Пратчетт Терри

Стюарт Йен

Коэн Джек

Наука Плоского Мира III: Часы Дарвина

Наука Плоского Мира III: Часы Дарвина

Эпиграф

Предположим, что, пересекая пустошь, я… нашел на земле часы. Отсюда, как нам кажется, следует неизбежный вывод: у часов должен быть создатель.

Уильям Пейли, «Естественная теология»

Божественный замысел — это процесс осознанного творения, который был открыт Пейли и, как нам теперь известно, объясняет существование и осмысленность форм всех живых существ. Этот процесс всегда совершается с определенной целью, и если в отношении природы Бога можно сравнить с Часовщиком, то этот Часовщик всевидящ.

Преподобный Чарльз Дарвин, «Теология видов»

Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм.

Преподобный Ричард Докинз, «Происхождение видов»

Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм.

Чарльз Дарвин, «Происхождение видов»[1]

Естественный отбор — это слепой, неосознанный и автоматический процесс, который был открыт Дарвином и, как нам теперь известно, объясняет существование и видимую осмысленность форм всех живых существ. Этот процесс не преследует никакой цели, и если в отношении природы его можно сравнить с часовщиком, то этот часовщик слеп.

Ричард Докинз, «Слепой часовщик»

Предположим, что, пересекая пустошь, я нашел на земле часы. Отсюда, как нам кажется, следует неизбежный вывод: их обронил какой-то беспечный землемер.

Спасенный Дж. Соловей[2], «Часы за границей»

Насчет Круглого Мира

Плоский Мир реален. Именно так и должны быть устроены миры. Всем известно, что по форме он похож на плоский диск и путешествует в космическом пространстве на спинах четырех слонов, которые, в свою очередь, стоят на панцире гигантской черепахи. Но давайте рассмотрим альтернативы.

Представьте, к примеру, шарообразный мир — тонкую корку над преисподней из расплавленных горных пород и железа. Мир, возникший по воле случая из останков древних звезд и ставший домом для жизни, которая, тем не менее, периодически стирается с его лица самым негостеприимным образом при помощи льда, газов, наводнений и каменных глыб, летящих со скоростью 20000 миль/ч (12400 км/ч).

Собственно говоря, этот невероятный мир, как и вся окружающая его Вселенная, был случайно создан волшебниками Незримого Университета[3]. Именно Декан, забавляясь со вселенской твердью, вызвал ее дестабилизацию — отсюда, вероятно, берет начало вера в то, что космос был создан кем-то бородатым, если, конечно, коллективная память передается на уровне суб-суб-суб-субатомных частиц.

Бесконечно большая вселенная Круглого Мира снаружи занимает всего лишь около фута в диаметре и на данный момент хранится внутри стеклянного шара в НУ, где она вызвала живой интерес и немалое беспокойство.

Но в основном она все-таки вызывает беспокойство. Тревогу вызывает тот факт, что в этой вселенной нет рассказия.

Рассказий не является элементом в общепринятом смысле. Это свойство, присущее всем остальным элементам, благодаря которому они неким сверхъестественным образом превращаются в молекулы. Железо содержит в себе не только железо, но еще и рассказы о железе, историю железа, ту часть железа, благодаря которой оно остается железом и продолжает выполнять свою железную работу, а не превращается, к примеру, в сыр. Без рассказия космос лишен сюжета — в нем нет ни цели, ни предназначения.

И тем не менее, в соответствии с древним магическим правилом «что наверху, то и внизу», ущербная вселенная Круглого Мира всеми силами старается в некотором роде создать свой собственный рассказий. Железо стремится к железу. Повсюду — вращение. В отсутствие богов, способных к сотворению жизни, жизнь, несмотря ни на что, сумела сотворить саму себя. В то же время люди, эволюционировавшие на этой планете, от всего сердца верят в богов, волшебство, космическое предопределение и шансы «один на миллион», которые выпадают девять раз из десяти. Они ищут в окружающем мире истории, которые мир, к сожалению, не способен им рассказать.

Чувствуя свою вину за происходящее, волшебники несколько раз вмешивались в ход событий Круглого Мира, когда его история, по их мнению, сворачивала не в ту сторону. Они помогали рыбам (или рыбообразным существам) выходить из моря на сушу, посещали протоцивилизации, созданные крабами и потомками динозавров, в отчаянии наблюдали за тем, как ледники и падающие с неба кометы неоднократно стирали с лица Земли высокоразвитые формы жизни, и, наконец, нашли помешанных на сексе обезьян, которые умели быстро обучаться — особенно когда дело касалось секса или его можно было увязать с сексом, проявив недюжинную изобретательность.

Вмешавшись в очередной раз, волшебники объяснили обезьянам, что заниматься с огнем сексом — плохая идея, и в целом поспособствовали тому, чтобы они покинули планету раньше, чем ее снова накроет массовое вымирание.

Во всем этом им помогал ГЕКС, волшебная мыслящая машина Незримого Университета, которая и сама по себе располагала невероятной мощью, а в Круглом Мире, представляющем собой, с точки зрения ГЕКСа, всего лишь Плоскомирскую подпрограмму, была практически подобна богу, хотя и отличалась большим терпением.

Волшебникам кажется, что они все уладили. С помощью техномагии под названием «Наука» обезьяны узнали об опасностях, непрерывно подстерегающих их планету и, вероятно, смогли избежать ледяной погибели.

Однако…

Особенность тщательно продуманных планов состоит в том, что они редко срываются. Иногда провала избежать не удается, но чаще всего такие планы, будучи, как мы уже отметили, хорошо продуманными, завершаются успешно. С другой стороны, планы, составленные в духе волшебников, которые лезут туда, куда их не просят, постоянно кричат и пытаются уладить все дела до обеда, надеясь при этом на лучшее, ну что ж… они терпят неудачу, практически не успев начаться.

Если приглядеться, то в Круглом Мире есть своя разновидность рассказия.

В Плоском Мире рассказий рыбы говорит ей он о том, что она была рыбой в прошлом, остается рыбой в настоящем и продолжит быть рыбой в будущем. В Круглом Мире нечто, находящееся внутри рыбы, говорит ей о том, что она была рыбой в прошлом, остается рыбой в настоящем., а в будущем может стать чем-то еще.

… возможно.

Глава 1. Прочие вопросы

Шел дождь. Червям он, конечно же, пойдет на пользу.

Сквозь струйки воды, стекающие по окну, Чарльз Дарвин смотрел на сад.

Там под теплым дождиком тысячи червей создавали новую почву, перерабатывая зимние останки в суглинок. Как. удобно.

Пахари Божьи, — подумал он и поморщился. Именно эти «Божьи борозды» беспокоили его в данный момент.

Удивительно, как шум дождя похож на человеческий шепот.

В этот момент Дарвин заметил жука. Сине-зеленый, будто тропическая драгоценность, он карабкался вверх по внутренней стороне окна.

А еще выше другой жук безуспешно бился о стекло.

Один из жуков приземлился прямо ему голову.

Воздух наполнился звуками стучащих и скользящих крыльев. Зачарованный, Дарвин обернулся, чтобы взглянуть на облако, сияющее в углу комнаты. Оно обретало форму.

Очень Большая Штука всегда приносит университету пользу. Она дает возможность занять делом студентов и молодых сотрудников — к облегчению старших (особенно, если ОБШ расположена на некотором расстоянии от учебного заведения) — и требует немалых денег, которые в других обстоятельствах просто лежали бы без дела и доставляли неприятности или были бы потрачены кафедрой социологии (а может быть, и то, и другое сразу). К тому же ОБШ помогает раздвигать границы — не важно, какие именно, ведь любой ученый скажет вам, что дело не в границах, а в самом процессе раздвигания.

Еще лучше, если ваша ОБШ превосходит любую другую, а особенно — поскольку речь идет о Незримом Университете, величайшем в мире университете магии, — ту ОБШ, которую строят эти сволочи из Колледжа Брейснек.

«На самом деле», — пояснил Думминг Тупс, возглавляющий институт Нецелесообразно-Прикладной Магии, — «у них есть только ДБШ, то есть Довольно Большая Штука. К тому же если учесть те проблемы, которые эта штука им доставила, она может оказаться просто БШ».

Старшие волшебники радостно кивнули в ответ.

«А наша, стало быть, точно больше, да?» — уточнил Главный Философ.

«О, да», — ответил Тупс. — «Насколько я могу судить по разговору с людьми из Брейснека, наша ОБШ сможет раздвигать границы вдвое шире и достичь втрое большей глубины».

«Надеюсь, ты им этого не говорил», — вмешался Преподаватель Современного Руносложения, — «Мы же не хотим, чтобы они начали строить. эм. ЕБШ!».

«Что, простите?», — вежливо уточнил Думминг, в голосе которого слышалось: «Я в этом специалист и лучше бы вам не делать вид, будто вы в этих вещах тоже разбираетесь».

«Эм. Еще Большую Штуку?» — пояснил Рунист, понимая, что вступил на неизведанную территорию.

«Нет, сэр», — мягко заметил Думминг. — «Следующей по размеру будет Просто Огромная Штука, сэр. Утверждается, что, построив ПОШ, мы смогли бы познать разум Создателя».

Волшебники замолчали. Было слышно, как вблизи окна с каменной бифорой, витраж которого изображал «Архканцлера Слоумана в момент открытия специальной теории слуда» жужжала муха, но через какое-то мгновение она, оставив крохотный след на носу Архканцлера Слоумана, вылетела наружу прямо через едва заметное отверстие в стекле, которое появилось двести лет назад из-за камешка, вылетевшего из-под проезжавшей мимо телеги. Поначалу отверстие оставалось там просто потому, что никто не хотел чинить витраж, — теперь же оно оставалось, потому что стало традицией.

Благодаря постоянному магическому полю высокой мощности, муха, появившаяся на свет в стенах Незримого Университета, была намного умнее своих среднестатистических сородичей. Как ни странно, но это поле не оказывало подобного эффекта на волшебников — вероятно, из-за того, что большинство из них были умнее мух.

«Вряд ли мы этого хотим, верно?» — нарушил молчание Чудакулли.

«Это могло бы показаться невежливым», — согласился Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий.

«А насколько большой была бы эта Просто Огромная Штука?» — спросил Главный Философ.

«Размером со Вселенную, сэр», — ответил Думминг. — «В принципе, она могла бы смоделировать каждую из частиц, которые ее составляют».

«И правда, довольно большая.»

«Да, сэр».

«И, хочу заметить, найти для нее подходящее место тоже было бы непросто».

«Без сомнения, сэр», — согласился Думминг, который уже давно оставил все попытки объяснить Большую Магию старшим волшебникам.

«Хорошо», — сказал Архканцлер Чудакулли. — «Спасибо за доклад, господин Тупс». Он фыркнул. «Было очень интересно. Следующий пункт — прочие вопросы». Он обвел собравшихся суровым взглядом. «И поскольку прочих вопросов у нас нет.»

«Эм.»

В данном случае это слово было сказано не к месту. Чудакулли не любил всякие комитеты и заседания. И он совершенно точно не любил прочие вопросы.

«Да, Ринсвинд?» — отозвался он, сверкая взглядом через весь стол.

«Мм…», — произнес Ринсвинд, — «Может быть, все-таки Профессор Ринсвинд, сэр?»

«Ладно, профессор», — сказал Чудакулли, — «Говорите скорее, уже подошло время для утреннего чая».

«С миром что-то не так, Архканцлер».

Все как один, волшебники посмотрели на ту часть окружающего мира, которую можно было увидеть сквозь изображение «Архканцлера Слоумана в момент открытия специальной теории слуда».

«Не говори ерунды», — возразил Чудакулли, — «Солнце светит! Сегодня отличный день!»

«Не с этим миром, сэр», — уточнил Ринсвинд. — «А с другим».

«С каким другим?» — удивился Архканцлер, как вдруг выражение его лица изменилось.

«Только не…», — начал было он.

«Да, сэр», — ответил Ринсвинд. — «Он самый. И с ним что-то не так. Опять».

Любой организации нужны люди, способные взять на себя все те обязанности, которые она не хочет исполнять или втайне считает просто ненужными. На данный момент Ринсвинд занимал уже девятнадцать таких должностей, среди которых был и пост Инспектора по Технике Безопасности и Охране Труда[4].

Будучи Отъявленным Профессором Жестокой и Необычной Географии, Ринсвинд нес ответственность за Сферу. В настоящее время она стояла на его столе, который, в свою очередь, находился в мрачном подземном коридоре, где Ринсвинд и работал; работа его по большей части состояла в том, чтобы ждать, пока кто-нибудь не принесет ему образцы жестокой и необычной географии, над которыми он мог бы попрофессорствовать.

«Для начала объясни мне», — обратился к нему Чудакулли, пока волшебники бежали по сырым плитам, — «Почему ты работаешь здесь? Чем тебя не устраивает твой кабинет?»

«В моем кабинете слишком жарко, сэр», — ответил Ринсвинд.

«Ты ведь жаловался на то, что там слишком холодно!»

«Да, сэр. Зимой там холодно. Даже стены покрываются льдом, сэр».

«Мы же даем тебе достаточно угля, разве нет?»

«Более чем, сэр. Одно ведро в день на каждую занимаемую должность, согласно традиции. Но в этом-то и проблема. Я не могу объяснить это грузчикам. Они не дадут мне меньше угля — могут только не приносить его совсем. Так что единственный способ обеспечить себе теплую зиму — это поддерживать огонь все лето; из-за этого в кабинете так жарко, что я не могу там работать — сэр, не открывайте дверь!»

Чудакулли, который только что открыл дверь, захлопнул ее и вытер лицо платком.

«Уютненько тут», — сказал он, пытаясь проморгать глаза, залитые потом. Затем он повернулся к небольшой сфере, расположенной на столе позади него.

Ее размер — по крайней мере, снаружи, составлял около фута. Внутри она была бесконечной — у большинства волшебников это не вызывало никаких затруднений. Она содержала в себе все сущее — при определенном понимании этого самого «сущего», — но в своем обычном состоянии отражала лишь одну его крошечную часть — небольшую планету, которая в данный момент была покрыта льдом.

Думминг Тупс повернул омнископ, прикрепленный к основанию стеклянного купола, и вгляделся в маленький замерзший мир. «Вблизи экватора есть только какие-то обломки», — сообщил он. — «Они так и не построили ту большую подвеску, благодаря которой смогли улететь с планеты[5]. Похоже, мы что-то упустили».

«Но мы ведь все исправили», — возразил Чудакулли. — «Помните? Все люди успели покинуть планету до того, как она покрылась льдом».

«Да, Архканцлер», — ответил Тупс. — «И в то же время — нет».

«Если я попрошу вас дать объяснение, вы сможете рассказать так, чтобы я понял?» — спросил Чудакулли.

Какое-то время Думминг пристально смотрел на стену. Он шевелил губами, подбирая подходящие слова. «Да», — наконец, сказал он, — «Мы изменили историю этого мира и обеспечили людям будущее, в котором они смогут покинуть планету прежде, чем она замерзнет. Но похоже, что после этого история каким-то образом откатилась обратно».

«Опять? В прошлый раз это сделали эльфы»[6].

«Вряд ли они бы снова попытались это провернуть, сэр».

«Но мы же знаем, что люди покинули планету до наступления холодов», — вмешался Преподаватель Современного Руносложения. Он оглядел других волшебников и неуверенно добавил: «Так ведь?»

«Раньше мы так думали», — мрачно заметил Декан.

«В некотором роде, сэр», — сказал Думминг. — «Однако вселенная Круглого Мира несколько. податлива и изменчива. Хотя мы и можем видеть будущее, прошлое может измениться так, что с точки зрения Круглого Мира это будущее никогда не наступит. Это все равно, что. вырвать из книги последнюю страницу и заменить ее на новую. Мы по-прежнему можем читать старую страницу, однако с точки зрения персонажей концовка будет другой., а может, и нет».

Чудакулли хлопнул его по спине. «Браво, господин Тупс! Вы даже ни разу не упомянули кванты!» — воскликнул он.

«Но я бы все-таки не стал их исключать», — вздохнул Тупс.

Глава 2. Часы Пейли

Место и время действия: «Библейский пояс»[7] в Соединенных Штатах, несколько лет тому назад. Ведущий ток-шоу на радио в прямом эфире принимает телефонные звонки. Передача посвящена теме, которая приводит в ужас любого богобоязненного фундаменталиста из южных штатов — эволюции. Далее следует разговор в таком духе:

ВЕДУЩИЙ:

Итак, Джерри, как вы относитесь к эволюции? Стоит ли нам воспринимать теории Дарвина всерьез?

ДЖЕРРИ:

Этот Дарвин ведь так и не получил Нобелевскую премию, верно? Если он был таким великим ученым, почему же ему не дали Нобеля?

ВЕДУЩИЙ:

Мне кажется, это довольно справедливое замечание, Джерри.

Этот разговор происходил на самом деле, и в словах ведущего не было ни капли иронии. Тем не менее, аргумент, который привел Джерри, совсем не так хорош, как ему кажется. Чарльз Роберт Дарвин скончался в 1882 году, в то время как первая Нобелевская премия была присуждена только в 1901.

Конечно, люди, действуя из лучших побуждений, часто оказываются не в курсе различных исторических тонкостей, и было бы несправедливым вменять им это в вину. Однако кое в чем их можно обвинить вполне заслуженно — ни ведущий, ни его гость не посчитали нужным включить собственный мозг. Из-за чего они вообще устроили эту дискуссию? Из-за того, что практически любой ученый, как хорошо известно каждому богобоязненному фундаменталисту из южных штатов, видит в Дарвине одну из величайших фигур всех времен. Собственно говоря, именно эту посылку и пытался опровергнуть Джерри. Так вот, вряд ли кто-то станет сомневаться в том, что выбор лауреатов Нобелевской премии (в области естественных наук) в значительной мере опирается на мнение самих ученых. Которые, как нам уже известно, полностью согласны с тем, что Дарвину принадлежит одно из мест на вершине научного древа. И если Дарвин Нобелевскую премию так и не получил, то вряд ли из-за того, что комитет (как, по замыслу ведущего, должны были подумать слушатели) не воспринимал его достижения всерьез. Должны быть другие причины. И главная из них, оказывается, состоит в том, что Дарвина уже не было в живых.

Как показывает этот случай, эволюция до сих пор остается темой ожесточенных споров в Библейском поясе, где ее иногда называют «дьяволюцией»[8] и в большинстве случаев считают делом рук Сатаны. Более вдумчивые последователи религии — главным образом, европейцы, включая и Папу Римского — уже давно поняли, что эволюция не представляет какой-либо угрозы для религии — это просто способ, которым Бог достиг своей цели — в данном случае создания живых существ. Однако жители Библейского пояса, в своей незамысловатой и фундаменталистской манере, видят в эволюции угрозу — и они правы. Тщательно продуманное примирение эволюции с деяниями Бога — всего-навсего уклончивый ответ, нерешительная попытка компромисса. Почему? Да потому что эволюция основательно подрывает то доказательство, которое при других условиях могло бы стать лучшим из когда-либо созданных аргументов в пользу существования Бога — «принцип разумного замысла»[9].

Размеры Вселенной приводят нас в трепет, а ее сложность вызывает восхищение. Все ее части аккуратно подогнаны друг к другу. Возьмем, к примеру, муравья, муравьиного льва и львиный зев. Каждый из них идеально подходит для своей роли (или «предназначения»). Муравьи существуют для того, чтобы их поедали муравьиные львы, муравьиные львы существуют, чтобы поедать муравьев, а львиный зев… ну, он нравится пчелам, что хорошо само по себе. Каждый организм демонстрирует явные признаки «замысла», как если бы он был специально создан для какой-то цели. Муравьи по своему размеру как раз подходят для того, чтобы личинки муравьиного льва могли их схватить, в то время как сами личинки обладают мощными челюстями и умеют строить в песке ловушки для муравьев. Форма львиного зева идеально подходит для опыления пчелами. И если мы видим следы разумного замысла, значит, его автор должен быть неподалеку.

Многим людям эти рассуждения покажутся вполне убедительными, особенно если расписать их обстоятельно и во всех подробностях, а в начале слова «автор» поставить заглавную букву «А». Однако «опасная идея» Дарвина, как пишет[10] в одноименной книге Дэниэл Деннетт, вносит в машину космического замысла серьезный разлад. Она открывает перед нами альтернативный, весьма правдоподобный и, по всей видимости, несложный процесс, в котором нет места замыслам и нет необходимости в создателе. Дарвин называл этот процесс «естественным отбором»; теперь мы называем его «эволюцией».

Многие аспекты эволюции до сих пор остаются непонятными для ученых. Детали дарвиновской теории все еще открыты для обсуждения, а новые взгляды на проблему появляется практически каждый год по мере того, как ученые стараются в ней разобраться. Жители Библейского пояса понимают в эволюции еще меньше и обычно низводят ее до карикатурного образа «слепой случайности». Разбираться в ней они совсем не хотят. Тем не менее, они, намного лучше избалованных европейцев, понимают ту опасность, которую теория эволюции представляет для психологии религиозных верований. Проблема здесь не в ее содержании (поскольку любое научное открытие можно считать проявление воли Бога — средством, с помощью которого Он достигает нужного результата), а в отношении. Как только Бог перестает быть насущной необходимостью в жизни планеты и прячется где-то за биохимией ДНК и Вторым Законом термодинамики, его основополагающая роль в повседневной жизни людей становится уже не столь очевидной. В частности, у нас нет никаких особых причин верить в то, что Он оказывает на нашу жизнь какое-то влияние или имеет такие намерения, поэтому фундаменталистские проповедники могут остаться не у дел. И в результате тот факт, что Дарвин не получил Нобелевскую Премию, может стать предметов споров на местном американском радио. Точно также развивался и образ мышления самого Дарвина — вступив во взрослую жизнь студентом-теологом, он закончил ее измученным агностиком.

При взгляде извне — и в еще большей степени изнутри — процесс научного исследования выглядит запутанным и беспорядочным. Невольно напрашивается вывод, что ученые и сами находятся в хаосе и замешательстве. В некотором смысле это правда, ведь такова природа научных исследований. Вашу работу нельзя назвать исследованием, если вы знаете, что делаете. Но это всего лишь оправдание — есть и более достойные причины, чтобы рассчитывать на подобное замешательство и даже дорожить им. Главная причина состоит в том, что оно дает нам крайне эффективный метод познания мира и вполне удовлетворительную степень уверенности в том, что наше понимание соответствует действительности.

В своей книге «Защищая науку — в пределах разумного»[11] философ Сьюзен Хейек демонстрирует беспорядочность науки на примере простой сравнения с кроссвордом. Любители кроссвордов знают, что их решение — дело довольно запутанное. Разгадывая кроссворд, никто не станет отвечать на вопросы по порядку, записывая ответы в соответствующие клетки и методично приближаясь к верному решению — кроме, пожалуй, эксперта и при условии, что кроссворд небольшой. Вопросы мы в основном выбираем случайно, руководствуясь только смутным ощущением, подсказывающим нам, какой из них проще (некоторые люди легко справляются с анаграммами, в то время как другие их терпеть не могут). Мы сверяем одни варианты ответов с другими, добиваясь точного соответствия. Мы находим ошибки, стираем их и записываем исправленный ответ.

Возможно, этот процесс и не кажется вам рациональным, однако его результат совершенно логичен, а «система сдержек и противовесов» (Сходятся ли ответы с вопросами? Все ли буквы совпадают?) строго ограничивает наши варианты. Небольшая возможность для ошибки все же остается, так как два разных ответа на один и тот же вопрос могут совпадать во всех точках пересечения с другими словами, но такие ошибки встречаются редко (вероятно, их и ошибками назвать нельзя — просто составитель кроссворда позволил себе некоторую двусмысленность).

По словам Хейек, процесс научного исследования во многом похож на разгадывание кроссворда. Ответы на вопросы, поставленные природой, приходят к нам в разрозненном виде и без всякого порядка. Сравнивая их с ответами на другие вопросы, мы иногда замечаем расхождения, и тогда приходится что-то менять. Теории, которые когда-то считались верными, оказываются полной бессмыслицей и выходят из игры. Всего несколько лет назад лучшая попытка объяснить происхождение звезд обладала одним маленьким недостатком: из нее следовало, что звезды старше окружающей их Вселенной. В любой конкретный момент времени среди ответов, данных наукой, есть как более или менее надежные, так и сомнительные…. а некоторых ответов нет совсем.

Опять-таки, наука не производит впечатление рационального процесса, хотя и приводит к рациональному результату. На самом деле все эти проверки, исправления и пересмотры усиливают нашу уверенность в правильности ответа. При этом мы должны помнить о том, что ни один из наших ответов не доказан на все 100 % — рано или поздно все может измениться.

Критики часто используют запутанный и сумбурный процесс научного открытия как основу для дискредитации науки. Эти глупые ученые даже между собой не могут договориться, они постоянно меняют собственное мнение, всех их слова — просто условности — так с какой стати мы должны верить в эту чепуху? Тем самым они искажают самую сильную сторону науки, выдавая ее за слабость. Рационально мыслящий человек всегда должен быть готов к тому, чтобы изменить свое мнение, если того требуют факты. В науке нет места для догм. Конечно, многие ученые не дотягивают до этого идеала, но они тоже всего лишь люди. Целые научные школы могут оказаться в ловушке интеллектуального тупика и впасть в отрицание. Тем не менее, большая часть ошибок рано или поздно выходит наружу — благодаря другим ученым.

Такое гибкое развитие характерно и для других областей знания, не относящихся к естественным наукам. Гуманитарные науки поступают аналогично, но в своей отличительной манере. Однако естественные науки практикуют подобный подход в большей степени, более систематично и с большим результатом, чем практически любой другой стиль мышления. А еще они используют эксперименты как средство проверки реальности.

Религии, культы и псевдонаучные движения поступают иначе. Религиозные лидеры крайне редко меняют свои взгляды по поводу того, что записано в Священной Книге. Если ваша вера — источник сокровенного знания, полученного от самого Бога, признать ошибку будет непросто. Стоит отдать должное Католической церкви, признавшей, что во времена Галилея она ошибочно считала Землю центром Вселенной и до не давнего времени заблуждалась насчет эволюции.

В отличие от науки, религии, культы и псевдонаучные движения преследуют другую цель. Наука — в идеале — остается открытой для новых идей. Она постоянно ищет новые способы проверки старых теорий, даже если они выглядят вполне надежными. Она не убеждает себя в том, что возраст Земли составляет сотни миллионов лет или больше, просто взглянув на геологию Большого Каньона. Она перепроверяет свои идеи, принимая во внимание другие открытия. Когда ученые открыли радиоактивность, у нас появилась возможность более точно определять даты геологических событий и сравнивать их с наблюдаемыми отложениями горных пород. После этого многие даты были пересмотрены. Когда из ниоткуда появилась теория материкового дрейфа, вместе с ней пришли и совершенно новые способы датировки, которые быстро нашли свое применение. И привели к новым пересмотрам имеющихся дат.

Ученые — в целом — хотят знать о своих ошибках, чтобы иметь возможность их исправить.

В то время как религии, культы и псевдонаучные движения хотят прикрыть любую возможность для сомнений. Они хотят, чтобы их последователи прекратили задавать вопросы и приняли систему взглядов такой, какая она есть. Разница очевидна. Предположим, к примеру, что ученые пришли к выводу, будто бы теории Эриха фон Дэникена об инопланетном происхождении древних руин и сооружений не лишены смысла. Они бы стали задавать вопросы. Откуда эти пришельцы появились? Какие у них были космические корабли? Зачем они прибыли на Землю? Можно ли, опираясь на древние записи, сделать вывод о том, что инопланетяне принадлежали к одному или разным видам? Какова закономерность их визитов? Сторонников теорий Дэникена в то же время вполне удовлетворяют инопланетяне как таковые, без лишних вопросов. Инопланетяне объясняют существование руин и строений — и этим все сказано, задача решена.

Точно так же с позиции ранних последователей идеи божественного творения, а также их более современных реинкарнаций в лице креационистов и сторонников «разумного замысла», ставшего в последнее время повальным квазирелигиозным увлечением, знание того, что живые существа возникли в результате акта творения (где в роли творца выступает либо Бог, либо инопланетяне, либо просто некий разумный создатель), означает окончательное решение проблемы — копать глубже им незачем. Поиски доказательств, способных опровергнуть наши убеждения, не приветствуются. В отличие от доказательств в их пользу. Просто согласитесь с тем, что вам говорят и не задавайте никаких вопросов.

Ах да, но ведь наука тоже не любит вопросов, — скажут последователи культов и религий. Вы не принимаете наши взгляды всерьез, вы даже не допускаете подобных вопросов. И не даете нам протолкнуть наши идеи в школьную программу естествознания как альтернативу вашему мировоззрению.

В какой-то мере это правда — особенно насчет уроков естествознания. Но ведь это все-таки уроки естествознания, поэтому и учить они должны естественным наукам. В то время как заявления креационистов, сторонников различных культов и оторванных от жизни теистов, поддерживающих идею разумного замысла, наукой не являются. Креационизм — это всего лишь теистическая система верований без какого-либо научного обоснования с ее стороны. Свидетельства в пользу инопланетных визитов ненадежны, беспорядочны и по большей части легко объясняются совершенно заурядными особенностями культуры древних людей. Теория разумного замысла предъявляет доказательства в пользу своих взглядов, однако эти доказательства не выдерживают даже поверхностной научной критики, как отмечают книги «Почему разумный замысел терпит неудачу»[12] под редакцией Мэтта Янга и Тейнера Эдиса, а также «Рассуждения о замысле»[13] под редакцией Уильяма Дембски и Майкла Руза. Когда же люди (это, поспешим заметить, не относится к упомянутым авторам) заявляют, что Большой Каньон является доказательством Ноева потопа — печально известного инцидента, произошедшего в недавнем прошлом, — указать на их ошибку не составляет большого труда.

Согласно принципу свободы слова, эти взгляды тоже имеют право на существование, но это не означает, что они должны преподаваться на уроках естествознания, равно как и приходской священник в своей воскресной проповеди не обязан освещать научные взгляды на существование Бога. Если вы хотите, чтобы ваши взгляды стали часть уроков естествознания, вы должны предоставить их научное обоснование. Но из-за того, что культы, религии и альтернативные системы верований запрещают задавать неудобные вопросы, получить подобное обоснование им никогда не удастся. Не только случайность бывает слепой.

Научное представление о планете, на которой мы живем в настоящий момент, а также о существах, живующих с нами по соседству, и окружающей Вселенной сформировалось в течение нескольких тысяч лет. Развитие науки в основном происходит постепенно — озеро нашего понимания непрерывно наполняется, благодаря неисчислимому множеству крошечных дождевых капель. Подобно воде в озере, наше понимание тоже способно испаряться, ведь то, что кажется нам понятным сегодня, может оказаться полным абсурдом завтра — точно так же, как то, что казалось понятным вчера, выглядит абсурдом сегодня. Мы говорим о «понимании», а не о «знании», потому что наука одновременно и больше, и меньше, чем просто собрание неизменных фактов. Больше — потому что заключает в себе организационные принципы, дающие объяснение тем явлениям, которые мы предпочитаем называть фактами: необычные траектории планет в небе приобретают строгий смысл, как только мы понимаем, что за их движением стоит сила тяготения, которая подчиняется математическим закономерностям. Меньше — потому что утверждение, которое кажется фактом сегодня, завтра может оказаться ложной интерпретацией какого-нибудь другого явления. В Плоском Мире, где очевидное обычно оказываются правдой, маленькое и незаметное Солнце действительно вращается вокруг большого и важного мира людей. Свой мир мы привыкли считать таким же: в течение столетий люди считали, что Солнце вращается вокруг Земли и признавали это очевидным «фактом».

В науке роль крупных организационных принципов играют теории — связные системы идей, дающие объяснение огромному множеству фактов, которые в других обстоятельствах никак не связаны друг с другом, и выдержавшие все тяжелые испытания, специально созданные для их опровержения — на случай если теория не соотносится с реальностью. Они не были признаны в порыве некой научной веры — наоборот, люди пытались опровергнуть эти теории, доказав несостоятельность их идей, но пока что в этом не преуспели. Эти неудачные попытки не служат доказательством истинности теории, потому что возможности для нестыковок остаются всегда. Теория гравитации, созданная Исааком Ньютоном, в сочетании с его же законами движения была — и остается — достаточно хорошим подходом к объяснению движения планет, астероидов и других объектов Солнечной системы с высокой точностью и в мельчайших подробностях. Тем не менее, в ряде случаев — например, при описании черных дыр — ей на смену пришла общая теория относительности Альберта Эйнштейна.

Через несколько десятилетий ее наверняка вытеснит какая-нибудь новая теория. Есть немало признаков, которые говорят о том, что на передовой физической науки дела обстоят не так уж гладко. Когда специалисты по космологии вынуждены постулировать существование необычной «темной материи», чтобы объяснить, почему галактики не подчиняются известным нам законам тяготения, и выдумывать еще более странную «темную энергию», чтобы объяснить, почему галактики удаляются друг от друга с возрастающей скоростью, причем независимые факты, подтверждающие существование этих «темных сил» практически отсутствуют, грядущую смену парадигмы можно практически почуять в воздухе.

Как правило, наука развивается постепенно, но иногда в ней происходит резкий скачок. Теория Ньютона стала одним из величайших научных прорывов — это был не просто ливень, потревоживший водную гладь, а настоящая интеллектуальная буря, высвободившая бушующий поток. Книга «Часы Дарвина» посвящена другой интеллектуальной буре — теории эволюции. В биологии Дарвин сыграл ту же роль, что и Ньютон в физике, хотя и совершенно иным образом. Ньютон вывел математические уравнения, с помощью которых физики могли выполнять расчеты и проверять их с высокой точностью; его теория носила количественный характер. Идея Дарвина находит выражение не в уравнениях, а в словах и описывает не числа, а качественный процесс. Но несмотря на это, по своему влиянию она не уступает теории Ньютона, а возможно, даже ее превосходит. Поток Дарвина продолжает бушевать и в наши дни.

Итак, эволюция — это теория, одна из самых влиятельных, масштабных и важных теорий, когда-либо созданных человеком. В этой связи следует отметить, что слово «теория» часто употребляется в несколько ином значении — «идея, предложенная для проверки на практике». Строго говоря, в данном случае следовало бы использовать слово «гипотеза», но это слово звучит слишком заумно и педантично, поэтому большинство людей стараются его избегать. В том числе и ученые, которым стоило бы проявить большую осторожность. «У меня есть теория», — говорят они. Нет, у вас есть гипотеза. Потребуются годы, а может быть, и столетия напряженных испытаний, прежде чем она станет теорией.

Когда-то и теория эволюции была гипотезой. Теперь же это настоящая теория. Критики цепляются за это слово, забывая о двойственности его значения. «Всего лишь теория», — говорят они с пренебрежением. Однако настоящая теория прошла столько жестких испытаний, что мы не можем просто взять и закрыть на нее глаза. В этом отношении у нас намного больше причин, чтобы воспринимать всерьез именно теорию эволюции, а не альтернативные подходы к объяснению жизни, основанные, скажем, на религиозной вере, поскольку опровержение не входит в число первоочередных задач религии. С этой точки зрения теории представляют собой наиболее доказанные и заслуживающие доверия фрагменты научного знания. В общем и целом, по своей достоверности они намного опережают любые другие творения человеческого разума. Так что упомянутый пренебрежительный лозунг на самом деле должен звучать как «всего лишь гипотеза».

Подобная позиция была оправдана, когда теория эволюции только начинала свое становление, но в наши дни это всего лишь проявление невежества. Если что-то и можно считать фактом, так это эволюцию. Пусть даже в основе наших выводов лежат, главным образом, подсказки, найденные в отложениях горных пород, или более поздние сравнения ДНК различных организмов, а вовсе не прямые наблюдения, полученные невооруженным глазом в реальном времени, для вывода логических следствий из фактов совсем не обязательно располагать показаниями свидетелей. А количество этих фактов (например, окаменелостей или ДНК) превосходит всякие границы. Доказательства эволюции настолько надежны, что без нее наша планета выглядит совершенно бессмысленной. Живые существа способны изменяться и изменяются с течением времени. Анализ окаменелых останков показывает, что в течение длительных промежутков времени они менялись довольно существенно — вплоть до образования совершенно новых видов. Сегодня мы можем наблюдать более мелкие изменения, происходящие в течение года или — в случае бактерий — всего лишь нескольких дней.

Эволюция — это реальность.

Спорным, в особенности среди ученых, остается вопрос о том, как именно происходит эволюция. Научные теории тоже эволюционируют и адаптируются, стараясь соответствовать новым результатам наблюдений, новым открытиям и новым интерпретациям старых открытий. Теории не высечены в камне. Сильнейшая сторона науки состоит в том, что ученые — при наличии достаточно веских оснований — способны поменять свое мнение. Есть, конечно, и исключения, потому что ученые — тоже люди и совершают те же ошибки, что и все мы, однако настоящих ученых все-таки достаточно много, чтобы наука продолжала двигаться вперед.

Даже в наши дни можно встретить упрямцев, не признающих эволюцию как свершившийся факт — несмотря на поднятую ими шумиху, таких людей меньшинство, однако это меньшинство обладает заметным весом. В основном это американцы — в силу того, что особенности американской истории (в сочетании с довольно своеобразным налоговым законодательством) превратили эволюцию в серьезную проблему американского образования. В США битва между сторонниками и противниками теории Дарвина — это не только вопрос интеллектуального превосходства. В ней замешаны деньги и право влиять на умы и сердца следующего поколения. Внешне она выглядит как противостояние на почве науки и религии, однако в ее основе лежит политика. В 1920-х годах четыре американских штата (Арканзас, Миссисипи, Оклахома и Теннесси) признали незаконным преподавание эволюции в государственных средних школах. Этот закон оставался в силе почти пятьдесят лет, и был окончательно отменен постановлением Верховного Суда в 1968 году. Тем не менее, сторонники «креационистской науки» продолжали искать в этом постановлении лазейки и даже возможности для его отмены. В большинстве случаев их попытки не увенчались успехом — в частности, из-за того, что «креационисткая наука» — это вовсе не наука; она не отличается строгостью мышления, не удовлетворяет объективным критериям, а ее некоторые из ее выводов звучат просто глупо.

Можно верить в то, что Бог сотворил Землю, и никто не докажет обратного. В этом смысле подобная вера оправдана. Ученым может показаться, что такое «объяснение» не сильно помогает нашему пониманию чего бы то ни было, но это уже их проблемы; чтобы мы ни говорили, все действительно могло случиться именно так. Однако следовать библейской хронологии, составленной англо-ирландским прелатом Джеймсом Ашшером, и верить в то, что Земля была сотворена в 4004 г. до н. э. просто неразумно — крайне убедительные доказательства говорят в пользу того, что возраст нашей планеты составляет не 6000 лет, а 4,5 миллиарда, что намного больше. Либо Бог намеренно пытается ввести нас в заблуждение (что вполне возможно, но плохо соотносится с большинством религиозных проповедей и вполне может сойти за ересь), либо мы живем на очень старой каменной глыбе. Предположительно 50 % американцев верят в то, что Земля была создана менее 10 000 лет тому назад — если эта статистика соответствует действительности, то самая дорогая в мире образовательная система показывает себя с довольно печальной стороны.

Америка снова и снова вовлекается в битву, которая в Европе закончилась еще столетие назад. Европейцы пришли к компромиссу: реальность эволюции была признана Папой Пием XII в энциклике 1950 г., хотя это событие еще не означало полной победы науки[14]. В 1981 г. Его преемник, Иоанн Павел II осторожно заметил, что «Писание, не желает учить нас тому, как были сотворены небеса — оно учит нас тому, как на них взойти». Наука отстояла свою честь в том смысле, что теория эволюции получила всеобщее признание, а верующие — возможность воспринимать эволюцию как проявление божественной воли, создавшей живых существ. Это решение, как полагал и сам Дарвин, оказалось весьма удачным, поскольку все оставались довольными и прекращали спорить. Но креационисты, по-видимому, так и не поняли, что ограничивая свое религиозные убеждения верой в 6000-летнюю планету, они не делают себе чести и сами себя загоняют в безвыходное положение.

Книга «Часы Дарвина» посвящена викторианскому обществу, которое никогда не существовало — точнее, оно перестало существовать после того, как в историю вмешались волшебники. Это не то общество, которое до сих пор пытаются создать креационисты — оно было бы куда более «фундаменталистским» и полным самодовольных людей, указывающих другим, как нужно себя вести, и подавляющих любые проявления подлинного творчества. Настоящая викторианская эпоха была парадоксом: несмотря на то, что викторианское общество отличалось довольно мощной и вместе с тем гибкой религиозной базой, где существование Бога принималось на веру, оно положило начало целой серии интеллектуальных революций, которые практически непосредственно привели к современному западному обществу, отделенному от церкви. Заметьте, что даже в США отделение государства от церкви закреплено в государственной конституции. (Как это ни странно, но в Соединенном Королевстве, которое на практике является одним из самых светских государств — если не считать крещения, бракосочетания и похорон, его жители практически не посещают церковь — есть государственная религия и монарх, который, как утверждается, назначается самим Богом. В отличие от Плоского Мира, Круглый Мир не обязан быть логичным). Так или иначе, настоящие викторианцы были богобоязненными людьми, несмотря на то, что их общество благоволило к вольнодумцам вроде Дарвина с их нестандартным мышлением, что, в свою очередь, имело далеко идущие последствия.

Идея часов и часовых механизмов пронизывает весь метафорический ландшафт науки. Ньютоновское представление о Солнечной системе, подчиняющейся строгим математическим «законам», часто называют «механистической Вселенной». Это неплохая метафора, к тому же механические планетарии — модели Солнечной системы, в которых шестерни вращают крошечные планеты, создавая некое подобие реального вращения, — и в самом деле напоминают часовые механизмы. В XVII и XVIII веках часы входили в число наиболее сложных механизмов и, скорее всего, были среди них самыми надежными. Даже сегодня мы продолжаем употреблять фразу «работает, как часы»; «атомной точности» еще только предстоит заменить это выражение в нашем обиходе.

В викторианскую эпоху олицетворением надежного механизма стали карманные часы. Идеи Дарвина тесно связаны с часами, которые и здесь отражают идею замысловатого механического совершенства. Эти часы впервые упоминаются священником Уильямом Пейли, который умер через три года после рождения Дарвина. Пейли описывает их во вступительном абзаце своей выдающейся работы «Естественная теология»[15], которая впервые была опубликована в 1802 г. Чтобы понять ход мыслей Пейли, лучше всего обратиться к его собственным словам:

Предположим, что, пересекая пустошь, я споткнулся о камень, и меня спросили, как камень оказался на этом месте; вероятно, я мог бы, принимая во внимание все известные мне доводы против, ответить, что камень лежал здесь всегда — доказать нелепость этого утверждения, скорее всего, будет не так уж просто. Но предположим, что я нашел на земле часы и передо мной стоит вопрос: как эти часы здесь оказались; вряд ли я стану пользоваться тем же ответом, что и в предыдущем случае, то есть утверждать, что часы, насколько я могу судить, были здесь всегда.

Но почему же одно и то же утверждение не может служить ответов на вопрос о часах, и на вопрос о камне? Почему такой ответ неприемлем во втором случае, но приемлем в первом? На то есть одна и только одна причина: рассматривая часы, мы видим (и тем они отличаются от камня), что форма и расположение их составных частей отвечают определенной цели, то есть сконструированы и подогнаны друг к другу так, чтобы приводить механизм в движение, причем это движение отрегулировано таким образом, что часы показывают текущее время; мы также понимаем, что если бы различные части механизма имели другую форму или другой размер, или располагались по отношению друг к другу каким-либо иным образом или в ином порядке, то либо механизм вообще не производил бы никакого движения, либо его движение никоим образом не соответствовало бы настоящей цели часов.

Вслед за этим Пейли подробно описывает устройство часов, подводя читателя к основной мысли своих рассуждений:

Рассматриваемый нами механизм… отсюда, как нам кажется, следует неизбежный вывод: у часов должен быть создатель, то есть в определенном месте и времени должен был существовать некий мастер или группа мастеров, создавших этот механизм с известной нам целью, понимающих его устройство и придумавших правила его использования.

Далее следует длинный отрывок из нумерованных параграфов, в которых Пейли приводит более тщательную аргументацию своей точки зрения, распространяя ее на случаи, когда в часах, к примеру, не хватает деталей, и отклоняет некоторые возражения против представленных им доказательств. Вторая глава посвящена рассказу о гипотетических «часах», способных создавать собственные копии — здесь автор поразительным образом предвидел идею «машины фон Неймана», которая появилась в XX веке. И в этом случае, утверждает Пейли, есть довольно веские основания, чтобы сделать вывод о существовании «изобретателя»; в действительности это, скорее всего, только усилит наше преклонение перед талантом часового мастера. Более того, разумный наблюдатель мог бы заметить следующее: несмотря на то, что лежащие перед ним часы в каком-то смысле являются создателем часов, сконструированных ими по ходу своего движения, отношения между ними заметно отличаются от тех, что связывают, скажем, плотника и созданный им стул.

Продолжая развивать эту мысль, Пейли отметает один из возможных вариантов: подобно камню, который, насколько ему известно, мог существовать всегда, часы тоже могли вечно лежать на этом месте. Возможно, все часы образуют последовательность, в которой каждый последующий механизм создан предыдущим, а начало теряется в бесконечно далеком прошлом, так что первые часы никогда и не существовали. Однако, — пишет Пейли, — часы совсем не похожи на камень, потому что они искусственные. Возможно, камни и в самом деле существовали всегда: кто знает? Но только не часы. В противном случае мы бы столкнулись с «изобретением без изобретателя», с «доказательством замысла без самого автора». Отвергая это предположение по ряду метафизических причин, Пейли приходит к следующему:

Вывод, к которому мы пришли после первоначального осмотра механизма, внутреннего устройства и движения часов, состоял в том, что они — в силу своей конструкции — были созданы неким изобретателем, который понимал их устройство и предназначил их для определенной цели. Это утверждение неопровержимо. Повторный осмотр открывает перед нами новое знание. Оказывается, что в процессе своего движения одни часы создают другие, подобные себе; более того, мы видим в них систему или организацию, специально предназначенную для этой цели. Каким образом это открытие могло или должно бы было повлиять на сделанный ранее вывод? Оно, как уже было сказано, лишь безмерно увеличило бы наше восхищение перед теми умениями, которые были задействованы для создания подобной машины!

Что ж, все мы понимаем, к чему ведет достопочтенный преподобный, и своей цели он достигает в третьей главе. Вместо часов рассмотрим глаз. Не тот, что лежит где-нибудь на пустоши, а тот, что находится в теле животного, которое, возможно, и правда лежит на пустоши. Вот что говорит Пейли: сравним глаз с телескопом. Они так похожи, что мы вынуждены признать: глаз, так же, как и телескоп, был «создан для зрения». Около тридцати страниц анатомического описания убеждают нас в том, что глаз, должно быть, в самом деле был намеренно создан, чтобы видеть. Но глаз — это всего лишь один пример: подумайте о птице, рыбе, шелкопряде или пауке. И вот наконец, Пейли открыто выражает мысль, которую все читатели ожидали с первой страницы:

Даже будь глаз единственным примером изобретательности, его было бы достаточно, чтобы прийти к сделанному нами выводу и признать неизбежность существования разумного Создателя.

Вот и все, если вкратце. Живые существа настолько сложно устроены, настолько эффективно функционируют и так идеально подходят друг к другу, что могли возникнуть только в результате акта творения. Однако творения предполагает наличие творца. Вывод: Бог существует, и именно он создал великолепное многообразие жизни на Земле. Какие еще могут быть вопросы? Здесь больше нечего доказывать.

Глава 3. Теология видов

Прошло три часа…

Старшие волшебники осторожно ступали по полу здания Высокоэнергетической Магии — отчасти из-за того, что это место не было их естественной средой обитания, а еще из-за студентов, которым пол заменял не только картотечный шкаф, но и, к сожалению, кухонный стол. Отодрать пиццу от подошвы не так-то просто, особенно если это пицца с сыром.

На заднем плане — всегда на заднем плане Института Высокоэнергетической Магии — находился ГЕКС, мыслящая машина университета.

Время от времени его или, возможно, ее части приходили в движение. Думминг Тупс уже давно забросил попытки разобраться в устройстве ГЕКСа. Вероятно, единственным обитателем университета, который понимал, как работает ГЕКС, был сам ГЕКС.

Где-то внутри ГЕКСа творилось волшебство. Заклинания не просто раскладывались на составляющие их свечи, волшебные палочки и слова — машина извлекала из них смысл. Происходило это так быстро, что было недоступно для глаза, и вероятно, для понимания тоже. Думминг был уверен только в том, что в работе ГЕКСа не последнюю роль играла жизнь. Когда ГЕКС над чем-то задумывался, за стеной слышался отчетливый гул — там располагались ульи, благодаря которым ГЕКС получал доступ к внешнему миру. К тому же он переставал работать без муравьиной колонии, которая занимала большой стеклянный лабиринт в центре машины.

Думминг зажег свой волшебный фонарь, чтобы сделать презентацию. Ему нравилось делать презентации. На короткое время презентация создавала посреди вселенского хаоса видимость строгого порядка.

«ГЕКС просмотрел историю Круглого Мира и сравнил ее с последней копией», — сообщил он, когда волшебники заняли свои места. — «Он обнаружил существенные отклонения, начиная с периода, известного как девятнадцатый век. Ринсвинд, будь добр, следующий слайд». Из-за фонаря послышалось приглушенное ворчание, вслед за которым на экране появилось изображение пухлой пожилой женщины. «Это королева Виктория, правительница Британской Империи».

«А почему она вверх ногами нарисована?» — спросил Декан.

«Возможно, потому что на шаре, строго говоря, нет единственно правильного направление вверх», — ответил Думминг. — «Но в данном случае, осмелюсь предположить, слайд вставили неправильно. Пожалуйста, дальше. И аккуратнее». Ворчание, щелчок. «Ах да, это паровой двигатель. При королеве Виктории наука и инженерное дело испытали заметный подъем. Вот только… следующий слайд, пожалуйста». Ворчание, щелчок.

«Не тот слайд, приятель!» — воскликнул Чудакулли. — «Здесь ничего нет».

«Нет, сэр», — радостно сказал Думминг. — «Этим динамичным способом я хочу показать, что описанный мной исторический период, как оказалось, на самом деле никогда не существовал. Он должен был наступить, но не наступил. В этом варианте мира Британская Империя не стала настолько обширной, и развитие по всем остальным направлениям практически сошло на нет. Великая волна открытий сгладилась. На планете наступил период стабильности и мира».

«Разве это плохо?» — прервал его Архканцлер, на которого тут же зашикали другие волшебники.

«Нет, Архканцлер», — ответил Думминг. — «И в то же время — да. Им нужно улететь с этой планеты, помните? Через пятьсот лет случится большая заморозка. На суше не выживет ни одно животное крупнее таракана».

«И их это совсем не беспокоило?»

«Нет, пока не стало слишком поздно, сэр. В том мире, который мы покинули в прошлый раз, люди ступили на поверхность Луны уже через семьдесят лет после того, как научились летать».

Думминг оглядел непроницаемые лица волшебников.

«Это стало большим достижением», — пояснил он.

«Почему? Мы тоже это делали», — удивился Декан.

Думминг вздохнул: «На шаре все по-другому, сэр. Там нет ни волшебных метел, ни ковров-самолетов, и нельзя попасть на Луну, просто спрыгнув с края и пролетев мимо черепахи».

«И как же они туда попали?» — спросил Декан.

«С помощью ракет, сэр».

«Это те штуки, которые взлетают в небо и взрываются разноцветными огнями?»

«Изначально — да, сэр, но, к счастью, они придумали, как не дать ракетам взрываться. Следующий слайд, пожалуйста…» На экране появилось изображение каких-то старомодных панталон. «А это наш давний друг — Штаны Времени. Все мы с ними знакомы. Они появляются, когда ход истории раздваивается. Теперь нам остается выяснить, почему они разделились. Для этого мне придется…»

«Вы случаем не про кванты собираетесь рассказывать?» — поспешно уточнил Чудакулли.

«Боюсь, что от них нам никуда не деться, сэр».

Чудакулли встал и подобрал полы своей мантии. «Кажется, нас зовут ужинать, джентльмены. Что ж, тем лучше».

Взошла Луна. В полночь, прочитав записи ГЕКСа, Думминг по мокрой лужайке побрел в Библиотеку, разбудил Библиотекаря и попросил у него копию книги под названием «Происхождение видов».

Через два часа он вернулся, снова разбудил Библиотекаря и попросил книгу «Теология видов». Выйдя наружу, он услышал, как Библиотекарь запер за ним дверь.

Через какое-то время он заснул, уткнувшись лицом в холодную пиццу; обе книги, усыпанные закладками и кусочками анчоусов, остались лежать открытыми у него на столе.

Позади жужжал письменный стол ГЕКСа. Двадцать перьев, вращающихся на подпружиненных рычагах, мелькали туда-сюда, из-за чего стол выглядел, как несколько пауков, перевернутых на спину. Каждую минуту куча на полу пополнялась очередной страницей…

В своем беспокойном сне Думминг видел динозавров, которые пытались летать. Каждый раз, падая на дно ущелья, они разбивались в лепешку.

Он проснулся в половине девятого. Просмотрев собранные им бумаги, Думминг вскрикнул.

Ладно, ладно — думал он. — В общем-то спешить незачем. Мы можем все исправить в любой момент. В этом весь смысл путешествий во времени.

Но хотя наш мозг и способен думать подобным образом, паническая железа ему никогда не верит. Схватив обе книги и столько заметок, сколько мог унести, Думминг поспешно выбежал из комнаты.

Как говорится, нам частенько приходится слышать звон часов в полночь. Волшебники, помимо этого, слышали, как часы бьют один, два и три часа ночи. И им наверняка не хотелось слышать что бы то ни было в половине девятого утра. В данный момент единственным обитателем главного зала был Архканцлер Чудакулли, который после своих утренних пробежек любил устраивать нездоровые завтраки. Не считая Архканцлера, который сидел за столом на козлах, огромный зал был пуст.

«У меня получилось!» — объявил Думминг с торжествующим, но заметно нервным видом и бросил две книги перед изумленным волшебником.

«Что получилось?» — спросил Чудакулли. — «И смотрите, куда бросаете свои вещи, молодой человек! Вы мне чуть тарелку с беконом не перевернули!»

«Я понял точную причину», — заявил Думминг, — «по которой разошлись Штаны Времени».

«Молодец», — сказал Чудакулли, протягивая руку к кувшину с коричневым соусом. — «Расскажешь после завтрака, ладно?»

«Это книга, сэр! Точнее, две книги! Он написал не ту книгу! Вот, посмотрите!»

Чудакулли вздохнул. Невозможно противостоять энтузиазму волшебника. Прищурившись, он прочитал название книги, которую держал Думминг:

«Теология видов. И что?»

«Архканцлер, эта книга была написана Чарльзом Дарвином и после своего издания наделала немало шума, поскольку объяснение, которое она давала механизму эволюции, шло в разрез с некоторыми широко распространенными убеждениями. Заинтересованные лица выступили с протестом против книги, но она все же смогла одержать победу и существенно повлияла на ход истории. Ээ… плохо повлияла».

«Почему? О чем она?» — спросил Чудакулли, осторожно снимая верхушку у яйца в мешочек.

«Я ее только пролистал, Архканцлер, но, по-видимому, процесс эволюции она объясняет непрерывным вмешательством всемогущего божества».

«И?» — выбрав кусочек жареного хлеба, Чудакулли начал вырезать из него солдатиков.

«В Круглом Мире все происходит иначе, сэр», — терпеливо объяснил Думминг.

«Зато у нас все происходит именно так, более или менее. У нас есть бог, который за этим следит».

«Да, сэр. Но, как вы, я уверен, помните», — продолжал Думминг, имея в виду «я знаю, что вы уже забыли», — «мы так и не смогли обнаружить в Круглом Мире следы богорода[16]».

«Ну, хорошо», — согласился Чудакулли. — «Но даже если это так, я все равно не вижу причин, чтобы ее не писать. Хорошая, увесистая книга, насколько я вижу. Уверен, он хорошо обдумал то, что хотел написать».

«Да, сэр», — подтвердил Думминг. — «Вот только написать он должен был не ее…» — с этими словами Думминг выложил на стол еще один том, — «… а вот эту».

Чудакулли взял книгу. От «Теологии» она отличалась более яркой обложкой, а ее название гласило:

К вопросу о Дарвине

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВИДОВ

Автор: Преподобный Ричард Докинз

«Сэр, кажется, я могу доказать, что история спустилась по неправильной Штанине Времени из-за того, что Дарвин написал не ту книгу, и в итоге человечество не смогло покинуть планету до наступления большой заморозки», — сказал Думминг, держась на расстоянии.

«И почему же он так поступил?» — озадаченно спросил Чудакулли.

«Я не знаю, сэр. Мне известно только то, что Дарвин написал книгу о том, что эволюция — это естественный процесс, который происходит без участия бога, и всего несколько дней тому назад книга действительно существовала. А теперь выясняется, что эту книгу он не писал. Вместо этого он написал книгу, в которой говорится, что эволюция на каждом этапе происходила по воле бога».

«Ну а тот, другой мужик, Докинз?»

«Он сказал, что Дарвин в основном был прав, но ошибся насчет бога. Он утверждал, что бог не нужен».

«Бог не нужен? Но здесь же сказано, что он священник!»

«Ээ… да, сэр, в каком-то смысле. В той… истории, где Чарльз Дарвин написал «Теологию видов», посвящение в духовный сан стало практически обязательным для поступления в университет. Докинз утверждал, что эволюция происходила сама по себе».

Он закрыл глаза. Чудакулли сам по себе был куда лучшим слушателем, чем все старшие волшебники вместе взятые — последние превратили пререкания в настоящее искусство. Однако Архканцлер был прагматичным и здравомыслящим человеком, поэтому Круглый Мир он понимал с трудом. Это место противоречило здравому смыслу.

«Так, ты меня сбиваешь с толку. Как она могла просто взять и произойти?» — удивился Чудакулли. — «Если никто не понимает, к чему все идет, в ней нет никакого смысла. У всего должна быть причина».

«Верно, сэр. Но ведь это Круглый Мир», — сказал Думминг. — «Помните?»

«Но этот Докинз наверняка все исправил?» — спросил Чудакулли, путаясь в словах. — «Ты же сказал, что он написал правильную книгу».

«Да, но не в то время. Уже было слишком поздно, сэр. Его книга была написана через сто с лишним лет. Она вызвала ожесточенные споры…»

«Которые потрясли небеса, я полагаю?» — весело заметил Чудакулли, обмакивая хлеб в яйцо.

«Ха-ха, сэр, да. Он он все-таки опоздал. Человечество уже вступило на путь вымирания».

Чудакулли взял «Теологию» и повертел книгу в руках, оставляя на ней жирные следы.

«Выглядит вполне безобидно», — сказал он. — «За всем происходящим стоят боги — ну, это всего лишь здравый смысл». Он поднял руку. «Знаю, знаю! Это Круглый Мир, я знаю. Но у такой сложной штуковины, как часы, обязательно должен быть создатель».

«Именно так и сказал Дарвин, который написал Теологию, сэр — за исключением того, что часовщик, по его словам, стал частью самих часов», — сказал Думминг.

«Чтобы смазывать их и все в таком духе?» — весело спросил Чудакулли.

«Вроде того, сэр. Образно говоря».

«Ха!» — воскликнул Чудакулли. — «Неудивительно, что она подняла такую шумиху. Священники этого не любят. Они всегда чувствуют себя неловко, когда сталкиваются с чем-то таинственным».

«О, священники? Им она как раз понравилась», — сказал Думминг.

«Что? Ты же говорил, что заинтересованные лица выступили против книги?»

«Да, сэр. Я имел в виду философов и ученых», — объяснил Думминг Тупс. — «То есть техномантов. Но они проиграли».

Глава 4. Онтология Пейли

Образ часов Пейли, упомянутых Чудакулли, до сих пор не утратил своей силы; его влияние так велико, что Ричард Докинз в ответ дал своей своей неодарвинистской книге название «Слепой часовщик». Докинз[17] ясно дает понять, что он, как и большинство биологов-эволюционистов за последние пятьдесят лет, отрицает существование «часовщика», создавшего живые организмы — в том смысле, который вкладывает в это понятие Пейли: «Аргументация Пейли отличается восторженной искренностью, а в ее основе лежат лучшие достижения биологии того времени, и тем не менее она ошибочна и совершенно ложна в своем великолепии». Но, — продолжает Докинз, — если нам и следует наделить часовщика какой-либо ролью, то ей должен стать процесс естественного отбора, описанный Дарвином. Такой часовщик лишен ощущения цели — иначе говоря, он слеп. Однако это лаконичное название может легко ввести в заблуждение и дать повод для ответных возражений — например, таких, как недавно вышедшая книга Уильяма Дембски «Насколько слеп часовщик?». Дембски — сторонник концепции «разумного замысла», современная реинкарнация Пейли, который с опорой на современную биологию продолжает повторять старые ошибки — теперь уже в новых контекстах[18].

Если бы вы нашли часы где-нибудь на пустоши, то первая ваша мысль, скорее всего, касалась бы не создателя, а владельца часов. Возможно, вы бы захотели вернуть часы их хозяину, а возможно, забрали бы их себе, предварительно оглядевшись по сторонам с виноватым видом и убедившись, что поблизости никого нет. Пейли утверждает, что увидев на тропинке, к примеру, паука, мы непременно придем к выводу о том, что где-то существует его создатель. Однако же он не спешит делать подобный вывод в отношении владельца этого паука. Почему же одной социальной роли человека придается большое значение, в то время как другая остается в тени?

К тому же мы судим предвзято, потому что нам известно предназначение часов. Предположим, что наш герой XIX века, гуляя по пустоши, вместо часов случайно нашел мобильный телефон, забытый каким-нибудь беспечным гостем из будущего. Исходя из замысловатой формы этого предмета он бы, скорее всего, также подумал о его «создателе»…, но вот назначение? Какой цели может служить мобильный телефон в девятнадцатом веке, если там нет сотовой сети, обеспечивающей передачу сигнала? Невозможно сделать вывод о каком-либо очевидном предназначении телефона, просто на него взглянув. А когда в телефоне сядет аккумулятор, он станет просто бесполезным. Если бы на дороге лежала миросхема — скажем, бортовой компьютер автомобиля — то наш герой не смог бы даже понять, что это рукотворный объект и вполне мог просто пройти мимо, приняв микросхему за какую-нибудь малоизвестную кристаллическую породу. Химический анализ подтвердил бы, что основную часть такой находки составляет кремний. Конечно же, мы знаем, что у этих предметов есть создатель; однако в отсутствие четкого представления об их назначении герой Пейли не смог бы прийти к подобному выводу.

Проще говоря, рассуждения Пейли в значительной мере опираются на человеческие познания в отношении часов и их конструкторов. Но эта аналогия перестает работать, когда мы обращаем внимание на другие особенности часов. И если уж она не работает в случае часов, устройство которых мы понимаем, то нет никаких оснований полагать, что она сработает в случае живых организмов, о которых мы знаем далеко не все.

А еще Пейли довольно-таки несправедлив в отношении камней.

Некоторые из старейших на планете камней были обнаружены в Гренландии, в 25-мильной (40 км) прослойке, известной как супракрустальный пояс Исуа. Это самые древние горные породы, которые образовались на поверхности Земли, а не поднялись из нижележащей мантии. Их возраст составляет 3,8 миллиарда лет, если только мы не собираемся ставить под сомнение достоверность выводов, полученных на основе наблюдений — правда, в таком случае нам придется отказаться как от фактов, полученных в результате анализа горных пород, так и от свидетельств в пользу сотворения мира. Мы знаем возраст этих камней, потому что в них содержатся крошечные кристаллы циркона. Упомянув их, мы хотели показать, насколько необоснованным было отношение Пейли, который не проявлял к камням должного интереса и небрежно принимал на веру тот факт, что камни, вероятно, «лежали здесь всегда». Структура камня вовсе не так проста, как полагал Пейли. На самом деле некоторые камни по своей сложности не уступают живым организмам, хотя и очевидно проигрывают в плане внутренней «организации». Любой камень может поведать нам историю.

Цирконы — наглядный тому пример.

Цирконий — это 40-й элемент периодической системы, а циркон — силикат циркония. Хотя он встречается во многих горных породах, обычно его содержание настолько мало, что его попросту игнорируют. Это чрезвычайно твердый минерал — не настолько твердый, как алмаз, но все же превосходящий самую твердую сталь. Ювелиры иногда используют циркон в качестве заменителя алмаза.

Таким образом, цирконы входят в состав большинства горных пород, но в данном случае наибольший интерес представляет гранит. Гранит — это магматическая порода, которая поднимается из расплавленного слоя, расположенного ниже Земной коры, пробиваясь через отложения осадочных пород, возникающих под воздействием ветра или воды. Цирконы образуются в гранитах, которых затвердевают на глубине около 12 миль (20 км). Это чрезвычайно мелкие кристаллы с характерным размером около 1/10000 дюйма (2 микрона).

За последние десятилетия мы узнали, что наша, на первый взгляд, непоколебимая планета на самом деле весьма подвижна: материки дрейфуют по ее поверхности на гигантских «тектонических плитах», которые достигают 60 миль (100 км) в толщину и плавают поверх жидкой мантии. Иногда они даже сталкиваются друг с другом. В среднем за год они перемещаются меньше, чем на дюйм (около 2 см), но по геологическим меркам это вполне приличная скорость. В прошлом, когда Североамериканская плита столкнулась с Евразийской, северо-запад Шотландии был частью Северной Америки; после того, как плиты разошлись, часть Америки осталась, образовав Мойнский надвиг. Столкновение плит приводит к их взаимному скольжению и часто становится причиной горообразования. Самые высокие (в настоящее время) горы на планете, Гималаи, возникли после того, как Индия столкнулась с материковой Азией. Они до сих пор продолжают расти более, чем на полдюйма (1,3 см) в год — хотя эрозия нередко разрушает их быстрее, — а Индия все еще продолжает двигаться на север.

Так или иначе, гранит, расположенный глубоко под землей, может подняться в результате столкновения литосферных плит и выйти на поверхность как часть горного хребта. Благодаря своей твердости, гранит способен противостоять выветриванию намного лучше, чем окружающие его осадочные породы. Но в конечном счете выветривается даже гранит, и горы разрушаются. Кристаллы циркона обладают еще большей твердостью, поэтому они не выветриваются, а просто отделяются от гранита; ручьи и реки уносят их к побережью, где они откладываются на песчаном берегу и становятся частью очередного слоя осадочных пород.

Помимо своей твердости, циркон отличается высокой химической устойчивостью и способен противостоять большинству химических воздействий. По мере того, как осадочный слой растет, кристаллы циркона, погруженные в формирующуюся породу, оказываются сравнительно невосприимчивыми к росту температуры и давления. Даже когда горная порода под воздействием глубинного нагрева становится метаморфической и изменяет свою химическую структуру, кристаллы циркона остаются невредимыми. Его единственная уступка экстремальным условиям окружающей среды состоит в том, что со временем на поверхности кристалла, подобно коже, образуется новый слой. Возраст этого «ободка» примерно соответствует возрасту окружающих горных пород, в то время как внутреннее ядро кристалла намного старше.

Далее этот процесс может повторяться. Ядро циркона с новым ободком может выйти на поверхность вместе с окружающими их породами и сформировать новую горную цепь. Когда эти горы выветриваются, циркон может снова оказаться в недрах Земли и нарастить второй ободок. А потом и третий, четвертый… Подобно годичным кольцам, указывающим на возраст дерева, «цирконовые ободки» отражают последовательность горообразований и эрозий. Главное отличие состоит в том, что древесное кольцо соответствует промежутку времени в один год, в то время как ободки цирконового кристалла соответствуют геологическим циклам, которые обычно занимают сотни миллионов лет. Тем не менее, они похожи: если по толщине годичных колец можно судить о климате, в котором проходила жизнь дерева, то цирконовые ободки способны рассказать нам об условиях, характерных для конкретного геологического цикла.

Благодаря одному из тех удачных совпадений, в которых Пейли мог бы увидеть проявление Воли Всевышнего, а мы в настоящее время видим неизбежное следствие поистине колоссального изобилия Вселенной (да, мы понимаем, что эти утверждения могут выражать одну и ту же мысль), атом циркония обладает точно таким же электрическим зарядом и почти таким же размером, что и атом урана. Из-за этого урановые примеси могут легко проникать в упомянутый выше цирконовый кристалл. Для науки это хорошая новость, потому что уран радиоактивен. Со временем он распадается, превращаясь в свинец. Измерив соотношение урана и свинца, можно оценить время, прошедшее со времени образования конкретной части цирконового кристалла. Таким образом, мы получаем в свое распоряжение мощное средство наблюдения — геологический секундомер. И простое предсказание, подтверждающее гипотезу о том, что кристалл циркона формируется поэтапно. А именно: самой старой частью кристалла должно быть его ядро, в то время как возраст ободков должен последовательно уменьшаться в порядке их следования.

Типичный кристалл, к примеру, может состоять из четырех слоев. Возраст ядра может составлять 3,7 миллиарда лет, второго слоя — 3,6 миллиарда, третьего — 2,6 миллиарда и, наконец, четвертого — 2,3 миллиарда. Таким образом, простой «камешек» служит доказательством геологических циклов длительностью от ста миллионов до миллиарда лет. Последовательность дат согласуется с предполагаемым порядком формирования кристалла. Если бы общий сценарий, предусмотренный геологами, не соответствовал действительности, то для его опровержения было бы достаточно одной-единственной песчинки. Конечно, отсюда еще не следует, что гигантские геологические циклы имели место в действительности, но об их существовании говорят другие факты. Наука — это кроссворд.

На этом история цирконов не заканчивается. Считается, что соотношение двух изотопов углерода, углерода-12 и углерода-13, позволяет отличить углерод органического происхождения от неорганического. Соотношение изотопов для углерода, обнаруженного в формации Исуа, указывает на, что живые организмы населяли Землю уже 3,8 миллиарда лет тому назад — им потребовалось на удивление мало времени после того, как планета затвердела. Тем не менее, этот вывод является спорным, и многие ученые пока что не исключают альтернативные объяснения.

Как бы то ни было, насчет цирконов Исуа мы мы можем с уверенностью сказать, что они никак не могли «лежать там с начала времен». Камни намного интереснее, чем кажутся на первый взгляд и способны многое рассказать о своей истории — при условии, что вы умеете слушать. Пейли верил, что существование Бога можно вывести, исходя из сложности глаза. Хотя цирконы молчат насчет Бога, они могут рассказать нам об огромных геологических циклах горообразования и выветривания., и, возможно, подтвердить существование исключительно древних форм жизни.

Не стоит недооценивать простые камни. Они могут оказаться замаскированными часами.

По мнению Пейли, все, что вы мы видим, существует в действительности. Видимость — это и есть реальность. Именно эту идею выражает название его книги «Естественная теология», а ее подзаголовок сообщает об этом практически открытым текстом[19]. Мы видим в организмах признаки целенаправленного творения, потому что они действительно были сотворены — Богом; мы видим в живых существах предназначение, потому что каждый из них действительно был для чего-то предназначен — Богом. Повсюду Пейли видел следы Божественного творения; весь окружающий его мир свидетельствовал о своем Творце.

Подобные «факты» настолько многочисленны, что найти несколько примеров не составляет труда. Главным примером Пейли был глаз. Он отметил сходство глаза с телескопом и пришел к выводу, что если телескоп — это результат замысла, то и глаз тоже. Фотоаппаратов в те времена еще не было[20], но если бы Пейли о них знал, то смог бы обнаружить еще большее сходство. Глаз, так же, как и телескоп или фотоаппарат, содержит линзу, которая фокусирует падающий свет и формирует изображение. Если в случае телескопа приемником изображения служит наблюдатель или экран, на который проецируется картинка, то в случае глаза эту роль играет сетчатка.

Хрусталик глаза бесполезен без сетчатки; сетчатка бесполезна без хрусталика. Собрать глаз из отдельных частей нельзя — они должны присутствовать одновременно, иначе ничего не получится. Более поздние сторонники теистического объяснения жизни превратили тонкую аргументацию Пейли в упрощенный лозунг: «Зачем нужна половина глаза?».

Одна из причин, заставляющих усомниться в объяснении «замысла» с точки зрения Пейли, состоит в том, что в науке видимость очень редко сходится с реальностью. Природа далека от очевидности. Может показаться, что волны распространяются по всему океану, хотя на самом деле вода в основном движется небольшими кругами (в противном случае она бы быстро затопила сушу). Нам кажется, что Солнце движется вокруг Земли, хотя в реальности все совсем наоборот. Горы выглядят крепкими и непоколебимыми, но в масштабе геологического времени они поднимаются над землей, а потом снова разрушаются. Континенты движутся. Звезды взрываются. Так что объяснение в духе «видимость творения означает, что оно имело место на самом деле» звучит слишком банально, слишком очевидно и поверхностно. Это, конечно, не означает, что подобное объяснение ошибочно, но все же заставляет задуматься.

Дарвин принадлежал к избранной группе людей, которые осознали возможность альтернативного объяснения. Впечатляющая организация, присущая живым существам, не была создана космическим творцом, а возникла сама по себе. Точнее, она стала неизбежным следствием физической природы жизни и ее взаимодействия с внешней средой. Живые существа, предполагал Дарвин, — это не результат творения, а следствие явления, которое мы называем «эволюцией» — процесса медленных, постепенных изменений, которые практически незаметны между соседними поколениями, но способны накапливаться за продолжительное время. Эволюция возможна, благодаря трем причинам. Первая — это способность живых существ передавать потомству часть своих характерных черт. Вторая — неточность процесса передачи, из-за которой потомство редко получает точную копию оригинальных черт, хотя обычно разница не так велика. Наконец, третья причина — это «естественный отбор»: существа, которые справляются с задачей выживания лучше других, обзаводятся потомством и передают ему свои способности к выживанию.

Естественный отбор происходит медленно.

Имея хорошее образование в области геологии — а точнее, викторианской полевой геологии, связанной с утомительным блужданием по местности в попытках выяснить, какие камни лежат у вас под ногами или на полпути к следующей горе, и как они там оказались — Дарвин прекрасно знал о том, какая пропасть разделяет события в масштабе геологического времени. Анализ горных пород весьма убедительно свидетельствовал о том, что Земля появилась очень и очень давно — по крайней мере, несколько десятков или даже сотен миллионов лет тому назад. Современная оценка в 4,5 миллиарда лет превосходит самые смелые ожидания викторианских геологов, но даже она, скорее всего, не вызвала бы у них удивления.

Даже несколько миллионов лет — это большой срок. За такое время едва заметные изменения могут стать просто огромными. Представьте себе дюймового (10 см) червя, который каждый год вырастает на тысячную долю процента — в этом случае мы не сможем заметить изменений, происходящих из года в год, даже имея возможность очень точного измерения. Через сто миллионов лет длина его потомков составит 30 футов (10 м) в длину. От кольчатого червя до анаконды. Среди современных червей самые длинные достигают размера в 150 футов (50 м), но это морские черви Lineus longissimus, обитающие в Северном море; во время отлива их можно обнаружить под камнями. Земляные черви намного короче, однако австралийские представители рода Megascolecid могут вырастать до 10 футов (3 м) в длину — это тоже впечатляющее достижение.

Мы не хотим сказать, что эволюция устроена настолько просто и размеренно, однако в масштабах геологического времени даже едва заметные изменения, без сомнения, могут приводить к колоссальным последствиям. В большинстве же случаев эволюция движется намного быстрее. Наблюдения за 13 видами «дарвиновых вьюрков», населяющих Галапагосские острова, показывают, что ежегодные изменения — например, средний размер птичьего клюва — вполне поддаются измерению.

Если мы хотим объяснить богатое разнообразие жизни на Земле, то одних лишь знаний о том, что живые организмы способны изменяться вслед за сменой поколений, недостаточно. Должна быть некая сила, направляющая эти изменения в «созидательное» русло. Единственной движущей силой, которую смог вообразить Пейли, был Бог, совершающий осознанный, разумный и заранее обдуманный выбор. Дарвин же более отчетливо понимал, что с каждым очередным поколением живые организмы не только могут изменяться, но и изменяются на самом деле. Благодаря ископаемым находкам и его личному опыту разведения новых сортов растений и пород домашних животных, данный факт был практически очевидным. Но разведение также основано на выборе, который селекционер навязывает извне, поэтому домашние животные скорее подтверждают точку зрения Пейли.

С другой стороны, люди никогда не занимались разведением динозавров. Означает ли это, что за появлением динозавров стоял Бог, или же динозавры сами вывели новые виды себе подобных? Дарвин понял, что есть и третий «вариант», который связан не с разумным замыслом, а с обстоятельствами и контекстом. Это и есть «естественный отбор». В условиях огромного и непрерывного соревнования за пищу, жизненное пространство и возможности для размножения природа автоматически отдает предпочтение победителям. Соревнование — это своего рода храповый механизм, который почти всегда движется в одном и том же направлении — в сторону тех, кто лучше справляется со своей задачей. Неудивительно, что едва заметные пошаговые изменения, происходящие из поколения в поколение, должны следовать некой «генеральной линии», или динамике, при которой связное накопление изменений в масштабе геологических эр приводит к возникновению совершенно нового явления.

Подобное описание легко вводит в заблуждение, создавая видимость тенденции к «прогрессу», встроенной в саму реальность — всегда вперед, всегда вверх. В сторону все большей и большей сложности. В викторианскую эпоху многие люди пришли к выводу, что целью эволюции было создание человечества. Мы высшая форма творения, вершина эволюционного древа. Произведя нас на свет, эволюция достигла конечной точки; и теперь, исполнив свою высшую цель, должна сойти на нет.

Чепуха. «Тот, кто лучше справляется со своей задачей» — это вовсе не абсолютный критерий. Он зависит от контекста, который также подвержен изменениям. То, что хорошо сейчас, может оказаться не лучшим вариантом миллион лет спустя — или даже завтра. Возможно, что в течение какого-то времени большой и сильный клюв будет давать птицам преимущество. Если это действительно так, то он будет развиваться именно в этом направлении. Дело не в том, что птицы знают, какой клюв им лучше подходит, а в том, что более подходящий клюв увеличивает их шансы на выживание и, следовательно, с большей вероятностью будет унаследован следующим поколением. Однако результат соревнования может изменить правила игры таким образом, что большой клюв превратится в недостаток — например, после того, как исчезнет подходящая для него пища. И тогда птицы с маленьким клювом одержат победу.

Если вкратце, эволюционная динамика не задана наперед — она «эмерджентна». Она действует в рамках контекста, который сама же и создает по ходу своего движения. И вот, мы ожидаем, что в любой конкретный момент времени эволюционные изменения обладают некой осмысленной направленностью, которая в целом остается неизменной на протяжении многих поколений, хотя даже для самой Вселенной направление развития остается загадкой, пока она не перепробует возможные варианты и не выяснит, какие из них работают на практике. К тому же, если дать эволюции больше времени, может измениться даже ее направление. Она похожа на реку, которая протекает по рельефу, подверженному эрозии: в каждый конкретный момент поток воды следует в определенном направлении, однако со временем течение реки может постепенно изменить форму ее русла.

Важно также понимать, что отдельные организмы не соревнуются изолированно друг от друга или на фоне неизменной среды. В природе постоянно происходят миллиарды соревнований, в то время как другие соревнования оказывают влияние на их результат. Эти соревнования отличаются от Олимпийских игр: здесь метатели копья не станут вежливо уступать дорогу пробегающим мимо марафонцам. Вот как выглядит версия Олимпиады, в которую играет эволюция: метатели копья стараются заколоть как можно больше марафонцев, в то время как участники бега с препятствиями пытаются отобрать у них копья и использовать их как миниатюрные шесты для прыжков, а марафонцы видят смысл своей жизни в том, чтобы выпить воду из бассейна для прыжков раньше, чем это сделают бегуны. Такова Эволимпиада — здесь все происходит одновременно.

Контекст влияет как на сами соревнования, так и на их результаты. Особенно важную роль играет климат. В отношении дарвиновых вьюрков, обитающих на Галапагосских островах, отбор по размеру клюва зависит от количества птиц, обладающих клювом определенного размера, и количества доступной пищи определенного вида — семян, насекомых, кактусов. Количество и тип пищи, в свою очередь, зависит от того, какие растения и насекомые лучше других справляются с задачей выживания — не последнюю роль здесь играет способность защищаться от вьюрков — и размножения. И все это происходит на фоне климатических изменений: влажного или сухого лета и влажной или сухой зимы. Как показывают результаты наблюдений, опубликованных в 2002 г. Питером и Розмари Грэн, самая непредсказуемая черта эволюции галапагосских вьюрков — это климат. Если бы мы могли точно предугадать изменение климата, мы могли бы предсказать и эволюцию вьюрков. Тем не менее, способность предсказывать климат с достаточно точностью находится за пределами наших возможностей, и есть основания полагать, что так будет всегда.

Это обстоятельство не мешает нам делать прогнозы в отношении эволюции и, следовательно, не лишает ее статуса научной теории — как, впрочем, и метеорологию. Однако эволюционные прогнозы зависят от климатических условий. Они сообщают о том, что произойдет при определенных обстоятельствах, но не говорят, когда именно это случится.

В молодости Дарвин почти наверняка читал выдающийся труд Пейли, а впоследствии использовал его как эталон для изложения собственных, более радикальных и куда более опосредованных, взглядов. Пейли в сжатом виде изложил большую часть возражений, направленных против идей Дарвина задолго до того, как они были сформулированы самим Дарвином. С позиции интеллектуальной честности, Дарвин был обязан дать словам Пейли убедительный ответ. Легендарный труд Дарвина, известный как «Происхождение видов», практически усеян подобными ответами, несмотря на то, что имя Пейли в нем не упоминается.

В частности, Дарвин посчитал необходимым коснуться щекотливого вопроса о природе глаза. Его ответ был таким: хотя человеческий глаз и выглядит, как механизм — доведенный до совершенства и состоящий из множества взаимозависимых частей — в животном царстве можно встретить немало примеров самых разных «глаз», многие из которых развиты относительно слабо. Их даже можно примерно расположить в порядке увеличения сложности: от простых светочувствительных пятен до камер с точечной диафрагмой и сложных линз (однако не следует путать подобное расположение с настоящей последовательностью эволюционных изменений). Вместо половины глаза мы видим глаз, обладающий вдвое меньшей светочувствительной способностью. А такой глаз намного, намного лучше, чем ничего.

Подход Дарвина к вопросу о глазе дополняется серией компьютерных экспериментов, проведенных Дэниелом Нилссоном и Сюзанной Пелгер в 1994 г[21]. Они изучали простую эволюционную модель пятна светочувствительных клеток, которое могло слегка изменять свои геометрические свойства в каждом новом «поколении» и в потенциале было способно к развитию дополнительных приспособлений — например, линз. Их имитационной модели потребовалось всего лишь 100 000 поколений, чтобы превратить светочувствительную поверхность в структуру, напоминающую человеческий глаз и оснащенную хрусталиком с переменным показателем преломления — для улучшения фокусировки. Именно такой хрусталик находится внутри человеческого глаза. Но что более важно — каждый из этих 100 000 шагов сопровождался улучшением светочувствительных способностей глаза.

Не так давно эта модель была подвергнута критике — на том основании, что она просто подгоняет исходные данные под нужный результат. Она не объясняет ни происхождение светочувствительных клеток, ни механизм, благодаря которому глаз может менять свою геометрию. К тому же способ оценки эффективности глаза, используемый в данной модели, довольно примитивен. Приведенные доводы звучали бы обоснованно, если бы модель была своеобразным доказательством в пользу того, что глаза — это продукт эволюции, а описанные превращения — точное описание пути их эволюционного развития. На самом же деле имитационная модель преследовала совершенно другую цель. Она решала две главные задачи. Во-первых, — продемонстрировать, что в упрощенном контексте данной модели эволюция, ограниченная процессом естественного отбора, может сформировать подобие реального глаза в результате серии пошаговых улучшений. А не застопорится на полпути из-за какого-нибудь тупикового варианта, улучшить который можно, только разобрав его на части и начав весь процесс заново. Во-вторых, — оценить время, необходимое для завершения подобного процесса (взгляните на название статьи), исходя из предположения о доступности всех необходимых компонентов.

Оказывается, что некоторые предположения, используемые в этой модели, легко подтверждаются на практике. Свет — это переносчик энергии, а энергия оказывает влияние на химические связи, и потому нет ничего удивительного в том, что многие химические вещества реагируют на свет. Эволюция располагает огромным набором потенциально возможных молекул — белков, закодированных ДНК-последовательностями генов. Множество возможных комбинаций невероятно велико — Вселенная не существует столько времени и не содержит в себе столько пространства, чтобы произвести по одной молекуле каждого белка, сравнимого по своей сложности, скажем, с гемоглобином, который отвечает за перенос кислорода в крови. Крайне маловероятно, что эволюция не смогла бы обнаружить по меньшей мере один светочувствительный белок и включить его в состав клеток.

Есть даже некоторые идеи насчет того, как именно это могло произойти. В книге «Рассуждения о замысле» Брюс Уэбер и Дэвид Дипью отмечают, что системы светочувствительных ферментов можно обнаружить в бактериях, так что они они вполне могут существовать с древнейших времен. Хотя эти системы не используются бактериями для зрения, они участвуют в их метаболизме (процессе получения энергии). Белки, входящие в состав человеческого хрусталика, очень похожи на метаболические ферменты печени. Таким образом, белки, составляющие глаз, изначально не были частью системы, предназначенной для зрения. Они возникли в другом месте и выполняли совершенно иные «функции». Впоследствии, когда примитивные светочувствительные способности этих белков оказались выгодными с точки зрения эволюции, их форма и функция подверглись выборочным изменениям.

Несмотря на наши обширные познания в области генетики человеческого глаза, ни один биолог не станет утверждать, что процесс эволюции глаза известен ему в точности. Окаменелости дают лишь скудные данные, а глаза человекообразных существ окаменелостей не оставляют (чего не скажешь о глазах трилобитов). И все же в отношении эволюции глаза биологи могут дать несколько простых ответов на вопросы «почему?» и «как?» — одного этого достаточно, чтобы опровергнуть утверждение о принципиальной невозможности эволюции в силу того, что компоненты глаза взаимозависимы и изъятие любого из них ведет к дисфункции. Компоненты глаза не эволюционировали по одному за раз. Они развивались одновременно.

Люди, стоящие у истоков более поздних реинкарнаций доктрины Пейли — пусть даже и более сдержанных в открытом выражении теистических взглядов — приняли к сведению историю о глазе, посчитав ее особым случаем эволюции., но, по-видимому, упустили из виду более общую идею. Рассуждения Дарвина, как и компьютерные эксперименты Ниллсона-Пелрег применимы не только к глазам. В них есть более глубокий смысл. Столкнувшись с примером сложного живого «механизма», не следует думать, будто единственный способ его эволюции — это последовательное добавление отдельных компонентов или кусочков. Увидев часы, не думайте о соединении пружин и шестеренок, взятых из стандартного набора запасных частей. Представьте себе «растекающиеся часы» Сальвадора Дали, которые способны течь, гнуться, деформироваться, разделяться на части и снова собираться вместе. Часы, в которых шестеренки могут менять форму и отращивать новые зубцы, а валы и крепления эволюционируют вместе с шестеренками, так что в любой момент времени все части механизма подходят друг к другу. Часы, которые вначале были скрепкой, а по ходу своего развития превратились в пого-стик. Не думайте о часах, которые всегда были предназначены только для того, чтобы показывать время. Подумайте о часах, которые сначала использовались для скрепления листов бумаги, а если их распрямить — то и в качестве зубочистки, позже — оказались отличным устройством для прыжков, и только после того, как кто-то заметил, что с помощью их ритмичных движений можно отсчитывать секунды, стали средством измерения времени.

Сторонники идей разумного замысла, конечно же, понимают доводы насчет глаза…. но воспринимают их не как общий принцип, а просто как один конкретный пример. «О да, про глаз мы знаем», — говорят они (здесь мы перефразируем). «Мы не будем спрашивать, зачем нужна половина глаза. Это просто наивная чепуха». Вместо этого они спрашивают, зачем бактерии нужна половина жгутика, и в итоге повторяют ту же ошибку в другом контексте.

Этим примером мы обязаны Майклу Бихи, биохимику, который был озадачен сложностью бактериальных жгутиков. Так называются «хвостики», с помощью которых бактерии перемещаются в пространстве, раскручивая их на манер крошечных «корабельных винтов», приводимых в действие молекулярными моторами. В состав такого мотора входит около сорока белков, и он не будет работать, если хотя бы одного из них не хватает. В книге «Черный ящик Дарвина»[22] (1996) Бихи утверждает, что единственный способ создать такой жгутик — заранее поместить в ДНК бактерии код, который описывает структуру жгутика в целом. Этот код не мог эволюционировать из более простых частей, поскольку жгутик обладает «неснижаемой сложностью». Неснижаемая сложность органа или биохимической системы означает, что удаление любой из частей приводит к нарушению работоспособности. Бихи пришел к выводу, что такие системы не могли возникнуть в результате эволюции. Пример с бактериальным жгутиком быстро стал краеугольным камнем движения в поддержку разумного замысла, а принцип неуменьшаемой сложности, сформулированный Бихи, был возведен в ранг непреодолимого барьера на пути эволюции сложных структур и функций.

Есть несколько замечательных книг, посвященных обсуждению разумного замысла: две из них мы уже упоминали в сноске выше. Справедливости ради следует отметить, что противники этой концепции одерживают победу без особых усилий — даже в книгах, выпущенных под редакцией ее сторонников, как, например, «Рассуждения о замысле». По-видимому, главная проблема состоит в принципиальных ошибках, связанных с основополагающей идеей «неснижаемой сложности» Бихи. Если следовать его определению, то вывод о невозможности эволюции в системах с неснижаемой сложностью верен только при условии, что эволюция сводится к добавлению новых частей. Ход рассуждений в таком случае совершенно ясен. Предположим, что некая система, обладающая неснижаемой сложностью, возникла в результате последовательности эволюционных изменений. Сосредоточим внимание на последнем шаге, то есть добавлении последнего компонента. Система, которая существовала до этого шага, должна быть неработоспособной — следовательно, ее существование невозможно. Это противоречие говорит само за себя.

Вот только эволюция, в отличие от рабочего, занятого сборкой машины на заводе, не ограничена добавлением отдельных компонентов. Компоненты могут удаляться — по аналогии со строительными лесами, которые разбираются по окончании работы.

Компоненты целостной структуры могут также эволюционировать одновременно друг с другом. Любая из этих возможностей допускает эволюцию неснижаемо сложной системы, поскольку предпоследний шаг в ее развитии не обязательно начинается с состояния, в котором она лишена последнего, ключевого элемента. В начале этого шага система, к примеру, может содержать лишний элемент, который удаляется позже. Или же на последнем шаге могут добавиться сразу два элемента. Ни один из этих вариантов не противоречит определению «неснижаемой сложности» по Бихи.

К тому же «неработоспособность» — это довольно размытое понятие: часы без стрелок не могут показывать время, но их можно использовать в качестве часового механизма для детонации бомбы или прикрепить к ним шнурок и сделать отвес. В процессе эволюции органы и биохимические системы часто меняют свои функции — мы уже видели это на примере глаза. Предложить удовлетворительное определение «неснижаемой сложности», которая могла бы стать настоящим препятствием на пути эволюции, пока что не удалось никому.

Вот что пишет Кеннет Миллер в книге «Рассуждения о замысле»: «Тот факт, что все больше людей воспринимают жгутик в качестве символа антиэволюционного движения глубоко ироничен, поскольку неснижамая сложность жгутика была опровергнута в ходе исследований вскоре после своего провозглашения». Удаление компонентов жгутика не лишает его «работоспособности». Основание жгутика удивительно похоже на систему атаки, которую бактерии используют против других бактерий — «секреторную систему III типа». Опираясь на этот факт, можно предложить вполне разумный и правдоподобный способ эволюционного развития жгутика, каждый шаг которого сопровождается добавлением белков. Удалив их снова, мы не получим работоспособный жгутик — зато получим работоспособную секреторную систему. Так что атакующий механизм вполне мог стать основой для эволюции двигательной системы бактерий.

В пользу сторонников разумного замысла нужно сказать, что они поддерживают подобные дискуссии, хотя и не признают собственного поражения, несмотря на шаткие основания их программы, которая разваливается на глазах. Креационисты, в отчаянной попытке добиться научного признания их политической программы, направленной на внедрение религии в государственных школах США[23], все еще не понимают, что так называемая «научная база» их теории практически трещит по швам. Теория разумного замысла сама по себе не связана с открытым выражением теистических взглядов, и на практике ее последователи всеми силами стараются воздерживаться от каких-либо выводов в отношении религии. Они хотят, чтобы их научные доводы воспринимались как наука. Но этим желаниям не суждено сбыться, поскольку теистические последствия их теории слишком очевидны — даже для атеистов.

Кое-что не силах объяснить даже эволюция — это хорошая новость для тех, кому кажется, что наука не может дать ответы на все вопросы.

Можно соглашаться с Дарвином и его последователями в том, что возраст Земли составляет 4,5 миллиарда лет, а жизнь возникла из неорганической материи, благодаря физико-химическим процессам — и все равно найти место для бога. Конечно, в такой сложной и богатой Вселенной все это может происходить и без божественного вмешательства. Однако, как тогда эта сложная и богатая Вселенная появилась на свет?

Так вот, современная космология предлагает ответы на вопросы «как?» (Большой Взрыв, а также несколько более поздних альтернативных теорий) и «когда?» (около 13 миллиардов лет назад), но не объясняет почему. Интересная попытка ответа на последний вопрос была предпринята в рамках теории струн, не так давно появившейся в арсенале передовой физики. Тем не менее, она оставляет за собой еще большее «почему», на сей раз без ответа: почему теория струн? Наука изучает следствия физических правил («законов»), но она не объясняет, почему эти правила применимы в действительности, или как подобная система правил могла зародиться в нашем мире.

Это непостижимая тайна. Наш научный метод пока что не может с ней справится и, скорее всего, не сможет никогда. Именно здесь в дело вступают религии — они предлагают ответы на вопросы, которые наука молчаливо обходит стороной.

Если вам нужны ответы, то они есть.

В действительно таких ответов довольно много, и все они разные. Выбирайте любой, который вам понравится.

Правда, в науке ответ не выбирается, исходя из того, что он «нравится или не нравится». Возможно, такой ответ придется вам по душе, но историческое развитие научной мысли показывает, что ответ, который «приходится по душе» довольно часто оказывается просто вежливым способом сказать: «вы ошибаетесь».

В основе вероучения лежат не факты, а вера. Вероучение дает ответы без какого-либо рационального процесса, позволяющего их проверить. Так что хотя некоторые вопросы и выходят за рамки науки, объясняется это тем, что наука предъявляет к доказательствам высокие требования и сохраняет молчание, если подходящих доказательств нет. Когда дело касается непостижимых тайн мироздания, мнимое превосходство вероучений перед наукой вовсе не означает, что наука не справляется со своей задачей — просто вероучения готовы без возражений принять мнение авторитета.

Итак, верующий человек может найти утешение в том, что его или ее вера дают ответы на непостижимые вопросы человеческого бытия, с которыми не может справиться наука, в то время как атеист утешается тем, что эти ответы вполне могут оказаться ложными. Правда, опровергнуть их нельзя, так почему бы нам просто не жить в мире друг с другом, не посягая на чужую свободу и следуя своим убеждениям? Легче сказать, чем сделать, особенно если люди продолжают совать нос в чужие дела и насаждают свои взгляды с помощью политики или насилия, когда рациональные доводы перестают работать.

Конечно же, в некоторых случаях отдельные аспекты вероучений можно проверить на практике — Большой Каньон, к примеру, не является подтверждением Всемирного Потопа, если только Бог не решил нас тайком разыграть — такой поступок, если честно, соответствовал бы духу Плоского Мира. И если это действительно так, то уже ничему нельзя верить, потому что слова, сказанные Им в [24] тоже могут оказаться розыгрышем. Но проверить можно далеко не все, и в попытке разгадать более глубокие тайны бытия мы рано или поздно достигнем той сферы познания, где приходится либо выбрать объяснение, которое наш разум сочтет достаточно убедительным, либо просто прекратить задавать подобные вопросы.

Но помните: для того, кто не разделяет ваши убеждения, интерес представляет не столько ваша правота (или неправота), сколько тот факт, что ваши убеждения отражают ход ваших мыслей: «А, так вот, значит, как ты мыслишь, да?»

Именно здесь таится величайшая загадка человеческого бытия, и именно здесь все объяснения становятся истинными — каждое по-своему.

Глава 5. Не те Штаны Времени

К тому моменту, когда большинство старших волшебников уже проснулись и принялись слоняться без дела, стеклянная сфера Круглого Мира уже стояла перед ГЕКСом на своем пьедестале. Между вторым завтраком и перекусом в 11 часов волшебники всегда маялись от безделья, а здесь происходило что-то интересное.

«Невольно задаешься вопросом, стоит ли нам их спасать», — сказал Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий. — «Этот мир уже проходил через гигантские ледниковые периоды, так ведь? Если людям не хватило ума, чтобы вовремя улететь с этой планеты, то через каких-нибудь полмиллиона лет обязательно появится другой интересный вид».

«Но вымирание — это же такой, ну… окончательный приговор», — возразил Преподаватель Современного Руносложения.

«К тому же мы создали их мир и помогли им стать разумными существами», — заметил Декан. — «Мы не можем допустить, чтобы они замерзли насмерть. Это все равно, что уехать в отпуск и не покормить хомячка».

Часовой мастер, который стал частью часов, — размышлял Думминг, настраивая самый большой университетский омнископ; он не просто создал мир, но еще и постоянно его подправляет.

Волшебники не верили в богов. Они, конечно же, не отрицали их существование. Просто не верили. Здесь нет ничего личного, ведь в их неверии не было ни капли грубости. Боги составляли зримую часть рассказия, лежащего в основе всех вещей и наделяющего мир целью. Просто с ними лучше не сталкиваться лицом к лицу.

В Круглом Мире богов не было — по крайней мере, волшебники так и не смогли их обнаружить. Но бог, встроенный в саму реальность. эта идея была в новинку. Бог, который обитает в каждом цветке и камне. бог, который не только был повсюду, но и сам был всем.

Заключительная глава Теологии видов произвела сильное впечатление.

Думминг отошел назад. ГЕКС трудился все утро. Как и Библиотекарь. В данный момент Он аккуратно смахивал с книг пыль и складывал их в приемный контейнер машины. ГЕКСу удалось раскрыть секрет осмотического чтения, к которому обычно прибегали только студенты.

А еще Библиотекарь нашел экземпляр Происхождения видов — той самой книги, которую следовало написать Дарвину. На титульном листе был изображен портрет самого автора. Если бы у Дарвина была остроконечная шляпа, он вполне мог бы сойти за волшебника. И даже, если говорить начистоту, за Архканцлера.

Думминг подождал, пока волшебники не займут места и не откроют пакеты с попкорном.

«Джентльмены», — начал он, — «надеюсь, все ознакомились с моим отчетом…?»

Волшебники удивленно посмотрели на него.

«Я усердно работал над ним все утро», — добавил Думминг, — «и разослал его во все ваши кабинеты.»

Волшебники продолжали сверлить Думминга глазами.

«У него еще обложка была зеленая.» — подсказал он.

Не выдержав напора взглядов, Думминг сдался.

«Возможно, мне стоит напомнить вам основные тезисы?» — предложил он.

Лица волшебников просветлели.

«Да, освежи нашу память», — весело отозвался Декан.

«Я рассматривал альтернативные истории в фазовом пространстве[25]», — сказал Думминг. Тут он понял, что совершил ошибку. Его коллеги не были глупыми — просто, объясняя волшебникам свои идеи, Думминг был вынужден выбирать слова так, чтобы они подходили к дырочкам в их головах.

«Две различные штанины времени», — пояснил Думминг. — «В 1859 году — если использовать распространенную в Круглом Мире систему летоисчисления — одна книга оказала заметное влиние на мировоззрение людей. Вот только книга оказалась не той.»

«Докажите», — прервал его Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий.

«Прошу прощения, сэр?»

«Что ж, поправьте меня, если я неправ, но могла ли Теология видов быть той самой правильной книгой?» — спросил Зав. Кафедрой.

«Она приостановила развитие науки — то есть, техномантии — почти на целое столетие», — устало пояснил Думминг. — «И помешала людям вовремя осознать свое место во Вселенной».

«То есть понять, что их мир был создан волшебниками и, всеми забытый, лежит на полке в коридоре?»

«Это верно только снаружи сэр», — возразил Думминг. — «Я хотел сказать, что в какой-то момент с господином Дарвином произошло нечто, заставившее его написать не ту книгу. Там она совсем ни к месту. Эта книга подходит для Диска, сэр. Мы ведь знаем, что Бог Эволюции существует».

«Да, точно. Худой старик, живет на острове», — сказал Чудакулли. — «И довольно порядочный — для бога. Помните? Когда мы там были, он как раз вносил изменения в модель слона. Приделал ему колеса — очень умно. Еще он был неравнодушен к жукам, насколько я помню».

«Так почему же Дарвин написал книгу о теологии?» — настаивал Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий.

«Не знаю, сэр, однако, как я отметил на 4-ой странице и как вы, я уверен, помните, неправильная книга была написана как раз в нужное время. Людям она показалась логичной. Каждый нашел в ней что-то свое. Техномантам нужно было просто оставить в своей науке место для бога, а священникам — отказаться от некоторых убеждений, в которые и так не верил ни один здравомыслящий человек.».

«От каких, например?» — спросил Декан.

«Ну, что мир был создан за неделю и на самом деле не такой уж и старый», — ответил Думминг.

«Но ведь это правда!»

«Опять-таки, только снаружи, Декан», — спокойно объяснил Думминг. — «Насколько я могу судить, Теология видов разделила мыслящее общество на два полюса. Или, как вы могли бы выразиться, она — ха-ха — по сути стала линией экватора».

«Сомневаюсь, что мы бы прямо так и сказали», — возразил Чудакулли. — «И что это вообще за слово?»

«А. эм, экватор — это воображаемая линия, которая проходит посередине сферы», — ответил Думминг. — «Так вот, большая часть техномантов и священников поддержали идеи, высказанные в книге Дарвина, потому что они практически полностью удовлетворили их потребности. Среди техномантов было немало верующих, а многие здравомыслящие священники понимали, что в их догмах есть серьезные недостатки. Вместе они стали огромной и чрезвычайно влиятельной силой. Радикально настроенные верующие и непреклонные техноманты оказались не у дел. Они остались прозябать на холоде. По сути, они стали двумя полюсами общества». Этот довольно удачный — пусть даже по его личному мнению — каламбур прошел совершенно незамеченным, поэтому Думминг продолжил: «Они не смогли прийти к соглашению с мнением большинства и тем более не смогли договориться друг с другом. В итоге мир оказался во власти удачного компромисса. На шестьдесят с лишним лет».

«Звучит неплохо», — сказал Преподаватель Современного Руносложения.

«Э. Да, сэр, и в то же время — нет», — заметил Думминг. — «Такие условия не идут техномантии на пользу. Она не может развиваться, благодаря простой договоренности. Ха, да любому понятно, что когда всем заправляет кучка самодовольных стариков, предпочитающих устраивать обеды вместо того, чтобы задавать вопросы, стагнации не избежать».

Волшебники понимающе кивнули.

«Истинная правда», — согласился Архканцлер Чудакулли, сощурив глаза. — «Очень важно, чтобы мы об этом помнили».

«Благодарю, Архканцлер».

«А теперь вам нужно извиниться».

«Прошу прощения, Архканцлер».

«Хорошо. Итак, господин Тупс, что.»

Со стороны пишущего устройства ГЕКСа раздался грохот. Паукообразные руки пробежали по бумаге и вывели:

+++ Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий прав +++

Волшебники собрались вокруг механизма.

«Прав в чем?» — спросил Думминг.

+++ Чарльз Дарвин, написавший Теологию видов, провел значительную часть своей жизни в роли приходского священника Английской Церкви, которая входит в состав британской нации +++, - нацарапал компьютер. — +++ В то время главной задачей священнослужителей этой религии было развитие археологии, местной истории, лепидоптерологии[26], ботаники, палеонтологии, геологии, а также изготовление фейерверков +++

«Этим занимались священники?» — удивился Декан. — «А как же молитвы и все прочее?»

+++ Некоторые из них занимались и этим тоже, хотя подобное поведение считалось просто работой на публику. Английский бог нетребователен в плане жертвоприношений — главное, чтобы люди вели себя прилично и не шумели. Для воспитанного молодого человека с хорошим образованием, но без каких-либо особых талантов работа в качестве священника этой церкви была вполне естественным выбором. В сельской местности у них было много свободного времени. Согласно моим расчетам, ему было суждено написать именно Теологию видов. Во всем фазовом пространстве третьего уровня есть только один вариант истории, в котором Дарвин написал Происхождение видов +++

«Почему же?» — спросил Думминг.

+++ Это сложно объяснить +++

«Ладно, давай рассказывай», — сказал Чудакулли. — «Мы здесь все разумные люди».

Из лотка ГЕКСа упал очередной лист бумаги. Там было сказано: +++ Да. В этом и состоит проблема. Вы же понимаете, что при наличии выбора, каждая из альтернатив дает начало новой вселенной, в которой она воплощается в реальность? +++

«Это же те самые Штаны Времени, да?» — уточнил Чудакулли.

+++ Именно. Однако каждая штанина времени делится на множество более мелких, а те — на еще более мелкие и так далее, пока все вокруг не заполнится штанами, которые нередко проходят друг через друга или даже снова соединяются вместе +++

«Кажется, я теряю нить разговора», — признался Чудакулли.

+++ Да. Язык плохо подходит для этой цели. Даже математика в растерянности. Но, возможно, короткая история поможет разъяснить суть. Я расскажу вам такую историю. В ней есть доля правды +++

«Продолжай», — сказал Чудакулли.

+++ Вообразите себе невообразимо большое число +++

«Хорошо. Без проблем», — ответил Чудакулли после того, как волшебники посовещались друг с другом.

+++ Прекрасно +++ — написал ГЕКС. - +++ С момента своего создания вселенная Круглого Мира стала расщепляться на почти идентичные копии — миллиарды раз за секунду. Это невообразимо большое число представляет собой количество всех возможных Круглых Миров +++

«И эти вселенные существуют на самом деле?» — спросил Декан.

+++ Их существование недоказуемо. Просто предположите, что это так. Лишь в очень немногих из этих миров существует человек по имени Чарльз Дарвин, который, отправившись в одно судьбоносное путешествие, написал крайне важную книгу об эволюции жизни на планете. Несмотря на это, их число все равно невообразимо велико +++

«Как если бы его вообразил кто-то с менее богатым воображением?» — уточнил Чудакулли. — «Ну, скажем, в два раза меньше первого невообразимого числа».

+++ Нет. Оно невообразимо велико. Но по сравнению с первым — невообразимо мало +++

Волшебники шепотом обсудили этот вопрос.

«Ладно», — наконец, сказал Чудакулли. — «Продолжай, а мы подхватим, когда будем готовы».

+++ Но даже это число по своей невообразимости уступает числу вселенных, в которых было написано Происхождение видов. Это довольно странное число, которое можно вообразить только при весьма необычных обстоятельствах +++

«Оно невообразимо больше?» — предположил Чудакулли.

+++ Нет, оно всего лишь невообразимо уникально. Это единица. Джентльмены. Просто единица. Единица и не более того. Единица. Именно. В фазовом пространстве третьего уровня есть только один вариант истории, при котором Дарвин попал на корабль, совершил путешествие, проанализировал полученные данные и написал правильную книгу. Во всех прочих историях Дарвин либо не существует, либо покинул корабль, либо погиб во время путешествия, либо не написал ни одной книги, либо — таких вариантов довольно много — написал Теологию видов и принял духовный сан +++

«Корабль?» — удивился Думминг. — «Какой корабль? При чем здесь вообще корабль?»

+++ Как я уже говорил, в той истории, где человечество успешно покинуло планету, господин Дарвин совершил одно судьбоносное путешествие. Оно стало одним из девятнадцати важнейших событий за всю историю человеческого вида. По своей важности оно почти не уступает тому факту, что в 1734 году Джошуа Годделсон вышел из своего дома через черный ход +++

«А кто это?» — спросил Думминг. — «Я что-то не припомню его имени».

+++ Он был сапожником и жил в Германии, в Гамбурге +++, - написал в ответ ГЕКС. - +++ Если бы в тот день он вышел из дома через парадную дверь, то 283 года спустя люди не смогли бы достичь совершенства в коммерческом использовании термоядерного синтеза +++

«А это важно, да?» — уточнил Чудакулли.

+++ Весьма. Одно из важнейших достижений техномантии +++

«Для это так сильно были нужны башмаки?» — озадаченно спросил Чудакулли.

+++ Нет. Однако причинно-следственная связь, несмотря на свою сложность, довольно очевидна. +++

«И насколько сложно попасть на этот корабль?» — спросил Декан.

+++ В случае Чарльза Дарвина — очень сложно +++

«Куда он отправился?»

+++ Из Англии и обратно. Но по пути корабль сделал несколько важных остановок. Даже в тех вариантах истории, где Дарвин оказался на борту корабля, он — во всех случаях, кроме одного — либо не довел путешествие до конца, либо не написал Происхождение видов +++

«Только в одной из историй, говоришь?» — переспросил Думминг. — «А тебе известно, почему?»

+++ Да. Это именно тот вариант истории, в котором вы вмешались и изменили ход событий +++

«Но мы ведь еще не вмешивались», — возразил Чудакулли.

+++ С точки зрения примитивного субъективного восприятия вы правы. Однако, вскоре вы поймете, что уже собирались вмешаться в будущем +++ — объяснил ГЕКС.

«Чего-чего? И я вам не примитивный субъект, господин ГЕКС!»

+++ Прошу прощения. Непросто выражать пятимерные идеи с помощью языка, который был создан эволюцией, чтобы обезьяны с соседних деревьев могли вызвать друг друга на бой +++

Волшебники переглянулись.

«Думаю, что посадить человека на корабль не так уж сложно, да?» — высказался Декан.

«А Дарвин жил в опасные времена?» — спросил Ринсвинд.

+++ Разумеется. Центр планеты — это настоящее адское пламя, и единственное, что не дает людям сгореть заживо — это прослойка из воздуха и магнитных сил; к тому же всегда существует вероятность падения астероида +++

«Мне кажется, Ринсвинд имел в виду более насущные проблемы», — заметил Чудакулли.

+++ Ясно. В крупном городе, который вам следует посетить, немало грязных районов и открытых сточных труб. Река, протекающая через город, токсична. Ваше место назначения можно назвать сточной канавой преступности в мире опасностей и нечистот +++

«То есть это место мало чем отличается от Анк-Морпорка? — ты это хочешь сказать?»

+++ Да, есть заметное сходство +++

Механические руки остановились. Внутри ГЕКСа что-то гремело и тряслось. Муравьи прекратили свою целенаправленную беготню и теперь бесцельно слонялись по стеклянным трубкам. Похоже, что ГЕКС о чем-то задумался.

Наконец, одна из рук медленно обмакнула перо в чернильницу и вывела:

+++ Есть и другая проблема. Мне неясно, почему во всей множественной вселенной Дарвин так и не смог написать Происхождение видов без вашей помощи. +++

«Но мы же еще не решили, что будем.»

+++ Тем не менее, вы собираетесь вмешаться. +++

«Ну, может быть.»

+++ Если посмотреть на фазовое пространство этого мира, то жизнь Чарльза Дарвина могла сложиться по-разному. Он мог стать первоклассным часовым мастером. Или возглавить гончарный завод. Во многих вариантах истории он стал сельским священником. В других — геологом. В третьих — совершил крупное путешествие, после которого написал Теологию видов. Где-то он начал писать книгу о Происхождении видов, но потом ее забросил. И только в одной из историй Происхождение видов было опубликовано. Такого не должно быть. Я вижу. +++

+++ Я вижу. +++

Волшебники вежливо дожидались ответа.

«Итак?» — обратился к нему Думминг.

Одно из перьев пробежало по бумаге.

+++ ЗЛОЙ УМЫСЕЛ +++

Глава 6. Время, взятое в долг

Бесконечно ветвящиеся Штаны Времени — это метафора (хотя с позиции квантового физика они могут выражать одну из математических точек зрения на природу Вселенной), означающая множество путей, которыми могла пойти история, если бы события развивались немного иначе. В следующих главах мы еще поговорим о возможных «штанинах времени», но пока что сосредоточим внимание всего на одной из них. На одной оси времени. Что же такое время?

Мы знаем, что такое время в Плоском Мире. «Время», — говорит нам «Новый справочник Плоского Мира»[27], - «это одна из самых скрытных антропоморфных персонификаций Плоского Мира. Считается, что Время относится к женскому полу (она никого не ждет), но на деле еще никто не видел ее своими глазами, потому что она всегда ускользает за секунду до этого. В своем хронофоническом замке, состоящем из бесконечных стеклянных комнат, она, эмм, время от времени предстает в виде высокой темноволосой женщины, одетой в длинное красно-черное платье».

Тик.

Даже Плоский Мир испытывает проблемы со временем. А в Круглом Мире все еще хуже. Было время (ну вот, пожалуйста), когда пространство и время считались совершенно разными явлениями. Пространство обладало — или же само было — протяженностью — оно как бы простиралось повсюду, и при желании сквозь него можно было перемещаться. В разумных пределах, конечно, — может, миль 20 (30 км) за день, при условии, что у вас есть хорошая лошадь, дороги не слишком грязные, а разбойники не слишком навязчивы.

Тик.

Время же, напротив, двигалось по собственной воле и тянуло нас за собой. Время просто шло, с одной и той же скоростью — по одному часу за час — и всегда в направлении будущего. Прошлое уже случилось, настоящее происходило прямо сейчас — ой, нет, уже прошло, — а будущему еще только предстояло случиться, но, будьте уверены, рано или поздно наступит его очередь, и оно обязательно случится — попомните мои слова.

Тик.

Мы можем выбирать свое положение в пространстве, но не во времени. Мы не можем отправиться в прошлое и выяснить, что произошло на самом деле, или же узнать, что нам уготовила судьба в будущем; мы вынуждены просто ждать, когда это будущее наступит. В общем, пространство и время были совсем не похожи друг на друга. Пространство было трехмерным, то есть обладало тремя независимыми направлениями: влево/вправо, назад/вперед и вверх/вниз. А время просто было.

Тик.

Но после Эйнштейна пространство и время начали сливаться в единое целое. Направления во времени по-прежнему отличались от направлений в пространстве, но теперь могли определенным образом смешиваться друг с другом. Можно одолжить время в одном месте и вернуть долг где-нибудь еще. Хотя это все равно не позволяет нам, двигаясь в будущее, оказаться в собственном прошлом. Потому что это путешествие во времени, которому не было места в физике.

Ти…

Но то, что в науке вызывает презрение, становится предметом страсти в искусстве. Путешествие во времени, даже если оно физически невозможно, — это замечательное художественное средство, которое позволяет писателю по желанию переносить повествование в прошлое, настоящее или будущее. Конечно, для этого совсем не обязательно использовать машину времени, ведь ретроспекция — стандартный литературный прием. Но все же приятно (и уважительно по отношению к рассказию), когда автор может дать разумное объяснение, не выходящее за рамки самого повествования. Писатели викторианской эпохи любили использовать сны: хорошим примером может служить повесть Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе» («Л Christmas Carol») 1843 г., в которой святочные духи олицетворяют прошлое, настоящее и будущее. Есть даже целый литературный жанр «романов со сдвигом во времени», среди которых встречаются и довольно откровенные. А именно французские.

Когда путешествие во времени выходит за рамки простого художественного приема, оно становится источником проблем. А при наличии свободной воли ведет к созданию парадоксов. Основное клише — это «парадокс дедушки», который берет начало в романе Рене Баржавеля «Неосторожный путешественник» («Le Voyageur Imprudent»). Вы отправляетесь в прошлое и убиваете своего дедушку — в результате ни ваш отец, ни вы сами не появитесь на свет и, следовательно, вы не сможете отправиться в прошлое, чтобы совершить убийство. Не совсем понятно, почему речь всегда идет о дедушке (не считая того, что это клише — довольно грубая форма рассказия). Убийство собственного отца или матери привело бы к тем же самым парадоксальным последствиям. Или убийство бабочки из Мелового периода, как в рассказе Рея Бредбери «И грянул гром» («A Sound of Thunder») 1952 г., где бабочка, случайно павшая от руки[28] ни о чем не подозревающего путешественника во времени, изменила в худшую сторону политический строй в его времени.

Другой известный парадокс путешествий во времени — это парадокс нарастающей аудитории. Некоторые исторические события (стандартный пример — казнь Иисуса Христа) так насыщены рассказием, что любой уважающий себя временной турист будет настаивать на их посещении. Это неизбежно приведет к тому, что человек, отправившийся посмотреть на казнь, увидит Иисуса Христа в окружении тысяч — если не миллионов — путешественников во времени. Еще один пример — это парадокс бесконечного обогащения. Кладете деньги на счет в 1955 году, снимаете в 2005 с процентами, потом отправляетесь обратно в 1955 год и снова кладете деньги на счет. Правда, придется использовать какие-нибудь ценности вроде золота, а не бумажных денег, потому что банкноты 2005 года, будут недействительны в 1955. Роман Роберта Силверберга «Вверх по линии» («Up the Line») повествует о Службе Времени — правоохранительной структуре, которая не дает подобным парадоксам выйти из-под контроля. Аналогичная тема прослеживается в романе Айзека Азимова «Конец вечности» («The End of Eternity»).

В основе целого класса парадоксов лежат временные петли — замкнутые цепочки причинно-следственных связей, возникающие только благодаря вмешательству путешественника из будущего. К примеру, для современного человечества самым простым способом получить доступ к путешествиям во времени была бы машина времени, подаренная гостем из далекого будущего, где подобные машины уже были изобретены. Затем мы подвергаем ее инженерному анализу, чтобы понять принципы ее работы, и впоследствии эти принципы закладывают основы для будущего изобретения машины времени. Две классических истории, описывающих подобный парадокс — это рассказы Роберта Хайнлайна «По пятам» («By his bootstraps») и «Все вы зомби» («Allyou zombies»), последний из которых примечателен еще и тем, что главный герой в нем становится одновременно собственным отцом и собственной матерью (посредством изменения пола). Дэвид Герролд довел эту идею до крайности в романе «Дублированный» («The Man Who Folded Himself»).

Авторы научно-фантастических произведений расходятся во мнении насчет того, должны ли временные парадоксы аккуратно разрешаться, исключая тем самым непротиворечивые последствия, и допускает ли вселенная произведения фактическую возможность изменения прошлого или настоящего. (Заметьте, никто не беспокоится об изменении будущего — вероятно, потому что именно в этом и состоит «свобода воли». Все мы меняем будущее, превращая то, что могло случиться, в то, что происходит на самом деле — тысячи раз на дню. Или же наивно в это верим.) Поэтому некоторые авторы пишут о том, как герой, попытавшийся убить собственного дедушку, тем не менее, появляется на свет, благодаря какому-нибудь ловкому сюжетному ходу. Например, его настоящий отец на самом деле не был сыном предполагаемого «дедушки», а человеком, которого этот «дедушка» убил. Совершив ошибку и устранив ложного дедушку, герой сохранил своему отцу жизнь и сделал возможным собственное рождение. Другие, как, например, Азимов или Силверберг, создают целые организации, которые следят за тем, чтобы прошлое, а, следовательно, и настоящее, оставалось нетронутым. Иногда им это удается, а иногда — нет.

Парадоксы, связанные с путешествиями во времени — часть нашего восхищения этой темой, однако они лишний раз наводят на мысль о том, что путешествие во времени невозможно даже с логической точки зрения — не говоря уже о физике. Поэтому мы с удовольствием предоставляем волшебникам Незримого Университета, живущим в мире магии, возможность свободно перемещаться по временной линии Круглого Мира и переносить историю из одной параллельной вселенной в другую, стремясь к тому, чтобы Чарльз Дарвин — или кто-нибудь еще — написал Ту Самую Книгу. Будучи обитателями Диска, волшебники не связаны ограничениями Круглого Мира. Однако, мы не можем представить себе, чтобы то же самое, без помощи извне и опираясь только на собственную науку, могли в действительности делать люди, живущие в Круглом Мире.

Как это ни странно, но многие ученые, занимающиеся передовыми исследованиями в области физики, с этим не согласны. Для них перемещение во времени, несмотря на возможные парадоксы, стало вполне приличным[29] направлением исследований. Похоже, что физические «законы» — в современном понимании — никоим образом не исключают возможность путешествий во времени. Парадоксы — это скорее, видимость, нежели реальность; в главе 8 мы увидим, что их можно «устранить», не нарушая законов физики. Вполне вероятно, что в современной физике, как утверждает Стивен Хокинг, есть изъян; согласно его «гипотезе о защите хронологии», любая машина времени прекратит работу еще до того, как будет собрана, благодаря действию пока что неизвестных нам физических законов, которые играют роль космологической полиции времени, встроенной в саму реальность.

С другой стороны, возможность перемещения во времени может многое поведать о природе самой Вселенной. Скорее всего, мы не сможем сказать наверняка, пока этим вопросом не займется физика завтрашнего дня. Стоит также заметить, что мы даже не понимаем, чем на самом деле является время, не говоря уже о том, как в нем перемещаться.

Хотя законы физики и не запрещают (по-видимому) путешествие во времени, они заметно усложняют эту задачу. В одном из теоретических проектов для достижения этой цели используется буксировка черных дыр на большой скорости, но необходимого количества энергии, похоже, не найдется во всей Вселенной. Это досадное обстоятельство, по-видимому, не вяжется с обычным для научной фантастики описанием машины времени, которая по своему размеру напоминает автомобиль[30].

Наиболее подробное описание времени Плоского Мира приводится в романе «Вор времени» («Thief of Time»). Среди действующих лиц этого романа есть Джереми Чассын, который состоит в гильдии часовщиков и стремится построить идеально точные часы. Однако он сталкивается с теоретической преградой в лице парадоксов Эфебского философа Зенона, впервые упомянутого в романе «Пирамиды» («Pyramids»). В Круглом Мире жил философ с удивительно похожим именем Зенон Элейский (он родился около 490 г. до н. э.), который сформулировал четыре парадокса, касающихся связи между пространством, временем и движением. Он был двойником Плоскомирского Зенона, а его парадоксы любопытным образом напоминают парадоксы его коллеги с Диска[31]. При помощи одной лишь логики Зенон доказал, что стрела не может поразить бегущего человека[32], а черепаха — самое быстрое животное на всем Диске[33]. Он объединил эти ситуации в одном эксперименте, выстрелив в черепаху, которая соревновалась в скорости с зайцем. По ошибке стрела попала в зайца, и черепаха победила, тем самым доказав его правоту. В романе «Пирамиды» Зенон так объясняет свой эксперимент:

— Все очень просто, — махнул рукой Зенон. — Скажем, вот эта оливковая косточка у нас стрела, а эта, эта… — Он пошарил кругом. — А эта подбитая чайка — черепаха, так? Ты стреляешь, и стрела проделывает путь отсюда до чай. до черепахи, верно?

— Верно, но.

— Но чайк… то есть черепаха успела чуть-чуть сместиться вперед. Успела? Правильно?

— Правильно, — беспомощно повторил Теппик.

Зенон торжествующе взглянул на него:

— Значит, стреле нужно лететь чуточку дальше, верно? Дотуда, где сейчас черепаха. А между тем черепаха еще немножечко ушла вперед, совсем немножко. Верно? И вот стрела все движется и движется, но когда она оказывается там, где черепаха сейчас, черепахи на прежнем месте уже нет. Так что, если черепаха не остановится, стрела никогда ее не догонит. Она будет подлетать все ближе, но никогда не достанет черепаху. Что и требовалось доказать[34].

Похожую ситуацию — правда, в виде двух отдельных парадоксов описывает и Зенон Круглого Мира. Первый парадокс под названием «Дихотомия» касается невозможности движения: прежде, чем добраться куда-либо, нужно пройти половину пути, а для этого нужно сначала преодолеть половину этой половины, и так далее до бесконечности… в итоге для того, чтобы просто начать движение потребуется совершить бесконечное количество действий, а это просто смешно. Второй парадокс, «Ахиллес и черепаха», практически не отличается от парадокса, сформулированного Плоскомирским Зеноном — только вместо зайца в нем выступает древнегреческий герой Ахиллес. Ахиллес бегает быстрее черепахи — согласитесь, кто угодно бегает быстрее черепахи, — но дав ей небольшую фору, он уже никогда не сможет ее догнать, потому что к тому моменту, когда он добежит до предыдущего местонахождения черепахи, она успеет немного продвинуться вперед. Как двусмысленная пузума — только вы до нее добрались, как ее уже нет[35]. В третьем парадоксе утверждается, что движущаяся стрела на самом деле не движется. Нужно разделить промежуток времени на последовательные моменты, и тогда в каждый конкретный момент стрела будет занимать определенное положение в пространстве, то есть находиться в покое. Если она находится в покое все время, значит, она никак не может двигаться. Четвертый парадокс, «Стадион», требует более формального описания, но по существу сводится к следующему. Предположим, что три тела лежат вровень друг с другом. За минимально возможный промежуток времени одно из них перемещается на минимально возможное расстояние влево, а другое — на такое же расстояние вправо. Тогда эти два тела отдалятся друг от друга на расстояние, в два раза большее минимального., затратив при этом минимально возможное время.

Следовательно, когда они находились в середине своего пути и расстояние между ними было равно минимальному, время должно было переместиться вперед на половину минимально возможного интервала. Это абсурд, потому что такой интервал меньше минимального.

Парадоксы Зенона преследовали вполне серьезную цель, которая объясняет, почему их ровно четыре. Среди древнегреческих философов Круглого Мира имел место спор о том, являются ли пространство и время дискретными, то есть состоящими из крошечных неделимых единиц, или же непрерывными — допускающими бесконечное деление. Четыре парадокса Зенона аккуратно исключают из рассмотрения все четыре возможные комбинации непрерывного/дискретного пространства с непрерывным/дискретным временем и столь же аккуратно опровергают теории оппонентов, потому что именно так философы и приобретают известность. Парадокс о стадионе, к примеру, демонстрирует нам, что комбинация дискретного пространства с дискретным временем ведет к противоречиям.

Парадоксы Зенона до сих пор встречаются в некоторых областях теоретической физики и математики, хотя проблема Ахиллеса и черепахи решается, если мы соглашаемся с тем, что бесконечно много событий могут (и даже должны) помещаться в конечный интервал времени. Для решения парадокса стрелы можно использовать математическое описание общего случая классической механики, также известное как гамильтонова механика — по имени выдающегося ирландского математика (и любителя выпить) сэра Уильяма Роуэна Гамильтона, — в соответствии с которым состояние тела описывается не одной, а двумя величинами. Помимо положения в пространстве оно также обладает импульсом — этакой замаскированной скоростью. Эти величины связаны законом движения, но описывают совершенно разные понятия. Все, что мы видим — это положение в пространстве, а импульс можно наблюдать только по его воздействию на это положение в последующие моменты времени. Тело, которое, находясь в определенном месте, обладает нулевым импульсом, в данный момент остается неподвижным и, следовательно, не будет двигаться вообще, в то время как тело с ненулевым импульсом — на первый взгляд, идентичное первому — продолжает движение, даже если в данный момент находится в том же самом месте.

Ясно?

Как бы то ни было, мы говорили о романе «Вор времени», и, благодаря Зенону, еще не добрались до 22-ой страницы. Суть в том, что время Плоского Мира отличается податливостью, и поэтому законы повествовательного императива иногда нуждаются в небольшой помощи, позволяющей воплотить слова императива в событиях повествования.

Тик.

Леди Мириа ЛеГион — это Ревизор реальности, временно принявший человеческий облик. Плоский Мир неумолимо анимистичен; практически все в нем обладает сознанием, не исключая и элементарной физики. Ревизоры следят за соблюдением законов природы и вполне могли бы оштрафовать вас за превышение скорости света. Обычно они являются в виде небольших серых мантий с капюшонами — и пустотой внутри. Они являют собой наивысшую форму бюрократии. ЛеГион объясняет Джереми, что идеальные часы смогли бы измерить минимальную единицу времени Зенона: «И она просто обязана существовать, ведь так? Рассмотрим настоящее. Оно должно иметь длину, потому что один его конец соединен с прошлым, а другой — с будущим, и если бы у него не было длины, настоящее не могло бы существовать. Для него не было бы времени, в котором оно смогло бы разместиться»[36].

Ее взгляды довольно точно отражают современные теории, касающиеся психологии восприятия времени. Наш мозг воспринимает «мгновение» как растянутый во времени, хотя и короткий, промежуток. Аналогичным образом нам кажется, что дискретные палочки и колбочки, расположенные в сетчатке, воспринимают отдельные точки, хотя на самом деле они анализируют небольшую часть окружающего пространства. Получая грубую картинку в качестве исходных данных, мозг затем сглаживает ее «неровности».

ЛеГион объясняет Джереми теорию Зенона, потому что у нее есть скрытая цель: если Джереми удастся построить идеальные часы, время остановится. После этого задача Ревизоров, выступающих в роли вселенских бюрократов, заметно упростится, потому что люди постоянно передвигают предметы с места на место, мешая тем самым отслеживать их положение в пространстве и времени.

Тик.

Вблизи Пупа Плоского Мира, в высокогорной зеленой долине, расположен Ой Донг, монастырь боевых монахов ордена Мгновена, которые также известны под именем Монахов Истории. Они взяли на себя обязанность следить за тем, что нужные события происходят в нужном порядке. Что правильно, а что — нет, монахи знают, благодаря Книгам Истории, которые находятся под их защитой — только в этих книгах записаны не события прошлого, а указания насчет событий, которые должны произойти.

Молодой человек по фамилии Лудд, в младенчестве подкинутый Гильдии Воров, где он впоследствии был воспитан и оказался исключительно талантливым учеником, вступает в ряды Монахов Истории и получает имя Лобзанг. Технические средства монахов состоят, главным образом, из удлинителей — огромных машин, способных запасать и перемещать время. С помощью удлинителя время можно взять в долг и вернуть его позже. Правда, Лобзанг даже и не мечтал о том, чтобы жить за счет времени, взятого в долг — но если бы время можно было унести, он наверняка бы его стащил. Он может украсть что угодно, и обычно так и поступает. А благодаря удлинителям время действительно можно унести с собой.

Если вы все еще не поняли шутку, взгляните на название главы.

План ЛеГион сработал; Джереми построил часы.

Ти…

Как и хотели Ревизоры, время остановилось. И не только на Диске: временной застой со скоростью света распространяется по всей Вселенной. И вскоре остановится вообще все. Монахи истории бессильны, потому что остановка времени коснулась и их. Восстановить ход времени может только внучка Смерти, Сьюзен Сто Гелит. И Ронни Соха, который раньше был Хаосом, пятым всадником Абокралипсиса, но из-за творческих разногласий покинул остальных, прежде чем они стали знаменитыми. К счастью, Ревизоры любят соблюдать правила, и надпись «НЕ КОРМИТЬ СЛОНА» вводит их в серьезное замешательство, если никакого слона поблизости нет. А еще у них непростые и часто фатальные отношения с шоколадом. Они живут за счет украденного времени.

Удлинитель похож на машину времени, но вместо того, чтобы перемещать во времени людей, он перемещает само время. И это не вымысел, а самая настоящая реальность — как и весь Плоский Мир для его обитателей. В Круглом Мире изобретателем первой вымышленной машины времени — не считая снов или временных сдвигов в сюжете — был, по всей видимости, редактор газеты «The New York Sun» Эдвард Митчелл. В 1881 году он напечатал в своей газете анонимный рассказ под названием «Часы, которые шли задом наперед» («The Clock That Went Backward»). Самое известное устройство для путешествий во времени было описано в романе Герберта Джорджа Уэллса «Машина времени» (1895 г.), который стал стандартом для всех последующих историй. Роман повествует о викторианском изобретателе, который, построив машину времени, отправляется в далекое будущее. Оказавшись там, он обнаруживает, что человечество разделилось на два обособленных вида — злобных Морлоков, обитающих в глубоких пещерах, и изящных Элоев, ставших для Морлоков предметом охоты, но неспособных что-либо изменить из-за собственной лени. По книге было снято несколько фильмов, и все они получились довольно жуткими.

Несколько раз роман начинался неудачно. Уэллс изучал биологию, математику, физику, геологию, черчение и астрофизику в Педагогическом колледже естественных наук, который впоследствии стал Королевским колледжем естественных наук, а позднее вошел в состав Имперского колледжа в Лондоне. Основы своей будущей «Машины времени» он заложил, будучи студентом этого колледжа. Его первый рассказ о путешествиях во времени под названием «Аргонавты времени» («The Chronic Argonauts») был опубликован в 1888 году в «Журнале естественнонаучного колледжа» («Science Schools Journal»), в создании которого принимал участи и сам Уэллс. Главный герой этого рассказа отправляется в прошлое и совершает убийство. Способ перемещения во времени остается без объяснения, а рассказ в целом напоминает истории о безумных ученых в духе «Франкештейна» Мэри Шелли, хотя и написан заметно хуже. Впоследствии Уэллс считал «Аргонавтов» настолько серьезным пятном на своей репутации, что уничтожил все экземпляры, которые только смог найти. В «Аргонавтах» нет даже элемента парадоксальности — в отличие от рассказа Томаса Энсти Гатри «Временные чеки Турмалина» («Tourmalin's Time Cheques») 1891 г., где впервые были упомянуты многие из стандартных парадоксов, связанных с перемещением во времени.

В течение последующих трех лет Уэллс написал еще два варианта своей истории о путешествиях во времени — к настоящему времени утерянных, — постепенно превратив сюжет в представление об отдаленном будущем человечества. Очередной вариант — в виде трех взаимосвязанных рассказов под общим названием «Машина времени» — появился в 1894 году в журнале «National Observer». Эта версия была во многом похожа на окончательный вариант романа, однако еще до окончания публикации редактор перешел в журнал «New Review». На новом месте он заказал публикацию той же серии, но Уэллс к тому моменту успел внести в текст несколько существенных изменений. Многие эпизоды из рукописей так и не попали в печать — например, сцена, в которой герой, отправившись в прошлое, сталкивается с доисторическим гиппопотамом[37] или встречается с пуританами в 1645 г. Журнальный вариант романа мало отличается от книги, изданной в 1895 году. В этой версии главный герой путешествует только в будущее, где становится свидетелем судьбы, постигшей человечество после его разделения на апатичных Элоев и ужасных Морлоков — в равной степени вызывающих отвращение.

Откуда у Уэллса появилась такая идея? Авторы научно-фантастических произведений обычно отвечают, что «это плод воображения», однако в данном случае мы располагаем более конкретной информацией. В предисловии к изданию 1932 года Уэллс отметил, что к написанию романа его побудили «студенческие дискуссии 80-х, проходившие в лабораториях и дискуссионном клубе Королевского колледжа естественных наук». По словам сына писателя, на эту мысль Уэллса натолкнула статья о четвертом измерении, прочитанная другим студентом. Во вступительной части романа Путешественник во времени (хотя его имя не упоминается, оно, вполне вероятно, совпадает с именем главного героя в более раннем варианте — доктор Небогипфель) использует четвертое измерение, чтобы объяснить, почему такая машина возможна:

— Но подождите минуту. Может ли существовать вневременный куб?

— Не понимаю вас, — сказал Филби.

— Можно ли признать действительно существующим кубом то, что не существует ни единого мгновения?

Филби задумался.

— А из этого следует, — продолжал Путешественник по Времени, — что каждое реальное тело должно обладать четырьмя измерениями: оно должно иметь длину, ширину, высоту и продолжительность существования.

… И все же существуют четыре измерения, из которых три мы называем пространственными, а четвертое — временным. Правда, существует тенденция противопоставить три первых измерения последнему, но только потому, что наше сознание от начала нашей жизни и до ее конца движется рывками лишь в одном-единственном направлении этого последнего измерения.

… Однако некоторые философские умы задавали себе вопрос: почему же могут существовать только три измерения? Почему не может существовать еще одно направление под прямым углом к трем остальным? Они пытались даже создать Геометрию Четырех Измерений. Всего около месяца тому назад профессор Саймон Ньюкомб излагал эту проблему перед Нью-Йоркским математическим обществом[38].

В поздневикторианскую эпоху представление о времени как о четвертом измерении стало распространяться в научных кругах. Возникло оно, благодаря математикам, которые в попытках дать определение «измерения», пришли к выводу, что оно не обязательно должно быть связана с направлением в пространстве. Измерение — это просто переменная величина, а количество измерений — максимальное возможное число таких величин, при котором их можно варьировать независимо друг от друга. Таким образом, чар, основная магическая частица Плоского Мира, на самом деле состоит из резонов, представленных, по меньшей мере, пятью разновидностями: верхний, нижний, боковой, сексапильный и мятный[39]. Следовательно, чар обладает как минимум пятимерной природой — при условии, что верхний и нижний резоны независимы, что вполне вероятно, учитывая их квантовость.

В XVIII веке математик Жан Лерон Д’Аламбер, который в младенчестве был брошен на пороге церкви (по ее названию он получил имя Лерон), в статье для «Энциклопедии, или толкового словаря наук, искусств и ремесел» предложил рассматривать время как четвертое измерение. Другой математик, Жозеф Луи Лагранж, использовал время в качестве четвертого измерения в своей работе «Аналитическая механика» 1788 г., а в «Теории аналитических функций» 1797 г. недвусмысленно отметил, что «механику можно считать четырехмерной геометрией».

Потребовалось время, прежде чем эта идея прижилась, но к началу викторианской эпохи объединение пространства и времени в одном понятии стало для математики обычным делом. Термином «пространство-время» тогда (еще) не пользовались, хотя его четырехмерность была очевидна: три размерности пространства + одна размерность времени. Вскоре журналисты и обыватели, которые не смогли придумать другого четвертого измерения, стали отождествлять его со временем и утверждать, будто ученые искали это четвертое измерение с незапамятных времен, но обнаружить смогли только сейчас. Нькомб писал об исследованиях четырехмерного пространства с 1877 года, а в 1893 году выступил с докладом перед Нью-Йоркским математическим обществом.

Упоминание Нькомба в романе Уэллса указывает на связь с более ярким представителем викторианской эпохи — писателем Чарльзом Говардом Хинтоном. В его случае поводом для гордости стала популяризация «другого» четвертого измерения. Он был одаренным математиком и проявлял неподдельный интерес к четырехмерной геометрии. В 1880 году он опубликовал в журнале Дублинского университета статью «Что такое четвертое измерение?», которая через год была переиздана в «Вестнике Колледжа Челтнем Лэдис» («Cheltenham Ladies’ Gazette»). В очередной раз она вышла в 1884 году — теперь уже в виде брошюры с подзаголовком «Откуда берутся призраки?» («Ghosts Explained»). Хинтон, в некой мистической манере, связывал четвертое измерение с различными псевдонаучными явлениями: от появления призраков до загробной жизни. Призраки, к примеру, могут легко возникать и исчезать, двигаясь вдоль четвертого измерения, точно так же, как монета, двигаясь вдоль «нашего» третьего измерения, может появляться и исчезать с поверхности стола.

На Чарльза Хинтона оказали влияние нетрадиционные взгляды его отца Джеймса, который работал хирургом и сотрудничал с Хэвлоком Эллисом, известным своими возмутительными по тем временем исследованиями сексуального поведения людей. Хинтон старший был активным сторонником свободной любви и полигамии, а впоследствии стал лидером одного культа. Личная жизнь его сына тоже была насыщена событиями: в 1886 году он сбежал в Японию, после того как Центральный Уголовный Суд Лондона признал его виновным в двоеженстве. В 1893 году он вернулся из Японии и стал преподавателем математики в Принстонском университете, где изобрел машину для подачи бейсбольных мячей, которая, подобное пушке, выстреливала мячи при помощи пороха. После нескольких несчастных случаев устройство было забыто, а Хинтон потерял работу. Но его неустанные усилия в деле популяризации четвертого измерения оказались более успешными. Его статьи на эту тему печатались в популярных журналах — таких, как «Harper's Weekly», «McClure's» и «Science». Хинтон скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг в 1907 году, на ежегодном обеде Общества Филантропических Изысканий[40], едва успев произнести тост за женщин-философов.

Возможно, именно Хинтон познакомил Уэллса с повествовательными возможностями, которые открывает идея времени как четвертого измерения. В пользу этого говорят лишь косвенные факты, но звучат они вполне убедительно. Нькомб точно был знаком с Хинтоном, потому что однажды помог ему устроиться на работу. Мы не знаем, встречал ли Уэллс Хинтона, но определенные обстоятельства указывают на их близкое знакомство. К примеру, Уэллс, описывая свои рассказы, использует термин «научный роман», которые ранее был придуман Хинтоном и использовался им в качестве собирательного названия его фантастических эссе, написанных между 1884 и 1886 годами. Кроме того, Уэллс был регулярным читателем журнала «Nature», который в 1885 году опубликовал рецензию (положительную) на первую часть «Научных романов» Хинтона вместе с кратким изложением некоторых из его идей насчет четвертого измерения.

Хинтон, по всей вероятности, приложил руку и к другой межпространственной саге викторианской эпохи — роману Эдвина Э. Эбботта «Флатландия» (1884). Эта история повествует о Квадрате с Евклидовой плоскости, двумерного общества треугольников, шестиугольников и окружностей, который не верил в существование третьего измерения, пока не попал туда, благодаря пролетающей мимо сфере. Сюжет романа указывает на ограниченность людей викторианской эпохи, которые точно так же не верили в четвертое измерение. Помимо прочего, «Флатландия» содержит в себе скрытую сатиру, отражающую роль женщин и малоимущих в викторианском обществе. Многие из приемов, используемых Эбботтом, обнаруживают близкое сходством с элементами рассказов Хинтона[41].

Большая часть физики путешествий во времени представляет собой теорию относительности с примесью квантовой механики. Впрочем, с точки зрения волшебников Незримого Университета, все эти вопросы связаны с «квантами» — универсальной отговоркой, дающей полную интеллектуальную свободу, то есть возможность объяснить практически что угодно, каким бы странным оно ни казалось. Собственно говоря, чем больше странностей, тем лучше. Приличную порцию квантовой физики вы получите в восьмой главе. Здесь же мы подготовим почву, совершив небольшой экскурс в теорию относительности Эйнштейна: специальную и общую.

В первой части «Науки Плоского Мира» мы уже объясняли, что название «теория относительности» звучит нелепо. Его следовало бы заменить на «теорию абсолютности». Основной смысл специальной теории относительности состоит не в том, что «все относительно», а в том, что одна величина — а именно скорость света — неожиданно оказывается абсолютной. Попробуйте зажечь фонарик в движущейся машине, — говорит нам Эйнштейн, — скорость машины никак не повлияет на скорость света. Этот результат существенно отличается от классической физики Ньютона, согласно которой свет от движущегося фонарика увеличит свою изначальную скорость за счет скорости движения машины. Именно это происходит с мячом, когда вы бросаете его, находясь в движущемся автомобиле. Со светом должно происходить то же самое, но в действительности это не так. Для нашей интуиции теория относительности — настоящее потрясение, и все же, как показывают эксперименты, она действительно соответствует реальному положению дел в Круглом Мире. Разница между физикой Ньютона и Эйнштейна остается для нас незаметной, потому что заметить ее можно только при скоростях, близких к скорости света.

Появление специальной теории относительности было неизбежным; рано или поздно ученые должны были до нее додуматься. Ее первые семена были посеяны еще в 1873 году, когда Джеймс Кларк Максвелл вывел уравнения электромагнитного поля. В «движущейся системе отсчета», то есть со стороны движущегося наблюдателя, эти уравнения приобретают физический смысла только при условии, что скорость света абсолютна. Некоторые математики — в том числе Анри Пуанкаре и Герман Минковский — обратили внимание на этот факт, опередив тем самым Эйнштейна — правда, только на уровне математической теории, поскольку именно Эйнштейн впервые нашел этим идеям применение в физике. Их физические последствия, — как он сам отметил в 1905 году, выглядят довольно странно. По мере приближения к скорости света предметы сокращаются в размере, ход времени практически останавливается, а масса становится бесконечной. Ничто (точнее, ничто материальное) не может двигаться быстрее света, а масса способна превращаться в энергию.

В 1908 году Минковский нашел простое и наглядное представление релятивистской физики, которое теперь называется пространством-временем Минковского. В ньютоновской физике пространство включает в себя три фиксированных координаты: влево/вправо, вперед/назад, вверх/вниз. При этом пространство и время считаются независимыми. В применении же к теории относительности Минковский рассматривал время в качестве дополнительной координаты. Четвертая координата, четвертое независимое направление. четвертое измерение. Трехмерное пространство превратилось в четырехмерное пространство-время. А старые идеи Д’Аламбера и Лагранжа, благодаря подходу Минковского, приобрели новый смысл. Теперь время и пространство можно было в некоторой степени менять местами. Время, как и пространство, стало предметом геометрии.

Это видно на примере релятивистского описания движущейся частицы. С точки зрения ньютоновской физики, частица занимает место в пространстве и перемещается с течением времени. Иначе говоря, в физике Ньютона движение частицы напоминает просмотр фильма. В то время как теория относительности воспринимает движение частицы в виде последовательности отдельных кадров. Этот факт наглядно отражает ее детерминистский дух. Прошлое, настоящее и будущее существует прямо сейчас. С течением времени — по ходу действия фильма — мы сталкиваемся с собственной судьбой, которая в действительности неотвратима и неизбежна. Конечно, отдельные кадры фильма, вероятно, могли бы воплощаться в реальность друг за другом, и тогда самый последний кадр стал бы отражением настоящего времени. Вот только нельзя составить последовательность кадров, которая была бы общей для всех наблюдателей.

Релятивистское пространство-время — это рассказий в геометрическом воплощении.

С точки зрения геометрии, движущаяся частица оставляет за собой след в виде некоторой кривой. Представьте, что частица — это кончик карандаша, а пространство-время — лист бумаги, на котором пространство расположено горизонтально, а время — вертикально. Движущийся карандаш вычерчивает на бумаге линию. Точно так же частица, движущаяся в пространстве времени, перемещается вдоль кривой, которая называется ее мировой линией. Если скорость частицы постоянна, ее мировая линия представляет собой прямую. Частицы, которые движутся с очень маленькой скоростью, преодолевают небольшое расстояние за большой промежуток времени, поэтому их мировые линии расположены вблизи вертикали; частицы, обладающие очень большой скоростью, напротив, покрывают большие расстояния за короткое время, и их мировые линии практически сливаются с горизонталью. Проходящая между ними диагональная мировая линия соответствуют частицам, которые преодолевают заданное расстояние за равный ему временной интервал — при подходящем выборе единиц измерения. Это означает, что единицы измерения соотносятся посредством скорости света: если, к примеру, время измеряется в годах, то расстояние — в световых годах. А что может преодолеть расстояние в один световой год за один год? Конечно же, свет. Таким образом, диагональные мировые линии описывают движение световых частиц, или фотонов, а также любых других объектов, способных двигаться со скоростью света.

Теория относительности запрещает движение материальных тел со сверхсветовой скоростью. Мировые линии таких тел называются времениподобными кривыми. Каждое событие обладает собственным «световым конусом», который образуется проходящими через него времениподобными линиями. По сути это два конуса, соединенных вершинами, причем один из них направлен вперед, а другой — назад. Конус, направленный вперед, описывает будущее исходного события, то есть все точки пространства-времени, на которые оно способно повлиять. Противоположный конус аналогичным образом описывает прошлое и содержит все события, которые могли повлиять на исходное. За пределами конуса лежит запретная территория — те места и моменты времени, которые не несут в себе причинно-следственной связи с исходным событием.

Пространство Минковского называется «плоским» — оно описывает движение частиц, на которые не действуют внешние силы. Силы изменяют характер движения, а самая важная из них — это сила гравитации. Эйнштейн разработал общую теорию относительности, чтобы объединить специальную теорию с гравитацией. В физике Ньютона гравитация считается силой: она отклоняет частицы от прямых траекторий, по которым они бы двигались в отсутствие внешних воздействий. В общей теории относительности гравитация стала геометрическим свойством Вселенной — разновидностью кривизны пространства-времени.

Точка в пространстве-времени Минковского описывает событие, привязанное к определенному месту и времени. Поэтому «расстояние» между двумя событиями должно учитывать не только их удаленность в пространстве, но еще и разницу во времени. Оказывается, что можно добиться подходящего результата, если (грубо говоря) взять расстояние в пространстве и вычесть из него длину промежутка во времени. Получившаяся величина называется интервалом между двумя событиями. Если бы мы заменили вычитание на более очевидную операцию сложения, то с физической точки зрения пространство и время оказались бы совершенно равноправными. Тем не менее, между ними есть явные отличия: мы можем легко перемещаться в любом пространственном направлении при том, что свободное перемещение во времени связано с заметными трудностями. Вычитая длину временного промежутка, мы отражаем разницу между пространством и временем. Математически это означает, что мы считаем время мнимым пространством — то есть пространством, помноженным на квадратный корень из минус единицы. У этого факта есть одно замечательное следствие: если частица движется со скоростью света, то вдоль ее мировой линии интервал между любыми двумя событиями равен нулю.

Представьте себе частицу света, фотон. Он, понятное дело, движется со скоростью света. За промежуток времени в один год он проходит расстояние, равное одному световому году. 1 + 1 = 2, но интервал вычисляется не так. Интервал определяется разностью 1 — 1, которая равна нулю. Величина интервала влияет на восприятие времени со стороны движущегося наблюдателя. Чем быстрее движется объект, тем медленнее — с его точки зрения — движется время. Этот эффект называется релятивистским замедлением времени. По мере приближения к скорости света ход времени в вашем понимании будет замедляться все сильнее. И если бы вы достигли скорости света, ваше время бы просто замерло. С точки зрения фотона, время стоит на месте.

Частицы, которые не испытывают на себе действие внешних сил, в ньютоновской физике движутся вдоль прямых линий. Прямая — это кратчайший путь между двумя точками. В теории относительности свободные частицы выбирают путь с наименьшим интервалом, двигаясь вдоль геодезических линий. Наконец, гравитация в этой теории проявляется не в качестве дополнительной силы, а в виде искажения пространственновременной структуры, которое изменяет величины интервалов и форму геодезических кривых. Такой переменный интервал между близлежащими событиями называется метрикой пространства-времени.

Обычно в таком случае говорят об «искривлении» пространства-времени, но это выражение может легко ввести в заблуждение. Например, пространство-время не обязательно должно что-либо огибать. Физической интерпретацией кривизны служит сила тяготения, которая деформирует световые конусы событий.

Одним из проявлений этой деформации является эффект «гравитационной линзы» — искривление света под действием массивных объектов, которое было открыто Эйнштейном в 1911 и опубликовано в 1915. Он предсказал, что гравитационное искривление света должно вдвое превышать величину, полученную на основании законов Ньютона. Этот прогноз был подтвержден в 1919 году, когда сэр Артур Стэнли Эддингтон возглавил экспедицию для наблюдения полного солнечного затмения в западной Африке. Другая экспедиция под руководством Эндрю Кроммелина из Гринвичской лаборатории отправилась в Бразилию. Во время затмения обе экспедиции произвели наблюдение звезд, расположенных вблизи края солнечного диска — в обычных условиях эти звезды не видны, так как их заслоняет более яркий свет Солнца. Они обнаружили в видимом расположении звезд небольшие отклонения, подтверждающие предсказание Эйнштейна. Обрадованный Эйнштейн послал своей маме открытку со словами: «Дорогая мама, сегодня у меня хорошие новости… английские экспедиции подтвердили, что свет действительно отклоняется от Солнца». Заголовок очередного выпуска Times гласил: «ПЕРЕВОРОТ В НАУКЕ. НОВАЯ ТЕОРИЯ ВСЕЛЕННОЙ. СВЕРЖЕНИЕ ИДЕЙ НЬЮТОНА». А в середине второй колонки был помещен подзаголовок: ««ИСКРИВЛЕННОЕ» ПРОСТРАНСТВО». За одну ночь Эйнштейн стал знаменитостью.

Было бы невежливо упомянуть тот факт, что в настоящее время результаты упомянутых наблюдений выглядят весьма сомнительно — возможно, свет действительно следовал по искривленному пути, а, возможно, и нет. Так что на этот счет мы промолчим. К тому же, более поздние и точные эксперименты все-таки подтвердили предсказание Эйнштейна. Некоторые отдаленные квазары создают множественные изображения наподобие космического миража, когда их свет искривляется под действием галактики, оказавшейся на его пути.

Пространство-время обладает искривленной метрикой.

Вблизи звезды пространство-время перестает быть плоским и принимает форму искривленной поверхности, окружающей звезду наподобие круглой «ямы». Свет, который на этой поверхности движется вдоль геодезических линий, «затягивается» в яму, поскольку такой маршрут ведет к более короткому пути. Частицы, движущиеся в пространстве-времени с досветовыми скоростями, ведут себя аналогичным образом; они отклоняются от прямолинейных траекторий и притягиваются к звезде — отсюда и возникает ньютоновское представление о силе тяготения.

На большом расстоянии от звезды пространство-время в действительности мало чем отличается от пространства-времени Минковского; иначе говоря, влияние гравитации в нем быстро уменьшается и вскоре становится пренебрежимо малым. Пространство-время, которое на больших расстояниях подобно пространству-времени Минковского, называется «асимптотически плоским». Запомните этот термин: в вопросах создания машины времени он играет важную роль. Наша Вселенная по большей части является асимптотически плоской, так как массивные объекты — например, звезды — расположены на большом расстоянии друг от друга.

Мы не можем придать пространству-времени какую-то произвольную форму. Его метрика должна соответствовать уравнениям Эйнштейна, которые связывают движение свободных частиц с величиной отклонения от плоского пространства-времени.

Мы уже довольно долго обсуждаем поведение пространства и времени, но что они собой представляют? Честно говоря, мы не имеем ни малейшего понятия. Единственное, в чем можно быть уверенным, так это в том, что внешность бывает обманчивой.

Тик.

Некоторые ученые доводят этот принцип до крайности. Джулиан Барбур в книге «Конец времени» («The End of Time») утверждает, что с точки зрения квантовой механики время просто не существует.

Ти…

В 1999 году в журнале «New Scientist» он привел примерно следующее объяснение своей идеи. В любой момент времени состояние каждой частицы во Вселенной можно представить в виде точки гигантского фазового пространства, которое Барбур называет Платонией. Вместе со своим коллегой Бруно Бертотти он сумел перевести на язык Платонии традиционную физику. Ход времени, с точки зрения Платонии, представляет собой перемещение точки, описывающей конфигурацию всех частиц во Вселенной — то есть некую траекторию, похожую на релятивистскую мировую линию. Платонианское божество могло бы последовательно воплощать в реальность точки этой траектории — в результате частицы пришли бы в движение и возникло бы видимое течение времени.

Однако квантовая Платония устроена куда более странно. Здесь, говоря словами Барбура, «время стало жертвой квантовой механики». Квантовая частица — это не точка, а размытое вероятностное облако. А квантовое состояние всей Вселенной — это размытое облако в Платонии. «Размер» такого облака по отношению к размеру самой Платонии описывает вероятность того, что Вселенная окажется в одном из состояний, составляющих облако. Таким образом, мы вынуждены ввести в Платонию некий «вероятностный туман», который в зависимости от конкретной области может менять свою плотность, указывая тем самым на вероятность того, что облако окажется именно там.

Но, — отмечает Барбур, — «вероятности не могут зависеть от времени, поскольку понятия времени в Платонии просто не существует. Можно лишь задать один-единственный набор вероятностей, соответствующих всем возможным конфигурациям». Есть только один вероятностный туман, и он никогда не меняется. В такой интерпретации время оказывается иллюзией. Будущее не предопределено настоящим, но вовсе не из-за случайности, а просто потому что никакого настоящего или будущего не существует.

В качестве аналогии представьте себе детскую игру «змеи и лестницы». Участники, бросая кости, передвигают свои фигурки с одного квадрата на другой; традиционное игровое поле состоит из ста квадратов. Некоторые квадраты соединены лестницами — тогда, заняв нижний квадрат, вы моментально поднимаетесь наверх; другие соединены змеями, и, оказавшись наверху, вы сразу же опускаетесь вниз. Выигрывает тот, кто первым достигнет последнего квадрата.

Чтобы не усложнять ситуацию, представьте себе, что в «змеи и лестницы» играет один человек, то есть на игровом поле находится только одна фигурка. Тогда состояние игры в любой момент времени зависит от одного квадрата — от того, на котором в данный момент находится фигурка. Если следовать этой аналогии, само игровое поле становится фазовым пространством, отражением Платонии. А фигурка — отражением целой Вселенной. Когда фигурка перепрыгивает с квадрата на квадрат, подчиняясь правилам игры, состояние «вселенной» меняется. Маршрут, по которому следует фигурка, — то есть перечень последовательно занимаемых квадратов — представляет собой аналогию вселенской мировой линии. В этой интерпретации время существует, поскольку каждый последующий ход фигурки соответствует одному тику космических часов.

Квантовая игра в «змеи и лестницы» устроена совсем иначе. В ней используется точно такая же доска, но значение имеет лишь вероятность того, что фигурка окажется на конкретном квадрате — не на текущем этапе, а по отношению к игре в целом. Например, на определенном этапе игры фигурка занимает первый квадрат с вероятностью 1, потому что игра всегда начинается с первого квадрата. Второй квадрат фигурка занимает с вероятностью 1/6, потому что единственный способ туда попасть — выбросить единицу на первом ходе. И так далее. Как только все эти вероятности будут подсчитаны, можно забыть и о правилах игры, и о самом понятии «хода». Не остается ничего, кроме вероятностей. Так выглядит квантовая версия игры, в которой нет явных ходов, а есть лишь вероятности. В отсутствие ходов понятие «следующего» хода, как и понятие времени, теряет смысл.

По словам Барбура, наша Вселенная является квантовой, поэтому в ней, как и в квантовой игре «змеи и лестницы», говорить о «времени» просто бессмысленно. Так откуда же берется наивное человеческое представление о течении времени? Почему нам кажется, что Вселенная (или, по крайней мере, та ее часть, которая находится рядом с нами) движется сквозь линейную последовательность изменений?

С точки зрения Барбура, видимое течение время — всего лишь иллюзия. Он предполагает, что Платонианские конфигурации, обладающие высокой вероятностью, скорее всего, содержат в себе «некую видимость истории». Они выглядят так, будто у них есть прошлое. Это напоминает одну старую философскую проблему: быть может, в каждый момент времени Вселенная создается заново (как в романе «Вор времени»), но при этом сохраняет видимость продолжительной истории прошедших моментов. В терминах Платонии облака, обладающие видимостью истории, называются капсулами времени. Так вот, к таким высоковероятным конфигурациям относится и нейронная структура мозга, наделенного сознанием. Другими словами, Вселенная сама по себе существует вне времени, но наш мозг, будучи капсулой времени, или высоковероятной конфигурацией, автоматически создает иллюзию собственного прошлого.

Это довольно изящная идея — если, конечно, вам нравится такой подход. Но в его основе лежит заявление Барбура о том, что вневременная природа Платонии связана с «единственно возможным набором вероятностей, заданных для каждой возможной конфигурации». Это утверждение удивительно напоминает один из парадоксов Зенона из Плоского — ой, простите, Круглого — Мира, а именно «Парадокс стрелы». Как вы помните, этот парадокс утверждает, что стрела не может двигаться, поскольку в каждый момент времени занимает какое-то конкретное положение. Барбур же аналогичным образом утверждает, что в каждый момент времени (если, конечно, эти моменты вообще существуют), вероятностный туман Платонии находится в определенном состоянии, и делает вывод: этот туман не может меняться (а значит, остается неизменным).

Мы однако же не собираемся заменить «вечный» вероятностный туман Барбура на туман, способный меняться с течением времени. Это вызвало бы определенные сложности из-за неньютоновской взаимосвязи между пространством и временем; в зависимости от наблюдателя разные области тумана соответствовали бы разным моментам времени. Вовсе нет — на самом деле мы хотели предложить математическое решение парадокса стрелы с помощью гамильтоновой механики. Состояние тела определяется двумя величинами — не только положением в пространстве, но еще и импульсом. Импульс — это «скрытая переменная», которую можно наблюдать только благодаря ее влиянию на последующее положение объекта, в то время как само положение мы можем наблюдать непосредственно. Выше мы уже писали: «тело, которое, находясь в определенном месте, обладает нулевым импульсом, в данный момент остается неподвижным, в то время как тело с ненулевым импульсом продолжает движение, даже если в данный момент находится в том же самом месте». Импульс отражает очередное изменение положения — в настоящий момент. Его текущее значение недоступно для наблюдения прямо сейчас, но в принципе наблюдаемо (или же станет таковым в будущем). Чтобы его увидеть, нужно просто подождать. Импульс — «скрытая переменная», которая отражает переходы между двумя положениями в пространстве.

Есть ли в квантовых «змеях и лестницах» аналог импульса? Да. Это общеигровая вероятность перехода между двумя конкретными квадратами. Такая «переходная вероятность» зависит только от соответствующей пары квадратов, но не от момента времени, в которой совершается ход, а значит, — с точки зрения Барбура, — существует «вне времени». Тем не менее, когда мы находимся на каком-то конкретном квадрате, переходные вероятности указывают на возможные варианты следующего хода — это позволяет нам воссоздать вероятную последовательность ходов и снова сделать время частью физики.

По той же самой причине единожды заданный и неизменный вероятностный туман — это вовсе не единственная статистическая структура, которую мы могли бы приписать Платонии. Другой вариант — вероятности переходов, соответствующие всевозможным парам состояний. В результате Платония — говоря языком статистики — принимает вид «марковской цепи», которая представляет собой более общий вариант списка переходных вероятностей. Превратив Платонию в марковскую цепь, мы тем самым приписываем собственную вероятность каждой последовательности конфигураций. Наиболее вероятными окажутся последовательности, состоящие из большого числа высоковероятных состояний, которые удивительно похожи на временные капсулы Барбура. В итоге мир одиночных состояний Платонии сменяется миром последовательностных состояний Марковии, в которой Вселенная совершает переходы по целым последовательностям конфигураций, а наибольшей вероятностью обладают переходы, сохраняющие связность истории — то есть рассказий.

Описанный марковский подход дает возможность вернуть время в Платонианский мир. Кстати говоря, похожим образом в романе «Вор времени» действовали Сьюзан Сто Гелитская и Ронни Соха — они проскальзывали между моментами времени.

Тик.

Глава 7. Ваша рыба испорчена

Через два часа с письменного стола ГЕКСа соскользнул один листок бумаги. Думминг его поднял.

«Чтобы гарантировать существование Происхождения видов, нам нужно вмешаться примерно в десяти точках», — объявил он.

«Что ж, вроде не так уж и плохо», — сказал Чудакулли. — «Мы же добились рождения Шекспира, правильно?[42] Нужно просто кое-что подправить».

«Кажется, эта задача немного сложнее», — с сомнением заметил Думминг.

«Но мы можем перемещаться с помощью ГЕКСа», — возразил Чудакулли. — «Возможно, это даже будет забавно, особенно если что-то или кто-то в самом деле валяет дурака. И даже познавательно, господин Тупс».

«А еще у них довольно приличное пиво», — заметил Декан. — «А еда так просто шикарная. Помните гуся, которого нам подавали в прошлый раз? Я редко едал лучше».

«Мы вообще-то мир собираемся спасать», — сурово сказал Чудакулли. — «У нас будут дела поважнее!»

«Но обедать мы ведь будем?» — уточнил Декан.

Второй обед и полдник пролетели почти незаметно. Видимо, волшебники уже берегли место для гуся.

Перспектива долгого дня становилась все более явной. Вокруг ГЕКСа выставили мольберты. Все столы были завалены бумагами. В углу Библиотекарь устроил чуть ли не отдельный филиал библиотеки, который он продолжал пополнять книгами из отдаленных областей Б-пространства.

А волшебники переоделись и уже были готовы действовать. Решение было принято практически без обсуждений — во всяком случае, после того, как Декан упомянул гуся. ГЕКС располагал огромными возможностями по контролю за Сферой, но в деликатных ситуациях приходилось работать руками — особенно если дело касалось столовых приборов. А у ГЕКСа рук не было. К тому же, он довольно подробно объяснил, что абсолютного контроля не существует в принципе — во всяком случае, если Вселенная работает должным образом. Существуют лишь разные степени бесконтрольности. В сущности, размышлял Думминг, по отношению к Круглому Миру ГЕКС был той самой Просто Огромной Штукой. Он практически был. богом. Но даже ему было не под силу взять под контроль абсолютно все. Даже если тебе известно расположение каждой из крошечных крутящихся частиц, составляющих материю, ты не можешь знать, что одна из них сделает в следующее мгновение.

Волшебники были вынуждены отправиться туда лично. Это было им по силам. Ведь они уже делали это раньше. Ради спасения таких первоклассных поваров от вымирания они были готовы преодолеть любые трудности.

По крайней мере, с одеждой никаких проблем быть не должно. Если забыть про странные остроконечные шляпы и посохи, волшебники вполне могли пройтись по улицам Круглого Мира, не привлекая к себе лишнего внимания.

«Ну, и как мы выглядим?» — спросил Архканцлер, когда волшебники снова собрались вместе.

«Очень, по-викториански», — сказал Думминг. — «Хотя, в данный момент, точнее будет сказать по-георгиански. Ну, в общем. твид сейчас в моде. Декан, вас полностью устраивает образ епископа?»

«Разве он не в духе того времени?» — обеспокоенно спросил Декан. — «Мы пролистали книгу о нарядах, и я подумал.» Его голос затих. «Это ведь митра, да?..»

«И епископский жезл», — закончил за него Думминг.

«Видите ли, я хотел соответствовать обстановке».

«В соборе — да. Но боюсь, что, выходя на улицу, вам стоило ограничиться простым черным костюмом и гетрами. Правда, со своей бородой вы вправе делать все, что угодно, а еще можете носить шляпы, в которых без труда поместится маленький ребенок. Но на улице епископ выглядит довольно невзрачно».

«Да уж, никакого веселья», — мрачно заметил Декан.

Думминг повернулся к Ринсвинду.

«Что касается тебя, Ринсвинд, могу я спросить, почему на тебе нет ничего, кроме набедренной повязки и остроконечной шляпы?»

«Ну, понимаешь, если заранее не знаешь, во что ввязываешься, то лучше пойти голым», — сказал Ринсвинд. — «Это универсальный наряд. Он подходит к любой культуре. Честно говоря, иногда тебе даже.»

«Только костюм из твида, приятель!» — рявкнул Чудакулли. — «И никаких остроконечных шляп!». На фоне ворчания он повернулся к Библиотекарю. «А что касается вас, сэр. тоже наденьте костюм. И цилиндр. Чтобы выглядеть повыше!»

«У-ук!» — запротестовал Библиотекарь.

«Я здесь Архканцлер, сэр! Я настаиваю! И еще — думаю, тебе нужна накладная борода. И накладные брови. Возьми пример с господина Дарвина! Эти викторианцы были крайне цивилизованными людьми! Повсюду волосы! Старайся пореже опираться на руки при ходьбе, и станешь у них Премьер-Министром! Отлично, джентльмены. Собираемся здесь через полчаса!»

Волшебники собрались вместе. На полу появился круг белого света. Когда все зашли внутрь, звук, исходивший от ГЕКСа, изменился, и волшебники исчезли.

Они приземлились в торфяное болото и оказались по колено в трясине. Вокруг них взорвались пузырьки зловонного воздуха.

«Господин Тупс!» — рявкнул Чудакулли.

«Прошу прощения, сэр» — поспешно ответил Думминг. — «ГЕКС, будь добр, подними нас на два фута».

«Ладно, но мы все равно уже промокли», — проворчал Декан, когда волшебники зависли в воздухе. — «Похоже, что вы, господин Тупс, «ударили лицом в грязь»!»

«Нет, сэр, я просто хотел показать вам Чарльза Дарвина вдали от цивилизации», — объяснил Думминг. — «А вот и он…»

Из зарослей травы выскочил крупный и энергичный молодой человек, который принялся расчищать черный пруд с помощью шеста для прыжков. Шест сразу же на треть ушел в трясину, и его атлетически сложенный хозяин погрузился в грязь. Он выбрался, держа в руках небольшое водное растение. Не замечая зловонного бурления вокруг себя, он с торжествующим видов помахал этим растением своим отдаленным спутникам, не без труда вытащил шест и, шлепая, зашагал прочь.

«Он нас видел?» — спросил Ринсвинд.

«Пока нет. Это ведь молодой Дарвин», — ответил Думминг. — «Он очень любил собирать образцы живой природы. В этом веке коллекционирование пользовалось огромной популярностью среди британцев. Кости, ракушки, бабочки, птицы, другие страны. в общем, все подряд».

«О, родственная душа!» — радостно воскликнул Чудакулли. — «В его возрасте у меня была лучшая коллекция прессованных ящериц!»

«Что-то никаких биглей поблизости не видно», — мрачно заметил Ринсвинд. Без своей шляпы он чувствовал себя не в своей тарелке и все время пытался под чем-нибудь спрятаться.

Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий оторвал взгляд от своего чарометра.

«Никаких магических возмущений, вообще ничего», — сообщил он, осматривая болото. «ГЕКС точно уверен? Здесь единственная странность — это мы».

«Ну что, займемся делом?» — сказал Чудакулли. — «Куда дальше?»

«ГЕКС, перенеси нас в Лондон», — сказал Думминг. — «Позиция № 7».

Казалось, что волшебники остались стоять на месте, а окружающий их ландшафт дрогнул и изменился.

Они оказались в переулке. Здесь было довольно шумно из-за звуков, доносившихся с улиц.

«Уверен, все вы ознакомились с кратким инструктажем, который я подготовил этим утром», — живо произнес Думминг.

«А ты уверен, что мы не вернулись в Анк-Морпорк?» — громко спросил Чудакулли. — «Готов поклясться, я чую запах реки!»

«Ну, в таком случае я просто пройдусь по наиболее важным моментам», — устало сказал Думминг. — «Список ключевых событий, способных помешать карьере Дарвина.»

«Я помню про гигантского кальмара», — вызвался Ринсвинд.

«С гигантским кальмаром ГЕКС может справиться сам», — объяснил Думминг.

«Жаль, а я этого так ждал», — сказал Чудакулли.

«Нет, сэр», — Думминг вложил в ответ все свое терпение. — «Нам нужно уладить проблемы с людьми. Вы не забыли? В прошлый раз мы решили, что было бы неэтичным доверить это ГЕКСу. Помните дождь из упитанных женщин?[43]»

«На самом деле этого так и не случилось», — мечтательно произнес Преподаватель Современного Руносложения.

«Верно», — твердо сказал Чудакулли. — «Оно и к лучшему. Ведите нас, господин Тупс».

«Так много дел, так много дел», — бормотал Думминг, листая бумаги. — «Думаю, лучше сделать все по порядку. так что сначала мы должны позаботиться о том, что кухарка господина Аввакума Сольцера[44] избавится от рыбы».

Улица состояла из домов весьма состоятельного вида. Заднюю дверь им открыл мальчик, который прислуживал при посудомоечной. Думминг Тупс приподнял свою очень высокую шляпу.

«Мы бы хотели поговорить.», — он сверился с планшетом, — «с миссис Бодди», — сказал он. «Насколько мне известно, она здесь работает кухаркой, да? Скажи ей, что мы из Комитета по Санитарному Благополучию Населения, и дело срочное, так что беги скорее!»

«Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Тупс», — прошипел Чудакулли, когда мальчик убежал.

«Я абсолютно уверен, Архканцлер. По словам ГЕКСа, причинно-следственные связи таковы, что — а, миссис Бодди?»

Он обращался к худощавой женщине обеспокоенного вида, которая, вытирая руки о передник, надвигалась на них из полумрака, заполнявшего здание изнутри.

«Это я, сэр», — ответила кухарка. — «Мальчик сказал, что вы насчет гигиены?»

«Миссис Бодди, этим утром вам доставляли рыбу?» — строго спросил Думминг.

«Да, сэр. Отличный кусок хека». Внезапно в ее взгляде появилась неуверенность. «С ним же все в порядке, да?»

«Увы, нет, миссис Бодди!» — сообщил ей Думминг. — «Мы только что были у торговца рыбой. Весь его запас хека испорчен. Нам поступило множество жалоб. В том числе от ближайших родственников, миссис Бодди!»

«О, как же нам теперь спастись!» — воскликнула кухарка. — «Я уже начала его готовить! И запах был в порядке, сэр!»

«Слава Богу, значит, рыба не успела никому навредить», — сказал Думминг.

«Может, отдать ее кошке?»

«А эта кошка вам нравится?» — спросил Думминг. — «Нет, заверните рыбу в бумагу и немедленно принесите нам! Я уверен, что господин Сольцер отнесется к вам с пониманием, если вы подадите ему холодную ветчину, которая осталась со вчерашнего дня».

«Дассэр!» — кухарка убежала и вскоре вернулась с пакетом очень горячей и очень мокрой рыбы. Думминг забрал пакет и сунул его Ринсвинду.

«Тщательно вымойте сковороду, миссис Бодди!» — предупредил ее Думминг, в то время как Ринсвинд пытался удержать рыбу в руках. «Джентльмены, нам пора!»

И он очень быстро зашагал по улице — остальные волшебники тащились следом. Затем он резко свернул в переулок как раз перед тем, как раздался крик: «Сэр? Сэр? Откуда вы узнали про холодную ветчину?»

«Позиция № 9, ГЕКС», — сказал Думминг. — «И убери эту рыбу, пожалуйста!»

«Что все это значит?» — спросил Чудакулли. — «Зачем мы забрали рыбу у этой бедной женщины?»

Ринсвинд ойкнул, когда рыба исчезла у него на глазах.

«Завтра господин Сольцер отправится, эм, на встречу с несколькими предпринимателями», — пока Думминг объяснял, под ногами у волшебников появился белый круг. — «Одним из них окажется известный промышленник Джозайя Веджвуд. Господин Сольцер расскажет ему о своем сыне Джеймсе, который в настоящее время сотрудничает с флотом. Господин Сольцер расскажет, что это помогло молодому человеку стать настоящим мужчиной. А господин Веджвуд проявит к этому интерес и решит, что длительное морское путешествие в приличной компании может принести пользу молодому человеку, готовящемуся вступить во взрослую жизнь. Во всяком случае, теперь именно так и будет. Если бы господин Сольцер съел ту рыбу, то из-за плохого самочувствия никуда бы не поехал».

«Ну что ж, это хорошо для господина Сольцера, но к нам-то это какое имеет отношение?» — спросил Декан.

Воздух дрогнул. «Господин Веджвуд приходится дядей Чарльзу Дарвину», — ответил Думминг. — «И он окажет влияние на карьеру своего племянника. Что же касается нашей следующей цели.»

«Доброе утро! Миссис Соловей?»

«Да?» — ответила женщина, в голосе которой прозвучало сомнение. Она обвела взглядом группу стоящих перед ней посетителей, и ее внимание привлек очень бородатый человек, руки которого касались земли. Горничная, открывшая дверь, стояла позади нее и встревоженно наблюдала за происходящим.

«Миссис Соловей, меня зовут мистер Тупс. Я секретарь благотворительной организации «Миссия Глубоководных Путешественников». Насколько мне известно, мистер Соловей собирается вскоре принять участие в опасном путешествии к водам Южной Америки, чтобы поближе познакомиться с их штормовыми волнами, запутанными морскими течениями и гигантскими поедающими корабли кальмарами, которые кишат в тамошних морях, верно?»

Оторвав взгляд от Библиотекаря, женщина нахмурилась.

«Мне он ничего не говорил о гигантских кальмарах», — сказала она.

«В самом деле? Жаль это слышать, миссис Соловей. Брат Книгмейстер[45]», — с этими словами Думминг похлопал Библиотекаря по плечу, — «мог бы вам об этом рассказать лично, если бы не жуткое происшествие, из-за которого он лишился дара речи».

«У-ук!» — печально произнес Книгмейстер.

«Неужели?» — сказала женщина, крепко стиснув зубы. — «Не угодно ли джентльменам пройти в гостиную?»

Прошло полчаса. «Ну что ж, печенье было вкусным», — заметил Декан, когда волшебники вышли на улицу. «А теперь, Тупс, не мог бы ты объяснить, зачем мы это сделали?»

«С удовольствием, Декан, и позвольте также заметить, что ваш рассказ о морской змее пришелся как нельзя кстати», — сказал Думминг. — «А вот ты, Ринсвинд, со своими летучими рыбами-убийцами явно переборщил, как мне кажется».

«Я ничего не выдумывал!» — воскликнул Ринсвинд. — «У них зубы были, как.»

«Ну ладно, не важно. Дарвин был вторым претендентом на эту должность на борту Бигля», — пояснил Думминг. — «Изначально выбор капитана пал на мистера Соловья. Но теперь история будет развиваться иначе, потому что миссис Соловей отговорила своего мужа от этого путешествия. Он изменит свои планы сегодня вечером — примерно через пять минут после того, как вернется домой».

«Очередная хитрая уловка?» — спросил Чудакулли.

«Честно говоря, я этим очень доволен», — признался Думминг.

«Хмм», — сказал Чудакулли. Хитрость в лице молодого волшебника не всегда находит одобрение у его старших коллег — «Очень умно, Тупс. За вами нужен глаз да глаз».

«Благодарю, сэр. Теперь я бы хотел задать вопрос: кто-нибудь из присутствующих разбирается в судостроении? Хотя, возможно, нам это не понадобится. ГЕКС, будь добр, перенеси нас в Портсмут. Бигль находится на ремонте. Вам потребуется сыграть роль морских инспекторов — я, хаха, уверен, что у вас это прекрасно получится. По правде говоря, вы станете самыми наблюдательными инспекторами за всю историю. ГЕКС, позиция № 3, пожалуйста».

Глава 8. Вперед в прошлое

Итак, волшебники успешно приступили к делу. Располагая мощью ГЕКСа, они могут свободно перемещаться по всей истории Круглого Мира. Мы рады, что они способны на это внутри художественного произведения, но можем ли мы добиться того же в реальности?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно понять, как выглядит машина времени с точки зрения общей теории относительности. После этого мы сможем обсудить ее конструкцию.

Путешествовать в будущее легко — нужно просто ждать. Сложно вернуться обратно. Машина времени позволяет частице или объекту переместиться в собственное прошлое, а значит, соответствующая мировая линия, представленная времениподобной кривой, должна замыкаться в петлю. Таким образом, машина времени — это просто замкнутая времениподобная кривая, или сокращенно — ЗВК. Теперь вопрос «Можно ли путешествовать во времени?» будет звучать так: «Возможно ли существование ЗВК?».

В плоском пространстве-времени Минковского таких кривых нет. Ни у одного события конус прошлого не пересекается с конусом будущего (единственная общая точка — это само событие, но его мы учитывать не будем). Двигаясь вдоль плоской поверхности и не отклоняясь от севера более, чем на 45^0, вы никогда не сможете незаметно подобраться к себе с южной стороны.

Однако световые конусы прошлого и будущего могут пересекаться в других типах пространства-времени. Первым, кто обратил на это внимание, был Курт Гедель, хорошо известный своими фундаментальными работами в области математической логики. В 1949 году он разработал релятивистское описание вращающейся вселенной и обнаружил, что будущее и прошлое любой точки пересекаются друг с другом. Вы можете начать свой путь где угодно и когда угодно и, двигаясь в будущее, оказаться в собственном прошлом. Однако, данные наблюдений указывают на то, что наша Вселенная не вращается, и вряд ли нам удастся построить машину времени, раскрутив неподвижную вселенную (особенно изнутри). Вот если бы волшебники придали Круглому Миру вращение.

Самый простой способ соединить прошлое с будущим — свернуть пространство-время Минковского в цилиндр по «вертикальной» оси времени. В этом случае время становится цикличным — как в индуистской мифологии, согласно которой Брахма заново создает Вселенную по прошествии очередной кальпы — промежутка времени длиной в 4,32 миллиарда лет. Несмотря на то, что поверхность цилиндра выглядит искривленной, соответствующее пространство-время на самом деле плоское — по крайней мере, с точки зрения гравитации. Когда лист бумаги сворачивается в цилиндр, он не претерпевает никаких искажений. Из него можно снова сделать плоский лист, и на бумаге не останется ни одной морщинки или складки. Муравей, движения которого ограничены поверхностью цилиндра, не заметит какого-либо искривления пространства, потому что расстояния на самой поверхности остаются неизменными. Иначе говоря, локальная метрика не меняется. Меняется только глобальная геометрия, или топология, пространства-времени.

Свернутое пространство-время Минковского позволяет легко доказать, что в пространстве-времени, удовлетворяющем уравнениям Эйнштейна, могут существовать ЗВК и, следовательно, путешествие во времени не противоречит известной нам физике. Это, однако, не означает, что путешествия во времени возможны на самом деле. Существует довольно важное различие между тем, что возможно математически, и тем, что реализуемо в физическом мире.

Пространство-время, возможное с точки зрения математики, должно удовлетворять уравнениям Эйнштейна. Возможность физической реализации означает, что пространство-время способно существовать в нашей Вселенной или может быть создано в ней искусственно. Заявление о том, что свернутое пространство Минковского реализуемо физически, не имеет под собой каких-либо серьезных оснований: если время изначально не было циклическим, вряд ли Вселенную можно было бы легко превратить в цилиндр, а верят в цикличность времени очень немногие (не считая жителей Индии). Поиск пространства-времени, обладающего ЗВК, и при этом реализуемого физически, сводится к поиску более реалистичных топологий. Существует множество топологий, допустимых с точки зрения математики, однако (представьте, что вы спрашиваете дорогу у ирландца) — до некоторых из них просто невозможно добраться.

Но — обо всем по порядку. Начнем с черных дыр. Впервые их существование было предсказано классической механикой Ньютона, в соответствии с которой скорость движения объектов ничем не ограничена. Каким бы сильным не было гравитационное поле физического тела, частицы способны избежать его притяжения — при условии, что движутся быстрее определенной величины, известной как «первая космическая скорость». Для Земли эта скорость составляет 7 миль/с (11 км/с), для Солнца — 26 миль/с (41 км/с). В статье, представленной Королевскому Обществу в 1783 году, Джон Мичелл отмечает, что понятие «первой космической скорости» в сочетании с ограниченностью скорости света наводит на мысль о том, что достаточно массивное тело не сможет излучать свет — в силу того, что первая космическая скорость превысит скорость света. В 1796 году Пьер-Симон де Лаплас высказал ту же идею в свой работе «Изложение системы мира». В воображении этих ученых Вселенная могла быть наполнена объектами, которые по своему размеру превосходили звезды, но были совершенно черными.

Они опередили свое время на целое столетие.

Первый шаг в сторону релятивистского решения этой задачи был сделан в 1915 году, когда Карл Шварцшильд получил решение уравнений Эйнштейна для гравитационного поля, образованного массивной сферой в вакууме. На неком критическом расстоянии от центра сферы его решение вело себя довольно странным образом — теперь это расстояние называется радиусом Шварцшильда. Если вам интересно, то он равен удвоенному произведению массы звезды и гравитационной постоянной, деленной на квадрат скорости света.

В случае Солнца и Земли радиус Шварцшильда составляет 1,2 мили (2 км) и 0,4 дюйма (1 см) соответственно — их границы находятся на недоступной для нас глубине, где они не смогут привести к каким-нибудь неприятностям. Поэтому значимость этого странного математического поведения. и даже его смысл оставались неясными.

Что произойдет со звездой, которая — из-за своей огромной плотности — окажется внутри собственного радиуса Шварцшильда?

В 1939 году Роберт Оппенгеймер и Хартланд Снайдер смогли доказать, что такая звезда сожмется под действием своего гравитационного притяжения. Точнее, произойдет коллапс целой области пространства-времени, и возникнет регион, из которого не сможет вырваться ни материя, ни даже свет. Так в физике появилось потрясающее новое понятие. Свое имя оно получило в 1967 году, когда Джон Арчибальд Уилер придумал термин черная дыра.

Как черная дыра развивается с течением времени? Когда первоначальный комок материи уменьшается до радиуса Шварцшильда, он продолжает сжиматься до тех пор, пока вся его масса — за конечное время — не схлопнется в одну точку, которая называется сингулярностью. При этом наблюдать сингулярность снаружи невозможно: она находится внутри радиуса Шварцшильда, который служит «горизонтом событий», отделяющим наблюдаемую — то есть излучающую свет — часть пространства от ненаблюдаемой области, удерживающей свет внутри себя.

Если бы мы наблюдали за коллапсом черной дыры со стороны, то увидели бы, как размер звезды приближается к ее радиусу Шварцшильда, но никогда его не достигает. По мере сжатия скорость коллапса, с точки зрения стороннего наблюдателя, стремится к скорости света, поэтому в силу релятивистского замедления времени коллапс покажется такому наблюдателю бесконечно долгим процессом. Свет, излучаемый звездой, будет все больше и больше смещаться в красную часть спектра. Такой объект стоило бы назвать «красной дырой».

Черные дыры идеально подходят для конструирования пространства-времени. Черную дыру можно «вклеить» в любую вселенную, обладающую асимптотически плоскими областями — включая и нашу собственную[46]. Благодаря этому, в нашей Вселенной топология черных дыр вполне возможна с физической точки зрения. Еще более вероятной она становится в силу описанного сценария гравитационного коллапса — для начала нужно просто найти достаточно большое скопление материи наподобие нейтронной звезды и центра галактики. Технологически развитое общество могло бы создавать собственные черные дыры.

Однако в черных дырах нет замкнутых времениподобных кривых, так что с путешествиями во времени они нам не помогут. Пока что. Но мы уже приближаемся к цели. Следующий шаг опирается на обратимость уравнений Эйнштейна во времени: у каждого решения есть пара, которая отличается от оригинала только тем, что время движется в обратном направлении. Черная дыра, обращенная во времени, называется белой дырой. Если горизонт событий черной дыры — это барьер, который не выпускает частицы наружу, то горизонт событий белой дыры — это барьер, который не пропускает частицы внутрь; при этом новая частица может появиться из него в любой момент. Иначе говоря, снаружи белая дыра выглядела бы как внезапный взрыв материи в масштабе целой звезды, расходящийся от обращенного во времени горизонт событий.

Белые дыры могут показаться довольно странным явлением. Разумно предположить, что первоначальное скопление материи при достаточной плотности начнет сжиматься и превратится в черную дыру; но почему сингулярность, расположенная внутри белой дыры, которая оставалась неизменной с самого начала времен, должна ни с того, ни с сего извергнуть из себя звезду? Возможно, дело в том, что внутри белой дыры время движется вспять, а значит, причинно-следственные связи направлены из будущего в прошлое? Давайте просто согласимся с тем, что белые дыры возможны с математической точки зрения и отметим, что они тоже асимптотически плоские. Таким образом, если бы мы знали, как создать белую дыру, то могли бы аккуратно вклеить ее в нашу Вселенную по аналогии с черной.

Но это еще не все: белую дыру можно приклеить к черной. Для этого нужно вырезать области пространства-времени, ограниченные их горизонтами событий, а затем совместить эти горизонты друг с другом. В результате получается нечто вроде трубы. Через такую трубу материя может двигаться только в одном направлении, заходя с со стороны черной дыры, а выходя со стороны белой. Это своего рода клапан для материи. А поскольку физические частицы способны преодолеть этот клапан, движение внутри него описывается времениподобной линией.

Оба конца такой трубы можно встроить в любую асимптотически плоскую область произвольного пространства-времени. Например, можно соединить нашу Вселенную с какой-нибудь другой; или же соединить туннелем две точки нашей Вселенной, при условии, что они расположены вдали от скоплений материи. В результате мы получим червоточину. Расстояние внутри самой червоточины довольно мало, в то время как в нормальном пространстве-времени расстояние между ее концами ограничено только нашим желанием.

Червоточина — это короткий путь сквозь Вселенную.

Правда, это не перемещение во времени, а перенос материи в пространстве.

Но это не имеет значения, потому что мы почти у цели.

Ключ к перемещению во времени с помощью червоточин кроется в пресловутом парадоксе близнецов, который физик Поль Ланжевен описал в 1911 году. Напомним, что в соответствии с теорией относительности ход времени замедляется по мере увеличения скорости движения и прекращается совсем, когда она достигает скорости света. Этот эффект называется релятивистским замедлением времени. Приведем цитату из первой части «Науки Плоского Мира»:

Предположим, что Розенкранц и Гильденштерн родились в один и тот же день.

Розенкранц все время остается на Земле, а Гильденштерн отправляется в путешествие с околосветовой скоростью и возвращается обратно. Из-за эффекта замедления времени для Гильденштерна прошел, скажем, один год, в то время как для Розенкранца — 40 лет. В итоге Гильденштерн будет на 39 лет моложе своего брата-близнеца.

Парадокс в том, что эта ситуация, на первый взгляд, вызывает у нас недоумение: в системе отсчета Гильденштерна со скоростью света умчался не он, а Розенкранц. А значит, исходя из тех же соображений, именно Розенкранц должен быть на 39 лет моложе Гильденштерна, так? Нет — нас вводит в заблуждение видимость симметрии. В отличие от системы отсчета Розенкранца, система Гильденштерна испытывает ускорения и торможения — особенно в тот момент, когда он разворачивается, чтобы вернуться домой. В теории относительности ускорение играет важную роль.

В 1988 году Майкл Моррис, Кип Торн и Ульви Юртсевер пришли к выводу, что червоточины в сочетании с парадоксом близнецов позволяют создать ЗВК. Идея состоит в том, чтобы закрепить белый конец червоточины, а черный перемещать туда-обратно с околосветовой скоростью. Во время движения черный конец испытывает эффект замедления времени, поэтому для наблюдателя, который движется вместе с ним, время течет медленнее. Представьте себе мировые линии, соединяющие две червоточины в обычном пространстве так, что наблюдатели на каждом конце фиксируют одинаковый ход времени. Сначала эти линии практически горизонтальны, то есть не являются времениподобными, а значит, не соответствуют движению каких-либо реальных частиц. Однако со временем линии приближаются к вертикали и в конечном счете становятся времениподобными. Как только нам удается пройти этот «временной барьер», мы можем перемещаться между белым и черным концами червоточины, используя обычное пространство — вдоль времениподобной кривой. Поскольку червоточина — это короткий путь, ее можно пересечь за короткое время и практически мгновенно преодолеть пространство, отделяющее черный конец от белого. В итоге вы вернетесь в исходную точку, но окажетесь в прошлом.

Это и есть путешествие во времени.

Выждав нужное время, вы сможете превратить свою мировую линию в ЗВК и оказаться в том же месте и времени, с которого начали свое путешествие. Не назад в будущее, а вперед — в прошлое. Чем дальше в будущем находится исходная точка, тем дальше вы сможете переместиться назад во времени. Правда, у этого метода есть один недостаток: ваши путешествия в прошлое ограничены временным барьером, который возникает через некоторое время после создания червоточин. Так что поохотиться на динозавров или побегать за бабочками Мелового периода вам не удастся.

Можем ли мы в действительности создать одно из таких устройств? Можно ли пройти через червоточину?

В 1966 году Роберт Джероч нашел способ, который в теории позволяет создать червоточину с помощью гладкой деформации пространства времени, без каких-либо разрывов. Правда, есть одна сложность: на определенном этапе сборки ход времени настолько искажается, что червоточина временно начинает действовать, как машина времени, и оборудование, используемое ближе к концу сборки, переносится к ее началу. Инструменты рабочих могут переместиться в прошлое именно в тот момент, когда они решат, что работа закончена. Тем не менее, правильно составленный график работ, вероятно, решает эту проблему. Технологически развитое общество, вероятно, способно конструировать черные и белые дыры и перемещать их с помощью сильных гравитационных полей.

Однако создание червоточины — это не единственная проблема. Нужно еще удержать ее в открытом состоянии. Основная трудность связана с «эффектом кошачьей дверцы»: когда некоторый объект проходит сквозь червоточину, последняя стремится захлопнуться и «прищемить ему хвост». Чтобы этого не произошло, объект, как оказалось, должен двигаться быстрее скорости света, так что приходится искать другое решение. Любая времениподобная линия, которая начинается у входа в червоточину, должна входить в будущую сингулярность. Нельзя преодолеть сингулярность и добраться до выхода, не превысив скорость света.

Традиционный подход к решению этой проблемы состоит в том, чтобы заполнить червоточину «экзотической» материей, создающей огромное отрицательное давление наподобие растянутой пружины. Она отличается от антиматерии, поскольку представляет собой форму отрицательной энергии, в то время как энергия антиматерии положительна. С точки зрения квантовой механики, вакуум — это не пустота, а бурлящее море элементарных частиц, которые непрерывно появляются и исчезают. Нулевая энергия содержит в себе все эти флуктуации, а значит, ослабив их, мы сможем снизить энергию до отрицательного уровня. Достичь этого позволяет, к примеру «эффект Казимира», открытый в 1948 году: между двумя близко расположенными металлическими пластинами возникает состояние отрицательной энергии. Данный эффект был зафиксирован в экспериментах, но оказался довольно слабым. Чтобы получить достаточное количество отрицательной энергии, потребуются пластины размером с галактику. К тому же твердые, чтобы интервал между ними оставался неизменным.

Есть и другой вариант — магнитная червоточина. В 1907 году геометр Туллио Леви-Чивита доказал, что в рамках общей теории относительности магнитное поле может вызывать искажения пространства. Магнитное поле обладает энергией, энергия эквивалентна массе, а масса задает кривизну пространства. Более того, ему удалось вывести точное решение уравнений поля Эйнштейна, которое он назвал «магнитной гравитацией». Проблема состояла в том, что получения наблюдаемого эффекта требовалось магнитное поле, в квинтиллион раз превышающее то, которое можно было получить в лаборатории. Его идея не привлекала серьезного внимания до 1995 года, когда Клаудио Макконе понял, что Леви-Чивита по сути изобрел магнитную червоточину. Чем сильнее магнитное поле червоточины, тем сильнее скручивается ее горловина. Размер червоточины с магнитным полем лабораторного уровня был бы просто огромным — около 150 световых лет в поперечнике. Причем лаборатории пришлось бы построить по всей ее длине. Магнитное поле гигантской мощности нужно как раз для того, чтобы создать небольшую червоточину. Сильные магнитные поля могут возникать на поверхности нейтронных звезд, поэтому Макконе предположил, что магнитные червоточины стоит искать именно там. К чему все эти усилия? Дело в том, что для поддержания такой червоточины в открытом состоянии экзотическая материя не нужна.

Возможно, более подходящим решением могла бы стать вращающаяся черная дыра, которая обладает не точечной, а кольцевой сингулярностью. В этом случае путешественник может пройти через кольцо, минуя сингулярность. Анализ уравнений Эйнштейна указывает на то, что вращающаяся черная дыра соединена с бесконечным числом областей пространства-времени. Одна из них должна находиться в нашей Вселенной (при условии, что нам удастся создать в ней вращающуюся черную дыру), но другие вполне могут выходить за ее пределы. За кольцевой сингулярностью располагаются антигравитационные вселенные, в которых расстояния измеряются отрицательными величинами, а материя взаимно отталкивается друг от друга. Через червоточину можно проложить вполне законный (не требующий сверхсветовых скоростей) маршрут к любому из ее альтернативных выходов. Таким образом, если мы воспользуемся вращающейся черной дырой вместо червоточины и сможем разогнать ее входы и выходы до околосветовых скоростей, в нашем распоряжении окажется куда более практичная машина времени — ей мы сможем пользоваться, не рискуя столкнуться с сингулярностью.

Существуют и другие машины времени, основанные на парадоксе близнецов, но все они ограничены скоростью света. Если бы мы, как герои «Звездного пути», смогли превысить скорость света с помощью пространственно-деформирующего двигателя, то эти машины лучше бы справлялись со своей задачей и, вероятно, оказались бы более простыми в постройке и эксплуатации.

Но ведь теория относительности это запрещает, так?

Нет.

Движение со сверхсветовой скоростью запрещено в специальной теории относительно. Но общая теория относительности, как оказалось, такое движение разрешает. Удивительно то, что решение этой проблемы совпадает со стандартным заумным объяснением, к которому прибегают многочисленные авторы научно-фантастических книг, знакомые с релятивистскими ограничениями, но тем не менее желающие оснастить свои космические корабли сверхсветовыми двигателями. «Теория относительности запрещает материи двигаться быстрее света», — говорят они, — «но она не запрещает сверхсветового движения пространства». Предположим, что космический корабль находится в специальной области пространства и относительно нее остается неподвижным. Законы Эйнштейна при этом не нарушаются. Теперь нужно просто разогнать эту часть пространства — вместе с космическим кораблем — до сверхсветовой скорости. Вот и все!

Ха-ха, звучит довольно забавно. Вот только.

Именно такое решение применительно к общей теории относительности в 1994 году предложил Мигель Алькубьерре Мойя. Он доказал, что у уравнений Эйнштейна есть решения, описывающие подвижный пузырь, созданный за счет локальной «деформации» пространства-времени. Пространство сжимается перед пузырем и расширяется сзади. Если внутрь пузыря поместить космический корабль, он сможет «плыть» на гравитационной волне, будучи надежно защищенным статической оболочкой локального пространства-времени. Скорость корабля по отношению к пузырю равна нулю. Движется только граница пузыря, то есть пустое пространство.

Авторы научно-фантастически книг были правы. Теория относительности никак не ограничивает скорость перемещения пространства.

Двигатели, основанные на деформации пространства, обладают теми же недостатками, что и червоточины. Для искривления пространства-времени столь необычным образом необходима экзотическая материя, создающая гравитационное отталкивание. Другие варианты сверхсветового двигателя предположительно устраняют этот недостаток, но добавляют новые. Сергей Красников обратил внимание на одно затруднительное обстоятельство, связанное с двигателем Алькубьерре: внутренность пузыря теряет причинно-следственную связь с его передним краем. Находясь внутри пузыря, капитан корабля не может ни управлять им, ни даже включать или выключать. В качестве альтернативы он предложил идею «сверхсветового шоссе». Сначала корабль движется до пункта назначения с досветовой скоростью и оставляет за собой туннель, образованный деформированным пространством-временем. Обратный путь он совершает со сверхсветовой скоростью, двигаясь по готовому туннелю. Для создания сверхсветового шоссе также необходима отрицательная энергия; фактически то же самое, согласно работам Кена Олама и других исследователей, справедливо и для любого другого двигателя, основанного на деформации пространства-времени.

Каким бы ни было количество отрицательной энергии, время ее жизни ограниченно. Применительно к червоточинам и деформирующим двигателям эти ограничения приводят к тому, что либо подобные структуры должны быть очень маленькими, либо область отрицательной энергии должна быть чрезвычайно тонкой. Например, если вход в червоточину достигает 3 футов (1 м) в диаметре, то ее отрицательная энергия должна быть сосредоточена в полосе толщиной в одну миллионную диаметра протона. Общее количество отрицательной энергии при этом (по абсолютной величине) будет эквивалентно годовому излучению 10 миллиардов звезд. Если бы диаметр входа составлял 1 световой год, то полоса отрицательной энергии опять-таки была бы тоньше протона, а ее количество достигало бы уровня 10 квадриллионов звезд.

С деформирующими двигателями дела, пожалуй, обстоят еще хуже. Для достижения скорости, в 10 раз превышающей скорость света (в терминах «Звездного пути» это всего лишь варп-фактор 2), толщина стенок пузыря должна составлять 10-32 метров. Если корабль занимает 200 ярдов (около 200 м) в длину, то для создания такого пузыря потребуется затратить энергию, которая в 10 миллиардов раз превышает массу известной нам Вселенной.

Ну что, поехали?

Иногда рассказий Круглого Мира удается задокументировать. Когда Рональду Моллетту было десять лет, его 33-летний отец скончался от сердечной недостаточности, вызванной курением и употреблением алкоголя. «Я чувствовал себя практически опустошенным», — такими, как утверждается, были его слова[47]. Вскоре после этого он прочитал «Машину времени» Уэллса. И пришел к выводу, что «если бы я смог построить машину времени, то мне, возможно, удалось бы предупредить его о том, что случится в будущем».

Впоследствии детская мечта забылась, но интерес к путешествиям во времени остался. Став взрослым, Моллетт придумал совершенно новую машину времени, основанную на использовании искривленных световых лучей.

Для искривления пространства и создания червоточин Моррис и Торн использовали материю. Масса — это и есть искривление пространства. Леви-Чивита искривлял пространства с помощью магнетизма. Магнитное поле обладает энергией, а энергия (по словам Эйнштейна) — это масса. Моллетт для той же цели предпочел свет. Свет тоже обладает энергией. И, значит, может играть роль массы. В 2000 году он опубликовал статью о деформировании пространства с помощью кольцевого пучка света. И тогда ему в голову пришла идея. Если можно деформировать пространство, значит, можно деформировать и время. Его рассчеты показали, что с помощью кольцевого луча можно создать петлю во времени — ЗВК.

С помощью машины времени Моллетта можно переместиться в собственное прошлое. Путешественник заходит внутрь петли, замыкающей свет, время и пространство. Движение вдоль такой петли эквивалентно перемещению назад во времени. Чем больше оборотов совершит путешественник, тем дальше он сможет переместиться в прошлое, следуя винтообразной мировой линии. Достигнув нужного момента, он покидает петлю. Все просто.

Вот только, мы это уже проходили. Для создания кольцевого луча необходимы огромные затраты энергии.

Верно., если только нам не удастся замедлить движение света. Кольцо, состоящее из очень медленного света, скорость которого сравнима со скоростью света на Диске или со скоростью звука в Круглом Мире, создать намного проще. Дело в том, что по мере замедления свет приобретает инерцию. Благодаря этому, его энергия возрастает, что позволяет достичь большего эффекта искривления пространства при меньших затратах на постройку машины.

Согласно теории относительности, скорость света постоянна — в вакууме. В других средах скорость света снижается; к примеру, именно по этой причине свет преломляется внутри стекла. В подходящей среде скорость света можно уменьшить до скорости пешехода или даже до нуля. Этот эффект был продемонстрирован в экспериментах, проведенных Лин Хау в 2001 году с использованием среды, известной как конденсат Бозе-Эйнштейна. Это довольно интересная форма вырожденной материи, возникающая при температурах, близких к абсолютному нулю; составляют ее атомы, находящиеся в одном и том же квантовом состоянии и образующие свертекучую жидкость с нулевой вязкостью.

Так что машина уэллсовского путешественника во времени вполне могла быть оснащена холодильной установкой и лазером. Световая машина Моллетта, однако, страдает от того же ограничения, что и машина с червоточиной. Переместиться в прошлое, предшествующее созданию машины времени, нельзя.

Вероятно, Уэллс правильно поступил, исключив из книги эпизод с гигантским гиппопотамом.

Хотя все описанные машины были чисто релятивистскими, не стоит забывать и о квантовой стороне нашей Вселенной. В поисках теории, которая могла бы объединить квантовые и релятивистские представления — и часто в насмешку называется «теорией всего», а в более солидных кругах именуется «квантовой гравитацией» — на свет появилась замечательная математическая концепция — теория струн. Согласно этой теории, фундаментальные частицы представляют собой не точки, а вибрирующие многомерные петли. В наиболее известном варианте теории струн используются шестимерные петли, поэтому соответствующая модель пространства-времени включает в себя десять размерностей. Почему же этого никто не замечает? Возможно, дело в том, что эти шесть размерностей свернуты настолько плотно, что их еще никому не удавалось увидеть — и, скорее всего, не удастся никогда. Или же — вспомните того ирландца — мы просто не может добраться до них, находясь здесь.

Многие физики надеются на то, что теория струн, помимо объединения квантовой механики и теории относительности, предоставит доказательства гипотезы Хокинга о защите хронологии, согласно которой Вселенная стремится сохранить хронологическую последовательность событий. В этой связи стоит отметить, что в теории струн существует пятимерная вращающаяся черная дыра, известная как «черная дыра БМПВ[48]». Если она вращается достаточно быстро, то в окружающем пространстве возникают ЗВК. Теоретически такую черную дыру можно создать с помощью гравитационных волн и эзотерических устройств, которые в теории струн называются D-бранами».

Здесь мы и видим намек на космологическую полицию времени, о которой говорил Хокинг. Лиза Дайсон тщательно изучила последствия, к которым приведет объединение гравитационных волн с D-бранами. Когда черная дыра будет в шаге от того, чтобы стать машиной времени, компоненты перестанут собираться в одном и том и же месте. Вместо этого они сформируют оболочку, состоящую из гравитонов (гипотетические частицы-переносчики гравитации, аналогичные переносчикам света — фотонам), и D-браны окажутся запертыми в ней, как в ловушке. Мы не сможем заставить гравитоны приблизиться к БМПВ, и она не раскрутиться до скорости, при которой может возникнуть доступная для нас ЗВК.

Законы физики просто не позволят нам собрать такую машину, если только мы не сможем придумать какие-нибудь хитроумные строительные леса.

Квантовая механика меняет правила игры со временем. Например, она может открыть перед нами новые способы создания червоточин. Считается, что в мельчайших масштабах квантового мира — на уровне так называемой планковской длины (примерно 10-35 м) — пространство-время представляет собой квантовую пену — непрерывно изменяющуюся массу крошечных червоточин. Квантовую пену в каком-то смысле можно считать машиной времени. Внутри нее время похоже на брызги воды, которые плещутся поверх морских волн. Остается только ее обуздать. Технологически развитая цивилизация могла бы захватывать червоточину с помощью гравитационных манипуляторов, а затем растягивать ее до макроскопических размеров.

Кроме того, квантовая механика проливает свет — или же, наоборот, тьму — на парадоксы, связанные с путешествием во времени. Квантовый мир не предопределен, и многие события, как, например, распад радиоактивного атома, содержат в себе элемент случайности. Одна из попыток придать этой случайности математический смысл сводится к «многомировой» интерпретации, предложенной Хью Эвереттом III. Подобный взгляд на природу Вселенной хорошо знаком читателям научно-фантастических романов: наш мир — всего лишь один из бесконечного множества «параллельных миров», в которых реализуются всевозможные комбинации событий. Это весьма впечатляющий подход к описанию квантовой суперпозиции состояний, при которой спин электрона может быть одновременно направлен вверх и вниз, а кот (предположительно) может быть одновременно живым и мертвым[49].

В 1991 году Дэвид Дойч отметил, что, благодаря многомировой интерпретации, квантовомеханические путешествия во времени никоим образом не угрожают свободе воли. Парадокс дедушки перестает быть таковым, потому что дедушка будет убит (или уже умрет к тому моменту) не в исходной вселенной, а в одной из альтернативных реальностей.

Нам такой выход кажется немного нечестным. Он, конечно же, устраняет парадокс, но при этом говорит нам, что в действительности никакого путешествия во времени не было. Кроме того, мы разделяем мнение ряда физиков — включая Роджера Пенроуза, — которые считают «многомировую» интерпретацию квантовой механики эффективным подходом к ее математическому описанию, но отрицают реальное существование параллельных миров в какой бы то ни было форме. Вот вам аналогия. С помощью математического метода, известного как гармонический анализ, любой периодический звук — например, ноту, сыгранную на кларнете — можно представить в виде суперпозиции «чистых» звуков, которых содержат только одну частоту колебаний. В каком-то смысле чистые звуки образуют последовательность «параллельных нот», которые вместе создают настоящее звучание. Однако же никто не станет утверждать, будто из сказанного следует существование аналогичной последовательности параллельных кларнетов, каждый из которых воспроизводит соответствующую чистую ноту. Математическое представление не обязательно должно соответствовать какому-то физическому явлению.

А как же настоящие парадоксы путешествий во времени, без всяких глупостей про параллельные миры? Теория относительности, в которой подобные вопросы возникают наиболее естественным образом, предлагает интересный способ решения. В ситуации, допускающей возможность парадокса, выбор адекватного решения происходит автоматически.

В данном случае стандартный мысленный эксперимент состоит в том, чтобы отправить в червоточину бильярдный шар — так, чтобы он оказался в собственном прошлом. Подобрав начальные условия, можно направить шар таким образом, что на выходе он столкнется (столкнулся) со своей копией из прошлого, отклонит ее в сторону, и та пролетит мимо червоточины. Это менее жестокая форма парадокса дедушки. Для физика вопрос состоит в следующем: можем ли мы реализовать такие условия в действительности. Нам пришлось бы сделать это до создания машины времени, а затем построить машину и выяснить, как физическая система поведет себя на самом деле.

Оказывается, что обычные законы физики делают вполне однозначный выбор в пользу логически непротиворечивого поведения — во всяком случае, это справедливо в отношении простейшей математической модели, описывающей подобную ситуацию. Нельзя просто взять и выстрелить бильярдным шаром в уже существующую систему, поскольку такой действие подразумевает вмешательство человека, или «свободу воли», а ее связь с законами физики носит спорный характер. Если предоставить бильярдный шар самому себе, он будет двигаться вдоль траектории, исключающей логические противоречия. Мы пока не знаем, остается ли этот результат справедливым в более общих обстоятельствах, но это вполне возможно.

Все это, конечно, прекрасно, но вопрос о свободе воли остается открытым. Приведенное объяснение следует духу детерминизма и справедливо в отношении идеальных физических систем наподобие бильярдных шаров. Возможно, человеческий разум также является детерминированной системой (чтобы избежать лишних сложностей, мы закроем глаза на квантовые эффекты). И то, что мы предпочитаем считать свободой выбора на самом деле может оказаться ощущением, возникающим в тот момент, когда наш детерминированный мозг принимает единственно возможное решение. Возможно, что свобода воли — это «квалиа» принятия решений, яркое ощущение, подобное насыщенному цветовому образу, который мы видим, когда смотрим на красный цветок[50]. Пока что физика не в состоянии объяснить, как возникают подобные ощущения. Поэтому в обсуждениях вероятных временных парадоксов последствия свободы воли обычно не принимают во внимание.

Звучит вполне разумно, но есть одно «но». В рамках физики все обсуждения машин времени сводятся к тому, могут ли люди создать подходящую деформацию пространства-времени. «Возьмите черную дыру, соедините ее с белой.» Если точнее, речь идет о том, что люди сами делают выбор или решают в пользу того, чтобы построить такую машину. В детерминированном мире есть только два варианта: либо людям с самого начала суждено построить машину времени, и в таком случае «построить» — не слишком подходящее слово, либо машина времени собирается сама, а мы просто выясняем форму окружающей нас Вселенной. Эта ситуация напоминает вращающуюся вселенную Геделя: либо вы в ней находитесь, либо нет, и вам не приходится что-либо менять. Воплотить машину времени в реальность можно только при условии, что она с самого начала неявным образом присутствовала в будущем нашей Вселенной.

Стандартная точка зрения физики имеет смысл только в том мире, где люди обладают свободой воли и способны по собственному желанию делать выбор: строить машину времени или же нет. Таким образом, физика — уже не в первый раз — заняла две противоречащих друг другу позиции в отношении различных аспектов одного и того же вопроса, и, как результат, запуталась в своих философских штанах.

Несмотря на все замысловатые теории, суровая правда жизни состоит в том, что мы до сих пор не имеем ни малейшего представления о том, как построить рабочую машину времени. Неуклюжие и энергозатратные устройства реальной физики — это лишь жалкое подобие элегантной машины из романа Уэллса, в котором ее прототип описан как «Искусно сделанный блестящий металлический предмет немного больше маленьких настольных часов. Он был сделан из слоновой кости и какого-то прозрачного, как хрусталь, вещества»[51].

Впереди нас ждут новые исследования.

Возможно, оно и к лучшему.

Глава 9. В обход Мадейры

После работы плотник рассказал своим приятелям в пабе об одном удивительном случае:

«… так вот, я уже почти закончил, и тут по лестнице спускается этот парень и говорит: прошу прощения, сэр, но я, с вашего позволения, хотел бы осмотреть эту переборку. А я говорю, что с ней все в порядке и вообще это отличное дерево. А он отвечает: конечно, конечно, но мне все-таки нужно кое-что проверить. Достает из кармана какую-то бумажку, внимательно читает и говорит, что в древесине могли завестись какие-то редкие тропические черви, и хотя снаружи это незаметно, они могли так изъесть корабль изнутри, что в море он наберет слишком много воды и на Мадейре его, скорее всего, придется ставить на ремонт — как-то так. Ну, я ответил, что сейчас этим займусь, ударил своим молотком по переборке, а она просто, блин, взяла и треснула пополам. Я бы мог поклясться, что это была отличная древесина. Там везде были маленькие червячки».

«Забавно, что ты об этом вспомнил», — сказал мужчина напротив. — «Один из них подошел ко мне во время работы, чтобы посмотреть на мои медные гвозди. Ну, так вот, берет он нож, соскабливает медь с одного гвоздя, а под ней — паршивое железо! Полдня работы впустую! Ума не приложу, как он узнал. Снабженец клялся, что вся партия была медной, когда он ее отправлял — так Том сказал».

«Ха», — отозвался третий. — «Один подошел ко мне и спросил, что я буду делать, если гигантский кальмар утянет корабль под воду. А я сказал, что ничего, потому что в это время, как пить дать, буду в Портсмуте». Он осушил свою кружку. «Но, черт, дотошные они все-таки, эти инспекторы».

«Ага», — задумчиво ответил первый. — «Все-то им надо предусмотреть.»

«Мне всегда казалось, что гусь — неудобная птица», — сказал Наверн Чудакулли, разрезая гуся на порции. — «Для одного многовато, но для двоих уже мало». Он протянул вилку. «Кто-нибудь еще хочет? Ринсвинд, пусть официант принесет еще устриц, ладно? Что говорите, джентльмены? Еще шесть дюжин? Даешь пир горой, а? Хахаха…»

Волшебники сняли комнаты в гостинице, и теперь ее владелец, наблюдая за суетящейся на кухне прислугой, с радостью подумывал о скором выходе на пенсию.

С деньгами не возникало никаких трудностей. ГЕКС просто телепортировал их из отдаленного банка. Обсудив с набитым ртом моральные последствия, волшебники решили, что цель оправдывает средства. Ведь они совершали Благое Дело.

Только Думминг почти не притронулся к пище. Он лениво жевал печенье и что-то исправлял в своих записях, а потом объявил: «Мы все предусмотрели, Архканцлер. Гвозди, протечку в бочках с водой, неисправный компас, протухшее мясо. все девять причин, из-за которых Бигль мог бы остановиться в порту Мадейры. ГЕКС считает, что гигантский кальмар, вероятно, был просто отвлекающим маневром. Что же касается девяти причин, я думаю, мы позаботились о том, чтобы эти события исчезли из истории».

«Напомни мне, почему это так важно?» — сказал Декан. — «И передай мне вино, Наверн».

«Без нашего вмешательства Дарвин бы, скорее всего, покинул Бигль по прибытии на Мадейру», — объяснил Думминг. — «Во время плавания он изрядно настрадался от морской болезни».

«А Мадейра — это.?» — спросил Декан.

«Одна из групп островов на пути следования Бигля, Декан. После них кораблю предстоит длительное путешествие в Южную Атлантику, затем — вокруг нижнего края Южной Америки, с несколькими остановками по пути, и далее — прямым курсом на Галапагосские острова».

«То вниз, то вверх», — пробормотал Декан. — «Как вообще люди ориентируются на этой сфере?»

«Благодаря феномену, который мы называем Любовью к Железу, сэр», — без запинки ответил Думминг. — «У нас он встречается только среди редких металлов, упавших с неба, но здесь — это обычное дело. В этом мире железо старается указывать в сторону севера».

За столом воцарилась тишина.

«Север? Так называют верхушку?» — спросил Чудакулли.

«Да, сэр, по традиции», — сказал Думминг и по глупости добавил, — «правда, на поверхности сферы это не так уж и важно».

«О, боги», — пробормотал Декан, прикрыв глаза рукой.

«А откуда железо знает правильное направление?» — не унимался Чудакулли. — «Метал думать не может».

«Ну, он. он как горох, который поворачивается вслед за Солнцем, сэр», — рискнул предположить Думминг, который не был уверен в своих словах; вероятно, к Солнцу поворачивался не горох, а фермеры, которые его выращивали.

«Да, но горох — это живое существо», — возразил Чудакулли. — «Он ведь. знает про Солнце, так?»

«Горох явно не блещет умом, Архканцлер», — вмешался Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий, — «не зря ведь говорят «как горох об стену»».

«Но он чертов гений, если сравнивать с куском железа. Или нет?» — сказал в ответ Чудакулли.

Думминг знал, что это нужно прекратить. Волшебники до сих пор пытались понять Круглый Мир с помощью здравого смысла, а потому были заранее обречены на провал.

«Эта сила, которая встречается в мирах сферической формы», — объяснил он. — «Она возникает, благодаря вращению расправленного железного ядра, и не дает Солнцу сжечь живых существ, которые обитают на поверхности».

«Похоже на замаскированный Богород, как считаете?» — предположил Чудакулли. — «Волшебный зонтик нужен планете, чтобы спасти живых существ от вымирания? Это разве не указывает на то, что она была продумана заранее?»

«Это не так, Архканцлер», — сказал Думминг. — «Жизнь возникла, потому что на планете были благоприятные условия».

«Да, но если бы не эти благоприятные условия, никакой жизни бы не было», — заметил Чудакулли. — «А значит, этот спор был бы просто лишен смысла».

«Не совсем, сэр. Просто некому было бы указать на его бессмысленность», — возразил Думминг. — «Я хотел добавить, что некоторые птицы — например, голуби — ориентируются на больших расстояниях с помощью Любви к Железу. ГЕКС говорит, что у них в голове есть такие маленькие штучки, которые называются «магнитами». Это. кусочки железа, которые знают, где находится Северный Полюс.»

«А, про это я знаю», — перебил его Преподаватель Современного Руносложения. «Северный и Южный Полюс — это точки сферы, в которых ось выходит наружу. Но они, разумеется, невидимы», — добавил он.

«Эм», — сказал Думминг.

«Погодите, мы можем вернуться к тем птицам?» — вмешался Чудакулли. — «Птицам с магнитными головами?»

«Да?» — ответил Думминг, понимая, что разговор будет не из легких.

«Как?» — спросил Чудакулли, размахивая гусиной ножкой. — «Местные птицы ведь произошли от огромных чудовищных звероящеров, правильно?»

«Ээм. от маленьких чудовищ, сэр», — поправил его Думминг, который уже не в первый раз пожалел о том, что Архканцлер отличался хорошей памятью на неудобные подробности.

«А им приходилось перелетать на большие расстояния в туман и непогоду?» — спросил Архканцлер.

«Сомневаюсь, сэр», — сказал Думминг.

«Так эти магниты у них с самого начала были, или их послала рука всевышнего? Дарвин что-нибудь писал по этому поводу в Происхождении видов?»

«Не так уж много, сэр», — ответил Думминг. День выдался долгим.

«Но не означает ли это, что права как раз эта Логия[52], а не Происхождение. Может быть, магниты появились, когда в них возникла необходимость?»

«Может, и так, сэр», — согласился Думминг. Лишь бы не начал спрашивать про глаз, — думал он.

«У меня есть вопрос», — раздался голос Ринсвинда, который сидел на другом конце стола.

«Да?» — живо ответил Думминг.

«Мы отправляемся на острова, где живут всякие чудовища, да?»

«Как ты догадался?» — спросил Думминг.

«У меня чутье», — мрачно ответил Ринсвинд. — «Значит, чудовища там и правда есть?»

«О, да. Настоящие великаны в своем роде».

«С большими зубами?»

«Нет, не очень. Это черепахи».

«Большие?»

«Размером где-то с кресло, мне кажется».

Ринсвинд засомневался.

«А бегают быстро?»

«Не знаю. Не очень».

«И все?»

«По мнению Дарвина, острова знамениты многочисленными видами вьюрков».

«А среди них есть хищники?»

«Они питаются семенами».

«Значит, на этих островах никаких опасностей нет?»

«Да. Вообще-то нам не обязательно отправляться именно туда. Нам нужно просто найти тот момент, когда он вместо Происхождения видов решил написать книгу о своей Логии».

Ринсвинд пододвинул к себе тарелку с картошкой.

«Это ты так думаешь», — возразил он.

+++ Я вынужден сообщить вам печальные известия +++

Слова возникли из ниоткуда. В Круглом Мире ГЕКС мог говорить.

«У нас тут небольшой праздник», — сказал Чудакулли. — «Уверен, ваши новости могут и подождать, господин ГЕКС!»

+++ Да, вполне +++

«Отлично. В таком случае, Декан, будь добр, передай мне.»

+++ Я бы не хотел испортить вам аппетит +++, - добавил ГЕКС.

«Рад это слышать».

+++ Уничтожение человечества можно будет обсудить после того, как вы съедите пудинг +++

Вилка Чудакулли застыла между его тарелкой и ртом. «Не хотите ли объяснить, господин Тупс?» — сказал он.

«Не могу, сэр. В чем дело, ГЕКС? Мы ведь все сделали правильно, так?»

+++ Да, но — многозначительная пауза — вы когда-нибудь слышали о мифическом существе по имени — снова пауза — гидра? +++

«Чудовище с несколькими головами?» — уточнил Думминг. — «И, кстати, когда собираешься сделать паузу, необязательно говорить об этом вслух».

+++ Спасибо. Верно. Стоит отрубить одну голову, как на ее месте вырастает еще дюжина. Здешняя история похожа на гидру +++.

Ринсвинд кивнул Думмингу. «А я тебе говорил», — произнес он с набитым ртом.

«Я не могу объяснить, как это произошло, но теперь количество причин, помешавших Дарвину написать Происхождение видов, возросло до 1457. В этой версии истории книга так и не была написана. И путешествие тоже не состоялось».

«Не глупи! Состоялось — мы это знаем!» — возразил Декан.

+++ Да. Так было раньше. Но не теперь. Пока вы ели, ученый Чарльз Дарвин исчез из этой версии истории. Он существовал, но больше его нет. Здесь он всего лишь малоизвестный священник, который увлекается ловлей бабочек. И не написал ни одной книги. Через пятьсот лет человечество будет уничтожено +++.

«Но ведь вчера.» — начал было Чудакулли.

«Представьте, что время — это не непрерывный процесс, а последовательность дискретных событий. Научные достижения Дарвина пропали из этого варианта истории. Вы его помните, но только потому, что не принадлежите этой вселенной. Отрицать этот факт — все равно, что кричать на обезьяну с соседнего дерева»

«И кто же это сделал?» — спросил Ринсвинд.

«Что это еще за вопрос?» — удивился Думминг. — «Никто этого не делал. Там ведь нет никого, кто мог бы такое провернуть. Это какое-то странное природное явление».

+++ Нет. Здесь прослеживается разумное деяние +++, - возразил ГЕКС. - +++ Напоминаю, что я уже обнаружил следы злого умысла. У меня есть подозрение, что в ответ на ваше вмешательство в ход истории были приняты некие контрмеры +++.

«Опять эльфы?» — предположил Чудакулли.

+++ Нет. Они не так умны. Я не обнаружил ничего, кроме действия природных сил

+++

«Природные силы не обладают разумом», — заметил Думминг. — «Они не способны мыслить!»

+++ Пауза для большего драматизма. Вероятно, местная природа этому научилась +++ — объявил ГЕКС.

Глава 10. 22 хронометра

В стандартной версии истории Круглого Мира присутствие Дарвина на борту Бигля стало возможным, только благодаря крайне маловероятной серии случайных совпадений — настолько маловероятной, что невольно возникает желание списать все на вмешательство волшебников. Ведь Дарвин собирался стать отнюдь не натуралистом, исколесившим полсвета и совершившим революцию в наших представлениях о живой природе, а всего лишь сельским приходским священником.

А виноват во всем Пейли.

Притягательный и прекрасно аргументированный ход мыслей «Естественной теологии» нашел немалую поддержку среди набожных людей георгианской (времен Георга III и IV) Англии, а впоследствии — и среди столь же набожных подданных Уильяма IV и Виктории. К тому моменту, когда Виктория взошла на трон в 1837 году, каждый приходской священник действительно был практически обязан стать экспертом по какому-нибудь представителю местных мотыльков, птиц или цветов, а Церковь активно поощряла подобные изыскания, поскольку они непрерывно являли человечеству славу небесного Создателя. К примеру, Суффолкский приходской священник Уильям Кирби совместно с предпринимателем Уильямом Спенсом был автором превосходной четырехтомной монографии «Введение в энтомологию». Для священнослужителя интерес к жукам был в порядке вещей. Как и геология, относительно молодая научная отрасль, которая привлекла к себе внимание молодого Дарвина.

Серьезным достижением геологии, благодаря которому она превратилась в полноценную науку, стала открытая Чарльзом Лайелем концепция «глубокого времени», то есть идея о том, что возраст Земли значительно превосходит ашшеровские 6000 лет. Лайель утверждал, что камни, которые встречаются на поверхности Земли, являются результатом непрерывной последовательности физических, химических и биологических процессов. Измерив толщину каменных отложений и оценив скорость их формирования, Лайель пришел к выводу о том, что Земля возникла в чрезвычайно далеком прошлом.

Дарвин, который был страстно увлечен геологией, впитал идеи Лайеля, как губка. Но Чарльз, по правде говоря, был довольно-таки ленивым молодым человеком, и его отец об этом знал. Если верить цитате из биографии Дарвина, написанной Эдрианом Десмондом и Джеймсом Муром, знал он также и том, что

Разжиревшая, самодовольная и погрязшая в коррупции Англиканская церковь уже целое столетие утопала в роскоши, существуя за счет десятин и пожертвований. Востребованные приходы регулярно уходили с молотка тому, кто назначал самую высокую цену. Прекрасные «условия жизни» в сельской местности, просторный дом, несколько акров земли, которую можно было сдавать в аренду или использовать под ферму, и, возможно, амбар для хранения местных церковных сборов, приносящих по несколько сотен фунтов в год — джентльмен с достатком доктора Дарвина мог без проблем купить все это, чтобы затем передать в качестве капиталовложения своему сыну.

Во всяком случае, так планировалось.

И поначалу казалось, что план претворяется в жизнь. В 1828 году Чарльз поступил в Кембриджский университет, и одним холодным январским утром принес присягу, поклявшись соблюдать древние уставы и традиции университета, и «да поможет мне Господь и Его святое Евангелие». Вместе со своим двоюродным братом Уильямом Дарвином Фоксом, который поступил туда на год раньше, он был зачислен в колледж Христа на программу изучения теологии. (Перед этим Чарльз, решив пойти по стопам своего отца и деда, начал изучать медицину в Эдинбурге, но впоследствии разочаровался в этой профессии и бросил университет, так и не получив степень.) Став бакалавром искусств, он мог провести следующий год за преподаванием теологии, ожидая посвящения в духовный сан священника Англиканской церкви. Он мог стать младшим приходским священником, жениться и поселиться в сельской местности неподалеку от Шрусбери.

Его будущее было расписано заранее.

Вскоре после начала обучения в колледже Христа Чарльза якобы укусил жук. Неподдельный интерес к жукам вызвало упомянутое «Введение в энтомологию», благодаря которому чуть ли не половина британской нации проводила время в поисках новых видов среди лесов и живых изгородей. А так как по количеству видов жуки превосходили все остальное, перспективы таких поисков воспринимались вполне серьезно. Чарльз и его двоюродный брат тщательно обыскивали проселочные дороги Кембриджшира, накалывая свои находки на булавки и размещая их ровными рядами на больших листах картона. Новых видов жуков Дарвин так и не нашел, но зато поймал редкого немецкого жука, которого до этого момента в Англии видели только дважды.

Ближе к концу второго года над ним угрожающе нависли экзамены. Дарвин пренебрегал занятиями, посвящая слишком много времени жукам, а также молодой особе по имени Фэнни Оуэн. И теперь у него было всего лишь два месяца, чтобы наверстать два года обучения. В частности, сюда входили десять вопросов по книге «Факты в пользу христианства» («Evidences of Christianity»), написанной тем самым Уильямом Пейли. Дарвин уже был знаком с этой книгой, но теперь, перечитав ее с большим вниманием, пришел в восторг. Логика автора вызвала у него настоящее восхищение. Ко всему прочему, в вопросах политики Пейли придерживался взглядов левого толка, которым Дарвин симпатизировал, исходя из собственного чувства социальной справедливости. Воодушевленный изучением трудов Пейли, он — хотя и с большим трудом — сумел сдать экзамены.

Следующими на очереди были выпускные экзамены. На этот раз учебная программа включала в себя другую книгу Пейли — «Принципы этики и политической философии» («Principles of Moral and Political Philosophy»). Книга уже была устаревшей и не только балансировала на грани (политической) ереси, но еще и содержала в себе ряд нетрадиционных идей; именно поэтому она и была включена в программу экзамена. Студенты должны были знать, как в случае необходимости доказать ее несостоятельность. В ней, к примеру, отрицалась принадлежность государственной церкви к какой-либо из ветвей христианства. Дарвин, который в той время был весьма консервативным христианином, не знал, что и думать. Желая расширить свой круг чтения, он обратился к очередной книге, написанной его кумиром Пейли, — «Естественной теологии». Он знал, что взгляды Пейли на проблему замысла были предметом насмешек со стороны многих мыслящих людей, которые считали их попросту наивными. Он также знал, что его дедушка, Эразм Дарвин, придерживался принципиально иной точки зрения: в своей книге «Зоономия» («Zoonomia») он высказал предположение о спонтанных изменениях, происходящих в живых организмах. Хотя Дарвин продолжал симпатизировать Пейли, он стал интересоваться тем, как создаются научных законы, и какие доказательства считаются приемлемыми — на этом пути он столкнулся с книгой Джона Гершеля под вводящим в ступор названием «Вводные рассуждения об исследованиях в области натуральной философии» («Preliminary Discourse on the Study of Natural Philosophy»). Он также обзавелся экземпляром «Личного повествования» («Personal Narrative»), 3754-страничного блокбастера Александра фон Гумбольдта, в которых отважный исследователь рассказывал о своем путешествии в Южную Америку.

Прочитав их, Дарвин пришел в восторг. Гершель разжег в нем интерес к науке, а Гумбольдт показал, насколько потрясающими могут быть научные открытия. В тот самый момент он принял решение посетить вулканы Канарских островов и своими глазами увидеть драцену — Великое Драконово Дерево. Его друг Мармадьюк Рэмси согласился поехать вместе с ним. Они должны были отправиться в тропики сразу после того, как Дарвин подпишет 39 Статей Англиканского Вероисповедания на церемонии присуждения академической степени. В качестве подготовки к путешествию Дарвин отправился в Уэльс для проведения полевых геологических исследований. Он обнаружил, что древний красный песчаник не встречается в долине Клуид, несмотря на то, что национальная геологическая карта утверждала обратное. Благодаря этому, он добился признания среди геологов.

Через некоторое время он получил письмо. Рэмси скончался. План с Канарскими островами зашел в тупик. Тропики казались далекими, как никогда. Мог ли Чарльз отправиться туда в одиночку? Все еще находясь в раздумии, он получил из Лондона объемный конверт. Внутри было письмо с предложением присоединиться к кругосветному путешествию. Корабль отплывал через месяц.

Британский флот планировал исследование и составление карты береговой линии Южной Америки. Путешествие задумывалось как хронометрическая разведка — иначе говоря, навигация была целиком основана на сравнительно новой и не вполне внушающей доверие методике определения долготы с помощью высокоточных часов, или хронометра. Возглавить экспедицию предстояло 26-летнему капитану Роберту Фицрою, а в качестве корабля был выбран Бигль.

Фицрой был обеспокоен тем, что, командуя кораблем в одиночку, мог довести себя до самоубийства. Его опасения были вполне оправданными: предыдущий капитан Бигля, Прингл Стокс, застрелился во время нанесения на карту довольно сложного участка береговой линии Южной Америки. Мало того, дядя Фицроя перерезал себе горло, страдая от депрессии[53]. Поэтому капитан решил взять в путешествие собеседника, который не даст ему потерять рассудок. Именно эту должность он и предлагал Дарвину. Особенно хорошо она подходила человеку, питающему интерес к естественной истории; к тому же корабль был оснащен всем необходимым исследовательским оборудованием. Несмотря на более поздние слова самого Дарвина, официально он не был «корабельным натуралистом» — впоследствии это заявление стало причиной серьезного конфликта с корабельным хирургом Робертом МакКормиком, поскольку по традиции именно хирург в свободное от работы время выполнял обязанности натуралиста. Дарвина же капитан корабля нанял в качестве личного «собеседника».

Чарльз решил принять предложение, однако отец, которого уже предупредили сестры Чарльза, не дал своего согласия. Дарвин мог отправиться в путешествие и вопреки воле своего отца, но эта мысль была ему не по душе, поэтому он отправил во флот письмо с отказом. Но затем отец в несвойственной ему манере указал Чарльзу на одну лазейку — в нашей истории это первый пример события, которое подозрительно напоминает вмешательство волшебников. Он сказал, что разрешит Чарльзу отправиться в путешествие при условии, что за него вступится «некий человек с хорошей репутацией». И сам Чарльз, и его отец знали, о ком идет речь — о дяде Джозе (Веджвуде, внуке основателя гончарного завода). Джоз был предпринимателем, и доктор Дарвин доверял его суждениям. Поздним вечером Чарльз вместе со своим дядей написал подходящее письмо. Джоз сказал доктору Дарвину, что подобное путешествие пойдет молодому человеку на пользу. А затем хитро добавил, что так Дарвин сможет улучшить свои познания в области естественной истории, которые, несомненно, пригодятся в его будущей церковной карьере.

И тогда отец сменил гнев на милость (очко в пользу волшебников). Не помня себя от радости, Чарльз поспешил отправить во флот новое письмо, в котором выразил свое согласие. Однако Фицрой ответил ему, что место уже занято. Капитан отдал его своему другу. Дарвин все еще был главным претендентом — на случай, если друг Фицроя изменит свое решение.

Дарвин решил следовать запасному плану и отправился в Лондон, чтобы встретиться с Фицроем, если тот вдруг передумает. Там он узнал, что друг капитана отказался от поездки буквально пять минут назад. (Снова волшебники?) Его жена была против путешествия, которое по плану должно было занять три года. Был ли Дарвин все еще заинтересован в этой работе?

Не в силах подобрать слова, он кивнул.

От одного вида корабля у Дарвина сжалось сердце. Бигль представлял собой гниющий 11-летний бриг, оснащенный десятью пушками. Чтобы придать кораблю приемлемые мореходные качества, его пришлось поставить на ремонт, который Фицрой частично оплачивал из собственных средств. Корабль был довольно тесным: всего лишь 90 футов (30 м) в длину и 24 фута (8 м) в ширину. Смог бы Дарвин сохранить дружеские отношения с капитаном в таком продолжительном путешествии и в стесненных условиях? К счастью, его разместили в одной из больших кают.

Цель Бигля состояла в разведке южной оконечности Южной Америки — в частности, сложного островного участка вокруг Огненной Земли. В целях навигации Адмиралтейство снабдило корабль 11-ю хронометрами, поскольку путешествие Бигля было первой попыткой кругосветного плавания с применением морских хронометров для определения долготы. Пять хронометров Фицрой одолжил, а затем лично купил еще шесть. Таким образом, Бигль был солидно укомплектован 22-мя хронометрами.

Начало путешествия было неудачным. Пересекая Бискайский залив, Дарвин едва держался на ногах; пока он лежал в своем гамаке, мучаясь от тошноты, ему приходилось выслушивать, как на корабле пороли матросов. Фицрой строго следил за дисциплиной, особенно в начале путешествия. Втайне капитан считал, что его «компаньон» покинет корабль, как только тот причалит к берегу, и со всех ног помчится обратно в Англию. Самым подходящим вариантом была Мадейра, поскольку изначально корабль должен был сделать там остановку, чтобы пополнить запасы свежей еды. Однако остановку на Мадейре пришлось отменить из-за сильного волнения на море; к тому же пополнение запасов можно было отложить (третье очко в пользу волшебников?). И тогда корабль направился к одному из Канарских островов, Тенерифе. Если бы Чарльз сошел с корабля на Тенерифе, то смог бы своими глазами увидеть и вулканы, и Великое Драконово Дерево. Но консул Санта-Круса испугался, что путешественники из Англии занесут на острова холеру, и поэтому Биглю было запрещено заходить в порт без прохождения через карантин (Четвертое очко? Посмотрим). Не желая провести две недели в море, ожидая снятия карантина, Фицрой направил корабль на юг, к островам Зеленого Мыса.

Возможно, волшебники тут ни при чем, однако нечто заставило Дарвина остаться на борту Бигля. Вот уже в пятый раз мы наблюдаем случайное стечение обстоятельств — на этот раз большая любовь к геологии практически не оставила ему выбора. По мере того, как Бигль продвигался на запад, океан становился все более спокойным, а воздух — теплым. Теперь с помощью самодельных марлевых сетей Дарвин мог вылавливать планктон и медуз. Дела налаживались. Когда корабль достиг островов Зеленого Мыса и пристал к острову Сантьягу, Дарвин, наконец-то ступив на сушу, не мог поверить в свою удачу. Остров представлял собой естественное обнажение выветрившейся вулканической породы. Здесь Чарльз мог заниматься геологией. И естественной историей.

Он собирал все, что только можно. Он заметил, что осьминоги способны менять цвет, ошибочно посчитав это новым открытием. Два дня спустя, используя принципы, которым он научился у Лайеля, Дарвин составил описание геологической истории острова. Он возник после того, как лава, покрывшая морское дно вместе с ракушками и прочим мусором, поднялась над поверхностью моря. Скорее всего, это произошло в недалеком прошлом, поскольку найденные им образцы ничем не отличались от совсем новых ракушек, разбросанных по побережью. Это объяснение отличалось от общепринятой теории того времени, согласно которой вулканические структуры образовались в глубокой древности.

Молодой Дарвин начал движение к своей цели.

В итоге путешествие растянулось на пять лет, и все это время бедного Дарвина не отпускала морская болезнь. Она донимала его даже в самом конце путешествия, на пути к дому. Однако он ухитрился провести большую часть времени на земле, так что в море он находился всего 18 месяцев. А на суше он совершал открытие за открытием. В Бразилии он обнаружил пятнадцать новых видов плоских червей. Он изучал аргентинских нанду, гигантских нелетающих птиц, родственных страусам. Там же он обнаружил ряд ископаемых останков, включая голову гигантского глиптодонта, похожего на броненосца. На Огненной Земле он занялся антропологией и стал изучать людей. «Я никогда не забуду варварство и дикость одной из групп», — писал он после встречи с «голыми дикарями». Он нашел новые окаменелости, среди которых были кости гигантского ленивца из рода мегатериев (Megaterium) и ламоподобных макраухений (Macrauchenia). Изучая геологию Анд в Чили, он пришел к выводу, что эти горы, так же, как и окружающие их равнины, поднялись над поверхностью, благодаря гигантскому смещению геологических пластов.

Покинув южноамериканский континент, Бигль отправился на северо-запад в сторону отдаленного Галапагосского архипелага, состоящего примерно из дюжины близкорасположенных островов Тихого океана. Эти острова преимущественно вулканического происхождения отличаются удивительной геологией и множеством видов животных, которые не встречаются ни в каком другом месте планеты. Среди них особенно выделяются гигантские черепахи, которым острова обязаны своим названием. Длина окружности одной из черепах, измеренных Дарвином, достигала семи футов (2 м). Были там и игуаны, и птицы — олуши, древесницы, вьюрки. Клювы вьюрков, в зависимости от их пищи, отличались по форме и размеру, и Дарвин разделил их на несколько подсемейств. Он не заметил, что различные острова служили местообитанием различных животных, пока на это не обратил внимание Николас Лоусон (Снова волшебники? О да, вскоре окажется, что это уже случилось…). Зато он заметил, что пересмешники, обитающие на островах Чарльза и Чатема (сейчас это Санта-Мария и Сан-Кристобаль), относятся к разным видам; теперь, будучи более внимательным, он смог обнаружить еще один вид на острове Джеймса (Сан-Сальвадор). Но Дарвин не проявлял серьезного интереса к мелким изменениям видов или их связям с особенностями местной географии. Он смутно представлял себе некоторые идеи относительно изменения, или «трансмутации», видов — хотя бы даже от своего деда Эразма, — но этот вопрос не вызывал в нем интереса, так что у Дарвина не было причин искать факты за или против этих идей.

Далее Бигль посетил Таити, Новую Зеландию и Австралию. Чудеса, свидетелем которых стал Дарвин, вскоре приведут к радикальным изменениям нашего мира. Но на тот момент осознание увиденного к нему еще не пришло.

Правда, на Таити он впервые увидел коралловый риф. Прежде чем покинуть Австралию, Дарвин задался целью выяснить происхождение коралловых островов. Лайель предполагал, что основанием рифа должна быть вершина подводного вулкана, так как коралловые животные обитают только на мелководье, где в достатке есть солнечный свет. Помимо прочего, это объясняло кольцеобразную форму рифа. У Дарвина теория Лайеля вызывала сомнение. «Гипотеза о том, что в основании кораллового острова с диаметром в 30 миль лежит подводный кратер такого же размера, всегда казалась мне нелепой». На этот счет у него была собственная теория. Дарвин уже знал, что земля может подниматься, так как видел это в Андах. Он пришел к выводу, что если в одном месте земля поднимается вверх, в другом она должна опуститься вниз, чтобы восстановить равновесие земной коры. Предположим, что в начале формирования рифа он находится на мелководье, но затем морское дно начинает медленно опускаться, в то время как коралловые полипы продолжают строительство рифа вблизи поверхности. В итоге возникает огромная коралловая гора, основанием которой к тому моменту уже служит морское дно — она целиком построена крошечными созданиями, которые, возводя риф, не покидают верхних слоев воды. А как же форма? Она возникает после того, как остров с растущим по краям кораллом погружается в воду. После этого в середине остается дыра, но риф по-прежнему продолжает расти вверх.

Домой Дарвин вернулся через пять лет и три дня после отплытия из Плимута. Прервав свой завтрак, его отец взглянул на сына. «Надо же», — сказал он, — «у него изменилась форма черепа».

Мысли об эволюции не посещали Дарвина во время путешествия на Бигле. Он был слишком занят сбором образцов, составление геологических карт, ведение записей и морской болезнью, чтобы организовать свои наблюдения в связную теорию. Но вскоре после окончания путешествия он был избран членом Королевского Геологического Общества. В январе 1837 года он представил свою вступительную статью, посвященную геологии побережья Чили. Он предположил, что изначальны Анды находились на дне океана, но впоследствии поднялись на поверхность. В своем дневнике он выразил восхищение «чудесной силой, поднявшей эти горы из глубин Земли, а еще больше — бесчисленными веками, которые потребовались на то, чтобы пробиться сквозь толщу пород, сдвинуть их с места и сравнять с землей». Много лет спустя береговая линия Чили стала одним из доказательств в пользу теории «материкового дрейфа»: в настоящее время считается, что эти горы возникли в результате субдукции — погружения тектонической плиты Наска под Южноамериканскую плиту.

Дарвин бы их наверняка заметил.

Его интерес к геологии имел и другие, менее очевидные, последствия. Он начал задумываться о Галапагосских вьюрках. На первый взгляд, они противоречили представлениям Лайеля о том, что создание новых видов определяется особенностями местной геологии. Дарвин столкнулся с головоломкой.

В действительности Дарвин заблуждался насчет вьюрков, так что головоломка оказалась еще сложнее, чем он думал. Он считал, что все вьюрки питаются одной и той же пищей, причем добывают ее большими стаями. Он не заметил важных различий в их клювах и даже испытывал трудности с разделением вьюрков на виды. Некоторых из них он вообще не считал вьюрками, а относил к крапивникам или черным дроздам. Птицы настолько его озадачили, а его интерес к собранным образцам был настолько мал, что значительную его долю он пожертвовал Зоологическому Обществу. За десять дней местный эксперт по птицам Джон Гулд определил, что все найденные птицы являются вьюрками, находятся в близком родстве и образуют тесную группу, которая, тем не менее, состоит из двенадцати[54] различных видов. Для столь маленькой группы крошечных островов подобное количество видов было необычно большим. Что стало причиной такого разнообразия видов? Гулд хотел бы получить ответ на этот вопрос, однако Дарвина он не интересовал.

К 1837 году логика Пейли вышла из моды. Теперь сведущие в науке теисты верили в то, что Бог установил законы природы в момент Творения, причем в число этих законов входят не только «фоновые» законы физики, которые признавал и Пейли, но также и законы развития живых существ, которые Пейли отрицал. Законы Вселенной неизменны и вечны. Ведь если это не так, значит в творении Бога есть изъян. Аналогии Пейли обратились против него самого. Что за изобретатель станет создавать ущербный механизм, который Ему придется постоянно чинить, чтобы тот не сломался?

Между наукой и теологией наметился раскол. Политическая коррупция Церкви уже становилась очевидной, а теперь рушились и ее рациональные заявления. Ко всему прочему, некоторые радикальные мыслители, многие из которых были медиками, изучавшими сравнительную анатомию и обратившими внимание на удивительное сходство между костями совершенно разных животных, оказались вовлечены в рассуждения, которые изменили представление о самом творении. Согласно Библии, Бог создавал животных как единичные изделия — киты и летающие птицы появились на пятый день, домашний скот, ползучие гады и люди — на шестой. Однако упомянутые медики стали думать о том, что виды способны изменяться, или «трансмутировать». Виды не были заданы раз и навсегда. Эти люди понимали, что, скажем, между бананом и рыбой существует огромная пропасть. И преодолеть ее за один шаг нельзя. Но если у вас есть достаточно времени и возможность разбежаться.

Постепенно эти идеи захватили и самого Дарвина. В своем «Красном дневнике», куда он записывал все, что увидел или о чем подумал, Дарвин увидел намеки на «изменчивость видов». Но этим намекам не хватало полноты и должной организации. Младенцы с врожденными уродствами напоминали новые виды живых существ. Клювы Галапагосских вьюрков отличались по форме и размеру. Нанду, правда, оставались загадкой: в Патагонии два различных вида гигантских птиц разделяли общую среду обитания. Почему же они не объединились в общий вид?

К июлю он втайне завел новый дневник под названием «Дневник Б».

Он был посвящен трансмутации видов.

К 1839 году Дарвин пытался собрать свои идеи в целостную картину и изложил их в 35-страничном обзоре. Принципиально важное влияние на его работу оказал Томас Мальтус, который в 1826 году написал книгу «Опыт закона о народонаселении» («An Essay on the Principle of Population»), где отметил, что неконтролируемый рост организмов подчиняется экспоненциальному (или, используя устаревший термин того времени, «геометрическому») закону, в то время как количество ресурсов возрастает линейно («арифметически»). Экспоненциальный рост происходит в том случае, когда на каждом шаге количество умножается на некоторую фиксированную величину: например, в ряду 1, 2, 4, 8, 16, 32 каждое последующее число вдвое больше предыдущего. При линейном росте фиксированное количество добавляется: например, 2, 4, 6, 8, 10 — здесь каждое последующее число больше предыдущего на 2. Оказывается, что каким бы малым ни был экспоненциальный множитель — при условии, что он все же больше 1 — и каким бы большим ни было линейное слагаемое, рано или поздно экспоненциальный рост обязательно обгонит линейный. Хотя, если множитель близок к 1, а слагаемое велико, на это потребуется некоторое время.

Взяв на вооружение рассуждения Мальтуса, Дарвин понял, что на практике рост популяции ограничивает конкуренция за обладание ресурсами — такими, как пища или жизненное пространство. Это конкуренция, — писал он, — приводит к «естественному отбору», при котором в «борьбе за существование» побеждают существа, способные произвести на свет следующее поколение. В пределах вида отдельные особи немного отличаются друг от друга; эти различия делают возможным медленное и постепенное изменение видов под действием естественного отбора. Как далеко такие изменения могут зайти? С точки зрения Дарвина, весьма и весьма далеко. Настолько далеко, чтобы по прошествии достаточного времени создать совершенно новый вид. А теперь, благодаря геологии, ученые знали о том, что Земля — очень древняя планета.

По семейной традиции Дарвин был унитарием. Эту ветвь христианства можно метко охарактеризовать как «веру в не более, чем одного Бога». Будучи здравомыслящим унитарием, он верил в то, что Бог обязан действовать в масштабе, превосходящем все прочие. Поэтому в завершение своего обзора он обратился к яркому образу унитарианского Бога:

Унизительна сама мысль о том, что Творцу бесчисленных мировых систем пришлось бы создавать мириады гадких паразитов и отвратительных червей, которые с первых дней жизни кишели в землях и водах этой самой планеты. Мы не можем, как это не прискорбно, восхищаться работой Творца, зная, что некая группа животных была специально создана для того, чтобы откладывать свои яйца в кишечнике и плоти других существ — что одни организмы находят удовлетворение в страданиях других. Мы видим, что смерть, голод, хищничество и скрытая борьба за существование были шагом на пути к сотворению высших животных — величайшему благу, какое мы только можем себе вообразить.

Вряд ли Бог обладал настолько плохим вкусом, чтобы самому создавать паразитов. Они существуют только потому, что являются необходимым шагом на пути, ведущем к кошкам, собакам и нам самим.

У Дарвина была своя гипотеза.

И теперь он мучительно размышлял над тем, как донести ее до мира, застывшего в ожидании.

Глава 11. Волшебники выходят на тропу войны

Во мраке здания Факультета Высокоэнергетической Магии ГЕКС продолжал писать. Каждую минуту со стола соскальзывала новая страница.

«Корабль затонул в результате столкновения с испанским рыболовным судном», — прочитал с дрожью в голосе Думминг Тупс. «Корабль нашел на рифы у берегов Мадейры. Корабль нашли дрейфующим, без экипажа, с накрытыми к обеду столами. Корабль сгорел, никто не выжил. На корабль упал метеорит. Дарвин случайно застрелен корабельным врачом во время высадки на острове Сантьго. Дарвин случайно застрелен капитаном судна. Дарвин случайно застрелился. Дарвин потерял место на корабле. Дарвин покинул корабль из-за морской болезни. Дарвин потерял записи. Дарвин умер от укусов пчел! Дарвин ударился головой об стол и лишился памяти…» Он отложил лист. — И это только более менее разумные причины.

— Камень, упавший с неба, разумная причина? — спросил Чудакулли.

— По сравнению с нападением гигантского кальмара, Архканцлер, я бы сказал что да, — сказал Думминг. — И по сравнению с огромным смерчем. И кораблекрушением у берегов Норвегии.

— Ну, корабли иногда терпят крушение, — сказал Декан.

— Да, сэр. Но страна, известная как Норвегия находится в неправильном направлении. Бигль оказался бы там, только если бы повернул обратно. ГЕКС прав, сэр. Это безумие. В момент, когда мы пытаемся изменить одну маленькую простую историю, вся вселенная пытается остановить эту экспедицию! Говоря математически, это незаконно!

С раскрасневшимся лицом Думминг стукнул кулаком по столу. Старшие волшебники отпрянули. Это было так же необычно, как если бы вы услышали, как рычит овца.

— О, Боги! — произнес Чудакулли. — Разве?

— Да! В фазовом пространстве должно быть место для возможности того, что «Происхождение» будет написано! Это не противоречит законам физики этой вселенной!

— Молодой неопытный юноша совершает кругосветное путешествие и делает какой-то вывод, в корне изменяющий представление человечества о самом себе? — спросил Декан. — ТЫ должен признать, это выглядит немного маловероятн… — Прости, прости, прости! Он попятился назад от наступающего Думминга.

— Одна из самых распространенных религий на Круглом Мире была основана сыном плотника! — зарычал Тупс. — В течение многих лет самым могущественным человеком на планете был актер! Там должно быть место для Дарвина!

Он прошагал обратно к столу и взял несколько листков. — Посмотрите на это! «Дарвин укушен ядовитым пауком…Дарвин растерзан кенгуру…ужален медузой…проглочен акулой…Бигль опять найден без команды, столы полны еды, теперь в другом океане, снова никого на борту… Дарвин убит молнией…погиб из-за извержения вулкана…Бигль потоплен странной волной…» неужели кто-то считает, что мы в это поверим хотя бы на минуту?

Тишина была звенящей.

— Понимаю, это тебя очень беспокоит, мистер Тупс, — сказал Чудакулли.

— Ну да. То есть да. Это так… неправильно! Мультивселенная не предполагает изменения правил. Для всего того, что может произойти, есть вселенная, где это произойдёт! То есть, да, правила могут по всякому отклонятся, но в Круглом мире некому их отклонить!

— У меня есть идея. — сказал Ринсвинд. Поражённые этим откровением, остальные обернулись.

— Да? — спросил Думминг.

— Почему бы просто не принять как должное, что кто-то вам пакостит? — сказал Ринсвинд. — Я так обычно и делаю. Не будем вдаваться в подробности. Послушайте, когда вы первый раз вмешались, всё прошло как по маслу, верно? Сделать несколько небольших поправок, убрать рыбу и все ок, да? А теперь есть почти полторы тысячи новых причин..

С дребезгом ожил ГЕКС. Перья вывели: +++уже 3563 причины+++

— Да они плодятся! — воскликнул Чудакулли.

Вот! — почти весело сказал Ринсвинд. — Что-то там внизу очень напугано. Так сильно, что даже не дает Дарвину попасть на корабль. Я имею в виду, он должен совершить путешествие, какую бы после этого книгу он ни написал, верно?

— Да, конечно, — ответил Думминг. — «Теологию видов» воспринимают всерьез потому что она была написана известны и уважаемым учёным, который провёл тщательное исследование. Так было и с «Происхождением». В любом случае, ему нужно быть на том корабле. Но нас интересует прежде всего то, что путешествия не было!

— Тогда, я бы сказал, что это нечто действительно очень обеспокоено. — произнёс Ринсвинд. — Ему всё равно, если «Теология» будет написана только в одной вселенной, но его просто бесит, если «Происхождение» вообще будет написано.

— Правда? — произнёс Чудакулли. — Какая наглость! Я глава этого учреждения, а это — он указал на небольшую сферу, — собственность университета! И теперь я правда разозлился! И мы собираемся дать им отпор, мистер Тупс!

— Не думаю, что вы способны противостоять целой вселенной, сэр!

— Это прерогатива любой формы жизни, мистер Тупс!

Буря бушевала вот уже три недели. Волшебникам было подвластно время Круглого Мира, а на них оно влияло, если только они этого хотели.

Кто-то и что-то не хотело чтобы Бигль отправился в путь, и оно могло управлять погодой. Оно могло управлять всем. И по прежнему не оставляло никаких следов.

Декан наблюдал за штормом через большой омнископ в здании Факультета Высокоэнергетической Магии.

— Вот что случилось, когда Дарвин попал в этой вселенной на борт. — ответил Думминг, настраивая омнископ. — Если не поплывёт, его место займёт художник, который в результате создаст знаменитую серию работ. Его имя Храни Дж. Найтингейл. Вы знакомы с его женой.

— Храни? — переспросил Декан, наблюдая за мрачной бурей.

— Сокращённо от Да-Храни-Его-Бог. — ответил Думминг. — Ребенком его подобрали в обломках корабля. Его приёмные родители были очень верующими людьми. И, да, вот такая погода устанавливается, когда он находится на борту.

Изображение в омнископе замерцало.

— Никакого шторма? — переспросил Декан, глядя на чистое небо.

— Свежий ветер с северо-востока. Это направления для шарообразного мира, сэр. Они идеально подходят для путешествий. О, вижу вы надели свою куртку с надписью «Рождённый Рунослагать», сэр.

— Мы будем биться не покладая рук, Тупс, — строго ответил Декан. — Давно я не видел, чтобы Архканцлер был так зол на всех, кроме меня! У тебя всё?

— Уже всё, сэр. — ответил Думминг.

Здание Факультета Высокоэнергитической Магии имело заброшенный вид. Потому что в общем и целом оно было заброшено. По полу и через лужайку толстые трубы вели от ГЕКСа к Главному залу Незримого Университета.

Волшебники собирались на войну. Это стоило значительных усилий, однако нельзя было позволять какой-то древней вселенной тебя запугивать. Боги, демоны и Смерть это одно, но нельзя позволять бессмысленной материи обзаводиться идеями.

— А мы не можем просто найти способ вернуть Дарвина обратно? — спросил Декан, наблюдая, как Тупс нажимает клавиши на клавиатуре ГЕКСа.

— Вполне возможно, сэр, — ответил Думминг.

— Ну тогда почему бы нам просто не перенести его сюда, объяснить всю ситуацию и высадить его на острове? Мы могли бы даже дать ему экземпляр его книги.

Думминга даже бросило в дрожь.

— Есть целый список причин, почему этого не стоит делать, и этот список можно с легкостью озаглавить «Безумно неразумный», Декан, — сказал он, еще раз удостоверившись, что старшие волшебники теряли интерес ко всему, что было сказано раньше последних двадцати слов. — Хотя бы потому, что он будет знать.

— Мы могли бы стукнуть его по голове, — предложил Декан. — Ну или повлиять на него. Да, это было бы неплохой идеей, — сказал он, так как сам это придумал. — Мы могли бы усадить его в удобное кресло и прочитать нужную книгу. А потом бы он вернулся домой и решил, что все это он просто выдумал.

— Но он не был бы там, — сказал Думминг. Он махнул рукой. В воздухе над головой появился маленький разноцветный светящийся шарик. Он был похож на клубок светящихся нитей или на кучу радуг, сплевшихся между собой.

— О, мы могли бы уладить это, — беззаботно ответил Декан. — Немного песка в сапоги, пару вьюрковых перьев в карман… мы же волшебники, в конце концов.

— Это будет неэтично, Декан, — сказал Чудакулли. — Да и зачем? Мы же Хорошие Парни, верно?

— Да, но это скорее зависит от совершения некоторых поступков и избегания других, сэр, — сказал Думминг. — Дурить людям головы против их воли как раз из того, чего делать не надо. Вы должны быть готовы быстро исчезнуть, сэр.

— Чем ты занимаешься, Тупс?

— Я попросил ГЕКСа разработать чаровой глиф для условного пространства Дарвина. — ответил Думминг. — Но для того чтобы сделать всё надлежащим образом, ГЕКС должен будет запустить чаровой реактор на несколько большую мощность, чем обычно.

— Насколько больше? — подозрительно спросил Декан. — Примерно на двести процентов, сэр.

— А это безопасно?

— Конечно нет, сэр. ГЕКС, запуск через двадцать секунд. Бежим, Декан! Бегите, сэр!

Со стороны одного из зданий факультета Высокоэнергетической магии раздался шум. Он был там все время, но настолько тихим, что никто не обращал на него внимание. Теперь же шум быстро нарастал. «Вамм! Вамм!» — это разрушались емкости с чарами, высвобождая магию, заключенную внутри себя.

Волшебники волшебно прибавили в скорости.

Думминг и Декан достигли Большого зала за двенадцать секунд, причем Декан даже лидировал. Радужный шар прилетел сюда раньше них и теперь высоко парил над черно-белыми плитам пола.

Зал был заполнен волшебниками. Небольшие группы были разосланы в самые отдалённые уголки университета, что само по себе довольно далеко. Пространство и время уже давно было искажено древними магическими камнями, а в НУ были волшебники, которые десятилетиями благополучно жили в укромных уголках, расценивая Большой Зал и окружающие его здания подобно тому как колонисты в далёкой стране вспоминают свою древнюю родину. Дальние кабинеты были взломаны, а их обитателей вытащили или в самом худшем случае вымели. Волшебники, которых Думминг никогда раньше не видел, теперь столпились, щурясь от обычного дневного света.

Немного задыхаясь, Думминг поспешил к Чудакулли.

— Вы сказали, что вам нужна карта, сэр. — произнёс он.

— Да, Тупс. Нельзя планировать компанию без карты!

— Тогда посмотрите, сэр! Вот она!

Воздух на мгновение всколыхнулся, а затем появилась пара радуг. Застывшие полоски света петляли сквозь подёрнутый дымкой зал. Они извивались и запутывались способом, который предполагал наличие больше чем четырёх обычных измерений.

- Выглядит очень симпатично, — произнёс Архканцлер, — Хм..

— Я думаю это поможет нам разобраться в дальнейших узловатостях. — ответил Думминг.

-Да, хорошая идея. — ответил Чудакулли. — Никому не нужны не распутанные узловатости. — Другие старшие волшебники глубокомысленно закивали.

— Я хотел сказать, что, — добавил Думмиг, — это укажет нам все точки, где наше вмешательство окажется крайне важным, если так выразиться.

— О, — произнёс Архканцлер? — Хм, ну и что конкретно означает эта цветная линия?

— Которая их них, сэр?

— Все они!

— Ну, точки, в которых требуется вмешательство человека показаны в виде красных кружков. Те, что можно оставить на ГЕКСа — белого цвета. Синие линии представляют собой автора, кхм, «Теологии», а жёлтые линии — это оптимальный путь для автора «Происхождения», а зелёные линии показывают собой соединение будущих. Известные чаровые окклюзии представлены фиолетовым, но я думаю, вы уже поняли что к чему.

— А что это? — Декан указал на один из красных кругов своим посохом.

- Мы должны убедиться, что он не сойдёт с корабля на острове под названием Тенерифе. — ответил Думминг. — Как видите, опять морская болезнь. Многие из Дарвинов останавливаются здесь.

Посох теперь указывал на другое место.

— А это?

— Он должен сойти на берег на острове Сантьягу. Он осознает здесь нечто важное.

— Увидит как все эволюционируют и всё такое? — спросил Чудакулли.

— Нет, сэр. Даже если кто-то эволюционирует, вы не сможете этого увидеть.

— Мы видели такое на Моно. — произнёс Преподаватель Новейших Рун.

— Даже практически слышали!

— Да, сэр. Но у нас есть Бог Эволюции. А у богов нет терпения. В Круглом Мире для эволюции требуется время. И много. Дарвин вырос на убеждении, что Круглый мир был создан за шесть дней..

-.. что в принципе является правдой, хочу заметить, - с гордостью произнёс Декан.

— Да, — сказал Думминг. — Но хочу отметить, что для них прошло несколько миллиардов лет. Очень важно, чтобы Дарвин понял, что эволюции потребовалось огромное количество времени.

Пока Декан не успел ничего возразить, Думминг снова повернулся к сияющему клубку света.

— Вот здесь в порту Буэнос — Аэреса ему на голову падает мачта. — произнёс он указывая на место. — Бигль был обстрелян. Предполагалось, что это будет холостой выстрел, но пушка по каким причинам оказалась заряженной. Британцев это очень сильно огорчило и они выслали решительный дипломатический протест в виде военного корабля чтобы обстрелять порт. Вот ещё одна версия, где Дарвин в Аргентине забил себя до бессознательного состояния собственным боласом. А вот здесь его серьезно ранили во время подавления восстания..

— Ну, это вполне в духе человека, который собирает цветы и всё-такое прочее, — с оттенком восхищения произнёс Чудакулли.

— Я тут подумал, — вмешался Декан. Эта их «наука» придумана, чтобы искать правду, так? Ну так почему бы нам ее просто не рассказать?

— То есть ты хочешь рассказать им, что их вселенная была создана тобой, Декан, случайно сунувшего руки в прибор, созданного для сбора энергии чарового реактора? — спросил Чудакулли.

Да, признаю, звучит немного необычно и маловероятно, но-Никакого прямого контакта, Декан, мы это уже обсуждали, — оборвал его Чудакулли. — Мы просто освобождаем ему дорогу. Что с этой узловатостью, Тупс? Она мигает.

Думминг посмотрел туда, куда указывал посох Архканцлера.

Мудреный ход, сэр. Мы должны гарантировать, что Эдварда Лоусона, британского чиновника на Галапагосских островах, не прибьет метеоритом. ГЕКС говорит, это новая проблема. В некоторых мирах это случается за несколько дней до того, как он встречается с Дарвином, припоминаете? Я указывал на это в желтой папке, которая была доставлена к вам в кабинет этим утром, — вздохнул Думминг. — Он обратит внимание Дарвина на несколько интересных фактов.

— А, да, я читал, — сказал Чудакулли, в чем тоне отчетливо слышалось, что это была лишь счастливая случайность. — Дарвин был настолько занят, крутясь как обезьяна на банановой плантации, что пропустил все мимо ушей, да?

— Думаю, более справедливым будет сказать, что его теория о естественном отборе выросла на здравом переосмыслении фактов спустя какое-то время после путешествия, — осторожно ответил Думминг на несколько другой вопрос.

— И что, этот Лоусон настолько важен?

— Так считает ГЕКС, сэр. В любом случае, важен каждый человек, который разговаривал с Дарвином, как и то, что он увидел.

— А затем ву-ух, и этот парень оказывается прибит куском скалы? Мне кажется это подозрительным.

— ГЕКС тоже, сэр.

Я буду безумно рад, когда мы наконец приведем Дарвина к этим чертовым островам, — сказал Архканцлер. — После всего этого нам нужен выходной. Ладно, сейчас же отправлю волшебников. Надеюсь, на сегодня это все…

— Эм, мы не можем довести его лишь до островов. Нам придется наблюдать за ним на всем пути обратно, сэр, — сказал Думминг. — Он будет в путешествии около пяти лет.

— Пять лет? — воскликнул Декан. — Я думал, что самым главным было посетить эти несчастные острова, и все!

— И да, и нет, Декан, — сказал Думминг. — Было бы правильнее сказать, что это станет самым главным несколько позднее. На самом острове он был немногим более месяца. Это было очень долгое путешествие, сэр. Они обогнули весь земной шар. Простите, что я сразу не прояснил этот момент. ГЕКС, будь добр, покажи все временные линии.

Изображение на экране стало уменьшаться, показывая все больше и больше связей и петель, как если бы кто-то подсунул котятам звезды вместо клубка. Над толпой волшебников пронесся обреченный вздох.

— Да тут миллионы этих чертовых штук! — воскликнул Декан, в то время как новые линии продолжали расти.

— Нет Декан, — отозвался Думминг. Похоже, что здесь всего двадцать одна тысяча триста девять важных событий. С большинством из них ГЕКС справится сам. Они подразумевают довольно мелкие изменения на квантовом уровне.

Волшебники продолжали смотреть вверх, где все петли и лучи постепенно замедляли свое вращение и блекли.

— Похоже, кое кто очень не хочет, чтобы эта книга появилась на свет, — сказал преподаватель Новейших Рун, чье лицо лицо было освещено разноцветным свечением.

— Теоретически, никого и не должно быть. — ответил Думминг.

— Но шансы на то, что Дарвин напишет «Происхождение», уменьшаются с каждой минутой!

— Шансы всегда падают, когда ты начинаешь о этом задумываться, сказал Чудакулли. — Вот покер, к примеру. Шанс получить четыре туза крайне мал, но получить любые четыре карты вполне возможно!

— Отлично сказано, Архканцлер! — похвалил его Думминг. — Но это игра не по правилам.

Освещенный мерцающей картой, Чудакулли встал посередине Большого Зала.

— Господа! — проревел он. — Некоторые из вас уже знают, что происходит. Мы собирается изменить историю Круглого Мира! Сделать ее такой, какой она должна быть! Что-то пытается ее уничтожить. Поэтому раз кто-то пытается все испортить, мы будем мешать ему всеми силами! Вы будете посланы в Круглый мир, каждый со своим заданием. Большинство из них настолько простые, что их поймут даже волшебники. Задания на завтра, если вы, конечно, согласитесь, будут выданы вам господином Тупсом. Тот, кто откажется, будет свободен в выборе причины увольнения! Выступаем на рассвете! Ужин, второй ужин, поздний ужин, предсонный перекус, а также ранний завтрак будут подан в Старой трапезной! Второго Завтрака не будет!

На фоне нарастающего хора протестов он продолжил: — Я не шучу, джентльмены!

Глава 12. Не та книга

У нашего ВЫДУМАННОГО Дарвина много общего с «настоящим» — Дарвином той вселенной, в которой вы сейчас находитесь, который написал «Происхождение» и не написал «Тологию» — что кажется вполне очевидным. Ну или хотя бы правдоподобным. Непреодолимая сила рассказиума заставляет нас представлять Чарльза Дарвина в образе пожилого мужчины с бородой, тростью и слабым, но определенным сходством внешности с гориллой. По правде говоря, таким он и был, но в старости. В молодости же он был энергичным, спортивным юношей, постоянно втянутым в буйные и не всегда политически корректные мероприятия, в общем занимался обычными для своего возраста делами.

Мы уже знаем о невероятном везении, благодаря которому Дарвин оказался на Бигле, что в конце концов привело его к безграничному обожанию геологии кораллового острова Сантьягу. Но в этой версии истории Круглого Мира есть и другие не менее важные узловатости, точки приложения и чаровые преграды, поэтому волшебники проявляли особое внимание в надежде провести историю через, мимо и вокруг этих причинных особенностей.

К примеру, Бигль действительно попал под обстрел из пушки. В 1832 году во время захода в гавань Буэнос-Айреса по кораблю открыло огонь одно из местных сторожевых суден. Дарвин был убежден, что слышал свист пролетевшего над его головой ядра, однако выстрел оказался холостым, данным в качестве предупреждения. Сердито бормоча об оскорблении Британского флага Фицрой пришвартовал корабль, однако был тут же остановлен карантинным судном: власти гавани боялись эпидемии холеры. Возмущенный Фицрой приказал поставить все пушки с одной стороны. Выходя из гавани, он навел их на сторожевой корабль, как бы сообщая его команде: еще раз откроете по Биглю огонь — отправлю ваше гнилое корыто на морское дно.

В пампасах Патагонии Дарвин научился бросать болас. Ему понравилась охота на нанду, а так же смотреть, как гаучо, заплетая их ноги с помощью боласа, заставляют Нанду падать на землю. Но когда Чарльз сам попробовал проделать то же самое, он всего лишь запутал собственного коня. Тогда то «Происхождение» и могло исчезнуть из истории, однако Дарвин выжил, пострадало только его уязвленное самолюбие — гаучо сочли все это очень забавным.

Чарльз даже участвовал в подавлении восстания. Вскоре после инцидента с пушечным ядром Бигль достиг Монтевидео, где Фицрой пожаловался местному представителю Ее Величества Королевского военно-морского флота, который тут же отправился в Буэнос-Айрес на своем фрегате HMS Друид за извинениями. Не успел корабль исчез из поля зрения, началось восстание черных солдат, которым удалось захватить центральный форт города. Начальник полиции попросил Фицроя о помощи, и он направил отряд в пятьдесят матросов, вооруженных до зубов… с Дарвином, счастливо замыкающим шествие. Мятежники немедленно сдались, и Дарвин даже пожалел, что стороны не обменялись ни одним выстрелом.

Мы так подробно говорим обо все этом только для того, чтобы рассказать вам правдивую историю (хотя такую весомую характеристику, как правдивость, можно отнести только к чему-то настолько непостоянному, как история). За исключением гигантского кальмара, конечно. Это произошло в другой вселенной, где силы Зла настолько отчаялись, что забрели в «20000 лье под водой» через какое-то скрытое искажение в Б-пространстве.

Самое важное сходство между двумя Дарвинами не очень захватывающее, но определенно необходимо для нашего повествования. Дело в том, что настоящий Чарльз Дарвин, как и его вымышленный коллега, начал писать не ту книгу. По правде говоря, он написал целых восемь «не тех» книг. Они были очень хорошими книгами, очень достойными, несли большую научную ценность, и они не нанесли его репутации никакого вреда, но они были не о естественном отборе, его термине для того, что позже ученые назвали бы «эволюцией». Тем не менее, эта книга понемногу созревала у него в голове, ну а пока в мире было множество вещей, о которых он мог писать.

Именно Фицрой натолкнул Дарвина на идею писательства. Основываясь на записях в корабельном журнале капитан Бигля собирался написать историю о своем кругосветном путешествии. Также он хотел отредактировать книгу о предыдущем исследовании, совершенном на этом корабле — когда застрелился капитан Стокс. Как только Бигль, проплыв к северо-западу от Кейптауна, ненадолго остановился в Баия в Бразилии и повернул на север-восток через Атлантический океан к своему конечному пункту назначения в Фалмуте, Фицрой предложил Дарвину, что дневники последнего могут лечь в основу третьего тома естественной истории путешествия, завершив трилогию.

Дарвин был в восторге, хотя и немного волновался от перспективы стать писателем. У него в голове уже была идея о книге по геологии. Он думал о ней с тех самых пор, как сделал для себя открытие на острове Сантьягу.

Вскоре после того как корабль вернулся в Англию, Фицрой женился и отправился в свадебное путешествие, хотя и написал впечатляющее начало для книги. Дарвин начал беспокоится, что его собственная медленная скорость письма может задержать целый проект, однако и ранний энтузиазм Фицроя вскоре угас. С января по сентябрь 1837 года Дарвин работал на износ и в итоге обогнал капитана, и к концу года отослал свою законченную рукопись издателю. Фицрою потребовалось больше года чтобы догнать его, так что работе Дарвина пришлось подождать и наконец увидеть свет в 1839 году как третий том повести об исследовательской Экспедиции корабля «Бигль» с 1826 по 1836 году под заголовком «Том 3: Журналы и примечания, 1832–1836». Спустя несколько месяцев сам издатель переиздал его как «Дневник изысканий по геологии и естественной истории различных стран, посещенных кораблем «Бигль» в 1832–1836 годах». Возможно это была не та книга, но она оказала очень полезное действие на образ мыслей Дарвина. Она заставила его попробовать найти смысл во всём, что он увидел. Возможно ли объяснить всё это при помощи какого-либо основополагающего принципа?

Затем появилась его книга по геологии, которая в итого превратилась в три: одна о коралловых рифах, одна по вулканическим островам и ещё одна о геологии Южной Америки. Они свидетельствовали о его научных способностях и в итоге привели к тому, что он получил приз Королевского Научного Общества. В настоящее время Дарвин признан одним из ведущих учёных мира.

Кроме того, он делал обширные заметки по трансмутации видов, но прежнему не торопился их публиковать. Совсем наоборот. Где-нибудь ещё целью политических сил было разрушение влияния церкви, и одним из ключевых моментов было то, что живые существа легко могли возникнуть без участия творца. Дарвин, на тот момент будучи добрым христианином, полностью избегал того, что могло объединить его с такими людьми. Он не мог публично поддерживать идеи трансмутации видов без риска иметь проблемы с англиканской церковью, и ничто в мире не заставило его даже раздумывать об этом. Но его идея о естественном отборе никуда не делась, так что он продолжать развивать её в качестве своеобразного увлечения.

Он упоминал о своих догадках в кругу своих учёных друзей и знакомых, среди которых был и Лайель и Джозеф Дальтон Хукер, который не отвергал таких мыслей. Но он сказал Дарвину: «Я очень раз слышать о том, что вы считаете что такие изменения могут иметь место, однако ни одно из задуманных в настоящий момент времени мнений не устраивает меня по этому вопросу». И как он позже высказался довольно едко: «Вряд ли кто-то имеет право рассматривать вопрос о видах, предварительно не изучив многих их них.» Дарвин воспринял этот совет близко к сердцу и начал оглядываться в поисках новых видов, по вопросам которых можно стать экспертом. В 1846 году он отправил окончательные исходники своей книги по геологии издателю и отметил это достав последнюю бутылку сохранившихся образцов из путешествия Бигля. На горлышке бутылке он заметил ракообразных с архипелага Чонос — усоногих членистоногих.

Подойдет. Они, в конце концов, ничем не хуже других.

Хукер помог Дарвину настроить микроскоп и сделать некоторые предварительные анатомические наблюдения. Дарвин попросил у Хукера помощи в придумывании названия нового организма, и в итоге они сошлись на «Arthrobalanus»[55]. «Господин Arthrobalanus» как они его называли, хоть это и было несколько неправильно. «Мне кажется, у этой твари совсем нет яйцеклеток! — писал Чарльз. «Появление новой особи происходит оплодотворением родителем самого себя». Чтобы разрешить загадку он даже исследовал ракообразных с бутылки. Теперь он часами занимался сравнительной анатомией усоногих, наслаждаясь работой. Это было куда интереснее книгописания.

К Рождеству он решил изучить всех известных человечеству усоногих ракообразных — весь отряд Cirripedia. Весь отряд оказался довольно большим, поэтому он остановился на тех, что встречаются в Великобритании. Но даже и это оказалось слишком много и вся работа заняла восемь лет.

Он мог закончить всё гораздо раньше, но в 1848 году заинтересовался вопросом размножения усоногих ракообразных, и это был действительно очень своеобразный вопрос. Большинство усоногих раков были гермафродитами и способными, принимать любой пол. Но некоторые виды оказались старыми добрыми самцами и самками. Ну разве, что самцы проводили большую часть своей жизни, прикрепившись к самкам.

И не только: некоторые предположительно гермафродитные виды тоже имели крошечных самцов, некоторым образом участвующих в процессе размножения.

Теперь Дарвин очень обрадовался, поскольку убедился, что имеет дело с пережитком эволюции — предок гермафродит, который постепенно развивает разделение полов. «Недостающее звено» к вопросу о поле усоногих ракообразных. Он воссоздать семейное дерево усоногих ракообразных, и подумал, что то, что он увидел только укрепило его идеи о естественном отборе. Так что даже, когда он пытался заниматься респектабельной наукой и стать систематиком, идеи о трансмутации настаивали на участии в процессе. Фактически, если что-то и убеждало Дарвина в факте трансмутации видов, то это были усоногие ракообразные.

Он начинает болеть, но продолжает работать над усоногими раками. в 1951 году он опубликовал две работы посвящённые им — одна по ископаемым усоногим ракам для Палеонтографического Общества, а другая о современных видах для Королевского Научного Общества. К 1854 году он дополнил каждую из них.

Вот список тех «не тех» книг Дарвина:

1839 год — «Дневник изысканий по геологии и естественной истории различных стран, посещенных кораблем «Бигль» в 1832–1836 годах».

1842 год — «Строение и распространение коралловых рифов»

1844 год — «Геологические наблюдения над вулканическими островами, посещенными во время путешествия на «Бигле»»

1846 год — «Геологические наблюдения над Южной Америкой»

1851 год — " Монография ископаемых усоногих раков Lepadidae "

1851 год — «Монография подкласса усоногих», часть 1.

1854 год — " Монография усоногих раков Balanidae и Verrucidae "

1854 год — «Монография подкласса усоногих», часть 2.

Ни намёка на трансмутацию видов, борьбу за жизнь или естественный отбор.

Тем не менее, странным образом все его книги, даже на тему геологии, являлись важнейшими этапами на пути к работе, которая теперь сама понемногу складывалась в голове. Девятая книга Дарвина была бы настоящей сенсацией. Он отчаянно хотел её написать, но уже сейчас решил, что она было бы слишком опасной для публикации.

В науке это обычная дилемма: публиковать или быть раскритикованным или не публиковать и пожалеть об этом. У вас может быть или действительно революционная идея или спокойная жизнь, но ни то, ни друге вместе.

Дарвин боялся публикации и того, что опубликовав свои взгляды может причинить вред церкви. Но ничто так не оживляет учёного, как тот факт, что кто-то может тебя опередить. В этом случае этим кем-то был Альфред Рассел Уоллес.

Уоллес был другим исследователем викторианской эпохи так же интересующимся естественной историей. В отличии от Дарвина, он не был дворянином, и не имел самостоятельного заработка. Он был сыном бедного юриста[56] и в четырнадцать лет был отдан в ученики к строителю. Он проводил свои вечера за бесплатным кофе в Лондонском зале науки на Тоттенхем-Корт-роуд. Это было социалистическая организация, выступающая за отмену частной собственности и свержение церкви. Юношеский опыт Уоллеса был усилен левыми политическими взглядами. Он сам оплачивал свои путешествия и зарабатывал на жизнь продавая свои находки для коллекции — бабочке, жуков (тысячу отмеченных экземпляров в коробке, как требовали торговцы)[57] и даже птичьи шкурки. Он отправился в экспедицию по сбору на Амазонку в 1848 году и снова на Малайский архипелаг в 1954 году. Здесь, на Борнео, он искал орангутанов. В коллективном бессознательном бурлила идея о том, что люди каким-то образом состоят в родстве с высшими приматами, и Уоллес хотел исследовать потенциального предка человека.[58]

В один печальный борнейский денёк, когда снаружи бушевал тропический муссон, Уоллес остался дома и сочинил небольшую научную статью с изложением скромных идей, которые только что пришли к нему в голову. В конечном итоге она появилась в Annals и Magazine of Natural History как довольно обычная публикация о «представлении» видов. Лайель, зная о тайном интересе Дарвина к таким вопросам, посоветовал Дарвину статью и тот прочёл её. Затем другой товарищ Чарльза по переписке, Эдвард Блит, в письме из Калькутты дал такую же рекомендацию.

«Что вы думаете о статье Уоллеса? Отлично! Всё отлично». Дарвин встретился с Уоллесом вскоре перед одной из экспедицией последнего — он не помнил, какой именно — и понял, что статья весьма успешно рассказывала об отношениях между похожими видами. Особенно о роли, которую играет география. Но не смотря на всё это, он понял, что статья не содержала ничего нового и сделал запись об этом в одной из своих записных книжек. В любом случае, Дарвину казалось, что Уоллес говорил о творении, а не об эволюции. Тем не менее, он написал Уоллесу и пожелал продолжать развивать свою теорию дальше.

Это было Действительно Плохой Идеей.

Подбодряемый Лайелем и другими друзьями, которые предупреждали его, что если он будет тянуть слишком долго, то слава может достаться другим, Дарвин писал всё более сложные эссе о естественном отборе, а мысль о публикации по прежнему бросала его в дрожь. Всё изменилось в мгновение ока, когда в июне 1858 года почтальон принёс Чарльзу ошеломляющее известие. Это был пакет от Уоллеса, содержащий письмо на двадцати страницах, и присланный с Молуккских островов. Уоллес всерьез воспринял совет Дарвина. И пришёл к похожей теории. На самом деле, очень похожей.

Беда! Дарвин объявил, что работа всей его жизни разрушена. «Ваши слова сбылись с удвоенной силой» — писал он Лайелю. Чем больше он читал заметки Уоллесе тем больше они ему казались похожими на свои собственные. «Если бы Уоллес видел мои рукописи и черновики 1842 года, то не мог написать бы более короткого конспекта! " — жаловался Дарвин в письме к Лайелю.

Степенные викторианцы вскоре начали считать что оба — и Уоллес и Дарвин были не в себе, хотя Уоллес конечно был ближе, поскольку страдал от малярии, когда сочинял своё письмо к Дарвину. Будучи крепким социалистам, Уоллес научился не доверять рассуждениям Мальтуса, который утверждал, что способность планеты производить ресурсы (в том числе и пишу) возрастает линейно, тогда как население возрастает экспоненциально — а это означало, что в конечном итоге население выиграет в этой гонке, и тогда еды не будет хватать на всех. Социалисты полагали, что человеческая изобретательность может отложить это событие на неопределённый срок. Но к 1850-ым годам даже социалисты начинают рассматривать Мальтуса в более выгодном свете, и в конце концов угроза перенаселения была очень хорошим основанием для развития средств контрацепции, которая имела смысл для всякого крепкого социалиста. В лихорадочном бреду Уоллес представил больше разнообразие видов, с которыми он столкнулся и задался вопросом, как всё это стыкуется с идеями Мальтуса, сложил два и два и осознал, что искусственный отбор возможен и без участия заводчика.

Как выяснилось, его взгляды не были похожи на взгляды Дарвина. Уоллес считал, что основное селективное давление возникает в борьбе за выживание в неблагоприятной среде — засухи, бури, наводнения и так далее. Именно эта борьба выталкивала слабых существ из общего генофонда. У Дарвина был более грубый взгляд на механизм отбора: состязание между самими организмами. Это не совсем «у природы окровавленные зубы и когти», как писал Теннисон в своей поэме 1850 года, но коготки были втянуты, а на зубах просматривалась определённая краснота. По мнению Дарвина, окружающая среда устанавливала фон ограниченных ресурсов, но животные сами отбирали друг друга в борьбе за эти ресурсы. Политические пристрастия Уоллеса проявились даже в том, что он обнаружил цель естественного отбора: «воплотить в жизнь идеал совершенного человека». Дарвин отказался даже рассматривать такую утопическую ересь.

Уоллес не говорил о публикации своей теории, но теперь Дарвин чувствовал что просто должен ему это посоветовать. В этот момент кажется, что Чарльз только усугубит свою Действительно Плоху Идею, но в этот раз мироздание оказалось добрей. В качестве компромисса Лайель предложил, что два джентльмена могут опубликовать свои открытия одновременно. Дарвин забеспокоился, что это будет похоже на то, как если бы он стянул теорию Уоллеса, так что в итоге перепоручил все переговоры Лайелю и Хукеру и полностью умыл руки.

К счастью, Уоллес оказался истинным джентльменом (не смотря на своё скромное происхождение) и согласился, что поступить по другому было бы нечестным по отношению к Дарвину. Он и не подозревал, что Дарвин работал над точно такой же теорией уже многие годы и, боже упаси, не хотел красть труд такого выдающегося учёного. Дарвин быстро сочинил короткую версию своей работы, а Хукер и Лайель внесли две статьи в график Лондонского Линнеевского общества — относительно новой ассоциации по вопросам естественной истории. Общество приостанавливало свою деятельность на лето, но в последнюю минуту совет был собран на дополнительную встречу, и две статьи были должным образом зачитаны перед аудиторией в тридцать человек.

И что же из этого вынесла публика? Позже президент общества сообщил, что 1858 год был довольно скучным годом и «не был отмечен поразительными открытиями, которые тотчас же становятся революцией в той области науки, к которой они относятся.»

Но это было неважно. Страх Дарвина перед любыми спорами был теперь неуместен, так как кот уже был вытащен из мешка и шансы засунуть его обратно были равны нулю. Однако, обсуждение было не таким громким, как представлялось ранее. Заседание Линнеевского общества прошло в спешке, и его члены разошлись, тихо бормоча и вздыхая, чувствуя, что должны быть возмущены такой богохульственной идеей, и одновременно недоумевая, что чрезвычайно уважаемые Хукер и Лайель считали оба документа заслуживающими внимания.

Но эти идеи запали в их головы. В частности, вице-президент незамедлительно убрал все записи о постоянстве видов в статье, над которой работал.

Теперь Дарвин мог поклясться головой, что напечатав книгу, которую он ранее решился не писать, но о которой продолжал думать все время, он ничего не потеряет. Он ожидал, что это будет огромный многотомный трактат с обширными ссылками на научную литературу, рассматривающий каждый аспект его теории. Он собирался назвать его «Естественный отбор» (сознательно или подсознательно ссылаясь на «Естественную Теологию» Пейли). Но время поджимало. Он постоянно исправлял и полировал уже существующие статьи, изменив название на «О происхождении видов и сортов посредством естественного отбора». Позже, после совета своего издателя Джона Мюррея, он убирает из названия «и сортов». Первый тираж в 1250 копий поступил в продажу в ноябре 1859 года. Дарвин послал Уоллесу бесплатный экземпляр с пометкой «Одному Богу известно, что подумает общественность».

Несмотря на это, весь тираж был распродан еще до публикации. На эти 1250 книг пришло полторы тысячи предварительных заказов, и Дарвин сейчас же принялся за пересмотр материала, готовя его для второго здания. Чарльз Кингсли, автор книги «Дети вод», приходский священник и ярый христианин, настолько оценил ее, что даже написал благодарственное письмо: «Это так благородно- верить, что Бог создал основные формы жизни, способные к саморазвитию, словно Ему нужно вдохнуть свежий воздух в лакуны[59], которые Он сам и создал». Из за своих взглядов Кингсли считался инакомыслящим, так что его похвала чести не делала.

Отзывы, непоколебимые в своей религиозной ортодоксальности, были куда менее приятными. Хотя в «Происхождении» о человеке упоминалось лишь мимоходом, все обычные жалобы о людях и обезьянах, а также об оскорблении Бога и церкви немедленно всплыли на поверхность. Что особенно раздражало рецензентов, так это то, что обычные люди покупались на эти вещи. Для высшего класса играться с радикальными взглядами было обычной забавой, не более чем озорством, совершенно безобидным для образованных господ (женщин в расчет не брали). Но обычные люди были подвержены влиянию таких идей, что могло привести к нарушению установленного порядка. Ради всего святого, книга купили даже жители пригородной зоны за станцией Ватерлоо! Она должна была быть изъята из продажи!

Но было слишком поздно. Мюррей готовился отпечатать три тысячи экземпляров второго издания, продажи которого наверняка не пострадали бы от общественных споров. Лайель, Хукер, и антирелигиозный евангелист Томас Генри Хаксли — люди, мнение которых было для Дарвина очень важным, были впечатлены, и более того, почти убеждены в теории. В то время как Чарльз оставался в стороне от общественной дискуссии, Хаксли решил вступить в бой. Он был полон решимости обратиться к атеизму, и «Происхождение» дало ему точку начала. Радикальные атеисты полюбили книгу — ее общее послание и научная весомость была достаточным для них основанием, а тонкости их не особо интересовали. Хьюитт Уотсон даже назвал Дарвина «величайшим революционером в естественной истории своего века».

Введение к книге Дарвин начинает с описания предыстории своего открытия: «Путешествуя на корабле ее величества Бигль в качестве натуралиста, я был поражен некоторыми фактами в области распространения органических существ в Южной Америке и геологических отношений между прежними и современными обитателями этого континента. Факты эти, кажется, освещают до некоторой степени происхождение видов — эту тайну из тайн, по словам одного из наших величайших философов. По возвращении домой я в 1837 году пришел к мысли, что, может быть, что либо можно сделать для разрешения этого вопроса путем терпеливого собирания и обдумывания всякого рода фактов, имеющих какое нибудь к нему отношение».

Как бы извиняясь за недостаток места времени, чтобы написать что-то более объемное, чем его том в сто пятьдесят тысяч слов, Дарвин затем переходит к краткому резюмированию основной идеи. Все писатели научных книг едины во мнении, что перед тем, как обсуждать ответ, нужно обсудить сам вопрос. И это, естественно, должно быть сделано в первую очередь. В противном случае ваши читатели не оценят контекст, в который вписывается ответ. Дарвин этот принцип несомненно знал, поэтому начинает с указания, что «натуралист, размышляющий о взаимном родстве между органическими существами, об их эмбриологических отношениях, их географическом распространении, геологической последовательности и других подобных фактах, мог бы прийти к заключению, что виды не были сотворены независимо одни от других, но произошли, подобно разновидностям, от других видов. Тем не менее подобное заключение, хотя бы даже хорошо обоснованное, оставалось бы неудовлетворительным, пока не было бы показано, почему бесчисленные виды, населяющие этот мир, модифицировались таким именно образом, что они приобретали то совершенство строения и коадаптацию, которые справедливо вызывают наше изумление».

Мы видим и поклон в сторону Пейли — «совершенство структуры» это явная отсылка к аргументу часов и часовщика, а фраза «не были созданы независимо» демонстрирует что Дарвин не купился на выводы Пейли. Но мы так же видим и то, что характеризует всё «Происхождение»: готовность Дарвина признать разногласия в своей теории. Снова и снова он поднимает возможные возражения и не в качестве воображаемых аргументов, которые легко могут быть разбиты, а как серьезные вопросы, требующие рассмотрения. Следует отдать должное Пейли, так как он делал тоже самое, хотя и не зашёл так далеко, признавая невежество: он знал, что был прав. Дарвин, как настоящий учёный, не только сомневался сам, но и делился этим с читателями. Он не пришёл бы своей теории, если бы не обращал внимания на слабые места гипотезы, которая лежала в её основе.

Кроме того, он дает понять, что эта работа является дополнением к рассмотренным им ранее «трансмутациям», а именно: он обнаружил механизм изменения видов. Есть своя прелесть в том, чтобы себя ограничивать — вы свободно можете говорить об ограничениях других. А теперь он говорит, что представляет собой этот механизм. «Виды, как мы знаем, изменчивы — одомашнивание кур, коров и собак является наглядным тому доказательством. И хотя такой отбор тщательно проводился человеком, он открывает путь к отбору видов самой природой, без единого человеческого вмешательства — позже я расскажу об изменчивости видов в естественных условиях. Однако, мы можем обсудить, какие обстоятельства являются наиболее благоприятными для появления вариаций. В следующей главе «Борьба за выживание среди всех живых существ во всем мире», что неизбежно следует из их высокой скорости геометрического роста, будут рассмотрены…Фундаментальные основы Естественного отбора будут довольно подробно рассматриваться в четвертой главе; мы увидим, как естественный отбор почти неизбежно вызывает вымирание менее приспособленных форм жизни и пробуждает то, что я назвал Дивергентным характером.

Затем он обещает четыре главы посвящённые «наиболее очевидным и серьезным разногласиям теории», и самым заметным среди них это понимание того, как простой организм или орган может превратиться в очень сложный — ещё один поклон в сторону Пейли. Введение заканчивает цветистым выражением: «.. я нимало не сомневаюсь, после самого тщательного изучения и беспристрастного обсуждения, на какое я только способен, что воззрение, до недавнего времени разделявшееся большинством натуралистов, а ранее разделявшееся и мною, а именно, что каждый вид был создан независимо от остальных, — ошибочно. Я вполне убежден, что виды не неизменны и что все виды, принадлежащие к тому, что мы называем одним и тем же родом, — прямые потомки одного какого-нибудь, по большей части вымершего вида, точно так же как признанные разновидности одного какого-нибудь вида — потомки этого вида. Кроме того, я убежден, что Естественный Отбор был самым важным, но не единственным средством модификации.»

В сущности теория Дарвина о естественном отборе, которая вскоре стала известка как эволюция[60] довольно ясна.

Большинство людей думает, что понимает её, но её простота обманчива и её коварство легко недооценить. Многое из обычной критики эволюционной теории возникает из распространённых заблуждений, а из того что на самом деле предлагает теория. Продолжающиеся научные споры о деталях, часто понимаются как несогласия с общей теорией, что является ошибкой на основе слишком бесхитростного понимания о том как развивается наука и что такое «знание».

Вкратце, теория Дарвина выглядит вот так:

1. Организмы, даже в пределах одного и того же вида, изменчивы. Некоторые из них крупнее, некоторые храбрее, а некоторые даже симпатичнее других.

2. Эта изменчивость в какой-то мере носит наследственный характер и передаётся потомкам.

3. Неконтролируемый рост популяции быстро бы исчерпал все ресурсы планеты, так что нечто всё же сдерживает его: борьба за ограниченные ресурсы.

4. Таким образом, живые организмы, которые выживали достаточно долго чтобы дать потомство, тем самым улучшают шансы своего вида на выживание. Этот процесс называется естественным отбором.

5. Происходящие медленные изменения в долгосрочной перспективе могут привести к большим различиям.

6. Может пройти действительно много времени — сотни миллионов лет, а может и больше, так что эти различия могут стать просто огромными.

Относительно легко сложить все эти шест пунктов вместе и сделать вывод о том, что новые виды могут возникать и без божественного участия — если каждый из шести пунктов получит подтверждение.

Даже если различные виды остаются в значительной степени неизменными — представьте львов, тигров, слонов, гиппопотамов и других — на самом деле очевидно, что в общем и целом вид не является постоянным. Изменения происходят относительно быстро, вот почему мы их не замечаем. Но они происходят. Мы уже видели, что относительно вьюрков Дарвина эволюционные изменения могут наблюдаться в масштабах года, а относительно бактерии — в масштабах нескольких дней.

Самое очевидное доказательства видов во времена Дарвина и сегодня — это одомашнивание животных — овец, коров, свиней, кур, собак, кошек….и даже голубей. Дарвин был довольно хорошо осведомлён о голубях и даже являлся членом двух Лондонских клубов любителей голубей. Каждый любитель голубей знает, что при искусственном отборе отдельных комбинаций самцов и самое возможно получить большое «разнообразие» голубей с определёнными характеристиками. " Разнообразие пород поистине изумительно. " пишет Дарвин в первой главе «Происхождения видов». Английский почтовый голубь имеет широкий разрез рта, крупные ноздри, удлинённые веки и длинный клюв. Короткоклювый турман имеет клюв, напоминающий своим очертанием клюв вьюрка. Обыкновенный турман отличается своеобразной унаследованной привычкой летать очень высоко, плотной стаей и падать с высоты, кувыркаясь через голову, откуда и происходит его название. Испанский или римский голубь довольно крупная птица с длинным клювом и крупными ногами. Берберийский голубь похож на почтового, но имеет более короткий и широкий клюв. Дутыш надувает свой зоб и выпячивает грудь. Голубь-чайка имеет короткий клюв и ряд взъерошенных перьев на груди. У якобинца таких перьев столько, что они образуют подобие капюшона. А ещё есть трубач, пересмешник и павлиний голубь. Они не являются отдельными видами: они могут скрещиваться между собой и производить жизнеспособные «гибриды» — помеси.

А уж огромное разнообразие пород собак настолько известно, что нет необходимости даже приводит примеры. Это не значит, что собаки как вид исключительно податливы, просто собаководы имеют массу свободного времени и воображения. Существуют различные породы для каждой задачи, которую может выполнить собака. Опять же все они собаки, а не новые виды. Все они в основном (за исключением действительно больших различий в размере) могут скрещиваться, хотя искусственное оплодотворение может решить проблему размера. Сперматозоид собаки и яйцеклетка собаки в конечном итоге образуют зародыш собаки, вне зависимости от породы. Именно для этого породистым псам и нужна родословная, чтобы гарантировать что их происхождение «благородно». Если бы различные разновидности собак были бы разными видами, в этом не было бы необходимости.

Сейчас стало известно, что кошки не менее пластичны, хотя заводчики остановились пока лишь на экзотических кошках. То же самое происходит с коровами, свиньями, козами, овцами. и конечно с цветами. Количество разновидностей садовых цветов просто бесконечно.

Не создавая гибридов, заводчик может поддерживать отдельные различия на протяжении многих поколений. Голубей-дутышей скрещивают в основном с дутышами чтобы получить (значительную долю) дутышей. Почтовых голубей скрещивают и почтовыми голубями чтобы получить (в основном) почтовых голубей. Базовая генетика, о которой Дарвин и его современники ничего не знали, достаточно сложна для того чтобы там, где должна быть чистая линия, могли возникать очевидные гибриды, подобно тому как у двух кареглазых родителей может появиться голубоглазый ребёнок. Так что заводчикам голубей приходится устранять гибриды.

Существование эти метисов само по себе не объяснят как могут возникать новые виды. Разновидности, это не сами виды. Более того, очевидна направляющая рука заводчика. Но разновидности дают понять, что в пределах вида существует огромное разнообразие. Фактически изменчивость настолько велика, что можно легко представить что при достаточно количестве времени селекция может привести к совершенно новых видам. И избежание гибридизации поддерживает основные вариации из поколения в поколение, так что их признаки (биологический термин для особенностей, которые их отличают) передаются по наследству (биологический термин обозначающей способность передавать признаки от одного поколения к другому). Так что Дарвин обнаружил первую составляющую своей теории: наследственную изменчивость.

С другим ингредиентом было проще (хотя и об этом можно было поспорить). Время. Куча, огромная куча времени, «глубокого времени» для геологов. Даже не несколько тысяч лет, но миллионы, а то и миллиарды, в любом случае, намного больше того, что ожидали в викторианскую эпоху. «Глубокое время», как мы ранее наблюдали, противоречит библейской хронологии епископа Ашера, и именно поэтому идея остается спорной среди некоторых христианских фундаменталистов, которые выбрали отстаивать свою точку зрения на слабых основаниях, что было совершенно напрасно. Существование «глубокого времени» подтверждено таким количеством фактов, что настоящий приверженец фундаментализма должен верить, что Бог умышленно пытается его обмануть. Хуже того, если мы не можем доверять нашим собственным глазам, то мы не можем доверять очевидным элементам «дизайна» живых существ тоже. Мы не сможем ничему верить.

Исследуя осадочные породы, Лайель заключил, что возраст Земли должен насчитывать миллионы лет. Такими породами могли бы быть известняк или песчаник, накопляющийся слоями и пережидающий время под водой, либо в пустыне в форме песка (доказательства этих процессов были найдены в древних окаменелостях). Изучая скорость, с которой накапливались современные отложения и сравнивая ее с толщиной известных осадочных пород Лайель мог оценить время, которое потребовалось на их образование. Слой, толщиной около одного метра, образовывался за промежуток времени от одной до десяти тысяч лет. А известняковые скалы к югу от Дувра были в сотни метров толщиной! Так что это несколько сотен тысяч лет осаждения, а мы имели дело только с одним из многочисленных слоев породы, которые составляют геологическую колонку — историческую последовательность различных пород.

Теперь у нас есть большое количество доказательств древности нашей планеты. Скорость распада радиоактивных веществ, которую мы можем измерить и отобразить в прошлое, в целом подтверждает значения горных пород. Скорость дрейфа континентов, учитывая пройденное расстояние, так же не противоречит другим данным. Мы знаем, что Индия была присоединена к Африке, но около двухсот миллионов лет назад она откололась, и около сорока миллионов лет назад заняла свое текущее место, потеснив Азию, что привело к поднятию Гималаев.

Когда континенты расходятся, как например Африка и Южная Америка или Европа и Северная Америка сейчас — новые материалы, вытекающие из мантии, формируют подводные хребты. Эти горы содержат в себе «записи» об изменении магнитного поля Земли, как бы замороженные в ней по мере остывания скалы. Они хранят в себе историю постоянных смен магнитных полюсов. Иногда северный магнитный полюс находится на севере Земли (как сейчас), но бывает, что полюса меняются, и на север начинает указывать южная стрелка компаса. Математические модели магнитного поля Земли показывают, что такие развороты происходят приблизительно раз в пять миллионов лет. Подсчитайте количество таких разворотов в подводных скалах, умножьте это количество на пять миллионов — и опять, полученное значение будет так близко к предыдущим, что пересчитайте все еще раз, и числа сойдутся еще сильнее.

Большой Каньон это глубокий разрез в породе милю (1,6 км) толщиной. У вас есть выбор. Вы можете понять о чём вам здесь говорить данные о породах: потребовалось довольно много времени чтобы образовались эти породы, и ещё довольно много времени для того чтобы воды реки Колорадо разрушили их снова. Или вы можете придерживаться мнения одной книги, которая до недавнего времени находилась в отделе «научной литературы» книжного магазина, пока множество учёных не заявило, что Большой Каньон является доказательством Всемирного Потопа. Первый вариант предоставляет большое количество доказательств и геологических предположений. Второй это прекрасный тест на веру, потому что не имеет никаких доказательств. Потоп, который длился только 40 дней не смог бы создать геологические формации такого вида. Чудо? В этом случае, пустыня Сахара является таким же доказательством Всемирного Потопа, который чудесным образом не образовал каньона. Однажды поверив в чудо, вы теряете логическую нить происходящего.

В любом случае есть вторая составляющая — Глубины Времени. Требуется большое количество времени чтобы превратить организмы в совершенно новые виды, если только нужно — как полагал Дарвин — производить очень постепенные изменения. Но даже глубин времени в сочетании с наследственной изменчивостью не достаточно чтобы привести к такому виду организованных, последовательных изменений, которые необходимы для образования нового вида. Для таких изменений должна быть причина, а так же возможность и время. Дарвин, как мы уже видели обнаружил эту причину в утверждении Мальтуса о том, что при отсутствии контроля рост популяции происходит экспоненциально, тогда как ресурсы возрастают линейно. В долгосрочной перспективе экспоненциальный рост всегда опережает линейный.

Первое утверждение довольно верно, а второе остаётся в значительной степени спорным. Фактор «бесконтрольности» имеет решающее значение, и в реальной жизни популяции возрастают экспоненциально, если для этого достаточно ресурсов. Как правило рост небольшой популяции начинается экспоненциально а затем выравнивается по мере увеличения численности популяции. Однако у большинства видов, пара родителей (будем иметь ввиду виды, размножающиеся половым путём) даёт довольно большое количество потомков. Самка скворца за всю свою жизнь откладывает 16 яиц, и при отсутствии контроля популяция скворцов с каждым новым поколением увеличивалась бы в 8 раз. Планета была бы по уши в скворцах. Так что в силу необходимости 14 (в среднем) из этих 16 птенцов не доживают до возраста полового созревания, потому что их кто-нибудь съедает. И только двое из них сами становятся родителями. Самка лягушки может отложить 10 000 икринок за всю свою жизнь и почти все умирают различными нелепыми смертями прежде чем станут родителями. Самка трески откладывает сорока миллионов икринок, только ради того чтобы двое из её потомков стали родителями. При таком неконтролируемом росте, численность трески с каждым поколением увеличивалась бы в 20 миллионов раз. Неконтролируемый рост популяции просто не рассматривается как реальная перспектива.

Мы подозреваем, что Мальтус говорил о линейном росте ресурсов по одной простой причине. Школьные учебники математики тех времен выделяли два основных типа последовательности: геометрический (экспонента) и арифметический (линейный). Было и множество других, но они в учебники не попали. Использовав геометрическую последовательность для организмов, Мальтусу не оставалось ничего другого, как отнести арифметическую к ресурсам. Его точка зрения не основывалась на реальных показателях роста, которые в любом случае были меньше роста по экспоненте. Как показал пример со скворцами, большая часть потомства погибает до начала размножения, в этом весь смысл.

Принимая во внимание то, что многие из юных скворцов не станут родителями, возникает вопрос: а какие из них станут? Дарвин считал, что до этого момента доживут те, кто будет лучше приспособлен, что в принципе имеет смысл. Если один из скворцов быстрее умеет находить пищу чем другой, тогда ясно что первый имеет больше шансов преуспеть, если пищи станет мало. Лучшему может и не повезти и его съест ястреб, но в популяции скворцов обычно выживают наиболее приспособленные.

Процесс естественного отбора в действительности играет роль селекционера. Он отбирает некоторые организмы и устраняет остальные. Выбор не сознателен — здесь нет никого разумного, нет и определенной цели, однако результат очень похож. Главное отличие в том, что естественный отбор выделяет необходимые качества, в то время как человек иногда просто развлекается (к примеру, те собаки с такой плоской мордой, что непонятно, как они вообще дышат). Разумный отбор ведет к появлению животных и растений, отлично приспособленных к условиям той местности, где естественный отбор их настиг.

Это как выводить новые породы голубей, но без участия человека. Естественный отбор использует ту же самую изменчивость организмов что и заводчики голубей. Он делает выбор основываясь на ценности для выживания (в конкретной среде), а не на прихоти. И обычно он протекает медленнее, чем участие человека, но масштабы времени настолько обширно, что эта медленная скорость не имеет значения. Наследственная изменчивость и естественный отбор на протяжении действительно продолжительного времени неизбежно приводят к возникновению видов.

Природа делает всё по своему. И нет необходимости в серии неких актов творения. Однако это вовсе не означает, что эти творения не происходили. Просто для этого не требуется никаких логических необходимостей.

Пейли ошибался.

Часам не нужен часовщик.

Они могут возникнуть сами.

Глава 13. Бесконечность не так проста

Было только полшестого утра — слишком поздно для ночного перекуса, и слишком рано для раннего завтрака. Пробегая сквозь серый туман, Архканцлер Чудакулли заметил свет в Большом Зале. Заранее набравшись решительности на случай если у Думминга были студенты, он открыл дверь.

Внутри было несколько студентов. Один из них уснул под краном кофеварки.

Думминг Тупс всё ещё размахивая руками сквозь линии временных последовательностей, забравшись на стремянку.

— Что нибудь получается, Тупс? — спросил Чудакулли, продолжая бег на месте.

Как раз вовремя Думмингу удалось сохранить равновесие и не упасть.

— Эм… общий прогресс так сказать, сэр. — ответил он и спустился вниз.

— Частичка большого дела, да? — спросил Чудакулли.

— Да, сэр, и довольно сложного. Хотя у нас готовы указания. Мы почти готовы.

— Вдарь им посильнее, что-то вроде того? — спросил Чудакулли, размахивая кулаками в воздухе.

— Скорее всего, сэр. — зевнул Думминг.

— Я тут подумал пока бегал, Тупс. ну это моя привычка, знаешь, — произнёс Чудакулли.

Он собирается говорить о глазе, подумал Думминг. Я сейчас неплохо разбираюсь в глазах, но затем он спросит про ос-наездников, а это озадачивает, а потом он спросит как именно происходит эволюция и есть там бог-пространство. А затем он спросит, как можно из слизняка из океана получить человека, не используя ничего кроме солнечного света и времени. А после возможно спросит: если люди знают о том, что они люди, знают ли слизни о том, что они слизни? Какая часть слизняка это знает? Откуда тогда берётся самосознание? А было ли оно у больших ящериц? А для чего оно? А что насчёт воображения? И даже если я смогу на всё это как-то ответить, он скажет: слушай, Тупс, ты на всё так точно отвечаешь. Если я спрошу тебя о том, как из большого взрыва можно получить черепах, ложки и Дарвина, то ты придумаешь ещё больше точностей. Как всё это произошло? Кто всё это начал? Как может взорваться путота? В «Теологии видов» куда больше смысла..

— Тупс, с тобой всё в порядке?

Он понял, что Архканцлер смотрит на него с нехарактерным участием.

— Да, сэр. Просто немного устал.

— У тебя губы шевелились.

Думминг вздохнул.

— Так о чём вы подумали, сэр?

— Множество Дарвинов совершат это путешествие, верно?

— Да. Бесконечное множество.

— Хорошо, в таком случае..- начал Архканцлер.

— Но ГЕКС сказал, что тех бесконечностей, в которых он не закончил путешествия, куда меньше. — ответил Думминг. — И ещё меньше бесконечностей тех, кто вовсе не оправлялся в путешествие. А число бесконечностей, где он даже не родился..

— Бесконечностей? — переспросил Чудакулли.

— Во всяком случае — ответил Тупс, — Однако, в этом есть и положительные моменты.

— Быть того не может, Тупс.

— Хм, сэр, как только «Происхождение» будет опубликовано, то число вселенных в которых оно будет опубликовано так же станет бесконечным за бесконечно малый промежуток времени. Так что даже при том, что книга будет написана всего один раз, она будет написана, выражаясь человеческим языком, в невыразимых миллиардах смежных вселенных.

— Я так полагаю, бесконечное число раз? — спросил Чудакулли.

— Да, сэр, но извините, конечно, но бесконечность — не так проста.

— Прежде всего нельзя представить себе её половину.

— Это верно. В действительности это и не число вовсе. До него нельзя досчитать. И в этом-то вся проблема. ГЕКС прав, самое странное число в мультивселенной это не бесконечность, а единица. Только один Чарльз Дарвин напишет «Происхождение видов»..это просто невозможно.

Чудакулли сел.

— Я буду чертовски рад, когда он закончит эту книгу. — произнёс он, — Мы должны разобраться со всей этой узловатостью, вернуть его обратно, и я лично подам ему перо.

— Эм… не всё сразу, сэр. — ответил Думминг. — Он не начнёт писать пока не вернётся домой.

— Справедливо. — произнёс Чудакулли. — На корабле не очень-то и попишешь.

— Сперва он должен всё обдумать, сэр. — ответил Думминг. — Я это хочу сказать.

— И как долго? — спросил Чудакулли.

— Лет примерно двадцать пять, сэр.

— Что?

— Он хотел быть уверен, сэр. Он занимался исследованиями и писал письма. Много писем. Он хотел знать всё обо всём — о шелкопрядах, овцах, ягуарах… Он хотел быть уверен, что прав. — Думминг пролистал бумаги в своей папке. — Вот что меня заинтересовало. Это отрывок из его письма 1857 года, и вот о чём в нём говорится. «какой скачок между отчётливым разнообразием, созданным природой и видами созданными отдельными актами творения Руками Божьими.»

— И это пишет автор «Происхождения»? Больше похоже на автора «Теологии».

— Он собирался сделать большое дело. Он волновался.

— Я читал «Теологию», — ответил Чудакулли. — Частично. И она отнюдь не лишена смысла.

— Да, сэр.

— То есть, если бы мы не наблюдали создание этого мира с самого первого дня, можно было подумать что..

— Я понял, о чём вы хотите сказать, сэр. И думаю, что именно поэтому «Теология» оказалась столь популярной.

— Дарвин, то есть наш Дарвин, подумал, что ни один бог не стал бы создавать столько различных видов усоногих ракообразных. Это же такое расточительство. Он подумал, что совершенное существо не стало бы этим заниматься. Но другой Дарвин, которой был религиозен, сказал что в этом-то всё дело. Говорят, что подобно тому, как человек стремится к совершенство, то и всё животные должны делать тоже самое. И растения. Как говорится, выживает сильнейший. Создания не совершенны, но у них есть врождённое…стремление к совершенству как часть общего Замысла внутри них. Они могут эволюционировать. Фактически, это даже хорошо, так как означает, что всё становится только лучше.

— Звучит логично. — ответил Чудакулли. — По крайней мере, с точки зрения бога.

— А ещё есть все эти легенды про Сады Эдема и Конец Света.

— Я должно быть пропустил эту главу. — произнёс Чудакулли.

— Это просто завуалированная сказка о золотом веке в начале мира и о грядущих разрушениях в конце, сэр. Дарвин считал, что летописцы древности все перепутали. Ну как тролли, помните? Они еще думали, что прошлое впереди, потому что они могут его видеть. В самом деле ужасные разрушения происходили в начале рождения мира.

— А, ты про эти красные раскаленные скалы, сталкивающиеся планеты и остальные штуки, да?

— Именно. И конец света, ну, как ожидается, был бы дорогой совершенных существ и растений в идеальный сад, принадлежащий Богу.

— За поздравлениями и так далее? Призы вручены, оценки даны?

— Вполне возможно, сэр.

— Что-то вроде нескончаемого пира?

— Он говорил не так, но, пожалуй, что да.

— А что насчет ос? — спросил Чудакулли. — Их же всегда берут. И муравьев тоже.

Думминг был готов к этому вопросу.

— Об этом было множество споров, — сказал он.

— И чем они закончились? — поинтересовался Архканцлер.

— Было решено, что раз они вызывают так много разногласий, их заслуги не будут учитываться.

— Ха! И Дарвин протащил все это через священников?

— О да. По крайней мере, через большую их часть.

— Но он же перевернул вверх ногами весь их мир!

— Ну, это все равно бы произошло, сэр. Зато он не понизил статус Бога. Люди и так уже ковыряли землю, доказывая, что мир очень стар, что горы раньше были морским дном, а давным давно существовало множество странных животных. Идеи о том, что Дарвин называл естественным отбором или просто эволюцией, уже давно витали в воздухе. И это было грозным предзнаменованием. Однако Теология видов говорит, что все это было спланировано. Это был огромный План, простирающийся на миллионы лет, включающий в себя даже планету! Все эти землетрясения и извержения вулканов, затопление земель, это было преобразование планеты! Мир, на котором в конце концов окажется твердая земля под ногами, подходящая атмосфера, минералы, которые легко добыть, моря, полные рыбы…

— Мир для людей, другими словами.

— Даже один словом, сэр. — ответил Думминг. — Люди. Венец природы. Существо, которое знает кто оно есть, даёт имена всем вещам и имеет понятие о Божестве. Этот Дарвин позже напишет другую книгу под названием «Возникновение человека». Как ни странно, наш Дарвин собирается написать похожую книгу под названием «Происхождение человека»..

- О, вижу у него проблемы с тем чтобы выбирать слова. — произнёс Чудакулли.

— Возможно. — ответил Думминг. — Теологического Дарвина сочли смелым, но… приемлемым. Кроме того, было слишком много доказательство того, что эта планета была создана для людей. Религии изменила довольно многое, как в общем и техномансия. Бог был ещё в силе.

— Миленько. — произнёс Архканцлер. — Так что там с динозаврами?

— Простите, сэр?

— Ты знаешь о чем я, мистер Тупс. Мы же видели их, припоминаешь? Не те огромные, а маленькие, раскрашивающие свои тела и охотящиеся на других животных? А осьминоги, строящие города под водой? И это я еще про крабов не вспоминал. А, кстати, крабы! Настоящие молодцы. Они строили плоты с парусами и захватывали другие племена. Это то же почти готовая цивилизация! Но все они были уничтожены. Тоже часть «божественного» плана?

Думминг пребывал в нерешительности.

— Они поклонялись крабьему богу. — в качестве утвердительного суждения произнёс он, пока обдумывал мысль дальше.

— Ну да, почему нет? — ответил Чудакулли. — Они же были крабами.

— Хм. Возможно они. не были достаточно подходящими? В каком-то смысле.

— Были слишком умны, — ответил Чудакулли.

Думминг забеспокоился.

— Дарвин ничего о них не знал. — ответил он. — Они не создали ничего, что просуществовало достаточно долго. Я полагаю, что Дарвин написавший «Теологию» предположил бы что им просто ничего не удалось или в чём-то провинились. В одном из священных текстов основной религии упоминается, потоп, утроенный богом, который смыл всё кроме одной семьи и животных в лодке.

— Зачем?

— Думаю, потому что все они были грешниками.

— Как животные могут быть грешниками? Как краб может быть грешником, если уж на то пошло?

— Не знаю, Архканцлер! — выпалил Думминг. — Может если съест запрещённые водоросли. Или выкопает нору не в тот день. Я не теолог!

Они немного посидели в молчании.

— Немного запутанно, да? — спросил Чудакулли.

— Да, сэр.

— Нам придется следить за тем, чтобы «Происхождение» было написано. — Уже, сэр.

— Но ты хотел бы, чтобы кто-то всем этим заправлял, да? — мягко сказал Чудакулли. — Вообще всем.

— Да! Да, хотел бы, сэр! Не бородатый старик в небе, а. нечто! Своего рода структура, для которой добро и зло имеет реальные значения! Я понимаю почему «Теология» была так популярна. Она всё перевернула вверх ногами! Но как происходила эволюция? Откуда взялся порядок? Если в начале у вас горящий небесный свод, то как в конце получились бабочки? Где были бабочки с самого начала? И каким образом? Какая часть горящего водорода строила планы на людей? Даже Дарвин, написавший «Происхождение», призвал к богу, чтобы объяснить появление жизни. Приятно узнать что за всем этим кроется некий. разум.

— Обычно ты так не выражаешься, Мистер Тупс.

Думминг сник.

— Извините, сэр. Думаю, что это всё меня совсем доконало.

— Ну, я могу понять почему. — произнёс Чудакулли. — Здесь должен быть богород. Некоторые вещи сами собой не появятся. Вот глаз, например..

Думминг тихонько взвизгнул.

— …это очень просто, — закончил Чудакулли. — Тупс, ты в порядке?

— Эм, да, сэр, в порядке. Все хорошо. Просто, вы говорите?

— Зрение сохраняет тебе жизнь. — пояснил Чудакулли. — Любое зрение это лучше, чем ничего. Понимаю что имел ввиду Дарвин, написавший происхождение. Вам не нужен бог. Но есть, такие осы, которые паразитируют на пауках. если я конечно не говорю о пауках, которые паразитируют на осах. во всяком случае, кто бы там не паразитировал, он подождёт..

— Ага, — радостно произнёс Думминг, — Это там не гонг к завтраку?

— Я ничего не слышал. — ответил Чудакулли.

— Точно вам говорю, — сказал Думминг, направляясь к двери. — Сэр, я, пожалуй, пойду и проверю.

Глава 14. Алеф- N-плекс

Волшебники не только постигают кажущуюся нелепость «квантов», всеобъемлющую фразу всех продвинутых физиков и космологов, но и взрывоопасное философское/математическое понятие бесконечности.

Они открыли для себя (конечно на свой манер) одно из величайших откровений математиков девятнадцатого века: существует множество бесконечностей, и некоторые их могут быть больше чем другие.

Звучит, конечно, нелепо. Тем не менее, не смотря на это совершенно естественное чувство, это оказывается истиной.

В отношении бесконечности следует понять две важные вещи. Вопреки тому, что бесконечность часто сравнивают с числами вроде 1,2,3, бесконечность сама по себе не является числом в традиционном смысле этого слова. Как выразился Думминг Тупс, до неё нельзя досчитать. А вторая важная вещь состоит в том, что даже в самой математике существует множество различных понятий, гордо несущих на себе ярлык «бесконечности». Если вы перепутаете их значения, то получится полная ерунда.

А третья, извините, третья важная вещь это то, что вы должны понимать, что бесконечность зачастую является процессом, а не предмет.

Но — четвёртая важная вещь — математики имеют привычку превращать процессы в предметы.

И пятая (всё в порядке, их пять) важная вещь — один вид бесконечности является числом, хотя и несколько не в традиционном смысле этого слова.

Так же как противостоят ей математики, волшебники противостоят физике. Является ли вселенная Круглого Мира конечной или бесконечной? Верно ли, что в любой бесконечной вселенной содержится не только всё то, что может произойти, но и то что должно? Может ли существовать бесконечная вселенная состоящая исключительно из стульев. неподвижная, низменная и дико неинтересная? Мир бесконечности парадоксален, или так кажется на первый взгляд, но мы не должны позволить кажущемся парадоксам вас запугать. Если мы сохраним ясную голову, то сможем направить наш путь сквозь парадоксы и превратить бесконечность в надёжного помощника мышлению.

Философы обычно различают два различных вида бесконечности — «актуальную» и «потенциальную». Актуальная бесконечность представляет собой нечто бесконечно большое и непроизносимое, что до недавнего времени пользовалась дурной славой. Более солидный вид бесконечности — потенциальная, которая возникает когда всякий раз даёт нам понять, что может продолжаться сколь угодно долго. Самый основной процесс такого вида это счёт: 1,2,3,4,5.. Можем ли мы дойти до «наибольшего возможного числа» и остановиться? Дети часто задают такой вопрос и сначала думают, что самое большое число которое они знают, это и есть самое большое число. Какое-то время они думают, что это шесть, потом что — сто, а потом — тысяча. Вскоре они понимают, что если вы можете досчитать до тысячи, то тысяча и один — это только первый шажок вперёд.

В своей книге 1949 года «Математика и воображение» Эдвард Каснер и Джеймс Ньюман представили миру гугл — число, которое содержит сотню нулей. Имейте ввиду, что миллиард содержит только девять нулей: 1000000000.

А гугл настолько большой, что занимает две строки: 10000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000. Имя было придумано девятилетним племянником Каснера и стало идеей для интернет-поисковика.

Даже при том, что гугл довольно большое число, он определённо не бесконечен. Легко написать ещё большее число:

10000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000001

Просто добавьте единицу. Ещё более захватывающий способ найти ещё большее число чем гугл это создать гуглплекс (имя так же любезно предоставлено племянником), которое является единицей с гуглом нулей. Даже не пытайтесь его записать: вселенная так мала, (если конечно вы не будете использовать шрифт субатомного размера), и её жизнь так коротка (не говоря уже о вашей).

Хотя гуглплекс довольно крупное число, он по прежнему является довольно определённым числом. В нём нет ничего странного. Он определенно оно не бесконечно (всегда можно добавить единицу). Однако для большинства целей оно достаточно большое, включая и большинства чисел, которые становятся астрономическими. Каснер и Ньюман заметили что «как только люди начинают говорить о крупных числах, они впадают в неистовство. И кажется находятся под впечатлением о том, что раз ноль не равен ничему, то его можно приписать к любому числу сколь угодно раз без каких-либо последствий». Эту фразу мог произнести сам Наверн Чудакулли. В качестве примера они сообщают, что в конце 40-ых годов выдающаяся научная публикация объявила, что число снежных кристаллов необходимых для того чтобы начать ледниковый период это миллиард в миллиардной степени. Это, говорят они, очень поразительно и очень глупо. Миллиард в миллиардной степени это единица с 9 миллиардами нулей. Нормальное число составляет единицу с 30 нолями, что фантастически меньше, хотя по прежнему больше чем состояние банковского счёта Билла Гейтса.

Какой бы не была бесконечность это не обычный «счёт». Если бы самым большим числом было бы энное количество газилионов, тогда то же самое энное количество газилионов и один было бы больше. И даже если всё усложнить, так что к примеру самым большим числом было бы энное количество газилионов, два миллиона девятьсот шестьдесят четыре тысячи, семьсот пятьдесят восемь, тогда энное количество газилионов, два миллиона девятьсот шестьдесят четыре тысячи, семьсот пятьдесят девять всё равно было бы больше.

Мы можете добавить к любому числу единицу и получить число, которое (хотя немного, но отличимо) больше.

Процесс счёта остановиться если вы перестанете дышать, он не закончится от того, что у вас кончатся цифры. Хотя возможно кто-нибудь бессмертный может исчерпать пространство вселенной в которой будет записывать числа или время, чтобы произнесли их все.

Если вкратце: существует бесконечное множество чисел.

Замечательный факт в этом утверждении состоит в том, что нет числа под названием «бесконечность», которое больше чем все остальные. Совсем наоборот: дело в том, что нет самого большого числа. Так что, хоть процесс счёта в принципе может продолжаться вечно, число, до которого вы добрались на каждом определённом этапе, является конечным. «Конечный» означает, что вы можете досчитать до этого числа и остановиться.

Как сказали бы философы: подсчёт это пример потенциальной бесконечности. Это процесс, который может длится вечно (или по крайней мере, так кажется нашим наивным умам), но никогда не достигнет «вечности».

Развитие новых математических идей обычно происходит согласно модели. Если бы математики строили дом, они начали бы со стен нижнего этажа парящих на высоте фута над влагостойким покрытием или там где это покрытие должно быть. Там не было бы дверей и окон, а просто отверстия правильной формы. Со временем добавился бы второй этаж, качество кладки замечательно бы улучшилось, стены внутри были бы отштукатурены, все двери и окна были бы на своих местах, а пол был бы достаточно прочным, чтобы по нему можно было пройти, не провалившись. Третий этаж был бы огромным, сложным, полностью покрытым коврами, на стенах висели бы картины, в комнатах было бы огромное количество мебели впечатляющего не совместимого друг с другом дизайна, в каждой комнате было бы шесть различных видов обоев… Чердак напротив был бы скромен, но элегантен — минималистичный дизайн, ничего лишнего и всё на своих местах. Тогда и только тогда они вернуться к нижнему этажу, выкопают фундамент, зальют его бетоном, проложат водонепроницаемый слой и будут достраивать стены вниз пока не дойдут до фундамента.

В конце вы получите дом, который не развалится. Хотя большую часть времени, потраченного на его стройку, он выглядел бы совершенно не вероятным. Но строители, в азарте возводя стены вверх и заполняя комнаты предметами интерьера, были слишком заняты чтобы это заметить пока строительные инспекторы не ткнули их носом в структурные недостатки.

Когда возникают новые математические идеи, никто не понимает их достаточно хорошо, что в принципе нормально, поскольку они новые. И никто не делает больших усилий чтобы разобраться во всех логических деталях, пока не убедится что идея будет стоящая. Таким образом, основные направления исследований состоит в развитии этих идей, если они ведут к чему-нибудь интересному. Для математика «интересно» в основном означает «могу я найти способы протолкнуть все это дальше?», но лакмусовой бумажкой в этом случае является вопрос «какие проблемы это сможет решить?» Только после получения удовлетворительных ответов на оба эти вопроса несколько упорных и педантичных душ спускаются в подвал решают проблему достойного основания.

Математики использовали бесконечность задолго до того как догадались что это такое и как использовать её на благо. В V в. до н. э., Архимед, выдающийся греческий математик и серьезный претендент на призовое место среди самых выдающихся учёных все времён, разработал способ нахождения объема сферы при помощи (концептуальной) нарезки её на бесконечное число бесконечно тоненьких дисков, подобно тонко-тонко нарезанному хлебу, затем взвешивая их чтобы сравнить их общий объем с объемом подходящего тела, который он уже знал. Как только он получит ответ при помощи этого удивительного метода, он вернулся к началу и нашёл логически приемлемый способ доказать свою правоту. Но без всей этой возни с бесконечностью, он не узнал бы где начать, а его логическое основание так и не сдвинулось бы с мертвой точки.

Ко времени Леонарда Эйлера, настолько продуктивного автора, что его можно считать Терри Пратчеттом математики восемнадцатого века, многие из ведущих математиков возились с «бесконечными рядами» — кошмаром любого школьника о сумме, которая никогда не заканчивается. Вот например:

1 + 1/2 + 1/4 + 1/8 + 1/16 + 1/32 +…, где двоеточие означает «и так далее». Математики пришли к выводу, что эта сумма не сводится ни к чему толковому, хотя в результате должна составлять два.[61] Если вы остановитесь на каком-либо конечном этапе, то получите нечто меньшее чем два. Но сумма отставания продолжает уменьшаться. Сумма вроде как подбирается к правильному ответу, но в действительности его не достигает. Однако то количество, на которое отстаёт можно можно сократить насколько позволит ваше желание и время.

Ничего не напоминает? Выглядит подозрительно похоже на один из парадоксов Зенона/Ксено. О том как стрела подкрадывается к своей цели, как Ахиллес догоняет черепаху. О том, что вы можете делать бесконечно многое за конечный промежуток времени. Сделайте первое дело. Спустя одну минуту сделайте второе. Спустя ещё полминуты сделайте третье… и так далее. Всего за две минуты вы сделаете бесконечно многое.

Понимание того, что бесконечные суммы имеют разумное значение, это только начало. Оно не развеивает всех парадоксов. По большей части оно только их обостряет.

Математики выяснили, что некоторые бесконечности безопасны, а другие нет.

Единственный вопрос, который возникает после такой блестящей догадки это: как вы узнали? Ответ в том, что если ваше понятие бесконечности не приводит к логическим противоречиям, тогда бесконечность безопасна, а если приводит — то нет. Ваша задача это дать разумный ответ на то, какая «бесконечность» вас интересует. Вы не можете предположить что она автоматически имеет смысл.

Не смотря на то, что на протяжении восемнадцатого и начала девятнадцатого века математики разработали очень много понятий «бесконечности», все они являются потенциальными. В проективной геометрии «бесконечно удалённая точка» это место где пересекаются две параллельные прямые, подобно тому как рельсы железной дороги сходятся на горизонте, и кажется что на горизонте они пересекаются. Но если по равнине едет поезд, горизонт бесконечно удаляется, и вообще не является частью равнины, а только оптическая иллюзия. Так что точка в бесконечности определятся бесконечным процессом движения по железнодорожным путям. Поезд никогда туда не приедет. В алгебраической геометрии круг заканчивается тем, что можно определить как «коническое сечение, которое проходит через две мнимых бесконечно удалённых точки», которое легко можно воссоздать с помощью пары циркулей.

Математики достигли общего консенсуса и он сводится к следующему. Всякий раз, когда вы используете термин «бесконечность», вы действительно подразумеваете процесс. Если этот процесс порождает четко определённый результат, но в связи со сложными интерпретациями, результат имеет значение, для которого в данном контексте вы используете слово «бесконечность».

Бесконечность это процесс зависящий от контекста. Она потенциальна.

И не может оставаться такой и дальше.

В конце девятнадцатого века Дэвид Гилберт был один из двух величайших математиков мира и был одним из величайших энтузиастов нового подхода к бесконечности, в котором, вопреки тому, что мы вам сейчас сказали, бесконечность рассматривается как предмет, а не процесс. Новый подход был детищем Георга Кантора, немецкого математика, чьи работы привели его на территорию чреватыми логическими ловушками. На протяжении века целая область оставалась запутанной. В конце концов он решил разобраться раз и навсегда решив сперва построить фундамент. Он был не единственным, кто делал это, но был одним из самых радикальных. Ему удалось разобраться в области, которая привела его к таким отрезкам времени, но только за счёт возникновения проблем в другом месте.

Многие математики ненавидели идеи кантора, но Гилберту они нравились, и он активно их защищал. «Никто», — заявлял он — «не сможет изгнать вас их рая, который создал Кантор». Это конечно же было настолько парадоксально как и сам рай. Гилберт объяснял некоторые их парадоксальных свойств бесконечности в терминах вымышленного отеля, теперь известного как отель Гилберта.

В отеле Гилберта находится бесконечное число номеров. Все они пронумерованы: 1,2,3,4 и так до бесконечности. Это пример фактической бесконечности — каждый номер существует сейчас и номер под номером энный газилион и один ещё не построен. И вот когда один воскресным утром вы туда приезжаете, то выясняется что все номера заняты.

В отеле с фиксированным количеством номеров, даже если их миллиард миллиардов и еще одна, это будет проблемой. Никакое количество толкущихся вокруг людей не может создать дополнительную комнату (для упрощения задачи условимся, что нормы безопасности и здравоохранения не позволяют подселить в номер второго человека).

Однако, в отеле Гилберта всегда есть комната для еще одного постояльца. Не под номером «бесконечность»,конечно, такой комнаты просто нет. Под номером «один».

А что же делать невезучему из первого номера? Он переезжает в комнату номер «2». Постоялец второй комнаты переезжает в третью, и так далее. Постоялец миллиард- миллиардной комнаты переезжает в комнату «миллиард-миллиардная и один», а хозяин миллиард-миллиардной и один — в миллиард-миллиардную и два. Постоялец комнаты под номером «N» просто переходит в комнату «N+1», и это работает для любого числа N.

В отеле с конечным числом комнат такая штука не прокатит. В нем нет комнаты под номером «миллиард-миллиардная и два», в которую мог бы переселиться постоялец из миллиард-миллиардной и один. В отеле Гилберта комнат бесконечное множество, поэтому каждый может переместиться в соседний номер. Как только это действие совершено, отель снова заполнен доверху.

Но это ещё не всё. В понедельник в совершенно полный отель Гилберта приезжает группа туристов. И нет проблем: управляющий переселяет всех на пятьдесят номеров вперёд. — номер 1 в 51, номер 2 — в 52, и так далее, в результате чего номера с 1-50 остаются свободными для всех туристов.

Во во вторник прибывает бесконечно большая группа туристов, содержащая бесконечное число людей, услужливо пронумерованных A1, A2, A3… Уверены, что на них не хватит номеров? Однако они есть. Уже поселенные гости переселяются в номера с чётными: гость из первого номера переезжает во второй, гость из второго номера переезжает в четвёртый, гость из третьего переезжает в шестой. и так далее. Затем, когда освободятся нечётные номера их занимают новоприбывшие гости: A1 отправляется в 1 номер, A2 отправляется в 3 номер, A3 отправляется в 5 номер. Ничего сложного.

К среде управляющий уже рвёт на себе волосы, потому что бесконечные группы туристов всё появляются и появляются. Группы именуются буквами A, B, C.. из бесконечно долго алфавита, а люди в них — A1, A2, A3…, B1, B2, B3… C1, C2, C3…

.. и так далее. Но у управляющего появляется блестящая идея. На бесконечно большой парковке около бесконечно большого отеля он распределяет всех новых гостей в виде бесконечно большого квадрата: Al A2 A3 A4 A5…

Б1_Б2_Б3_Б4_Б5…

В1_В2_В3_В4_В5…

Г1_Г2_Г3_Г4_Г5…

E1_E2_E3_E4_E5…

Затем он выстроил их в одну бесконечно длинную прямую, в порядке А1-А2 Б1- А3 Б2 В1 — А4 Б3 В2 Г1 — А5 Б4 В3 Г2 Е1…

Чтобы понять смысл, посмотрите на диагонали, идущие из правого верхнего угла в левый нижний. Мы использовали дефисы, чтобы их разделить. Большинство людей предпочтет снова переселить уже живущих постояльцев в четные номера и заполнить нечетные новоприбывшими. Это сработает, однако есть и более элегантный метод, и управляющий, будучи математиком, немедленно его находит. Он загружает всех обратно в бесконечный автобус фирмы, распределяя места в порядке их следования в линии. Это оставляет только одну проблему, которая уже была решена ранее[62].

Отель Гилберта призывает нас к осторожности, когда мы делаем предположения относительно бесконечности. Она может быть не похожей на обычное конечное число. Если вы добавите к бесконечности единицу, она не станет больше. Если вы умножите бесконечность на бесконечность она всё равно не станет больше. Вот что такое бесконечность. Фактически проще сделать вывод о том, что любое действие с бесконечностью будет равняться бесконечности, потому что вы не сможете получить ничего больше чем бесконечность.

Вот как все считали, и это действительно так, но только если все ваши потенциальные бесконечности состоят из конечного числа шагов, которые вы делаете бесконечно долго.

Но в 1880 году Кантор поразмыслил о фактических бесконечностях и открыл ящик Пандоры с бесконечностями всех размеров. Он назвал их трансконечными числами и обнаружил их когда работал в классической, традиционной области анализа. Они были чертовски сложными штуками и привели его в ранее неизведанные закоулки. Погрузившись в глубокие размышления о природе этих вещей, Кантор отвлёкся от своей работы в совершенно респектабельной области анализа, и начал думать о более сложных вещах.

О подсчете.

Обычный способ знакомства с числами — это научить детей считать. Они узнают, что числа это «штуки, которые используются для счёта». Вот к примеру «семь» это там где вы окажетесь если начнёте считать с понедельника до воскресенья. Так что количество дней в неделе равно семи. Но что за зверь это «семь»? Слово? Нет, потому что вместо него можно использовать символ 7. Символ? Но тогда вместо него есть слово, и в любом случае, в какой-нибудь Японии используется совсем другой символ. Так что же такое семь? Легко сказать что такое семь дней, семь овец или семь цветов радуги… но что само по себе значит число? Вы вряд ли сталкивались с явной семёркой, она всегда соотносится с некой совокупностью вещей.

Кантор решил превратить нужду в добродетель и заявил, что число — это что-то, имеющее отношение к набору или скоплению вещей. Вы можете собрать набор из вообще любой коллекции вещей. Интуитивно понятно, что номер, который вы получите во время подсчета показывает, сколько вещей принадлежат к этому набору. Количество дней в неделе определяется числом «семь». Удивительная особенность подхода Кантора заключается в следующем: вы можете узнать, находятся ли в другом наборе семь предметов без каких-либо подсчетов. Для этого вам лишь нужно соотнести члены наборов друг с другом так, чтобы каждому члену из первого набора был подобран элемент из второго. Если, к примеру, второй набор — это цвета спектра, то наборы будут соотнесены таким образом: понедельник — красный, вторник — оранжевый, среда — желтый, четверг- зеленый, пятница — голубой, суббота — фиолетовый[63], воскресенье — октариновый.

Порядок, в котором вещи будут пронумерованы абсолютно неважен. Но нельзя соотносить вторник сразу и с фиолетовым, и с зеленым, или зеленый и со вторником, и с воскресеньем. Или пропускать некоторые элементы.

К примеру, вы попадете в беду, если захотите соотнести дни недели со слонами, на которых стоит Диск: воскресенье- Берилия, понедельник- Тьюбул, вторник- Великий Т’Фон, среда-Джеракин, а четверг?

Точнее, у вас кончатся слоны. Даже если мифический пятый слон возьмет на себя четверг.

В чем разница? Ну, в неделе семь дней, а в спектре семь цветов, поэтому вы можете соотнести эти два множества. А вот слонов у вас всего четыре (ну, может, пять), а четыре или пять никак нельзя приравнять к семи.

Глубокий философский смысл здесь в том, что вам не нужно знать чисел четыре, пять и семь, чтобы обнаружить что нет никакого способа соотнести эти два множества. Разговор о величине цифр подобен размахиванию кулаками после драки. Соотнесение логически первостепенно по отношению к счёту.[64]

Пока что ничего нового. Но соотнесение имеет смыл не только для конечных множеств, но и для бесконечных. Вы даже можете соотнести четные числа с остальными:

2 1

4 2

6 3

8 4

10 5 и так далее. Подобные соответствия объясняют происходящее в отеле Гилберта. Вот как у Гилберта появилась идея (помните, крыша вперед фундамента).

Какое же кардинальное число соответствует всем числам (и, соответственно, любого множества, которое можно с ним соотнести)? Классическое название это «бесконечность». Однако Кантор, будучи осторожным, предпочел название, которое не так сильно цепляло внимание, поэтому в 1883 году он дал ему имя «Алеф» — по первой буква еврейского алфавита, и подписал под ней небольшой ноль, по причинам, которые выяснились довольно скоро: Алеф-нуль.

Он знал что именно он начал:

«Я точно знаю, что выбрав такую процедуру я противопоставил свою позицию широко распространённому мнению относительно бесконечности в математике и текущим взглядам на природу числа. " Он получил то, что и ожидал: много критики и особенно от Леопольда Кроникера. «Бог создал целые числа: всё остальное — дело рук человеческих» — заявлял Кроникер.

Сейчас, правда, большинство их нас думает, что и целые числа создал человек.

Зачем тогда вводить новый символ? (тем более еврейский). Если бы по мнению Кантора существовала только одна бесконечность, он смело назвал бы её просто «бесконечность» и использовал бы классический символ перевёрнутой восьмёрки. Он быстро понял, что согласно его точки зрения, могут существовать и другие бесконечности, а он вполне вправе назвать их альф-один, алеф-два, алеф-три и так далее.

Как же могут существовать другие бесконечности? Это является большим и неожиданным последствием неразвитой идеи соотнесения. Чтобы объяснить как это происходит, в каком-то смысле нам нужно будет поговорить о действительно больших числах. Конечных и бесконечных. Чтобы убедить вас в том, что все они белые и пушистые мы введем простую условность.

Если n обозначает любое число любого размера, тогда n-плекс обозначает 10 в степени n, что означает единицу с n нулями. Так что 10 в степени 2 это 100, 10 в шестой степени это 1000 000, миллион; 10 в девятой степени это миллиард. Когда степень равна 100, то мы получает гугл. Таким образом гуглплекс можно описать как 10 в степени гугл.

Подобно Кантору можно легко представить 10 в степени бесконечность. Но давайте быть точнее: как быть с алеф в степени ноль? Что такое 10 в степени алеф-ноль?

Примечательно что оно имеет совершенно разумное значение. Это кардинальное число множества всех действительных чисел — чисел которые могут быть представлены в виде бесконечной десятичной дроби. Вспомним эфебского философа Фтагонала, который знаменит высказыванием «Диаметр делит окружность. тогда соотношение должно равняться трём. Но так ли это? Нет. Три, запятая, один, четыре и куча других цифр после запятой. И нет числа этим чёртовым числам.» Конечно это отсылка к самому знаменитому из вещественных чисел — числу Пи, которое нуждается в бесконечном количестве знаков после запятой, чтобы оценить его точность. Округлённое до одного знака после запятой, оно равно 3,1. Округлённое до двух знаков после запятой оно равно 3,14. До трёх — 3,141. Так до бесконечности.

Кроме Пи, существует множество других вещественных чисел. Насколько велико фазовое пространство всех вещественных чисел?

Подумайте о знаках после запятой. Если мы рассматривает один знак, то для него есть 10 возможных вероятностей: любое из чисел от 0 до 9. Если мы рассматриваем два знака после запятой, то для него есть 100 вероятностей: от 00 до 99. Если мы рассматриваем три знака после запятой, тогда для него существует 1000 вероятностей: от 000 до 999.

Закономерность понятна. Если мы рассматриваем n знаков после запятой, тогда существует 10 в степени n вероятностей. А это n-плекс.

Если знаки после запятой могут продолжаться «вечно», первым делом нужно спросить какого вида «вечность» имеется ввиду. И ответом является алеф-ноль Кантора, потому что в нём есть первый знак после запятой, второй, третий. эти места соответствую целым числам. Так что если всё множество чисел n равно аллеф-нолю, мы обнаружим, что кардинальное число этого множества всех вещественных чисел (не принимая внимания знаки после запятой) равно 10 в степени алеф-ноль. То же самое верно в силу более сложных причин, если мы не будем учитывать все знаки после запятой.[65]

Всё отлично, но предположительно 10 в степени алеф-ноль окажется очень хорошо замаскированным алеф-нолём, поскольку все бесконечности должны быть равны? Нет, они не равны. Кантор доказал, что нельзя соотносить вещественный и целые числа. Так что 10 в степени алеф-ноль больше чем алеф-ноль.

Он пошёл дальше. Гораздо дальше. Он доказал[66], что поскольку n является любым бесконечным кардинальным числом, 10 в степени n является ещё большим кардинальным числом. Так что 10 в степени алеф-ноль ещё больше, а 10 в степени 10 в степени алеф-ноль ещё больше… и так далее.

Бесконечностям Кантона нет числа. И нет какой-то самой большой «гипербесконечности».

Понятие бесконечности как о «самом большом из возможным чисел» встречает здесь определённые трудности. И это разумный способ создать бесконечную серию арифметических рядов.

Если вы начнёте с любого кардинального алеф-n, тогда 10 в степени алеф-n ещё больше. Естественно предположить, в результате у вас получится алеф-(n+1) — это утверждение называется обобщённой континуум-гипотезой. В 1963 году Пол Коэн (не имеющий отношения ни к Джеку, ни к Коэну) доказал, что… ну это от много зависит. В некоторых вариациях теории множеств это утверждение является правдой, а в других оно ложно.

Таковы математические основы, вот почему лучше сначала построить дом, а только потом закладывать фундамент. В этом случае, если они вас не устраивают, вы можете построить вместо них что-нибудь другое. Не разрушая сам дом.

Таким образом Кантор создал Рай: совершенно новая система счисления алефов, бесконечностей сверх всякой меры и очень сильно ощущение «никогда». Оно совершенно естественно возникает из одного простого принципа: для установки логических оснований арифметики вам нужна только техника «соотнесения». Большинство действующих математиков теперь согласны с Гилбертом и идеи Кантора, вначале казавшиеся удивительными были вплетены в саму ткань математики.

Волшебники не просто противостоят математике бесконечности. Они ещё хорошенько запутались с физике. А здесь возникают совершенно новые вопросы на тему бесконечности. Является ли вселенная конечной или бесконечной? Какого вида эта конечность/бесконечность? И что там со всеми параллельными мирами о которых говорят космологи и квантовые физики? Даже если каждая их этих вселенных конечна, бесконечно ли их общее число?

Согласно современной космологии обычно мы полагаем, что наша вселенная конечна. Она родилась в качестве крошечной точки в результате большого взрыва, а затем на протяжении 13 миллиардов лет расширялась с конечной скоростью, так что она продолжает быть конечной Конечно в мелких масштабах она может быть бесконечно неделимой, подобно математической длине или плоскости, но с позиций квантовой механики на уровне ниже Планковской длины может быть определённо зернистой, так что вселенная имеет огромное, но конечное число возможных квантовых состояний.

Многомировая интерпретация квантовой теории была изобретена физиком Хью Эверетом как способ связать квантовое понимание мира с повседневным «здравым» смыслом. Она утверждает, что всякий раз когда свершается выбор — к примеру, какой именно спин имеет электрон или находится ли кот в живом или мёртвом состоянии — вселенная не просто совершает выбор и отказывается от всех альтернатив. Это так кажется нам, но на самом деле вселенная совершает все возможные выборы. Бесчисленные «альтернативные» или «параллельные» миры ответвляются от того, который мы ощущаем. В одном из них Гитлер выиграл Вторую Мировую, а в другом за ужином вы съели лишнюю оливку.

Повествовательно говоря, многомировое описание, которое предоставляет квантовая механика, выглядит довольно привлекательно. Ни один автор в поисках впечатляющего научного трюка, который оправдывает перемещение персонажей в альтернативную сюжетную линию (здесь мы признаём свою вину) не может ему противостоять.

Проблема в том, что с научной точки зрения, многомировая интерпретация скорее переоценена. Конечно, способ, которым она обычно описывается, вводит в заблуждение. Фактически большая часть физики мультиверсума как правило объясняется таким вот способом. И это печально, поскольку опошляет множество глубоких и красивых идей. Предположение о том, что существует смежная с нашей реальная вселенная, где Гитлер разгромил союзные силы, является довольно отталкивающим для большинства людей. Это звучит настолько абсурдно, чтобы даже попытаться к прислушаться. «Если это и есть современная физика, то я предпочитаю чтобы мои налоги пошли на что-нибудь более полезное, вроде рефлексологии».

Наука о мультивселенной (о том, что существует множество альтернатив, которые только уместны) очень привлекательна. И в чём-то даже полезна.

И в чём-то (не обязательно в полезной составляющей) может оказаться правдой. И мы попытаемся вас убедить в том, что они не подразумевают Гитлера.

Всё началось с открытия того, что математически квантовое поведение можно описать в виде Большой Суммы. Все что происходит в действительности является суммой того что могло произойти. Ричард Файнман с присущей ему ясностью объяснил это в своей книге КЭД (Квантовая электродинамика). Представьте себе фотон, световую частицу, отскакивающую от зеркала. Вы можете выяснить его путь «сложением» всех возможных путей, по которым он может последовать. В действительности вы складываете уровень яркости и интенсивность света, а не сам путь. Путь представляет собой концентрированную полосу яркости, а затем эта полоса встречает зеркало от отскакивает под тем же самым углом.

Такое «сложение» является прямым математическим следствием законов квантовой механики, и в этом нет ничего предосудительного или даже ужасно удивительного. Оно работает, потому что все «неправильные» пути мешают друг другу, практически ничего не внося в общую сумму. Все, что в итоге выживает и является «верным» путем. Можно принять этот математический факт без возражений и посмотреть на него с физической точки зрения, а именно: свет действительно идет несколькими путями, но мы можем видеть лишь их сумму, следовательно, мы видим только один путь, на котором луч света падает на зеркало и отражается под одним и тем же углом.

С философской точки зрения такое объяснение уже менее спорно, но оно ведет к действительно сложным терминам. У физиков есть привычка использовать математические описания в буквальном смысле — не только выводы, но и действия, необходимые для их получения. Они называют это «мыслить физически», хотя получается наоборот: они как бы «проектируют» математические функции на реальный мир, «материализуя» абстракции.

Мы не говорим, что это неправильно — обычно у них получается, однако такое «овеществление» делает из отличных физиков плохих философов, так как они забывают, чем занимаются.

Одной из проблем «мышления физически» является то, что в математике иногда встречаются эквивалентные способы описания чего-либо, разные пути, чтобы сказать одну и туже вещь на математическом языке. И если верен один из них, верны и остальные. Но вот их физические воплощения могут быть противоречивыми.

Хороший пример можно найти в классической (не квантовой) механике: движущуюся частицу можно описать с помощью одного из законов Ньютона — ускорение частицы пропорционально силе, действующей на нее. С другой стороны, движение может быть описано с помощью вариационного принципа: действием называется величина, связанная с каждым из возможный путей частицы. Путь, по которому идет частица с наименьшим значением относительно остальных, и будет тем «нужным».

Логическим эквивалентом законов Ньютона и принципа наименьшего действия выступает математическая теорема. На математическом уровне нельзя принять одно из них и не принять остальные. О значении «действия» задумываться не надо, здесь это не играет роли. Важна разница между реальными интерпретациями этих двух логически одинаковых описаний.

Законы Ньютона действуют на близком расстоянии. То, куда пойдет частица здесь и сейчас, зависит только от сил, действующих на нее здесь и сейчас. Особой мудрости здесь не требуется- надо лишь соблюдать эти правила.

У принципа наименьшего действия другой стиль — он глобален. Он говорит нам, что для путешествия из пункта А в пункт Б частица должна каким-то образом увидеть все возможные пути между этими точками. Она должна вычислить действие, необходимое для движения по каждому из этих путей и выбрать наименьшее. Это «вычисление» не локально, потому что включает в себя весь путь (пути) и в некотором смысле должно быть проведено до того, как частица решит, куда ей двигаться. Вот она естественная интерпретация математики — частицы оказываются наделены чудесной дальновидностью и способностью выбирать, прямо-таки обладают рудиментарным видом интеллекта.

Так что же верно? Бессмысленный кусок материи, постоянно подчиняющийся местным правилам или квазиразумное существо с огромными вычислительными способностями, которое среди всех возможный путей предусмотрительно может выбирать то, на преодоление которого потребуется меньше всего сил?

Мы то знаем, что выбрали бы сами.

Интересно, что принцип наименьшего действия является механическим аналогом интерпретации Фейнмана в оптике. Они действительно очень похожи. Да, вы можете сформулировать математику квантовой механики таким образом, что она будет подразумевать, что свет следует по всем возможным путям и складывает их. Но нельзя слепо верить, что это описание реальной физики реального мира, даже если оно работает в математике.

Последователи теории мультивселенной не только безоговорочно в это верят, но и идут дальше: не история одного фотона отразилась от зеркала, но история всей вселенной. Это тоже является суммой всех возможностей — использование квантовой волновой функции Вселенной вместо интенсивности света, обусловленного фотонами, так что мы можем интерпретировать математику в похожем смысле. Вселенная действительно совершает все возможные действия. Мы видим лишь то, что случается, когда все эти возможности складываются вместе.

Конечно, есть более «реальное» объяснение: вселенная плывет, подчиняясь местным законам квантовой механики, и делает ровно одно действие… которое только случайно, по чисто математическим причинам, равно сумме всех действий, которые она могла бы сделать.

Ну и что вам больше нравится?

Математически, если верно одно, верно и другое. Однако с физической точки зрения они совершенно по-разному объясняют устройство мира. Наше мнение таково, что, как и в случае с частицей, их математическое равенство не обязывает вас принимать их физические описания за святую истину (учитывая, что эквивалентом законов Ньютона и принципа наименьшего действия является разумная частица, обладающая способностью предсказывать будущее).

Многомировая интерпретация квантовой механики держится на непрочном основании, хотя его математические основы безупречны. Но обычное представление этой интерпретации идёт дальше, добавляя изрядную долю рассказия. Именно это и привлекает авторов научной фантастики и очень жаль что оно простирает интерпретацию далеко за пределы переломного момента.

Обычно мы говорим следующее. В любой момент времени, когда бы ни был совершён выбор, вселенная распадается на серию «параллельных миров», в которых происходит каждый из вариантов. Да, в этом мире вы просыпаетесь, съедаете свои кукурузные хлопья на завтрак и отправляетесь на работу. Но где-то в просторах мультивселенной, существует другая вселенная, в которой на завтрак у вас была рыба, поэтому вы вышли из дома минутой позже, так что когда вы переходили дорогу, у вас случилось небольшое недоразумение с автобусом, которое для вас оказалось фатальным.

Ошибочно здесь как ни странно не утверждение о том, что мир это в «действительности» сумма многих других. Возможно на квантовом уровне так и есть. Почему нет? Однако неправильно описывать эти альтернативные миры с точки зрения человека, как сценарий, согласно которому всё происходит в соответствии с повествованием, которое имеет смысл для человеческого ума. Тогда как миры с рыбой и автобусом не имеют смысла вообще. И ещё менее допустимо делать вид, что каждый из этих параллельных миров это небольшая вариация на тему нашего, в котором некоторые выборы на уровне человека происходят по разному.

Если эти параллельные миры существуют, то они описываются различными изменением квантово-волновых функций, сложность которых находится за пределами человеческого понимания. Результат не обязательно должен соответствовать сценариям понятным человеку. Подобно того как мелодия сыгранная на кларнете может быть разложена на чистые тона, но большинство комбинаций этих тонов не будет соответствовать мелодии, сыгранной на любом кларнете.

Рыба и автобусы являются естественными компонентами человеческого мира. Естественные компоненты квантовых волновых функций мира это не квантовые волновые функции рыбы и автобусов. Они совсем другие и по другому перекраивают реальность. Они изменяют спин электрона, полюсы и термодинамические фазы.

Они не превращают кукурузные хлопья в рыбу.

Это похоже на то, чтобы взять историю, случайно изменить буквы, поменять местами слова, и возможно изменить указания для наборщика, чтобы буквы не соответствовали ни одному известному алфавиту. Вместо того чтобы из гимна Анк-Морпорка получить песню про Ёжика вы получите бессмыслицу. Очень похоже на то.

По словам Макса Тегмарка, написавшему в майском номере Scientific American за 2003 год, в настоящее время физики признают четыре уровня параллельных вселенных. На первом уровне в некоторых отдалённых уровнях вселенных практически точно повторяется то, что происходит в нашей области. Второй уровень подразумевает более или менее изолированные «пузырьки», зародыши вселенных, в которых различные аспекты физических законов, вроде скорости света, являются другими, хотя основные законы остаются такими же. Третий уровень это многомировой квантовый параллелизм Эверета. Четвертый уровень включает совершенно различные физические законы, не только вариации на тему нашей собственной вселенной, а совершенно различные системы описываемые всеми мыслимыми математическими структурами.

Макс предпринимает героическую попытку убедить нас в том, что все эти уровни действительно существуют, что возможно сделать проверяемые предсказания, ошибочность которых может быть установлена научным путём и так далее. Ему даже удаётся переосмыслить принцип бритвы Оккама, который состоит в том что объяснения должны быть по возможности просты.

Все эти размышления, как может показаться являются отличительными признаками космологии и физики. И как раз тот вид теоретизирования, который следует обсудить в этой книге: творческий, ошеломляющий и передовой. Мы вынуждены сделать такой вывод, хотя эта аргументация имеет серьезные недостатки. Очень жаль, что концепция параллельных миров очень богата рассказием, отчего любой автор научной фантастики будет пускать слюнки подобно собаке Павлова.

Что ж, обобщим несколько точек теории Тегмарка, опишем несколько доказательств, которые он приводит в её пользу, выскажем несколько критических замечаний и позволим вам сформировать своё мнение в этом вопросе.

Параллельные миры 1 уровня возникают если (и отчасти потому что) пространство бесконечно. Не так давно мы сказали вам, что оно конечно, потому что Большой Взрыв случился определённое время назад, так что у вселенной не было времени чтобы расширится до бесконечности.[67] Однако очевидно что данные о реликтовом излучении не содействуют в определении конечности вселенной. Даже очень большая и конечная вселенная создавала бы точно такие же данные.

— Существует ли копия вас, читающая эти строки? — спрашивает Тегмарк. Если предположить, говорит он, что вселенная бесконечна, то даже маловероятные события где-нибудь могут иметь место. Ваша копия довольно вероятна, так что она может иметь место. Где? Непосредственные вычисления показывают, что «ваш близнец находится в галактике примерно в 10 в 10^21 степени метров отсюда». Не в 10 в 21 степени метров, что уже в 25 раз больше наблюдаемой вселенной, а в 1 с 1028 нолями. И не только: полная копия (наблюдаемой части) нашей вселенной должна существовать в 10 в 10^118 степени метров… А дальше..

Нам нужен подходящий смысл поговорить о действительно больших числах. Символы вроде 10^118 слишком формальны. Записывать все эти нули бессмысленно и просто невозможно. Вселенная огромна, а мультиверсум ещё огромней. Не так что просто подобрать числа чтобы выразить насколько она больше, а подобрать что-то действительно читабельное ещё труднее.

К счастью мы уже решили эту проблему, условившись, что если n — любое число, тогда n-плекс означает 10 в степени n, что означает единицу с n нолями.

Если n=118, тогда получается 118-плекс, что приблизительно равно числу протонов во вселенной. Когда n = 118-плекс, то у нас получается 118-плексплекс — число о которым Тегмарк просил нас подумать — 10 в степени 10 в степени 118. Эти числа возникают из-за того, что объем Хаббла — наблюдаемая вселенной — имеет огромное, но конечное число возможных квантовых состояний.

Квантовый мир выглядит зернистым с нижним пределом того как могут быть разделены пространство и время. Так что довольно большая область пространства будет содержать большое количество объемов Хаббла, так что каждое из этих квантовых состояний может было бы размещено. В частности объем Хаббла содержит 118-плекс протонов. Каждый из которых имеет два возможных квантовых состояния. Одно из самых полезных правил этой мега-арифметики, то что нижнее число в этом нагромождении плексов — а здесь это 2 — может быть заменено на что-нибудь более удобное, например на 10, не оказывая сильного влияния на верхнее число. Так что область приблизительно в 118-плексплексов метров может содержать одну копию каждого объема Хаббла.

Миры второго уровня возникают на основе предположения, что пространственно-временной континуум представляет собой своего рода пену, каждый пузырёк которой содержит вселенную. Основная причина в это верить это «инфляционная модель вселенной», теория которая объясняет почему наша вселенная плоская. В период инфляции пространство быстро растягивается, и может растянуться настолько, что две части пространства станут независимы друг от друга, поскольку свет не может попасть с одного на другой достаточно быстро чтобы связать их причинно-следственной связью. Так что пространственно-временной континуум превращается в пену, каждый пузырёк которой возможно имеет свой вариант законов физики — с теми же самыми математическими основами, но другими константами.

Параллельные миры 3 уровня это те, что возникают в многомировой интерпретации квантовой теории, и их мы уже обсудили.

Все описанное отходит на второй план, когда мы доходим до четвертого уровня. Здесь различные вселенные могут иметь совершенно другие законы физики. Тегмарк говорит, что здесь существуют все мыслимые математические структуры: как насчёт вселенной, которая подчиняется законам классической физики, но без квантовых явлений? Как насчёт времени, которое идёт дискретными шагами, вместо того чтобы быть непрерывным? Как насчёт вселенной которая так же проста как пустой додекаэдр? На N уровне мультиверсума все эти альтернативные реальности действительно существуют.

Но так ли это?

В науке вы получаете доказательства с помощью наблюдений и экспериментов.

Относительно теории Тегмарка не может быть и речи о прямых наблюдениях, по крайней мере пока не возникнут значительные технологии космических путешествий. Наблюдаемая вселенная простирается не более чем 27-плексов от Земли. Сейчас невозможно наблюдать объект (даже размером с нашу видимую вселенную), который находится в 118-плексах от нас, и никакое мыслимое улучшение не может справиться с этой задачей. Легче бактериям наблюдать всю известную вселенную, чем человеку наблюдать объект, находящийся в 118-плексах метров отсюда.

Мы со всем пониманием относимся к аргументу, что невозможность непосредственных экспериментов не делает теорию ненаучной. Нет прямого способа проверить факт существования динозавров или хронологию (и сроки возникновения) Большого Взрыва. Мы предполагаем всё это исходя из косвенных доказательств. Так какие же косвенные доказательства подтверждают факт существования бесконечного пространства и точных копий нашего собственного мира в дальних уголках мультиверсума?

Пространство бесконечно, утверждает Тегмарк, потому что об этом говорит нам реликтовое излучение вселенной. Если пространство было бы конечным, тогда следы этого были бы показаны в статистических свойствах реликтового фона и составляющих его различных частот излучения.

Любопытный аргумент. Всего лишь год назад или где-то около некоторые математики использовали определённые статистические особенности реликтового фона вселенной, чтобы сделать вывод о том, что вселенная не только конечна, но и имеет форму похожую на футбольный[68] мяч. Недостаток излучения с очень большой длинной волны является достаточным основанием для вывода о том, что вселенная слишком мала чтобы вместить волны такой длинны. Так же и гитарная струна длинной в один метр не может поддерживать колебания с длинной волны сто метров — для волны такого размера просто нет подходящего места.

Другие доказательства имеют довольно разную природу — не наблюдения как таковые, а наблюдения о том, как мы толкуем наблюдения. Космологи, которые анализируют фон микроволнового излучения чтобы вычислить форму и размеры вселенной, обычно сообщают о своих выводах в форме " такие формы и размер с вероятностью одна тысячная могут соответствовать нашим данным. " Это означает с 99,9-ти процентной вероятностью мы исключаем такой размер и форму. Тегмарк говорит, что один из способов интерпретации этого, что не более одного объема Хаббла на тысячу такого размера и формы будут проявляться в данных наблюдения. «Урок заключается в том, что теория мультивселенной может быть проверена и признана ошибочна, даже если мы не можем видеть других вселенных. Разгадка в том, чтобы предсказать множество параллельных вселенных и точно определить вероятностное распределение в этом множестве.»

Это замечательный аргумент. Неизбежно он путает фактический объем Хаббла с потенциальным. К примеру если рассматриваемая форма это футбольный мяч длинной 27-плексов метров длинной[69] — справедливое предположение, что для нашего собственного объема Хаббла — тогда вероятность» одна тысячная» это вычисление основанное на потенциальном массиве футбольных мячей такого размера. Они не являются частью одной бесконечной вселенной: они являются различными концептуальными «точками» фазового пространства огромных футбольных мячей.

Если бы вы жили в таком футбольном мяче и производили такие наблюдения, тогда можно ожидать получения таких данных в одном случае их тысячи.

В этом заявлении нет, чего что могло бы заставить нас сделать вывод о существовании всех этих тысяч футбольных мячей в действительности, не говоря уже о том, что все они находятся в одном, куда большем по размеру, о чём нас как раз и просят. Тегмарк просит нас усвоить общий принцип: если у вас есть фазовое пространство (статистики назовут его выборочным пространством) с четко определённым распределением вероятностей, тогда всё что находится в этом должно быть реальным.

А это совершенно не так.

И простой пример показывает почему. Предположим что вы подбросили монетку сто раз. И получили результат вроде ОРОРООРО…ОРОРР. Фазовое пространство всех возможных подбрасываний содержит ровно 2100 таких последовательностей. Если монета правильной формы, то есть разумный способ определить вероятность нашей последовательности — а именно один шанс из 2100. И вы можете проверить такое «распределение» вероятностей множеством косвенных способов. К примеру, вы можете провести миллион экспериментов, каждый из которых включает 100 подбрасываний, и вычислить что соотношение «орла» и «решки» будет 50 на 50 или даже 49 на 51. Такой эксперимент вполне осуществим.

Если принцип Тегмарка верен, то существует целое фазовое пространство всех последовательностей подбрасывания монетки. Не как математическая концепция, а как физическая реальность.

Однако монетки сами себя не подбрасывают. Кто-то же должен это делать.

Если бы вы могли подбрасывать 100 монет каждую секунду, то потребовалось бы 24-плекса лет чтобы провести 2100 экспериментов. А это примерно в 100 триллионов лет больше возраста вселенной. Монеты же существуют только несколько тысяч лет. Фазовое пространство всех последовательностей 100 подбрасываний монетки не реально. Оно существует только в потенциале.

Поскольку принцип Тегмарка не работает для монетки, нет смысла думать что он подходит для вселенной.

Доказательства в пользу существования параллельных миров четвёртого уровня ещё тоньше. Они сводятся к мистической притягательности известного замечания о «необычайной эффективности математики» как описания физической реальности. По сути, Тегмарк говорит нам, что если мы не можем чего-то вообразить и представить, значит этого не существует.

Мы можем себе представить фиолетового бегемотика едущего по краю Млечного Пути и поющего что-нибудь из произведений Монтеверди. Было бы прекрасно, если бы это означало, что это в действительности существует, но в некотором смысле с проверкой реальности здесь всё в порядке. Мы не хотим произвести на вас впечатление, что нам нравится обливаться холодной водой при каждой творческой попытке выразить чувства от некоторых замечательных концепций современной физики и космологии. Так что мы закончим самым последним дополнением к компании параллельных миров. Неудивительно, что главным для неё сейчас является толика экспериментальных доказательств.

Наша новая теория на сцене это теория струн. Она даёт философски разумный ответ на старый вопрос «почему мы здесь?» И даже не используя при этом гигантских количеств параллельных вселенных.

Просто она более осторожна в обращении с ними.

Наш источник это статья «Ландшафт теории струн» Рафаэля Буссо и Джозефа Полчински в сентябрьском номере Scientific American — в специальном выпуске, посвященном Альберту Эйнштейну.

Если и есть единственная проблема в основе современной физике, то это объединение квантовой механики и теории относительности. Эти поиски «Теории Всего» необходимы потому что, хотя обе теории чрезвычайно успешно помогают нам понимать и предсказывать различные аспекты окружающего мира, они полностью не совместимы между собой. Найти согласованную, единую теорию довольно трудно и пока эти поиски не увенчались успехом. Но одна математически привлекательная попытка, теория струн, концептуально привлекательна, даже если в её пользу нет никаких данных наблюдений.

Теория струн утверждает, что то, что мы обычно считаем отдельными точками пространства и времени, которые не интересны по своей структуре, на самом деле являются очень-очень крошечными многомерными поверхностями очень сложной формы. Классической аналогией является садовый шланг. Со стороны шланг выглядит как линия, которая является одномерным пространством — измерением является всё расстояние вдоль шланга. При более близком взгляде можно увидеть, что шланг имеет два дополнительных измерения, находящиеся под прямым углом к этой линии и в этом направлении шлаг представляет собой округлую линию.

Может быть наша вселенная похожа на этот шланг. Пока мы не посмотрим достаточно близко, мы не увидим ничего кроме трех измерений в пространстве и ещё одно о времени. Ужасно много физики наблюдается только в этих четырёх измерениях, так что феномен такого типа имеют приятное четырёх мерное описаний — снова теория относительности. Но в других, «скрытых» измерениях может быть всё по другому — к примеру, та же самая толщина шланга. К примеру, представим, что в каждой точке видимого четырёхмерного пространства, есть нечто, что кажется точкой и в действительности является крошечным кружком, выпирающим под прямым углом к самому пространству и времени. Эти кружки могут вибрировать. Если так, то это будет похоже на квантовые описания частицы. Частицы имеют различные квантовые числа, такие как, например, спин. Эти числа возникают как целые числа кратные некоторой общей суммы. Так же происходит и с вибрациями кружков: в круг вписывается одна волна или две, или три… но никак, например, не две с четвертью.

Вот почему всё это называется «теорией струн». Каждая точка пространственно-временного континуума является крошечной струной.

Для того чтобы реконструировать нечто, что согласуется с квантовой теорией мы не можем в действительности использовать округлую струну. Существуют слишком много разных квантовых чисел и слишком много трудностей необходимо преодолеть. Есть предположение о том, что вместо точки нужно использовать более сложную, многомерную форму известную как «бран».[70] Представьте её в виде поверхности.

Существует много различных топологических типов поверхностей: сфера, бублик, два соединённых между собой бублика, три бублика. и в большем количестве измерений чем два существуют более экзотические формы.

Частица соответствуют крошечным замкнутым струнам, которые оплетают бран. Если множество различных способов оплести струну вокруг бублика — продеть через дырку один раз, два раза, три раза. Физические законы зависят от формы брана и траекториям, которым следуют эти петли.

Наиболее предпочтительны бран имеет шесть измерений, что в общем составляет все десять. Считаются, что дополнительные измерения очень плотно свернуты, меньше Планковской длины, которая является размером при котором вселенная начинает быть зернистой. Практически невозможно наблюдать что-то меньшее это длины, потому что из-за крупной зернистости всё выглядит размыто и невозможно различить мелкие детали. Так что нет никакой надежды непосредственно наблюдать какие-либо дополнительные измерения. Фактически, недавно обнаруженное ускорение темпов расширения вселенной может быть объяснено таким же образом. Конечно, это объяснение может быть неверным: нужно больше доказательств.

Идеи здесь меняются каждый день, так что мы не берём на себя обязательство ясно выразить свою точку зрения на излюбленную в настоящий момент структуру из шести измерений. Мы можем созерцать любое количество различных бран и завитков. Каждый выбор — назовём это петляющим браном — имеет определённую энергию, связанную с формой брана, с тем как плотно он свернут и насколько плотно его обвивает петля. Эта энергия — «энергия вакуума» соответствующей теории. В квантовой механике вакуум представляет собой кипящую массу частиц и античастиц появляющихся на мгновение прежде чем столкнуться и снова друг с другом аннигилируют. Энергия вакуума показывает насколько сильно они кипят. Мы можем использовать энергию вакуума чтобы сделать вывод какой из бранов соответствует нашей вселенной, чья энергия вакуума чрезвычайно мала. До недавнего времени считалось, что она крайне мала, но сейчас она равна1\120-плекса единиц, где единицей явялется одна Планковская масса умноженная на Планковскую длину в кубе, что примерно равняется гуглу граммов на кубический метр.

А сейчас мы послушаем космическую сказку про Машу и трёх медведей. Большой Папа Медведь предпочитает энергию вакуума более чем +1/118-плексов единиц, но такие пространственно-временные континуумы будут подвергаться более активному расширению чем сверхновая звезда. Добрая Мама Медведь предпочитает вакуумную энергию меньше чем -1/120-прексов единиц (обратите внимание на знак минус), но в этом случае пространственно-временной континуум с космическим хрустом сожмётся и исчезнет. Малвш Медвежонок и Маша предпочитают энергию вакуума где-то посередине: в невероятно крошечном диапазоне между +1/188 плексов и -1/120-плексов единиц. Это зона Машеньки, в которой как мы знаем может существовать жизнь.

Не случайно, что мы живём со вселенной, чья энергия вакуума находится в этой зоне, поскольку, как нам известно, сами являемся жизнью. Если бы мы жили в любом другом типе вселенной, то слово «жизнь» имело бы другой смысл. Она была бы возможной в принципе, но не для нас.

А эта наш старый знакомый антропный принцип, используемые в разумном способе соотнести то как устроены мы и какой тип вселенный больше для нас подходит. Вопрос здесь не в том почему мы живём в такой вселенной, а почему существует такая вселенная, в которой мы можем жить. Это спорный вопрос о тонкой надстройке вселенной и невероятность случайной вселенной соответствовать именно нужным цифрам часто используется чтобы что-то доказать — часто говорят «Мы не знаем, существуют ли пришельцы», но почти все думают «Бог создал эту вселенную именно для нас».

Но учёные придерживающиеся теории струн изготовлены из прочного теста и у них есть более разумный ответ.

В 2000 году Буссо и Полчински скомбинировали теорию струн с более ранней идеей Стивена Вайнберга чтобы объяснить почему для нас не удивительно, что существует вселенная с нужным уровнем энергии вакуума. Основная идея заключается в том, что фазовое пространство возможных вселенных просто гигантское. Оно даже больше чем 500-плекс. Эти 500-плексов вселенных плотно распределяют свою энергию вакуума в диапазоне от -1 до + 1 единицы. Получающиеся в результате числа расположены ещё более плотно, чем 1\118 плекса единиц, что определяет масштабы «приемлемого» диапозона энергии вакуума для известной нам жизни. Хотя очень маленькая доля этих 500-плексов вселенных попадает в этот диапазон, их так много, что это крошечная доля выглядит абсолютно гигантской — 382-плекса вселенных. Так что огромного множества 382-плексов вселенных из фазового пространства 500-плексов бранов вполне достаточно чтобы обеспечить всё необходимое для нашей жизни.

Однако это всё равно лишь небольшая доля. Если вы выберете один случайный бран, шансы на то, что он окажется в рамках этого диапазона чрезвычайно малы.

Без проблем. У учёных придерживающихся теории струн есть ответ и на это. Если подождать достаточно долго, такая вселенная обязательно появится. Фактически все вселенные из фазового пространства бранов в конечном итоге становятся «настоящими» вселенными. И когда бран настоящей вселенной попадает в так называемую зону Машеньки обитатели новой вселенной даже не догадываются о всём этом ожидании. Их ощущение времени начинается с того момента когда возникает этот конкретный бран.

Теория струн не только говорит нам что мы здесь, потому что мы здесь, она объясняет почему должно существовать подходящее «здесь».

Причина по которой в теории струн все эти 500-плексов или больше вселенных на законных основаниях можно считать «реальными» возникает из двух особенностей этой теории. Первая это систематический способ для описания всех возможных бранов. Вторая подразумевает немного квантовой теории чтобы объяснить почему в долгосрочной перспективе они могут существовать. Если кратко, то фазовое пространство бранов можно представить в виде «энергетического ландшафта», который мы назовём браншафтом. Каждое положение на этом ландшафте соответствует одному возможному выбору брана, высота этой точки соответствует определённой энергии вакуума.

Холмы представляют браны с высокой энергией вакуума, низины представляют браны с низкой энергией вакуума. Стабильные браны находятся в низинах. Вселенные, чьи скрытые измерения выглядят как эти конкретные браны сами являются стабильными. которые физически могут существовать лишь доли секунды.

В горных районах мира, ландшафт представляет собой трудно проходимое место, что означает что на нём находятся много холмов и низин. Они ближе к друг другу чем где бы то ни было, но по прежнему независимы друг от друга. Браншафт на самом деле очень бугрист и имеет большое количество низин. Но все эти низины энергий вакуума должны помещаться в диапазоне от -1 до +1 единицы. И такое большое количество чисел просто набиты очень плотно.

Для того чтобы во вселенной могла существовать жизнь вроде нашей, энергия вакуума должна находится в диапазоне Машеньки, где всё соответствует очень точно. И здесь существует такое большое количество бранов, что большое их количество должно иметь энергию вакуума, которая должна попадать в этот диапазон.

Большая их часть в этот диапазон не попадет, но это не важно.

У теории есть одно большое преимущество: она объясняет почему наша вселенная имеет такую небольшую энергию вакуума, без необходимости того чтобы она была равной нолю — а теперь мы знаем, что она не равна нолю.

Результатом всей этой математики является то, что каждая стабильная вселенная находится в некоторой низине браншафта, и огромное их множество (хотя это лишь небольшая доля целого) находятся в Диапазоне Машеньки. Но все эти вселенные потенциальны, а не актуальны. Здесь есть только одна реальная вселенная. Поэтому если мы просто выберем случайный бран, шанс что он попадёт в диапазон Машеньки практически равен нолю. С такими шансами вы бы не поставили и на лошадь, не говоря уж о вселенной.

К счастью на подмогу нам спешит старина квант. Квантовые системы могут и даже создают «туннели» от одной энергетической низины до другой. Принцип неопределённости позволяет им заимствовать для этого достаточное количество энергии, а потом они возвращают её так быстро, что соответствующая неопределённость не допускает чтобы это кто-то заметил. Если вы подождёте достаточно долго — n-плексплексплекс лет или n-плексплексплексплексплекс, если этого мало — то единственная квантовая вселенная исследует каждую низинку во всём браншафте. В какой-то момент она окажется в диапазоне Машеньки. Возникнет жизнь, похожая на нас, и будет интересоваться почему она здесь.

Она не будет знать, что в мультиверсуме уже прошло n-плексплексплекслплекс лет: просто прошёл один их многих миллиардов лет с тех пор как на пути блуждающей вселенной оказался диапазон Машеньки. Теперь и только теперь эти человекоподобные обитатели начинают интересоваться почему возможна их жизнь, учитывая такие смешные шансы на обратное. В конечном итоге, когда они догадываются, что существуют благодаря браншафту и квантам, становятся известны истинные шансы.

Прекрасная история, даже если в последствии она окажется ошибочной.

Глава 15. Аудиторы реальности

Час спустя ряды волшебников вытянулись по ширине Большого Зала, одетые в самые разнообразные одеяния, большую часть их которых можно было бы назвать пижамой. Не смотря на отношение Ринсвинда к наготе, мятая рубашка и брюки без возражений смогли бы подойти для большинства эпох и стран и и привести к меньшему количество арестов.

— Хорошо, — сказал Чудакулли, проходя вдоль радов, — Мы ничего не усложняли, так чтобы даже профессоры смогли понять! Думминг Тупс сообщит вам ваши задания! — Он остановился напротив волшебника средних лет. — Вот ты, сэр, кто такой?

— А разве вы не знаете? — спросил волшебник, отступая назад.

— Как-то выскользнуло из головы! — ответил Чудакулли. — Большой университет, всех не упомнишь!

— Это Хитропенс, сэр. Профессор Запредельного Садоводства.

— И он в этом разбирается?

— Да, сэр!

— Студенты есть?

— Нет, сэр! — обиженно заявил Хитропенс.

— Как раз это я и хотел услышать! И чем же ты сегодня займёшься?

— Сперва кажется, меня высадят в лагуне на… — он запнулся и выудил их кармана бумажку.

— на островах Килинг, где я буду рыхлить песчаное дно вот этими граблями, — он поднял своё орудие, — И вернусь сражу же как только увижу кого-нибудь из людей.

— И как же ты вернёшься?

— Громко скажу «Верни меня, мистер ГЕКС». - ловко ответил Хитропенс.

— Что ж, молодец, добрый малый. — ответил Архканцлер. — он повысил голос и сказал, — Запомните это все! Именно эти слова! Запишите, если не можете запомнить. ГЕКС вернёт вас обратно на лужайку снаружи. Вас сотни и у каждого по несколько заданий, так что мы не хотим никаких столкновений! А теперь..

— Прошу прощения, — Хитропенс поднял руку.

— Да?

— Извините, а зачем я буду рыхлить лагуну?

— Потому что если вы этого не сделаете, Дарвин наступит на грудной отдел позвоночника чрезвычайно ядовитой рыбы, — ответил Думминг Тупс.

— А теперь..

— Простите ещё раз… - сказал Хитропенс.

— Да?

— А почему вдруг такого не должно случится со мной?

— Потому что ты будешь смотреть куда, идёшь, господин Хитропенс! — рявкнул Чудакулли.

Но лес других рук уже поднялся. Единственным, кто руку не поднял, был Ринсвинд, который мрачно смотрел на свои ботинки.

— Что всё это значит? — раздражённо спросил Архканцлер.

— Почему я должен подвинуть стул на шесть дюймов?

— Почему мне нужно будет закопать яму в середине прерии?

— Почему я должен остаться в одних брюках?

— Зачем мне заполнять почтовый ящик голодными улитками?

Думминг бешено размахивал своими бумагами, призывая собравшихся замолчать.

— Потому что иначе Дарвин упадёт со стула или с лошади, или в него может попасть камень брошенный мятежником или неразумное письмо дойдёт по адресу. — ответил он. — Но здесь больше чем две тысячи заданий, и я не могу объяснить каждое из них. Некоторые из них являются началом удивительной цепи событий.

— Мы должны развивать интересующиеся умы, знаете ли. — пробурчал кто-то.

— Да, только не в отношении политики университета! — ответил Чудакулли. — У вас всех очень простые задания! Мистер Тупс назовёт ваше имя и вы быстренько зайдёте в центр круга! Вам слово, мистер Тупс!

Думминг Тупс подхватил другую папку на прищепке. Он начал коллекционировать папки на прищепке. Они превозносили порядок в мире, понять который становилось всё труднее и труднее. Это всё, что мне в действительности нужно, думал он. Я просто хочу знать, что все дела выполняются образом.

— Друзья, — сказал он, — Это трудно, как вам уже сказал Архканцлер. По возможности ни с кем не говорите и ничего не трогайте. Одна нога здесь, другая там. Я хочу чтобы всё было сделано быстро. У меня. есть на этот счёт теория. Так что куда бы вы не направлялись, не будем тратить времени. Все готовы? Очень хорошо… Итак, Аадваркер..

Один за одним, с уверенностью или сомнением (или даже со смешанными чувствами того и другого) волшебники заходили в светящийся круг и исчезали. И как только это происходило маленький символ волшебника в остроконечной шляпе появлялся на одной из точек светящихся клубков и завитков.

Ринсвинд лишь мрачно наблюдал и не участвовал в сумбурной радости когда одна за одной начали мигать красные точки.

Чуть раньше Думминг отвёл его в сторонку и объяснил, что поскольку у Ринсвинда есть опыт в таких вещах, он собирается дать ему четыре самых. ну занятных задания. Он так и сказал. Ринсвинд знал о занятных заданиях всё. Они касались гигантского кальмара, вот что это значило.

Какое-то движение на другом конце зала заставило его оглянуться. Это был обитый железом деревянный ящик, вроде тех, в которых обычно закапывают сокровища, который к тому же обладал сотней розовых ножек. Ринсвинд испустил стон. Он же видел его спящим без задних ног в своём шкафу.

— Хмм? — спросил он.

— Ринсвинд! Давай, удачи тебе! — повторил Думминг. — Скорее!

Ринсвинду ничего не оставалось делать, кроме как зайти в круг и почувствовать как под его ногами мерно покачивается корабль.

Светало и липкий морской туман стелился по палубе. Снасти скрипели а где-то в низу шумела вода. Других звуков не было. Пахло чем-то тёплым и диковинным.

В нескольких футах от него находилась небольшая пушка. Ринсвинд знал о пушках. Он был единственным волшебником, кто видел их в Агатовой Империи, где они были известны как «Лающие Псы». Он был уверен, что одним из правил, которое их касалось было «не стоять у них на пути».

Не спеша он вытащил из-за пазухи свою остроконечную шляпу. Она была красного цвета или скорее тем, во что превращается красный после того как его неоднократно постирали, съели, нашли, спалили, закопали, раздавили, проглотили, постирали и тщательно выжали.

Никаких остроконечных шляп? Они умом что ли тронулись? Он немного её расправил, возвращая ей удобную бесформенную форму и надел. Так гораздо лучше. Остроконечная шляпа означала, что ты не кто-нибудь.

Он развернул инструкцию.

1. Вытащи ядро из пушки.

Поблизости никого не было. Около пушки был штабель металлических ядер. Ринсвинд с некоторым усилиями опустил ствол пушки, забрался в отверстие и хмыкнул, когда его пальцы нащупали ещё одно ядро внутри.

Как его достать? Единственный способ достать ядро из Лающего Пса, это поднести к запалу спичку, но Думминг сказал, что это не вариант. Он оглянулся и увидел на палубе груду инструментов. Один из них представлял собой стержень, на конце которого был супер-штопор.

Он осторожно поместил его в пушку, содрогаясь при каждом звуке. Дважды он почувствовал как механизм захватил ядро, и дважды с глухим стуком оно откатывалось обратно.

В третий раз ему удалось вытащит ядро почти к самому горлышку ствола и даже ухватиться за него пальцами.

Это же не было так сложно, верно? Он бросил ядро за борт, где с отчётливым «плюх!» его поглотило море.

Это не вызвало никакой суматохи. Дело сделано и не случилось ничего страшного! Он вытащил бумажку из кармана. Важно было ничего не перепутать.

— Верн..- начал он и остановился. С небольшим металлическим скрежетом из кучи мягко выкатилось ещё одно ядро и запрыгнуло в ствол пушки.

— Хо-орошо..- медленно произнёс Ринсвинд. Конечно. Это же очевидно. Почему он хоть на мгновение не подумал об этом?

Со вздохом он подхватил вытаскиватель для ядер, просунул его в ствол, схватил ядро и дёрнул его так сильно, что упав на палубу оно издало бы предательский шум. К счастью, он упал на ногу Ринсвинда.

Пока он лежал перегнувшись через ствол пушки и издавал классический звук сдерживаемого сквозь зубы крика, его внимание привлек слабый металлический шум.

Это был звук другого катящегося по палубе ядра. Он набросился, схватил его и почувствовать лёгкое сопротивление с которым ядро пыталось вырваться из его рук. Он сделал рывок, в попытке вытянуть его из лап невидимой силы, развернулся в воздухе и ядро вырвалось из его рук и полетело через перила.

Этот «плюх» вызвал вопросительное бормотание на палубе внизу.

Последнее оставшееся ядро покатилось в сторону пушки.

— Ну нет! — рявкнул Ринсвинд и схватил его. Сила снова попыталась вытянуть у него ядро, но крепко его схватил.

Кто-то поднимался по ступенькам. Совсем близко в тумане кто-то был очень рассержен.

В волнах перед Ринсвиндом возникло… нечто. Он не мог разглядеть формы, но в тумане присутствовало возмущение, пытаясь сформировать контур. Казалось, что оно отпустило, когда сюда кто-то спешил. Ринсвинд победно зарычал, попятился назад, и всё ещё сжимая ядро плюхнулся за борт.

— Взгляните на красный точки, сэр! — крикнул Думминг.

В дрейфующих завитках света беспорядочно мигали красные точки. Желтая линия расширилась.

— Каков стиль, Мистер Тупс! — кричал Архканцлер. — Продолжай в том же духе!

Волшебники поспешно вбегали в зал, получали новые указания, переводили дух и снова исчезали в круге.

Чудакулли кивнул в сторону спешащих в лазарет носилок на которых покоился пронзительно кричащий Хитропенс.

— Никогда не видел ноги такого лилового оттенка. — произнёс он. — Я же говорил, что бы он смотрел себе под ноги. Ты же слышал, что я сказал, верно?

— Он сказал, что его перенесло прямо на рыбу. — ответил Думминг. — Боюсь, что ГЕКС работает на пределе своей мощности, сэр. Мы искривили всю временную последовательность. Некоторых происшествий следовало ожидать. Несколько вернувшихся волшебников появились в фонтане. Надо признать, что его гораздо лучше, чем если бы они появились внутри стены.

Чудакулли изучил толпу и произнёс.

— А вот ещё один из фонтана, если судить по его..

Ринсвинд хромал, на его лице читались всевозможные проклятия, вода продолжала стекать с его одежды и он что-то сжимал в руках. Повинуясь нерушимым законам юмора, из его одежды выпала рыба.

Он доковылял он Думминга, и бросил пушечное ядро на пол.

— Знаете как тяжело кричать под водой? — спросил он.

— Но я вижу, что тебе это удалось. — ответил Чудакулли.

Ринсвинд оглянулся. По всем струящимся линиям маленькие символы волшебников в остроконечных шляпах возникали и исчезали.

— Мне никто не сказал, что оно будет отбиваться! Оно отбивалось! Пушка пыталась зарядить себя сама!

— Ага! — ответил Чудакулли. — Враг обнаружен! Мы почти у цели! Если они..

— Это был один из Аудиторов. — решительно сказал Ринсвинд. — Он пытался стать невидимым, но я видел его очертания в тумане.

Чудакулли несколько сник. Определённое воодушевление исчезло с его лица.

Вот проклятье, подумал он, потому что забавные недоразумения его молодости привели его к убеждению, что это самое неподходящее слово, которое вы могли сказать.

— Мы не обнаружили никаких следов их присутствия. — сообщил Думминг Тупс.

— Здесь? А мы смотрели? Мы же всё равно бы ничего не нашли, верно? — спросил Чудакулли. — Они же проявляются как силы природы.

— Но как они могут оказаться там? Все эти вещи там работают сами по себе!

— Так же как и мы? — предположил Ринсвинд. — Они всегда будут вмешиваться. Вы же их знаете. И они действительно, действительно ненавидят людей..

Аудиторы: персонификация того, что не имеет индивидуальности. Ветер и дождь живые, соответственно и боги тоже. Но персонификацией, к примеру, гравитации является Аудитор, или скорее Аудиторы. В вселенных которые существуют за счёт рассказия они являются средством, с помощью которого происходят все основные события.

Аудиторы не просто лишены воображения, они просто не могут себе представить, что такое воображение.

Они не собираются в группы меньше трёх, по крайней мере надолго. По одному или вдвоём они быстро обзаводятся личными чертами, которые делают их не похожими на других, что для них является фатальным. Для Аудитора иметь мнение, отличающееся от коллег это верное… прекращение. Отдельные Аудиторы не могут иметь мнения (потому что они делают их индивидуальностью), тогда как Аудиторы в целом конечно могут, и с мрачной уверенностью полагают, что мультивселенная была бы лучше, если бы в ней не было жизни. Жизнь мешается под ногами, всё только усложняет, ведёт себя непредсказуемо и создаёт энтропию.

Жизнь, по их мнению является нежелательным побочным продуктом. Мультивселенная была бы более достоверной, если бы в ней не было никакой жизни. К сожалению, существуют правила. Гравитация не может увеличится в миллион раз и расплющить все местные формы жизни. Простые хулиганские формы жизни просто ходят, летают, плавают или перетекают могли бы привлечь внимание высших властей, которых так страшатся Аудиторы.

Они слабы, не очень умны и всегда напуганы. Но они могут быть проницательны. И самое чудесное, что они обнаружили в разумной жизни, это то, что с некоторой осторожностью их можно убедить уничтожить самих себя.

Глава 16. Перст судьбы

Волшебники поняли, что изменять историю не так-то просто, даже если у вас есть машина времени. Аудиторы тоже мешают, но история имеет своего собственного метафорического Аудитора, часто называемого «исторической инерцией».

Инерция это врождённая склонность объектов продолжать движение по своему пути, даже если вы пытаетесь отклонить их в сторону. Инерция является следствием из ньютоновский законов движения. Историческая инерция оказывает такой же эффект, но по другой причине: изменение единственного исторического события (каким бы важным оно не казалось) может не оказать существенного влияния на социальный контекст, который определяет ход истории.

Представьте, что у нас есть машина времени и мы отправились в прошлое. Не слишком далеко, а ко времени убийства Авраама Линкольна. В нашей истории президент дожил до следующего утра, так что даже малейшее отклонение пули наёмного убийцы может стать решающем фактором. Так что мы устраиваем небольшое отклонение, в президента стреляют, но он выживает и не имеет видимых явных мозга. Он сокращает пару должностей пока выздоравливает и а затем собирается делать. что?

Нам ничего не известно о новой версии истории.

Или всё-таки известно? Для начала он не превратиться в гиппопотама, форд модел-ти или исчезнет. Он продолжить быть президентом Авраамом Линкольном, окружённым мраком всей политических целесообразностей и невозможностей, которые существуют в нашей версии истории и продолжают существовать здесь.

Контрфактуальный[71] сценарий выжившего Линкольна поднимает много вопросов. Как вы думаете быть американским президентом это вести машину самому? Или сидеть в поезде и смотреть в окно, тогда как поездом управляют другие люди?

Без сомнения, что-то среднее.

Обычно мы не размышляем о гипотетических ситуациях, потому что они не соответствуют действительности. Но математики всё время о них думают: «Если я что-то ошибочным, то как я могу доказать что оно ошибочно?» Любое соображение с участием фазового пространства автоматически запутывается в мирах если. Вы действительно не понимаете истории, если не можете указать на то, что могло бы произойти, если бы не случилось важного исторического события. И для начала это хороший способ оценить важного этого события.

В этом же духе давайте представим себе это альтернативное «сейчас»: начало третьего тысячелетия истории западной цивилизации, но без убийства Линкольна в прошлом. Как называлась бы ваша утренняя газета? Была бы она другой? Если бы вы на завтрак всё тоже самое, к примеру яичницу с беконом и сосисками? А как насчёт Первой и Второй Мировой войны? Хиросимы?

На эту тему было написано огромное количество историй: события книги «Охотники за Линкольном» Уилсона Такера происходят как раз в такой «альтернативной» вселенной, где решается вопрос Линкольна.

Любопытные вещи происходят в наших умах, когда представляются в любых вымышленных мирах. Рассмотри на минуту Лондон в конце девятнадцатого века. В нём был Джек-Потрошитель и мы можем задаться вопросом о том, кем он был. В нём были так же Дарвин, Хаксли и Уолллес. Но не было Шерлока Холмса, Дракулы, Николаса Никльби или господина Полли. Тем не менее самые яркие представления о викторианском мире сконцентрированы вокруг этих образов.

Иногда вымышленные образы предназначены для создания юмористических толкований общества конкретного периода. Флинстоуны как раз дают такое толкование доисторической эпохи, и настолько сильно, что для того чтобы здраво представлять себе нашу эволюцию, мы должны исключить все эти образы, что в принципе является невыполнимой задачей.

Шерлок Холмс и господин Полли были викториацами в том же смысле, в каком тираннозавр и трицератопсы из «Парка Юрского периода» были динозаврами. Когда мы представляем себе трицератопса мы не можем избежать воспоминаний об этой бугристой коже с лиловыми пятнами, когда сам зверь лежит на боку и тяжело дышит. А тираннозавр перед нашим внутренним взором бежит на автомобилем, покачивая головой как птица. И когда мы представляем себе Бейкер-стрит конца девятнадцатого века, очень трудно не представить себе Холмса и Ватсона (возможно даже один из их кинематографических образов), которые ловят извозчика чтобы отправиться на решение следующего преступления. Наше представление о прошлом представляет себе смесь из реальных исторических личностей и сценариев населённых вымышленными сущностями. И очень легко спутать их между собой, особенно когда кино и сериалы используют всё лучшие технологии чтобы закрепить эти ложные картинки в наших умах.

В 1930 годах философ Джордж Герберт Мид указал на по большей части очевидный момент, что в причинном мире настоящее не только определяет («ограничивает» если вы хотите) будущее, но и так же влияет на прошлое: если я узнаю новый факт о настоящем, тогда (концептуальное) прошлое, которое должно привести к новому настоящему, должно быть другим. Таким образом Мид предоставил довольно милый способ понять насколько хорошими были образы Шерлока Холмса или тираннозавра в «Парке Юрского периода». Если моя картина настоящего никак не изменилась из-за наличия или отсутствия Шерлока Холмса, или мои представления о структуре настоящего посредством эволюционных процессов не изменились после просмотра «Парка Юрского периода», то это последовательные вымысла.

Дракула и Флинстоуны не последовательные вымыслы: если бы они действительно существовали в нашем прошлом, тогда наше настоящее было бы совсем другим. Большая часть удовольствия от историй «миров если» и многих согласованных вымыслов вроде «Трёх мушкетёров» заключается в том, что они образуют замкнутую петлю с нашим собственным очевидным прошлым. Встретил или нет Д'Артаньян мушкетеров и таким образом начал цепь причинной истории Франции семнадцатого века, всё равно в будущем дети будут учить ту же историю по учебникам. В конечном счёте последовательные исторические вымысле не играют большой роли.

В «Науке Плоского Мира II» мы обыграли эту идею несколько раз: присутствие эльфов неожиданно соответствовало нашей истории; их отсутствие привело к остановке в развитии человечества. В этой книге на этот раз во времена викторианской эпохи волшебники Незримого Университета вмешались чтобы попытаться создать внутренне обусловленную историю, в которой Дарвин написал «Происхождение Видов», а не «Теологию Видов». Мы собираемся использовать этот трюк чтобы пролить свет на причинность человеческой истории.

Для того чтобы всё было убедительно мы должны сделать последовательными вмешательство персонажей Плоского Мира, но даже в этом случае мы должны решить проблему конвергенции/дивергенции, которая заключается в следующем. Будет ли мир, в который вмешались конвергентен нашему и демонстрировать стабильность истории, или же любые мельчайшие различия приведут ко всё большему расхождению, доказывая, что история не стабильна?

Большинство склонны полагать, что произойдёт последнее. Действительно, даже крайне богатые воображением физики, которые полагают, что новая история мира вершится каждым выбором в этой вселенной, порождая новые вселенные в которых будут реализованы все варианты, не могут себе представить исторической конвергенции. Нет, каждая вселенная идёт своим путём, расходясь на новые в течении всего процесса своего существования. Штаны Времени на самом деле являются деревом: штанины могут ветвится, но никогда не сходятся вместе.

Истории миров если в этом вопросе различны. В некоторых из них каждое крошечное изменение в прошлом усиливается в будущем, в результате чего настоящее претерпевает большие перемены: мы уже упоминали рассказ Бредбери, в котором главный герой наступил на бабочку во время охоты на динозавров в далёком прошлом, а вернувшись в настоящее обнаружил установившийся фашистский режим. Или когда все изменения были уничтожены из за огромной всемогущей инерции Кисмет[72], которую вы не в силах изменить. Однако вы лишь пытались избежать своей судьбы, что только способствовало её исполнению. А некоторые истории стоят где-то посередине — что-то конвергентно, а что-то нет.

А это как мы полагаем, самый разумный способ восприятия путешествий во времени и изменения прошлого.

В конце концов, мы не изменяем правил по которым работает прошлое. Гравитация продолжает работать, кристаллы хлорида натрия остаются кубическими, люди влюбляются и расстаются, скупцы продолжают копить, а расточители сорить деньгами. мы изменяем то, что физики называют «начальными условиями». Мы изменяем положение нескольких фигур на большой Доске Жизни и Мироздания, но по прежнему придерживаемся правил игры в шахматы. Вот как действовали волшебники в «Науке Плоского Мира II». Они отправились назад во времени чтобы убрать эльфов со сцены, а затем вернулись обратно чтобы остановить самих себя от совершения ошибки.

А теперь мы готовы подумать над вышеназванным вопросом: изменились бы названия газет, если бы Авраам Линкольн дожил по почтенного возраста?

Возможно некоторые из них изменили бы, потому что некоторые из культур стали бы другими. Возможно газеты Квебека выпускались бы не на французском языке, возможно Нью-йоркские выпускались бы на голландском. Но названия вроде Daily Mail, Daily News и New York Times настолько очевидны и так уместны, что даже если бы до сих пор существовали Римская Империя их эквиваленты на латыни казались бы подобающими. Кто-нибудь изобрёл бы туалеты со смывом, так же было бы время паровых двигателей, когда несколько человек нашли способ использования энергии пара. Некоторые предметы западной цивилизации кажутся настолько вероятными — начиная от туалетной бумаги и (вскоре после того как была изобретена бумага) газет и заканчивая пластмассовой и искусственной древесиной…Кажется что существует набор правил для усовершенствования технологий, так что кажется вполне разумно ожидать граммофонные записи каких-нибудь музыкантов, затем кассетные плееры, если люди используют электричество и его возможности для усиления катионов. Тоже по аналогия касается цифровых устройств и компьютеров… Некоторые вещи кажутся неизбежными.

Возможно это ощущение обманчиво, но глупо утверждать, что абсолютно всё в расходящемся будущем будет совсем другим.

Органическая эволюция может нас кое-чему научить, и эти уроки познакомят нас с тем насколько вероятны были различные усовершенствования в организм животных. Инновации вроде крыльев у насекомых, челюстей у позвоночных, фотосинтез, живое существо выбравшееся из моря на сушу…Если бы мы запустили эволюцию снова, появилось бы всё это снова? Если мы перенесёмся в прошлое к моменту появления на этой планете жизни и уничтожим её, стала бы развиваться другая система и появился бы совсем другой диапазон существ или осталась бы Земля безжизненной? Или бы мы были не в состоянии понять, делали ли мы что-нибудь, потому что в второй раз всё повторилось бы в точности как в первый?

Если бы история «утряслась», мы не смогли бы сказать, был ли это второй, или сотый, или миллионный раз — каждый раз рано или поздно возникала версия нас, отправляющихся в прошлое. Это была бы последовательная петля времени, как произошло с эльфами в «Науке Плоского Мира ||». Если жизнь возникает действительно легко (а доказательства действительно свидетельствуют об этом) тогда нет примера в том чтобы вернуться во времени и убить своего дедушку, или если это так, то ваш дедушка вампир и не может быть убит. Если жизнь так легко создать, тогда препятствовать ей возникнуть один или миллион раз не будет иметь в долгосрочной перспективе никакого значения. Процесс, который создаёт её будет происходить снова и снова.

Глядя на панораму жизни на нашей планете во времени и пространстве, мы можем увидеть два вида эволюционных инноваций. Фотосинтез, полёт, мех, раздельный пол и конечности на суставах независимо возникли в нескольких различных родах. Конечно, как и в случае с туалетной бумаге мы ожидаем их увидеть их каждый раз при возникновении жизни на Земле.

И надо полагать, мы увидим их на других водных планетах, когда изучим нашу область галактики. такие эволюционные точки притяжения мы называем «общностями», в противоположность «частностям» — маловероятным инновациям, которые случились только раз за всю историю планеты.

Классическая частность это любопытный набор характеристик присущих наземным позвоночным, поскольку в нашей реальной истории одному конкретному виду рыбы девонского периода удалось выбраться на сушу. Потомками этих рыб стали земноводные, рептилии, птицы и млекопитающие, включая и нас. Конечности на суставах это общая инновация. Гидравлически управляемые конечности пауков в деталях отличаются от конечностей млекопитающих и вероятно достались и от другого предка, возможно от более раннего членистоногого. Внутренний скелет млекопитающих с одной костью прикреплённой к телу, затем с прикреплённой к ней ещё двумя, затем с запястьем или лодыжкой, потом ещё пятью косточками для пальцев лап или рук был независимым развитием того же общего трюка.

Эта маловероятная комбинация теперь присутствует среди всех наземных позвоночных (за исключением тех, у кого отсутствуют ноги), поскольку все мы является потомками тех самых рыб, которые вышли из воды и заселили сушу. Другие частности это шерсть и зубы (те, что развились из чешуек). И конечно, каждое из этих особых строений тела, которые характеризуют животных и растений Земли: млекопитающих, насекомых, коловраток, трилобитов, кальмаров, хвойных, орхидей. Ни одно из этих существ не появилось бы при повторном запуске эволюционной истории Земли, при этом мы не смогли бы найти их точной копии на других водных планетах.

Мы можем предположить, что такой процесс может произойти при повторном развитии жизни на Земле или на другой похожей планете: атмосфера далека от химического равновесия пока живые организмы устраивают свою химию за счёт солнечного света. Планктонные слои океанов колонизируются личинками малоподвижных животных, в воздухе обитает множество летающих существ. Такие экосистемы вероятно будут иметь «слои», иерархическую структуру, принципиально похожую на экосистемы, которые возникли в самых разных уголках Земли. Так что могли бы существовать «планктонообразные» существа — продуктивное большинство биомассы (подобно траве или морским водорослям на Земле). Существовали бы и крошечные животные (клещи, кузнечики), более крупные животные (кролики, антилопы) и несколько очень крупных животных (слоны, киты). Сопоставимые эволюционные истории приведут к тем же самым драматическим сценариям, но в исполнении других актёров.

Главный урок в том, что хотя естественный отбор имеет очень разнообразную базу для работы (рекомбинации древних мутаций, другое расположение всех этих «отходов»), возникают ясные крупномасштабные основы. Морские хищники, такие как акулы, дельфины и ихтиозавры, имеют одну форму, потому что гидродинамическая результативность подсказывает, что обтекаемость позволяет поймать больше добычи при минимуме усилий. Разнообразные виды планктонных личинок уже давно обзавелись острыми шипами или другими продолжениями тела, сдерживающими их тенденцию тонуть или всплывать, потому что их плотность отличается от плотности морской воды, и большинство их них также перекачивает ионы внутрь или наружу чтобы регулировать свою плотность. Как только живые организмы приобретают кровеносную систему, другие существа — пиявки, блохи, комары — развивают колющие инструменты чтобы использовать их, а крошечные паразиты используют и кровь и самих кровососов как почтовую систему. Примерами может служить малярия, сонная-болезнь, лейшманиоз человека и много других паразитических болезней рептилий, рыб и осьминогов.

Масштабные основы могут быть очевидным уроком, но последний пример демонстрирует куда более важный: главным образом организмы формируют свою среду, и почти всеми важными условиями среды для организма являются другие организмы.

Социальная история человека подобна эволюционной истории. Мы хотели бы организовать из неё историю, но это не совсем так, как она работает. История тоже может быть конвергентной или дивергентной. Кажется вполне разумным считать, что небольшие изменения по большей части размазываются или теряются в общей массе, так что для того чтобы изменить ход истории необходимы большие изменения. Но каждый, кто знаком с теорией хаоса будет ожидать что небольшие различия будут отделять дивергентные истории, ещё больше отходящих от того, что могло бы произойти на в противном случае.

Изменение истории это одна из тем историй о путешествии во времени, и в этих историях под названием «миры если» возникают две проблемы.

У нас есть сильное ощущение от того, что мы делаем, даже это изменяет историю. Если я сейчас решу не встречать на вокзале Тётушку Джейни, хотя она меня ждёт, потому что я сам ей об этом сказал. то вселенная пойдёт совсем по другому пути, отличающегося от того, если бы я выполнил своё обещание. Но как мы только что видели, что даже спасение Авраама Линкольна от убийцы имело бы в основном небольшой и частичный эффект. Соседи, вроде пришельцев с Юпитера, не заметили бы спасения Линкольна вовсе (ну, или по крайней мере не сразу). В конце концов, мы же ещё не заметили их.[73]

В самом деле, а как они или мы бы это заметили? Неужели мы скажем.."Минуточку, это газета должна называться Daily Echo.. Должно быть вмешался какой-то путешественник во времени и теперь мы очутились в другой штанине времени.»

Тётушка Джейни сама доберётся с вокзала и не будет обрушивать империи, по крайней мере если вы не разделяете мнения Франсиса Томпсона о том, что «Все вещи так или иначе тайно связаны друг с другом бессмертной силой, и поэтому невозможно коснуться цветка, не потревожив звезды».

То есть все условные бабочки хаоса в некотором смысле несут ответственность за все важные события вроде ураганов, тайфунов и заголовков газет.

Когда тайфун или газетный магнат разрушает империю, то все эти события вызываются всеми этими предшествующими ему бабочками. Потому что изменение любой мелочи, или только одно из множества мелочей, может повлиять на результат большого события.

Так что каждое событие может быть связано с предыдущими событиями не только тонкой нитью причинности.

Мы представляем причинно-следственную связь как тонкую нить, линейную цепь последовательностей возможно потому что это единственный способ которым мы можем отследить любую причинно-следственную связь в уме. Как мы увидим дальше, то как мы взаимодействуем с нашими собственными воспоминаниями и намерениями, но это не означает, что вселенная может изолировать такую причинно-следственную нить, предшествую любому событию (важному или нет). Конечно «важный» и «ничтожный» это обычные человеческие суждения, если вселенная в действительности не «размазывает» большую часть мелких изменений (чтобы это не значило), главными событиями являются те, следы уникального влияния можно обнаружить спустя долго время.

Потому что они являются историями, соответствующими тому как устроен наш мозг, а не тому как работает причинность самой вселенной, большинство историй о путешествии во времени предполагают, что большое (локализованное) изменение должно оказывать большое воздействие — убийство Наполеона, вторжение в Китай… или спасение Линкольна. Истории о путешествии во времени предполагают и другую условность, поскольку эти истории ближе к народным песенкам чем к физике. Эта условность — поминаемый график путешествий. Обычно сюжет зависит от того будет ли он уникальным для путешественника. Когда он возвращается в своё настоящее он помнит о том, что наступил на бабочку, убил своего дедушку или рассказал Леонардо о подводных лодках. но больше никто не осознаёт этой «альтернативности настоящего».

Давайте перейдём от больших событий, мелких или больших причин к тому как мы влияем на видимую причинность нашей собственной жизни. Чтобы описать это мы придумали очень странный оксюморон: «свобода воли». Этикетка с такими словами присутствует на одной большой проблеме под названием «детерминизм». В книге «Плоды не-воображения» мы озаглавили главу о свободной воле таким образом: «мы хотели бы посвятить главу свободе воли, но решили этого не делать, так что вот она " чтобы показать всю парадоксальную природу этой идеи. Последняя книга Деннета «Свобода эволюционирует» представляет собой такую же трактовку этой темы. Автор показывает, что в отношении «свободы воли» не имеет значения является ли вселенная (включая и людей) детерминированной. Даже если мы можем делать только то, что должны, должны существовать способы избежать неизбежного. Даже если все эти бабочки, эти крошечные различия хаотически определяют глобальные исторические тенденции, тем не менее развивающиеся существа вроде нас могут иметь «лишь свободу воли, которую стоит иметь». Он пишет об уклонении летящего вам в лицо бейсбольного мяча, которое является кульминацией длинной цепочки событий, берущих своё начало от событий Большого Взрыва — и да, если это поможет вашей команде, то можно этот мяч и поймать.

Но тогда, что предопределяет, что это так и есть: поможет ли это команде? А это не свободный выбор.

Избежное, неизбежное..

Деннет приводит более древний и яркий пример: Корабль Одиссея встречающий Сирен. Неизбежно, что если люди Одиссея услышат песни Сирен, они поведут корабль на скалы. Но рулевой должен слышать прибой, так что не способа избежать их зова. Одиссей привязал себя к мачте, тогда как его матросы заткнули свои уши воском, чтобы не слышать Сирен. Для Деннета важным моментом является что, на этой планете возможно только люди развили несколько стадий за гранью наблюдения и реагирования, на которые способны довольно развитие животные. Мы наблюдаем себя и других, и таким образом получаем ещё больше дополнительного контекста для нашего собственного поведения — включая и наше возможное поведение. Тогда мы развиваем тактику маркировки хороших и плохих мнимых результатов и отмечаем наши воспоминания эмоциональными отметками. Мы и некоторые другие приматы, возможно ещё и дельфины и некоторые из попугаев, развили «модель психического состояния», способ которым мы представляем себя и других как участников вымышленных сценариев и предугадывать связанные с ними чувства и реакции. Тогда мы можем разрабатывать более чем один сценарий: «С другой стороны, если мы сделаем вот так и так, лев всё равно нас поймает ". И эта хитрость вскоре становится главным элементом нашей стратегии выживания. То же самое касается Одиссея и других выдумок. и в частности исследований гипотетических альтернатив, которых мы называем историями о путешествии во времени.

В нашем разуме мы можем удержать множество возможных историй, подобно тому как Мид продемонстрировал, что каждое открытие о настоящем предполагает другое прошлое, которое к этому настоящему привело. Но существует ли смысл, в котором вселенная имеет несколько возможных частей (или будущих) это куда более сложный вопрос. Мы утверждаем, что популяризация принципа квантовой неопределённости, в частности многомировой модели в этом вопросе сбивается с толку. Утверждается, что вселенная разветвляется в каждой точке, где принимается решение, тогда как мы считаем, что люди могут представлять различные причинно-следственные цепочки событий, различные истории, поясняющие каждое возможное настоящее и будущее.

Антонио Дамасио написал три книги: «В поисках Спинозы», «Ошибка Декарта» и «Чувство Того, что Происходит». Они являются популярным обобщением всего того, что нам известно о важных способностях нашего мозга. Он пояснил эти открытия, так что теперь мы можем воспользоваться различными экспериментальными техниками и «посмотреть как думает мозг» и увидеть как различные участки мозга участвуют в том, что мы чувствуем по отношению к тому, о чём мы думаем. Нам свойственно забывать, что наш мозг постоянно взаимодействует с нашим телом, которое обеспечивает мозг гормонами определяющими наше состояние в долгосрочной перспективе, так и химическими веществами изменяющими наше настроение для сиюминутных модуляций наших чувств и намерений, управляющих нашими мыслями.

Согласно написанному в этих книгах, результат обладания мозгом, который мы считаем своего рода румпелем, на который постоянно воздействуют встречные ветры, случайные штормы, дожди и теплому солнцу, которое дарит на спокойный деньки, это то что мы развили серию воспоминаний с различными эмоциональными оттенками. Или результатом наличия мозга, который мы понимаем в виде автомобильного руля или педалями газа и тормоза, но на маршрут которого влияют изменяемые долгосрочные цели (Давай поедем в гостиницу, а не снова к тётушке Джейни), дорожные знаки и другие участники движения, является то, что мы развили серию воспоминаний с различными эмоциональными оттенками. Или каждый из нас имеет личную историю, которую мы внутренне объясняем чувствами, подкреплёнными эмоциональными воспоминаниями, так что мы развили серию воспоминаний с различным чувствами.

Дамасио привнёс эмоциональные смешения в то, как мы сами думаем о собственных намерениях, выборах, других людях, воспоминаниях и возможных планах. Он утверждает, что это именно «для этого» и существуют эмоции, и большинство психологов сейчас согласны, что эмоционально окрашенные воспоминания являются эффектом наличия мозга, чьё взаимодействие с телом окрашивает эмоциями воспоминания и намерения.

Мы привычно считаем, что реальная физическая история, и в частности социальная история, устроены так же как и наши собственные личные истории, события в которых отмечены как «плохие» или «хорошие». Но это совсем не так. Неправильно думать, к примеру, о Большом Взрыве, как о взрыве бомбы или фейерверка, который можно наблюдать снаружи. Вся суть метафоры Большого Взрыва, в том, что в момент рождения вселенной никакого «снаружи» не было. Возможно, мы склонны представлять рождение вселенной как своё собственное рождение (или даже зачатие).

Настоящая история, всё то, что произошло после Большого Взрыва, опирается на бесчисленное накопление крошечных последовательностей причин и следствий. Как только вы начинаем думать о том, на что похожа любая из этих последовательностей отдельно от контекста, который ей управляет, мы теряем нить причинно-следственных связей. Это бурлящее море процессов проявлений и исчезновений, где ни одна причинно-следственная связь не может быть изолирована, иногда называют «Муравьиной Страной». Это название отражает три особенности: бурление, явно бесцельная активность муравьёв, которая в совокупности заставляет всю колонию работать. Метафорическая тётушка Хиллари к книге Дугласа Хофштедера «Гёдель, Эшер, Бах», которая представляла собой разумный муравейник и узнавала о приближении своего знакомого муравьеда по тому как запаниковали образующие её муравьи. И конечно, муравей Легтона, простая автоматика с клетками, которая демонстрирует то, что даже если нам известны все правила, которые управляют системой, то всё поведение всё равно не может быть предсказано никаким другим способом, кроме как соблюсти эти правила и посмотреть что получится. А это, по мнению большинства людей, не является предсказанием.

По этой же причине невозможно точно предсказать погоду на несколько недель вперёд. Тем не менее, не смотря на очевидное отсутствие причинно-следственной связи на микроуровнях погодных изменений, невозможность отдельной причинно-следственной связи кружащихся бабочек. вопреки хаотичной природе метеорологии в больших и мелких областях, предсказания погоды всё же имеют смысл. Так же как и камень катящийся под гору. Так же как и большая часть физики, инженерии и авиационной техники: мы может построить Боинг 747, который будет надёжен в полёте. Тем не менее все наши физические модели укореняются в нашем мозге, чьё восприятие по большей части ошибочно.

Кричать на других обезьян, вот для чего эволюционировал наш мозг. А не ради математики или физики.

В основном мы правильно понимает экологию и эволюцию, но зачастую по той же самой причине ошибаемся. Созданные нами сценарии не работают, и являются такими же ложными фактами как и «прогноз погоды». Но мы не можем их не создавать, и они достаточно часто оказываются полезными для «хорошей работы правительства».

Чтобы подчеркнуть это, вот вам пример из эволюции. Подумайте о первом сухопутном позвоночном существе как о рыбе, вышедшей из воды. Мы практически уверены, что если мы отправимся на машине времени в девонский период, в момент, когда эта первая рыба выходит из воды, мы сможем выделить определенный момент: «Смотрите, эта самка выкарабкалась на берег, спасаясь от хищника, следовательно, она сможет отложить яйца, и некоторые из ее потомков станут нашими предками…Если бы ее плавники были не такими длинными, она бы не смогла этого сделать, и нас бы здесь не было».

Опять парадокс убитого дедушки? Не совсем, хотя его и можно рассматривать вкупе с этим примером. Спросите себя — а что случится, если я убью ту рыбу? Неужели человечество никогда не возникнет? Вовсе нет! Выделяя отдельный эпизод, мы мысленно пытались направить историю по тонкой нити причинных связей. Однако мы совершаем ошибку Адама-Евы: чем дальше вы отправляетесь назад, тем большее, а не меньшее количество предков вы имеете. У вас двое родителей, но уже четверо дедушек и бабушек, может, только семь прадедушек и прабабушек (межродственные браки раньше были распространены немного более). Вернитесь на два десятка поколений, и значительная часть людей того времени окажется с вами в родстве. Вот почему каждый из нас при должном усердии найдет знаменитого предка — тот факт, что знаменитые люди были богаты, властны и сексуально активны тоже помогает, так что репродуктивно они лучше представлены в потомках.

Заметьте, мы сказали «значительная часть». Практически все существа, включая человека большинства предыдущих поколений, не размножались с достаточной для увеличения численности вида скоростью. Мало того, что большинство живущих в том поколении это дети, многие из которых не доживут до репродуктивного возраста; множество, казалось бы, успешных родословных вымирают, и в настоящем не оказывается их потомков, так как они «выбрасываются» из ограниченной экосистемы более сильной родословной.

Возвращаясь к девонской рыбе: она была не единственным нашим предком. Все «зачинатели», очень бессистемная небольшая часть популяции рыб, способствовали рекомбинации и мутации сочетания генов, которые через рыб, оставивших воду, через целые поколения амфибий и млекопитающеподобных рептилий, а затем и через ранних млекопитающих стали отличительным признаком ранних приматов, а в конечном итоге и нас. Это была не одна рыба-дедушка или дедушка- примат, не одна тонкая нить происхождения, так же как нет прямой линии связи между взмахом бабочки и ураганом. Почти любая рыба, которую вы убили бы в прошлом, не имеет особой важности для истории. Мы все так же были бы здесь, просто история сделала бы небольшой крюк, чтобы добраться до нас.

Но это не означает, что в истории нет значимых достижений.

Некоторые физики, отталкиваясь от неопределенности и хаотического влияния на микроуровнях и принципа неопределенности Гейзенберга, утверждали, что в ходе истории нет никакой системы. Ложь. То, что мы даже с помощью самых больших и мощных компьютеров не можем предсказать погоду более чем на неделю не означает, что нет такой вещи, как погода. Да, в случае с рыбой такой причинный сценарий не работает, но это не значит, что мы должны отбросить все идеи причинности в эволюции. Любое событие, если всмотреться в детали, как будто не имеет ясной причины, но это просто означает, что наши «Дамасио-направленные» умы подходят к этому способу анализа истории.

Мы гораздо лучше полностью игнорируем мелкие детали и делаем звучные предположения: «Думаю, завтра опять будет солнечно; думаю, среди всех этих девонских рыб, пожирающих друг друга, одна выберется на берег». Мы подтвердили это, открыв ползучего окуня, илистого прыгуна и множество других различных рыбьих родословных, занимающихся сегодня тем же самым.

В своей работе «Удивительная жизнь» великий биолог-эволюционист Стивен Джей Гулд неправильно понял эту идею: «Если бы эволюция началась заново», — писал он, «она не смогла бы снова создать людей из за всех этих маленьких хаотических бабочек, определяющих эволюционное направление, соответственно, нет никаких причинных связей. Мы не согласны: мы, возможно, не получили бы, точно не получили бы таких же приматов, спустившихся с деревьев, но основные, главные признаки наверняка бы проявились в новых различных родословных. Люди хороши в создании метафор и аналогий, спорах о том, что тетушка Джени делает сегодня и что будет делать завтра, или что она делала двадцать лет назад. Но когда мы пытаемся распутать лабиринт маленьких случайностей, который лежит в основе любого исторического события, мы все упрощаем, потому что просто не можем справиться с такой сложной задачей.

Так что, хотя все причинности происходят на микроуровне, и мы не можем проанализировать их по одиночке, только взаимодействия миллиардов различных частиц, все это является не тем. чем кажется. Это как если бы физики начала двадцатого века сказали бы нам, что обеденный стол на самом деле таковым не является, это всего лишь пустое пространство, а понятий «тяжелый» и «коричневый» в мировоззрении этих физиков не существует. Тем хуже для физика. Разве он только что не ел свой ужин за таким массивным и коричневым столом? И разве не был его мозг создан, чтобы сделать действительно умные вещи, используя понятия повседневной жизни, такие как «тяжелый» и «коричневый», а не своеобразные и неудобные понятия атомов, ядер, и им подобным?

Напротив, наш мозг превосходно справляется со всеми суждениями высоко уровня, которые от него требуются, особенно в мире полным массивных и коричневых столов, дверей, домов и деревьев их которых всё это изготовлено и людей с которыми нужно сотрудничать или соревноваться. Но почти любой человеческий мозг становиться ничтожен, когда речь заходит до физики атомов и микромира.

Вернёмся обратно к истории. Для нас «имеет смысл» крупные события вроде эпохи Просвещения, демократии древних Афин, правление династии Тюдор. Но мы знаем, что если посмотрим на все мелкие взаимодействия, они не будут иметь большого смысла на постижимом фоне. Именно поэтому исторические романы могут быть настолько увлекательны, и поэтому роман «Три мушкетёра» не оказал никакого влияния на кардинала Ришелье и других важных личностей во Франции семнадцатого века. Тем не менее, нам действительно нравится выдумки, которые имеют смысл крупных событий и связаны с внутренними мотивами и благородством нескольких людей вроде Д'Артаньяна, с которыми мы можем себя отождествлять. Некоторых заинтересовали продолжения «Десять лет спустя» и «Двадцать лет спустя», когда Дюма понял, что создал неплохую вещь и перевернул практически всё. По крайней мере некоторые из нас обнаружили, что с течением времени благородство Атоса кажется невероятно фальшивым, хороший юмор Портоса кажется скучным, в то время как религиозность Арамиса совсем износилась. Первоначальная идея соответствовала известной нам истории и была насыщена яркими событиями. Но последнее выгодное дельце по большему счёту противоречило тому, как действует известная нам история.

Есть удивительный пример обратного утверждения, который имеет куда больше смысла чем в случае с Дюма. «Машина Времени» Герберта Уэллса, как мы уже сказали, является абсолютной классикой путешествий и показывает нам огромную панораму от доисторического общества до социальных последствий капитализма, который критиковал социалист Уэллс. Затем остывающее солнце, оставшиеся на пляже после Всемирного потопа крабы. чудесно. Но современное продолжение «Корабли времени», написанное Стивеном Бекстером, демонстрирует нам насколько умны могут быть морлоки, и как в самом деле Путешественник может быть увлечён невинной и несколько глупой девочкой из будущего (отголосок керроловской Алисы).

Подобно историческому роману, который помещает всё сексуальное и низменное в богатую палитру истории. Такие литературные опыты добавляют к истории вкуса и цвета, совсем так же, как продемонстрировал Дамасио, мы поступаем с собственным воспоминаниями. Удовольствие, которое нам доставляет такие опыты, показывает как наш человеческий ум воспринимает историю: в общем и целом без оттенков, но в частностях с теми оттенками, которыми мы окрашиваем наши собственные воспоминания. Так что исторический роман это просто романтичная картина небольших интересных любовных линий, чья причинно-следственная связь может повлиять на общую картину, но не делает этого.

Тогда не значит ли это что время лечит любые изменения или что все эти озорные бабочки несут полную ответственность за падение империй?

Здесь вымышленные условности перестают соответствовать реальному миру. С точки зрения волшебников, время Круглого Мира это одномерная последовательность, которую для них доступна в двух измерениях, подобно книге. По повествовательным причинам мы вынуждены изобразить все это именно так, из за того наш мозг находит подходящими все эти тонкие нити причинности исторических историй. В выдуманном контексте у нас не так уж много вариантов. Однако здесь мы хотим поразмыслить о природе причинности и свободе воли в «реальной» вселенной где, как мы уже выяснили в течении всей серии «Науки Плоского Мира», нет рассказия. В этом контексте мы должны понять, что простой образ истории Круглого Мира это обман. Штаны Времени тоже действуют как подходящая история, но в качестве подлинной физики они тоже являются обманом: одно событие не может вытолкнуть вас из одной штанины в другую. А что хуже всего вы не можете знать, что такое событие произошло. Если вам интересно, это всё-таки мир. И он не знает слова «если».

Но ничего не мешает нам при помощи всех этих «а что если..» (которые по своей сути являются выдумками, а не фактами) размышлять об истории. Наш ум не прекратит задаваться вопросы о том, что может произойти если, скажем, Линкольн выживет… Но в реальном мире он не выжил, и мы не можем запустить вариант где он выжил в реальном мире, а только в своём воображении.

Именно с этой трудностью сталкивается наука. К примеру, главная проблема в тестировании медицинских препаратов заключается в том, что мы не можем одновременно дать и не дать лекарство миссис Джонс, а затем сравнить результаты. Мы можем сделать это последовательно, но тогда второе лекарство (плацебо или само лекарство) получит совсем другая миссис Джонс, которая приняла первое лекарство. Так что исследователи имеют довольно большую группу, в которой некоторым сначала дают плацебо, а другим сначала лекарство. И кроме того некоторым они дают в обоих случаях плацебо, а ещё некоторым всегда лекарство.

Вот что делают в нашем понимании истории о путешествиях во времени — проводят такие же тесты: «Что бы случилось, если бы Леонардо действительно увидел действующую подводную лодку?», или, что то же самое, «Видел ли Леонардо действующую подводную лодку?» В «Науке Плоского Мира» и еще подробнее в «Науке Плоского Мира II» мы задавались вопросом: имеют ли выдуманные нами истории какое-то связное объяснение, к примеру, «зло», персонификацией которого во второй книге стали эльфы? В какой степени эти понятия, эти идеи относятся к реальным законам реального мира? Сейчас мы утверждаем, что не можем знать, является ли какой-нибудь из полученных нами ответов полезным; мы даже не знаем, был ли ответ ответом. Вот почему Деннетовский взгляд на свободу воли единственный не попадает под сомнения. Он позволяет нам избежать некоторые незначительные моменты в неизбежном будущем.

Когда мы смотрим на то, что изменили этим актом свободной воли, нам это кажется таким же обычным, как и все остальное — и если вселенная в каком-то смысле определена заранее, то определенно именно в этом. Вспомните об Одиссее, чей корабль не смогли заманить сирены. Его люди не могли их слышать. Он мог, но, будучи привязанным к мачте, не мог управлять кораблем. Поэтому Одиссей с командой и прошли через этот один из самых необычных путей. В некотором смысле, конечно, любой морской путь уникален — как уникальна каждая раздача в покере; однако путешествие Одиссея совершенно неповторимо, так же как четыре карты одной масти у каждого игрока. Возвращаясь к истории: можем ли мы найти такие уникальные путешествия, события и происшествия, которые точно являются следствием свободного выбора?

Тогда что такое причинная связь? После идей Дамасио мы склонны думать, что историю двигают большие события, этакие «опорные точки». Однако мы заблуждаемся, считая, что для создания большого события необходима большая причина. На самом деле это не так (бабочки!), но есть одна проблема: как выбрать нужное изменение, какую бабочку? Всегда есть миллионы новых бабочек, несущих изменения в тринадцатом знаке после запятой, невидимых, пока не станет заметно их влияние.

Такова и реальная история: любая причина разбирается на огромное число мельчайших событий, складывающихся вместе. Вот почему Чудакулли заставил стольких волшебников делать множество обычных вещей только для того, чтобы Происхождение было написано.

Мы оправдываем такие причинности лишь в ретроспективе — история не знает, где она произошла. Так что изменение прошлого создает фон для будущего, но не цепь событий, и вот как должны работать волшебники, именно поэтому тысячи их изменяют незначительные вещи в Викторианской истории, вместо того чтобы, скажем, убить королеву Викторию. Любой человек Викторианской эпохи, особенно если это хорошо обученная няня, то же самое скажет о вашей собственной истории: сердце должно быть чистым, в то время как намерения должны быть трудноуловимы.

Глава 17. Встреча на Галапагосах

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН сидел на покрытом травой береге. Между цветов жужжали три вида пчелы, а над головой махали крыльями Hirundo rustica, налетевшие после Ephemeroptera.

Его мысли были глубокими, как бывает глубока человеческая мысль, когда мозг ни о чем не задумывается, однако были и такие: «этот берег удивительно сложен; здесь должна водиться рыба на обед; у меня болит горло; надеюсь, больше не будет ни единого письма об усоногих; сыпь, похоже, усиливается; какое странное жужжание; неужели я и вправду видел призрака?; гомеопатия превзошла все рамки здравого смысла; мне придется выяснить, где находятся яичники у филосомы, жужжание действительно очень громкое…

Что-то вроде желто-коричневого дыма вылетело из дыры в береге в нескольких ярдах от него, и превратилось в облако разъяренных Vespula vulgaris. Оно направилось в сторону застывшего от ужаса Дарвина.

— Идите сюда, тупые осы!

Дарвин вытаращил глаза.

Эта миссия была трудным решением для Ринсвинда, когда его посвятили в план спасения Дарвина от ос. С самого начала было ясно, что Дарвин его заметит, так как при невидимости его не увидят осы. Поэтому он отправился на задание с двумя ведрами теплого варенья, наряженный в розовую пачку, с кислотно-зеленым париком на голове и красным носом, справедливо полагая, что (а) — Дарвин не поверит, что взаправду видел его, и (б) — он в любом случае никому об этом не расскажет…

Дарвин наблюдал, как призрак пробегает поля. Это было довольно необычно. Никогда он еще не видел рой ос, ведущих себя подобным образом.

На землю опустился обрывок бумаги. Должно быть, его выронил тот странный клоун.

Дарвин подобрал его и прочел вслух: «Верни меня, ГЕКС. Что это зн-?

Полдень спокойно дремал. Травянистый берег вернулся к своему жужжанию и гудению.

На одиноком береге появился человек. Он спрятал два ведра за скалой и снял фальшивый нос.

Ринсвинд осматривал пейзаж, одновременно пытаясь вытащить шляпу из кармана рубашки.

И это один из самых знаменитых островов в истории техномансии? Честно говоря, довольно скучно.

Он ожидал увидеть леса и реки, а также множество разных существ. На острове Бога Эволюции без дрожи нельзя было сделать и шага, так сильно все там стремилось жить. А у этого места был вид скряги. Надо быть очень крепким, чтобы выжить здесь. Вам придется приспосабливаться.

Он не видел ни одной гигантской черепахи, однако было заметно несколько больших пустых раковин.

Ринсвинд подобрал длинную корягу, которая от длительного лежания на солнце стала похожа на камень, и побежал по узкой тропе.

А ГЕКС был неплох. Нужный Ринсвинду человек шагал по дороге прямо перед ним.

— Мистер Лоусон, сэр!

Человек обернулся.

— Да? Вы с Бигля?

— Да сэр. Взяли, сэр! — ответил Ринсвинд. Лоусон уставился на него. — Почему на вас эта шляпа с надписью «Валшебник? Ринсвинд думал недолго. Слава богу, в Круглом мире было полно странных обычаев.

— День Нептуна, сэр! — сказал он. — Он мне очень нравится! — А, Король Нептун и так далее, — произнес Лоусон, немного отступив. — Замечательно. Чем могу быть полезен?

— Просто хотел пожать вам руку и сказать как мы все здесь рады, что вы занимаетесь такой замечательной работой, сэр, — тараторил Ринсвинд, энергично тряся руку мужчины. — Мы… — Это очень мило с вашей стороны, мистер…что это за шум? — Простите? Черт бы меня побрал, кстати говоря.

— Этот…свистящий шум… — неуверенно произнес Лоусон.

— Вероятно, одна из черепах? — участливо подсказал Ринсвинд.

— Нет, они шипят или — вот сейчас, это был не удар? — спросил Лоусон. Позади него над кустами поднялось облачко пыли.

— Я не слышал, йо ххо, — ответил Ринсвинд, все еще тряся руку. — Что же, не буду вас задерживать, сэр.

Лоусон посмотрел на него как на человека, совершенно случайно попавшего в ведущую компанию. Шляпа не давала ему покоя.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он, наконец выдергивая руку. — В самом деле, я должен идти.

Он направился прочь с некоторой скоростью, которая значительно увеличилась, когда он заметил, что Ринсвинд следует за ним, и совершенно не заметил то, что было, в конце концов, еще одной ямой, засыпанной щебнем. Ринсвинд, однако, ее увидел, и после некоторых усилий вытащил маленький, теплый комок.

Позади него что-то зашипело.

Ринсвинд уже убедился, что гигантская черепаха может догнать человека только если упадет вместе с ним со скалы, а также, что на них очень непохоже топтать человека до смерти. Несмотря на это, он приготовился.

Он повернулся, держа палку перед собой.

Что-то сероватого цвета, достаточного для того, чтобы за ним можно было разглядеть пейзаж в сером свете, парило в нескольких футах над землей. Оно было похоже на рясу монаха, очень маленького монаха, только без монаха. Пустой капюшон был страшнее всего, что могло его заполнить. Там не было глаз, как не было и лица, но тем не менее был взгляд, такой же угрожающий как рваные джинсы.

Внезапно появились и другие тени-рясы и стал собираться вокруг первой. Как только они касались ее, то сразу же исчезали, а фигура в центре становилась более темной и, в каком-то смысле, более настоящей.

Ринсвинд даже не пытался повернуться и убежать. От Аудиторов не было смысла бегать; они все равно были быстрее, чем любое существо с ногами. Но причина была не в этом. Если была пора бежать, другие раздумья даже не принимались. Он не беспокоился, даже если путь к отступлению был перекрыт кусками лавы; множество вещей можно преодолеть, если ты бежишь по ним с должной скоростью. Здесь, однако, была другая причина. И у нее были розовые ножки.

— Зачем вы вмешиваетесь? — спросил Аудитор. Голос звучал нечетко и неуверенно, будто говорящий составлял слова из букв вручную. — Энтропия побеждает всегда.

— Это правда, что вы умираете, если выражаете эмоцию? — поинтересовался Ринсвинд. Аудитор был уже очень темным, что означало, что он впитал достаточно массы чтобы поднять что-то весомое, как голова человека.

— У нас нет эмоций, — ответил Аудитор. — Это человеческое отклонение. В тебе мы видим физическое проявление того, что определено нами как страх.

— Вы не можете просто убивать людей, вы же знаете, — сказал Ринсвинд. — Это против правил.

— Мы считаем, что здесь не существует правил, — сказал Аудитор, двигаясь вперед.

— Стоп, стоп, стоп! — крикнул Ринсвинд, стараясь отойти к скале. — Вы сказали, что не знаете, что такое страх, верно?

— Нам нет необходимости это знать, — сказал Аудитор. — Приготовься к остановке когерентных функций.

— Обернитесь, — приказал Ринсвинд.

Слабость Аудиторов заключалась в том, что они не могли не подчиниться прямому приказу, по крайней мере, в течение двух секунд. Он развернулся или, правильнее говоря, пропустил себя через себя, чтобы посмотреть в другую сторону.

Крышка Сундука захлопнулась со звуком, напоминающим звук форели, поймавшей неосторожную поденку.

— Надеюсь, оно узнает, что такое настоящий страх, — подумал Ринсвинд. Из воздуха появлялись новые тени. Самое время бежать.

Глава 18. Когда идея витает в воздухе

Дарвин сидел на берегу и наблюдал за пчёлами, осами и цветами… В последнем абзаце «Происхождения видов» мы находим довольно красивый и важный отрывок, который намекает на такое времяпровождение:

«Любопытно созерцать густо заросший берег, покрытый многочисленными, разнообразными растениями с поющими в кустах птицами, порхающими вокруг насекомыми, ползающими в сырой земле червями, и думать, что все эти прекрасно построенные формы, столь отличающиеся одна от другой и так сложно одна от другой зависящие, были созданы благодаря законам, еще и теперь действующим вокруг нас».

Давай, Пейли, порадуй меня.

Все усилия волшебников были направлены на то, чтобы он написал «Происхождение», не «Теологию». Конечно, для Дарвина это имело большое значение, а так же это было важно для тех людей, которые определяли ход истории. Но подобно тому, как мы задавались вопросом о том, оказало ли убийство Линкольна значительное влияние на последующие события, мы так же может задаться таким же вопросом о Дарвине и работе всей его жизни. Будет ли это настолько важно, если волшебники потерпят неудачу?

Да, метафорические волшебники, как вы понимаете. Да, но разве эта цепь счастливых совпадений, которая привела Чарльза на борт Бигля действительно выглядела несколько подозрительной, но никак не волшебной?

Что ж, давайте зададим этот вопрос более приемлемым способом. Насколько в действительности радикальной была теория естественного отбора Дарвина? Были ли у него догадки, о которых прежде никто не думал? Или ему просто случилось оказаться в центре общественного внимания, тогда как сама идея уже какое-то время витала в воздухе? Какой чести он должен был удостоится?

Тот же вопрос может касаться (и касается) множества «революционных» научных понятий. Роберту Гуку, ещё до Ньютона, пришла идея закона обратных квадратов гравитации. Минковский, Пуанкаре и другие учёные разработали большую часть теории относительности, до того, как это сделал Эйнштейн. Фракталы в некотором виде существовали по крайней мере уже сто лет до того, как их начал активно продвигать Бенуа Мандельброт и они превратились в главную отрасль прикладной математики. Первые намёки на теорию хаоса можно обнаружить в призовых мемуарах Пуанкаре 1890 года об устойчивости Солнечной Системы, возможно за 75 лет до того, как начала развиваться сама тема.

Как начинаются революции в науке и что определяет кому достанется вся слава? Таланты в публицистике? Лотерея?

Часть ответов на эти вопросы можно обнаружить в исследовании Роберта Торстена 1878 года, посвященном другому важному новшеству викторианской эпохи, которое в 3 главе сразу же отметил Думминг Тупс.

Книга называется «История развития паровых двигателей». Второй её абзац сообщает следующее: История иллюстрирует одну очень важную истину: не бывает изобретений, а все великие открытия редко бывает работой только одного ума. Каждое великое изобретение представляет собой или конгломерат более мелких открытий или является завершающим шагом последовательности. Это не сколько творение, сколько подлинный рост подобно тому, как растут деревья в лесу. Одно и то же изобретение зачастую возникает в разных странах и у разных людей одновременно.

Заголовок книги Торстена напоминает нам об известной метафоре такого вида одновременных изобретений: о времени паровых двигателей. Во времена паровых двигателей почти все изобретали паровые двигатели. Во времена эволюционных теорий все изобретают эволюционные теории. Во времена кассетных плееров все изобретают кассетные плееры. Во времена интернет-компаний все создают системы интернет-трейдинга. А когда наступает время кризиса интернет-компаний, все интернет-копании терпят кризис.

Бывают времена, когда дела человеческие в самом деле идут готовыми путями. Некоторое развитие становится неизбежным и внезапно оно возникает повсеместно. Да, как раз в этот подходящий момент оно не было неизбежным, иначе бы уже произошло. «Время паровых двигателей» это широко известная метафора этого любопытного процесса. Изобретение парового двигателя не было первым примером (и конечно последним), зато хорошо известным и достаточно задокументированным.

Торстон различает изобретение от открытия. Он говорит, что изобретения никогда не создаются в одиночку, тогда как с великими открытиями такое бывает редко. Однако это различие не всегда чёткое.

Открыли ли древние люди огонь как явление природа или из изобрели его как технологию спасения от хищников и приготовления пищи? Природное явление конечно возникло первым, в виде лесного пожара вызванного молнией или из-за капли дождя, которая по чистой случайности оказалась линзой и сконцентрировала солнечные лучи на сухой траве.[74]

Тем не менее такое «открытие» далеко не уйдёт пока кто-нибудь не найдёт для него применения. Важной была идея управления огнём, поэтому он казался скорее изобретением, чем открытием. Вот только… вы узнаете как управлять огнём, сделав открытие о том, что огонь не распространяется (очень легко) на голой земле, что его легко распространить если взять горящую палку и бросить её в сухую траву или забрать в пещеру..

Изобретательное продвижение, если оно и существует, то состоит из соединения нескольких независимых открытий, так что результат представляет собой действительно что-то новое.

Сухая трава и капля воды обычно не связаны между собой, но возможно, к примеру слон только что вышел из реки, пересекающую сухую саванну. Можно придумать собственное объяснение.

Таким образом изобретениям часто предшествует серия открытий. В свою очередь изобретения также часто предшествуют открытиям. Открытие солнечных пятен опиралось на изобретение телескопа, открытие амёб и парамеций в воде пруда опиралось на изобретение микроскопа. Коротко говоря, изобретения и открытия тесно связаны между собой, так что бессмысленно пытаться их разделять. Более того, яркие примеры и того и другого легче обнаружить в ретроспективе, а не во времена, когда им случилось произойти. Суждение задним числом это замечательно, но у него есть возможность предоставлять явный контекст для того чтобы выяснить что имеет значение, а что нет. Ретроспектива позволяет нам упорядочить удивительно запутанный процесс изобретений/открытий и рассказать о них убедительные истории.

В проблема в том, что большинство из этих историй истиной не являются.

Ещё детьми многие из нас узнали о том, как были изобретены паровые двигатели. Шестилетний Джеймс Уатт наблюдал за кипящим чайником и заметил, что сила пара поднимает крышку. В классический момент эврики на него снизошло, что довольно большой чайник может поднимать довольно большие и тяжёлые металлические детали, и вот так родился паровой двигатель.

Первоначальным рассказчиком этой истории был французский математик Франсуа Араго, автор одной из самых первых биографий Уатта. Насколько нам известно, эта история может оказаться правдой, хотя скорее всего она является сказкой для детей или учебным пособием подобно ньютоновскому яблоку. Даже если юный Уатт в действительности вдохновится кипящим чайником, это не означает, что он был первым кто обнаружил связь между парой и движущей силой. Он даже не был первым кто создал работающий паровой двигатель. Его права на славу основываются на чем-то более сложном и значительном. В руках Уатта паровой двигатель стал эффективным и надёжным приспособлением. Он даже «усовершенствовал» его — многие небольшие улучшения были сделаны после Уатта — но он придал ему более менее окончательную форму.

В 1774 году Уатт писал: «Топливный двигатель (= паровой двигатель), который я изобрёл, сейчас работает и служит куда лучше чем остальные когда либо созданные». В союзе со своим деловым партнёром Метью Болтоном, Уатт сделал себе известное имя изобретателя парового двигателя. И это нисколько не повредило его репутации, если судить по словам Торстона о том, что: «О жизни ранних изобретателей и разработчиков парового двигателя известно очень немногое, однако Уатт был широко известен.»

Был ли Дарвин всего лишь очередным Уаттом? Может, он поверил в эволюцию только потому, что красиво и эффективно ее описал? Вдруг он знаменит из-за того, что мы лишь случайно так много знаем о его биографии? Дарвин был навязчив в учете, и с трудом расставался даже с маленьким кусочком бумаги. У биографов была возможность записать все о его жизни в мельчайших подробностях. И конечно, ему ничуть не повредило, что было доступно такое огромное количество исторического материала.

Для того, чтобы иметь возможность сравнивать, давайте пересмотрим историю парового двигателя, избегая детского вранья настолько, насколько это получится. Затем обратим внимание на интеллектуальных предшественников Дарвина и посмотрим, можно ли проследить общие закономерности. Как одна и та же идея одновременно приходит в головы разных людей? Какие факторы приводят к культурному взрыву, когда в воздух взлетает радикальная идея, и мир меняется навсегда? Изменяет ли идея мир, или наоборот, изменение мира рождает идею?

Первую работающую версию парового двигателя Ватт создал в 1768, а запатентовал свое изобретение в 1769. Этому предшествовало множество более ранних попыток. Однако первое письменное упоминание пара в качестве движущей силы относится к цивилизации древнего Египта, периода Позднего царства, когда он уже попал под власть Римской империи. Приблизительно в 150 г. д.н. э. Герон Александрийский создал рукопись под названием «Spiritalia seu Pneumatica». До сегодняшнего дня дошли только отрывки, из которых видно, что в древней рукописи упоминались десятки паровых машин. По словам Герона, некоторые из них были старше него самого и принадлежали руке Цестесибуса, изобретателя, известного созданием множества разнообразных паровых машин. Итак, мы видим что истоки паровых двигателей уходят в глубь веков, но первые успехи были настолько скромными и медленными, что промышленное использование идеи было невозможно.

Одним из устройств Герона был полый герметичный алтарь с фигурой бога или богини на вершине и и трубкой, проходящей через фигуру. Втайне от зрителей, внутри алтаря была вода. Когда служитель зажигал огонь в верхней части алтаря, вода нагревалась и превращалась в пар. Его давление перемещало по трубке оставшуюся жидкой воду, которая затем вытекала из фигуры (это было достаточно эффектно и более убедительно, чем статуя коровы, источающая молоко). Такие устройства были распространены с 60-х годов прошлого века как удобный способ заварки чая и его автоматического выливания. Они есть и сейчас, просто их намного сложнее отыскать.

В другом механизме Герона использовался тот же принцип чтобы открывать двери храма, когда кто-то зажигал огонь на алтаре. Устройство было довольно сложным, и мы опишем его подробнее чтобы показать, что все эти древние механизмы выходят за рамки простых игрушек. Алтарь и дверь находятся на земле, а весь механизм скрыт под ними. Алтарь внутри полый и наполнен воздухом. Вертикально вниз от алтаря и до металлической сферы наполненной водой идёт труба, а вторая в форме перевёрнутой буквы U действует как сифон: один её конец находится внутри сфера, в другой внутри ведра. Ведро висит на блоке, а трос, на котором оно висит, наматываются на два вертикальных цилиндра, установленных на ширину дверей и связанных с дверными петлями. Затем трос проходит сквозь второй блок, на котором подвешен груз, который действует как противовес. Когда священник зажигает огонь, воздух внутри алтаря расширяется и давление выталкивает воду из сферы через сифон в ведро. По мере того как ведро опускается под весом воды трос вращает цилиндры, тем самым открывая дверь.

А ещё есть фонтан, который работает когда на него падают солнечные лучи и паровой котёл, который заставляет механического дрозда петь или дуть в рожок. И ещё одно устройство, часто упоминаемое как самый первый паровой двигатель в мире, которое нагревает воду в котле и использует силу пара чтобы вращать металлическую сферу на горизонтальной оси. Пар выходит из ряда коротких трубок по экватору сферы, который расположен по прямым углом к оси.

По замыслу эти механизмы не были игрушками, хотя если судить по их применению, то вполне таковы были. Только открыватель двери делал хоть что-то полезное, хотя священники нашли способность творить чудеса по требованию довольно прибыльной, а это довольно полезно для большинства современных предпринимателей.

С позиции двадцать первого века кажется удивительно, что паровому двигателю потребовалось столько времени чтобы получить необходимый импульс к развитию, при том что все примеры использования силы пара были известны по всём древнем мире. Особенно если был такой спрос на механическую силу, который по тем же причинам в восемнадцатом веке дал жизнь технологии парового двигателя — подача воды, поднятие тяжестей, добыча полезных ископаемых и транспорт. Так что мы узнаём что для начала эпохи паровых двигателей требуется нечто большее, чем способность создать паровой двигатель, даже при ясной необходимости.

И так понемногу паровой двигатель кое-как выполнял свои функции, не исчезая полностью и но и не совершая больших прорывов вперёд. в 1120 году в церкви в Реймсе был механизм подозрительно напоминающий паровой орган. В 1571 году Матезиус описывал паровой двигатель в своей проповеди. В 1519 году французский академик Якоб Бессон писал о выработке пара и его механическом применении. В 1543 году испанец Бальсо де Гарай как предполагают внес предложение использовать силу пара в качестве движущей силы кораблей. Леонардо Да Винчи описывал паровую пушку, которая могла стрелять тяжёлыми металлическими ядрами. В 1606 Фроленц Риво, камер-юнкер Генриха IV, обнаружил, что металлическая бомба взорвётся, если её наполнить водой и нагреть. В 1615 году инженер Луи XIII, Саломон Де Каю писал о машине, которая использует пар для подачи воды. В 1629.. ну вы уже догадались. До 1663 года люди один за одним заново изобретали паровой двигатель.

В 1663 году Эдвард Сомерсет, маркиз вустерский, не только разработал паровую машину для подачи воды: он построил и установил её в Воксхолле (сейчас это часть Лондона, но тогда он находил за его пределами). Вероятно это было первым применением силы пара для решения серьезной практической задачи. Не сохранилось чертежей машины, но её общий вид был выведен из пазов, сохранившихся в стенах замка Реглан, где она была установлена. Уорчестер планировал создать компанию для использования его машины, но ему не удалось собрать денег. В свою очередь его вдова предприняла ещё одну попытку, но так же потерпела неудачу. Так что существует ещё один важный ингредиент, когда сама мысль витает в воздухе: и этот ингредиент деньги.

В каком-то смысле Уорчестер был истинным создателем парового двигателя, но получил лишь немного славы, потому что не намного опережал основную волну. Однако он ознаменовал момент, когда всё изменилось: люди не просто изобретали паровые двигатели, они их использовали. В 1683 году сэр Сэмуэль Морланд построил паровой насос для Луи XIV, а его книга того же года демонстрирует глубокое знакомство со свойствами пара и связанных с ними механизмов. Вместе с несколькими вещами как таковыми возникла идея парового двигателя, которая теперь выполняла простые задачи. Но это ещё не было эпохой паровых двигателей.

Однако теперь движущая сила начала быстро возрастать, и действительно большим толчком к развитию послужила горная промышленность. Шахты по добыче угля и полезных ископаемых существовали на протяжении тысячелетия, однако к началу восемнадцатого века они стали настолько обширными и глубокими, что столкнулись со злейшим врагом шахтёра — водой.

Чем глубже вы пытаетесь вырыть шахту, тем вероятнее то, что они будут затоплены, поскольку имеют вероятность столкнуться с подземными водоёмами или с трещинами, ведущими к таким водоёмам, или просто с трещинами, из которых может прийти вода. Обычные способы удаления воды больше не помогали, поэтому необходимо было что-то радикальное новое. Паровой двигатель идеально справился с этой задачей. Два человека первыми построили такое оборудование: Дени Папен и Томас Сэйвери.

Папен учился математике у иезуитов в Блуа, а медицине в Париже, куда он переехал в 1672 году. Он присоединился к лаборатории Бойля, которого сейчас можно назвать физиком-экспериментатором. Бойль изучал пневматику и поведение газов — и работал над «законом Бойля», соотношением давления и объема газа при постоянной температуре, который преподают и по сей день. Папен изобрёл двойной воздушный насос и пневматический пистолет, а позже изобрел Пароварку. Она описывалась как пароварка, которая представляет собой кастрюлю с очень толстыми стенками и толстой крышкой, надежно соединённые между собой, так что кипящая внутри вода образует пар очень высокого давления. Пища в такой кастрюле готовилась очень быстро.

Кулинарный аспект не имеет отношения к нашей истории, однако один технологический момент заслуживает внимания. Чтобы избежать взрыва Папен добавил предохранительный клапан, важную особенность которую в шестидесятые годы скопировал вариант для домашнего использования и очень важное изобретение поскольку общение с паровыми двигателями было опасным даже в лучшие времена. Возможно идея появилась раньше, но именно Папен прославился тем, что впервые использовал её для контроля давления пара. В 1687 году он переехал в Марбургский университет, где изобрёл первый механический паровой двигатель и первый поршневой двигатель. На протяжении всей своей карьеры он проводил бесчисленные эксперименты со связанными с паром приборами и ввел множество важных усовершенствований.

Страсти по паровым двигателям продолжали накаляться. Сэйвери, который так же обучался математике, довёл их до кипения. В 1698 году он запатентовал первый паровой насос, который действительно использовался для откачки воды из шахт, в частности в глубоких шахтах Корнуэлла. Он послал рабочую модель в Королевское Общество, а позже показал модель «пожарной установки», как по ошибке назвали механизм, Уильяму III. Король пожаловал ему патент: «грант Томасу Сэйвери на единоличное использование изобретённого им устройства для подачи воды и возможного осуществления всех видов мельничных работ путём великой силы огня, которое принесёт большую пользу в осушении шахт, снабжения города водой и выполнения всех видов мельничных работ, если при них не используется сила воды или постоянного ветра; сроком на 14 лет, с обычными оговорками.»

Витающая в воздухе идея была уже на горами. Решающим моментом было то, что Сэйвери был прирождённым бизнесменом. Он не ждал, когда мир сам постучится к нему: он рекламировал. Он давал лекции в Королевском обществе, и некоторые их них были опубликованы. Он распространял буклеты среди управляющих и владельцев шахт. И смыслом продажи, конечно была выгода. Если вы откроете дополнительные уровни в своей шахте, то сможете добыть больше полезных ископаемых, и таким образом заработать больше денег в той же самой шахте.

Потребовалось ещё два важных шага и 125 лет чтобы полностью оформилось то, что Торстон называет «современным» паровым двигателем. Первым был переход от специализированных, узконаправленных механизмов к многоцелевым. Вторым было увеличение КПД двигателя.

Переход к многоцелевым паровым двигателям был осуществлён Томасом Ньюкоменом, кузнецом по профессии, который представил совершенно новый вид двигателя — «атмосферный паровой двигатель». Предыдущие двигатели были эффективным сочетанием в одном аппарате паровых поршней и насоса. Ньюкомен разделил эти компоненты и добавил отдельный котёл и конденсатор в качестве компенсации. Поршень двигался вверх-вниз подобно кивающему головой ослику, тем самым двигая трос, который мог быть соединён. со всем чем угодно. Ещё один инженер, которого следует здесь упомянуть, это Джон Смитон, который масштабировал устройство Ньюкомена до более крупных размеров.

И вот наконец, мы и добрались до Джеймса Уатта. Какой бы славы он не заслужил, ясно что его слава зиждиться на плечах множества атлантов. Даже если он и смог бы изобрести паровой двигатель сам, но всё дело в том, что он этого не делал. Его дед был математиком (похоже что в истории развития парового двигателя было много математиков) и Уатт унаследовал его способности. Он проводил множество экспериментов и делал количественные измерения, что само по себе было относительно новой идеей. Он выяснил, как тепло передается через различные детали двигателя и сколько потребуется угля, чтобы вскипятить заданной количество воды. И он понял, что ключ к увеличению эффективности лежит в контроле над ненужными потерями тепла. Больше всего потерь происходило в цилиндре, в котором двигает поршень, температура которого постоянно меняется. Уатт понял, что температура цилиндра должна равняться температуре входящего в него пара — но как можно такого добиться? Ответ на который он случайна наткнулся был прост и изящен: Я собрался на прогулку в погожий субботний день. Я дошёл до конца Шерлот-стрит и прошёл мимо старой прачечной. В этот момент я думал над машиной и подошёл к дому пастуха, когда у меня возникла мысль о том, что поскольку пар является упругим телом, то он стремится заполнить вакуум, и если сделать соединение между цилиндром и устройством выхлопа, то он будет стремится в него и где сможет конденсироваться, не остужая цилиндр. Не успел я дойти до Гольфхауза, как у меня уже сложилось полное представление.

Придумать такое было очень просто — охлаждать пар не в цилиндре, а где-нибудь ещё. Кроме того это настолько улучшило эффективность машины, что в течении следующих нескольких лет, единственные паровые двигатели, которые хотели устанавливать, были паровые двигатели Уатта и его финансового партнёра Болтона. Двигатели Болтна-и-Уатта монополизировали рынок. Их конструкция не претерпела значительных изменений и улучшений. Или, если быть точнее, поздние «улучшения» вытеснил двигатель совершенно другой конструкции, где в качестве топлива использовался уголь или нефть. Паровой двигатель достиг вершины своей эволюции и был вытеснен, по сути совершенно новым типом двигателя.

В ретроспективе, эпоха паровых двигателей наступила во времена Сэйвери, когда способность создавать практичные машины совпала с подлинной в них потребностью и индустрией, которая могла за них заплатить и в результате получить больше прибыли. Добавьте к этому трезвый взгляд бизнесмена, способного оценивать ситуацию, использовать её с выгодой а так же привлечь инвесторов и сдвинуть идею с мёртвой точки, и в результате паровой двигатель заработает как. поезд.

Как ни странно, прежде чем большинство людей осознало наступление эпохи парового двигателя, она уже закончилась, и в результате остался один победитель. Другие конкуренты остались за бортом. Вот почему Уатт досталось столь много славы и почему в конечном счёте он её заслуживает. Он так же заслуживает уважения за свои систематические количественные эксперименты, внимание к самой теории парового двигателя и разработки его концепции, но не как его изобретатель.

И уж, конечно не за то, что будучи ребёнком наблюдал за кипящим чайником.

Краткая история развития парового двигателя Болтона-и-Уатта по существу является эволюционной: выживала наиболее приспособленная конструкция, а все остальные были вытеснены и исчезли из истории. А это вновь возвращает нас к Дарвину и теории естественного отбора. Викторианская эпоха была «эпохой витающих в воздухе идей» для теории эволюции. Дарвин был один из многих, кто осознал изменчивость видов. Действительно ли он заслуживает своей славы? Был ли он, подобно Уатту, тем кто довёл теорию до совершенства? Или он сыграл скорее новаторскую роль?

Во введении к «Происхождению Видов» Дарвин упоминает нескольких своих предшественников. Так что он определённо не пытался присвоить себе чужую славу. Если конечно вы не разделяете точку зрения Макиавелли на то, что отдавать должное другим просто подлый способ осуждения их скупой похвалой. Предшественник, которого он не упомянул, возможно был самым интересным — это был его собственный дед, Эразм Дарвин. Возможно Чарльз полагал, что упоминать Эразма было бы слишком идиотским поступком, тем более что они были родственниками.

Эразм был знаком с Джеймсом Уаттом и вполне мог оказать помощь в продвижении его парового двигателя. Они оба были членами Лунного Общества, организации, объединяющей технократов Бирмингема. Другим был Джозайя Уэджвуд, дедушка Дарвина и основатель известного керамического завода. «Лунатики» собирались раз в месяц во время полнолуния, не по языческим или мистическим причинам, и не потому что были оборотнями, а для того чтобы лучше видеть дорогу, когда возвращались домой после обильной трапезы и принятия горячительных напитков.

Эразм будучи врачом, так же был неплохим механиком и изобрёл новый рулевой механизм для вагонеток, горизонтальную мельницу для измельчения пигментов Джозайи, и машину, которая могла прочесть Отче Наш или десять заповедей. Когда беспорядки 1791 года против «философов» (учёных) и во славу «Церкви и Короля» положили конец Лунному Обществу, Эразм как раз дописывал последние строки книги. Она называлась «Зоономия» и в ней говорилось об эволюции.

Однако не о механизме естественного отбора о котором писал Чарльз. Эразм в действительности не описывал этот механизм. Он просто сказал, что механизмы могут меняться. Все растения и животные, полагал Эразм, возникли из живых «крупиц». Они должны были меняться, иначе так бы остались крупицами. Принимая во внимание концепцию Лайеля о тёмном времени, Эразм утверждал что, «В течении всего периода времени, с момента образования Земли, возможно за миллионы лет до начала истории человечества, было бы слишком смело представить, что все теплокровные животные возникли из одной живой крупицы, которая первым делом получила животное начало со способностью приобретать новые части тела и предрасположенности, движимое раздражениями, ощущениями, желаниями и ассоциациями, и таким образом обладающее способностью к улучшению посредством своей внутренней деятельности и передачи этих улучшений посредством производства потомства. Мир бесконечен!» И если это звучит по Ламаркиански, то это потому что так оно и есть. Жан-Батист Ламарк верил, что живые организмы могут наследовать приобретённые черты своих предков, то есть, если скажем, кузнец приобретал большие сильные руки, годами добросовестно работая в своей кузне, то его дети унаследуют такие же руки, не выполняя никакой тяжёлой работой. В той мере в которой Эразм предугадывал механизм наследственности, он больше напоминал механизм Ламарка. Это не помешало сделать ему несколько важных выводов, не все из которых были оригинальны. В частности, он представлял себе человека в виде улучшенного потомка животных, а не как отдельную форму в акте творения. Его внук полагал так же, и поэтому он назвал свою последнюю книгу об эволюции человека «Происхождение человека». Очень правильно и по-научному. Однако Чудакулли был прав. Для хорошего пиара лучше подошло бы «Восхождение».

Чарльз, естественно, читал Зоономию на каникулах после первого года обучения в Эдинбургском Университете. Он даже написал это слово на заглавной странице своего дневника «B», из которого родилось «Происхождение». Так что, вполне вероятно, что взгляды его деда повлияли на него, но только в том смысле, что изменение видов возможно[75]. Большая разница в том, что с самого начала Чарльз искал механизм этого. Он не хотел доказать, что виды могут изменяться- он желал узнать, как это происходит. И именно это отличало его от практически всех конкурентов.

Самого серьезного из них мы уже упоминали: Альфред Уоллес. Дарвин признает их совместное открытие во втором абзаце предисловия к «Происхождению». Однако Дарвин создал влиятельную и спорную книгу, в то время как Уоллес написал лишь одну короткую статью в техническом журнале. Дарвин разработал теорию гораздо лучше, собрал гораздо больше свидетельств, и уделил больше внимания возможным возражениям.

Он поместил в начале «Происхождения» «исторический очерк» взглядов на происхождение видов, и на их изменчивость в частности. В сносках упоминалось примечательное утверждение Аристотеля, который задавался вопросом о том, почему различные части тела так хорошо соответствуют друг другу, как, к примеру, зубы нижней и верхней челюсти так аккуратно подходят друг к другу вместо того чтобы друг другу мешать.

Древнегреческий философ раньше времени осветил естественный отбор: если где бы то ни было все вещи (или все части одного целого) происходят так, словно они были созданы ради чего-то (случайно формируются нужным образом) — они сохраняются, а все остальные, образованные не таким способом — погибают.

Другими словами, если в ходе нескольких случайностей некое свойство становится полезным, оно проявится в следующих поколениях, а если нет, то существо с этим свойством не выживет.

Аристотель камня на камне бы не оставил от концепции Пейли.

Затем Дарвин принимается за Ламарка, мнение которого датируется 1801 годом. Ламарк утверждал, что виды могут происходить от других видов в основном потому, что тщательные исследования показывают наличие большого числа небольших разнообразий и вариаций в пределах одного вида, так что границы между явно разными видами являются куда более размытыми, чем принято думать. Но Дарвин отмечает здесь два недостатка. Один из них это убеждение в том, что приобретённые свойства могут передаваться по наследству — Дарвин приводит в качестве примера длинную шею жирафа. Другой состоит в том, что Ламарк верил в «прогресс» — односторонний подъем в сторону всё более высоких форм организации.

За этим следует длинный ряд незначительных фигур. Среди них примечательный, но малоизвестный Патрик Метью. В 1831 году он опубликовал книгу о древесине для строительства кораблей, в которой принципы естественного отбора указываются в приложениях. Натуралисты даже не пытались читать книгу, пока в 1860 Метью не обратил внимание на его предвосхищение центральных идей Дарвина в The Gardeners' Chronicle.

Затем Дарвин представляет своего более известного предшественника — «Следы естественной истории творения». Эта книга была анонимно опубликована в 1844 Робертом Чемберсом и ясно, что её автором был он. Медицинские школы Эдинбурга уже захлестнула волна осознания того, что совершенно разные животные имеют удивительно похожее анатомическое строение, предполагающее общее происхождение и таким образом изменяемость видов. К примеру, похожее сочетание костей можно увидеть в руке человека, лапе собаке, крыле птицы и плавнике кита. Если все они были созданы отдельно, то вероятно у Бога в тот момент был творческий кризис.

Чемберс был светским человеком, играл в гольф и поэтому решил сделать научное представление о возникновении жизни на Земли доступным для простого люда. Будучи прирождённым журналистом, Чембрс изложил историю не только жизни, но и всей вселенной. И наполнил книгу хитрыми нападками на всех этих «псов господних». Книга стала внезапной сенсацией и каждое последующее издание медленно исправляла различные ошибки, из-за которых первое издание столь легко поддавалось научной критике. Очерняемое духовенство благодарила Бога за то, что автор не начал писать на уровне одного из самых последних изданий.

Уважающий церковь Дарвин должен был упомянуть «Следы», при этом дистанцируясь от него. Так или иначе, он счёл книгу удручающе несовершенной. В своих «Исторических очерках» Дарвин цитировал десятое «улучшенное» издание, возразив, что анонимный автор «Следов» не объясняет какими способами живые организмы адаптируются к своей среде обитания или образу жизни. То же самое он отмечает и во введении, предполагая, что анонимный автор предположительно хотел сказать, что «спустя определённое количество поколений, от некоторых птиц произошёл дятел, а от некоторых растений — омела, и насколько мы видим, они были созданы идеальными. Однако такое предположение не кажется мне объяснением, поскольку не затрагивает случаев коадаптации живых организмов друг к друг и непостижимым и необъяснимым физическим условиям жизни.»

Затем следует больше авторитетных личностей, перемежаясь более меньшими фигурами. Одним их авторитетов был Ричард Оуэн, который был убеждён, что виды могут меняться, отметив, что для зоолога слово «творение» означает «процесс сам не знаю чего». Следующим был Уоллес. Дарвин делает довольно продолжительный обзор взаимодействий и с тем и с другим. Он так же упоминает Герберта Спенсера, который рассматривал разведение различных пород домашних животных как доказательство того, что виды могут меняется и в дикой природе без человеческого участия. В дальнейшем Спенсер становится крупным популяризатором идей Дарвина. Это он ввёл запоминающуюся фразу о том, что «выживает сильнейший», которая, к сожалению, для дарвинизма принесла больше вреда чем пользы, способствуя распространению более примитивной версии теории.

Неожиданной персоной среди них является преподобный Баден Пауэлл, который в своём «Эссе о единстве миров» 1855 утверждает, что возникновение новых видов это естественный процесс, а не чудо. Чести за упоминание изменчивости видов так же удостаиваются Карл Эрнст фон Баер, Хаксли и Хукер.

Дарвин был полон решимости не пропустить никого, и перечислил более чем двадцать человек, которые различными способами предвосхитили элементы его теории. Он абсолютно чётко указывал, что не приписывал себе идеи и не ставил в заслугу себе открытие того, что виды могут меняться, что обычно было широко распространено в научных кругах, и как показывает пример Бадена Пауэлла, далеко за их пределами. Так что Дарвин претендует не на идею эволюции, а на идею естественного отбора как эволюционного механизма.

Итак, мы вернулись к исходной точке. Изменяет ли инновационная идея мир, или сам изменяющийся мир порождает идею?

Да.

Это происходит по взаимодействии. Происходят обе эти вещи, не один раз, а снова и снова и каждая из них постепенно изменяет другую. Инновации перенаправляют курс развития человеческой цивилизации.

Новые социальные направления поощряют дальнейшие инновации. Мир человеческих идей и мир вещей рекурсивно модифицируют друг друга.

Вот что случается на планет, когда вид эволюционирует и обзаводиться не только интеллектом, но и тем, что мы называем экстеллектом. Тем что может хранить культурный капитал за пределами отдельных сознаний. И это позволяет культурному капиталу расти практически неограниченно и быть доступным практически любому человеку из последующих поколений.

Виды обладающие экстеллектом используют новые идеи. Не успели ещё высохнуть чернила «Происхождения видов», как биологи и другие люди уже пытались проверить идеи Дарвина, опровергнуть или развить их дальше. Если бы Дарвин написал «Теологию», и никто не написал был ничего похожего на «Происхождение видов», тогда экстеллект викторианской эпохи был не таким развитым и современный мир возник бы намного позже.

Но это было время эволюционных теорий. Кто-нибудь вскоре написал бы такую книгу. И в этой альтернативной вселенной он или она прославились бы вместо Дарвина.

Так что в это мире Дарвин вполне справедливо заслуживает славы. Тем не менее, сама идея витает в воздухе.

Глава 19. Сказки для Дарвина

У Архканцлера Чудакулли отвисла челюсть.

— Ты хочешь сказать, он убит? — спросил он.

+++ Нет +++ написал ГЕКС +++ Я Хотел Сказать Что Он Исчез. Дарвин Исчез Из Круглого Мира в 1850 году. Возникло Новое Ответвление. То Есть Оно Существовало Всегда, Но Это Всегда Длиться Вот Уже Две Минуты+++

— Как же я ненавижу путешествия во времени, — вздохнул Декан.

— Его похитили? — Думминг поспешил из другой части зала.

+++ Неизвестно. В Настоящий Момент Фазовое Пространство Содержит Прото-Истории В Которой Он Возникает Обратно Спустя Долю Секунды И В Других Из Них Он Не Появляется Вовсе. Определённость Должна Быть Восстановлена В Этом Новом Узле +++

— И ты только сейчас нам об этом говоришь? — спросил Декан.

+++ Это Случилось Только Что+++

— Но, — предпринял ещё одну попытку Декан. — Когда ты смотрел на эту. историю раньше такого не было!

+++ Верно. Но Это Было Вчерашнее Тогда, А Сегодня Это Уже Другое Тогда. Что-то изменилось. Предполагаю, Что Это Является Результатом Нашей Деятельности. И С Точки Зрения Обитателя Круглого Мира, Если Это Произошло, То Это Происходило Всегда +++

— Это вроде пьесы, Декан. — Пояснил Думминг Тупс. — Персонажи просто смотрят пьесу со своим участием. Они не видят как переносят декорации, потому что это не является частью пьесы.

+++ Не Смотря На Ошибочность Относительно Некоторых Важных Пунктов, Это Очень Хорошая Аналогия +++ — написал ГЕКС.

— У тебя есть какие-нибудь предположения о том, где он может быть? — спросил Чудакулли.

+++ Нет+++

— Тогда займись делом, найди его!

В воздухе над лужайкой возник Ринсвинд мастерски кувыркнулся, едва достигнув земли. Другие волшебники, не столь искушенные общением с превратностями этого мира, со стонами валились на землю или бесцельно шатались.

— Это пройдёт. — сказал он, перешагивая через них. — Поначалу может тошнить. Другие симптомами быстрых межпространственных путешествий это кратковременная потеря памяти, звон в ушах, запор, диарея, прилив жара, замешательство, недоумение, навязчивая боязнь собственных ног, носовое кровотечение, приступ боли в ушах, хандра и кратковременная потеря памяти.

— Кажется я хочу. как это… умереть… - бормотал юный волшебник, пытаясь ползти по мокрой траве. Поблизости ещё один волшебник стянул свои башмаки и закричал при виде своих пальцев.

Ринсвинд вздохнул и подхватил пожилого волшебника, который оглядывался по сторонам как потерянная овечка. Он тоже был насквозь промокшим, и по видимому так же приземлился в фонтане.

Он показался ему знакомым. Конечно, невозможно было знать всех волшебников НУ, но этого он точно где-то видел.

— Вы заведующий кафедры Косых Лягушек? — спросил Ринсвинд.

Старик уставился на него.

— Я..не знаю. — ответил он. — Я?

— Или вы Профессор Обращений? — спросил Ринсвинд. — Я обычно записываю своё имя на бумажке перед всем этим. Это всегда помогает. Вы выглядите похожим на Профессора Обращений.

— Я? — переспросил старик.

Похоже это был тяжелый случай.

— Давайте найдём вашу остроконечную шляпу и какао. Вам будет полегче..

С глухим стуком на лужайку приземлился Сундук, поднялся на ноги и убежал проч. Предполагаемый Профессор Обращений уставился ему вслед.

— Это? Ах, это всего лишь Сундук. — ответил Ринсвинд.

Старик не двигался.

— Груша разумная, знаете? — с тревогой продолжил Ринсвинд. — Очень умное дерево. Умнее дерева не найти.

— Оно бегает? — произнёс возможный профессор.

— О, да. Всюду. — ответил Ринсвинд.

— Ни видел ни одного растения, которое бы бегало!

— Правда? Смею вас огорчить, но я видел, — быстро проговорил Ринсвинд, подхватывая старика ещё сильнее. — Пойдёмте, после того как вы выпьете что-нибудь согревающего..

— Я должен исследовать его подробнее! Конечно, я знаю о так называемых венериных мухо..

— Пожалуйста, нет! — Ринсвинд утянул старика обратно — Нельзя препарировать Сундук!

Изумлённый старик отчаянно огляделся вокруг, однако это чувство переросло в гнев.

— Кто вы, сэр? Что это за место? Почему все эти люди носят заострённые шляпы? Это Оксфорд? Что со мной произошло?

По телу Ринсвинда пробежали мурашки. Вполне вероятно, что он был единственным из волшебников, кто читал инструкции Тупса, разносимые угрюмым привратником. В них сообщалось с чем вы можете иметь неприятность столкнуться. В одной из них присутствовало изображение человека, который казалось заполнял собой всю картинку — этот эффект был вызван наличие пышной бороды и волос. Тот человек, конечно не был похож на него. Пока что. Но Ринсвинду казалось, что похож.

— Хм, — сказал он. — Думаю, вам нужно просто подойти и поздороваться.

Волшебникам казалось, что мистер Дарвин всё очень хорошо понял после того как испустил довольно различимый вскрик.

Помогло то, что они рассказали ему довольно много неправды. Никто бы хотел услышать, что его родная вселенная была создана по чистой случайности, и более того Деканом. Это может только огорчить. Если бы вам сказали, что вы встретите своего создателя, вы бы предпочти что-нибудь получше.

Однако Думмингу Тупсу и ГЕКСу удалось решить проблему. В конце концов, история Круглого мира предоставляла для этого множество возможностей.

— Я не почувствовал никаких ударов молнии. — сказал Дарвин, осматривая Необычный Кабинет.

— А, вы бы и не почувствовали. — ответил Думминг. — Вся её сила забросила вас сюда.

— Другой мир..- произнёс Дарвин. Он посмотрел на волшебников.

— А вы значит… практикуете магию?

— Выпейте ещё шерри. — предложил Заведующий Кафедры Беспредметных Изысканий. Стакан в руке Дарвина вновь наполнился шерри.

— Вы создали шерри? — ответил на это он.

— О, нет. Его сделали виноград, солнце и всё такое. — ответил Чудакулли. — Мои коллеги просто перенесли его из вон того графина. Это простой фокус.

— И все мы владеем им в совершенстве. — радостно добавил Декан.

— В основном магия представляет собой перемещение предметов. — объяснил Чудакулли, но внимание Дарвина уже привлекло нечто позади Архканцлера.

В комнату только что вошёл Библиотекарь одетый в старый зелёных халат, в который он облачался по случаю важных событий или принятия ванны. Он забрался в кресло и поднял свой бокал. Тот мгновенно наполнился, и сверху в него упал банан.

— Это же pongo pongo! — Дарвин указал на него потрясая пальцем. — Обезьяна!

— Он отличнейший человек! — ответил Чудакулли. — Вы удивитесь сколько людей этим пренебрегают! Он наш Библиотекарь. И в этом он тоже мастер. А теперь, господин Дарвин, есть один деликатный вопрос..

— Это ещё одно видение? — спросил Дарвин. — Знаю, это всё из-за моего здоровья. Я слишком перетрудился. — Он постучал по стулу. — Это дерево кажется вполне прочным. И шерри вполне сносный. Но должен вам сказать, что магии не существует! –

Позади него с тихим бульканием снова наполнился стакан.

— Одну минутку, сэр. — попросил Думминг. — Вы сказали про ещё одно видение.

Дарвин закрыл лицо руками.

— Думаю, что это было явление Бога. — простонал он. — Думаю, что Бог сам предстал передо мной и объяснил свой замысел. В нём было столько смысла. Изначально я наделил Его статусом первопричины, но теперь я понимаю что Он неотделим от своего творения, постоянно указывает направление и смысл всего… или..- он посмотрел вверх. — Так что я подумал..

Волшебники замерли. Затем очень осторожно Чудакулли спросил:

— Явление Бога? А когда точно это произошло?

— Должно быть после завтрака. — простонал Дарвин. — Шёл дождь и я увидел на окне этого странного жука. Комната наполнилась жуками.

Он остановился на полуслове, его окружила тонкая голубая дымка.

Чудакулли опустил руку.

— Ну и ну. — произнёс он. — Что скажешь, мистер Тупс?

Думминг отчаянно начал копаться в своих бумагах.

- Понятия не имею! — ответил он. — ГЕКС об этом не говорил!

Архканцлер усмехнулся усмешкой человека, который понял, что игра началась.

— Остров Моно, помните? — спросил Чудакулли, пока Дарвин безучастно смотрел в никуда. — Бог, к которого пунктик на жуков.

— Я бы предпочёл не помнить. — пробурчал Думминг. — Но. это не может быть он. Как Бог Эволюции попал в Круглый Мир?

— Как-то же Аудиторы попали? — произнёс Чудалкулли. — Если мы делали все эти пространственно-временные дела, кто сказал что мы не могли оставить пару приоткрытых дверей? Так что мы не позволим чокнутому старикашке разгуливать там! Тупс, Ринсвинд, встречаемся через час в Большом Зале!

Думминг помнил Бога Эволюции, который был так горд от того, что создал существ приспособленных к выживанию лучше чем человечество. Это были тараканы

— Мы должны идти немедленно. — твёрдо сказал он.

— Зачем? Мы же можем перемещаться во времени! — ответил Чудакулли. — Мистер Тупс, у вас есть ровно час чтобы придумать способ уничтожить Аудиторов!

— Их нельзя уничтожить, сэр!

— Хорошо, полтора часа!

Глава 20. Загадка жизни

Версии видений Дарвина в Плоском мире могут отличатся от того что обычно рассказывают нам историки Круглого Мира, но оба эти варианта могут сойтись в одной и той же точки времени, если волшебникам удастся победить аудиторов, то мы сможем сфокусироваться на последствиях такой конвергенции. В любом случае, у обоих историй Дарвин найдётся что-то общее, включая обезьян, жуков и ос. Наблюдая за всеми этими организмами, а особенно за усоногими раками, Дарвин и произвёл своё великое обобщение.

В настоящий момент нет ни одной области биологии, которая не была бы затронута открытием эволюции. Существует много доказательств того, что современные виды произошли от других и продолжают эволюционировать. Лишь малая часть современной биологии не потеряет смысла в отсутствии всеохватывающего контекста эволюционной теории. Если бы Дарвин родился заново в нашем времени, он бы понял, что многие из его идей немного переформулированы в обычное научное знание. И среди ни главный принцип естественного отбора. Однако он так же увидит дебаты и споры вокруг краеугольного камня его замыслов. Не о том, происходит ли естественный отбор, не о том является ли он движущей силой эволюции, а о том, только ли он является её движущей силой.

Он так же мог бы найти множество деталей, чтобы дополнить свою теорию. Наиболее важной и далеко-идущей является ДНК, волшебная молекула, которая содержит генетическую «информацию» — физическую форму наследственности. Дарвин был уверен, что живые организмы могут передавать свои характеристики потомкам, но он не имел представления о том, как и в какой форме был реализован этот процесс. На сегодняшний день мы настолько привыкли к роли генов и их химической структуры, что любое обсуждение эволюции скорее всего будет сфокусировано на химических показателях ДНК. Роль естественного отбора, то есть роль самих живых организмов была значительно приуменьшена: победили молекулы.

Мы хотим убедить вас в том, что это не останется неизменным.

Ученые большинства направлений и большинство дилетантов за пределами «Библейского пояса» США теперь считают «очевидной» эволюцию через естественный отбор (что было огромным прорывом, когда Дарвин и Уоллес обратили на него внимание общественности). Данный консенсус возник отчасти потому, что люди склонны воспринимать биологию как «лёгкую», не вполне настоящую — трудную для понимания — науку вроде химии или физики, и большинство полагает, что достаточно о ней знает благодаря своего рода диффузии общеизвестной информации. Этот стереотип забавно проявился на Челтенхэмском научном фестивале 2001 года, когда королевский астроном сэр Мартин Риз и два других выдающихся астронома сделали презентации о «Внеземной жизни».

Доклад был довольно разумен и интересен, но не имел никакой связи с современной биологией. Эта работа основывалась на биологии, которую в настоящий момент преподают в школах, и большая часть этих знаний устарело примерно на тридцать лет. Как в принципе все научные знания, включённые в школьную программу, поскольку идеям требуется значительное количество времени чтобы «просочится» из исследовательских центров в учебные классы. Возраст большей части «современной математики» насчитывает примерно 150 лет, так что тридцатилетняя биология — это ещё не так ужасно. Но это точно не являться подходящей основой для обсуждения достижений передовой науки.

Джек, который находился в той же аудитории спросил: «Что вы думаете о трёх биологах, которые обсуждают физику чёрной дыры в центре вселенной?» Аудитория зааплодировала сразу, но потребовалось пара минут чтобы и до учёных дошёл смысл вопроса. Затем они извинилась как только могли, не теряя при этом достоинства.

Такие случаи происходят постоянно потому, что мы настолько знакомы с теорией эволюции, что начинаем думать, что её понимаем. Следующий отрывок мы посвятим разумному объяснению того, что думает об эволюции обычный человек. Это выглядит примерно вот так.

Жил-был один маленький теплый прудик с химическими веществами. И однажды они все смешались и получилась амёба. Потомство амёбы множилось (это же была добропорядочная амёба), и у кого-то из её детей детей было больше (смешно), у кого-то меньше, а другие придумали секс и в итоге неплохо проводили время. Поскольку дела с биологическим копированием в те времена обстояли не очень, все их дети отличались друг от друга, они несли в себе ошибки, возникшие в результате копирования, которые называются мутациями.

Практически все мутации были такими же вредными, как пуля, случайно всаженная в деталь сложного механизма и вряд ли увеличивающая его производительность. Но некоторые из мутаций были полезными. У живых организмов с полезными мутациями было больше детёнышей с такой же мутацией, так что они плодились и размножались. Их потомки принесли в будущее полезные мутации. Однако, вместе с ними накапливалось множество вредных мутаций, так что естественный отбор никого не пощадил. К счастью, появилась ещё одна новая мутация, которая обозначила главный признак нового вида (лучшие глаза или плавники и чешуя), который в целом был лучше.

Этими видами были рыбы, и один из них вышел на сушу, отрастив ноги, легкие и всё остальное. От этих первых земноводных произошли рептилии, в частности динозавры (тогда как другие несмелые рыбы вероятно просто плескались в море в течении миллионов лет, чтобы стать ужином). Были и небольшие скрытные млекопитающие, которые выжили за счёт того, что по ночам поедали яйца динозавров. Когда динозавры вымерли, млекопитающие расселились на планете, и некоторые из них эволюционировали в мартышек, затем в приматов, а затем в первобытных людей.

Когда эволюция остановилась на амёбах в луже, которые захотели остаться амёбами, а не превращаться в рыб, на рыбах, которые не захотели стать динозаврами, а просто жить своей спокойной рыбьей жизнью, всех динозавров уничтожил метеорит. Мартышки и приматы, которые уже знают о том, каково это быть вершиной эволюции, сейчас медленно вымирают, за исключением зоопарков, где их держат в качестве напоминания о наших предках. Сейчас самую верхнюю ветку жизни заняли люди: потому что мы совершенны. Дальше эволюционировать некуда — именно поэтому эволюция и остановилась.

При некоторой настойчивости, из нас можно вытащить некоторую информацию о так называемых генах, о которых мы узнали в основном из газет. Гены состоят из молекул под названием ДНК, которая имеет форму двойной спирали и содержит своего рода код. Этот код определяет как создать определённый вид живого организма, так например ДНК человека содержит информацию о том, как сделать человека, тогда как ДНК кошки содержит информацию необходимую для того чтобы создать кошку, и так далее. Поскольку спираль ДНК двойная, она может быть разделена на две части, отдельные части могут быть легко скопированы — так и размножаются живые организмы. ДНК это молекула жизни и без неё жизни бы просто не существовало. Мутации это ошибки в процессе копирования ДНК — опечатка в посланиях жизни.

Ваши гены определяют относительно вас абсолютно всё — вашу гомосексуальность или гетеросексуальность, каким болезням вы подвержены, как долго вы будете жить и даже вашу любимую марку машины. Теперь когда наука установила последовательность человеческого генома — последовательности ДНК отдельного человеческого организма, мы знаем всю информацию необходимую для создания человека, так что мы знаем всё, что нужно знать о том, как устроены человеческие существа.

Кое-кто из нас добавил бы, что большая часть ДНК не несут собой генов, а представляют собой своего рода «мусор» оставшийся от некоторой удалённой части нашей эволюционной истории. Это мусор получает бесплатный проезд на эволюционном поезде, потому что довольно «эгоистичен» и ему всё равно, что случится с другими.

Вот что представляет собой популярное понимании эволюции. Мы спародировали её только слегка, и не столь много, как вы ожидали. Первая часть представляет собой сказки для детей о естественном отборе, а вторая будет находится в опасной близости от «неодарвинизма», который на протяжении последних пятидесяти лет считается интеллектуальным преемником «Происхождения видов». Дарвин говорил нам о том, что происходит в процессе эволюции. Нео-дарвинизм говорит нам о том, как это происходит, и его ответом является ДНК.

Нет сомнения, что ДНК имеет большое значение для жизни на Земле. Но практически каждый месяц новые открытия в корне меняют наши представления об эволюции, генетике и разнообразии живых организмов.

Это довольно обширная тема и самое лучшее что мы можем здесь сделать это продемонстрировать вам несколько значительных открытий и объяснить их значимость.

Подобно тому как в физике Ньютона заменили Эйнштейном, в основных догматах биологии произошли значительные изменения, так что сегодня у нас есть совсем другое, более универсальное представление о том, что движет эволюцией. «Популярное» представление об эволюции выглядит примерно вот так: «У меня есть новая мутация. Я стал новым видом животного. Принесёт ли мне это каким-нибудь образом полезно?». Современные биологи точно так не думают.

В нашей популярной истории эволюции есть много ошибочных моментов. Фактически мы намерено сконструировали её таким образом, чтобы каждая деталь была ошибочной. Однако она не слишком отличается от версий, которые можно встретить в научно-популярно литературе и телепередачах. Они предполагают, что живущие на сегодняшний день примитивные живые организмы являются нашими предками, тогда как на самом деле они являются нашими двоюродными братьями. Они предполагают, что мы «произошли» от обезьян, тогда как конечно обезьяноподобный предок человека был тем же самым существом, что и человекообразный предок современной обезьяны. А если серьезно они предполагают, что мутации в генетическом материале, то есть изменения с которыми может работать естественный отбор, точнее из который он может выбирать, отбираются сразу как только они возникают и маркируются как «вредные» (организм погибает, или по крайней мере не доживает до момента полового созревания) или «полезные» (организм даёт жизнь новому поколению).

До начала 1960-ых так полагали многие биологи. В самом деле, в серединне 50-ых два знаменитых биолога Дж. Б. С.Холдейн и сэр Рональд Фишер написали важную статью, в которой выразили точно такую точку зрения. По их мнению, в популяции, состоящей из 1000 организмов, около трети взрослой популяции могут быть «потеряны» из-за генетических отклонений или могут вытеснены организмами представляющих лучшие версии, не приводя к вымиранию популяции. Они подсчитали что только около десяти генов могут иметь разновидности (известные как «аллели»), количество которых бы увеличивалось или уменьшалось в зависимости от размеров популяции. Возможно двадцать генов изменялись бы так же, как если бы они не отличались от обычных аллелей в отношении «приспособленности». Такая модель популяции предполагает, что почти все организмы одного вида должны иметь одинаковую генетическую природу, кроме нескольких носителей полезных аллелей, которые станут победителями, или носителей вредных аллелей, который окажутся за бортом[76]. Эти исключения являются мутациями, которые красиво, но туповато изображаются во многих научно-фантастических фильмах.

Однако в начале 60-ых группа Ричарда Левонтина использовала новый способ исследования генетики живых организмов. Они смотрели на то, сколько версий общих белков они могли найти в крови и экстрактах из других клеток. Если была только одна версия, значит организм получили тот же самый аллель от обоих родителей — по научному это называется «гомозиготный». Если были две версии, значит от своих родителей он получил две разные версии, так что он является «гетерозиготным».

То, что они обнаружили, было совершенно несовместимо с представлениями Фишера и Холдейна.

Они обнаружили что это полностью подтвердилось в тысячах популяций в дикой природе, поскольку в у большинства живых организмов, около десяти процентов генов были гетерозиготными.

Благодаря проекту «геном человека» мы все теперь знаем, что человеческие существа имеют около 34000 генов. Так что каждый отдельный человек имеет 3400 гетерозиготных генов, а не десять как предполагали Холдейн и Фишер.

Кроме того, если взять образцы у множества живых организмов, окажется, что около одной трети всех генов имеют различные аллели. Некоторые из них встречаются довольно редко, но многие из них встречаются в популяции с частотой более чем один процент.

Нет никакого способа согласовать реальную картину генетической структуры популяции с классической точки зрения популяционной генетики. В настоящее время практически весь естественный отбор должен умело разбираться в различных комбинациях древних мутаций. Дело не в том, что когда возникает новая мутация она сразу же становится предметом отбора: вместо этого, эта мутация обычно миллионы лет болтается без дела, пока в конечном итоге не начинает играть роль, которая обратит на себя внимание естественного отбора.

Сейчас уже стало очевидно, что все существующие в настоящий момент породы собак уже были «доступны», том смысле, что все необходимые аллели уже существуют в исходной популяции одомашненных волков.

Для накопления необходимых мутаций только среди современных собак просто не было времени. Дарвин знал о большом количестве загадочных и явных разновидностей среди голубей. Однако его преемники, спеша по горячим следам молекулярных основ жизни забыли о волках и голубях. Они едва не забыли о клетках. ДНК имеет довольно сложную структуру: попытки клеточной биологии понять органум были безнадёжны.

Открытие Левонтина стало важным поворотным моментом в истории нашего понимания эволюции и наследственности. По крайней мере он был столь же радикален как более известная революция в физике, заменившая Ньютона Эйнштейном, что было, пожалуй, большее важным. Мы видим, что в течении последнего года или даже больше происходит ещё более радикальный пересмотр наших представлений о контроле клеточной биологии и проектировании генов. Все догматы о ДНК, транспортном РНК и белках претерпевают проверку в реальных условиях, и внутренние «аудиторы» науки посчитали столь же архаичными как и взгляды Фишера на генетику популяции.

Не только среди обычных продюсеров популярных научных телепередач, но и среди известных авторов научных книг, принято считать что ДНК, «секрет жизни», эволюция и её механизмы являются для нас открытой книгой. В конце пятидесятых, вскоре после открытия структуры ДНК и механизма репликации Джеймсом Уотсоном и Френсисом Криком средства массовой информации и учебники биологии различных уровней начали упоминать ДНК в качестве «Чертежа жизни». В семидесятых годах многие книги, в том числе и «Эгоистичный ген» Ричарда Докинза поддерживали точку зрения о том, что если мы будем знать всё о механизме наследственности, то сможем найти ответы на все важные вопросы медицины и биологии, включая и эволюцию.

Вскоре после применения такого ошибочного предположения в медицине произошла большая трагедия. Все чаще прописывалось и отпускалось без рецепта успокоительное средство талидомид в качестве средства против тошноты и других незначительных неудобств, возникающих на первых неделях беременности.

Лишь спустя какое-то время было обнаружено, что в редких случаях, талидомид может вызвать врождённый дефект под названием фокомелия, при котором руки и ноги развиты только частично и напоминают тюленьи ласты.

Чтобы заметить такую связь потребовалось некоторое время, отчасти потому, что до 1957 года только некоторые врачи общей практики имели опыт работы с фокомелией. Практически только немногие из них видели такой случай вобще, однако после 1957 года, такие случаи стали встречаться два или три раза в год. Второй причиной является то, что было очень трудно связать этот дефект с определённым лекарством: зачастую беременные женщины принимают большое количество пищевых добавок и часто не помнят, что именно они принимали. Тем не менее, к 1961 году медицинские исследования связали увеличение количества случаев фокомелии с приемом талидомида.

Американские врачи могли поздравить себя с тем, что упустили патологию, потому что Фрэнсис Келси, медицинский работник Управления по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств США, выразила опасения по поводу первоначального тестирования препарата на животных. Её опасения оказались необоснованными, однако они спасти США от множества проблем. Она заметила, что препарат не был протестирован на животных в период беременности, потому что в те времена такие исследования не проводились. Все знают, что эмбрион имеет свой собственный план развития, не похожий на план его матери. Однако эмбриологи, обучающиеся на кафедре биологии, в отличии от медицинских эмбриологов, знали о работе Сесила Стокарда, Эдварда Конклина и других эмбриологов 20-ых годов. Их исследования показали, что многие обычные химические вещества могут вызвать ужасные дефекты развития. К примеру, литиевые соли легко могут вызвать циклопию — один глаз посередине — у зародышей рыбы. Эти альтернативные пути развития, индуцированные химическими изменениями, многое рассказали нам о биологическом развитии живых организмов и способах его контроля.

Кроме того, мы узнали, что ДНК клеток не определяет чётко развитие организма. Экологическая обстановка может направить развитие в сторону патологических изменений. Кроме того, генетика организмов, и в частности генетика живых организмов в дикой природе, обычно устроена таким образом, что «нормальное» развитие происходит вопреки различным экологическим условиям, и даже вопреки некоторым изменениям в генах. Это так называемое «направленное» развитие имеет большое значение для эволюционного процесса, поскольку всегда присутствуют изменения температуры, дисбаланс химических веществ, атаки со стороны паразитических бактерий и вирусов. Растущий организм должен противостоять этим изменениям. Должны существовать универсальные пути развития для того чтобы независимо от среды обитания рождались «такие же» хорошо приспособленные организмы. Во всяком случае, в разумных пределах.

Для достижения этой цели есть много тактик и стратегий развития. Они варьируются от простых приемов вроде белка HSP90 до очень умных компромиссом млекопитающих.

HSP относятся к «белкам теплового шока». Существует около 30 таких белков и они производятся в большинстве клеток в ответ на внезапные и не очень резкие изменения температуры. Другой ряд белков вырабатывается в ответ на другие изменения. Один из них называется HSP90, потому что он находит в гораздо более длинном списке клеточных белков. HSP90, как и большинство других белков теплового шока является шаперонином. Его задачей является окружать другие белки во время их образования, так что когда образуется длинный ряд аминокислот, он принимает «правильную» форму. Белку HSP90 хорошо удаётся формировать «правильную» форму, даже если в гене ответственном за формирующий белок накопилось много мутаций. В результате организм и вовсе не замечает мутаций — белок «нормален» и организм выглядит и ведёт себя так же как его родители.

Однако, если во время развития происходит тепловой шок или другие чрезвычайные изменения, HSP90 отвлекается от своей задачи шаперонина, и другие менее действенные шаперонины допускают выражения мутационных различий в большей части потомства. Для эволюции это означает сохранение организмов относительно неизменными, до тех пор пока внезапно в одном из поколений, не появляется множество ранее скрытых, но наследуемых вариаций.

В большинстве книг, в которых описывается процесс эволюции, предполагается что каждый раз когда возникает мутация окружающая среда быстро определяет её в качестве хорошей или плохой. Но одна маленькая хитрость в виде белка HSP90, которая присутствует у большинства живых организмов (в том числе и бактерий), делает это утверждение полной ерундой. И с открытием Левонтина о том, что треть генов популяций, живущих в дикой природе, имеют общие вариации и что практически все организмы являются носителями многих из них, становится ясно, что древние мутации постоянно проходят испытания в различных современных комбинациях, тогда как потенциальные эффекты более новых мутаций прикрываются белками, подобными HSP90.

Хитрость, которую используют млекопитающие является более сложной и перспективной. Используя новые и более управляемые стратегии развития, они реорганизовали свои гены и избавились от множества генетических усложнений, которые использовали их земноводные предки. Большинство рыб и лягушек, чьи икринки часто подвергаются большим перепадам температуры в течении всего периода своего развития.

Представьте себе лягушачью икру в замерзающем английском пруду, нагревающемся до 35 °C в течении дня, в то время как происходит её хрупкое ранее развитие. В результате лишь немногим головастикам придётся терпеть такие температурные изменения. Теперь представьте, что немногие из этих головастиков станут взрослыми лягушками.

Большинство химических реакций, включая и многие биохимические происходят с разной скоростью при разной температуре. Лягушка может получится только тогда, если все различные процессы развития эффективно дополняют друг друга, а временные сроки имеют решающее значение. Так как же происходит развития лягушки, если условия окружающей среды изменяются настолько быстро?

Ответом является то, что геном лягушки «содержит» множество различных планов действий для множества различных условий окружающей среды. И множество различный версий каждого фермента и других белков, которые требуются для развития лягушки. Все они помещаются внутри яйцеклетки, пока она находится в яичнике самки. Существует по меньшей мере десять версий каждого из их, с учётом различной температуры (быстрые ферменты для низких температур, медленные ферменты для высоких температур, чтобы компенсировать продолжительность развития)[77], и все их группы отмечены «ярлычками», чтобы зародыш мог выбрать, какие из них использовать при соответствующей температуре. Животные, чье развитие амортизировано таким способом, используют множество генетических программ для создания планов со множеством переменных в дополнении к изменениям температуры.

Млекопитающие ловко избежали всей этой возни за счёт системы терморегуляции — «теплокровности».

Значение, конечно же, имеет не столько температура крови, а сама система поддержания постоянной температуры тела. Прекрасно управляемый орган под названием матка оберегает зародышей от множества разнообразных переменных начиная от хищников и заканчивая ядами. И конечно, использование такой стратегии «обходится» куда меньшими затратами в программировании ДНК.

Эта хитрость, которую развили млекопитающие, несёт в себе важный посыл. Задаться вопросом о том, сколько информации передаётся из поколения в поколение через ДНК-чертежи (как обычно поступают авторы учебников и описаний сложных исследований), значит упустить главное. Вопрос о том, каким образом используются гены и белки, является куда более важным и интересным, чем вопрос о том сколько генов и белков находится в отдельном организме. ДНК двоякодышащих рыб, саламандр и даже некоторые амёб в пятьдесят раз длиннее, чем ДНК млекопитающих. Что можно сказать о сложности этих существ по сравнению с нами?

Совсем ничего.

Хитрости вроде белка HSP90 и стратегии теплокровности и развития зародыша внутри матери означают, что сравнение количества «информации» В ДНК не имеют отношения к делу. Важно то, что именно содержится в ДНК, а не насколько оно длинно. А значение так же сильно зависит от контекста, как и от содержимого: мы не можете поддерживать постоянную температуру матки, если ваш контекст (то есть сама мать) этого не предусматривает.

Упрощенное представление о мутациях в сочетании с новомодными толкованиями функций ДНК с точки зрения теории информации часто соседствует с невежеством биологии в других областях. Одним из примеров является радиационная биология и обычная экология с точки зрения «консервативных активистов». Некоторые из таких добровольцев находили пятиногих лягушек и других «монстров» недалеко от Чернобыля, спустя многие годы после аварии, когда уровень радиации продолжал оставаться заметно высоким. Они утверждали, что эти монстры были мутантами, возникшими в результате воздействия радиации. Однако другие рабочие находили столько же предполагаемых монстров и с наветренной стороны реактора.

Оказалось, что объяснение этого феномена не имело ничего общего с лягушками-мутантами. Сказалось отсутствие обычных для них хищников, таких как ястребов и змей, которых распугали большое количество людей вокруг. Среди головастиков Rana palustris из Чернобыля было выявлено не больше таких патологий, чем из других образцов лягушечьей икры из водоёмов, не подвергшихся воздействию радиации, в том случае если выживал довольно большой процент выводка. Как привило, для британской лягушки бывает довольно трудно достичь десяти процентов нормальных взрослых особей, даже жизнеспособных в лабораторных условиях, хотя и них не бывает дополнительных конечностей, как иногда случается среди болотных лягушек. Обычно бывает, что за всю свою жизнь самка лягушки откладывает около 10 000 икринок, из которых в среднем выживут только две тщательно отобранные и поэтому «нормальные» особи. Однако защитники природы редко задумываются о такой репродуктивной арифметике и всех этих смертях.

Вот ещё один пример относительно талидомида, найденный в литературных источниках, который демонстрирует каким образом разговоры о ламаркизме и «мутациях» теряют нить повествования.

Некоторые пострадавшие от талидомида дети во время беременности, заключали браки между собой, и у некоторых из таких пар родились дети с фокомелией. С точки зрения популярного взгляда на ДНК, можно сделать вывод о том, что ДНК первого поколения может быть изменён, поскольку оказало такой же эффект на последующее поколение. В самом деле, на первый взгляд этот эффект выглядит как настоящий ламаркизм: наследования приобретённых признаков. Действительно, классическая демонстрация такой наследственности столь же убедительна, как если бы у всех терьеров с купированных хвостом рождались короткохвостые щенки. Тем не менее, этот случай не пытались объяснить «очевидным объяснением», как в примере с экологами и лягушками-мутантами.

Хотя очень заманчиво сделать такой вывод, если вы имеете такое представление о наследственности, когда один ген отличает за один признак, так что если вы обладаете таким признаком, значит у вас есть соответствующий ген и наоборот. Данные эпидемиологических исследований показывают, что на протяжении нескольких лет до 1960 года и после, около 4 миллионов женщин принимали талидомид во время беременности. Из них пострадало около 15 000 -18 000 зародышей, 12 000 родились с различными дефектами и около 8 000 дожили до возраста в один год. То есть в случаях неблагоприятных воздействий нормальный путь развития был выбран в 1 случае из 500. Доля детей, родившихся без каких-либо отклонений была гораздо выше. И этот факт изменяет наше представление о вероятных причинах того, почему у родителей пострадавших от фокомелии, родились дети с фокомелией.

Конрад Уаддингтон продемонстрировал феномен под названием «генетическая ассимеляция». Он начал исследовать генетически разнообразную популяцию плодовых мушек, что при тёплой погоде, из одной из 15 000 личинок появится мушка без поперечный вены в крыле. Эти «безпоперечновенные» мушки были очень редкими мутантами, которые иногда возникают в дикой природе, подобно тому как рождались дети с фокомелией до изобретения талидомида. Скрещивая между собой мушек, которые отвечали на воздействие среды, Уоддингтон вывел мух с меньшим порогом реакции. Спустя несколько десятков поколений он вывел мушек, которые производили потомство без поперечной вены даже без нагревания личиной. Это похоже на принципы наследования Ламарка, однако это не так. Это генетическая ассимиляция. Эксперимент состоял в отборе мушек, которые не имели поперечной вены при всё более низких и низких температурных условиях. В конечном итоге, он вывел мушек, которые рождались без поперечных вен даже при «нормальной» температуре.

Кроме того, генетическая ассимиляция представляет собой куда лучшее объяснение для детей с фокомелией, от здоровых родителей, чьи матери принимали талидомид, чем ламаркианство. Мы выберем из 4-ех миллионов те зародыши, которые будут реагировать фокомелией на приём талидомида. И не удивительно, что если они создают пары, порог чувствительности их детей в талидомиду очень низок — фактически ниже ноля. Они склонны рождать детей с фокомелией даже без приема талидомида, так же как плодовые мушки Уоддингтона рождаются без поперечной вены и при нормальной температуре.

Один из моментов, который действительно беспокоил Дарвина, это существование ос-наездников — факт который повлиял на нашу историю о Плоском Мире, но до сих пор не прокомментированный с научной точки зрения. Осы-наездники откладывают свои яйца в личинки других насекомых, так что личинка осы-наездника впоследствии съедает своего «хозяина». Дарвин понимал, как такое может происходить с точки зрения эволюционных процессов, но по его мнению это было довольно аморально. Он понимал, что у ос в принципе отсутствует понятие морали, так что считал это недостатком со стороны создателя осы. Если Бог задумал каждый вид для определённой цели (как всегда полагало большинство людей), тогда Бог намерено создал ос-наездников для того чтобы они ели других насекомых, так же задуманных Богом, по-видимому, для того чтобы их съели.

Дарвин был очарован этими осами с тех пор как впервые столкнулся с ними в заливе Ботафого, в Бразилии. В конце концов он убедился (в отличии от своих последователей), что Бог счёл необходимым существования и эволюцию ос-наездником на пути к развитию человека. На это намекает цитата в конце 10-ой главы. Такое объяснение вместе с теистическими толкованиями впали в немилость среди биологов. Осы-паразиты существуют потому что есть на ком паразитировать — почему нет? На самом деле осы-наездники играют важную роль в контроле над популяциями некоторых насекомых: практически одна треть всех популяций насекомых, удостоенных от человека звания «вредителей» контролируется именно таким образом. Может быть они были созданы, чтобы помогать людям. Во всяком случае, осам, которые так озадачили Дарвина, ещё есть о чём нам рассказать и последнее связанное с ними открытие обещает опровергнуть важных убеждений.

Точнее говоря, это открытие связано не сколько с самими осами, а скорее с некоторыми вирусами, которые поражают… или находятся с ними в симбиозе. Они называются поли-ДНК-вирусами.

Когда самка осы откладывает свои яйца в ничего не подозревающую личинку вроде гусеницы, она так же вводит изрядную дозу различных вирусов, среди которых присутствует и поли-ДНК-вирус. Гусеница получает себе не только паразитов, но и инфекцию. Гены вируса производят белки, которые вступают в борьбу с собственной иммунной системой гусеницы, прекращая её реакцию на паразита и его отвержение. Таким образом личинка осы постепенно съедает всю гусеницу и в своё время превращается во взрослую осу.

Теперь понятно, что каждая уважающая себя оса-наездник должна иметь собственный набор поли-ДНК-вирусов. Откуда же он берётся? Из гусеницы, которую она съедает. И превращается (как и её мать) не в отдельный инфицированный организм, а тем что называется провирусом: последовательность ДНК, которая была встроена в собственный геном осы.

Многие геномы (даже большинство, если не все их них) таким способом могут включать в себя различные части вирусов. Так же поступает и геном человека. Передача ДНК посредством вирусов кажется является важной особенностью эволюции.

В 2004 группа учёных во главе с Эриком Эспагне исследовала последовательность ДНК поли-ДНК-вирусов и обнаружили нечто совершенно отличное от того, что можно было ожидать. Геномы типичных вирусов значительно отличатся от геномов организмов-«эукариотов» (организмов, чьи клетки имеют ядро), которыми являются большинство многоклеточных организмов и многие одноклеточные, но не бактерии.

Последовательность ДНК большинства эукариотов состоит из «экзонов» — коротких последовательностей, которые сообща кодируют белки — разделённых короткими последовательностями под названием интроны, которые пропускаются, когда код превращается в соответствующий белок. Гены вирусов относительно просты и обычно не содержат интронов. Они состоят из связанных последовательностей колов, которые определяют белки. А данный геном поли-ДНК-вируса в самом деле содержал достаточное количество интронов. Это геном имеет сложную структуру и больше похож на геном эукариота, чем на геном вируса.

Авторы сделали вывод о том, что поли-ДНК-вирусы «являются биологическим оружием осы против своих жертв». Так что они больше похожи на вражеский геном, чем на простой вирус.

Многочисленные примеры, как старые так и новые, опровергают каждый аспект популярной взгляда на ДНК и процесс эволюции. В конце мы решили привести один особо важный и обнаруженный совсем недавно пример, значимость которого для биологического сообщества становится совершенно очевидной. Возможно это самое сильное потрясение, которое могла испытать клеточная биология с момента открытия ДНК и самой важной догмы: ДНК определяет информационное-РНК, которое в свою очередь определяет белки. Открытие не было сделано через большую и широко разрекламированную исследовательскую программу вроде проекта «геном человека». Его сделал некто, кого очень интересовало то, почему его петунии бывают полосатыми. Когда весь мир пытается расшифровать Геном Человека, не так-то легко получить грант на исследование полосатых петуний. Но то, что открыли петунии для медицины оказалось куда более важным чем весь проект «геном человека».

Поскольку белки являются основой структуры всех живых существ, и поскольку ферменты контролируют процесс жизни, очевидно что жизнь контролирует ДНК, и мы можем расшифровать ДНК-код всех жизненно важных функций. Мы можем определить функцию каждого белка, поэтому можем предположить, что ДНК, в котором содержится код для этого белка в конечном счёте отвечает за соответствующую функцию. Одна из ранних книг Ричарда Докинза укрепила идею одного гена, одного белка и одной функции (хотя он осторожно предупреждал своих читателей, что не хотел оставлять именно такого впечатления) и это вдохновило прессу на такие преувеличения как называть геном человека «книгой жизни». И картина представленная в «эгоистичном гене» сделала абсолютно вероятным то, что огромные участки генома существовали только по эгоистичным причинам, то есть были никак не связаны с интересами организма.

Биологи в основном заняты в биотехнологической промышленности, которая обслуживает сельское хозяйство, фармакологию, медицину и даже некоторые инженерные проекты (мы имеем в виду не «генную инженерию», а всего лишь производство улучшенных моторных масел), и все они разделяют центральную догму, несколько незначительных изменений и исключений. Все они прекрасно осведомлены о том, что практически большая часть генома человека это «мусор», который не кодирует никакие белки. И хотя некоторые из них могут иметь важное значение для процессов развития или контроля некоторых «настоящих» генов, особо волноваться о них не нужно.

Правда, довольно большая часть ненужного ДНК легко транскрибируется в РНК, но это всего лишь короткие отрезки, которые находятся в жидкостях клетки, и которых не нужно принимать в расчёт, если вы занимаетесь важными делами по созданию белков с настоящими генами. Напомним, что последовательность ДНК настоящих генов состоит из мозаики экзонов, которые кодируют белки, разделённых другими последовательностями под названием интроны. Интроны должны быть вырезаны из РНК-копий чтобы получить «подлинную» последовательность, кодирующую белок, называемую информационную-РНК, которая проходит в рибосомы подобно магнитной ленте в магнитофон. Информационое-ДНК определяют какие именно белки будут созданы и на их концах есть последовательности, которые определяют будет ли создано множество копий этого белка или только пара молекул.

Никто не беспокоился об этих вырезанных интронах, лишь кусочки РНК бесцельно бродят в пределах клетки пока их не разрушать ферменты. Теперь же наоборот. В своей статье в октябрьском номере за 2004 год Джон Маттик сообщает, что «главный принцип совершенно не подходит для описания молекулярной биологии эукариотов.» Белки играют роль в экспрессии генов эукариотов, но скрытая, параллельная система регулирования состоит из РНК, которая непосредственно воздействует на ДНК. РНК и белки снова в деле. Такая скрытая сигнальная система РНК возможно позволила человеку достигнуть структурной сложности за границами одноклеточного мира.

Это объяснили петунии. В 1990 году Ричард Иоргенсен и его коллеги пытались вывести новые виды петуний с более яркой и интересной окраской. Очевидным является подход спроектировать в геноме петунии несколько дополнительных копий гена, который кодирует выработку пигменты. Чем больше ферментов, тем больше пигмента, верно?

Не верно.

Меньше ферментов?

Не совсем так. Там, где раньше был равномерно окрашенный лепесток, появились полоски. На некоторых участках пигмент вырабатывался, а на некоторых — нет. Этот эффект был настолько удивительным, что ботаники хотели узнать точно, почему так происходит. И то что они обнаружили называется «РНК-интерференцией». Определённые последовательности РНК могут выключать ген и не производить белок. Это случается и со многими другими организмами. Фактически, это широко распространённое явление. А это свидетельствует о чём-то крайне важном.

Большим вопросом, который возникал много раз и столько же раз игнорировался, является вопрос о том, что если интроны (которые занимают одну двадцатого обычного генома) не имеют никаких биологических функций, тогда для чего они? Их легко опустить как останки смутного эволюционного прошлого, уже не нужных, но до сих пор присутствующих, поскольку естественный отбор как правило не избавляется от того, что безвредно. Тем не менее, мы всё ещё можем предположить, что у интронов есть какие-либо полезные функции, которые мы ещё не смогли выяснить. И начинает казаться, что так оно и есть.

Для начала, интроны не такие уж и древние. Сейчас кажется, что они были включены в геном человека относительно недавно. Возможно они связаны с подвижными генетическими элементами известными как интроны группы II, которые являются паразитической формой ДНК, которая может заражать геном хозяина, а потом удалиться, когда ДНК выражается как РНК. Более того, они могут играть роль «сигналов» при регуляции генетических процессов. Интрон может быть относительно коротким по сравнению с длинной последовательностью кодирующей белок, которая получается если опустить интроны. Однако короткий сигнал имеет свои преимущества и может сделать довольно много. В сущности, интроны могут представлять собой генетические «смс-ки» в мобильном телефоне жизни. Короткие, дешёвые и очень эффективные.

«Код» на основе РНК, параллельных двойной спирали ДНК, может очень непосредственно влиять на активность клетки. Последовательность РНК может действовать как очень специфический, четко определённый сигнал, направляющий молекулы РНК к их цели в РНК или ДНК.

Доказательства существования такой сигнальной системы являются разумными, но не бесспорными. Если такая система существует, очевидно у неё есть потенциал для решения многих биологических загадок. И большой загадкой генома человека является то, что его 34 000 генам удаётся закодировать свыше 100 000 белков. Понятно, что принцип «один ген — один белок» здесь не работает. Скрытая сигнальная система РНК может позволить одному гену кодировать несколько белков, в зависимости от прилагаемого определения сигнала РНК. Другой загадкой является сложность эукариот, особенно во время Кембрийского взрыва 525 миллионов лет назад, когда диапазон наземных строений тела внезапно дисквалифицировался до неузнаваемости, возможно даже больше чем сейчас. Возможно гипотетическая сигнальная система РНК начала развиваться как раз в это время. Широко известно, что геном человека и шимпанзе поразительно похож (хотя уровень схожести в похоже не составляет 98-ми процентов, как сообщалось несколько лет назад). Если наши РНК-сигналы значительно различаются это будет ещё один способ объяснить почему люди не так уж сильно напоминают обезьян.

Во всяком случае, очень похоже на то, что весь этот «мусор» в вашем ДНК, вовсе не является мусором. Напротив, это может быть важной часть того, что делает вас человеком.

Этот опыт снова возвращает нас к этим деловым партнёрам ос-наездников, симбиотическим поли-ДНК-вирусам, скрытых внутри собственного ДНК ос. Если это и есть сообщение об эволюции человека, то оно очень странное.

Расшифровка генома человека возможно была представлена в качестве на проблему многих человеческих болезней, однако она является хорошим научным основанием. Деятельность исследователей показала, что осы являются не единственными живыми организмами, которые имеют в своём геноме части ДНК вирусов. Фактически их имеют многие животные, включая и человека. Геном человека содержит целый геном вируса и ещё один под названием ERV-3 (эндогенный ретро-вирус). Это может показаться эволюционной причудой, но часть «генетического мусора» на самом деле является мусором… Однако, в действительности, если бы не он, никого из нас бы здесь не было. Он играет ключевую роль в предотвращении отторжения зародыша матерью. Иммунная система матери «должна» признать ткани развивающегося ребёнка как «чужеродные» и предпринять действия по избавлению от них. Под «должна» мы имеем ввиду то, что обычно делает иммунная система по отношению к инородным тканям.

По-видимому, белок ERV-3 близко напоминает другой под названием p15E, который является частью широкомасштабной защитной системы, которую используют вирусы, для того чтобы их не убивал организм хозяина. Белок p15E предотвращает реакцию лимфоцитов (ключевой тип клеток иммунной системы) на антигены — молекулы, которые проявляют чужеродную природу вируса. На определённом этапе эволюции млекопитающих, эта защитная системы была позаимствована у вирусов и начала использоваться для предотвращения реакции плаценты матери на чужеродную природу отца зародыша. Возможно исходя из принципа что нет разницы в том чтобы быть повешенным за овцу или только за ягнёнка, геном человека не остановился на достигнутом и украл целого борова[78] — полный геном ретро-вируса.

Однако, когда эволюция осуществила свою кражу, она не свалила всю не разобранную добычу в последовательность ДНК человека. Она добавила пару интронов, таким образом разделив ERV-3 на несколько отдельных частей. Последовательность полная, но не соединённая. И это не так важно: ферменты могут легко вырезать интроны, когда этот участок ДНК будет превращаться в белок. Однако никому не известно, почему эти интроны находятся здесь. Они могли оказаться случайными помехами. Или если следовать идее ДНК-интерференции они могут оказаться чем-то важным. Эти интроны могут быть важной частью генетической регуляторной системы, «текстовыми сообщениями», которые позволяют плаценте использовать ERV-3 для создания соответствующего вируса с возможностью его контроля.

В любом случае, каково бы ни было предназначение интронов, теплокровность не единственный трюк, который удалось найти и использовать млекопитающим.

Им так же удалось осуществить кражу в особо крупных размеров в виде целого генома вируса, чтобы предотвратить отторжение зародыша со стороны иммунной системы матери, только потому что он «пахнет» отцом. Мы так же усвоили ещё один урок о том, что ДНК не эгоистична. В геноме человека присутствует ERV-3, но не в качестве простого мусора, который копируется вместе со всем и потому может быть без особого ущерба удалён. Он там, потому что в самом прямом смысле, люди не смогли бы выжить и размножаться без него.

Глава 21. Сюрприз С Нугой

Деятельность в Большом Зале снизила свои обороты. Узлы по всей длине разноцветных линий времени были закрыты. Или затянуты, или распутаны, подумал Ринсвинд. В любом случае то, что обычно делают с узлами.

Все немного образовались, когда исчез последний светящийся символ волшебника, и когда с диким криком, которого хватило бы на троих, один волшебник и множество щупалец приземлились с фонтане. Ринсвинд удивился, а затем его охватил ужас. Если Чудакулли не выкрикивал его имя, значит задумал что-то похуже.

— Кажется, я здесь не нужен. — просто на всякий случай произнёс он.

— Хаха, профессор, как раз здесь вы не ошиблись. — сказал рядом стоящий Лобстер. — Архканцлер ясно объяснил, не выпускать тебя отсюда, чтобы ты не говорил.

— Но я же не убегаю!

— Нет, ты просто проверяешь стену на предмет расшатанных кирпичей. — ответил Лобстер[79]. — Это нам вполне понятно. Хорошо что мы схватили тебя до того как ты перепрыгнул в переулок, да? Только бы себе навредил.

Ринсвинд вздохнул. От Лобстеров было очень трудно убежать. Они действовали сообща, казалось обладали общим разумом и многие годы преследований особо нерадивых студентов наделили их поистине зловредной уличной ловкостью на грани сверхъестественного.

Несколько старших волшебников схватились в споре… Между Деканом и Чудакулли случился спор.

— Я не понимаю, почему нет.

— Потому что ты слишком увлекаешься во время схватки, Декан. Ты просто бегаешь вокруг и тупо пыхтишь. — ответил Чудакулли. — Разве ты забыл почему нам пришлось остановить игру в пейнтбол в прошлый раз? Кажется ты так и не понял смысл фразы «эти люди на моей стороне».

— Да, но..

— Нам потребовалась неделя чтобы Главный философ был хотя бы в половину приемлем для приличного общества. О, Ринсвинд. Всё ещё с нами, как я посмотрю. Молодец. Хорошо, мистер Тупс, докладывай!

Думминг откашлялся.

— ГЕКС подтвердил, что наша. прошлая деятельность возможно оставила дыры между нашим и Круглым Миром, сэр. То есть, остаточные соединения, которые могут быть преднамеренно или случайно использоваться с обоих сторон. Фактически это магические двери в беспорядочном плавании. Они исчезнут в течении нескольких дней… Хм..

— Не хочу слышать никаких «хм», мистер Тупс. Это не то слово, которое мы здесь принимаем во внимание.

— Понимаете, дело в том, что поскольку эти порталы расположены в пределах столетий, Аудиторы легко могли пробыть в Круглом мире некоторое время. И у нас нет возможности узнать как долго они там пробыли. Хотя ГЕКС, хмм… ой извините, ГЕКС сообщает о некоторых косвенных доказательствах того, что люди смутно осведомлены об их пагубных вмешательствах, хотя и в очень обыденном смысле, как свидетельствуют открытия исследователя по фамилии Мёрфи. Круглый мир для них слишком сложен. Они будут сбиты с толку. Всё пойдёт совсем не так, как они ожидают. Вряд ли их можно назвать гибкими мыслителями.

— Они же могли испортить всё путешествие мистера Дарвина!

— Делая множество мелких и довольно идиотских дел ценой крупных усилий, сэр. Они не слишком-то умеют проигрывать. И только обижаются. Исходя из того, что рассказал нам Профессор Ринсвинд, требуется объединённые усилия нескольких сотен Аудиторов, чтобы выполнить простейшее физическое действие.

Он отступил на шаг назад и указал на несколько предметов на обеденном столе.

— Существует ряд доказательств того, что Аудиторы, будучи олицетворением физических законов, с трудом справляются с бессмысленными или противоречивыми указаниями. Так что я приготовил вот это.

Он продемонстрировал нечто похожее на ракетку для настольного тенниса. На ней значилась надпись: НЕ ЧИТАЙТЕ ЭТО.

— А это сработает? — с сомнением спросил Декан.

— Кажется, это погрузит их мозг в состояние диссоциативной фуги. Они почувствуют своё замешательство и одиночество и мгновенно исчезнут. Остаться одному — значит обрести своё «я», а любой Аудитор, у которого появляется индивидуальность, как говорят, мгновенно умирает.

— А луки с катапультой? Зачем они? — Архканцлер дотронулся рукой Декана до одного из них.

— Кроме того, возможно, что у группы Аудиторов, которые достаточно пробыли в материальном мире, могут развиться первичные физические чувства, поэтому я перестроил некоторые из луков на то, чтобы они могли стрелять смесью сильных, эм, раздражителей. Старые источники рекомендуют перец чили, экстракты койхрена или цветков заманики, однако в качестве современного решения предлагается лучшее ассорти Хиггса и Микинса.

— Шоколад? — спросил Чудакулли.

— Они не любят его, сэр.

— Но они же могут жить в обычном вакууме и в внутри звёзд!

— Где шоколад в значительной степени отсутствует. — спокойно ответил Думминг. — Они стараются держаться от него подальше. Кроме того, он удобно упакован. И особенно они не в восторге от «Клубничного восторга».

Чудакулли взял лук, прицелился в одного из волшебников и выстрелил. Послышался отдалённый «Ой»!

— Хммм. Отлично размазывается при попадании. — ответил он. — Отлично, мистер Тупс, я впечатлён. Ты в деле.

— Я протестую! Я тут Декан и точка! — возмутился на это Декан.

— Хорошо, Декан, может зайти! Однако чтобы совершенно ясно донести до тебя своё мнение, я скажу, что не будешь ни в кого ничем целится, пока я не дам тебе непосредственного указания. Тебе понятно?

— Да, Наверн. — смиренно ответил Декан.

— Более того, ты в любом случае не будешь вскидывать своё оружие вверх и кричать «Шоколад, целсь, пли!». Ясно? Я говорю это потому что уже практически вижу как эти глупые слова приходят тебе на ум!

— Это форменная клевета! — закричал Декан.

— Надеюсь. Тупс, останься здесь с привратниками и проследи чтобы мистеру Дарвину не причинили никакого вреда. ГЕКС, ты знаешь куда нас отправить. И будь добр, сделай это незаметно.

В то время как в стенах Незримого Университета в голубой дымке сидел Чарльз Дарвин, Чарльз Дарвин, который был сравнительно моложе смотрел на дождь и между делом отметил, что звук дождя немного напоминает шёпот.

Одним из недостатков невидимости является то, что никто вас не видит. Фактически это её главный недостаток, если вы не один..

— Это моя нога между прочим!

— Кто здесь?

— Смотри куда прёшь!

— И какой от этого толк?

— Уймитесь, ребята! Иначе вас услышат!

В какой-то момент стена в углу исчезла и из неё полился яркий свет. Подобно сверкающему потоку жуки всех форм и размеров устремились в кабинет.

Знакомая всем волшебникам личность прошла сквозь дыру в стене и с выражением дружелюбного недоумения осмотрелась вокруг. Он светилась божественным светом, а на голове его был перекошенный венец из листьев.

— Господин Дарвин? — сказал голос, когда фигура в углу обернулась. — Я так понимаю, что вы изучаете эволюцию и в настоящий момент озадачены?

— Смотрите что там! — прошептал Чудакулли.

Невидимые волшебники уставились в мерцающую дыру. В отдалении присутствовал песок и море..

— За мной, — прошипел Чудакулли, когда удивлённый Дарвин упал на колени. — Ну-ка за ними..

Волшебники переступили порог портала, когда позади них пожилой голос произнёс: «Конечно отбор, это нечто совсем не натуральное. Вот к примеру вид ос-наездников..»

Песок бурлил. Иногда целые горсти песка фонтанировали в воздух. Кто-либо один, будучи невидимым, мог передвигаться легко и быстро. С полдюжине невидимок приходилось ждать удобного случая.

— Это явно не наш звездный час. — произнёс голос Чудакулли. — Стоит мне остановится, мне сразу же наступают на пятки! Может ли ГЕКС с этим разобраться?

— Мы вернулись обратно в реальный мир. — ответил невидимый Декан. — Мощности ГЕКСа здесь не хватает. Потребуется время чтобы он нашёл нас. Не могли бы вы сойти с моей ноги? Премного вам благодарен.

— Это не я. Я здесь. Не вижу никаких проблем. В конце концов мы в другом мире!

Круглый мир находится внутри здания Факультета Высокоэнергетической Магии. — ответил Преподаватель Новейших Рун. — Я так подозреваю, мы в тысячах миль оттуда. Могу я предложить чтобы мы просто разошлись в разные стороны? Если ты Декан, пойдёшь вон к тому кустику с красными цветами, а Ринсвинд… А где Ринсвинд?

— Здесь. — раздался приглушённый голос из под песка.

— Извини. Ринсвинд пойдёт вон к той скале..

Понемногу и с некоторыми проклятиями волшебники наконец смогли подняться на свои невидимые ноги.

- Это же остров Моно, я узнаю эту гору. — произнёс Чудакулли. — Будьте внимательны..

— Почему мы просто не можем треснуть его по голове? — спросил Декан. — Просто тяпнуть его по башке, а затем оттащить его обратно. И всего делов-то.

— Это всё из-за квантов. — ответил Ринсвинд. — Мы должны иметь дело со всем случившимся. Если же нет, оно случится ещё до того как случилось, то всё остальное… - прошептал он. — Слушайте, в конце концов это кванты. Поверьте, я бы хотел чтобы всё было иначе.

— И в конце концов нельзя просто вот так вот вдарить богу по башке. — произнёс Чудакулли, который в настоящий момент являл собой слабый контур на фоне далёкого океана. — Это не поможет и только вызовет пересуда. К тому же об этом обязаны будут услышать другие боги.

— Ну и что? Никто из них на него не похож. Они изгнали его после того как он изобрёл слона-отшельника! — сказал тоже появляющийся Декан.

— Так всё устроено. — ответил Чудакулли. — Они не хотят поощрять богоубийство. И кстати, посмотрите вон туда..

— О..боже. — произнёс Ринсвинд. — Аудиторы..

Вниз с горы катилось серое облако. Оно сокращалось по мере приближения, становясь всё темнее.

— Они учатся. — произнёс Чудакулли. — Раньше они такого не делали. Хорошо. Ринсвинд, займи первую линию обороны, будь добр. И поторопись.

Ринсвинд всегда руководствовался утверждением о том, что иметь при себе оружие означает предоставить противнику возможность ударить вас чем-то ещё. Поэтому Ринсвинд развернул плакат с надписью УХОДИТЕ.

— Тупс сказал, что это должно сработать. — неуверенно произнёс Чудакулли.

Аудиторы подошли ближе, исчезая пока в результате их не осталось с полдюжины. Они были мрачны и полны решимости.

— О, вероятно читателями их не назвать. — произнёс Чудакулли. — Господа, пришло время для шоколада..

Следует сказать, что большинство волшебников не обладало идеальным от природы глазомером. Заклинание летело туда, куда вы его посылали. Вы просто делали взмах в приблизительном направлении. К прицеливанию они никогда не относились серьезно.

Несколько выстрелов вернулись обратно. Когда некоторые из них попадали в Аудиторов, они испускали тонкий вскрик, распадались и исчезали. Однако один, который был немного крупнее других, ловко уворачивался от летящего шоколада. Аудиторы кое-чему научились.. а у волшебников закончился весь шоколад.

— Спокойно. — произнёс Декан, натягивая тетиву.

Фигура остановилась.

— О, — радостно произнёс Декан. — Ха, полагаю ты удивишься, я думаю ты в самом деле удивишься, если у меня всё-таки остался шоколад? В самом деле, я не..

— Нет. — ответил Аудитор, подплывая ближе.

— Прошу прощения, что?

— Не удивлюсь, если у вас остался шоколад. — ответила тёмная сущность. — У вас ничего не осталось. лучшее ассорти Хиггса и Микинса включает в себя по две конфеты Орехового Мусса, Клубничного Восторга, Карамельных Пастилок, Лиловых Сливок, Кофейных Сливок, Вишнёвого Мусса, Ореховой Плеяды и по одной Миндального Восхищения, Ванильного Ликёра, Персиковых Сливок, Кофейного Фондю и Лимонной Фиерии.

Декан улыбнулся подобно человеку, для которого начались все Страшдественские праздники сразу, и поднял свой лук.

— Тогда удачно будет сказать, что пришло время для Сюрприза С Нугой!

Раздался звук спущенной тетивы. Конфета выстрелила. На мгновение Аудитор метнулся и волшебники затаили дыхание. Затем с самым легким писком он исчез в небытие.

— Все забывают про Сюрприз С Нугой. — Декан обернулся к остальным волшебникам. — Думаю это из-за того что они безнадёжно ужасны.

В течении нескольких минут слышался только шум моря.

— Что ж, отлично сработано, Декан. — произнёс Чудакулли.

— Благодарю, Архканцлер.

— Тем не менее, это было слишком эффектно. Я хочу сказать, не нужно было с ним разговаривать.

— Я не был полностью уверен в том, что смогу использовать нугу. — Декан всё ещё продолжал улыбаться. Слишком трудно было бы стереть эту улыбку с лица. Чудакулли об этом знал, а потому оставил все попытки.

— Так или иначе, а зрелище вышло что надо. — пробормотал он, а затем более громким тоном произнёс.

— ГЕКС, если меня слышно… Обратно в Большой Зал, пожалуйста.

Ничего не произошло. Важным моментом в переносе предметов между мирами является перенос на их место равнозначной массы. А для этого требуется некоторое время.

Дубовый стол, три кресла и две ложки упали на песок. И мгновением позже исчезли волшебники.

Глава 22. Пренебречь фактами

Это всего лишь вопрос теории.

В Плоском мире науки как таковой не существует. Однако в нём есть различные системы причинно-следственных связей начиная от человеческих намерений («Просто пойду выпью в «Залатанном Барабане») и заканчивая волшебными заклинаниями и обобщённым рассказием, который следит за тем чтобы частная и общая истории придерживались единой линии «повествования». В круглом мире есть наука, однако очень трудно определить в какой степени она определяет, модифицирует и влияет на действия людей. Конечно технология безусловно на них влияет, а как насчёт науки? Наука влияет на то, что мы делаем, думает, однако она не изменяет ни наших действий ни наших мыслей, поскольку большая часть основного знания является всего лишь признанным научным «фактом».

Хотя на самом деле не «фактом», а теорией.

Мы ищем теории потому что они организуют факты. И мы делаем это, потому что согласно второй части «Науки Плоского Мира», на самом деле мы являемся Pan narrans — рассказывающим истории приматом, а не человеком разумным. Мы придумали свои собственные истории чтобы они помогали нам в жизни. Именно по этой причине на нас нельзя положится, когда мы собираем «факты» с научными целями. Мысли даже самых лучших учёных (и конечно нельзя оставлять без внимания студентов тоже) представляют собой именно то, что им хочется обнаружить, и нет никакого способа понять, что всё это относиться к реальному миру не более чем их собственные предубеждения, склонности и желания. Однако в школе нам всем говорили, о том, что «научные факты являются достоверными», однако научные теории (а ещё больше рабочие гипотезы) — были и являются постоянным объектом критики и как следствие изменений. Нам объяснили что Ньютон был вытеснен Эйнштейном, Ламарк Дарвиным, а Фрейд Скиннером. Так что нам объяснили, что теории постоянно сменяют друг друга, однако лежащие в их основе данные наблюдений, являются достоверными.

Это обратная сторона истины.

Ни один учитель не отметил то, что многие, а возможно и большая часть основных предположений нашего интеллектуального мира раньше были научными теориями, которые выдержали критику… начиная от положения Земли и Солнца в галактике Млечного Пути и заканчивая концепцией зачатия и субатомной физикой, которая сделала возможным создания атомной бомбы. даже законами Ома для электрической цепи, медицинскими приемами вроде микробной теории инфекционных заболеваний и всеми видами диагностик от рентгеновских лучей до МРТ (магнитно-резонансная томография) и не говоря уже о химических теориях, которые сделали возможными производство нейлона, полиэтилена и моющих средств. Эти теории остаются незамеченными, потому что стали ими по умолчанию, полностью признаны в качестве «истины», так что мы не в состоянии придать им эмоциональной окраски, а просто включаем в свой интеллектуальный инструментарий.

На этих убеждениях мы основываем свои недостижимые грёзы как полёты на Марс, новые способы лечения бесплодия вроде ИКСИ, энергия термоядерного синтеза, новые бактерицидные средства для чистки кухонных поверхностей и для небольшой части детей с развитым воображением — разнообразные и чудесные миры научной фантастики.

Тогда как научные теории, а так же в частности полностью принятые концепции яйцеклетки и сперматозоида, полиэтилена и Земли, которая вращается вокруг Солнца, являются достоверным знанием. Они постоянно проверяются в условиях реального мира, когда лечение бесплодия даёт свои результаты, когда люди делают уборку на кухне или когда астронавты совершают полёты в космос. Огромная масса науки Круглого Мира основана на каждодневных знаниях реального мира.

Однако существует огромная масса наук, которые являются непонятными практически для всех, кто делает вид, что знает Ответы на всех технические и философские вопросы и исполняет роль экспертов.

Классическим случаем является квантовая теория. Теория относительности является чуть более доступной, однако субатомная физика, большая часть медицины, аэронавтика, конструирование автомобилей, химия почв и биология, статистика и так же высшие уровни экономики — все они являются предметами, которые предполагают знания на уровне экспертов. Математика занимает странную позицию, похожую на собственную позицию богооткровенной религии — по большей части потому что она была представлена как тайное искусство, практиковать которое могут лишь только люди, которым доступно платоновское понятие истины.

Тогда как как бы[80] — науки вроде астрологии, гомеопатии, рефлексологии и иридологии просто не действуют. Они должны резко отличатся от странных, зачастую древних практик вроде акупунктуры, остеопатии и лечения травами, которые зачастую являются эффективными, однако имеют плохо разработанные теоретические основы. Многих людей привлекает из самобытное сочетание мифа и мистицизма (что впечатляет ещё больше потому, что лечение иногда каким-то образом действует), однако они чувствуют, что современные научные исследования могут им каким-то образом повредить. Это проделало бы множество дыр в классических обоснованиях, но в целом смогло бы улучшить лечение. Тогда как как бы-науки сошли бы на нет (На самом деле они уже сошли на нет, просто не все об этом знают).

В конце нашего списка мы вспомним эволюционную биологию, очень хорошо обоснованный набор закономерностей, основанный на ископаемых останках, хромосомах и результатов исследования ДНК, который объясняет сходство и различия среди живущих в настоящий момент видов более элегантным и эффективным способом чем креационизм или сторонники теории разумного замысла. Тем не менее, довольно большое число людей (особенно христиане среднего запада Америки, мусульмане и все приверженце фундаменталистских убеждений в целом) отрицают факт человеческой эволюции.

Собственные авторитеты для них превосходят научные доказательства, а их «здравый смысл» делают все концепции смехотворными. «В моей семье нет обезьян!» — такое объяснение дала одна из школьниц во время одной из лекций Джека на тему «Жизнь на других планетах», когда учитель спросил у неё, почему она не верит в эволюцию.

Существует общая склонность человечества (которая зачастую используется в серии книг о Плоском Мире) создавать принятые и не высказанные умственные контексты. В основном это объясняется действием набора «Собери человека», которая каждая из культур насаждает своим членам на протяжении всего их детства и юности. Каждый из нас является результатом процесса обучения, лишь малая часть которого является открытым процессом «образования», осуществляемым профессиональными педагогами. Этот набор включает детские стихи, песни, истории, персонификации животных в детских сказках (хитрая лисы, мудрая сова, трудолюбивые мусорщики Уомблы), и человеческие образы начиная от сказочного почтальона или принцессы и заканчивая борцами с преступностью — Бэтменом и Суперменом. Всё это играет свою роль в неисследованной основе наших каждодневных действий и мыслей. Возможным объяснением невероятной популярности принцессы Дианы среди населения Британии (и даже всего мира) является то, что она, в отличие от настоящей «королевской семьи» усвоила популярное представление о Том Как Ведут Себя Принцессы, отличное от подлинно королевской версии. Так что она вела себя так, как по нашему мнению ведут себя настоящие принцессы. Она выглядела и действовала как символ, а не как подлинный член королевской семьи.

Все утонченные человеческие существа, цивилизованные люди вроде нас с вами (и даже современные дикари и варвары[81], которые по большей части слышали о Супермене, Тарзане и Рональде МакДональде) имеют такую кашу из моделей, образов, фобий а так же гениев и злодеев в голове.

Наш каждодневный опыт представляет собой поезд-памяти с последовательностью сцен, мыслей, опытов и желаний, каждая из которых в стиле Дамасио отмечена эмоциональными ярлычками вроде: «Отлично!», «Повтори это когда, сможешь!» или «Ни при каких обстоятельствах ТАК НЕ ДЕЛАЙ!». Однако всё это находится под массой неисследованных фактах, которые вещают на нас ярлыки Западного Биолога Двадцатого Века, Раввина Из Гетто, Римского Центуриона, Французской Куртизанки Семнадцатого Века или как это всегда бывает в большинстве случаев, Угнетаемого Крестьянина.

Каждая из этих ролей располагает различными эмоциональными метками для денег, священнослужителей, секса, наготы, смерти и рождения. Мировоззрение большинства людей ещё совсем до недавнего времени зиждилось на наборе теистических верований в (личных и человекоподобных) Богов или Бога или деисткой вере в нечто, обладающее необыкновенным способностями, так что все их важные воспоминания были связаны с Богом или богами. В наших воспоминаниях они могут оказаться грехом, искуплением или испытанием. Они могут быть благословением, карой или милостью. В процессе усвоения нами нашей культуры, посредством своих наборов «Собери Христианина» или «Собери Майя» религии ставят разнообразные отметки на такие вещи как например человеческое жертвоприношение, так что во взрослой жизни с этим явлением будет связан целый ряд ассоциаций. Во взрослом возрасте наши предубеждения и научные теории находятся на самом верху сумасшедшей мешанины из исторических ошибок, плохого школьного образования, непонятной для нас математики и статистики, историй о боге, причинности и этике, а так же общеобразовательных сказок для детей, которые позволяют учителям не использовать свой мозг отвечая детям на их вопросы.

Хорошей иллюстрацией такой мешанины может послужить наше меняющееся отношение к Марсу. В древности Марс был известен как «блуждающая звезда», то есть планета. Его красноватый цвет ассоциировался с кровью, в частности римляне связывали его с богом войны. В астрологии он так же приобрёл связь с войной, поскольку все видимые звёзды и планеты должны что-то значить. Мы рассмотрим множество различных ассоциаций с Марсом[82], мифы и рациональное знание связанное с красной планетой, истории о Марсе и марсианах, а так же то, как на протяжении столетий менялось научное представление о Марсе.

Мы должны задаться вопросом о том, что такое собственно настоящий Марс? Мы серьезно продумали все эти аспекты и с этой позиции он не является настоящей и объективной планетой. Наши простые, тонкие линии причинно-следственных связей не в состоянии охватить реальный астрономический объект, даже не смотря на то, что мир в котором он находится, нам прекрасно виден. Мы видим то, что представляет собой диск, на котором видны линии, названные Джованни Скиапарелли «'canali». Впоследствии Персиваль Лоуэлл, чьи познания в итальянском были более чем скромны, понял это слово как «каналы», хотя само слово можно перевести скорее как «протоки». Он описал Марс как обитель жизни и это стало основой для популярного в двадцатом веке представления о Марсе.

В промежутке между двумя мировыми войнами практически каждый на Западе (и многие на Востоке), кто смотрел на ночное небо видел враждебных марсиан, которые представляли собой подсознательное воспоминание о рисунке 1920 годов, изображающую иссушенный и умирающий Марс. На эту картинку накладывалось изображении завистливых, мрачных, отвратительных марсиан, захватывающих Землю (или по крайней мере Англию) в «Войне миров». Для любителей спать под открытым небом существовал и более романтичный слой: Барсум. Эдгар Райс Берроуз, известный благодаря своим историям о Тарзане, придумал Марс, чьи высохшие моря были домом для большого количества зелёных марсианских воинов — шестиногих кентавроподобных существ, чье потомство вылупляется из яиц в инкубаторах. Джон Картер, бывший офицер американской армии конфедератов, пожелал отправиться на Марс, где был захвачен зелёными воинами в плен, однако вскоре оказался женатым на красной марсианской принцессе.[83] «Марсианская одиссея» Стенли Вайнбаума добавляет ещё больше разнообразия: марсианин по имени Твил, который передвигается большими прыжками, хищник-гипнотизёр, который демонстрирует вам ваши самые тайные желания.

А ещё есть истории о марсианах, попавших на Землю и выдающих себя за людей… А так же о людях, которые пытаются взаимодействовать с более или менее загадочной цивилизацией марсиан.

Самым известным и возможно самым лучшим из всех романтических образов грубого, неуклюжего землянина, невосприимчивого к эфирным красавицам марсианских городов является образ Рэя Бредбери. В пятидесятые и шестидесятые его истории читали люди далекие от фантастики, они печатались в читаемых по всей Америке журналах, таких как Аргоси и в фантастических журнальчиках, которые продают в подземке.

А потом мы узнали, что на Марсе совсем нет атмосферы, что это холодная сухая, покрытая замёрзшим углекислым газом планета, полюса которой так же покрыты сухим льдом. В поисках «жизни» Марс посетили наши аппараты и, поскольку мы склонны задавать не те вопросы, обнаружили необычный химический состав. В популярном представлении «каналы» сменились кратерами и гигантскими вулканами.

Мы посетили эту планету ещё раз, и кажется что древний Марс, на котором была вода, возможно и является реальностью, так как под слоем песка могут существовать бактериальные формы жизни… Многое ещё не ясно до конца, однако совершенно понятно что наше представление о Марсе снова изменилось.

У каждого из нас есть множество ассоциаций связанных с Марсом. Когда мы сплетаем множество этих различных интерпретаций и представлений, то превращаемся с совершенно другой, более мудрый вид существ. А что касается этих разных Марсов… Что ж, многие из них являются лишь плодами воображения, в процессе нашего постижения полноты красной планеты.

Если Марс показался вам всего лишь отступлением от темы, то давайте рассмотрим два примера эволюции — археоптерикса и дронт. Согласно популярному представлению об эволюции археоптерикс является предком всех птиц, а дронт является птицей, которая вымерла приблизительно 400 лет назад. И опять же, наше представление об этих знаковых существах подвержено засилью безоговорочных предположений, мифов и вымышленных ассоциаций.

Мы упоминали археоптерикса в 36-ой главе второго издания «Науки Плоского Мира». Мы представляем его в виде доисторической птицы поскольку он представляет из себя динозавро-подобное существо с птичьими перьями. и это первое на что нужно обратить внимание. Однако во времена архиоптерикса существовало уже множество настоящих птиц, в том числе и водоплавающий ихтиорнис. Старина архиоптерикс вышел на сцену слишком поздно чтобы быть предком всех птиц.

Недавняя удивительная находка «птицеящера» (переходная форма между динозаврами и рыбами) в Китае совершенно изменило представление учёных об эволюции птиц. На каком-то этапе у некоторых динозавров появились перья, хотя при этом они не могли летать. Перья выполняли какие-то другие функции, возможно сохраняли тепло. А затем они пригодились для крыльев. Фактически некоторые птицеящеры имели по четыре крыла — два спереди и два сзади. Потребовалось некоторое время чтобы устоялся привычный птичий скелет.

А что касается дронта, то мы все знаем как он выглядит, верно? Небольшое упитанное существо с большим крючковатым клювом… Такое известное вымершее животное наверняка должно быть хорошо задокументировано в научных источниках.

Увы, нет. Всё что у нас есть, это десяток картин и половина чучела.[84] В настоящий момент у нас больше ископаемых останков археоптерикса, чем дронтов.

Почему? Дронт вымер, помните? И он вымер до того как наука по настоящему начала им интересоваться. Так что его изучало только несколько людей. Он не привлекал к себе особого внимания и вот его не стало. И тогда уже было слишком поздно его изучать. Не известно даже какой он был окраски — во многих книгах утверждается что «серой», хотя вполне вероятно, что бурой.

Тем не менее, мы все прекрасно знаем, как он выглядел. Откуда же? Потому что все мы видели иллюстрации сэра Джона Тенниела к «Алисе в Стране Чудес».

И этим всё сказано.

Силой историй о Плоском Мире является то, что они высмеивают как раз те места, где наше «образование» оставляет нам небольшое чувство уязвимости: там где мы сменим тему в пабе или если пятилетний ребёнок задаёт нам свои дотошные вопросы. Шуткой, которая проходит через весь цикл «Науки Плоского Мира», является то, что филологи называют «привативами». Наш ум вполне доволен этими понятиями, хотя если на минуту задуматься, они оказываются полной ерундой. Это понятие обсуждается в 22-ой главе «Науки Плоского Мира», а мы подведём краткий итог.

В целом нормально сказать, что «в окно проник холод» или «невежество распространилось среди широких масс». Противоположные по значению понятия это тепло и знание являются реальными, однако мы удостаиваем их отсутствие словами, которые не имеют какой связи с настоящим. На просторах Плоского мира можно обнаружить слово «нурд», которое обозначает супер-трезвость, и удалено от обычного состояния трезвости в противоположном пьяному состоянию направлении. В ещё можно обнаружить шутку о скорость тьмы, которая должна быть больше скорости света, чтобы тьма успела убраться с его пути.

В Плоском Мире Смерть является (возможно) одним из самых главных героев истории, однако в Круглом Мире этим словом обозначают только отсутствие жизни.

Люди зачастую обозначают отсутствие чего-либо специальным словом вместо (или так же как сам факт) присутствия этого чего-то: такие слова называют привативами.

Иногда такая привычка приводит к ошибкам. Классическим примером является слово «флогистон», вещество, которое выделяется при сжигании различных веществ. Мы можете видеть его выход в виде дыма, пламени, пены. Потребовались многие годы чтобы продемонстрировать что процесс горения сопровождается потреблением кислорода, а не выделением флогистона. В этот период многие люди провели опыты по сжиганию металлов и выяснилось, что после сжигания металлы становятся тяжелее, и поэтому утверждалось, что флогистон имеет отрицательную массу. Это были сообразительные люди, глупцами они уж точно не были. Идея флогистона в самом деле работала, до тех пор пока её не вытеснил кислород и алхимики узнали что путь в сторону рациональной химии оказался куда проще.

Привативы часто бывают привлекательны. В небольшой книге под названием «Что такое жизнь?», знаменитый физик Эрвин Шрёдингер задался именно таким вопросом. В это время Второй Закон Термодинамики (с течением времени всё замедляется и возрастает беспорядок) считался фундаментальным принципом устройства вселенной. Он предполагал, что в конечном итоге вся вселенная превратится в серый холодный суп при максимуме энтропии: «тепловая смерть», при которой не может случится ничего интересного. Так что с целью объяснения того, как в такой вселенной могла возникнуть жизнь, Шредингер заявил, что жизнь является только отсрочкой индивидуальной тепловой смерти, путём извлечения из окружающей среды отрицательной энтропии или «негэнтропии Многие физики продолжают верить в то, что жизнь неестественна и эгоистично вызывает увеличение энтропии при этом питаясь негэнтропией.

Тенденция отрицать то, что находится прямо перед глазами, является частью человеческой природы. В книгах о Плоском мире она используется как для юмористических, так и для важных целей. Создавая Плоский Мир плоским, Терри не только забавляется над обитателями плоской Земли, но принимает своих читателей в братство под названием «Мы все знаем, что Земля круглая». Новый поворот добавляет вера омнианцев в то, что Диск является круглым.

Мы хотим сообщить о том, что разумные люди веру в общечеловеческом контексте, так что давайте рассмотрим то, во что все верят. В наше время фундаменталистских террористов не мешало бы разобраться в том, почему несколько людей придерживаются убеждений, далёких от рациональных. Эти убеждения могут быть жизненно необходимы для невежественных людей, для которых они являются достаточным основанием чтобы убивать нас и наших близких и которые не рассматривали других вариантов. Люди, Узнавшие Истину от родителей, посредством откровения или от авторитетов, не привыкли задумываться о логике и выше упомянутых пунктах.

Ими является практически каждый из живущих людей.

В истории имели место такие периоды (и мы надеемся, что 21 век не будет исключением), когда зрители готовы верить неуверенному спорщику больше чем уверенному. Однако в ситуации современной политики готовность изменить своё мнение в соответствии с новыми доказательствами и данными рассматривается как слабость. Вице-канцлер Уорикского Университета, биолог сэр Брайан Фолетти отметил: «Не люблю учёных в своих комитетах. Никогда не знаешь, какую позицию они займут в отношении того или иного вопроса. Дайте им больше данных и они поменяют свою точку зрения! " Он понял шутку, а большинство политиков даже не заметили, что это была шутка.

Для того, чтобы обсудить все виды объяснений и пониманий, которые будут значимы в будущем, нам необходимо располагать хотя бы упрощённой географией того, к чему люди относят свои убеждения. Какова же общая картина мира? Она подразумевает радикальных теистов, теистов в той или иной степени одарённых воображением, критически настроенных деистов, и различные виды атеистов — то есть всех начиная от Буддистов и последователей идей Спинозы и заканчивая многими учёными и историками, которые просто полагают, что времена религий уже прошли.

Большинство людей за последние несколько тысячелетий были радикальными теистами, и даже сейчас в мире их большинство. Означает ли это что мы должны интеллектуально уравнять все эти взгляды (они все очень различны: Зевс, Один, Яхве..) или нам просто следует отмахнуться от них, подобно тому, как Лаплас возможно однажды сказал Наполеону: " в этой гипотезе я не нуждался». Волтер, который знал, что если Бог создал человека по образу и подобию своему, то природа Бога может быть выведена из природы человека, полагал, что скорее всего возможно что Бог просто озорства ради дезинформировал о системе поощрений и наказаний. Возможно грешники вознаграждены Царством небесным, а святые вкушают муки адские. Мы полагаем, что всё множество радикальных теистов является обладателями чрезвычайно успешного мемплекса — набора убеждений, которые разрабатываются и отбираются в процессе передачи из поколения в поколение.

Типичным мемплексом является еврейская шема: «..Примите эти Мои слова. И научите им сыновей ваших, чтобы все вы произносили их, сидя в доме своём, находясь в дороге, ложась и вставая; и напишите их на дверных косяках дома твоего и на воротах твоих.» Подобно «письмам счастья», которые угрожают вам наказанием, если мы не перешлете их нескольким из своих друзей, и обещают удачу, если вы перешлёте их своим друзьям, все крупные религии обещают вознаграждение всем своим преданным верующим, и наказания для еретиков. Еретики и те, кто утратили веру, зачастую бывают убиты верующими.

Теперь мы можем легко понять как такие убеждения, улучшаемые изнутри, сохранились на протяжении многих поколений. Перспективы загробной жизни помогают большинству разумных людей вокруг легче переносить все тяготы их жизни. И насколько мы можем судить по событиям последних лет вера в то, что все погибшие в священной войне обретают место в раю, делает вас непобедимыми[85]. Эта непобедимость является побочным эффектом тактики мемплекса, а не свидетельством истинной веры террориста. Тем более что все, кто разделяют веру террориста (ислам, католицизм..), отрицают тот факт, что их вера оправдывает убийство неверных.

Такой плюрализм в разнообразии религий, особенно в современном мультикультурном мире, содействует тому, что множество крупных конфессий признает свою общность с другими убеждениями.

Это общее основание содействует интеграции различных культур. Многие меньшинства сливаются и исчезают, однако другие только подчёркивают свою индивидуальность. Последние, в числе которых и туги, поклоняющиеся богине смерти Кали, а так же современная аль-каида, обретают временную известность, которая кажется торжеством их веры. Однако в долгосрочной перспективе они обречены на провал. В любом случае количество смертей остаётся не без комментариев, плюс-минус истинность убеждения данных головорезов. Вера этих воинствующих меньшинств иногда приобретает чёткость и даже и изящество, однако зачастую она обычно подчиняется острым необходимостям своей полной насилия жизни.

Многие учёные, например Галилей, были осмеяны, когда они осмелились предложить новый взгляд на окружающий мир. Поскольку их работа зачастую бывает осмеяна, безумные учёные зачастую делают вывод о том, что они являются вторым Галилеем. Таким же образом, жестокие люди зачастую пытаются утвердить факт своего «мученичества», сравнивая себя с древними христианами или евреями. В этом случае логика тоже является ошибочной. Нет никакой рациональной причины считать любого из их богов частью реального мира, однако в отношении каждодневной жизни некоторых людей религия может быть полезной.

Не смотря на это, многие умные и честные люди чувствуют, что для понимания того как всё в этом мире устроено им просто необходим Бог. Если мемплекс вас поймал, выбраться будет очень сложно.

Немного больше мы сочувствуем деистам, которые в основном считают вселенную чрезвычайно сложно при кажущейся общей простоте, что указывает на наличие некого небесного хранителя, который за всем присматривает. Думминг Тупс и Наверн Чудакулли (каждый из них по своему) являются в некоторой степени приверженцами деизма: им кажется, что «кто-то» должен стоять у руля. Обычно деисты отрицают антропоморфную персонификацию такого хранителя, однако всё же верят в способность отдельных людей (а возможно и душ) связываться непосредственно с ним. Лично мы сомневаемся, что такие видимые взаимодействия, достигаемые при помощи медитации или молитвы, являются чем-то большим чем обычный самообман. Но мы вполне мирно живём на одной планете с теми, кто верит, что находится в непосредственном контакте с самой причинностью, однако с ненаучной точки зрения, нам кажется что такая вера может иметь место.

Однако существует возрастающее меньшинство людей, которые вовсе отказались от идеи антропоморфного Бога. Некоторые из них, в частности буддисты и даосисты придерживаются характерной для религии мистической/метафорической позиции и рассматривают «научную» картину мира как более подчинённую истинной мистической, которая гораздо тесно связана с субъективными переживаниями. И напротив, сторонники отказа Спинозы от антропоморфного Бога (не в последнюю очередь потому, что не может существовать ни вселенной, ни всемогущего божества, которые не соответствовали бы всему сущему) рассматривают научную точку зрения как разоблачающую природу Бога, если таковой присутствует, посредством законов устройства всей вселенной.

Многие учёные и в частности те их них, чья работа тесно связана с реальным миром (например геологи, астрономы, биологи, экологи и химики) избегают мистических подходов и рассматривают свою специализацию как иллюстрацию сложной частички вселенной, чьи свойства нельзя предсказать основываясь на подробной подструктуре. Другие ученые, склонные к редукционистким объяснениям (например физики, астрофизики, физикохимики, молекулярные биологи и генетики) придерживаются мистического подхода, однако пытаются объяснить более высокий уровень поведения в терминах подструктуры. Что характерно, многие учёные, которые работают над предметов своей науки не покладая рук, в общем и целом имеют уважение к неизвестным возможностям, которые предоставляет им вселенная, тогда как труженики более абстрактных областей вроде квантовой физики имеют склонность добавлять мистицизма в своё понимание (или его отсутствие).

Большинство попыток человека обнаружить неуловимую логическую и повествовательную связь, исходят от того, что мы принимаем с целью объяснить чтобы то ни было. Такой тип историй привлекателен для разума, но как правило является упрощением и приводит к серьезным недоразумениям. Типичная телепередача о науке, где один человек несёт ответственность за некий «прорыв», живописует совершенно неточную картину постепенного процесса осуществления большинства научных достижений. Такие объяснения рассказывают замечательные истории, однако не способных охватить всей сложности реального мира.

Самое лучшее объяснение зачастую может оказаться совсем другим, кроме того, будет хорошей идеей поискать множество других, если они есть. Физики, которые находятся в поиске универсальной теории, способной объединить теорию относительности и квантовую теорию, должны иметь ввиду возможность того, что любая унификация может оказаться менее эффективной чем две отдельные теории, которые благополучно существуют в пределах своей области. Если у вас на уме есть несколько конкурирующих теорий, значит можно начать докапываться до сути.

Глава 23. Бог Эволюции

— Хорошо, но нам ещё многое предстоит сделать! — рявкнул Чудакулли, выходя из магического круга в Большом Зале. — Всё в порядке, мистер Тупс?

— Да, сэр. Вы же не пытались остановить Бога Эволюции от беседы с Дарвином?

— Нет. Ты сказал, что этого не следует делать. — быстро ответил Чудакулли.

— Хорошо. Это должно произойти. — ответил Думминг. — Так что сейчас нам нужно убедить Мистера Дарвина..

— Я поразмыслили об этом, Тупс, — прервал его Чудакулли. — И решил что ты сопроводишь мистера Дарвина на остров чтобы он встретился с нашим Богом Эволюции. — произнёс Архканцлер. — Там довольно безопасно.

Думминг побледнел.

— Мне бы не очень хотелось туда отправляться, сэр!

— Тем не менее, ты отправишься. Потому что я здесь Архканцлер, а не ты. — объяснил Чудакулли. — Заодно узнаем что он скажет по поводу слонов на колёсах, ага?

Думминг взглянул на Дарвина, который всё ещё находился в голубоватом свечении заморозки.

— Это очень опасно, сэр! Представьте, что он там увидит! А удалять эти воспоминания будет довольно неэтично..

— Знаю. Я же Архканцлер, это на двери моего кабинета написано! — ответил Чудакулли. — Покажи ему этого бога, Мистер Тупс, а все заботы предоставь мне. И поторопись. Надо закруглиться со всем этим до обеда!

Спустя мгновение после ухода Тупса и Дарвина маленький валун и большая куча песка появились на плиточном полу Большого Зала.

— Хорошо сработано, господин ГЕКС. - произнёс Чудакулли.

+++ Благодарю, Архканцлер+++ написал ГЕКС.

— И всё же я некоторым образом надеюсь, что мы сможем вернуть стулья.

+++ Я подумаю над тем, что можно будет сделать, Архканцлер +++

А на тем временем на пляже острова Моно Чарльз Дарвин поднялся на ноги и огляделся вокруг.

— Поддаётся ли это какому-то рациональному объяснению или я просто сошёл с ума? — спросил он у Думминга. — И я довольно серьезно порезал руку!

В какой-то момент прямо перед его ногами два маленьких из под земли выросли два маленьких листика и с удивительной скоростью превратились в растение. На нём выросло больше листьев, затем словно искра расцвёл и тут же отцвёл единственный красный цветок, оставив после себя белое и пушистое семечко.

— О, растение с бинтами. — произнёс Думминг, подхватив его. — Ну вот, сэр.

— Но как..- начал было Дарвин.

— Ну. Оно просто поняло, что вам нужно, сэр. — ответил Думминг указывая путь. — Это остров Моно — дом Бога Эволюции.

— Бога Эволюции? — переспросил Дарвин, догоняя его. — Но эволюция это процесс, свойственный..

— Да, знаю о чём вы подумали. сэр. Но здесь всё по другому. Здесь есть Бог Эволюции и он… улучшает. Мы думаем, что именно поэтому все живые существа так стремятся покинуть этот остров. Бедняжки. Каким-то образом они узнают о том, что вам нужно и развивают это так быстро, как только смогут, в надежде, что вы их отсюда заберёте.

— Но это же невозможно! Эволюции требуется многие сотни лет чтобы..

— Мне нужен карандаш. — спокойно произнёс Думминг. Соседнее деревце задрожало.

— На самом деле сорт карандашных деревьев растёт только в подходящей почве. — Думминг подошёл к нему. — У нас есть несколько таких в Университете. А у Заведующего Кафедрой Беспредметных Изысканий есть сигаретной дерево, однако они созревают не слишком быстро. С тех пор как их увезли с острова они перестали стараться. — Он сорвал они карандаш. — Как вы посмотрите на этот уже готовый карандаш? Они довольно полезны.

Дарвин взял тонкий предмет, который Думминг сорвал с дерева. Карандаш был её тёплым и немного влажным.

— Как видите, это остров Моно. — произнёс Думминг и указал на небольшую гору в дальней части острова. — Вон там живёт Бог. Не злобный старикашка, как большая часть богов, тем более что он всё..

Кусты зашелестели и Думминг оттащил ошеломлённого Дарвина в сторону, когда нечто прогромыхало по тропе мимо них.

— Это же гигантская черепаха! — удивился Дарвин, когда нечто уже успело укатиться. — По крайней мере это нечто похожее..

— Да.

— Она на колёсах!

— О, да. Ему очень нравятся колёса. Он думает, что это должно сработать.

Черепаха развернулась довольно профессионально и подкатилась к кактусу, который продолжала изящно есть до тех пор пока не послышалось какое-то шипение и сама черепахе не свалилась на бок.

— О. - произнёс голос сверху. — Опять неудача. Проколото колесо. Это вечная проблема прочности наружных покровов по отношению к коэффициенту использования слизи.

Худощавый и очень взволнованный человечек в неряшливой тоге появился между Тупсом и Дарвиным. Жуки кружили вокруг него подобно чудесным крошечным астероидам.

— Нам здесь поможет осаждение металлических контактов, — он повернулся к Думминг и будто бы обращаясь к хорошему другу спросил, — А ты как считаешь?

— А, ну… э. а этот панцирь действительно так необходим? — поспешно спросил Думминг. Жуки, сверкая словно крошечные галактики приземлились на его одежду.

— Я понял о чём ты. — ответил старик. — Думаешь он слишком тяжёлый? Погоди-ка, кого-то ты мне напоминаешь, молодой человек. Я тебя раньше видел?

— Меня зовут Думминг Тупс, сэр. Я был здесь несколько лет назад. С волшебниками. — осторожно ответил Думминг. Он в какой-то степени восхищался Богом Эволюции, до тех пор пока не узнал, что тот отвёл тараканам место на вершине эволюционной пирамиды.

— Ах, да. Вы ушли в большой спешке. — грустно ответил бог. — Это я помню..

— Это ты!..Это ты был в моей комнате! — произнёс Дарвин, который до этого смотрел на бога с открытым ртом. — Жуки были повсюду!

Он остановился, открыл рот и тут же его закрыл.

— Но ты же… Я думал ты..

Думминг был к такому готов.

— Вы же знаете об Олимпе, сэр? — быстро проговорил он.

— Что? Разве это Греция? — спросил Дарвин.

— Нет, сэр, но у нас тут много богов. Этот джентльмен не является, как выразились, богом. Он просто бог.

— Какие-то проблемы? — Бог Эволюции одарил их беспокойной улыбкой.

— Бог? — переспросил Дарвин.

— Один из самых милейших. — быстро добавил Думминг.

— Хотелось бы так думать. — произнёс бог, радостно улыбаясь. — Послушайте, мне нужно проверить как дела у китов. Почему бы вам не зайти ко мне на гору на чай? Я люблю гостей.

И он исчез.

— Но греческие боги были мифами! — выпалил Дарвин, уставившись во внезапно опустевшее место.

— Не могу об этом знать. — ответил Думминг. — Наши уж точно не мифы. В этом мире все боги крайне реальны.

— Он прошёл сквозь стену! — яростно крикнул Дарвин, указывая на пустое место. — Он сказал мне что является неотъемлемой частью всего сущего!

— Он по большей части определённо лудильщик. — ответил Думминг. — Но только здесь.

— Лудильщик!

— Может быть нам стоит совершить небольшую прогулку до Невозможной Горы? — предложил Думминг.

По большей части Невозможная гора была полой внутри. Для того чтобы сконструировать дерижаблеобразного кита нужно много места.

— Это на самом деле должно сработать. — отметил за чаем Бог Эволюции. — Не считая всего этого тяжёлого слоя жира и надувного скелета, могу сказать, что мог бы гордится. Он прекрасно справится с маршрутизацией перелётный птиц. И конечно, ещё большее брюхо. И обратите внимание, на этот безусловно необходимый камуфляж под облака. Взлёт осуществляется за счёт бактерий в кишечнике, которые выделяют подъемные газы. Спинной парус и плоский хвост обеспечивают достаточную степень управляемости. В целом, это хорошая работа. Моя главная проблема это создание хищников. Подводные баллистические акулы показали себя крайне удовлетворительно. Не знаю, может быть у вас какие-нибудь предложения, Мистер Дарвин?

Думминг взглянул на Дарвина. Бедняга с посеревшим лицом наблюдал за двумя китами, мерно плавающими почти у самых сводов пещеры.

— Прошу прощения? — произнёс он.

— Богу было бы интересно узнать, что могло бы напасть на них. — подсказал Думминг.

— Ага, серый народец сказал мне, что вы очень интересуетесь эволюцией. — сказал бог.

— Серый народец? — переспросил Думминг.

— Ну да, знаете. Вы наверно видели их летающими поблизости. Они сказали мне, что кого-то очень интересуют мои взгляды. Я был так рад. А большинство людей просто смеются надо мной.

Дарвин осмотрел небесную мастерскую.

— Не вижу ничего смешного в слоне с парусами, сэр!

— Точно! Именно их большие уши и натолкнули меня на эту идею. — радостно произнёс бог. — Увеличить их было не сложно. При хорошем ветре в открытой степи они могут разгонятся до двадцати пяти миль в час!

— Пока не лопнут колеса. — прямо сказал Дарвин.

— Уверен, что как только они всём разберутся, идея будет работать. — ответил бог.

— А вам не кажется, что было бы лучше, если бы все эволюционировали сами по себе? — спросил Дарвин.

— Но дорогой мой сэр, это же так скучно. — ответил Бог. — Четыре ноги, два глаза и один рот. немногие из них готовы экспериментировать..

Дарвин ещё раз осмотрел светящиеся недра Невозможно Горы. Думминг заметил как он оглядел все подробности: клетка с паукообразными окто-обезьянами, которые теоретически могли передвигаться по балдахину размером в несколько сот ярдов, Phaseolus coccineus giganticus. которую действительно выращивают, если конечно можно найти применение для бобового стебля в пол-мили высотой… повсюду здесь были животные, зачастую находящиеся ещё в стадии сборки, однако в легком тумане святости все они были вполне живыми.

— Мистер. Тупс… сейчас мне нужно отправится… домой. Пожалуйста. — произнёс бледнеющий Дарвин. — Это всё было очень. познавательно, но я предпочёл бы отправиться обратно.

— О, боги, люди всегда куда-то убегают. — печально произнёс бог. — Тем не менее, я надеюсь, что был вам полезен, мистер Дарвин.

— Конечно. Надеюсь, что да. — решительно ответил Дарвин.

Бог проводил из до выхода из пещеры, жуки струились за ним подобно облаку.

— Заходите ещё, — сказал он, когда они спускались вниз по тропинку. — Я был бы рад..

Его прервал звук похожий на то как если бы одновременно лопнули все воздушные шарики мира. Этот звук был протяжен и преисполнен меланхолии.

— О, нет! — Бог Эволюции поспешил обратно. — Только не киты!

Весь путь до пляжа Дарвин молчал. Он молчал ещё сильнее, когда они прошли мимо хромой черепахи, нарезающей круги. Тишина стала поистине оглушительной, когда Думминг вызвал ГЕКСа. Когда они появились в Большом Зале, эта тишина, за исключением небольшого вскрика во время самого путешествия, оказалась ещё и заразительной.

Собравшиеся волшебники переминались с ноги на ногу. Их гость испускал тёмные лучи ярости.

— Ну, как всё прошло, Тупс? — прошептал Чудакулли.

— Ну, Бог Эволюции был как всегда, сэр.

— Он? А, хорошо..

— Я определённо хочу проснуться от этого кошмара. — внезапно произнёс Дарвин.

Волшебники уставились на человека, который просто дрожал от ярости.

— Очень хорошо, сэр. — тихо сказал Чудакулли. — Мы можем помочь вам проснуться. Одну минутку.

Он взмахнул рукой и вокруг их гостя снова возникло голубое сияние.

— Господа, будьте добры.

Он сделал знак остальным старшим волшебникам, которые тут же собрались вокруг него.

— Мы же можем вернуть его обратно, но так чтобы он не помнил ничего из того, что увидел здесь? — спросил он. — Мистер Тупс?

— Да, сэр. ГЕКС может это сделать. Но как я уже сказал, было бы довольно неэтично связываться с таким разумом.

— Ну мне бы не хотелось, чтобы кто-то думал, что мы поступили неэтично. — твердо ответил Чудакулли. Он посмотрел вокруг. — Возражения? Отлично. Я тут поговорил с ГЕКСом. И я хочу, чтобы ему было что вспомнить. В конце концов, мы перед ним в долгу.

— В самом деле сэр? — произнёс Думминг. — А не будет ли от этого проблем?

— Я хочу чтобы он знал, ради чего мы всё это сделали, даже если это было всего лишь мгновение!

— А ты уверен, что это хорошая идея, Наверн? — спросил Преподаватель Новейших Рун.

Архканцлер смутился.

— Нет. — ответил он. — Однако это моя идея. И мы это сделаем.

Глава 24. Когда не хватает сержантов

Что такого особенного произошло в истории викторианской Англии, что сделало её такой прогрессивной и инновационной? Почему она так отличалась от России, Китая и других стран, которые в протяжении девятнадцатого века кажется затормозили своё развитие, накопив значительные богатства, при недостатке среднего класса из инженеров, капитанов дальнего плавания, клерков и учёных? Мы не думаем, что на этот вопрос будет один простой ответ, один простой трюк, который удался только викторианской Англии, и который был удовлетворил вечное человеческое желание обнаружить одну единственную цепочку событий. Однако, как мы уже видели, история так не работает.

Хотя просто мало перечислить все способствующие этому причины — ост-индскую компанию, замечательный хронометр Харрисона, который настолько обогатил Британскую Империю, что верные сыны Империи из многих аристократических семей возвращались к родным берегам ещё умнее и богаче. квакеров и другие нонкомформисткие секты, к которым так терпимо относилась англиканская церковь. наследие Лунного Общества, включая и Королевское общество и Линнеевское общество. парламент с претензией на демократию, так что даже средний класс мог породнятся на ноги, слившись с мелкой аристократией. ремесленников, приехавших в города в поисках подходящей работы.

Мы можем продолжить этот список и дальше, однако в этом случае мы не будем совсем уверены относительно причинных связей. И даже назвав ещй в десять раз больше «причин», мы по прежнему будем вынуждены назвать в качестве причин «всё вышеперечисленное».

Являются ли это факторы причиной исторических различий, или же их следствием? Это не разумный вопрос, если вы настаиваете на ответе в формате да/нет. Скорее ответом будет «и то и другое».

Современным аналогом такого вопроса был бы вопрос о том являются ли современные ориентированные на космос учёные и инженеры причиной успеха фильмов о космосе и научно-фантастических историй или же первые научно-фантастические рассказы с их бесконечным удивлением обширности и таинственности открытого космоса вдохновили этих молодых инженеров воплотить вымысел в реальность? Конечно же, и то и другое.

Во времена ранней викторианской эпохи ученики, занятые в горшечном, железнообрабатывющем и даже в обжиге кирпичей уважали и были уважаемы своими мастерами. Вместе они закладывали прочное основание для будущих поколений. Таким же образом первые железные дороги и каналы соединяли все крупные города, все фабрики и заводы с их поставщиками и заказчиками. Эта транспортная система открыла путь для

чудесной экономической сети, которая Британия времён правления Эдуарда VII унаследовала от викторианской эпохи. Эти системы не были статичны чтобы останавливаться на достигнутом. Они были динамичны, они менялись, они являлись настолько же процессом, насколько и достижением. Они изменяли представления грядущих поколений о том где и как они жили. Даже сегодня наши города в значительной степени зависят от того, что было построено в викторианскую эпоху, особенно если это касается канализации и водоснабжения.

Изменения в мышлении порождают дальнейшие изменения. Комбинация из причин и следствий является примером того, что мы уже ранее называли комплицитностью.[86] Такой феномен возникает, когда две концептуально разные системы начинают рекурсивное взаимодействие, последовательно изменяя друг друга и таким образом эволюционируя сообща.

Обычным результатом является то, что они прокладывают себе путь туда, куда не смогли бы добраться поодиночке. Комплицитность это не только «взаимодействие», когда две системы объединяются силами ради достижения определённого результата, и только когда они сами зависят от результата. Всё куда более радикальнее, поэтому всё изменяется. Этот процесс может уничтожить даже исходный вариант, так что от первоначальных отдельных систем ничего не остаётся.

Социальные изменения, которые были вызваны (хотя и не исключительно) прорывом и находчивостью викторианской эпохи, очень на это похоже. Из-за возникшего отбора, а так же из-за того, что лучшее развитие получается при лучшем управлении и лучше всего задуманных частях растущей системы, возникла рекурсия. Успехи и благородные ошибки предыдущего поколения вдохновляет следующее на строительство нового мира. То, что можно назвать синдромом Евротоннеля, зачастую возникает в капиталистических, демократических обществах, а не в тоталитарных государствах вроде современных арабских стран или Индии двадцатого века. И точно не в России или Китае девятнадцатого века: обе страны были богаты, однако не имели респектабельного среднего класса.

Средний класс викторианской эпохи был уважаем как стороны рабочих, жизни которых он эксплуатировал, так и со стороны аристократов, чьи взгляды на международную политику всё больше интегрировались со сферой торговли. В политических системах России и Китая не было экономически крепкого среднего класса которые могли следовать моде или создавать свою, которые могли поддержать романтические и рискованные начинания. Британцы будут продолжать поддерживать постройку туннеля под Ла-Маншем, или запуск на Марс Beagle-2, потому что такие вещи романтичны и даже героичны, хотя и вряд ли были бы очень прибыльными. Продолжительный исторический опыт ясно демонстрирует то, что первая попытка построить любой крупный тоннель обычно сталкивается с финансовыми проблемами (хотя даже после успешной постройки тоннеля) после целой серии попыток поддержать убыточное предприятие. Затем руины бизнеса будет проданы за бесценок, а иногда и национализированы или в значительной степени финансируются государством — в этом случае бизнес будет зиждиться на успехах своих основателей. Только благодаря такой деланная экономики в бизнесе до сих пор сохранились первоначальные компании участвующие в строительстве тоннеля под Ла-Маншем. По крайней мере с британской стороны тоннеля строительство вели частные компании.

Некоторые проекты настолько романтичны, притягательны и настолько трудны в исполнении, что для того чтобы раскачаться им необходимы три или четыре попытки. И рекурсивная структура комплицитого вида держит их на плаву.[87] Инженер Томас Телфорд знаменит в частности знаменит и своими мостами. Способность извлекать выгоду из своих успехов была и причиной и следствием его известности, которой он достиг за счёт того, что теперь называется «налаживаем связей» с аристократией, членов правительства и промышленников. Как говорят, он был знаменит своей знаменитостью. Похожие предприятия в Америке продемонстрировали большую финансовую отдачу при подсчёте итогов. Так что Джон Д. Рокфеллер, Эндр Карнеги и им подобные получали поддержку потому что это гарантировало получение выгоды, а не потому что это предприятие воодушевляло лозунгами вроде» За Королеву и страну». В начале двадцатого века в Америки существовал гигантский завод Форда, тогда как в Англии было множество машиностроительных концернов вроде Morris Garage (MG).

Ранее мы уже обсуждали другие главные причины того, почему общества вроде Англии викторианской эпохи были способны подобно барону Мюнхгаузену. вытащить себя за волосы. Они вырвались за рамки старых ограничений и создали новые правила. В первой и второй части «Науки Плоского Мира» мы объяснили почему космический болас (нечто вроде гигантского Колеса Обозрения на орбите) способен осуществлять перевозки людей в космосе более дешевым способом по сравнению с тем, который предполагает использование ракет — фактически даже используя гораздо меньше энергии, чем можно рассчитать используя ньютоновские законы движения и гравитации.

Мы пойдём ещё дальше и упомянем о космическом лифте — очень прочном тросе, спущенном с геостационарной орбиты — построить который было бы гораздо сложнее, но который требовал бы ещё меньше энергии.

Хитрость в том, что люди и груз, опускающиеся вниз, помогают поднимать других людей и груз наверх. В этом случае энергические свойства будут соответствовать всем основным математическим правилам, однако сама ситуация предоставляет неожиданный источник энергии.

Такие устройства будут работать лучше чем ракеты, однако не потому что будут использовать принципы теории относительности или хитрости вроде квантовой теории. Или потому что не будут подчинятся законам Ньютона (а они подчиняются) в области их применения. Напротив, в боласе и космическом лифте будет увековечено новое изобретение, так что космонавты, которые в тонких слоях атмосферы попадут в кабину боласа из космической ракеты вскоре могут покинут кабину в 400 милях выше. Двигаясь с нужной скоростью возможно будет поймать проходящую на высоте 400 миль кабину боласа, которая может вознести его спустя сутки на необходимую орбиту, чтобы поймать кабину боласа на высоте 15 000 миль, которая спустя две недели поднимет его до геостационарной орбиты высотой в 22 000 миль. Такие машины могут работать за счёт использования их для спуска ценного сырья (например астероидов) на Землю или (в случае боласа) подобно садовым качелям, используя менее мощные двигатели на солнечных батареях или отпуская привязь кабины по мере вращения боласа.

Как только мы инвестируем исходную крупную сумму средств в постройку таких механизмов, технология ракетостроения в значительной степени устареет, подобно тому как гужевой транспорт и тягловые животные были вытеснены двигателем внутреннего сгорания. Конечно, нельзя поместить 500 лошадей перед огромной баржей, потому что на берегу канала просто не окажется для них места. Однако двигатель в 500 лошадиных сил это уже совсем другое дело. Конечно, ракета использует слишком много топлива чтобы быть практичным методом для массовой доставки людей и груза на орбиту, однако это не единственный способ доставить их туда. Да, законы Ньютона по прежнему в силе, и за то, чтобы поднять всё конструкцию вверх придётся заплатить ту же цену, что и за доставку людей на орбиту. Однако как только техника будет установлена, больше никому платить не придётся. Если вы сомневаетесь, поднимитесь на верхний этаж небоскрёба на лифте, обратив внимание на то как противовесы опускаются вниз. А затем, что бы наш посыл достиг цели, поднимитесь вверх по лестнице.

Текстовый редактор, который мы использовали для написания этой книги является метафорическим космическим лифтом в сравнении с пишущей машинкой (помните такие? может быть и нет). Современный автомобиль это космический лифт в сравнении с Ford model T и an Austin-7, которые сами по себе были боласами, тогда как паровые двигатели 1880 были ракетами. Представляя себе инвестиции в систему железных дорог и каналов викторианской Англии, можно понять как эти огромные инвестиции изменили правила, чтобы последующим поколениям было доступно то, что было невозможным для их предков.

Викторианство не было ситуацией, оно было процессом. Рекурсивным процессом, которые сам создаёт новые правила и новые способности, подобно тому как предшествующий тяжёлый труд и инновации привели к новому капиталу, деньгам и инвестициям. Новые нищие возможно были лучше, чем сельская беднота. Именно поэтому люди стекались в города, где жить было проще и интереснее, чем в сельской местности.

Прибывшие в город становились рабочей силой для строительства новой индустрии. А так же обеспечивали потребительскую базу. В пригородах большинства городов до сих пор можно встретить дома для рабочих, которые являлись не только жильем для используемой рабочей силы, но и стали источником нового капитала для молодого аристократа, вернувшегося из Голд коста, и открывшего завод по производству солений. Он попробовал соусы приготовленные на Мадагаскаре или Гоа, оценил их вкус и подумал, что сможет продавать их рабочим в качестве приправы к колбасе и бекону. Представьте его на мгновение в виде слабовольного чуда, которое решило нанять тридцать человек чтобы смешивать тропические фрукты и варить их в больших чугунных чанах. Чаны были изготовлены в Шеффилде и были провезены на узкой лодке по каналам и таким образом дали заработок около пятидесяти рабочим, которые производили обычные чаны и котлы.[88] Его компания по производству солений поддерживала целую небольшую индустрию на протяжении нескольких поколений: поставка угля для топки, из привезённых и выращенные здесь фруктов и специй изготавливались соусы, производство стеклянной тары, печать этикеток..

На его фабрике были заняты полдюжины дам среднего возраста, выполняя различные задачи, в том числе и начальствуя над некоторыми из мужчин. Это было ново (по крайней мере вне дома и семьи). Женщины так же получала работу уборщиц, возможно секретарей некоторых старших сотрудников — женщина сама зарабатывающая деньги была массивным колом в спину патриархального общества. В этом обществе контроль над своими средствами был редкостью даже для куртизанок, так что Мими из «Богемы» куда более реалистичный персонаж, чем Флора из «Травиаты». Законы и обычая в то время значительно отличались от того, что считается «нормальным» сейчас: женщины всех возрастов сексуально угнетались, большое количество рабочих погибло из-за несчастных случаев на производстве и загрязнений.

[89] Путём их страданий и побед — были возможны победы и достижения следующего поколения.

Современные англичане являются неотъемлемой частью этого процесса, и для того, чтобы понять, почему достижения нашей викторианской эпохи будут поучительны для нас, мы должны понимать что происходило тогда.

За исключением множества крошечных, между Викторианской Англией и Россией (или Китаем) существовало одно большое отличие.

Британская нация имеет несколько источников социальной разнородности, диссидентства и демонстрации обществу разных образов действий и понимания. Религия была очень разнообразна: начиная от Баптисткой церкви и дома для встреч квакеров и заканчивая католическим собором и синагогой с её странно одетыми прихожанами, один из которой может оказаться вашим адвокатом и бухгалтером. В России и Польше случались погромы (в частности в конце девятнадцатого века), в Англии же были только пошлины. Даже в английских тюрьмах были уважаемы разнообразные религиозные обряды, возможно даже больше в отношении нарушений, чем практики, хотя теория была хорошо известна, и поощрялось (если не предписывалось) соблюдение закона. Существовала свобода слова, мысли и дела. После Второй Мировой войны и победа над нацизмом великой ценой, когда Лондон всё ещё находился в руинах, а продовольствие было нормированным, сэр Освальд Мосли был известным фашистом, чей отряд чернорубашечников отправился в Ист Энд для пропаганды расистских взглядов. Джек участвовал в уличных столкновениях с ними примерно раз в месяц. Он был доволен, что их ужасные речи были разрешены законом. В США или России Мосли соответственно отправили бы за решетку или избрали президентом. Таков был контекст более чем принятой неоднородности и разницы. И он был частью традиции, восходящей к Викторианской эпохе.

Большое различие, которое сделало Викторианскую Англию такой успешной, само по себе рекурсивно способствовало всем историям успеха, и благодаря разрозненному характеру этих успехов, таких как квакеры, железные дороги, прекрасные мосты, меньшее количество голодающих детей, успехов в лечении некоторых болезней, само по себе было окружающей средой и контекстом, который обеспечивал разницу.

Для особенно наивного вида историков было модно указывать на социальный контекст научных теорий, и утверждать что из этого следует что наука социально обусловлена. По той же причине утверждается, что в подобных источниках отрицается авторитетность науки, а поэтому её истины следуют социальным соглашениям.

Эволюционисты Викторианской эпохи являются точным опровержением таких взглядов.

К примеру, Уоллес родился в бедной семье, некоторое время был учеником часовых дел мастера (очевидно добиться этого было поручено одному из наших волшебников), а затем стал успешным (но неимущим) агентом по продаже земельных участков, а после более успешным ловцом диких животных и коллекционером растений. Ему не удалось заработать достаточно денег, чтобы оказаться в верхних слоях среднего класса, хотя его звезда загорелась одновременно со звездой Дарвина.

Дарвин происходил из семьи мелких аристократов, его родители жили в достатке и самым подходящим для него было стать священником и на самом деле написать Теологию Видов. Другие проэволюционисты как Оуэн (по ошибке принятый Дарвиным за анти-эволюциониста из-за своего тщательного анализа анатомических следствий идей Дарвина и Уоллеса о естественном отборе), Спенсер, Кинглсли происходили из различных слоёв общества. Мы уже видели, что первый тираж «Происхождния видов» не соответствовал рынку и все экземпляры были раскуплены на следующее утро после выхода книги в продажу. Произошло бы такое в 18-ом веке в Индии? В царской России или после революции? В Соединённых Штатах — возможно. И в немецкой части Пруссии. Историй Диккенса, критически настроенных по отношению к существующему порядку, с тревогой ожидали все слои общества в Англии и большая часть на востоке США.

Не было бы удивительно, если бы различные группы этого разнородного общества подхватили бы разные идеи в соответствии с их верой и философией. Однако то, что на самом деле случилось и с Дарвиным и с Диккенсом (а позже и с Уэллсом) было общим признанием их радикальных идей среди всего разнообразия социальных групп. Похожие альтернативные взгляды приветствовались во множестве разнообразных слоев общества. И более того, что в любом другом обществе, поскольку инакомыслие было почти правилом. Клубы рабочих стали очагами разумных споров благодаря тому что Образовательная Ассоциация Рабочих организовала вечерние занятия. Образованию обычного человека способствовали новые колледжи и Британская Ассоциация Содействия Развития Науки.

В какой-то степени это относится ко всем зачаткам университетов викторианской эпохи, которые были порождены благотворительными дискуссионными кружками в крупных городах. Эти здания из красного тёмного кирпича, которые можно было найти в центре любого промышленного города Англии, очень отличались от древних университетов. Половина здания (или другое здание напротив) зачастую являлась городской библиотекой — тем самым учреждением, которых в то время ещё не было в России или Китае. Эти организации открывали путь развития для многих ремесленников. По всей Викторианской Англии были сотни таких учреждений.

Реальные университеты среди которых Оксфорд, Кембридж, Эдинбургский Университет и Университет Сент Эндрюса поддерживали традиционность посредством классической литературы и управленческих искусств. Медленно появляются науки, в основном в качестве теоретической физики и астрофизики для которых необходимы только мозги и грифельная доска. Практические науки вроде геологии, палеонтологии, химии и зоологии имели место в пробирках тёмных и грязных лабораторий. Душистым гербарием расцветала ботаника. Такие занятия имели довольно низкий статус по сравнению с математикой и философией и ассоциировалась с работой руками в грязи. Однако археология, в силу своей продолжительной связи с классическим миром и артефактами имела более высокий статус.

В общем и целом процветающий средний класс не стремился к этим тайным искусствам. Им была необходима техническая и научная информация, не возня с теориями а что-то важное и романтическое. Они не хотели ничего классического, и уж точно не классиков. Университеты по прежнему требовали классического образования от всех заинтересованных студентов, и даже в 1970-ых годах от абитуриентов требуется знание иностранного языка (в качестве доказательства кажется некоторой культуры. от проступающих на художественные специальности не требуется знаний по математике или других точных наук).

Профсоюзы и гильдии ремесленников образовали систему ученичества, и во многом это была модель их собственной образовательной системы.

Эти организации, особенно WEA, обеспечивали как раз то что нужно при направлении и контроле со стороны гильдий ремесленников и избранными представителями в совете, которые помогали контролировать их отношения с представителями местной промышленности, особенно в отношении ученичества. Экзамены «City&Guilts», выдача сертификатов и дипломов были образовательной валютой этих самоорганизующихся образовательных систем и просуществовали до 1960-ых годов. Они были свидетельством того что бывшие ремесленники а теперь квалифицированные рабочие достойны уважения со стороны своих коллег.

Такая тактика вытягивания себя за волосы к респектабельному и цивилизованному образу жизни контрастирует с отношением университетов к выбранным членам в местный совет. Подобно древним университетам, новые университеты вроде Бирмингема и Манчестерского университета награждают выбранных сановников, мэров и членов совета почётными степенями. Эти пустые титулы контрастируют с полученными сертификатами ремесленников и почётными степенями для выдающихся учёных в знак признания и уважения, обеспечивают лояльность политических властей и в целом обесценивают академию. К сожалению, обилие таких молодых университетов в Англии конца двадцатого века привело к тому, что в моду снова вошли не-техические и даже не-научные дисциплины, за исключением разве что образования ремесленника, которое в конце викторианской эпохи было довольно полезным. Девальвация всех видов учёных степеней продолжается с довольно быстрой скоростью, тогда как альтернативные и более достойные пути саморазвития уже атрофировались.

Важно ли это?

На самом деле важно. Оуэн Харри родился в бедном местечке близ Кардиффа и стал самым молодым среди старших техников зоологического отдела Джека в университете Бирмингема, а позже стал старшим преподавателем в Университете Белфаста. И возможно это он наиболее точно описал главное негативное последствие всей ситуации как «недостаток сержантов».

Вот вам история о подготовке и экзаменовке офицеров Британской армии 1950-ых годов. Одним из важных вопросов был: «Как вы будете копать траншею?». Правильным ответом был: «Я скажу, «Сержант, выкопать траншею!»». Сержанты устраивают все дела. Они не разбираются в том что и когда делать: это прерогатива офицеров, которые теоретически должны составлять мозг организации. Офицеры решают что делать, однако не имеют представления о том, как это сделать. На самом деле сержанты не делают все дела сами, за исключением редких случаев, когда им приходится это делать. Их роль в том, чтобы организовать кооперацию зачастую некомпетентного, но хорошо вышколенного взвода солдат. Сержант — это прослойка необходимая для эффективного взаимодействия: они знают как всё сделать. Рядовые умеют делать только то, что им скажут. Их не учат ничему другому.

Мы ничего не говорим об эффективности. Обычная ошибка считать эффективность тем, к чему нужно стремится. Понятие «эффективность» заимствовано из машиностроения и физики как мера того что вы получили по отношению к тому, что вы вложили. В некоторых отношениях сержанты — это наименее эффективный способ добиться цели. Они имеют склонность к повторению и сарказмам, уверенные в том, что только некоторые из новобранцев освоят основной уровень подготовки с некоторой степенью компетенции. Однако сержанты очень эффективны и являются частью надёжной системы.

Дарвин и Уоллес, Спесер и Уэллс прошли через такую надёжную систему. Какими бы разными они ни были все они знали, что написать книгу было главным способом воздействия на общество. Тогда не было ни телевидения, ни кинотеатров, в театры и оперу ходила лишь небольшая часть людей — и то в основном на музыкальные концерты и пантомиму под Рождество. Диккенс, Кингсли, сестры Бронте и Томас Харди заставили множество людей начать думать и жить по-новому. Клубы для рабочих и их связь с городскими библиотеками вознесли навыки чтения на качественно новый уровень.

Так что публика вполне созрела для убедительных текстов, которые могли растревожить их упрощённые библейские знания новыми верованиями и даже атеизмом. Хаксли, бульдог Дарвина, продвигал дарвинизм как альтернативу созданному Богом миру. Из заинтересованного среднего класса викторианской Англии возник наш с вами современный светский век, где Бог остался уделом чуть менее современного духовенства. Современное духовенство не верит в двенадцати-футового англичанина на небесах с Царством Небесным и вечной коктейльной вечеринкой Букингемского дворца. В частности благодаря французским философам, которые продолжали свою изощрённую богословскую критику ещё со времён Вольтера, наше духовенство отступило от строгого стиля викторианского христианства. Такая форма англиканства утверждала, что Бог действительно присматривает за британским народом сверху, и не обременяла себя прилюдными молитвами. Вполне хватало и ритуалов, если они были не такими шумными как у валлийцев или эффектными как у католиков.

Мы утратили строгие, но простые религии, мы утратили успехи в образовании, однако обрели светское общество, неоднородность которого сделала его настолько надёжным не только в викторианскую эпоху, но и позже. Тем не менее мы проводим реформы в сфере образования, которая не способна подарить обществу столь образованных людей, которые способствовали материальному и теоретическому прогрессу как викторианской, так и последующей эпохи.

Есть два пути выхода из такой плачевной ситуации. Во второй части «Науки Плоского Мира» мы называли человека — Pan narrans — шимпанзе рассказывающим. Наш общий посыл сводится к тому, что людям необходимо сочинять истории чтобы мотивировать самих себя, намечать цели и отличать добро от зла.

Мы продолжим.

Мы верим, что прогрессивный и цивилизованный человек должен называться Polypan multinarrans[90], если можно продолжить нашу метафору. Человеческие существа должны стать более разнообразными, уважать и радоваться непохожестям друг друга, а не боятся и не притеснять их. И простого объяснения не достаточно. Чтобы понимать (а это полезное философское умение для принятия важных решений) в большей части случаев, одного объяснения бывает недостаточно.

Людей вполне устраивают простые объяснения, потому что они оперируют тонкими причинно-следственными связями, похожими на наши собственные воспоминания и логические выводы. Однако реальный мир, и даже мир человеческих предпочтений, неприязней и предрассудков (настолько сильных, что наша и жизнь и жизни наших близких, не имеют смысла без них) устроен совсем не так.

Ради самих себя и ради всех за кого мы несём ответственность, ради тех кто уважает нас мы должны развить в себе такое понимание. Мы можем сделать, одновременно охватив несколько не согласующихся между собой объяснений каждой головоломки. Мультиповествование: много историй. Так что вопреки истории, которую мы вам сейчас рассказали, одного человека никогда не будет достаточно, будь-то Ньютон, Шекспир или Дарвин. Наш вымышленный Дарвин это символ бесконечного потока всех Дарвинов, бросающих вызов ортодоксальности, великолепной сети всех мыслителей-новаторов и радикалов. Люди которые с помощью скандалов стараются сохранить древние культуры не получают ничего кроме общего презрения к своим целям. Своими же методами, они губят собственное дело, кроме того их выдаёт ужасная нехватка уверенности в том, что всё, что для них имеет значение, может сохраниться и без применения принуждения и насилия.

Вернёмся снова к сержантам, как к способу в самом деле что-то выполнить: «Сержант! Выкопать траншею!». Именно так действует Polypan multinarrans. Сколько людей требуется чтобы понять устройство авиалайнера? А чтобы его построить? Рекурсия в технике действительно похожа на биологическую эволюцию и в самом деле расширяет фазовое пространство. И она расширила его настолько, что большинство из нас практически не понимает того, как устроен наш мир. А фактически это важно, что мы этого не понимаем, потому что для одного человека это было бы слишком много.

Но мы в самом деле должны понять, на что похож наш мир. В противном случае мы не просто потеряем сержантов: мы не сможем построить самолётов, которые будут летать, посудомоечных машин, которое будут мыть посуду, машины, которые не будут загрязнять воздух (как сейчас). Мы не сможем лечить (некоторые) болезни, кормить (большую часть) населения планеты, строить дома, одевать и чистить процветающее человечество.

Наш мир меняется, меняется очень быстро, тогда как мы сами являемся неизбежными участниками таких изменений. Если мы остановимся в развитии, подобно нашей вымышленной викторианской Англии, то мы погибнем. Оставаться там, где мы сейчас — это не подходящий вариант. Мы не можем существовать за счёт статических ресурсов.

Мы заставляем наш мир вращаться изобретая новые, невообразимые правила и возможности, рассматривая альтернативы и принимая решения, которые выглядят и действуют как проявление «свободы воли», если они действительно детерминированы. Мы создаём своё настоящее чтобы создать её большее будущее. В основе науки лежат технологии, а в основе технологий — наука, ступеньку за ступенькой, создавая устойчивую лестницу к экстеллекту.

Является ли это ещё одной ступенькой?

Если прошлая это чужая страна, то будущее это другой мир.

А кроме того..

Как однажды заметил Эйнштейн, самое замечательное, что вселенную можно постигнуть. Не во всех тонкостях, но хотя бы для того чтобы не чувствовать себя в ней неуютно. И в этом есть смысл — так же как и в историях о Плоском мире. Который удивителен, потому что факты не имеют смысла: таким жёстким правилам может подчинятся только хорошо созданная выдумка.

Часть этой постижимости можно объяснить. Мы эволюционировали во вселенной, и эволюционировали с тем чтобы выживать в ней. Для выживания было крайне важным умение рассказывать самим себе истории на тему «а что если..». Мы были отобраны природой чтобы рассказывать такие истории.

Тем не менее, ничуть не проще объяснить почему вселенную можно представить в виде историй, рассказанных человеком. Но если бы это было не так, мы бы не смогли их рассказать, верно?

И это вновь возвращает нас к Дарвину, архитектора нашего с вами настоящего и своего будущего, и без сомнения чуждого любому жителю викторианской Англии. В 18-ой главе он сидит на «густо заросшем берегу», наблюдая за птицами и насекомыми, и размышляет о природе жизни. Последний параграф «Происхождения видов», который начинается с лёгкого размышления о живописных берегах, завершается революционным выводом: «Таким образом, из борьбы в природе, из голода и смерти непосредственно вытекает самый высокий результат, какой ум в состоянии себе представить, — образование высших животных. Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм.»

Глава 25. На живописном берегу

В полночь в Главном Зале музея появились волшебники. Внутри было не слишком светло, хотя достаточно для того чтобы можно было увидеть скелеты.

— Это что-то вроде храма? — спросил Заведующий Кафедрой Беспредметных Изысканий, охлопывая свои карманы на предмет кисета с табаком и пачки Визлса. — Возможно одного из самых странных?

+++ Конечно+++ прогудел где-то рядом голос ГЕКСа.

+++ Во Всех Вселенных, Где Была Написана Теология Видов, Это Был Храм Происхождения Человека. А Здесь — Нет.+++

— Очень впечатляет. — пробормотал Декан. — Почему бы нам просто не показать ему огромную комету? Ему было бы приятно узнать о том, что именно благодаря ему человечество могло спастись.

— Мы итак уже достаточно запугали беднягу! — рявкнул Чудакулли. — Он поймёт это. ГЕКС говорит, что они начнут строительство ещё при его жизни. Чучела животный, кости… это всё ему известно. Теперь отойдите назад и дайте парню воздуха.

Они отступили от обвитого голубым сиянием кресла в котором был перенесён Дарвин. Чудакулли щёлкнул пальцами.

Дарвин открыл глаза и застонал.

— Нет этому конца!

— Нет. Мы хотим отправить вас назад, сэр. — произнёс Чудакулли. — То есть вы вскоре проснётесь. Однако мы подумали, что сначала вам не мешало бы кое-что увидеть.

-Я уже достаточно всего видел!

— Не совсем. Джентльмены, свет пожалуйста. — произнёс Чудакулли, выпрямившись.

Свет — самая проста магия. По залу разлилось свечение.

— Это музей Естественно Истории, мистер Дарвин. — произнёс Чудакулли, отступая на шаг. — Он открылся после вашей смерти уже в почтенном возрасте. Это ваше будущее. Я думаю, здесь должна быть и статуя в вашу честь. Без сомнения, это достойное место. Пожалуйста послушайте, я хотел чтобы вы знали, что благодаря вам человечество оказалось достаточно сильным чтобы выжить.

Дарвин осмотрел зал, а затем искоса посмотрел на волшебников.

— Выражение о том, что выживает сильнейший была не… - начал он.

— Боюсь, что в этом случае выживает наиболее удачливый. — произнёс Чудакулли. — Вам известно о том, что природные катастрофы происходили на протяжении всей истории, мистер Дарвин?

— Конечно! Стоит только..

— Однако вы не знаете о том, что они стёрли разумную жизнь с лица земли. — мрачно произнёс Чудакулли. — Присядьте снова, сэр..

И они рассказали ему о цивилизации крабов, осьминогов и ящериц. Рассказали о большой замёрзшей комете.[91]

Думмингу показалось, что Дарвин был просто занудой. Он не кричал и не пытался убежать. Он делал то, что было гораздо хуже: формальным тоном он задавал вопросы, а затем спрашивал ещё и ещё.

Как ни странно, но он воздерживался от вопросов вроде «Как вы узнали?» и «Как вы можете быть так уверены?». Он был похож на человека, всеми силами старающегося избежать определённых ответов.

В свою очередь Наверн Чудакулли несколько раз чуть не рассказал всю правду.

Наконец с долей окончательности в тоне голоса Дарвин произнёс:

— Думаю, я понял.

— Прошу меня простить, но мы должны..- начал Чудакулли, но Дарвин поднял руку.

— Я знаю всю правду. — сказал он.

— Знаете? — переспросил Чудакулли. — В самом деле?

— Конечно. Несколько лет назад была довольно популярен рассказ под названием «Рождественская песнь в прозе». А вы читали его?

Думминг взглянул на до сих пор чистый лист бумаги в своей папки. ГЕКС говорил им помалкивать; возможно Дарвин был не в настроении для рокочущих голосов с небес. Однако ГЕКС был изобретателен.

— Его написал Чарльз Диккенс? — произнёс Думминг Тупс, стараясь делать вид, что он не читает текста, который внезапно появлялся на бумаге. — История об исправлении мизантропа посредством вмешательства духов?

— Похоже что так. — произнёс Дарвин осторожным, неестественным тоном. — Мне стало ясно, что со мной происходит нечто подобное. Вы конечно не духи, а части моего собственного разума. Я отдыхал на берегу недалеко от дома. Я работал над некоторыми возмутительными следствиями их моей работы. Денёк был тёплым. Я уснул, а вы… и этот бог. и всё это. это только пантомима на сцене театра моего мозга, по мере того как мой мозг пытается решить проблему.

Волшебники переглянулись. Декан пожал плечами.

— Не упускайте этой мысли, сэр. — усмехнулся Чудакулли.

— И просто уверен, что когда я проснусь, то найду разгадку. — произнёс Дарвин, который уверенно приводил свои мысли в порядок. — Я искренне уверен, что забуду как именно я это сделал. И определённо не хочу больше вспоминать слона на колёсах. Или этих бедных крабов. А что касается китов-дирижаблей..

— Вы хотите всё это забыть? — спросил Чудакулли.

— О, да!

— Поскольку это ваша непосредственная просьба, я не сомневаюсь, что это возможно. — произнёс Чудакулли и вопросительно посмотрел на Думминга. Думминг заглянул в свои бумаги и кивнул. В конце концов это была его прямая просьба. Думминг отметил, что не смотря на свою крикливость, Чудакулли был довольно умён.

Дарвин, которому по видимому уже стало легче, осмотрел зал ещё раз.

— Как будто " Снилось мне, что живу я в мраморных залах».- произнёс он.

В бумагах Тупса появилась надпись «слова являются отсылкой к популярной песне, написанной Майклом В. Балфа, управляющим театра Лицеума в 1841 году»

— Не могу узнать некоторые из этих впечатляющих скелетов. — продолжил Дарвин. — Но это точно Диплодок карнеги Роберта Оуэна.. — Он резко повернулся.

— Вы сказали, что человечество выживет? — спросил он. — Что оно отправиться к звёздам на управляемых кометах?

— Что-то вроде того, мистер Дарвин. — ответил Чудакулли.

— А оно будет процветать?

— Мы не знаем. Но полагаю, что ему будет куда лучше, чем под снегом толщиной в милю.

— У них будет шанс выжить. — произнёс Дарвин.

— Точно.

— Но даже доверить своё будущее нескольких хрупким судёнышкам, которые движутся через неизвестные просторы, где они могут легко стать добычей самых невероятных опасностей..

— Вот что стало с динозаврами. — ответил Чудакулли. — И с крабами. И со всеми остальными.

— Прошу прощения?

— То есть я хочу сказать, что этот мир на самом деле является хрупким судёнышком, если принимать во внимание долгосрочную перспективу.

— Ха. Тем не менее, некоторые остатки жизни совершенно точно переживали любую катастрофу. — Продолжаю цепочку мысли. — Возможно глубоко в море. В виде семян и спор..

— И вот как всё должно быть? — произнёс Чудакулли. — Новые разумные существа возникают и исчезают вечно? Если эволюция не остановилась на границе с морем, то почему она должна останавливаться на границе воздуха? Когда то и берег был неизведанной территорией. Конечно, доказательства того, что человечество возникло именно здесь может дать ему надежду на более высокую судьбу в далёком будущем.

Думминг бросил взгляд на свои бумаги.

«Он цитирует Дарвина» — написал ГЕКС.

— Интересная мысль, сэр. — произнёс Дарвин и выдавил улыбку. — А теперь, думаю, мне действительно хотелось бы проснуться.

Чудакулли щелкнул пальцами.

— Теперь мы можем стереть эти воспоминания, так ведь? — спросил он, когда голубое сияние окутало Дарвина в очередной раз.

— О, да. — ответил Думминг. — Он попросил нас об этом. Так что всё этически корректно.

Хорошо, сэр. ГЕКС этим займётся.

— Ну тогда. — произнёс Чудакулли, потирая руки. — ГЕКС, отправь его обратно. Только с крошечной частью воспоминаний. Навроде сувенира.

Дарвин исчез.

— Что ж, дело сделано, джентльмены. — произнёс Архканцлер.

— Всё что нужно, это вернуться чтобы..

— Мы должны быть уверены, что в Круглом Мире не осталось больше Аудиторов, сэр. — произнёс Думминг.

— Кстати, что касается этой темы..- начал Ринсвинд, но Чудакулли махнул рукой.

— По крайней мере, они могут подождать. — сказал он. — Мы стабилизировали хронологическую линию. Она хороша и стабильна, а мы..

— Кхм. Не думаю, что они захотят ждать. — сказал Ринсвинд и отступил назад.

В центральный зал потоком устремились тени. Над лестницей образовалось облако. Оно было похоже на серую мантию Аудитора, но гораздо большего размера, и по мере того как волшебники в неё всматривались её цвет изменился из тёмно серого до угольно чёрного.

Огромная фигура двинулась вперёд, тогда как сотни других пустых серых одежд продолжали сливаться с ней.

— А ещё я думаю, они несколько рассержены. — добавил Ринсвинд.

Оставляя за собой серый шлейф, который заполнял зал от края до края, Аудитор навалился на волшебников.

— ГЕКС..- начал Думминг.

— Поздно. — раздался голос Аудитора. — Теперь мы контролируем ситуацию. Никакой магии, никакой науки, никакого шоколада. Мы должны быть вам признательны за такой место. Нигде больше виды не стремятся к самоуничтожению. В этом мире мы с лёгкостью одержим победу! Известно ли вам о войнах, которые вы развязали на этом игрушечном мире? Болезни, голод и целые науки смерти? Неужели вам не стыдно?

— О чём он говорит, Тупс? — спросил Чудакулли, не отводя взгляда от облака.

— За последнюю пару сотен лет в этом мире случилось несколько войн, сэр. — ответил Думминг. — И довольно крупных.

— Это по вине Дарвина?

— Кхм, сэр.

— Что за «кхм», Тупс?

— В этом контексте «кхм», очень точный термин, сэр. Это значит у нас нет времени для крупных дебатов. Но определённо эти войны крупнее и происходят чаще чем в мире, где была написана «Теология видов».

— Что, всё очень плохо? — спросил Чудакулли, который предпочитал философскую краткость.

— Боюсь, что опять «кхм», сэр. — ответил Думминг.

— А если подробнее?

— Если кратко, сэр, то в войнах погибнут множество людей. И куда больше погибнет из-за болезней. А человечество выживет после падения ледяной комета. Первые из них покинут планету преобразовав оружие, которое предназначалось для войны, сэр.

— Вот тебе и обезьяны, Тупс. — ответил Чудакулли. Он посмотрел вверх на Аудитора.

— Нет, нам не стыдно. — ответил он. — Люди получили возможность спастись.

— Они этого не заслужили!

— Странно, что это вас так интересует. — произнёс Чудакулли.

— А знаете вы, с какими ужасами они столкнуться? — потребовал ответа Аудитор. — И ужасы, которые они принесут с собой?

— Не думаю, что они будут ужасней тех, которые они уже пережили. — ответил Чудакулли. — В любом случае, вам на них наплевать. Вы просто хотите, чтобы они тихо умерли. Я прав?

Аудитор замерцал. Думмингу было интересно, сколько Аудиторов собрались вместе, чтобы его создать. Казалось, что теперь он колеблется.

— Я хотел бы..- сказал он..

..и взорвался, превратившись в туман, который вскоре рассеялся.

— Так ничему и не научились. — фыркнул Чудакулли. — Что ж, давайте отправим мистера Дарвина домой. Я уверен, что опоздали к обеду. А где Ринсвинд?

+++ Скрывается в Галерее Минералов +++ ответил ГЕКС.

— Впечатляет. Я даже не заметил его. Смею сказать, что ты можешь забрать его позже. Вперёд!

— А что он имел ввиду, когда сказал об ужасах, которые они принесут с собой? — спросил Декан.

— Ну. Они же все равно остаются обезьянами. — объяснил Чудакулли. — Продолжают орать друг на друга, куда бы не вела их эволюция.

— Дарвин сказал что-то подобное в «Происхождении человека», сэр. — добавил Думминг.

— Хороший парень, этот Дарвин. — произнёс Чудакулли. — Мог бы стать отличным волшебником.

— Вы знаете, они установили его статую в столовой, сэр. — Думминг был несколько шокирован.

— Что, правда? Отличная идея. — резко ответил Чудакулли. — Таким образом каждый разумный человек его увидит. Давай, ГЕКС.

За исключением присутствующих здесь окаменелостей, Центральный Зал снова опустел.

Чарльз Дарвин проснулся. На мгновение он ощутил чувство полной дезориентации. Однако затем он поднялся, ощущая необъяснимую радость и осмотрел заросший густой растительностью живописный берег, где порхали различные птицы и насекомые и подумал: Да. Это так. Именно так всё и происходит.

Послесловие

Семейный девиз Дарвинов: cave et aude.

Слушай и наблюдай.

Примечания

1

Цитата из перевода, выпущенного издательством «Наука» в 1991 году — прим. пер.

2

В оригинале «PreservedJ. Nightingale». - прим. пер.

3

Величайшая школа волшебства на Диске. Но вы ведь уже об этом знаете, да?

4

Племя Н'туитиф из Очудноземья придумало должность инспектора по технике безопасности даже раньше, чем знахарей и наверняка до того, как смогло освоить использование огня или изобрести первое копье. На охоте они ждут, пока животные не умрут сами, а потом едят их сырыми.

5

См. «Наука Плоского Мира» («The Science of Discworld», 1999, 2000 (переработанное издание)).

6

См. «Наука Плоского Мира II. Земной шар» («The Science of Discworld II: The Globe», 2002).

7

Регион, объединяющий несколько южных и юго-восточных штатов, в которых широко распространена консервативная форма протестантизма — прим. пер.

8

«Evilution» — от «evil» («зло») и «evolution» («эволюция») — прим. пер.

9

Название этого доказательства связано с тем, что оно выводит существование космического творца, исходя из наличия замысла.

10

«Darwin's Dangerous Idea: Evolution and the Meaning of Life», 1995 («Опасная идея Дарвина. Эволюция и смысл жизни») — прим. пер.

11

«Defending Science — Within Reason», 2003 — прим. пер.

12

«Why Intelligent Design Fails: A Scientific Critique of the New Creationism», 2004 («Почему разумный замысел терпит неудачу. Научная критика нового креационизма») — прим. пер.

13

«Debating Design: From Darwin to DNA», 2004 («Рассуждения о замысле. От Дарвина до ДНК») — прим. пер.

14

По словам Айзека Азимова, наиболее практичная и впечатляющая победа науки над религией произошла в XVII веке, когда церкви начали устанавливать молниеотводы.

15

«Natural Theology» — прим. пер.

16

«Deitium» (от «deity» — божество). В данном случае используется перевод из первой части «Науки…», где этот элемент назывался «deitigen» — прим. пер.

17

Уточним — имеется в виду Ричард Докинз из нашего ответвления знаменитых Штанов Времени, который совершенно точно не имеет духовного сана.

18

Более детальные и продуманные контраргументы к основным положениям теории разумного замысла вместе с ответами ее сторонников приводятся в книгах «Почему разумный замысел терпит неудачу» под редакцией Мэтта Янга и Тейнера Эдиса, а также «Рассуждения о замысле» под редакцией Уильяма Дембски и Майкла Руза. Публикация книги под названием «Насколько разумен создатель?» — это лишь вопрос времени.

19

Полное название книги звучит так: «Естественная теология, или свидетельства существования Бога и его качеств, собранные по описанию природных явлений» («Natural Theology, Or Evidences of the Existence and Attributes of the Deity. Collected from the Appearances of Nature») — прим. пер.

20

Не считая «камеры обскуры», которая представляла собой комнату с точечным отверстием в стене. Пейли впервые описал глаз в 1802 году, в то время как настоящие фотографии появились только в 1826 г.

21

«A pessimistic estimate of the time required for an eye to evolve», Proceedings of the Royal Society of London B, volume 256 (1994), pp. 53–58. («Пессимистическая оценка времени, необходимого для эволюции глаза», Сборник трудов Лондонского Королевского Общества, том 256 (1994), стр. 53–58 — прим. пер.).

22

«Darwin's Black Box: The Biochemical Challenge to Evolution», 1996 («Черный ящик Дарвина. Биохимия как преграда на пути эволюции») — прим. пер.

23

Сами они называют эту программу «стратегией клина».

24

вставьте название Священной Книги по выбору

25

В данном контексте фазовое пространство представляет собой множество всех возможных событий, а не только тех, которые произошли на самом деле. См. первую часть «Науки Плоского Мира».

26

Раздел зоологии, изучающий бабочек (от лат. названия семейства чешуекрылых — «Lepidoptem») — прим. пер.

27

«The New Discworld Companion» (2002) — прим. пер.

28

Точнее, от ноги.

29

Впрочем, не стоит преувеличивать. Можно публиковать научные статьи на тему путешествий во времени, не рискуя потерять работу. Это определенно лучше, чем не публиковать вообще ничего, потому что в этом случае вы точно останетесь без работы.

30

В трилогии «Назад в будущее» машина времени действительно представляла собой автомобиль. Делореан. Правда, один раз ей потребовалась помощь железнодорожного локомотива.

31

В оригинале их имена отличаются на письме: Zeno (Круглый Мир) и Xeno (Плоский Мир) — прим. пер.

32

При условии, что стрелок с обеда не вылезал из паба.

33

На самом деле, это двусмысленная пузума, которая способна двигаться почти со скоростью света (на Диске она примерно совпадает со скоростью звука). Если вы видите пузуму, ее уже и след простыл. И если слышите — тоже.

34

Цитата из перевода В. Симонова и А. Жикаренцева («Пирамиды», изд-во Эксмо, 2001) — прим. пер.

35

Пузума двусмысленная («ambiguous puzuma») — самое быстрое животное Плоского Мира, способное передвигаться почти со скоростью света. Упоминается в романе «Мелкие боги» — прим. пер.

36

Цитата из неофициального перевода (http://lib.rus.ec/b/2000421 — прим. пер.

37

Как водится. Совсем недавно палеонтологи объявили о прекрасно сохранившихся окаменелостях, найденных в одном из карьеров восточной Англии, подтвердив тем самым, что гигантские гиппопотамы массой около шести или семи тонн — что примерно вдвое больше массы современных особей — барахтались в реках Норфолка 600 000 лет тому назад. Этот период, когда по берегам рек в поисках падали рыскали гиены, приходился как раз между двумя оледенениями и отличался теплым климатом — вероятно, на несколько градусов больше по сравнению с современным (если судить по ископаемым останкам насекомых).

38

Цитата из перевода К. А. Морозовой — прим. пер.

39

Сравните с названиями шести типов кварков в физике элементарных частиц: нижний, верхний, странный, очарованный, прелестный, истинный — прим. пер.

40

Society of Philanthropic Enquiry — прим. Пер.

41

См. также издание «Флатландии с комментариями» под редакцией Й. Стюарта («The Annotated Flatland», 2002).

42

Так и было — см. «Науку Плоского Мира II».

43

Редкое погодное явление, которое стало предметом короткого обсуждения в «Науке Плоского Мира II».

44

Habbakuk Souser — прим. пер.

45

Bookmeister — прим. пер.

46

Так математики выражают мысль о том, что черную дыру можно вставить куда угодно. (Иначе говоря, она, как горилла за рулем, может ехать куда захочет.)

47

Майкл Брукс, «Вихрь времени» («Time Twister»), New Scientist, 19 мая 2001 года, 27-9.

48

Джейсон Брекенридж, Роб Майерс, Аманда Пит и Камран Вэфа.

49

Для электрона это в порядке вещей, но для котов, такое положение дел, скорее всего, просто бессмысленно. См. также эпизод с котом Грибо из первой части «Науки Плоского Мира».

50

См. также книгу Йена Стюарта и Джека Коэна «Вымыслы реальности. Эволюция пытливого разума» («Figments of Reality. The Evolution of the Curious Mind», Cambridge University Press, 1997).

51

Цитата из перевода К. А. Морозовой — прим. пер.

52

Игра слов: «Theology» (теология) — «The Ology» («наука», с иронией) — «The Origin» (происхождение) — прим. пер.

53

В 1865 году то же самое произошло с самим Фицроем, после того, как ему отказали в повышении. Рассказий в действии?

54

В настоящее время выделяют тринадцать видов и еще один, четырнадцатый, обитающий на Кокосовых островах. (Слушайте, если мы не пишем о таких вещах, то люди потом присылают нам письма с жалобами.)

55

Буквально «Шарнирный жёлудь»

56

Мы знаем, что это звучит почти невероятно, но бывает и такое.

57

Всё-таки хорошо, что Бог отличался таким пристрастием к жукам.

58

Скрытые способности орангутанов к библиотекарскому делу в то время не были так широко признаны.

59

Нет, это не те южноамериканские вьючные животные, это всего лишь «пробелы» на латинском.

60

Термин возник приблизительно в викторианскую эпоху, и обозначал явление, а не механизм. Дарвин не использовал его в ни «Происхождении видов», ни позже в «Происхождении человека». Однако последнее слово в «Происхождении видов» это «эволюционировали».

61

Чтобы понять почему, удвойте результат: 2 + 1 + 1\2 + 1\4..что на два больше, чем изначальная сумма. Какое число увеличивается на два, когда вы увеличиваете его вдвое? Есть только одно такое число и это число 2.

62

Если вы никогда не сталкивались с этой математической шуткой, то вот она. Задача один: на крючке висит чайник. Опишите последовательность действий, необходимых, чтобы сделать чашку чая. Ответ: снять чайник с крючка, подставить его под кран, открыть воду, подождать, пока чайник не наполнится, выключить воду… и так далее. Задача 2: чайник стоит в раковине. Опишите последовательность действий, необходимых, чтобы сделать чашку чая. Ответ: открыть воду, подождать, пока чайник не наполнится, выключить воду…и так далее. Ответ может быть и таким: вытащить чайник из раковины, повесить его на крючок, далее действовать как ранее. Это сводит задачу к проблеме, которая уже была решена (хотя, конечно, первым шагом вы снова снимите чайник с крючка и поставите в раковину — во почему это шутка).

63

Да, обычно за «голубым» следует «синий», но это же глупо — синий является лишь оттенком голубого. Это все равно что вставить «бирюзовый» между зеленым и голубым. Синий был включен в спектр только потому, что число «семь» более загадочно, чем «шесть» (короче говоря, нам было нужно место для Октарина, восьмого цвета Плоского Мира. Ну, теперь уже седьмого. Так что теперь это будет Септарин).

И теперь, тем множествам, которые соотносятся между собой, можно присвоить общий символ под названием «кардинальное число», что в принципе является соответствующим числом. К примеру, кардинальное число дней недели это символ 7, и тот же самый символ можно применить к любому множеству, который соответствует дням недели. Таким образом мы можем построить наше понятие числа на простом соотнесении.

64

Именно поэтому даже сегодня, когда лоск «новой математики» оказывается стёртым до дыр, маленькие дети на уроках математики часами рисуют волнообразные линии между кружками содержащими картинки кошечек и кружками с бабочками деловито соотнося эти два множества. Ни дети, ни учителя не имеют ни малейшего понятия о том, зачем они это делают. Фактически они делают это потому что десятки лет назад куча чокнутых педагогов не могли понять, что потому что одно логически предшествует другому, то разумно было бы учить детей в таком порядке. Настоящие математики, которые знают что всегда нужно крыть крышу дома до того как построить фундамент, смотрят на это с ужасом.

65

Если вкратце: поскольку всё что находится до запятой является целым числом, так что с учётом этого умножаем ответ на алеф-ноль. Теперь алеф-ноль Х 10 в степени алеф-ноль = 10 в степени алеф-ноль Х 10 в степени алеф-ноль, и что меньше или равняется квадрату десяти в степени алеф-ноль. Понятно?

66

Доказательство не сложное, но изощренное. И если вы хотите с ним ознакомится, обратитесь к учебнику по основам математики.

67

Любопытно, что она может бесконечно расширятся за конечное время, если значительно ускорится. Расширится на один световой год за одну минуту, ещё на один световой год за полминуты, и ещё на один световой год за четверть минуты…и как в случае с Зеноном через две минуты получится бесконечная вселенная. Но она не расширяется слишком быстро, и никто не думает, что так было и раньше.

68

— естественно, имеется ввиду не американский футбол.

69

В действительности это более сложная структура под названием додекаэдрическое пространство Пуанкаре, довольно странная фигура изобретённая более сотни лет назад, чтобы показать что топология не так проста как кажется. Но людям проще понять всё как» футбольный мяч».

70

Производная от каламбура: м-бран означает мембрана.

71

Контрфактуальный: более подходящее слово для обозначения того, что долгое время было распространённой особенностью научной фантастики, «альтернативного мира» или «историй в стиле «если»» (в 1950 годах был научно-фантастический журнал под названием «Миры Если»). Сейчас «контрфактуальный» используется в случае если история была написана писателями и историками, дабы спасти их от ужаса писать в одном жанре со всеми этими писателями научной фантастики.

72

В арабско-мусульманской культуре — судьба, рок, предопределённость.

73

Может быть..

74

См. «Науку Плоского Мира»

75

Что бы произошло, если бы Дарвин отправился в прошлое и убил бы собственного дедушку?

76

Они сделали исключение для явно «незначительных», но очень различных наборов аллелей вроде группы крови, но в этом случае группа крови не имеет значения.

77

Для некоторых видов это очень важно. В дикой природе икринки рыбы Данио-рерио должны вылупить не позднее 72 часов, потому что самка откладывает перед рассветом и мальки должны успеть спрятаться перед рассветом, чтобы не стать добычей хищников.

78

Приносим свои извинения за обилие таких фермерских метафор.

79

Привратники университеты были известны как Лобстеры потому, что краснели когда злились и имели хватку от который было крайне трудно избавится. Обычно они были отставными сержантами, имели бездонные запасы цинизма и всегда заправлялись пивом.

80

И этим всё сказано.

81

Специальное слово, придуманное в 1880 году антропологом Ллойдом Морганом, подхваченное Джоном Кемпбеллом-младшим в своей книге 1960 года, а затем и Джеком в «Привилегированной обезьяне» для обозначения людей, живущих родоплеменным строем, когда всё является или традицией или запрещено или обязательно. Действия варваров продиктованы честью, храбростью и скромностью. Цивилизованные люди могу выбирать между традиционными и варварскими ролями.

82

Не включая в этот список и кондитерские изделия, названные по фамилии изготовителя. Он перебрался из США в Англию, где начал выпускать M&Ms (что означает Марс&Марс).

83

Так же яйцекладущей.

Джек, читавший Берроуза в юности был взбудоражен мыслью об их будущей супружеской жизни.

84

Раджит Диссанаяке, «Как выглядел дронт?», Biologist 51 (2004), 165-8.

85

Хотя кажется немного странно, что палестинские террористы-смертники стремятся защитить свои половые органы на случай попадания в рай.

86

См. Jack Cohen and Ian Stewart, The Collapse of Cbaos (Viking, 1994).

87

В своей книге 1980 года «Аутопойезис и познание» Умберто Матурана и Франсиско Валера путают такой вид рекурсии с жизненной силой и называют его «аутопойезисом». Многие современные эксперты менеджмента, стараясь произвести впечатления, часто упоминают это понятие, не имею ни малейшего представления о том, что оно означает.

88

Фабрика за Университетом Бирмиогема, где в 50-ых годах учился Джек, производила котлы для миссионеров, вроде тех, которые часто изображались в карикатурах в «Панче» (конечно с миссионерами, а не с едой, как вы понимаете). Без сомнения та же самая фабрика изготовила те самые котлы для соуса, которые использовались на Мадагаскаре и Гоа.

89

Подробности можно обнаружить во множестве личных дневников, вроде тех, что вели мастера ткацких и прядильных фабрик Ланкашира в качестве упражнений по письму. Мы знаем, что сексуальные связи с работающими женщинами были иногда необходимы для этих мужчин, чтобы сохранить уважение коллег и послушание рабочей силы, даже когда они сами считали это ужасным. В армии, и конечно в тюрьмах, социальные «нормы» и давление со стороны сверстников к избыточному греху было слишком велики и слишком и ужасны на современный взгляд.

90

Приносим извинения за такую смесь греческого и латыни. Хотя слово «телевидение» тоже вполне понятно.

91

См «Наука Плоского Мира» и «Наука Плоского Мира II»

Content

Пратчетт Терри и др Наука Плоского Мира III: Часы Дарвина

Наука Плоского Мира III: Часы Дарвина

Эпиграф

Насчет Круглого Мира

Глава 1. Прочие вопросы

Глава 2. Часы Пейли

Глава 3. Теология видов

Глава 4. Онтология Пейли

Глава 5. Не те Штаны Времени

Глава 6. Время, взятое в долг

Глава 7. Ваша рыба испорчена

Глава 8. Вперед в прошлое

Глава 9. В обход Мадейры

Глава 10. 22 хронометра

Глава 11. Волшебники выходят на тропу войны

Глава 12. Не та книга

Глава 13. Бесконечность не так проста

Глава 14. Алеф- N-плекс

Глава 15. Аудиторы реальности

Глава 16. Перст судьбы

Глава 17. Встреча на Галапагосах

Глава 18. Когда идея витает в воздухе

Глава 19. Сказки для Дарвина

Глава 20. Загадка жизни

Глава 21. Сюрприз С Нугой

Глава 22. Пренебречь фактами

Глава 23. Бог Эволюции

Глава 24. Когда не хватает сержантов

Глава 25. На живописном берегу

Послесловие

Примечания