главными организаторами стали патриарх Гермоген, троицкие старцы и рязанский воевода П. П. Ляпунов. В итоге в начале 1611 г. было сформировано Первое ополчение, выступившее к Москве для «избавления ее от польского плена».

Характерно, что ополченцы шли сражаться не за какого-то своего кандидата на царский престол, не за личную выгоду и цели, а за «православную веру, святые Божии церкви, за свои души и свое Отечество». Именно в это время русские люди осознали свою ответственность за судьбу родного края, за свое национальное государство.

Это дает возможность сделать вывод о том, что в данное время в народном сознании окончательно сформировалось понятие «патриотизм».

В Смуту резко возросло самосознание русского народа. Даже простые люди поняли, что являются не просто подданными государя, но в первую очередь они граждане своего Отечества и ответственны за его судьбу. Взяв в руки оружие, они стали защищать от иностранных интервентов не владения царя, а свою родину, свой дом, семью и детей. Именно в это время самые широкие народные массы стали вершителями судеб России.

Не все было гладко в истории Первого ополчения. Убийство казаками П. П. Ляпунова сильно подорвало его авторитет в русском обществе. Но на помощь первым патриотам пришли новые полки из Нижнего Новгорода под руководством Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского. Объединившись, оба ополчения изгнали поляков из столицы и из центральных районов. После этого они созвали представительный Земский собор и на нем единодушно избрали царем М. Ф. Романова, ближайшего родственника последнего царя из прежней династии Федора Ивановича. Именно это родство, по мнению выборщиков, обеспечивало легитимность власти всенародного избранника.

Хотя Михаил Федорович был очень молод и неопытен, русские люди сплотились вокруг него и общими усилиями вывели страну из многолетней Смуты.

Вклейка 1

Царь Иван Васильевич IV Грозный

Царь Федор Иванович

Патриарх Иов

Голод при царе Борисе Годунове. 1601 г. Гравюра. XIX в.

Царь Федор Борисович Годунов

Б. А. Чориков. Борису Годунову сообщают об его избрании на царство. Гравюра. XIX в.

Лжедмитрий I. Гравюра Ф. Снядецкого. XVII в.

Медаль Лжедмитрия I

Подпись Лжедмитрия на латинском языке с ошибкой в слове Imperator (император) — In perator

Юрий Мнишек. Гравюра из книги С. Гроховского «Праздничная песнь». 1606 г.

Марина Мнишек. Гравюра Ф. Снядецкого. XVII в.

Въезд Марины Мнишек со свитой в Москву 3 мая 1606 г. Неизвестный художник. XVII в.

Я. Матейко. Польский король Сигизмунд III Ваза. XIX в.

Царь Василий Иванович Шуйский

Болотников является с повинной перед Василием Шуйским. Неизвестный художник. XVII в.

Афанасий Власьев. Гравюра

Ляпунов Прокопий Петрович

Лжедмитрий II. С изображения конца XVII в.

План Тушинского лагеря

Авраамий (Палицын)

Ян Петр Сапега. XVII в.

Осада Троице-Сергиева монастыря в 1608 г.

Осада Троице-Сергиева монастыря. Литография ХVII в.

Трубецкой Дмитрий Тимофеевич. Гравюра. XIX в.

Минин Кузьма Минич. Гравюра. XIX в.

А. Д. Кившенко. Воззвание Кузьмы Минина к нижегородцам. XIX в.

Пожарский Дмитрий Михайлович. Гравюра. XIX в.

Знамя князя Пожарского

Шведский королевич Карл-Филипп

Гетман Ян Кароль Ходкевич

Дионисий Зобниновский

Заседание Земского собора 1613 года. Миниатюра из рукописи «Избрание на царство М. Ф. Романова». 1673 г.

Царь Михаил Федорович Романов

Коронование царя Михаила Федоровича в Успенском соборе. Литография XIX в. с гравюры XVII в.

Вклейка 2

Царь Иван Васильевич IV Грозный

Царевич Дмитрий Иванович

Дворец, где жил царевич Дмитрий Иванович с матерью Марией Нагой, Углич

Церковь царевича Дмитрия на крови, Углич

Годунова Ирина Федоровна. Реконструкция по черепу

Халс Ф. Исаак Масса. 1626 г.

Федор Никитич Романов (патриарх Филарет)

Инокиня Марфа (Ксения Ивановна Романова, урожденная Шестова)

Богушович Ш. Лжедмитрий I. Портрет из замка Мнишеков в Вишневце. Ок. 1606 г.

Лебедев К. В. Вступление войск Лжедмитрия I в Москву. XIX в.

Н. В. Неврев. Представление Ксении Годуновой Лжедмитрию I. XIX в.

Ш. Богушович. Юрий Мнишек. 1610 г.

Н. Н. Ге. Борис Годунов и царица Марфа, вызванная в Москву для допроса о царевиче Дмитрии при известии о появлении самозванца. 1874 г.

Царица Марфа обличает Лжедмитрия. Раскрашенная литография по эскизу В. Бабушкина. Сер. XIX в.

К. Вениг. Последние минуты жизни Дмитрия Самозванца. 1879 г.

Э. Э. Лисснер. Начало боя крестьянской армии Болотникова с царскими войсками у Нижних Котлов под Москвой

Царь Василий Иванович Шуйский

Я. Матейко. Представление пленного царя Василия Шуйского сенату и Сигизмунду III в Варшаве. XIX в.

В. П. Верещагин. Защитники Троице-Сергиевой лавры в 1608 году. 1891 г.

Пятницкая башня Троице-Сергиева монастыря, под которую вели подкоп польско-литовские интервенты

Осада Троице-Сергиева монастыря. Литография XVIII в.

Б. Зворыкин. Архимандрит Дионисий диктует инокам Троице-Сергиева монастыря воззвание к народу. Нач. XIX в.

Памятная надпись в центре Троице-Сергиевой лавры

Воевода князь Михаил Скопин-Шуйский. Парсуна. Нач. XVII в.

Якоб Делагарди. XVII в.

Ш. Богушович. Атака польских гусаров в битве при Клушине, 1610. XVII в.

Шведский король Карл IX

Польский королевич Владислав. Нач. XVII в.

Станислав Жолкевский. XVII в.

Александр Корвин Гонсевский. XVIII в.

Ю. Коссак. Польское войско (осада Смоленска). XIX в.

К. Е. Маковский. Минин на площади Нижнего Новгорода, призывающий народ к пожертвованиям. 1896 г.

М. И. Песков. Воззвание к нижегородцам гражданина Минина в 1611 г. 1861 г.

Дмитрий Пожарский. Фрагмент памятника «1000-летие России» в Великом Новгороде

Скотти М. И. Минин и Пожарский. 1850 г.

Памятник Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому на Красной площади в Москве

Победа народного оплочения над поляками. Горельеф с памятника Минину и Пожарскому в Москве

С. В. Иванов. В Смутное время. 1908 г.

Л. Каплинский. Гетман Ян Кароль Ходкевич. XIX в.

М. И. Скотти. Иван Сусанин. 1851 г.

Э. Э. Лисснер. Изгнание поляков из Кремля в 1612 г.

Царь Михаил Федорович Романов

Палаты Романовых в Ипатьевском монастыре

Г. И. Угрюмов. Призвание Михаила Федоровича на царство 14 марта 1613 года. 1799–1800 гг.

Шествие в Успенский собор в день венчания на царство Михаила Федоровича. Миниатюра. XVII в.

Content

Людмила Евгеньевна Морозова
История России. Смутное время

Предисловие

Глава 1 ПРЕДПОСЫЛКИ БУДУЩИХ БЕД

Когда началась Смута?

Иван Тимофеев

Перемены при царском дворе

Богдан Яковлевич Вельский

Иван Петрович Шуйский

Иван Федорович Мстиславский

Никита Романович Юрьев

Джером Горсей

Род Годуновых

Глава 2 ЗАКАТ ДИНАСТИИ РЮРИКОВИЧЕЙ

Возвышение Годуновых

Драма в Угличе

Род Нагих

Славные дела Федора Ивановича

Патриарх Иов

Глава 3 ПЕРВЫЙ ВЫБОРНЫЙ ЦАРЬ Б. Ф. ГОДУНОВ

Завещание Федора Ивановича

Земский собор 1598 г.

Серпуховской поход нареченного царя Бориса

Венчание Годунова на царство

Правление нового царя

Опала на Романовых

Род Романовых

Федор Никитич Романов

Меры по укреплению трона

Исаак Масса

Глава 4 «О НАЧАЛЕ БЕДЫ, О РОЗСТРИГЕ ГРИГОРИИ»

Кто такой Лжедмитрий I?

Жак Маржерет

Волнение в стране

Попытки разоблачения самозванца

Сигизмунд III Ваза

Подготовка в Польше похода на Москву

Юрий Мнишек

Глава 5 ПРОТИВОБОРСТВО ЛЖЕДМИТРИЯ И ЦАРЯ БОРИСА

Вторжение «Дмитрия» на территорию Русского государства

Первые сражения с царским войском

Никита Романович Трубецкой

Сражение у Добрыничей

Крах царя Бориса

Василий Михайлович Мосальский Рубец

Богдан Иванович Сутупов

Попытка воцарения Федора Борисовича

Иван Васильевич Голицын

Глава 6 ЛЖЕДМИТРИЙ I НА ПРЕСТОЛЕ

Венчание на царство

Правление самозванца

Роковая свадьба

Марина Мнишек

Афанасий Иванович Власьев

Крах лжецаря

Петр Федорович Басманов

Глава 7 ИЗБРАНИЕ НОВОГО ЦАРЯ ВАСИЛИЯ ИВАНОВИЧА ШУЙСКОГО

Князь-заговорщик — главный кандидат на московский престол

Михаил Игнатьевич Татищев

Выборы царя

Меры по стабилизации обстановки в стране

Василий Иванович Шуйский

Ограничительная запись

Обвинения в адрес самозванца

Гермоген

Глава 8 БОРЬБА С И. И. БОЛОТНИКОВЫМ И «ЦАРЕВИЧЕМ ПЕТРУШЕЙ»

Смятение умов

Михаил Андреевич Молчанов

Григорий Петрович Шаховской

«Царевич Петруша»

Иван Исаевич Болотников

Осада Москвы

Прокопий Петрович Ляпунов

Бои с болотниковцами у Калуги

Попытки нового похода на Москву

Григорий Григорьевич Пушкин Сулемша

Федор Юрьевич Булгаков-Денисьев

Осада Тулы

Глава 9 НОВЫЙ ВРАГ — ТУШИНСКИЙ ВОР

Попытки начать мирную жизнь

Обстоятельства появления Лжедмитрия II

Первые бои нового самозванца с царским войском

Образование Тушинского лагеря

Приезд Марины Мнишек

Грамота Лжедмитрия II воеводе Сандомирскому Юрию Мнишеку

Глава 10 ОБОРОНА ТРОИЦЕ-СЕРГИЕВА МОНАСТЫРЯ

Ситуация в стране к осени 1608 г.

Подготовка обороны монастыря

Авраамий Палицын

Григорий Борисович Долгорукий-Роща

Ян Петр Павел Сапега

Начало осады

Тяготы «осадного сидения»

Александр Иосиф Лисовский

Большие приступы

Александр Зборовский

Глава 11 ПОХОД М. В. СКОПИНА-ШУЙСКОГО ИЗ НОВГОРОДА К МОСКВЕ

Во главе посольства к шведам

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский

Семен Васильевич Головин

Семен (Сыдавной) Зиновьевич Васильев

Якоб Пунтус Делагарди

Ситуация в Москве в 1609 г.

Битва у Калязина монастыря

Давид Васильевич Жеребцов

Григорий Леонтьевич Валуев

«Понизовая рать» Ф. И. Шереметева

Развал Тушинского лагеря

Глава 12 КРАХ ЦАРЯ ВАСИЛИЯ

Смерть полководца-освободителя

Клушинская битва

Дмитрий Иванович Шуйский

Станислав Жолкевский

Поход Лжедмитрия II к Москве

Свержение В. И. Шуйского с царского престола и его дальнейшая судьба

Захарий Петрович Ляпунов

Глава 13 «СЕМИБОЯРЩИНА»

Создание временного правительства

Федор Иванович Мстиславский

Иван Михайлович Воротынский

Андрей Васильевич Трубецкой

Андрей Васильевич Голицын

Борис Михайлович Лыков

Федор Иванович Шереметев

Иван Никитич Романов

Договор с Жолкевским

Смоленское посольство

Василий Васильевич Голицын

Данила Иванович Мезецкий

Томило Иудич Луговской

Василий Борисович Сукин

Польский гарнизон в Кремле

Федор Иванович Андронов

Александр Корвин Гонсевский

Глава 14 ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПЕРВОГО ОПОЛЧЕНИЯ

Формирование ополчения

Михаил Глебович Салтыков

Дмитрий Тимофеевич Трубецкой

Иван Иванович Волынский

Федор Иванович Мерин Волконский

Иван Мартынович Заруцкий

Василий Федорович Мосальский

Артемий Васильевич Измайлов

Андрей Захарьевич Просовецкий

Московское восстание

Захват поляками Смоленска и шведами Новгорода

Михаил Борисович Шеин

Исидор

Убийство П. П. Ляпунова

Бои Первого ополчения с поляками

Глава 15 ВТОРОЕ ОПОЛЧЕНИЕ ИЗ НИЖНЕГО НОВГОРОДА

Обстоятельства формирования

Кузьма Минин

Дмитрий Михайлович Пожарский

Василий Петрович Морозов

Владимир Тимофеевич Долгорукий

Владимир Иванович Бахтеяров-Ростовский

Андрей Петрович Куракин

Кирилл Завидов

Поход Второго ополчения к Москве

Дионисий Зобниновский

Глава 16. СОВМЕСТНЫЕ БОИ ПЕРВОГО И ВТОРОГО ОПОЛЧЕНИЙ

Отражение нападения гетмана Ходкевича

Ян Кароль Ходкевич

Первые мирные мероприятия

Испытание на прочность

Рассылка грамот по городам

Глава 17 ИЗБРАНИЕ МИХАИЛА ФЕДОРОВИЧА НА ЦАРСТВО

Ход Земского собора 1613 г.

Кем был всенародный избранник

Марфа Ивановна

Подвиг Сусанина

Костромское посольство

Благословение на царство

Заключение

Вклейка 1

Вклейка 2