Юлия Федотова

Враг невидим

Читатель, имей в виду: это не житейская история времён заката Викторианской эпохи, а СКАЗКА ПРО ДРУГОЙ МИР. Поэтому нет смысла искать аналогии с реалиями нашего мира и ставить автору на вид, что восстание сипаев случилось задолго до изобретения мази Вишневского.

1

Над городом висел густой осенний туман. День шёл за днём, лето кончилось, сентябрь сменился октябрём, желтели и опадали листья с клёнов, а туман всё висел, не рассеивался даже в самые ветреные дни, лишь становился более прозрачным и клочковатым, позволял разглядеть бледное солнечное пятно в прорехах низких туч. А потом опять сгущался непроницаемой пеленой, и город становился похожим на аквариум, наполненный мутной серой водой. Этот сумрак не могли рассеять даже газовые фонари, которые на центральных улицах не выключали и днём. Мостовые были мокрые без дождя, капало с крыш, пахло плесенью, на древесных стволах вырастали яркие жёлтые грибы на бархатно-чёрных ножках. Здесь, в городе, никто не знал, что их можно есть, что это даже вкусно, если зажарить на краденом в оружейной рапсовом масле, с краденой у зеленщика луковицей и смешать с казарменной овсянкой. Горожане считали их погаными, годными только для колдовских зелий, и обходили стороной. Вот и хорошо, потому что иначе на всех не хватило бы.

Сто тридцать восемь человек целыми днями бродили по городским улицам и скверам, собирали грибы. Больше заняться было нечем. Потому что война вдруг кончилась.

Этого никто не ждал. За пять лет к ней так привыкли, что успели вообразить, будто она продлиться вечно, и значит, можно будет и дальше жить одним днём, ни о чём не думая, ни о чём не заботясь. Какой смысл загадывать на будущее, если каждая новая минута твоей жизни может стать последней? Какой смысл мечтать вечерами о возвращении домой, если утром тебя сразит вражеская пуля, спалит атакующий дракон или растопчет безмозглый боевой голем? На войне не было будущего и прошлого, только настоящее, сжатое в короткий миг. И казалось, это навсегда.

Но война вдруг кончилась, поражением, победой ли — этого никто не понял. Людям ничего не стали объяснять, просто погрузили на корабли, полк за полком — и в путь. Прощайте, дикие леса Махаджанапади и белые пески Такхемета, ставшие красными от нашей и вражьей крови. Здравствуйте, туманные берега забытой родины. Солдаты вернулись домой.

Но этим ста тридцати восьми возвращаться было некуда.

Их разместили в казарме Баргейтского пехотного училища. Временно, пока не устроят жизнь. Три помещения на пятьдесят человек. Койки в три яруса. Тумбочка на троих, смена белья, паёк плюс горячий обед — вот всё, что они заслужили за семь лет войны.

Но капитану Норберту Реджинальду Веттели, лорду Анстетту было легче, чем остальным. Офицерам полагалось денежное пособие в семь шиллингов четыре пенса в день. Поэтому лук он мог не воровать, а честно купить у зеленщика. Пожалуй, и на масло хватило бы, но он решил экономить, потому что в мирной жизни о будущем полагалось заботиться смолоду. Да-да, именно смолоду. Это там, в лесах Махаджанапади и песках Такхемета Веттели был старым бойцом, самым опытным из офицеров, лучшим разведчиком полка. А в каменных городских закоулках он вдруг оказался мальчиком-сиротой без семьи, без дома, без работы и мирной профессии, без денег, без каких-либо жизненных перспектив.

Известие о смерти отца пришло на второй год войны, в один из страшных дней штурма Насандри. Чудо, что оно вообще дошло, учитывая, как работала связь. Сумку с полевой почтой нашли под стеной водонапорной башни, к ней была прицеплена мёртвая рука. Руку отцепили, почту разобрали — и нате вам, господин лейтенант (тогда ещё лейтенант), письмецо с родины, да в траурной каёмочке.

Это было так странно: они в этой огненной каше всё ещё живы, а где-то далеко, в мирном отечестве, в своём родном имении человек вдруг взял и помер. Да ещё и по доброй воле — застрелился из охотничьего ружья. Ну разве не дурость? Тогда все удивлялись, приставали к Веттели: «А правда, что твой отец?… Ну надо же! Чего только не бывает на свете!»

Он не очень горько скорбел тогда. Если честно, вообще не скорбел, только удивлялся вместе со всеми. Каждый день рядом гибли люди, ставшие по-настоящему близкими, а отца он почти не знал. До пяти лет погибшую родами мать заменяли няня и гувернантка. Потом были частный пансион для мальчиков и школа в Эрчестере. Оттуда они, шестнадцатилетние, — золотая альбионская молодёжь, цвет и надежда нации, изысканные, элегантные, иронично-остроумные, эстетствующие юноши — строем ушли на фронт, воодушевлять и вести за собой войска. Спустя полтора года из целого выпуска в живых остался один Норберт Веттели. Сидел среди развалин насандрийского казначейства, на обломке статуи чужого бога, читал сухие строчки официального уведомления о смерти и пытался разбудить хоть какие-то чувства в своей душе. Вспоминал, как в раннем детстве гувернантка каждое утро за руку вводила его в отцовский кабинет — здороваться, и потом, вечером, прощаться. Кабинет казался тесным и мрачным, в нём царствовал огромный диван, обтянутый чёрной кожей. Диван напоминал злого водяного зверя, маленький Берти его опасался. Хозяина кабинета он тоже опасался, говорил с ним тихо и учтиво, как с чужим, и старался скорее ускользнуть. Иногда, если мисс Гладстоун докладывала, что «сегодня наш мальчик вёл себя на удивление сносно», отец проводил ладонью по его щеке. У него была жёсткая, всегда холодная рука…

Месяца через четыре пришло ещё одно официальное письмо, от адвокатов, о том, что родовое имение Анстетт-холл ушло с молотка со всем имуществом: отец застрелился из-за карточных долгов, он был полностью разорён. Это известие лорд Анстетт воспринял ещё более равнодушно, он вообще не понимал, каким боком его касаются все эти имущественные дела, почему они должны вызывать у него интерес, ведь его самого совсем скоро не станет на этом свете.

Но прошло ещё несколько лет — поневоле пришлось понять.

…Жизнь в казарме была вольная и буйная. Сто тридцать восемь головорезов, не страшащихся ни божьего гнева, ни городских властей, собрались под одной казённой крышей. Они пили, буянили, портили военное имущество, водили девок и дурно влияли на курсантов. Бедный начальник училища, пожилой полковник Кобёрн, за всю свою долгую жизнь так и не узнавший настоящей войны, был в ужасе, но поделать ничего не мог. Фронтовики ему не подчинялись, все они числились «условно демобилизованными», такую странную формулировку изобрело командование, чтобы хоть как-то обозначить их шаткое положение. Фронтовики соглашались подчиняться семерым офицерам, разделившим с ними кров, и в их присутствии даже бранились тише обычного. Пожалуй, офицеры сумели бы навести порядок в казарме, но зачем себя утруждать? Война кончилась, а без неё жизнь утратила привычный смысл.

Ещё не научившись заглядывать в отдалённое будущее, Веттели пока желал только одного: уйти из казармы. Он в ней устал, ему было скучно, и от туманов отчаянно болело недавно простреленное плечо, мешало засыпать. Храп бывших сослуживцев мешал ещё больше, хотелось покоя и тишины. Он чувствовал себя старым и нездоровым, а на бирже ему говорили: «Увы, для этой должности вы слишком молоды. Но не огорчайтесь, какие ваши годы, всё ещё впереди…»

С работой в городе была беда. В ожидании подёнщины у ворот биржи с раннего утра выстраивалась огромная очередь, и сотня с лишним фронтовиков была к ней не такой уж большой прибавкой. Примкнуть к этой очереди несколько раз пытался и Веттели. Но рядом стояли здоровенные мужики из числа уволенных портовых рабочих, фабричных грузчиков и заводских молотобойцев. При таком богатом выборе хозяева даже глядеть не хотели на бледного и худосочного юношу аристократичной внешности, плохо скрываемой поношенным офицерским мундиром без шевронов.

Да, со знаками различия «условно демобилизованным» пришлось расстаться, всем до единого. По крайней мере, половина из них (Веттели в том числе) хотели бы остаться на службе — кто любил это дело, кто привык, а большинству просто некуда было податься. Но так уж удивительно совпало, что каждому из ста тридцати восьми довелось участвовать в двухлетней осаде неприступной такхеметской крепости Кафьот. Что-то странное творилось там, что-то недоброе, из разряда тех явлений, о которых не говорят после заката, да и вообще, стараются лишний раз не вспоминать. Приказ командования был однозначен: уволить всех непосредственных участников Кафьотской осады, в каких бы ни состояли званиях и чинах, и впредь на службу не принимать, не только самих, но и потомков их до третьего колена.

Вот так! Вот и осталось капитану Веттели обивать порог трудовой биржи, а в промежутках собирать на туманных городских улицах жёлтые блестящие грибы. Бессмысленная, тоскливая жизнь — зачем она нужна?

Пятый день он думал о… нет, не о самоубийстве, конечно. Это было бы недопустимой глупостью, выжить в стольких боях, а потом последовать дурному примеру почти незнакомого отца, — Веттели думал об отъезде. Куда? Ах, да какая разница! Лишь бы подальше от казармы с её буйными обитателями, от Баргейта с его странными холодными туманами, дающими знаменитым столичным сто очков форы, от Старого Света, измученного войной, от цивилизации вообще. Скопить денег на билет, а может, повезёт записаться в команду, или, в конце концов, ограбить кого, сесть на океанский корабль, а дальше… А дальше ни о чём думать не придётся, потому что в пути он наверняка умрёт, ведь на море его всегда тошнит.

Последняя мысль Веттели особенно успокаивала.

Нет, он пока ещё ничего не решил окончательно, и время от времени переключался с дорожных планов на другие мысли: о том, что урожай сегодня неплох; что жёлтые и красные кленовые листья, распластавшиеся по мокрой мостовой, напоминают картины модных живописцев, и это очень красиво, жаль, некому показать, потому что в казарме мало кто интересуется такими вещами; что если как-то продержаться этот год, то летом можно будет записаться в университет, вроде бы, правительство готово оплатить фронтовиками первые два семестра обучения… Так думал капитан Веттели, но ноги сами, без участия разума, влекли его в припортовые кварталы, где в промежутках меж серыми стенами домов уже проглядывали размытые туманом очертания корабельных мачт.

…Именно там, неподалёку от порта, возле открытой двери кондитерской, под кованым трёхрогим фонарём и произошла встреча, с одной стороны, спасшая ему жизнь, с другой — едва жизни не стоившая…

Он как раз стоял у фонаря, ловил носом волну тёплого, наполненного ароматом корицы воздуха, идущего от раскрытой двери, и мучительно решал: разориться на горячую булочку, или ограничиться казённым обедом, который был давно, и ужином, который наступит нескоро? Разум говорил: булочка с корицей — это роскошь, без которой вполне можно обойтись, тем более что сегодня ещё предстоит непременно потратиться на тёплые носки, иначе завтра он без них точно простудится. Но желудок требовал своё, ему не было никакого дела до носков. Неизвестно, сколько бы ещё лорд Анстетт терзался булочно-носочными противоречиями, и чем бы решился вопрос, но тут его окликнули. Голос был хорошо знакомым, а интонация оживлённой до развязности:

— Ба-а! Капитан Веттели! Какая встреча! Не знал, что вы до сих пор торчите в Баргейте! Здесь никого из наших не осталось, все разъехались по домам… Ах, да! Забыл, что вам больше некуда податься! Как, хорошо ли устроились? Или всё ещё в казармах? Что-то бледный у вас вид, капитан, можно подумать, вас чепиди[1] покусала! Что вы с собой сделали?

В довершении этой не слишком-то деликатной речи, Веттели панибратски хлопнули по плечу. Да, это тоже была примета мирного времени. Прежде лейтенант Токслей, а это был именно он, не позволил бы себе обратиться к своему капитану столь фамильярно, тем более что они никогда не приятельствовали. Фердинанд Токслей, уроженец южных континентальных провинций, сын школьного учителя из Шре, казался Веттели слишком шумным и деятельным. Он был отличным солдатом, толковым подчинённым, человеком простым и компанейским, но его общество утомляло. Не исключено, что сам Токслей считал своего командира личностью замкнутой и скрытной, может быть, даже высокомерной, как это бывает у аристократов. Не исключено также, что его, как личность весьма честолюбивую, втайне раздражала излишняя молодость капитана Веттели, людям такого типа всегда нелегко подчиняться тому, кто младше тебя почти на десять лет. Во всяком случае, лейтенант Токслей тоже никогда не стремился к сближению с Веттели, их отношения оставались доброжелательно-официальными.

Но неожиданная встреча обрадовала обоих, и уставший от одиночества Норберт легко простил однополчанину моветон, и его слова: «О! Лейтенант Токслей! Счастлив вас видеть!» — были вполне искренними.

А больше он ничего не успел сказать, потому что из кондитерской хлынула новая волна восхитительно-ароматного тепла, несчастный желудок свело голодной судорогой, а весь окружающий мир пополз куда-то вбок и окончательно канул в туман. Спасибо, рядом оказался фонарный столб, и Веттели успел уцепиться за него, иначе, пожалуй, не устоял бы на ногах. А может, не столбу вовсе, а лейтенанту Токслею он был обязан тем, что всё-таки устоял. Именно его округлившееся рыжеусое лицо было первым, что проявилось из тумана перед Веттели, его руки он почувствовал у себя на плечах и его встревоженный голос услышал:

— Боги милостивые, капитан, да что с вами?! Вы здоровы?

— Вполне! — заверил Веттели хрипло и понадёжнее уцепился за столб.

Лейтенант Токслей ему не поверил.

— Да на вас лица нет! Определённо, я не могу оставить вас в таком состоянии! Здесь холодно, идёмте куда-нибудь… ах, да вот хоть в кондитерскую, что ли! Надеюсь, у них подают кофе… — желудок вновь болезненно сжался и мир поплыл. — Послушайте, вы сможете дойти?

— Разумеется! — бодро пообещал Веттели, хотя втайне затосковал, что сейчас придётся расстаться со спасительным столбом. К счастью, его поддержали за локоть.

В кондитерской было умопомрачительно прекрасно.

Перед носом возникли две булочки — марципановая и с корицей. И ещё маленькая белая кофейная чашка, от неё шёл пар, на тёмной поверхности плавала светлая пенка. У девушки-официантки было обеспокоенное лицо. Потом откуда-то появилась пожилая хозяйка, сказала сердито: «Что это вы здесь глупостями занимаетесь! Понимать же надо!» Ушла, а некоторое время спустя вернулась с тарелкой жареной колбасы, залитой яйцом. Поставила перед капитаном, робко провела ладонью по его изрядно обросшей макушке, всхлипнула и скрылась из виду.

— У неё сын погиб в Такхемете, под Беджурой, — пояснила официантка тихо.

— Да, там много народу полегло, — согласился Токслей. — Едва не половина нашего полка.

Веттели их почти не слушал. Ему не хотелось вспоминать Беджуру, он вспоминал, сколько лет назад в последний раз ел жареную колбасу с луком и яйцом. Получалось, что очень давно, в первые дни мобилизации.

Просто удивительно, как мало надо человеку для счастья — достаточно колбасы, булочек и чашки кофе. Жизнь, четверть часа назад казавшаяся беспросветной и ненужной, вдруг стала очень даже ничего, в голове прояснилось, и туман перед глазами рассеялся без следа.

— Вам лучше? — обрадовался лейтенант Токслей. — Так расскажите же наконец, что с вами творится. Честное слово, это было похоже на голодный обморок.

Рассказывать не хотелось, промолчать было бы невежливо, слова поначалу подбирались плохо. Из-за тонкой перегородки доносились сдержанные женские всхлипы — акустика в кондитерской оказалась лучше, чем в оперном театре, на кухне было слышно каждое слово, произнесённое посетителями крохотного торгового зала, и наоборот. Веттели как мог коротко и даже не без юмора, вдруг прорезавшегося невесть откуда, обрисовал своё нынешнее положение, включая дилемму «булочка — носки». (В этом месте из кухни донёсся трагический вопль: «Ах ты, господи, знала бы я, что он там под дверью топчется! Что же не вошёл-то?!»).

Токслей слушал и мрачнел всё больше.

— Это гоблины знают что! — сказал он. — Мы пять лет кормили падальщиков и гулей ради «интересов Альбионской короны», а когда это безумие кончилось, нас бросили на произвол судьбы, будто старый хлам. Они должны были позаботиться о трудоустройстве отставных офицеров-кафьотцев, назначить на соответствующие гражданские должности. Они ведь гарантии давали, дракон их раздери!

— Давали, — согласился Веттели с усмешкой, ему в самом деле было забавно. — Но есть ещё такая неприятная штука — двадцатитрёхлетний возрастной ценз. Те должности, которым я соответствую по званию, не могу занять по возрасту, а те, на которые по возрасту прохожу, не соответствуют капитанскому званию, поэтому мне никто не обязан их предоставлять. А через несколько лет, когда я миную возрастной ценз, истечёт срок действия указа об условных отставниках Кафьота, и мне вообще ничего не будет причитаться. Замкнутый круг… Ну и гоблины с ними со всеми! Выберусь как-нибудь, — он легкомысленно махнул рукой. После сытной еды будущее заиграло неоправданно-розовыми красками. Вот только надолго ли?

— Послушайте, капитан! — Токслей вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Ведь я знаю, что с вами делать! Бросайте этот ужасный туманный город, едемте со мной в Гринторп!

Случайное совпадение или перст судьбы, но название это было Веттели хорошо знакомо. Из деревни Гринторп графства Эльчестер была родом его няня, миссис Феппс. Будучи особой весьма словоохотливой, она часто пускалась в воспоминания о родных краях, и в её бесконечных рассказах фигурировали посевы ячменя, стада коров, какие-то особенные, выставочные экземпляры свиней и чрезвычайно зловредные боггарты, от которых ночью никакого покоя, если забудешь положить под матрас ветку можжевельника.

— Что же я стану делать в Гринторпе? — спросил Веттели озадаченно. Он имел небогатое представление о мирной жизни вообще, а уж о мирной сельской жизни и вовсе представления не имел. — Я совершенно чужд этого… как его… — он даже не знал, как точнее сформулировать. — Земледелия и животноводства! — в памяти всплыло что-то из экономической географии.

Но Токслей очень энергично взмахнул рукой, будто отгоняя прочь его слова.

— Никакого земледелия, никакого животноводства, обещаю! В Гринторпе открыта частная школа с пансионом для мальчиков и девочек, своего рода педагогический эксперимент. Так называемое «совместное обучение». Весьма престижное заведение, надо отметить, уж и не знаю, почему. Должно быть, попало в модную струю. Обещает стать вторым Феллфордом или даже Эрчестером. Разумеется, я имею в виду не качество обучения, а контингент учеников. О качестве можете судить сами, узнав, что в штате, к примеру, состоит ваш покорный слуга, — Токслей поклонился и шумно рассмеялся собственной шутке.

Лорд Анстетт слушал и недоумённо моргал. В педагогике он смыслил не больше, чем в сельском хозяйстве.

— …Директор — добрый знакомый моего старика, прекрасно ко мне относится. Уверен, он и вас хорошо встретит. Нам как раз срочно нужен преподаватель военного дела для мальчиков. Он предлагал ставку мне, но меня от всего военного уже тошнит, предпочитаю ограничиться физическим воспитанием: гимнастика, гребля, регби, крикет, файербол и прочие мирные забавы… А для вас эта должность придётся как раз кстати. Вы согласны?

— Да… — Веттели не знал, что ответить. — Нет… Я совершенно не умею обращаться с детьми. У меня же нет никакой подготовки, специального образования…

— О-о! — перебил Токслей, не дослушав. — И это мне говорит лучший выпускник Эрчестера за пять предвоенных лет… да-да, не удивляйтесь, о ваших интеллектуальных заслугах мы все были прекрасно осведомлены. Тут уж благодарите ваших покойных однокашников. Они в своё время любили язвить: почувствует кладбищенский гуль разницу между первым эрчестерским выпускником и последним, когда вы попадётесь ему на зуб… Да. Что же касается детей, так это те же новобранцы, вся разница, что ещё не научились пить и, сбежав в самоволку, таскаться по девкам. Порой они тоже бывают буйными, эти юные негодяи, но с вашим-то опытом и хладнокровием вы обуздаете их в два счёта, уж поверьте.

Веттели вскинул на сослуживца удивлённый взгляд… Нет, насчёт опыта и хладнокровия тот, похоже, не иронизировал. Что ж, ему виднее. Возможно, со стороны это выглядело именно так.

А Токслей продолжал убеждать, хотя нужды в том уже не было. Веттели всеми зубами и когтями готов был вцепиться в любую возможность хоть ненадолго покинуть проклятую казарму, просто не успевал вставить слово в экспрессивный монолог лейтенанта, а перебивать было неловко.

— Право, капитан, напрасно вы сомневаетесь! Что вам стоит хотя бы попробовать? В Баргейте вас ничего не держит. Съездим в Гринторп, оглядитесь, вам там непременно понравится, это воистину сказочное место. Представляете, там ещё сохранились феи в старом замковом парке. Не знаю, как они выносят наше шумное общество? На должность вас примут, это уж не сомневайтесь. У старика Инджерсолла (наш директор) положение безвыходное: занятий по военному делу не было с начала триместра. Я сразу отказался, пробовали приспособить отставного полковника Честера Гриммслоу, из деревенских, но его представления о предмете сводятся исключительно к маршировке, вдобавок, он в маразме и не дурак выпить. Представьте: в школе идут занятия, а он выведет класс во внутренний двор, построит в три шеренги и гоняет кругами под строевую песнь. Да ещё требует, чтобы орали громче, глуховат, не слышно ему. Ну, наши оболтусы и рады стараться, глотки драть. Смех и грех! Учителя стали жаловаться, что нет никакой возможности работать. Полковника вежливо спровадили, и замены пока не нашлось. Удивительное дело, при нынешней-то безработице. Не иначе, сама судьба приготовила это место именно для вас. Вы обязательно должны попробовать! Тут главное зацепиться. Уж в крайнем случае, если совсем не пойдёт дело, переведетесь на другую должность. По хозяйственной ли части или в какие-нибудь сторожа, на худой конец. Ведь всего-то год-другой пересидеть. Здоровый климат, деревенская еда, отдельная комната. А в этом тумане после вашего ранения вы и до лета не протянете, уж поверьте, знаю, о чём говорю. Вы уже сейчас больше похожи на призрак, чем на живого человека, а впереди зима. Решайтесь! Что вы, собственно, теряете? Ей-богу, не узнаю своего капитана, что с вами сталось за какие-то четыре месяца? Откуда такая нерешительность? Ну? Вы согласны?

На кухне затаили дыхание.

— Да, — кивнул капитан коротко. — Да, конечно.

Можно подумать, у него был выбор. К тому же, он уже лет десять не встречал фей.

В кондитерской они провели ещё час, болтая на отвлечённые темы. То есть, болтал в основном Токслей, Веттели больше слушал. Уходить не хотелось. Там, за дверью, был чужой, враждебный, отравленный туманом город, а здесь на окнах цвели белые, розовые и красные цикламены. Веттели считал их главным компонентом домашнего уюта, потому что именно эти цветы выращивала в своей комнате няня, миссис Феппс. Интересно, жива ли она? Надо будет расспросить в деревне…

Слушать собеседника становилось всё труднее, мысли уплывали.

— Э-э, да вы совсем носом клюёте, — заметил Токслей. — Давайте-ка поступим так. Сейчас отправимся в вашу казарму, заберём вещи и ко мне. Я на ночь снял номер в отеле, не бог весть какие хоромы, но как-нибудь разместимся. А в шесть тридцать поезд до Эльчестера, от него до Гринторпа двадцать шесть миль, но это пустяки. Я оставил в Эльчестере венефикар.

— У вас есть венефикар? — вежливо поинтересовался Веттели, он знал, что владельцам этих новомодных самодвижущихся транспортных средств обычно нравятся подобные вопросы.

Но Токслей в ответ рассмеялся:

— Ну, что вы, откуда? За два месяца на такую роскошь не накопить даже в благословенном Гринторпе! Старик Инджерсолл одолжил мне свой. Он обожает технические новинки, но пользоваться ими толком не умеет. Вам уже доводилось ездить на венефикаре?

Веттели покачал головой: когда бы?

— Только на бронеплойструме.

Самоходная повозка под таким названием появилась на Такхеметском фронте в последний год войны. Это было огромное, рычащее, громыхающее железом, плюющееся огнём чудище, вроде уложенной набок осадной башни. В движение его приводила та же магия, что оживляла боевых големов. Только големы, при всей своей безмозглости, умели действовать самостоятельно, бронеплойструмом же управлял спрятанный внутри человек. Поэтому в войсках к новинке поначалу отнеслись скептически. Но практика доказала её эффективность, и как раз против боевых големов: те просто не соображали, что эта штука сильнее и надо от неё убегать.

Эффективность эффективностью, однако водителей бронеплойструмов на фронте почитали несчастнейшими из людей. Внутри этого чуда магической мысли было нестерпимо душно, воняло смесью серы и горького миндаля, уши закладывало от грохота. Ни малейшего удовольствия от такой езды человек получить не мог, а мог только контузию заработать.

— Ну-у, сравнили бронеплойструм с венефикаром! — воскликнул лейтенант с укоризной. — Это же совершенно разные ощущения! Но ничего, завтра и прокатимся. А теперь пойдёмте, пойдёмте, пока вы не уснули за столиком.

Манеры Токслея с каждой минутой становились всё более и более покровительственными. Но Веттели это нисколько не смущало, не коробило, наоборот, приятно было вверить свою расшатанную судьбу в чьи-то крепкие и хваткие руки, способные стать надёжной поддержкой на пути к новой, незнакомой, но наверняка счастливой жизни…

Однако жизнь старая, страшная и надоевшая до тошноты, не спешила отпускать своих пленников.

Оба поняли, что творится неладное, стоило им только переступить порог жилого корпуса.

Казарма гудела растревоженным ульем. Метались ошалелые курсанты с оружием в заметно дрожащих руках. Отставники выглядели необычно взбудораженными, что-то шумно обсуждали меж собой — многие тоже при оружии (табельное отобрали сразу после приказа о демобилизации, но за годы войны только дурак не догадался обзавестись личным). Откуда-то с верхних этажей доносились дикие вопли и брань.

Рыжие брови Токслея поползли кверху.

— У вас здесь всегда так шумно?

— Сегодня особенно, — сдержано ответил Веттели. Глупость, конечно, но вдруг стало досадно, что его временное обиталище предстало пред гостем в совсем уж неприглядном виде. — Простите, лейтенант, но я должен узнать, что здесь происходит. Кажется, это не к добру.

Чувство близкой опасности ещё никогда не подводило капитана Веттели, не подвело и на сей раз.

— Курсант, объясните, что у вас приключилось? — он за рукав поймал пробегавшего мимо парня, заставил остановиться. Тот взглянул с ненавистью, дёрнулся в попытке вырваться, но увидел офицерский мундир и притих. Ответил зло.

— Один из ваших, — это прозвучало как ругательство, — поймал в душевой комнате нашего курсанта и грязно надругался над ним. Когда его обнаружили за этим занятием, было уже поздно, бедный Уинсли был уже обесчещен, не представляю, как он станет с этим жить! Подонка попытались схватить, но при нём оказался штык-нож. Теперь он взял в заложники другого младшего курсанта и прорывается к оружейной. Вы довольны? Я могу идти? — парень вёл себя нагло, но Веттели решил, что в такой ситуации его можно понять.

— Там есть кто-нибудь из наших офицеров? — так не хотелось ввязываться в грязную историю на пороге новой жизни.

— Ваших никого, только наши. Не знаю, где вас всех носит! — бросил курсант, дёрнул плечом и удрал.

Капитан с лейтенантом переглянулись, вздохнули и двинулись следом. А что им ещё оставалось?

Насильника они узнали издали, ещё по голосу — такой ни с кем не спутаешь, удивительно неприятный был тембр. Вдобавок, он сильно шепелявил и присвистывал по причине отсутствия передних зубов, ещё до войны выбитых в драке.

— Назад! Все назад, ффши окопные! Не то прифью вафего ффенка! — неслись разудалые вопли со второго этажа.

— Сдаётся мне, это наш бывший сержант Барлоу, — пожаловался Токслей на бегу.

— А кто же ещё? — подтвердил Веттели печально. — Конечно, Барлоу, притом пьяный. Он каждый день пьёт. Надо было прикончить его ещё в Такхемете, это было бы большой услугой альбионской короне. Ох, не пришлось бы теперь навёрстывать упущенное.

Как в воду глядел!

Безобразная сцена разыгрывалась в коридоре второго этажа, примерно посередине между душевой и оружейной второго курса. Когда-то сержант, а теперь отставной рядовой Барлоу — ражий детина тридцати пяти лет, как всегда нетрезвый и небритый, в разодранном мундире, в расстёгнутых штанах, сползших вместе с грязными кальсонами гораздо ниже того уровня, что могут допустить приличия, стоял, прислонившись спиной к подоконнику, и орал. В правой руке его был трофейный штык-нож, грозно блестело отточенное лезвие. Удушающим захватом левой он сжимал горло мальчишки-курсанта, безвольно обвисшего в его лапах. По шее несчастного заложника ползла красная струйка, сочившаяся из длинного пореза под ухом, у виска расплывалось кровавое пятно — удар рукоятью, понял Ветели, таким недолго и убить. Но курсант был ещё жив, он слабо перебирал ногами и постанывал.

Вокруг, на расстоянии пяти шагов — ближе Барлоу не подпускал — толпился народ: курсанты и дежурные офицеры, все на взводе, того гляди начнётся стрельба. В стороне отиралось сколько-то отставников, эти, похоже, были просто зрителями. Предпринять ничего не пытались, но двое-трое уговаривали: «Коул, да брось ты этого сопляка, на кой гоблин он тебе сдался? Не будь дураком, охота связываться? Лучше пойдём, выпьем». Они уже были пьяны, пьяны до такого состояния, когда море кажется по колено, а захват заложника воспринимается как простая шалость, которую можно просто так прекратить, и всё будет как раньше.

К сожалению, Барлоу соображал гораздо лучше своих приятелей и не отнимал лезвия от тощенькой шейки своего пленника.

— Капитан! — кто-то схватил Веттели за плечо. — Вы ведь их капитан? Сделайте что-нибудь, ради всех богов!

— Не их, — возразил Веттели, оборачиваясь на голос. Это был полковник Кобёрн, многострадальный начальник пехотного училища. У него тряслись губы, по белому лицу шли яркие пятна, старчески выцветшие глаза смотрели дико. «Интересно, сколько ему лет? — подумал Веттели не к месту. — Под восемьдесят, не меньше. Наверное, у него есть внуки, и даже правнуки. Считают дедушку бывалым воякой, а он им рассказывает разное… Забавно!».

— Ах, да какая разница, их — не их! — выкрикнул полковник почти панически. — Этот негодяй сейчас зарежет бедного Уинсли! Остановите его! Он же убийца!

Смеяться Веттели не хотел, это вышло невольно. «Он убийца»! А кто здесь, скажите на милость, не убийца? Сто тридцать восемь убийц, один к одному. Даже сто тридцати девять, считая лейтенанта Токслея…

Но как ни крути, а Барлоу был худшим из всех.

Судьба свела их два года назад, уже в песках: сержант Барлоу был переведён в роту капитана Веттели. И сразу стало ясно, что он за птица. На службу он, в своё время, нанялся, выйдя из тюрьмы, был храбр до полного пренебрежения своей жизнью и чужие ценил не выше. Трусость — единственный грех, в котором его нельзя было упрекнуть, все остальные были налицо, а некоторые даже на лице: посреди переносицы уже тогда намечалась язва. Сержант воровал и врал, сквернословил, пренебрегал личной гигиеной, был уличён в мужеложстве, мародёрствовал, пререкался с офицерами и, если тех не оказывалось поблизости, в бою всегда добивал раненых. В роте его боялись и смертно ненавидели. С его именем было связано множество гадких и грязных, порой совершенно фантастических историй, но если хотя бы половина из них была правдой, в мирное время его ждала бы неминуемая виселица. К сожалению, у войны свои законы.

А ещё сержант был заговорён от пуль. Об этом глухо шептались меж собой солдаты, но Веттели поначалу не верил, и напрасно. Уже после того, как удалось организовать перевод Барлоу в дисциплинарную роту за кражу полкового имущества, лейтенант Касперс, хлебнув лишнего, по-дружески рассказал своему командиру «презанятную историю» о том, как они со старшим сержантом Эггерти в одном из боёв почём зря палили «этому ублюдку» в спину, едва не подстрелили двух своих, а Барлоу хоть бы что. «Ну, ладно, я не бог весть какой стрелок, — удивлялся лейтенант. — Но Эггерти с десяти шагов всаживает шесть пуль в почтовый конверт, он-то как мог промахнуться? Нет, не обошлось тут без колдовства, уж поверьте, капитан! Эх штыком надо было, два заклятья на одно рыло не наложишь!»

Они тогда стояли под Беджурой. Солнце палило так, что больно было касаться песка незащищённой кожей. Над раздутыми, зловонными трупами колыхались тучи мух. Воды не хватало, еды не хватало, зато выпивки почему-то было вволю, люди теряли человеческий облик. В те дни капитана Веттели охватило состояние странного безразличия, ему казалось, что чувства в его душе умерли, все до единого. И страх тоже умер, уже ничто и никогда не сможет его напугать. Но слушал полупьяный шёпот лейтенанта Касперса и чувствовал, как по его покрытой солёной коркой спине ползёт холодок. Потому что доподлинно известно: есть такое колдовство. Но известно и то, какова ему цена. Нормальный человек предпочтёт десять раз умереть, чем решится на подобное…

— Гарри, я вас умоляю, никому и никогда больше не рассказывайте об этом случае, даже если ещё сильнее напьётесь, — не приказал, попросил он тогда лейтенанта. — Не хватало вам с Эггерти из-за этого трупоеда (да, именно «трупоеда», в буквальном смысле слова!) попасть под трибунал! — а потом вздохнул и добавил с нескрываемым сожалением: — И правда, надо было штыком…

Вот и настало время ещё раз о том пожалеть.

— Барлоу, перестаньте валять дурака, — он постарался, чтобы голос его звучал как можно ровнее, и это ему удалось. Тон получился равнодушно-скучающим, вроде бы он, капитан Веттели каждый день только тем и занимается, что освобождает заложников из когтей будущих проклятых мертвецов, и работа эта ему уже изрядно поднадоела. — Вы всё равно не сможете уйти, никто вам не позволит. По вас давно виселица плачет, но если вы отпустите парня, имеете шанс сохранить собственную жизнь. В вашем положении это немало.

Он ни секунды не надеялся, что Барлоу поддастся на уговоры, но надо же было с чего-то начинать? Да и самому потом легче будет, вроде как честно предупредил…

Разумеется, Барлоу не поддался и не сдался, наоборот, воодушевился. Мутные, по-бычьи налитые кровью глаза сверкнули дурной яростью.

— А-а! — взревел он едва ли не радостно, и даже вечная шепелявость куда-то пропала. — Капитан Веттели! Вот мы с тобой и встретились на узкой дорожке! Поди, тоже мне в спину целил, а? Думаешь, я тебя боюсь? Или всю эту тыловую шваль? Плевал я на вас всех, слышишь! Убей! Стреляй — вот он я! Пожалуйста! Но прежде сдохнет ваш щенок! Хоть сделаю себе перед смертью приятное! С дороги, капитан! Я не шучу, ты меня знаешь! — острое лезвие глубже вонзилось в нежную белую кожу. Новая струйка крови поползла за ворот нижней рубахи, пленник дёрнулся и обморочно пискнул.

Всё. Дело надо было кончать.

— Да, — сказал Веттели печально. — Я тебя знаю, Коул Барлоу. И я никогда не стреляю в спину.

Он знал, что обязательно опередит врага. А Барлоу — не знал, он никогда не ходил в разведку со своим капитаном. Он так и не понял, что случилось, и невольные зрители тоже не сразу смогли понять. Они ожидали услышать выстрелы — но выстрелов не было. Будто маленькая блестящая молния мелькнула в воздухе, и в тот же миг Барлоу повалился навзничь, увлекая за собой свою жертву. Штык-нож выпал из его руки, так и не нанесшей последнего, рокового удара. Тело дёрнулось пару раз, вытянулось и замерло неподвижно.

Полковник Кобёрн первым приблизился к телу, нагнулся в недоумении…

Насильник был мёртв. Из его левой глазницы торчала костяная рукоять махаджанападийского метательного ножа.

— О! — весело усмехнулся кто-то за его спиной. — Теперь я своего капитана узнаю!

Полковнику стоило больших усилий справиться с дурнотой, комом подкатившей к горлу.

Веттели тоже приблизился к трупу и даже слегка толкнул ногой, вроде бы, и для него здесь есть что-то интересное — не хотелось казаться совсем уж бесчувственным.

На самом деле, чувств не было никаких. Ни радости победы, ни облегчения, что проблема удачно разрешилась, ни сожаления об очередной, пусть и заслуженно, но всё-таки загубленной жизни. Не осталось даже неприятного осадка на душе оттого, что поворот в его собственной судьбе оказался отмечен кровью. Просто эта мерзкая тварь не вписывалась в тот мир, что начал приоткрываться перед ним: с цикламенами на окнах, с тёплыми коричными булочками, с феями, уцелевшими в старых парках. Она была лишней, и он от неё избавился, только и всего. О чём тут сожалеть?

— Прикажите забрать вашего курсанта и избавьтесь от этой падали, сэр, — сказал он полковнику почти весело. — Жаль, в ваших краях не водятся гули, некому скормить. На вашем месте я бы, пожалуй, обратился в отдел магической безопасности. Покойник наверняка дурной, при жизни у него была очень скверная репутация.

— Да, — повторил Токслей со смехом, — вот теперь я своего командира узнаю! Предусмотрительность всегда была вашим коньком, сэр.

— Ох, даже не знаю, — с лёгким сомнением вздохнул Веттели, ему в голову пришла новая, неприятная мысль. — Может быть, по закону это будет расценено как преступление? Всё-таки я его убил. Не вышло бы неприятностей с гражданскими властями…

— Ну уж нет! — раздался крик души. Это вышел из оцепенения полковник Кобёрн. — Ни один волос с вашей головы не упадёт, это я вам гарантирую, капитан…

— Норберт Веттели, — подсказал Токслей.

— …капитан Веттели. Бедный Уинсли… Парни, сколько можно стоять столбом? Живо, несите этого шалопая в лазарет!.. Бедный Уинсли — любимый внук генерал-майора Уинсли, командующего Баргейтским гарнизоном. Уверен, генерал-майор не отдаст это дело штатским, тем паче, что демобилизованы вы частично. Ни о чём не тревожьтесь, господа, мы решим этот вопрос, вас никто даже не побеспокоит! — и, после секундной паузы, — Думаю, вы можете рассчитывать на награду. Я пред вами в долгу, капитан! — он сжал его руку в сухих, горячих ладонях, потом похлопал по плечу, и Веттели решил, что это очень даже мило и трогательно, и полковник Кобёрн, в сущности, приятный человек. А что не воевал, это не так уж и важно. Кто сказал, что все полковники на свете обязательно должны воевать?

…А настроение ему всё-таки подпортили, совсем чуть-чуть.

Они с Токслеем уже покидали стены казармы, когда до слуха Веттели долетели брошенные кем-то из отставников язвительные слова: «Нашла коса на камень! Связался упырь с веталом!»

Капитан вздрогнул.

«Упырями» по ту сторону реки Эстр, разделившей Старый Свет пополам, называли тварей, похожих на вампиров и имеющих те же повадки. Прозвище своё Барлоу получил, воюя на его берегах, и, уже будучи известным в солдатских кругах под именем «Упырь», за какой-то из своих подвигов загремел в дальние колонии.

А там, в кошмарных джунглях Махаджанапади, водились свои вампиры — веталы. Неуловимые, хищные, смертельно опасные для всего живого. И там же служил юный лейтенант Веттели, лучший разведчик полка. Прозвище прицепилось к нему в первые же месяцы службы, и не только созвучие слов было тому виной.

Пожалуй, в полку нашлись бы те, кому такое имя показалось бы даже лестным. Поначалу и сам Веттели против него не возражал (не то чтобы нравилось, просто по принципу «брань на вороту не виснет»). Пока однажды в ночной разведке его отряд с этими самыми веталами не столкнулся нос к носу. Тогда и обнаружилось, между прочим, что обычных защитных кругов кладбищенские твари даже не замечают. Людей спасло лишь чудо в лице злобных махаджанападийских комаров, из-за которых все открытые участки тела солдат были покрыты гноящимися расчёсами, и нового полкового врача, заставившего всех поголовно, под страхом гауптвахты, намазаться какой-то кошмарной новоизобретённой мазью из смеси дёгтя, касторового масла, ксероформа и пепла птицы феникс. Мазь воняла так, что лейтенант Веттели пришёл в ужас:

— Да как же мы в разведку пойдём? Мятежники нас за милю носом учуют!

— Можно подумать, ваши мятежники когда-нибудь нюхали бальзамический линимент! — отмахнулся эскулап и намазал лейтенанта собственноручно, ещё не догадываясь, что спасает не только от гнойничков, но и от кровожадных тёзок: веталам его снадобье пришлось настолько не по вкусу, что один, успевший лизнуть, даже сдох.

Вернувшись из той страшной вылазки, лейтенант Норберт Веттели взмолился со слезами на глазах:

— Парни, ну, пожалуйста, не называйте меня больше Веталом! Слышать не могу! Разве я похож на этих чудовищ? За что вы меня так?

Свои больше никогда не называли. Но, оказывается, разошлось, и не забылось по сей день. Стало неприятно, будто кто-то прошёл по его могиле.

К счастью, досадный эпизод очень скоро напрочь вылетел из его головы под влиянием новых, радостных впечатлений.

Сначала была ночёвка в маленьком отеле под вывеской «Домашний уют». Более искушённый постоялец непременно отметил бы, что хозяева выдают желаемое за действительное, потому что в номерах холодно и пыльно, кровати жёсткие, подушки комковатые и очень дурная кухня. Однако, лорд Анстетт с ними не согласился бы. Он счёл ночлег восхитительным, ведь в номере имелся розовый цикламен в горшке, шерстяной плед в крупную клетку, и горничная принесла в постель грелку. Грелку, подумать только! Он давно забыл, что такие вещи существуют на свете. «Ну, теперь нам для комплекта только ночной вазы не хватает», — заметил Токслей, и от его слов на обоих вдруг напало неудержимое веселье, они долго хохотали, прежде чем заснуть.

А наутро двухместный кэб повёз их на вокзал, и из его окна город больше не казался враждебным всему живому, наоборот, приобрёл притягательную таинственность. Веттели даже удивился, как мог он прежде не замечать его пусть неяркой, но несомненной красоты, скромно прикрытой вуалью тумана.

Но когда поезд, прогромыхав по мосту через реку, выкатился на холмистую, всё ещё зелёную равнину, освещённую неярким осенним солнцем, и воздух вокруг сделался столь прозрачным, что видно было миль на тридцать вперёд, Веттели почувствовал такое облегчение, будто с плеч свалился груз, который он носил на себе так долго, что успел привыкнуть к тяжести и позабыть о ней. В песках Такхемета капитан Веттели возненавидел солнце как злейшего врага, кто бы мог подумать, что так скоро будет рад увидеть его вновь?

Из любопытства он открыл окно и, высунувшись наружу так далеко, как мог, оглянулся назад, на покидаемый ими Баргейт. Но не увидел ничего, кроме гигантского белёсого кокона, расползшегося по равнине по ту сторону реки. Странно: получалось, что беспросветный баргейтский туман — это какое-то сугубо местное явление, не продолжающееся за пределы городской черты. Интересно, было ли оно обусловлено физическими факторам, типа низменного расположения города и слишком большого выброса в воздух промышленных паров, или тут имело место магическое проклятие? А что, не исключено. За годы войны Соединённое Королевство нажило себе немало врагов не только в колониях, но и в Старом Свете…

А окно почти сразу пришлось закрыть, потому что из-под сиденья вылезло некое невзрачное существо, принадлежащее, видимо, к особой, железнодорожной разновидности брауни, и осведомилось, в своём ли сэры уме. Умные люди, каковых ему изредка, но всё же доводилось встречать, не стали бы выстуживать вагон, ведь на дворе не лето, пояснило оно. С маленьким народцем шутки плохи, это всем известно. Поэтому Веттели не стал спорить, окно покорно закрыл и извинился, пообещав к следующей поездке непременно поумнеть. Существо удалилось к себе под лавку, благосклонно кивнув, а Веттели неожиданно обнаружил в собственной ладони совершенно постороннюю вещь — ещё секунду назад её там не было. При ближайшем рассмотрении это оказалась старинная бронзовая монета диметром в полтора дюйма, затёртая настолько, что на ней нельзя было разобрать ни одного значка, даже номинала и герба. Зато у края была пробита дырочка для шнурка.

— Ого! Да вам везёт! — присвистнул Токслей при виде находки. — Подарки маленького народца обычно оказываются сильными охранными амулетами, и мало кому удаётся их заполучить. Храните и не вздумайте потерять.

Терять подарок вагонного существа Веттели и сам не собирался, пропустил шнурок, повесил монету на шею и порадовался, как кстати она пришлась, будто заполнила собой неприятную пустоту. Пять лет на этом месте висел смертный медальон, но при демобилизации его пришлось сдать. Казалось бы, невелика потеря, но всё-таки подспудно чего-то не хватало. Сила привычки, вот как это называется.

…Дорога до Эльчестера заняла пять часов, они даже успели немного поспать, верные фронтовой привычке никогда не пренебрегать такой возможностью, если уж она представилась.

В Эльчестере Веттели уже доводилось бывать в юности: довольно милый, но ничем не примечательный городок, выросший в начале века вокруг ткацкой фабрики Хардмана, на месте старого имения герафов Эльчестеров, тоже проданного когда-то за долги. «Интересно, теперь и в Анстетт-холле откроют фабрику? Жаль. Это погубит сад», — отстранёно, без эмоций подумал Веттели, с садом у него не было связано никаких личных воспоминаний, за исключением крупной мраморной лягушки, примостившейся на камне посреди затянутого ряской пруда. Вот лягушку в самом деле было жаль.

…— Прошу, капитан! Вот она, краса и гордость Гринторпа! Пятьдесят миль в час, система магической защиты от гремлинов и глашанов! — Токслей сделал широкий приглашающий жест, и Веттели, наконец, обратил внимание на открытый серый венефикар, примостившийся у станции под полосатым тентовым навесом. Сердце радостно застучало в предвкушении чего-то необычного. Веттели всегда был равнодушен к разного рода модным новинкам, но прокатиться на венефикаре ему хотелось давно.

В послевоенном Баргейте этих машин развелось полным-полно: если встать на любом из перекрёстков старого города, то за четверть часа мимо непременно проедет хотя бы одна. Они ворчали, будто маленькие чудовища, и мигали бледными жёлтыми фонарями, похожими на глаза. Они выходили из тумана и уходили в туман. Ползли медленно-медленно, не используя и четвёртой части своих «лошадиных сил». Обычные кэбы и то были быстрее, видимо, кучера лучше умели ими управлять. При этом в газетах утверждали, что при ясной погоде да на хорошей дороге магическая повозка способна легко обойти разогнавшийся паровоз, а из-за того, что размер её невелик, скорость ощущается ещё сильнее, возникает едва ли не чувство полёта. Именно это чувство Веттели и мечтал испытать.

Увы, каких-нибудь за два-три месяца за рычагом чужого венефикара не могли превратить Токслея в лихого водителя, поэтому вышел не полёт, а просто приятная, неутомительная поездка, действительно не имеющая ничего общего с пыткой бронеплойструмом. Удовольствию от неё весьма способствовали чудесная погода и на редкость живописная местность. Стоял очень тёплый для середины октября день. Солнце проглядывало сквозь легкую дымку, рассеивалось в кронах деревьев, наполняя воздух мягким, янтарного оттенка сиянием. Даже не верилось, что это нежное осеннее светило способно быть беспощадным убийцей, каким его знали там, в песках… Дорога шла через жёлтые и красные рощи, петляла меж холмов, всё ещё по-летнему зелёных, украшенных кольцами белых и серых валунов — хранителей памяти о народах, обитавших под ними до прихода в эти края человека. Впрочем, с употреблением прошедшего времени в последней фразе согласились бы не все. Магическое сообщество так и не сделало официального заявления о том, покинуты холмы Соединённого Королевства их исконными обитателями — фейри, или те затаились внутри, исказив пространство и открыв выход на свет божий в какой-то из соседних миров. Простые же деревенские жители единодушно утверждали, что холмы продолжают оставаться населёнными, свидетельствовали о многочисленных встречах с их жителями, иной раз даже жаловались властям на подмену младенцев. Только власти почему-то не верили, должно быть, так им было проще. Ведь если проблема признана существующей, её надо как-то решать…

Разговор о таинственных обитателях холмов вышел увлекательным и длился почти всю дорогу, до тех пор, пока Веттели не упомянул в этом контексте имя своей няни, которая была великим знатоком всевозможных историй из жизни маленького народца и в своё время щедро делилась сведениями с воспитанником.

— …Подождите, как высказали? — воскликнул Токслей, притормаживая. — Миссис Феппс из Гринторпа? Да уж не та ли Пегги Феппс, у которой наши повара берут зелень и овощи для школьной кухни?

— Да, …ой! — от волнения перехватило голос. — Да, мою няню звали… зовут Пегги. А её покойного мужа звали…

— …Бенжамен, и в день тезоименитства королевы его поднял на рога бык! — победно закончил лейтенант.

На это Веттели смог только кивнуть, сил говорить не осталось. Спасибо, Токслей умел трещать за двоих:

— Удивительное совпадение! Вижу в нём перст судьбы: не зря я везу вас в Гринторп. Вы ведь намерены повидаться с миссис Феппс?

— Да, конечно! Как можно скорее!

— Вот и замечательно, она живёт по дороге. Оставлю вас у неё, сам тем временем переговорю с директором, а потом вернусь за вами. Согласны?

Веттели ещё раз кивнул и оставшиеся семь миль до Гринторпа всё перебирал в уме варианты, как лучше представиться, чтобы няня сразу поняла, кто он такой и зачем явился к ней в дом названный. Токслей продолжал оживлённо рассказывать о чём-то своём, но Веттели его уже почти не слушал, лишь машинально поддакивал и односложно, не совсем впопад отвечал. Наверное, ещё никогда в жизни он так не волновался!

А все его заготовленные речи пропали даром.

Миновав каменный арочный мостик через широкий ручей, венефикар выкатился на очаровательную, украшенную поздними цветами деревенскую улицу и остановился перед небольшим домиком красного кирпича под тростниковой крышей, пятым или шестым от края. К дому вела тропинка, выложенная крупным плитняком, обрамлённая низенькой живой изгородью из самшита. У крыльца, рядом с синей садовой лейкой, сидел солидный рыжий кот и мыл под хвостом. А на окнах белели, розовели, алели цикламены. Всё как и должно быть. Если бы Токслей не указал на дом миссис Феппс, Веттели нашёл бы его сам.

— Вас проводить, капитан? — наверное, у него был слишком ошалелый вид.

— Спасибо, лейтенант, я сам.

…Всё-таки он нашёл в себе силы постучать, хотя долго топтался перед дверью в нерешительности, всё перебирал в уме приветственные фразы. Но распахнулась дверь — и он не успел рта раскрыть.

— Добрые боги! Берти! Мальчик мой маленький, это ты!

Она узнала его сразу, едва бросила взгляд. Ей не помешали шестнадцать лет разлуки, за которые её питомец превратился из ребёнка во взрослого мужчину, прошедшего войну. И он её узнал. Но ему-то было куда как проще: няня ВООБЩЕ не изменилась. Он-то ожидал встретить утлую, седенькую старушку, согбенную болезнями и невзгодами, а перед ним стояла его собственная няня, такая, какой он видел её в последний раз: клетчатое платье, белый передник, серая шаль, округлое лицо почти без морщин, светлые волосы узлом — разбери-ка, есть ли в них седина…

Ну, конечно, так оно и должно было быть. Если разобраться и посчитать, то за прошедшие годы одряхлеть миссис Феппс никак не могла. Просто пятилетнему человеку тридцатилетняя женщина кажется очень, очень взрослой, а шестнадцать лет представляются целой жизнью, вот воображение и сыграло с ним шутку.

Но понимание этого пришло позже, в первый же миг Веттели показалось, будто он таинственным образом угодил в собственное прошлое, сделалось даже как-то не по себе.

А потом ему было уже не до размышлений и ощущений — только успевай отвечать на вопросы, сыпавшиеся как горох из мешка. Этот было настоящее испытание. Не так-то просто уместить в короткий рассказ почти двадцать лет жизни, успевая при этом отдавать должное и ростбифу, и сливовому пирогу со взбитыми сливками: «Вчера растопила камин, утром глядь — вся решетка в саже! Ну, думаю, Пегги, затевай-ка ты скорее пирог, гости будут. И верно! И какие гости-то, какая радость! Вот и не верь после этого приметам!».

От подзабытых, но таких привычных звуков няниного голоса, прикосновений её рук, от запахов домашней еды и мурлыкания рыжего кота Чарльза в душе Берти Веттели воцарилось такое безмятежное счастье, что рассказ о прошлом вышел весёлым. Он ничего не пытался приукрасить специально, память сама извлекала из своих недр только приятные воспоминания, а всё дурное загоняла под спуд. Но Пегги Феппс была неглупой женщиной, прожившей жизнь. Ей достаточно было просто взглянуть на своего измученного войной воспитанника, чтобы догадаться о реальном положении вещей.

— Не представляю, как сэр Коннал мог так с тобой поступить! — горестно вздыхала она. — Ты проливал кровь за нашу страну, а он в это время проигрывал в карты твоё будущее! Как он мог, как он мог!

— Наверно, думал, что я не вернусь, — пожал плечами Веттели, он по-прежнему ни о чём не жалел и отца не осуждал — ему было всё равно. — Я сам так думал тогда.

— Ах, да ни о чём он не думал! — в сердцах махнула рукой няня. — Когда он вообще о тебе вспоминал, скажи на милость?

— Ну, он же оплачивал мою учёбу, — резонно возразил Веттели. — Значит, минимум раз в год вспоминал, когда получал счета.

— Ты считаешь, что такого количества родительского внимания ребёнку достаточно? — подняла брови миссис Феппс.

— Не знаю. Мне, кажется, хватало, — ответил Веттели неуверенно, прежде он о таких вещах не задумывался. Просто они с отцом были абсолютно чужими людьми, родство это ничего не значило для обоих. Лорд Анстетт не проявлял к сыну тёплых чувств — но ведь и ему самому никогда не приходило в голову, к примеру, послать отцу поздравление с праздником или попроситься домой на каникулы. Так уж у них сложилось, и вряд ли об этом стоило запоздало сожалеть.

К счастью, продолжать эту сложную тему няня не стала, переключилась с прошлого на будущее. Он ищет места в школе Гринторп? Умница! Значит, по выходным сможет жить у неё, уж она-то его откормит, можете не сомневаться! Он должен пойти на встречу с директором? Сегодня? В ТАКОМ ВИДЕ? Только через её труп!

Миссис Феппс всегда была чрезвычайно деятельной женщиной. В мгновение ока Веттели был отмыт от дорожной пыли, аккуратно пострижен, причёсан и переодет в свежее бельё мистера Феппса, окончившего свои дни на бычьих рогах ещё до его рождения («Мне соседка все уши прожужжала, ну что ты его зря хранишь, что о пьянице вспоминать, давно бы отдала на благотворительность. А вот и не зря, вот и пригодилось!»). Вдобавок, она успела вытряхнуть, вычистить щёткой, подштопать и отутюжить его старый мундир, а самого заставила натереть до блеска сапоги, потому что относила это занятие к разряду чисто мужских.

В результате её усилий, к моменту возвращения Токслея, её милый Берти выглядел вполне респектабельно, и мисс Феппс не находила ни единой причины, по которой господин директор мог бы её воспитаннику отказать.

Сам Веттели таких причин назвал бы сходу не меньше десятка, но практика показала, что не он был прав, а его няня Пегги.

Школа Гринторп лежала в полутора милях от деревни, к ней, вверх по склону пологого холма, вела чудесная дубовая аллея, сохранившаяся едва ли не с артуровских времён. По крайней мерее, все местные жители были в этом непоколебимо убеждены, а некоторые брали на себя смелость утверждать, будто им лично она и была заложена. Но это уже из разряда местных легенд. Ведь даже если представить, что славному королю Былого и Грядущего в самом деле пришло в голову заняться озеленением местности в графстве Эльчестер, вряд ли он стал бы делать это собственноручно, в крайнем случае, отдал бы приказ садовнику.

Так или иначе, аллея была сказочно хороша. Огромные дубы смыкали над ней свои кроны, сквозь просветы пробивалось солнце, и влажный, насыщенный особым дубовым запахом воздух был исчерчен его косыми лучами. Посреди дороги Токслей сделал короткую остановку, просто подышать, и Веттели подобрал в карман несколько желудей — приятно было ощущать пальцами их крепенькие гладкие бока. А впереди, меж стволов, кажется, мелькнула красная шапка оукмена. Ну, от этих созданий и до фей недалеко… Положительно, Гринторп с каждой минутой нравился Веттели всё больше и больше. А уж когда они выехали к охотничьему замку…

Да, именно в охотничьем замке Эльчестеров школа Гринторп и разместилась.

По столичным меркам, был он не особенно велик, но для здешних мест являл собою достаточно внушительное строение, состоявшее из центрального крыла высотой в три этажа, со ступенчатым фронтоном, и боковых двухэтажных, расположенных в виде буквы «Н». Стены были оштукатурены и выкрашены в светло-серый цвет, над коричневатой черепичной крышей возвышалось несколько симметричных башенок с флюгерами и множество каминных труб. Ещё две округлые башни примыкали к торцам правого и левого крыла. Широкое каменное крыльцо парадного входа украшали статуи ощеренных волков. Они имели бы очень свирепый вид, но замысел неизвестного ваятеля был грубо нарушен более поздним вмешательством, впрочем, легко обратимым. На голову каждого зверя была напялена вязаная шапочка, могучие шеи были обмотаны яркими шарфиками, в пасти были вложены теннисные мячи и домашние туфли, у одного на носу косо сидели очки без стёкол. И досталось не только волкам. «Любители искусства» не обошли своим вниманием даже рельефную кабанью морду, прилепленную над входом на высоте чуть не десяти футов. Меж её грозных клыков торчал окурок дорогой колониальной сигары.

— Юные негодяи! — рассмеялся Токслей. — Опять за старое! Мистер Коулман, наш школьный смотритель, замучился их гонять.

— А по моему, неплохо смотрится, — улыбнулся Веттели. Очень… — он запнулся, подбирая нужное слово. — Очень демократично. Как раз в духе современных общественных веяний.

— Я передам ваши слова мистеру Коулману, — с напускной серьёзностью кивнул Токслей. — Но вряд ли он их оценит. Боюсь, у него несколько иные представления о демократии, и вряд ли он одобряет её в принципе… Ну так что, понравилось вам у нас? Пока не жалеете, что согласились поехать?

— Нравится — не то слово. Я просто очарован. Но что поехал — жалею. Потому что если меня откажутся принять в штат хотя бы дворником, мне останется только умереть! — отвечал Веттели в тоне лёгкой беседы, но нельзя сказать, что он на все сто процентов шутил.

К счастью, до этого дело не дошло. Приём, оказанный Веттели профессором Инджерсоллом, оказался куда более тёплым, чем тот мог рассчитывать.

— Норберт Веттели? Да-да, я вас жду! — донеслось в ответ на его робкий стук в дубовую дверь директорского кабинета. Седовласый джентльмен, лет за семьдесят, но очень энергичный и моложавый, с длинным лицом типичного островного уроженца, поднялся из кресла ему навстречу. — Проходите скорее, мой мальчик! Простите, что так вас называю. Дело в том, что с вашим дедом, Персивалем Анстеттом, мы были лучшими друзьями со школьных лет!.. Боже, как вы на него похожи! Просто наваждение!.. А малыш Конни был совсем другим. Какой ужас, что с ним случилось! — Веттели не сразу понял, что «малыш Конни» — это ни кто иной, как его покойный отец.

— Да, сэр, это очень печальная история, — вежливо вздохнул он, чтобы не показаться совсем уж бесчувственным чурбаном. Очевидно, что этому незнакомому человеку покойный Коннал Уилфред Веттели был гораздо ближе, чем собственному сыну, поэтому он действительно имел основания о нём скорбеть.

— Я знал его с рождения, — отводя подозрительно блеснувшие глаза, выговорил профессор. — Он был таким милым младенцем. И в колледже подавал большие надежды. Но характером оказался слишком слаб, и смерть супруги его окончательно подкосила… Но не будем о грустном! — перебил он сам себя. — Будем радоваться встрече! Мистер Токслей упомянул, что вы могли бы согласиться занять место преподавателя военного дела…

— Да, — с замиранием сердца проговорил Веттели. — Я хотел бы просить вас об этом. Я понимаю, у меня нет нужной подготовки и преподавательского опыта… Но может быть… Словом, я был бы благодарен за любую должность при школе, в том числе хозяйственную.

И без того длинное лицо профессора ещё больше вытянулось от искреннего изумления.

— Боги милостивые! О чём вы говорите, мой милый! Какая хозяйственная должность! Конечно, безработица — страшная вещь, она диктует свои условия. Но здесь, в провинции, мы ещё не стали такими разборчивыми, чтобы нанимать сторожами или садовниками лучших выпускников Эрчестера за последние десять лет… да-да, именно десять. За годы войны ваш результат никто не смог превзойти. Что до преподавательского опыта — когда-то его не было и у меня. Все с этого начинают. Словом, если вы согласны… — тут Веттели принялся кивать молча, из глупого опасения в последний момент брякнуть что-нибудь лишнее и испортить дело. — Вот и славно! Очень, очень рад!.. Мистер Коулман! — позвал профессор громко, и на его зов в кабинете как из-под земли (во всяком случае, Веттели не уловил никакого движения за спиной, хотя это чувство было у него прекрасно развито) возникло странное угрюмое существо, вроде бы человеческой природы, а вроде бы и не совсем. Больше всего оно напоминало старенького сморщенного гоблина, искусно замаскированного под человека, а может быть, гоблины были у него в дальней родне.

— Мистер Коулман подберёт вам форму по размеру и покажет комнату. Располагайтесь, отдыхайте, у вас очень утомлённый вид. К занятиям вам приступать только через неделю, когда мисс Топселл перестроит расписание, так что успеете подготовиться. Главное, не волнуйтесь, мальчик мой, всё будет хорошо! — профессор покровительственно похлопал его по плечу, — Уверен, вам у нас понравится.

— Спасибо, сэр, — выдохнул Веттели от души. — Я буду очень стараться.

— Идемте, сэр, — проскрипел замаскированный гоблин и фамильярно потянул Веттели за рукав. — Пожалуй, мы поселим вас в башне, — он бросил на профессора Инджерсолла вопросительный взгляд из-под кустистых рыжих с проседью бровей.

— Да-да, — немного рассеяно кивнул тот. — Лорду Анстетту там будет удобно, я уверен.

Ещё бы ему не было удобно! Да он с младенческих лет не имел комнаты лучше! Собственно, с тех пор, как будущий лорд Анстетт покинул детскую в родительском доме, он вообще никогда не имел отдельной комнаты, только место в спальне на несколько человек, и даже походный шатёр приходилось делить с денщиком.

Из-за того, что помещение находилось под крышей одной из боковых башен, планировку оно имело необычную: две стены смыкались углом, а третья, с узким как бойница окошком и широким как скамья подоконником, изгибалась плавной дугой. Окно было наполовину зашторено красной портьерой, от этого в комнате царил приятный тёплый полумрак. Стены были оклеены бумажными обоями песочного оттенка, с орнаментом в виде медальонов. Потолок над кроватью был скошен и образовывал нечто вроде алькова. Кроме кровати, застеленной немного колючим клетчатым пледом, в комнате имелся письменный стол с настольной лампой под красным абажуром и скромной чернильницей, два стула, маленький комод с зеркалом, полки для книг с несколькими потрепанными томами, вероятно, оставшимися от прежнего жильца, и вешалка для верхней одежды. На полу лежал трогательный домотканый коврик под цвет пледа — красно-буро-бежевый. Традиционный камин заменяла небольшая железная печь континентального фасона, рядом стояла корзинка дров. Узкая дверь в прямой стене вела в крошечную ванную с ватерклозетом. Веттели так и замер на пороге в восхищении. Отдельного туалета у него не было даже в младенчестве, тогда он обходился несколько иными средствами, более соответствующими нежному возрасту.

— Располагайтесь, сэр. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь, моя комната в этом же корпусе, третья от чёрного входа, вам любой покажет. Какой у вас номер одежды? — Коулман окинул фигуру новичка беглым взглядом. — Так, понятно. Кастелянша вам что-нибудь подберёт. Нам недавно завезли новые комплекты для старшеклассников, думаю, вам должно подойти. А мантия, уж простите, будет великовата, — в тоне, каким это было сказано, Веттели уловил некоторое пренебрежение. Похоже, смотритель счёл его вид недостаточно внушительным. — Ужин у нас подают в семь вечера, обеденный зал в центральном крыле. Ну, я пошёл, сэр…

С минуту Веттели слушал, как на лестнице стихают шаркающие шаги смотрителя, потом подошёл к окну и провёл возле него не меньше десяти минут, любуясь чудесным осенним видом, открывшимся с высоты. Окно выходило на север, из него можно было разглядеть и подъездную аллею, и деревню в окружении полей, холмов и разноцветных рощ, и извилистое русло реки, в которую впадал гринторпский ручей. А у горизонта вроде бы даже просматривались постройки Эльчестера, хотя не исключено, что их он видел только в своём воображении: уже начинало смеркаться, и в такой дали сложно было что-то понять наверняка.

«Вечером станет ясно, что к чему. Если это Эльчестер, то будет видно огни, — сказал он сам себе. — А теперь пора разобрать вещи».

Да, это, конечно, был серьёзный труд, учитывая, что весь запас личных вещей у капитана Веттели размещался в одном походном мешке. Половина из них вообще не заслуживала никакого внимания, зато вторую половину он очень хорошо разместил. Документы спрятал в выдвижной ящик стола, а на его суконной поверхности поставил трогательную семейную фотографическую карточку в рамке: отец сидит в кресле, в вольной позе, закинув ногу на ногу, с трубкой в руке, а рядом его маленький сын скачет на деревянной лошадке, белой в яблоках, с шальным раскосым глазом. Ради этой лошадки, нежно любимой в детстве, Веттели и таскал с собой фотографию по всем фронтам. Несколько любимых книг заняли место на полке. Рядом очень красиво встали латунная масляная лампа, кувшинчик с узким горлышком и резная деревянная статуэтка слона из Махаджанапади, гипсовая роза из песков Такхемета и закопченный керамический обломок боевого голема оттуда же. Обломок был безобразен на вид, и воспоминания с ним были связаны не самые приятные (великое чудо, что не голем угробил капитана Веттели, когда они столкнулись ночью в песках, а наоборот), зато его присутствие придало интерьеру романтически-брутальные черты. «Хорошо, что не выбросил», — похвалил себя Веттели, он уже давно порывался это сделать, да всё как-то жалел. Над кроватью, на гвозде, предусмотрительно вбитом кем-то в стену, он повесил трофейный тройной катар, украшенный серебряной насечкой и перегородчатой эмалью. Потом подумал, и перевесил оружие на противоположную стену, над столом, потому что если такая штука сорвётся и упадёт на спящего, тот рискует уже никогда не проснуться. Освободившийся гвоздь заняла набольшая ритуальная маска: чёрная, с белыми клыками и третьим глазом во лбу. Горец, что продавал её на базаре в Лугуни, уверял, будто она хранит от невзгод. Может быть, врал, а может, и нет, учитывая, что её владелец был до сих пор жив.

Горской маской перечень ценных вещей лорда Анстетта исчерпывался. Всё остальное, включая три пистолета с запасом патронов, наградной кортик и десяток узких метательных ножей (одним из их компании был недавно убит Упырь Барлоу), он просто вывалил из мешка в ящик комода, и сам мешок запихнул туда же, чтобы не портил интерьер своим облезлым видом. Прежде он никогда не позволил бы себе подобной небрежности в обращении с оружием, но теперь началась мирная жизнь, значит, всё можно. Из принципа!

День клонился к закату, и к тому моменту, когда новый жилец закончил разбирать своё хозяйство, в комнате сгустился лёгкий полумрак. До ужина оставалось полчаса. Веттели включил настольную лампу, придавшую помещению ещё больше уюта, забрался на кровать с ногами и принялся тихо любоваться своим новым жильём, попутно прикидывая, как бы его ещё усовершенствовать. В итоге решил выпросить у няни горшок с красным цикламеном и вышитую подушку, в невысокий глиняный кувшин, найденный внутри комода, набрать и поставить сухих цветов, а на оставшуюся часть пособия купить что-нибудь на комод, лучше всего — парных бело-рыжих фарфоровых собак, каких обычно сажают на каминную полку. Ещё не помешало бы добавить книг и обзавестись красивым письменным прибором с двумя чернильницами, подставкой для перьев и карандашей, пресс-папье, отделением для скрепок и встроенными механическими часами, но это уже в более отдалённой перспективе…

…Из размышлений о благоустройстве его вывел негромкий стук в дверь.

— Мистер Веттели? Вы тут? Я могу войти? — голос был женским, очень приятным.

— Да-да, конечно! — он поспешил отворить дверь.

На вид ей было двадцать с небольшим. Милое лицо с чертами скорее континентальными, чем островными, гладкие каштановые волосы собраны в пучок, весёлые глаза, немного смущённый вид… Словом, лорд Анстетт с первого взгляда счёл гостью очаровательной до невозможности. Общее впечатление портил только белый медицинский халат, немного небрежно наброшенный поверх простого серого платья, похоже, домашнего, и очень подозрительный маленький саквояжик в руках.

— Проходите пожалуйста, — пригласил он, неловко отступая вглубь комнаты. — Вы…

— Я Эмили Фессенден, состою при школе врачом, — поспешно выпалила она, видимо, стараясь окончательно справиться с собственным смущением. — Профессор Инджерсолл велел мне вас навестить, сказал, что после войны вы выглядите нездоровым. Вообще-то, я обслуживаю женский контингент, но наш второй врач, мистер Саргасс, до пятницы в отъезде. Так что придётся вам смириться с моим обществом. Надеюсь, вы не станете протестовать, убегать и прятаться? А то некоторые молодые люди… — она сделала многозначительную паузу.

— Не стану, — испуганно заверил Веттели, которому при виде белого халата на самом деле захотелось именно убежать и спрятаться. Такхеметский полевой госпиталь оставил ему самые неприятные впечатления о медицине.

— Замечательно, — похвалила она, пряча улыбку. — Тогда перестаньте от меня пятиться, снимите рубашку и ложитесь на кровать… только не на плед, он колючий.

— Разве я пячусь? — удивился Веттели, ему казалось, он держится очень неплохо.

— Как от ядовитой кобры, — заверила она.

— Ох, простите, — пробормотал он, совсем смутившись, и больше ничего говорить не стал, лишь покорно исполнил, что было велено, зажмурил глаза и замер в неприятном ожидании.

Напрасно он так боялся. Оказалось, что медицина в лице мисс Фессенден — это совсем не то, что медицина в лице полевого хирурга, майора Скотта. Оказалось, что она может быть даже приятной и обходиться без кошмарных процедур вроде грубого тыканья пальцем в сломанное ребро и лошадиных доз противостолбнячной сыворотки. Не было даже неприятный прикосновений ледяного стетоскопа, его согрели в ладонях.

— Ну, вот и всё, зря вы дрожали… да открывайте уже глаза, честное слово, всё кончилось!

Он послушно открыл.

Она сидела рядом и была чрезвычайно мила. Она успокаивающе улыбалась, но серые глаза смотрели серьёзно, даже грустно.

— Разве я дрожал?

— Как первокурсник перед прививкой оспы… Знаете что? Давайте-ка вы дня три полежите в постели, это пойдёт вам на пользу. Я распоряжусь, чтобы еду вам приносили в комнату. И завтра загляну к вам ещё, сделаю инъекцию, так что будьте морально готовы, хорошо? А это будете пить три раза в день, — она поставила на комод склянку тёмного стекла.

— Это…

— Это общеукрепляющая микстура. Она не страшная, не горькая и не кусается. Мы с вами договорились?

— Так точно… в смысле, да, мисс Фессенден, — покорно согласился он по армейской привычке с медициной не спорить и вопросов не задавать, хотя никакой нужды в постельном режиме не видел. Досадно было тратить впустую три дня. С другой стороны, она обещала зайти ещё раз… От этой мысли на душе сделалось необыкновенно радостно.

Теперь она уже не скрывала смех.

— Ау! Вы и дальше намерены лежать, как замороженный? Отомрите! Уже можно шевелиться! Наденьте рубашку, в комнате прохладно. И пледом укройтесь… Вставать как раз не обязательно, я сама прекрасно найду дорогу до двери… А у вас тут мило, чувствуется индивидуальность, — она с одобрением огляделась, заметила маску на стене. — О, а это кто такой? Выглядит жутковато.

— Это какой-то восточный бог или специальный дух, предназначенный, чтобы хранить от невзгод, — пояснил Веттели, натягивая на голые плечи колючий плед.

— Вот как? Тогда передайте ему от меня, что с работой он справляется плоховато!

…Она ушла, а он так и остался лежать на спине неподвижно и думать о том, что надо же было уродиться таким непроходимым ослом! Надо же было так идиотически себя вести! Страшно представить, что мисс Фессенден про него подумала!

Он был очень, очень недоволен собой. От этого и ужин, доставленный школьной прислугой прямо в комнату, показался безвкусным, и сама прислуга, молодая, приятная на лицо, но немного слишком пышнотелая особа в белом передничке, никакого интереса не вызвала, хотя улыбалась весьма кокетливо, если не сказать, обольстительно. Ах, напрасно бедняжка старалась, расточала свои чары впустую. В тот миг, когда Норберт Веттели увидел на пороге своей комнаты мисс Эмили Фессенден, все остальные женщины перестали для него существовать.

…Должно быть, сказались волнения последних дней и наступила реакция: наутро Веттели сам не испытывал ни малейшего желания не только вставать, но даже просыпаться. Так и продремал весь день, в обнимку со сборником готических рассказов, оставшимся от прежнего жильца. В них повествовалось о призраках, гомункулусах, вампирах, родовых проклятиях, опасных экспериментах по раздвоению личности и тому подобных проявлениях мрачной стороны бытия. Несколько сюжетов Веттели счёл занимательными, остальные были откровенной безвкусицей, рассчитанной на самого неискушённого читателя. Неудивительно, что они навевали сон.

Мисс Фессенден, как и накануне, появилась незадолго до ужина. К этому времени Веттели как раз успел выспаться, и сумел более ли менее внятно поддержать учтивую беседу о погоде за окном. Когда же выяснилось, что обещанная инъекция будет всего-навсего в руку, а не в то деликатное место, которое совсем не хочется демонстрировать малознакомым женщинам, настолько воспрянул духом, что по собственной инициативе похвалил местный пейзаж и осмелился спросить у мисс Фессенден, откуда она родом. Оказалось, из Ицена. Ицен он тоже похвалил. На самом деле, ничего сколь-нибудь примечательного в этом городке не было, но если там рождаются такие очаровательные девушки, он определённо заслуживает самого уважительного отношения. Так подумал Веттели про себя, и только когда мисс Фессенден ушла, сообразил, что вторую часть надо было сказать вслух — вышел бы комплимент. Пришлось снова бранить себя ослом.

И это было только начало — вот что ужасно!

Вторые сутки постельного режима дались Веттели уже не так легко. Он добил-таки готические рассказы, перечитал «Короля Ллейра», полчаса провёл на подоконнике, любуясь хвалёным местным пейзажем, после обеда его зашёл навестить Токслей, скрасил одиночество. Но всё равно, день тянулся и тянулся, хотелось новых впечатлений. И когда ближе к вечеру пришла мисс Фессенден со своим саквояжиком, он не выдержал и взмолился:

— Пожалуйста, можно мне завтра прогуляться по парку? Я так устал лежать…

Она смерила его строгим и внимательным медицинским взглядом, потом весело рассмеялась и сказала, скорее утвердительно, чем вопросительно:

— Хотите увидеть фей.

— Да! — мужественно признался капитан.

— Ну, что ж, подышать свежим воздухом вам тоже будет полезно.

Тут его идиотизм и явился миру во всей красе!

«Ах, но ведь мне совсем незнакома здешняя округа! Не были бы вы столь любезны, не согласились бы составить мне компанию?» — вот что он должен был ей сказать. Может быть, она согласилась бы. Может быть, она сама этого ждала.

— Спасибо, мэм, — сказал он с чувством.

На том и распрощались до следующей процедуры.

После этого он мог сколько угодно ругать себя последними словами — момент был упущен, бездарно и безвозвратно. Представится ли второй?

Этот парк не был посажен людьми. Он возник задолго до их прихода, и был частью Великого леса Броселианд, покрывавшего в доисторические времена едва ли не четверть континента и все Острова, тогда ещё не принадлежавшие людям. Его мощные дубы, длинноствольные буки и раскидистые грабы были прямыми потомками тех дерев, что видели кровавые битвы фоморов с племенами богини Дану и благородные поединки рыцарей-сидов, слышали пение первых кельтских друидов, могущественных, как сами боги…

Великий лес отступил под ударами топоров, давая место пашням, пастбищам и городам. Лишь малые его частицы уцелели, приспособились к новым обитателям Островов, стали домашними, почти ручными. Но каждая из этих частиц и по сей день хранит под своей сенью древние тайны Великого Леса, доступные очень немногим из тех, кто воображает себя её хозяином…

Откуда ему в голову пришла такая мысль? Брёл по тропинке, нарочно громко шурша опавшей листвой, собирал красивые стебельки для кувшина, думал о том, как хорошо было бы идти вот так вдвоём… И вдруг будто нашептал кто-то невидимый. И в воздухе разлилась странная синь, и стихли все звуки, даже сухие листья перестали шуршать, будто их кто-то облил водой.

А потом он заметил ЕЁ. Она сидела на самой макушке маленькой каменной совы, удобно устроившись между ушей. У неё не было ни стрекозьих крылышек, ни высокого остроконечного колпака, и одета была не в шёлк и вуаль, а в какую-то бесформенную хламидку, выкроенную из жёлтых кленовых листов и подпоясанную белым шнурком от спортивной туфли. Рыжие волосы были всклокочены, острые ушки подёргивались, как у встревоженной лошади, вдобавок, она ела ягоду рябины, вгрызалась в неё, как в яблоко, и весь подбородок был перепачкан горьким оранжевым соком. В общем, сказочной красавицей это растрёпанное существо не назвал бы никто.

И всё-таки она была самой настоящей фей, Веттели сразу это понял и ни на миг не усомнился. Он замер на месте, боясь даже дышать, чтоб не спугнуть.

Но существо оказалось не из пугливых. Оно лихо отшвырнуло огрызок ягоды, вытерло своё маленькое остренькое личико тыльной стороной ладони и сказало очень буднично, будто нарочно его здесь поджидало:

— А! Пришёл!

— Пришёл, — подтвердил Веттели — а что ещё ему оставалось?

Фея по-собачьи повела носом, к чему-то принюхиваясь. Сморщилась, чихнула и велела:

— Уходи. Ты плохой. От тебя пахнет кровью и смертью.

— Нет, я хороший, — возразил Веттели. Звучало глуповато, но уходить он не хотел… — Просто я был на войне.

Она небрежно махнула рукой.

— А, война… Я знаю войну, я помню. Это когда люди в железных одеждах машут железными палками, а потом хоронят своих мёртвых где попало. Фу!..

«Люди в железных одеждах»! Ого! Речь явно о рыцарях, закованных в латы. Сколько же лет живёт на свете это эфирное создание?

— …Но ты врёшь. Войны нет уже давно. Ещё не родился дед твоего прадеда, когда она кончилась.

— Это здесь её нет. Война была за морем.

Фея энергично кивнула.

— Да, где-то далеко война была. Я видела, как над холмами кружили перитоны[2]… Ну и хорошо! — бессердечно подытожила она. — Пусть ваши мёртвые валяются за морями. Ладно, оставайся, поговорим. Я Гвиневра… только не подумай, будто таково моё настоящее имя! Родные зовут меня совсем иначе, а это я взяла нарочно, для людей, в память об одной знакомой даме… Между прочим, тебе удобно так со мной разговаривать? А то могу увеличиться до твоего роста. Или тебя уменьшить…

— Не стоит! Мне очень удобно, честное слово! — поспешил заверить собеседник.

— Ну и славно, значит, не будем тратить на это время, оно нынче дорого. Итак, я Гвиневра. А ты Норберт Реджинальд Веттели. Очень мило с твоей стороны. Будем знакомы!

Вот и пойми, что с его стороны «мило»? Что он наречён Норбертом Реджинальдом Веттели? И откуда только узнала, ведь сам он представиться так и не успел!

— Мило, что ты пришёл меня навестить, — пояснила «Гвиневра», она читала его мысли как раскрытую книгу. — Не понимаю, зачем тебе это? Ну, сижу на сове, ем рябину — что здесь интересного? А все ходят и смотрят, ходят и смотрят… Откуда у вашего народа такое нездоровое пристрастие — подглядывать за фейри?

Веттели смутился, такой постановки вопроса он не ожидал.

— Не знаю… Просто из-за нас, людей, мир так изменился в последние столетия… Вас осталось так мало…

— Мало? — «Гвиневра» с пренебрежением фыркнула. — Вот ещё выдумал! Вы люди, склонны преувеличивать собственное значение. Нас ровно столько, сколько было всегда. Просто не все могут нас видеть. Ты — можешь, потому что среди твоих предков был кто-то из старшего народа. А другим не дано. Если, конечно, мы сами им не покажемся. Но это развлечение на любителя, а таковых среди нас, по счастью, немного.

Вот так они себя, оказывается, называют! Не «маленький народец», а «старший народ»! Наверное, это справедливо.

— Среди моих предков были феи? — потрясся Веттели.

— Не обязательно. Не думаю. Мы редко путаемся с людьми. Скорее уж кто-то из ши или тилвит тег, — «Гвиневра» явно не одобряла подобную разнузданность нравов. — Иначе с чего бы ты уродился таким красавчиком? Вы, люди, обычно уродливы, как бесснежная зима. А если среди вас вдруг попадается экземплярчик поприличнее — верный признак: ищи старшую кровь. В тебе её полно. Пожалуй, ты мог бы стать друидом, если бы хорошенько потренировался и отказался от своей нелепой одежды, она тебе не к лицу.

Становиться друидом Веттели ни под каким видом не собирался, он всегда старался держаться в стороне от религии и политики. Поэтому поспешил сменить тему.

— Скажи, это было давно?

Человек, пожалуй, не понял бы вопроса и стал уточнять, о чём речь. Фея поняла всё.

— Давно ли какая-то из твоих прапрапрабабок грешила с сидом? Недавно. При короле Артуре… хотя, нет. Минимум на сотню лет позднее. И похоже, она была не одна такая. Явно вижу три разные линии… или восемь? В общем, много. Так ты точно не хочешь пойти в друиды? — определённо, от «Гвиневры» ничего нельзя было утаить.

— Не хочу, — признался Веттели.

— Зря. Тогда пообещай мне одну вещь. Круглая облезлая штука у тебя на шее…

— Эта? — Веттели извлёк из-под рубашки монету.

— Именно! Право, какая же дрянь! Никакой красоты, ни-ка-кой! Обещай ни за что её не снимать, пока живёшь в Гринторпе… Ужасное название! Если бы боги были добрее, они раз и навсегда запретили бы людям упражняться в топонимике… Так ты обещаешь? Учти, если не будешь капризничать, я исполню твоё самое сокровенное желание! Ну? Клянись!

— Обещаю и клянусь! — поспешил заверить Веттели, порядком сбитый с толку. За ходом мысли феи было не так-то просто уследить.

— Вот и умница! Можешь загадывать желание. Только не думай слишком долго, от этого стареют. И вслух не произноси, мало ли, кто захочет подслушать.

Долго думать не было нужды. Стоило заговорить о сокровенном, как в уме сразу же возник пленительный образ мисс Фессенден, и ничто другое туда уже не пошло.

— Ах, — сказала фея разочарованно. — Я могла бы и сама догадаться! Вы, люди, такие одинаковые, такие предсказуемые… Но как раз в этом вопросе моё вмешательство совсем необязательно. Придумывай другое желание! Или нет! Я сама решу, как будет лучше. От тебя сегодня всё равно не добиться толку. Можешь идти и смотри, никому про меня не рассказывай… Хотя, почему бы и нет? Ладно, рассказывай кому хочешь, но не упоминая имён. Я не ищу дешёвой популярности в твоём народе. О’ревуар, как теперь говорят на континенте! Было приятно поболтать, заглядывай по пятницам на чай!

Так она сказала и исчезла, рассыпавшись фонтанчиком белых искр. Осталась только маленькая каменная сова. Она подмигнула Веттели каменным глазом, насмешливо щёлкнула каменным клювом и снова притворилась обычной парковой скульптурой, только смотрела уже в другую сторону. Интересно, замечают ли школьные садовники, что здешние статуи ведут себя немного странно? Или в Гринторпе это в порядке вещей?

…— Ну, как ваша прогулка? — спросила вечером мисс Фессенден. — Повезло ли увидеть фею?

— Повезло. Мы очень мило беседовали у статуи совы.

— Чт-о?! Вы беседовали с феей? — брови девушки удивлённо поползли вверх, она взглянула на пациента едва ли не с тревогой, но тут же заулыбалась. — Вы шутите!

— Нет, не шучу, — не согласился Веттели. — Мы действительно беседовали какое-то время. А что, разве это у вас не принято?

Мисс Фессенден покачала головой.

— Насколько мне известно, за всю историю нашей школы ничего подобного ещё не случалось. Порой младшие ученики жалуются на боггартов, что те их дразнят по ночам. На чердаке иногда видят даму с петлёй на шее, она стонет и зовёт своего сына, это слышали многие. Но чтобы феи разговаривали с людьми! Обычно они только мелькнут и сразу рассыпаются искрами, даже разглядеть толком не удаётся. Вы уверены, что хорошо себя чувствовали и вам не почудилось?

Теперь уже рассмеялся Веттели.

— Уверен, мисс Фессенден! Честное слово, я не склонен к галлюцинациям! Если хотите убедиться, давайте как-нибудь сходим в парк вместе. В пятницу я как раз приглашен на чай.

Вот он — СЛУЧАЙ! Представился-таки снова! И на этот раз он его не упустил! Интересно, это заслуга «Гвиневры» или он сам начал понемногу выходить из состояния клинического идиотизма?

Мисс Фессенден продолжала не верить своим ушам.

— То есть, вы хотите сказать, что фея пригласила вас на чай?! Невероятно! Я непременно пойду с вами в пятницу. Это мой долг, в конце концов — убедиться, что с вами всё в порядке…

О! Вот и ей подвернулся удобный повод принять приглашение! Как удачно всё сложилось!

— … А о чём ещё вы говорили с феей? — теперь в её голосе звучало не столько сомнение, сколько чистое детское любопытство.

— Ох, даже не знаю… О моих предках и о людях вообще. Знаете, так трудно уследить за ходом мысли фей! Но кончилась наша беседа тем, что она обещала исполнить моё самое сокровенное желание.

— Правда? И какое же желание вы загадали? Или это секрет?

— Да так, кое-что личное, — Веттели постарался ответить небрежно, будто речь шла о пустяках, но почувствовал, как щекам стало горячо. — Она всё равно не хочет его исполнять. Сказала, что сама придумает для меня что-нибудь поумнее.

Мисс Фессенден покачала головой.

— Потрясающе! Даже не знаю, верить вам, или нет!

— В пятницу! — заговорщицки напомнил Веттели.

…После этого разговора он осмелился думать о ней не «мисс Фессенден» а «Эмили». Пока ещё не «моя Эмили» а просто «Эмили» — чтоб не сглазить.

Утром пришла прислуга от смотрителя Коулмана, принесла стопку чистой одежды.

Школа Гринторп гордилась своим демократизмом, поэтому и ученикам, и учителям полагался один и тот же форменный костюм: мягкие шерстяные брюки, фланелевая рубашка, белый свитер грубой вязки с острым вырезом и вензелем «G», вышитым на груди.

Веттели быстро разобрал принесённые вещи, привычно оделся. Да-да, именно привычно. Гринторп явно гнался за славой Эрчестера. Во всяком случае, форменные костюмы двух школ совпадали почти в точности, и различались только эмблемой. В свои школьные годы юный Норберт носил на груди вышивку «Е». И ещё круглые очки с простыми стёклами. Cчиталось, что они придают молодым людям серьезный и интеллектуальный вид. На деле же, это было всеобщее несчастье, повод для бесчисленных замечаний и дисциплинарных взысканий. Их забывали, теряли и ломали, с умыслом или без оного. Их ненавидели чуть не до слёз. Право, жуткое было зрелище: сидят в классе человек тридцать, и все таращатся круглыми стёклышками! Слава добрым богам, в Гринторпе до такой глупости не дошли, и к ученической форме никакие дополнительные аксессуары не прилагались. Зато учителя должны были надевать на урок поверх свитера чёрную мантию с рукавами до середины локтя, покроем напоминающую детскую распашонку, и академическую шапочку с кисточкой. Но Веттели, собиравшийся не на урок, а на завтрак, вообразил, будто в обеденном зале можно обойтись и без них.

Напрасно он так думал.

Едва он успел спуститься по башенной лестнице и выйти в нижний боковой коридор левого крыла, как его окликнул строгий и неприятно хриплый голос.

— Молодой человек! — Веттели обернулся. — Да-да, я к вам обращаюсь! Вы из какого класса? Вы новенький? Почему я не вижу вас на занятиях? И реферат по новейшей истории вы до сих пор не сдали, а последний срок истёк ещё вчера!

Кругленький низенький господин средних лет, с заметной лысиной в седеющих волосах, в тёплом сером шарфе вокруг горла, (не иначе, простуженного), стоял руки в боки и с праведным негодованием смотрел на него поверх отвратительно круглых очков.

«До чего неприятный тип!» — подумал Веттели, но ответил очень учтиво:

— Простите, сэр, боюсь, вы ошибаетесь. К сожалению… — какое там сожаление! Счастье, счастье великое! — …я не ваш ученик, а новый преподаватель по военному делу. Норберт Веттели к вашим услугам.

— Неужели? — его ещё раз оглядели с ног до головы очень неодобрительным и недоверчивым взглядом. — Что ж, я проверю. И если выяснится, что вы морочите мне голову…

Веттели постарался улыбнуться как можно более любезно, ему хотелось понравиться этому «неприятному типу», просто потому, что тот был частью Гринторпа, который так нравился ему самому.

— Уверяю вас, сэр, я именно тот, за кого себя выдаю! Профессор Инджерсолл, мистер Коулман, мистер Токслей и мисс Фессенден могут это подтвердить.

— Я непременно переговорю с профессором. Учтите! — историк погрозил пухлым пальчиком. Похоже, он так ему и не поверил. И даже не счёл нужным представиться. Поправил кашне и с обиженным видом удалился.

А Веттели свернул за угол, в главный коридор и снова услышал голос за спиной. Точнее, голоса — юношеские, ломкие.

— О! А это ещё кто такой? Новенький? С какого курса?

— С выпускного, наверное. Вроде, с их этажа идёт.

— Ну да! В выпускной новичков не берут, забыл, что ли?

— Правда… Так что он, к нам, что ли? Надо тогда с него…

Дослушивать, что от него ещё хотят, кроме реферата по истории, Веттели не стал. Именно в этот момент он поравнялся с большим зеркалом у входа в гардеробную мальчиков — и вздрогнул. Шайтан-шайтан, как говорят в песках! Из зеркала на него изумленно смотрел он сам, но не нынешний, боевой офицер, прошедший войну, а школьник, причём даже не выпускного класса. Потому что в шестнадцать лет он был здоровым, спортивным юношей со свежим цветом лица, а за полгода до этого вместе с половиной школы переболел скарлатиной и выглядел примерно как сейчас. Разве что выражение лица было мягче, подбородок не знал бритвы, и на лбу ещё не появился маленький шрам от прошедшей вскользь пули. Но если не вглядываться в детали…

В общем, больше он не медлил. Юркнул за угол, пулей взлетел по лестнице, напялил мантию, нахлобучил шапочку и уже в таком обновлённом виде добрался, наконец, до обеденного зала. Дорогу спрашивать не пришлось, безошибочно сориентироваться на местности помог запах жареного бекона и медовых плюшек. Пришёл, пожалуй, рановато, свободными оставались почти все столы. Но Токслей был уже здесь, как всегда громогласный и бодрый.

— О! Капитан! С выходом в свет вас! Между прочим, надевать мантию к завтраку необязательно, достаточно форменного костюма.

— Ну, это кому как, — пробормотал Веттели удручённо. — Мне, к сожалению, без неё пока не обойтись, — сказал так, а сам подумал, сколь же глупо он будет смотреться в этой длиннополой чёрной хламиде на занятиях по военному делу. — Но как в ней строем командовать — не представляю. Ещё кисточка эта… Чудно́! — он представил, как кисточка болтается перед прицелом.

Токслей шумно рассмеялся.

— Господи, да кто же заставляет вас вести военное дело в мантии! Полковник Гримслоу, к примеру, являлся на занятия в своём старом мундире, тот еле сходился на его пузе. А ваш пока ещё вам впору, уж не знаю, надолго ли, — он расхохотался снова. — На худой конец, обойдётесь свитером.

— Нет, — мрачно возразил Веттели, сам не зная зачем, умнее было бы промолчать, — свитером я не обойдусь. Меня в нём принимают за школьника.

— Кто? — удивился Токслей.

— Все.

— Нет, правда? — заинтересовался лейтенант. — Ну-ка, снимите мантию, интересно на вас взглянуть! Может, всё не так плохо, как вам кажется? И шапку, шапку тоже!

Веттели с обречённым видом исполнил просьбу.

— Да! — признал Токслей, внимательно изучив сослуживца со всех сторон. — Так никуда не годится. Господи, да вы и правда совсем мальчик! Я бы сам принял вас за ученика, не будь с вами знаком. Забавно! В форме вы смотритесь более внушительно.

— Форма мне надоела, — пожаловался Веттели. — Буду носить штатское, даже если оно — мантия… Кстати! — вспомнил он. — Встретил сегодня в коридоре одного субъекта в круглых очках, кажется, он историк. Хотел вытребовать у меня какой-то реферат. Не подскажете, как его зовут, а то он не представился.

— А-а! — усмехнулся лейтенант. — Встретились с нашим Хампти-Дампти?[3] Нет, не подумайте, что это просто прозвище. Его действительно так зовут: Уилберфорс Дампти. Пренеприятная личность, дети от него стонут.

— Надо же! — присвистнул Веттели. — Ещё и Уилберфорс! Неудивительно, что у него дурной нрав. Должно быть, нелегко ему приходится в жизни. Я бы так не смог.

— Ваша беда в том, — назидательно молвил Токслей, — что вы всегда ищете оправдания чужим грехам. — Веттели так и не понял, серьезен он, или, по своему обыкновению, насмешничает.

Следующие два дня прошли для Веттели очень напряжённо: он изучал программы по своему курсу и удивлялся, кто, а главное, когда их составлял. Автор, несомненно, был большим знатоком военного дела, вот только жил он в ту эпоху, когда не было ни бронеплойструмов, ни боевых големов, а может, и пороха-то не успели изобрести. Во всяком случае, развивать меткость ученикам предлагалось по старинке, при помощи лука и стрел, а выпускной класс допускался до арбалета.

Сам Веттели, имевший репутацию отличного стрелка, арбалета даже в руках не держал. В Махаджанапади пытался освоить традиционный бамбуковый лук со стрелами из тростника, чтобы обходиться без лишнего шума в ночных вылазках, но дело не пошло. Нет, не то чтобы совсем. Окажись его противником, к примеру, священная корова — в неё бы он, скорее всего, попал, если бы она бродила неподалёку, и не было бокового ветра. Но поразить более мелкую цель ему удавалось редко. Так что на роль наставника он решительно не годился. И так было буквально во всём. У них с неизвестным автором программы были совершенно разные представления о войне. Единственным более ли менее коррелирующимся пунктом оказалась строевая подготовка. «Ну, значит, с неё и начнём, а дальше будем действовать по обстановке, — решил для себя Веттели. — Главное, чтобы без громких песен в школьном дворе».

Но не дошло даже до строевой. На шестое утро его призвал профессор Инджерсолл.

— Норберт, дорогой! Выручайте!

Это прозвучало так экспрессивно, что Веттели даже испугался, что тут у них стряслось.

— Беда у нас, Берти, беда!.. Вы простите, что я к вам по имени? Ведь я знал вас ещё младенцем. Когда ваш дед был ещё жив… Так о чём это мы? Ах, да! Наш биолог, мистер Скотт, вынужден срочно уехать на месяц-другой, у него личные обстоятельства! Очень не хотелось бы исключать его из штата и брать на это место нового человека. Вы ведь согласитесь его подменить? Как у вас с естествознанием?

С естествознанием у Веттели было хорошо, как и с прочими предметами школьного курса. Если что-то и подзабылось за прошедшие годы — вспомнить недолго. Если бы не военное дело, с которым надо было что-то решать: на одной строевой не выедешь.

— Ах, да боги с ним, с военным делом! Оно не входит в обязательный государственный минимум, без него можно временно обойтись, наго́ните во втором триместре. А без естествознания мы пропадём. Так что сразу после выходных приступайте. Нагрузка довольно большая, по двенадцать часов в неделю у мальчиков и у девочек…

— У девочек! Естествознание! Ох! — это вырвалось невольно, не помогла даже армейская привычка никогда не перебивать старших по званию.

Отчего-то большинство людей склонны считать юных девиц из хороших семей невиннейшими созданиями, не имеющих ни малейшего представления о скрытых сторонах взрослого мира. Но у Веттели был друг (погиб под Каали), у которого он нередко и подолгу гостил на каникулах. А у друга имелись многочисленные сёстры, у сестёр — подруги. С тех пор Веттели знал совершенно точно: когда речь заходит о пестиках и тычинках, эти юные особы понимают гораздо больше, чем следует.

Причину его сомнений профессор угадал сразу, должно быть, тоже не обольщался на счёт своих учениц.

— А мы поступим так, — придумал он. — Вести занятия у двух последних курсов попросим мисс Фессенден, думаю, она не откажет. А с младшими вам будет легче. Согласны?

— Так точно… то есть, согласен, сэр.

Мысль о том, что они с Эмили на какое-то время станут коллегами, приятно согревала душу.

2

Школьная жизнь постепенно входила в привычную колею, и три недели спустя ему уже смешно было вспоминать, с каким беспокойством он шёл на первый урок к девочкам…

Тут, ясности ради, следует заметить, что эксперимент по совместному обучению, которым школа Гринторп так гордилась, на деле заходил, прямо скажем, не слишком далеко. По сути, это были две школы, объединённые одним названием, общим зданием и хозяйством, общим руководством и, отчасти, общими учителями. При этом девочки занимали левое крыло замка, мальчики — правое, в каждом были свои жилые и служебные помещения, свои классные комнаты. И уроки для мальчиков и девочек проводились отдельно. Даже внутренний двор школы был предусмотрительно перегорожен пополам чугунной оградой, по мнению Веттели, чисто символической. Хоть и была она выше человеческого роста, но если и служила для кого-то препятствием, то, единственно, для учителей. Ни мальчикам, ни даже девочкам не составило бы труда его преодолеть. Младшие могли легко протиснуться меж прутьев, старшим ничего не стоило перелезть ве́рхом, используя в качестве удобных ступеней многочисленные кованые перемычки и завитки. Правда, за недолгий срок пребывания в школе, Веттели ещё ни разу не видел, чтобы дети такой возможностью воспользовались. Зато однажды, после заката, когда обе половины двора опустели, он, прогуливаясь перед сном, наблюдал прелюбопытную картину, как, зажав в зубах ручку своего саквояжика, лезет через забор мисс Фессенден, собственной персоной! Перемахнула, лихо соскочила и испуганно ойкнула, заметив посторонний взгляд. Но узнав «коллегу», сразу же успокоилась. «А! Это вы! А я-то подумала, вдруг Коулман. Он обязательно рассказал бы начальству, вышло бы неловко, — выпалила она, а потом сочла нужным объяснить своё неожиданное поведение. — Саргасс опять в городе, пора делать обход в изоляторе для мальчиков, там четверо с ангиной, центральное крыло уже перекрыли на ночь, а я, как назло, потеряла свой ключ. До прислуги пока-а ещё докричишься. Вот я и решила того… напрямик. Вы ведь никому не расскажете, правда?» — «Разумеется, нет!» — поспешил заверить Веттели, тогда она благодарно чмокнула его в щёку и поспешила к чёрному, торцевому входу в правое крыло.

Центральное же крыло, тщательно запираемое на ночь, днём служило местом соприкосновения мужской и женской половин школы. В нём, помимо верхних помещений хозяйственного назначения, размещался обеденный зал (но опять же, на два отделения), гимнастический зал, несколько больших парадных аудиторий, учительская комната, директорский кабинет и великолепный зал для торжеств. А ещё — кабинеты со сложным оборудованием: физика, химия и алхимия, магия. И естествознание в их числе. Должно быть, школа посчитала накладным их дублировать.

Веттели этому был рад. В центральном крыле всегда было гораздо тише и спокойнее, чем в боковых, где дети сновали как огненные шары, выпущенные из ствола противоголемной гаубицы. От детей Веттели старался держаться в стороне настолько, насколько вообще позволял его нынешний род занятий. Он с самого начала подозревал, что педагогика — не его стезя, и за три недели только укрепился в этом мнении, не испытывая при этом ни огорчения, ни разочарования, ни беспокойства. Преподавание не приносило ему радости, не вызывало интереса — ну и что? За семь лет он возненавидел и армию, и войну — это не мешало ему считаться отличным офицером. Он привык старательно и честно исполнять то, что должно, а нравится — не нравится — это понятия из какой-то другой, незнакомой ему жизни.

Может быть, именно потому, что у него не было никаких профессиональных амбиций, что он не стремился никому ничего доказывать и самоутверждаться, просто спокойно и по-военному чётко исполнял поручение, всё с первых уроков покатилось ровно и гладко. Чтобы вспомнить школьный курс естествознания, хватило нескольких ночей в библиотеке. Правда, Эмили потом ругалась, что ему нельзя было утомляться, что он опять зелёный как покойник, но ничего, не развалился, случалось и дольше не спать. С учениками тоже не возникло проблем. К третьему курсу их уже успевали приучить уважать командный голос, сам же Веттели за время службы овладел этим инструментом в совершенстве. Прав оказался Токслей: те же новобранцы, не лучше, не хуже. Вполне управляемые, если не впадать с ними в крайности: не делать неоправданных поблажек, но и не требовать невыполнимого. В общем, с парнями он поладил легко, и скоро стал замечать признаки их доброго отношения. Это было приятно.

Но девочек Веттели поначалу опасался, ведь их в числе новобранцев не случалось никогда.

Особенно не по себе ему стало, когда, проходя мимо группы старшеклассниц, услышал за спиной, приглушённо:

— Ой, смотрите, смотрите, кто это?

— Это новый учитель, ведёт естествознание вместо мистера Скотта.

— Ах, какая прелесть! Шарма-ан! Он и у нас будет вести?

— Нет, у нас врачиха. Он только у мальчиков и малышей.

— Ну-у! Почему-у? Такой хорошенький! Вечно нам не везёт! — и, мечтательно, — Ах, если бы его нам поставили, уж я бы тогда…

А в ответ насмешливо:

— Вот именно поэтому нам его и не ставят!..

Да что же это такое! — разозлился он тогда, не то на глупых девиц, не то на себя самого. Как же перестать быть «хорошеньким»? Уж и мантия с шапочкой не спасают! Отпустить, разве, бороду и усы? По школьному уставу не положено. Обриться наголо? Будут торчать уши, выйдет ещё глупее. Ограничился тем, что вспомнил детство — купил в деревенской лавке безобразные очки в металлической оправе с простыми стёклами. Но выдержал в них только один день, потом где-то потерял.

К счастью, скоро выяснилось, что маленькие девочки от новобранцев отличаются не так уж сильно, с ними тоже можно ладить. Тем более, что до пугающих пестиков и тычинок оставался почти целый триместр.

Сложнее было с новыми коллегами: большинство держалось подчёркнуто холодно, общение было чисто формальным. Кажется, настоящие учителя считали, что он не их поля ягода. И были правы, поэтому он не обижался и не пытался ничего изменить, лишь наблюдал за ними со стороны, с интересом и удовольствием, как за одним из колоритных проявлений чудесной гринторпской жизни.

Учителей, не считая его самого, лейтенанта Токслея — тоже новичка, но уже успевшего вписаться в гринторпскую компанию, мисс Фессенден, ступившую на педагогическую стезю невольно и ненадолго, и профессора Инджерсолла, читавшего выпускному классу философию, было двадцать человек, и все они представлялись Веттели персонами чрезвычайно незаурядными.

К примеру, мистер Харрис, преподававший математику у мальчиков, удивлял своей страстной увлечённостью овощеводством. Под окнами его комнаты было разбито несколько грядок, самых аккуратных и ухоженных из всех, что Веттели доводилось встречать. На них до сих пор что-то росло, не смотря на осеннюю пору. И каждый вечер, сразу после пятичасового чая мистер Харрис, облачённый, независимо от погоды, в короткий дождевик и резиновые сапожки, выходил в свой импровизированный огородик и копался в нём ровно два часа: что-то полол, рыхлил, окучивал, унавоживал… За навозом он специально ходил в деревню с маленьким, почти игрушечным ведёрком. Токслей не раз предлагал коллеге привезти целый мешок на грузовом прицепе директорского венефикара. Но мистеру Харрису нужен был не всякий навоз, а какой-то особенный, он лично его выбирал. И одними только уличными грядками его сельскохозяйственная деятельность не ограничивалась. Собственную комнату он превратил в подобие оранжереи: там под мощными лампами зрели перцы, томаты и баклажаны, зеленели перья лука и кочаны цветной капусты, а по окну вились огуречные плети, усыпанные весёленькими жёлтыми цветками.

Мистер Харрис был единственным, кто удостоил Веттели визитом в первый же рабочий день. Правда, внимание оказалось небескорыстным, и явился математик не один, а в компании с авокадо. Он так и сказал с порога:

— Вы Веттели, наш новый сотрудник? А это авокадо. Будем знакомы!

— Очень рад знакомству с вашим авокадо, сэр, — вежливо поклонился Веттели, стараясь сдержать предательски рвущийся наружу смех и выдать его за любезную улыбку, — но нельзя ли узнать и ваше имя?

— А! Я Харрис. Кит Мармадюк Харрис, но теперь не о том. Авокадо! Видите, какой у него бледный вид и вытянутый стволик? Это нехватка света! Нам нужен свет!

— Я могу вам чем-то помочь? — осведомился Веттели осторожно, он уже начал сомневаться, в здравом ли его гость уме.

— Ну, разумеется, можете! — вскричал Мармадюк Харрис с нотками раздражения в голосе. — Иначе зачем бы я тащил горшок в такую даль? Разве вы не заметили, какой у вас светлый кабинет? Южная сторона! Это надо понимать, раз вы собираетесь учить бедных детей естествознанию! Авокадо будет очень хорошо на южной стороне… То есть, летом оно пострадало бы от прямого солнца, но теперь уже осень, так что всё будет в порядке, можете не беспокоиться.

Меньше всего в этой жизни Веттели беспокоили климатические предпочтения чужих авокадо, но Харриса это не смущало, он продолжал своё:

— Ваш, с позволения сказать, предшественник не умеет ценить природу, даром что имеет к ней некоторое отношение. В классном помещении она ему почему-то мешает. Но я вижу, вы совсем другой человек и не будете возражать… Угу… — он по-хозяйски оглядел помещение, и указал пальцем на учебный скелет. — Так! Ну-ка, уберите от окна эти мощи… А во-он ту подставку тащите сюда. Ближе, ближе к подоконнику. И кафедру свою отодвиньте, не то будете задевать крону локтём… Вот здесь мы будем жить! — он водрузил своё сокровище на приготовленное место и отошёл на шаг, полюбоваться. — Здесь нам будет хорошо… Но имейте в виду, вам придётся следить, чтобы дети не трогали листья. Вообще не подпускайте близко этих маленьких варваров. Больше от вас ничего не требуется, осуществлять уход я буду сам… Да! — вспомнил уже в дверях. — Не вздумайте устраивать сквозняки! Помните: авокадо — нежное растение! — погрозил пальцем и ушёл, не прощаясь.

— Ну, что ж, будем знакомы, — меланхолически вздохнул Веттели, глядя ему вослед. — Берти, это авокадо. Авокадо, это Берти. Надеюсь, его общество не покажется вам слишком грубым. Он приложит все силы, чтобы никогда не задевать вас локтем…

А вскоре после этого странного эпизода ему пришлось свести личное знакомство с ещё одним из новых коллег, притом уже по собственной инициативе.

Хорошо, что в тот момент шёл урок у мальчиков, иначе визгу было бы гораздо больше. Да он и сам едва не вскрикнул, когда прямо из классной доски на пол хлынул целый поток слизи. Была она густой, вязкой, грязно-зелёного цвета, но при всём своём внешнем безобразии имела одно неоспоримое достоинство — пахла сиренью. И было её очень, очень много. Дети с воплями полезли на столы, и Веттели не стал им за это пенять. Героически подавив естественное желание последовать их примеру и взгромоздиться на учительский стол, он решительным шагом направился к выходу, рискуя по дороге остаться без обуви — слизь всё прибывала.

Источник её он вычислил сразу: за стеной находилась магическая лаборатория.

Так уж исторически сложилось, что обычно магию преподают мужчины. Услышишь «маг» — и в уме сразу возникнет образ худого старца с высоким челом, орлиным носом, кустистыми бровями и мудрым взглядом не по возрасту молодых глаз. Но из гринторпской лаборатории на стук выглянул отнюдь не старец, и даже не старуха, а моложавая женщина лет сорока пяти, невысокая, плотная, очень энергичная и решительная. Вдобавок, она была сердита, и от этого её тёмные, с лёгкой проседью волосы, стояли дыбом вокруг головы и шевелились, как змеи, ясно давая понять: должность может называться как угодно, но ведьма — она и есть ведьма.

— Что такое, молодой человек? У меня урок! Лабораторная по материализации, разве можно отвлекать! Я же не рукоделие преподаю! Зайдите позже! — она хотела захлопнуть дверь перед его носом, пришлось помешать ногой.

— Простите, мэм, но у меня тоже урок. И от вас к нам лезет… — он запнулся, подбирая нужное слово, — субстанция. Зелёная. И её много! — и прибавил для солидности: — Никакой возможности продолжать работу.

— Что?! — ведьма взглянула с недоумением, ещё не понимая, кто он такой и что к чему, а потом схватилась за голову, — Ах, батюшки!.. — и унеслась прочь.

— Дэлия Смолил, что ты творишь?! Почему у тебя портал открыт?! — долетело до Веттели из глубины лаборатории. — Хорошо, вбок пошло! А если бы вниз? Забыла, что под нами кабинет профессора Инджерсолла?!

Веттели пожал плечами и вернулся в класс, чувствуя себя несколько уязвлённым. Лично он не видел ничего хорошего в том, что «пошло вбок», и решил пожаловаться на мисс Брэннстоун — так её звали — нет, не начальству, конечно, это было не в его принципах, а мистеру Харрису. Пусть знает, какой опасности было подвергнуто его авокадо!

Но к его возвращению ни на стене, ни на полу не осталось даже следа слизи, и о происшествии напоминали только нежный цветочный аромат и ученики, вовсе не спешившие слезать со столов — когда ещё доведётся так развлечься?

А после уроков она пришла к нему сама — мириться.

— Вы уж простите, что я с вами так резко обошлась. Всегда страшно нервничаю, когда у шестых курсов лабораторные опыты. Это же не дети, это скопище оболтусов, будто их нарочно подбирали. Год, что ли, был неудачным — столько бестолочей родилось на свет одновременно!

— Да, мэм, я это тоже заметил, — сочувственно подтвердил Веттели: шестикурсники и в самом деле дружно не блистали умом.

— Значит, вы меня поймёте! — обрадовалась мисс Брэннстоун. — И к демонам эту «мэм», не люблю. Зовите меня просто, Агатой. Только не при учениках, конечно. А вы — Берти, да?

— Да, мэ… Агата, — согласился он, а про себя вздохнул: ах, если бы и с мисс Фессенден всё было так же просто, и он мог бы звать её Эмили вслух…

В общем, ведьма была единственной из учителей, с кем у Веттели сразу сложились добрые, даже тёплые отношения. Она частенько навещала его после третьего урока, кормила домашним пирогом и развлекала историями из школьной жизни, большую часть которых смело можно было причислить к разряду сплетен.

Заметим, однако, что, несмотря на лёгкий нрав, женский пол и чрезвычайно молодой для человека её профессии возраст, профессор Брэннстоун входила в десятку лучших чародеев королевства, состояла действительным членом правительственной магической коллегии, и в Гринторпе преподавала вовсе не потому, что больше некуда было податься, просто это было как-то сопряжено с темой её научных изысканий — в детали Веттели не вдавался, магию он не любил.

Зато он любил литературу во всех её проявлениях, но вот странность — именно преподаватель изящной словесности по-настоящему невзлюбил Веттели, хотя тот долго не понимал, когда и какой повод успел ему дать. Впрочем, он подозревал, что повода не требовалось вовсе, потому что Огастес Бартоломью Гаффин, несомненно, являлся самым оригинальным и эксцентричным субъектом в Гринторпе и на тысячу миль вокруг.

Это был молодой человек, всего на пару лет старше Веттели. Очень томный, очень нежный — мог дать сто очков вперёд любому авокадо. Он был красив странной, бесполой красотой. На его длинном, аристократически бледном лице навсегда застыло скучающее выражение, маленький капризный рот, казалось, вовсе не умел улыбаться, взгляд огромных водянисто-голубых глаза был неизменно устремлён в какие-то неведомые дали и чрезвычайно редко фокусировался на собеседнике (разве что собеседником оказывался сам профессор Инджерсолл, тогда молодой Огастес до него снисходил). У него был высокий, почти женский голос, в разговоре он имел привычку немного жеманно растягивать слова, любил говорить колкости и цитировать собственные стихи. Гаффин был поэтом, настоящим, но пока не очень признанным, хотя в журналах его уже печатали. Чтобы лучше соответствовать богемному образу, он носил причёску чуть длиннее, чем оговаривалось в школьном уставе, и его великолепные, пушистые, вьющиеся волосы образовывали вокруг головы золотистый ореол. Желаемого разнообразия в костюме он себе позволить не мог, поэтому ограничивался невероятно яркими клетчатыми кашне, замшевыми туфлями вместо обычных школьных ботинок на толстой подошве, ослепительно-белыми перчатками, тоже замшевыми, и элегантной тростью с круглым набалдашником. Из-за этой трости он напоминал Веттели цаплю, аккуратно вышагивающую на длинных тонких ногах и тычущую перед собой носом.

В школе Огастеса Гаффина воспринимали неоднозначно: учителя — с доброй иронией, ученики дружно ненавидели, ученицы хором обожали и перед уроком привязывали к его перу голубые и розовые ленточки. Он будто бы нечаянно приносил их в учительскую комнату и жаловался с чрезвычайно довольным видом: «Ах, опять эти глупые девчонки! Надоели!»

Ещё ему нравилось воображать, будто у него больное сердце, и он не желал верить доктору Саргассу, уверяющему, что это всего-навсего межрёберная невралгия.

Стихи Огастеса Гаффина были такими же странными, как он сам: изящные, мелодичные, но лишённые очевидного смысла. При этом предмет свой он преподавал неплохо, во всяком случае, не вызывал нареканий у начальства, за исключением редких эпизодов, когда он вовсе не являлся на урок под предлогом, что ему «внезапно занемоглось», и брошенные на произвол судьбы ученики устраивали свалку в кабинете.

Веттели, уставшему от армейского однообразия лиц, мундиров и манер, это чудо природы было по-своему симпатично, он был бы рад наладить с ним отношения, но Гаффин не удостаивал его даже формальным приветствием, лишь нервно передёргивал плечами и отворачивался.

Причину странного поведения коллеги Огастеса Веттели открыла премудрая ведьма. Это произошло в тот день, когда после урока у пятикурсниц он бросил взгляд на свой карандаш и с ужасом обнаружил на нём красный шёлковый бантик.

Да, Гаффин был ему симпатичен. Да, он ничего не имел против его странностей и ужимок, наоборот, они его развлекали. Но быть похожим на Гаффина он решительно не желал. А чтобы к нему относились как к Гаффину — тем более! Он боевой офицер, шайтан их побери, какие тут могут быть бантики?!

— Добрые боги, Берти, что с вами? У вас такой вид, будто вы гадюку поймали… что это? — он не слышал, как в класс вошла Агата Брэннстоун, и спрятать злополучный карандаш не успел. Она увидела и рассмеялась. — А! Отбиваете обожательниц у нашего пиита? Не зря он с первого дня точит на вас зуб!

— Нет!!! — это прозвучало трагичнее, чем хотелось, лучше было бы свести разговор к шутке. — Мне не нужны его обожательницы, у меня есть… гм… — чуть не брякнул лишнего. — Я вообще не понимаю, за что он на меня взъелся.

Агата весело рассмеялась в ответ.

— А за то, что не надо было себе позволять родиться красивее Огастеса Гаффина! Сами виноваты. Такое не прощается.

Вот ещё новость!

— Неправда! У меня нет голубых глаз и золотых кудрей. У меня нет белых перчаток и межрёберной невралгии. У меня вполне заурядная внешность, немного скрашенная наследственностью. Я не рождался красивее Огастеса Гаффина!

— Он ещё будет спорить с женщиной, кто красивее! — авторитетно возразила ведьма. — Уж, наверное, я разбираюсь в этом получше тебя, мальчик, — она всегда так с ним обращалась: начинала церемонно, на «вы», но очень быстро переходила на «ты», и вообще, питала к нему материнские чувства. — Так что не надейся, эта ленточка не последняя. Рекомендую завести для них особую коробочку, а в конце второго триместра будете с Огастесом подсчитывать трофеи и сравнивать, у кого больше.

Она ехидно хихикнула и ушла, а Веттели стянул злосчастное украшение с карандаша и спрятал поглубже в карман, чтобы потом избавиться от него незаметно. Но вдруг передумал, и повязал бантик на ствол авокадо. Кажется, оно осталось довольно. Пришёл мистер Харрис, взглянул на свое приукрашенное растение, фыркнул: «Что за нелепые затеи!», но ленточку не снял. Значит, тоже понравилось.

Но вернёмся к загадочной обмолвке «у меня есть…». Да, к тому времени Веттели, пожалуй, уже имел право если не говорить вслух, то по крайней мене, думать так об Эмили Фессенден, ведь именно в его компании она проводила большую часть своего досуга.

Начало этому было положено в пятницу. Она сама заглянула в класс сразу после занятий.

— Добрый день, лорд Анстетт! — она нарочно его так называла, поддразнивала. — Помнится, вы обещали показать мне говорящих фей! Ловлю вас на слове.

— Весь к вашим услугам, леди, — церемонно раскланялся Веттели. — Я буду счастлив сдержать слово, но только в том случае, если у вас отыщется пустой аптечный пузырёк.

Мисс Фессенден озадаченно подняла кверху красивые брови.

— Какая связь между феями и аптечными пузырьками?

Связь была прямая. Стоило ему вспомнить «Гвиневру», вгрызающуюся крошечными зубками в жёсткую, горькую как хина, ядовито-оранжевую ягоду, как по коже ползла целая россыпь мурашек. К тому же не хотелось являться в гости с пустыми руками.

…Если честно, то он с самого начала сомневался в серьезности приглашения, и чем ближе они с Эмили подходили к заветному месту, тем меньше он надеялся застать там фею. Слишком уж легкомысленной особой она ему показалась, такая о событиях недельной давности наверняка и не вспомнит. Ну и пусть, прогулка с мисс Фессенден того стоит.

Он оказался не прав. «Гвиневра» по-прежнему сидела на сове, и вид у неё был недовольный.

— А! — возвестила она вместо приветствия. — Явились! С утра, между прочим, дожидаюсь!

Эмили побледнела и попятилась. Похоже, до этого момента она так и продолжала считать его рассказ шуткой.

— Простите, мисс, — поспешил извиниться Веттели, прочно усвоивший из няниных рассказов, что рассерженные феи бывают чрезвычайно опасны. — К сожалению, с утра мы никак не могли прийти, у нас были уроки.

— Знаю, — неожиданно легко согласилась фея. — Видела. Бестолковое занятие. Неужели вы надеетесь, что эти глупые маленькие уродцы, с которыми вы возитесь каждый день, смогут стать хоть немного умнее?

— Конечно, смогут, — возразил Веттели, хотя его самого нередко посещали те же сомнения. — Они вырастут и поумнеют.

Фея скептически повела бровью.

— Да? Ты так думаешь? Ну-ну… А что думает твоя дама? Почему она молчит? Только не сочиняй, будто она глухонемая, всё равно не поверю. Ещё сегодня утром она прекрасно умела разговаривать… Конечно, можно предположить, что её успел сразить апоплексический удар, но боюсь, она для такого события слишком молода.

Разумеется, Эмили после таких слов молчать перестала.

— Не было у меня никакого удара! — возмущённо опровергла она.

— Рада за тебя, Эмили Джейн Фессенден, — серьёзно кивнула фея. — Конечно, не самое красивое имя, но ничего, будем как-нибудь знакомы. Я Гвиневра. С чем пожаловали?

— С повидлом! — поспешил вмешаться Веттели, ему показалось, что дамская беседа приобретает какое-то нежелательное направление. — Вот! — он протянул фее аптечную склянку. — Сливовое.

— Ах! — фея всплеснула руками и так порывисто вскочила на ноги, что каменная сова под ней недовольно щёлкнула клювом. — Повидло! Сливовое! С ума сойти! Не первую сотню лет я живу на свете, и до сих пор ни одна живая душа не догадалась угостить меня повидлом! Да! Я в тебе не ошиблась, Норберт Реджинальд Веттели!.. — и, обращаясь к Эмили: — видишь его? Не в каждом столетии на свет рождаются такие толковые парни! Учти это и не обижай его больше.

— Разве я его обижала? — искренне удивилась та.

— Нет, — нехотя признала фея. — Пока нет. Но вдруг захочешь?

— Не захочу, — пообещала Эмили и улыбнулась очень нежно.

«Гвиневра» смерила её взглядом, полным недоверия, но тут же сменила гнев на милость.

— Обещаешь? Ну, ладненько! Тогда подойди, я скажу тебе на ухо что-то полезное… Только не вздумай вообразить, будто я не умею летать, просто с банкой неудобно, — в её крошечных ручках аптечный пузырёк в самом деле казался огромной, тяжёлой банкой. — …А ты не подслушивай! Это наши девичьи секреты. Лучше всего отправляйся домой, а Эмили Джейн догонит тебя по дороге.

…Она догнала его почти сразу — секретничали девушки недолго — и заявила с большой убеждённостью:

— Всё-таки феи — очень странные существа, вы не находите? Между прочим, в следующую пятницу она рассчитывает на яичницу с беконом.

Через пару дней в комнату Веттели явился Токслей, и принёс с небольшой свёрток.

— Это вам подарок на новоселье. Одна от меня, одна от мисс Фессенден.

В свёртке оказались две фарфоровые собаки, точно такие, как он хотел: крупные, белые, мохнатые, с несколькими крупными пятнами на спине и груди, с тёмными свисающими ушами, с тёмными приплюснутыми носами, делавшими их немного похожими на сов. Они сидели в одинаковых позах, и одна являлась как бы зеркальным отражением другой.

— Уж не знаю почему, но мисс Фессенден решила, что эти зверюги вам абсолютно необходимы!

— Она не ошиблась, я давно о таких мечтал! Действительно, отличный подарок! Спасибо, лейтенант!.. Взгляните, как хорошо смотрятся!

Токслей бросил довольно равнодушный взгляд на комод и понимающе кивнул:

— Приятные детские воспоминания?

— Вроде того, — согласился Веттели, чтобы не вдаваться в детали. Если честно, никаких воспоминаний с этими фигурками у него связано не было. Просто увидел случайно на витрине баргейтского антикварного магазинчика, когда слонялся по городу одинокий и неприкаянный — и понравились.

— Как же об этом узнала Фессенден? — вдруг заинтересовался Токслей. — Вы ей рассказывали?

— Разумеется, нет! — рассмеялся Веттели. — Просто она — очень проницательная девушка, буквально мысли читает!

На самом деле он, конечно, догадывался, откуда ветер дует, кто именно в Гринторпе умеет читать мысли.

— А знаете, капитан, по-моему она к вам неравнодушна. Всё расспрашивала меня о вас…

— Ох! — сердце Веттели упало. — Вы ведь не рассказывали ей про меня ничего плохого?

Токслей взглянул на него с искренним недоумением.

— Интересно, чего такого «плохого» я мог про вас рассказать?

Веттели отчего-то смутился.

— Ну… там, на фронте, мы творили много страшного.

— О-о! Вы это так воспринимаете? — теперь лейтенант смотрел на своего бывшего командира с сочувствием, как на человека, не вполне здорового. — Да, нелегко вам живётся на свете, капитан!

— А как же ещё это воспринимать? — пришёл черёд Веттели удивляться.

— Вообще-то, подавляющее большинство считает, что «там, на фронте» мы совершали подвиги, — ответил лейтенант сухо.

— Возможно. Но мы-то с вами понимаем, что это не так, — Веттели стало грустно. Лучше было вовсе не начинать этот разговор. Будто окопной гарью потянуло. — Думаю, когда-нибудь кто-нибудь призовёт нас к ответу за всё, что мы творили. Может, боги, может какие-нибудь тайные силы, не знаю…

Реакция Токслея была неожиданной — он расхохотался.

— Что? К ответу? Вас? Да не смешите меня, капитан! Сколько вам было, когда застрелился ваш отец? Восемнадцать исполнилось, нет? Если бы вы в ту пору не командовали взводом в Махаджанапади, а оставались на родине, вам бы назначили опекуна. Если бы лорд Анстетт оставил вам наследство, вы бы даже не имели права им распоряжаться. Ребёнком вы были бы, мальчиком вроде тех, что мы сейчас учим. И вы хотите взять на себя ответственность за все ужасы войны?

Да, с такой позиции он своё положение ещё не рассматривал — в голову не приходило. Опекун! Надо же, нелепица какая! Некоторое время Веттели молчал, стараясь переварить услышанное и представить свою жизнь «если бы». Но вместо этого воображение нарисовало забавную картину, как командир их роты, капитан Стаут, отдаёт лейтенанту Веттели приказ составить схему дислокации противника, но тут вдруг объявляется опекун в чёрном смокинге, в цилиндре и с тросточкой: «Э, нет, господа! Молодой лорд Анстетт не может идти в ночную разведку. Он ещё не достиг совершеннолетия!»

— …Не забивайте голову ерундой, капитан, это не доведёт до добра! Мы с вами просто выполняли приказы. И если уж вы не были героем в этой войне, тогда я вообще не понимаю, что такое «герой»!

Очень легко убедить человека в том, в чём он хочет быть убеждённым. Веттели стоило большого труда не поддаться гладким речам и приятным мыслям. Ведь всё это — и возраст, и подчинённое положение — только отговорки, призванные усыпить собственную совесть.

Не может быть героем тот, кто воевал на чужой земле.

Наверное, именно поэтому война не хотела его отпускать, настигала даже здесь, в идиллически мирном Гринторпе, как ни гнал её от себя, как ни старался забыть.

…Школа стала на уши перед Самайном. Пришло известие: на шестой день праздника Гринторп почтит своим визитом королева Матильда.

Веттели был единственным человеком, не усматривающим в этом ничего сверхъестественного и вообще сколь-нибудь интересного: Эрчестер её величество посещала два, а то и три раза в год — дежурное мероприятие. Но на Гринторп такая немыслимая честь обрушилась впервые, и на собрании профессор Инджерсолл высказался в таком духе, что все должны костьми лечь, но в грязь лицом не ударить. И началась обычная подготовительная суета, которую Веттели не любил ещё со своих школьных лет. Всё как всегда: по коридорам и залам снуют ошалелые уборщики, из кухни проистекают ароматы, способные свести с ума даже богов, школьный хор денно и нощно разучивает торжественные гимны, бледные учителя готовят речи (из общего числа которых хорошо, если половина будет произнесена, остальные не уложатся в регламент), старшекурсники репетируют спектакль по мотивам средневековой прозы, младшие путано декламируют стихи. Вдобавок, нельзя и о самом празднике забывать, ведь королева королевой, а боги богами. Потому в школьном дворе громоздятся поленницы для будущих костров, в деревенской пекарне заказываются рогатые хлеба, потому что своя кухня уже не справляется, во всех кладовых громоздятся корзины репы,[4] яблок и орехов, к ним (к яблокам и орехам, а не к репе) подбираются бессовестные мальчишки и даже некоторые бессовестные девчонки, а начальство почему-то никак не может решить, откуда пригласить друида — из Эльчестера или Фексфорда, потому что свой, гринторпский, в школу не пойдёт, он на всю деревню один.

Как раз вторую часть из этого перечня, касающуюся непосредственно Самайна, Веттели очень даже любил, тоже с детства. Поэтому он бессовестно стащил из кладовой два яблока и горсть орехов — для себя и Эмили, выпросил у няни две крупные брюквы, вырезал два фонаря, опять же, для себя и Эмили, и до самого праздника они прекрасно проводили время вдвоём, гуляя по парку и болтая ни о чём, благо, к торжественным приготовлениям их не привлекали.

Праздник тоже прошёл славно, в Гринторпе его умели встречать ничуть не хуже, чем в Эрчестере. Перед парадным крыльцом ярко полыхали костры, повсюду таращились огненными глазами фонари, бегали перепачканные сажей дети, трещали на раскалённых углях орехи, предсказывая чью-то судьбу. Вечером во внутреннем дворе были танцы, и друид из Ронсмутта оказался, уж конечно, не таким занудой, каким был бы эльчестерский или фексфордский.

Друид был относительно молод и ослепительно красив, должно быть, фейри в его родне так и кишели. Проведя положенные обряды и умыв лицо от сажи, он с кружкой эля скромно пристроился на камне под священным дубом и оттуда внимательно наблюдал за течением праздника. Когда Веттели случайно оказался рядом, друид неожиданно его окликнул и для верности придержал за рукав. Правильно сделал, иначе тот постарался бы сбежать, сделав вид, что не расслышал. Он только что закончил танцевать с профессором Брэннстоун и собирался танцевать с Эмили, ему было решительно не до друидов. Но вырываться было бы невежливо, пришлось вступить в разговор.

— Молодой человек, — в лоб, без всякой преамбулы спросил друид. — Вы никогда не задумывались о духовной стезе? Я ищу ученика, вы бы мне подошли.

Добрые боги, и этот туда же!

— Никак нет, сэр! — выпалил Веттели поспешно. — Простите, но у меня совсем иные планы на жизнь. Летом я собираюсь поступать в Норренский университет, учиться на инженера-гидравлика! — и с чего вдруг в голову взбрело? За двадцать с лишним лет своей жизни даже не вспомнил ни разу, что есть на свете такая профессия — инженер-гидравлик, и вдруг выдал как по писаному! Даже интересно, готовят ли их в Норрене?

Друид настаивать не стал, только кивнул невозмутимо, и притянул визитную карточку.

— Возьмите, пожалуйста. Если вдруг передумаете, сможете меня найти.

— Благодарю вас, сэр.

Друида звали Талоркан сын Фераха. Его визитку Веттели сначала хотел выкинуть, потом передумал и спрятал под правую фарфоровую собаку. Не то на всякий случай, не то просто из вежливости.

Ближе к полуночи его потянула за руку Эмили.

— Берти, идёмте скорее в учительский кабинет, там есть большое зеркало, мы с вами будем гадать!.. Не бойтесь, никто ничего не скажет, там сейчас пусто, все во дворе у костров.

Гадание было простым: разрезаешь яблоко на девять кусков, восемь съедаешь, стоя спиной к зеркалу, девятый бросаешь через левое плечо, тогда в зеркале появляется изображение будущего супруга. Веттели увидел Эмили, Эмили увидела его. «Дурачки, — посмеялась над ними миссис Брэннстоун. — Скажите спасибо, к вам не забрёл мистер Хампти-Дампти, а то вы бы и его увидели в зеркале. Гадать надо было поодиночке. Ну, ничего, к следующему празднику я вас научу…»

Так кончился старый год и начался новый.

…— Капитан, вы уже привели в порядок ваш мундир? — Токслей окликнул Веттели на лестнице, под мышкой он сжимал объёмистый свёрток. — Я везу свой в прачечную, в город. Хотите, и ваш захвачу?

— Зачем? — равнодушно спросил Веттели. — Пусть валяется, как есть. Надеюсь, он мне нескоро пригодится.

— Как? Разве старик Инджерсолл вам не сказал? На церемонии встречи с её величеством мы с вами должны быть одеты по форме. Не сказал? Значит, забыл на нервной почве, с ним такое бывает. Тащите скорее мундир, представляю, в каком он у вас виде.

Расстроенный Веттели покорно поплёлся за мундиром, хранившимся скомканным в дальнем углу комода. Спорить он не стал: на этот счёт действительно существовало какое-то правило. Во всяком случае, эрчестерский инструктор по военной подготовке, отставной майор Кеолвулф, всегда являлся на официальные мероприятия одетым именно в форменный мундир, ещё старого образца — ярко-красный, с чёрно-белым галуном. Спасибо ещё, что опыт последних войн доказал преимущества хаки, иначе они вдвоём с Токслеем подобным ослепительным нарядом затмили бы, пожалуй всю остальную школу.

…Преимущество преимуществом, но блеснуть им всё-таки пришлось.

Вечером накануне церемонии Токслей вручил Веттели вешалку с вычищенным и отутюженным мундиром.

— Держите, капитан. Повесьте, что ли, куда-нибудь, чтобы до завтра не помялось. И про награды не забудьте, их быстро не прикрепишь.

— А это ещё зачем? Мы же в отставке!

— Инджерсолл велел. В присутствии коронованных лиц положено быть при регалиях и наградах.

— Что, при всех? — испугался Веттели.

Токслей страдальчески вздохнул.

— О боги, капитан! Неужели за несколько месяцев вы разучились одеваться по форме?!

Вечер был испорчен.

Заглянула Эмили.

— Берти, профессор Брэннстоун приглашает нас с вами на чай… ого! Это что, все ваши?!

— Мои, — мрачно подтвердил Веттели. Он сидел на кровати с унылым видом, перед ним на спинке стула висел мундир, вокруг были разложены орденские знаки, медали, ленты и наградное оружие. — Вот, скопилось за пять лет. Их все надо разместить, представляете!

— Давайте помогу, — предложила Эмили участливо.

— Да ведь нужно в определённом порядке, — жалобно возразил горемычный герой. Он как раз тем и был занят, что этот порядок вспоминал. — Что, скажите на милость, идёт раньше: «За выдающиеся заслуги», или «дубовый лист»?

— Сейчас схожу в библиотеку, возьму справочник, — придумала Эмили. — И предупрежу мисс Брэннстоун, чтобы нас не ждала.

…В торжественный зал Веттели пробирался бочком, бочком, стараясь не попадаться людям на глаза, потому что люди провожали его взглядами, а то ещё и присвистывали бестактно: «Ничего себе!». Оттого что взгляды и возгласы были восхищёнными, легче не становилось. Увешанный шеренгами орденов мундир казался чужеродным и диким на фоне вязаных свитеров и чёрных мантий. Было неловко до невозможности, немного утешало одно: там, в зале, будет лейтенант Токслей, он увешан лишь немногим меньше, может быть, внимание окружающих как-то рассредоточится. Тем временем явится королева, и о них, волей добрых богов, позабудут вовсе, можно будет затеряться в толпе, а ещё лучше — улизнуть и переодеться по-человечески.

Самое странное, что прежде, когда он все эти награды получал, то чувствовал себя польщённым, гордился, можно сказать, и даже не подозревал, что когда-нибудь они станут его тяготить. Должно быть, это потому, что всему своё место: военным регалиям — на войне, вязаному свитеру — в мирной жизни, сказал себе Веттели.

Но по пути встретил Токслея, и обнаружил, что тот и не думает стесняться своих наград, наоборот, гордо несёт их на груди, хотя окружающие таращатся на него ничуть не меньше. Рядом с ним и Веттели почувствовал себя увереннее.

А затеряться в толпе ему не удалось. У входа в зал профессор Инджерсолл окинул своих новых сотрудников, бряцающих металлом аки рыцари короля Артура, долгим взглядом, потом, ни слова не говоря, взял за рукав, провёл через строй и поставил в переднем ряду.

Дальше всё шло как всегда. Речи, включая те, что были сказаны самой королевой Матильдой, он пропустил мимо ушей, думая о своём. А именно: чего такого привлекательного находят люди в малышах, лепечущих глупые стишки? Читают дети, за редким исключением, плохо, забывают слова, порой дело вообще заканчивается слезами. Зачем это нужно? Зачем мучить чтецов и слушателей? Не проще ли было бы заменить их учениками постарше, способными изречь что-то вразумительное и полезное? Но почему-то раз за разом, год за годом, во всех школах Соединённого Королевства, а может, и всего мира, на сцену вытаскивают несчастных первокурсников и с умилённым видом наблюдают их терзания. Где логика, в чём смысл?

Другое дело — школьный спектакль. Вот он Веттели действительно понравился, особенно конь рыцаря Ланселота, составленный из двух парней-страшекурсников, соломенной головы и специально сшитой накидки. Парни были рослыми и крепким, но всё-таки конь смешно приседал и растопыривал ноги всякий раз, когда сэр Ланселот громоздился на него верхом. Воистину, это было самое приятное впечатление из всего мероприятия! Хорошо ещё, что церемония закончилось сравнительно быстро — королевские визиты редко бывают продолжительными.

Уже позднее Эмили рассказала ему, что её величество отметила их с Токслеем в своей речи, назвав «молодыми героями», и призвала «подрастающее поколение» брать с них пример. Стало досадно, зачем прослушал. Ведь не каждый день королева упоминает тебя лично в разговоре… Но чтобы кто-то брал их с Токслеем себе в пример? Да упасите добрые боги!

К сожалению, подрастающее поколение наказу своей королевы вняло.

После уроков к нему в класс явились трое: Гальфрид Стивенсон, Джон-Бартоломью Нурфлок и Ивлин Бассингтон, злополучный шестой курс, — Веттели не без гордости отметил про себя, что уже помнит всех троих по именам. Поначалу-то он отчаянно путался в собственных учениках, детские лица казались до отвращения одинаковыми. С новобранцами в этом плане было легче, у них уже начинала прорезываться индивидуальность.

В руках каждый из вошедших держал тетрадь.

— О! Неужели, хотите сдать письменное задание досрочно? — удивился Веттели. Все трое особого усердия и интереса к естествознанию прежде не выказывали.

— Нет, сэр, мы не за тем… — возразил Нурфолк, заметно смутившись, из чего Веттели сделал далеко идущий, но безошибочный вывод, что парень не рассчитывает сдать его даже в срок.

— Мистер Веттели, — бойко, отрепетировано затараторил Стивенсон, одновременно толкая товарища кулаком в бок, чтобы помалкивал и не сбивал, — мы корреспонденты нашей любимой школьной газеты. Мы пришли к вам, чтобы взять интервью.

— Интервью? — Веттели почувствовал себя слегка обалдевшим. Во-первых, существование «нашей любимой школьной газеты» до сих пор проходило мимо его внимания, он даже не подозревал, что таковая имеется в природе. Во-вторых, он представления не имел, чем может быть ей полезен человек, проработавший в Гринторпе всего месяц. — О чём?!

На него посмотрели, как на глупого.

— Ну, о войне, разумеется, — снисходительно пояснил Стивенсон. Дескать, чем ещё ты нам можешь быть интересен? Уж конечно, не своим естествознанием!

— О войне. Так. Понятно. Господа, война длилась пять лет, всего не перескажешь. Вы бы не могли конкретизировать?

— А? Чего?

— Уточнить, о чём именно вам рассказать, — терпеливо разъяснил Веттели.

С полминуты они молча переглядываясь. Потом Бассингтон нашёлся — выпалил кровожадно:

— Расскажите, как вы в первый раз убили врага, сэр!

Глаза у мальчишек разгорелись.

А Веттели почувствовал, как внутри, там, где полагается гнездиться душе, стало холодно, пусто и скучно. Он слишком хорошо, в деталях и нюансах ощущений, помнил, как убивал в первый раз. Тогда вообще многое случилось впервые.

…Стоял безумно жаркий день. Впрочем, других дней в Махаджанапади почти не было, но тогда он этого ещё не знал и надеялся на лучшее. Дорога вилась меж рисовых полей — не сам угадал, что рисовые, сержант подсказал, — и цвет её был красным. Воздух над ней струился, как вода. По краям время от времени попадалось что-то мёртвое, зловонное, над ним столбом роились мухи. В небе на расправленных крылах парили крупные птицы, ловили потоки жаркого воздуха. Вдали поднимались горы.

— Красиво, — тихо заметил Лайонел Биккерст, он любил писать акварели и тонко чувствовал прекрасное.

Сержант его услышал и плюнул через дырку на месте переднего зуба:

— Стервятники, сэр.

У сержанта была совершенно разбойничья рожа, рассечённая старым шрамом от виска к подбородку.

Местами дорогу пересекали русла ручьев, стекавших с рисовых полей. Вода в них почти пересохла, осталась красноватая жидкая грязь. Над ней тоже кружились насекомые. Солнце палило всё сильнее, жгло лицо, чей цвет к тому времени уже перестал быть свежим и приобрёл явственный зелёный оттенок — результат мучительного трёхнедельного плавания от порта Баргейт до берегов Махаджанапади. Похоже, очень скоро ему, лицу, предстояло вновь поменять окраску, теперь уже на багровую.

Дорога обогнула плешивый холм, слева стала видна бамбуковая роща. Высоченные голые стволы, увенчанные метёлками листвы. От них невозможно было отвести взгляд. Тень. Прохлада. Отдых.

— Сворачиваем! — придерживая коня, приказал капитан Хобб. Он был таким же новичком, как и пятеро его спутников-лейтенантов, следующих к месту службы, в расположение стрелковой роты 27 Королевского полка. Капитану недавно исполнилось двадцать два, он окончил военную школу и воображал себя отлично подготовленным полководцем. Лейтенантам едва минуло шестнадцать, они не оканчивали военной школы, прошли лишь ускоренный курс подготовки младших офицеров и уже успели уяснить, что значат для этого мира гораздо меньше, чем им представлялось в Эрчестере. Они были моложе, но иллюзий у них осталось меньше, чем у бравого и самоуверенного капитана Хобба.

— Сэр! — вскричал сержант, назначенный им в провожатые. — Этого нельзя делать ни в коем случае! Это может быть опасно! До нашего лагеря всего три мили…

— Кто вам позволил спорить со старшим по званию, сержант? — возмущённо перебил капитан. — И о какой опасности речь? Разве территория не контролируется нашими войсками? По-вашему, мы на своей земле должны шарахаться от каждого дерева? Сворачиваем. Короткая передышка будет нам полезна.

— Сэр! — загорелое лицо сержанта налилось кровью. — Мы можем попасть в засаду. Я вас предупредил, сэр.

Капитан не удостоил его ответом.

— За мной, господа!

Пятеро всадников не сдвинулись с места. Магии их обучал профессор Энред Освиу Мерлин, прямой потомок ТОГО САМОГО (если, конечно, не ТОТ САМЫЙ, просто не желающий в этом признаваться). Все пятеро отчётливо чуяли беду.

Капитан Хобб сверкнул красивыми карими очами.

— Господа! Вы намерены начать службу с дисциплинарного взыскания за неподчинение вышестоящему офицеру? Я должен упрекнуть вас в трусости, господа?

Унылая вереница потянулась в рощу. Её прохлада больше не манила, зелень казалась пропитанной ядом. А потом что-то коротко и зло блеснуло впереди. Они ещё не знали, как сверкает на солнце вражеская сталь, ещё надеялись, вдруг это случайный блик, мирный солнечный зайчик.

Семеро вооружённых пиками всадников в просторных цветных одеждах выскочили из рощи им наперерез. Тёмные лица, яркие белки глаз, белые зубы под чёрными усами. Эти зубы сразу бросались в глаза. Забавно: перед смертью, которую в тот миг считал неминуемой, Веттели думал о чужих зубах.

Семеро против семерых — но никто не назвал бы силы равными. Это понимали юные лейтенанты, и что гораздо хуже, это понимал противник. Исход сражения был предрешён. Но глупо было умереть просто так, даже не попытавшись хоть что-то предпринять. И они палили, палили во врага, без всякой надежды на спасение. Из вредности, можно сказать.

Вот тогда он и убил в первый раз, выстрелом из фламера.

Зачем он вообще схватил фламер, опасное, неверное оружие, требующее специальной магической подготовки, когда под рукой был нормальный офицерский шестизарядный риттер, из которого его уже научили неплохо бить в цель? Да кто его знает! Может, одурел от страха, а может, так было угодно добрым богам. Нередко случается, что новичкам вообще не удаётся выстрелить из фламера, ещё чаще из его дула медленно выплывает маленький, красный огненный шарик и, посвистывая, тает в воздухе, не причинив никому вреда. С Веттели произошло прямо противоположное. Огромная, как дыня, ослепительно белая сфера с рёвом вырвалась из ствола и со скоростью пули, чуть под углом, ударила в живот мятежника. Остро пахнуло горелым мясом. Человек выпустил поводья, нелепо взмахнул руками и стал валиться с коня. Лицо его продолжало хищно, белозубо улыбаться — он ещё не понял, что умер. А живота у него не осталось — только аккуратная обугленная дыра, через неё было видно насквозь. Веттели смотрел в эту дыру и ничего больше не замечал, хотя всё вокруг грохотало, орало и падало. Внутри, там, где полагается гнездиться душе, было холодно, пусто и скучно, даже страх пропал.

Потом он всё-таки заставил себя собраться, достал, наконец, риттер, принялся палить в белый свет, но это уже не могло им помочь, конец стремительно приближался.

Вдруг в ответ на их перестрелку раздались новые выстрелы, откуда-то со стороны.

Множество людей в форме цвета хаки с криком выбежало из-за холма. Грохоту стало ещё больше, а потом всё смолкло, как по команде.

Какой-то лейтенант подбежал к сержанту, хлопнул по плечу.

— Жив?! Вот это вы нарвались! Стаут как почувствовал, выслал нас навстречу… Ну, и где наше офицерское пополнение?

— Вон, — сержант кивнул на Веттели. — Всё, что осталось, сэр.

Лейтенант охнул.

— О господи! Какого ракшаса вас понесло в эту рощу, Джек? Ты же знаешь…

Тут Веттели почувствовал, что молчать больше не должен, потому что сержант требовательно смотрит прямо ему в глаза.

— Сэр, — выговорил он мёртвыми губами, — это был приказ капитана Хобба. Сержант пытался его отговорить, и мы не хотели тоже… Но приказ…

Лицо лейтенанта стало печальным.

— Понятно. Вы-то хоть сами целы?

— Да, сэр.

— А кровь откуда?

— Кровь? — про это он ничего не знал.

Кровь оказалась из царапины у виска, как он её заполучил, Веттели даже не представлял. Лейтенант взял его, как маленького, за подбородок, развернул голову чуть вбок и вытер лицо платком.

— Пустяки, только кожу сорвало. Вы хорошо себя чувствуете? — должно быть, вид у него был тот ещё.

— Да, сэр, вполне хорошо. Спасибо.

Лейтенант посмотрел на него долгим удручённым взглядом и вздохнул немного по-бабьи:

— Ох, горе вы моё!

— Сэр, вы только взгляните на это! — окликнул кто-то из солдат.

Человек десять уже столпилось вокруг продырявленного тела мятежника, другие их теснили, лезли посмотреть. Но перед лейтенантом расступились.

— Ого! — присвистнул тот. — Это чья же работа?

— Его, сэр! — сержант кивнул на Веттели.

— Моя, сэр! — отчаянно признался тот. В голове ещё не было ясности, он вдруг вообразил, что совершил что-то предосудительное и расплата близка.

Но лейтенант вдруг рассмеялся и дружески хлопнул его по плечу, как недавно сержанта.

— Ну, ты молодец, парень! Когда налетим на голема, буду знать, кого выпускать с фламером! Ты, часом, не маг?

— Нет, сэр. В школе учили.

Лейтенант обернулся к своим людям, молвил назидательно, в продолжение какого-то прежнего спора:

— Слышали, парни? Вот вам наглядная польза от учения. А вы — «только бумагу марать»! Темнота!

Лица солдат стали уважительными.

А Веттели, наконец, нашёл в себе силы приблизиться к телу врага, павшего от его руки. Вдруг напало нездоровое любопытство: сохранился у него позвоночник или тоже выгорел? Заглянул в дыру, увидел толстую гусеницу на зелёном кустике травы. А позвоночника не было.

Он стоял и смотрел, пока сержант не увёл его прочь, обняв за плечи:

— Идёмте отсюда, сэр. Ну, что там разглядывать? Ничего интересного, хлебните-ка лучше арака.

Нет, это оказалось совсем не лучше! Огненное пойло обожгло всё внутри, вызвало слёзы и мучительный кашель. Веттели испугался, что над ним станут смеяться, но лица солдат оставались уважительными и сочувственными. В самом деле, чего тут смешного? Каждый помнил себя в таком положении, каждый когда-то пил арак в первый раз.

Мимо провели троих пленных. Один вдруг рванулся в сторону, упал на колени перед прожжённым телом соплеменника и принялся что-то быстро-быстро бормотать. Сержант вдруг выхватил из рук ближайшего солдата винтовку, сунул Веттели в руки и заорал на ухо:

— Коли!

Не такой уж бесполезной оказалась короткая офицерская подготовка. Рефлексы сработали раньше разума, штык вонзился в мягкое. Густой струёй брызнула кровь. Пленный повалился навзничь, прижав руки к горлу. У него было совсем юное, смуглое и нежное лицо — ровесник Веттели или даже чуть младше.

Так он убил во второй раз.

Убил, потом выронил винтовку и спросил обморочно:

— Зачем?

— Иначе было нельзя, — пояснил подоспевший лейтенант. — Этот ублюдок — родственник убитого: сын или брат. Он вас проклинал. Если бы вы не успели остановить его своей рукой прежде, чем он дочитает мантру, вам конец. Эти мерзавцы умеют проклинать. Вернёмся в лагерь — подыщем вам трофейный амулет, наверняка у кого-то из ребят есть запасной… Всё, уходим! Командуйте, сержант.

Команда прозвучала, солдаты привычно стали в строй. Только десять человечьих тел и одно лошадиное остались лежать в траве. Четверо из убитых значили для Веттели очень много. Он в первый раз терял друзей. Над ними уже кружили жирные мухи, садились на раны и лица, заползали в рот.

— Сэр! — он хотел, чтобы голос звучал ровно, но вышел жалобный стон. — Мы не могли бы их закопать? Пожалуйста…

— А смысл? — пожал плечами лейтенант. — Ночью отроют гули. По-хорошему бы надо сжечь, да кто будет следить за костром? Только провозимся, а целиком всё равно не прогорят, стервятники так и так расклюют. Идём, мальчик, идём. Забудь и не думай ни о чём. Это война.

Колонна двинулась вперёд. Веттели оглянулся в последний раз и увидел, как на изрешеченное пулями тело Лайонела Биккерста красиво спланировала большая голошеяя птица…

…Если бы условно-отставной капитан Веттели был умным человеком, то, уж конечно, не стал бы рассказывать все эти страсти в деталях и нюансах ощущений, мальчишкам-шестикурсникам — позднее ругал он себя. С другой стороны, если бы ему самому лет десять назад кто-то рассказал похожую историю, его дальнейшая жизнь могла сложиться совсем иначе.

Интервью в «нашей любимой школьной газете», носившей странное название «Глаз Гринторпа», так и не появилось. И больше с подобными расспросами к Веттели никто не приставал. Но ощущение холода внутри долго не хотело проходить, пробудившиеся воспоминания всегда засыпают тяжело.

Ноябрь опустился на Гринторп мягким туманным облаком. Но это был совсем не тот душный, тягостный, перемешанный с жёлтым смогом туман, что так мучил Веттели в Баргейте. Он не угнетал, наоборот, успокаивал. Окутанная им действительность ещё больше походила на сказку, тихую и домашнюю, из тех, что детям рассказывают на ночь.

Погасли яркие краски ранней осени. Опавшая листва больше не шуршала под ногами, а стелилась мягким, заглушающим шаги ковром. В парке ещё сильнее пахло дубом, в деревенских садах — размокшим вишнёвым клеем. Грядки мистера Харриса опустели, только посередине торчали на длинных кочерыжках три крупных капустных кочана, оставленные специально, в дар какому-то из домашних духов, по слухам, покровительствующему огородникам. Дух воспользоваться подношением не спешил, зато до него добрались ученики. В один прекрасный день, а именно, в пятницу, мистер Харрис обнаружил, что с грядки на него, растопырившись, таращатся красными глазами три головоногих зубастых чудища, одно другого безобразнее. Возмущению бедного математика не было предела, он рвал, метал и обвинял молодое поколение в разнузданном вандализме и чуть ли не святотатстве, а их классных наставников — в пренебрежении служебными обязанностями. Разгорался скандал.

К счастью, рядом оказалась профессор Брэннстоун. Она очень натурально изобразила недоумение: «Как?! Мистер Харрис, разве вы не знаете? Это же древняя кельтская мистическая традиция, восходящая корнями к…»

Куда именно восходила корнями несуществующая кельтская традиция, для Веттели осталось загадкой, потому что ведьма взяла математика за локоток и под шумок, не переставая что-то вдохновенно вещать, увела из учительской комнаты. Увязаться следом Веттели не решился, из опасения не сдержаться и смехом своим испортить всё дело. Когда же через пару уроков он пристал к Агате с расспросами, она только отмахнулась: «Милый мой, неужели вы думаете, будто я в состоянии воспроизвести весь тот бред, что несла ради поддержания мира и согласия в нашем коллективе? Ешьте-ка лучше пирог и не забивайте голову чепухой».

Пирог на этот раз был с тыквой. Восхитительный пирог. Пожалуй, стоило отнести кусочек «Гвиневре».

Идти в парк пришлось одному, Эмили оказалась занята по горло — прививала ученикам оспу. Вообще-то, она должна была делать это вместе с коллегой Саргассом. Но как назло, у кого-то их подопечных случился приступ аппендицита, доктор повёз страдальца в город, а на хрупкие плечи мисс Фессенден легла вся остальная школа.

— Не ждите меня, Берти, — велела она, выглянув из-за белой двери, украшенной красной пиявкой Диана Кехта.[5] — Теперь темнеет рано, а я ещё часа три провожусь. Передайте привет Гвиневре.

— Может, мне лучше остаться и вам помочь? — мужественно предложил Веттели, хотя в такой угрожающей близости к медицинскому кабинету чувствовал себя очень неуютно. Вот ведь странность какая: на поле боя его не пугал вид кровавых ран, но белые халаты в сочетании с запахом карболки неизменно вгоняли в дрожь.

Эмили рассмеялась.

— Я, конечно, очень вас ценю, лорд Анстетт, но боюсь, что умение прививать оспу не входит в число ваших многочисленных достоинств. Идите скорее, а то Гвиневра обидится. Вы же её знаете.

…Фея сидела на сове, и как обычно, была слегка недовольна.

— Наконец то! Жду-жду! А ОН, между прочим, ждать не станет! Идём скорее, не то пропустим!

— Кого? Кто не станет ждать? — Веттели опять ничего не понимал.

— Секрет. Но тебе понравится, такое не каждый день увидишь… Пирог? Давай! Ты ведь не станешь возражать, если я стану есть прямо на тебе? Чтобы, понимаешь, не терять время…

Веттели не успел ответить, а фея уже сидела у него на плече и с наслаждением вгрызалась в ведьмино угощение.

— Ыди, — пробормотала она с набитым ртом. — Х пруду… Тише! — она проглотила кусок. — Что ты ломишься, как дикий вепрь сквозь заповедную чащу? Крадись! Ты умеешь красться?

Красться Веттели умел. Уж чем-чем, а этим полезным навыком он за семь лет овладел в совершенстве, даже придирчивая фея была вынуждена это признать. Неслышно ступая по бурой листве — ни одна веточка не хрустнула, ни один сучок не затрещал, — он добрался до небольшого пруда, вырытого в дальнем углу парка кем-то из бывших владельцев Гринторпа, не то для своей возлюбленной из народа Гуаррагед Аннон, не то для тритонов, которых он разводил в качестве хобби — на этот счёт среди местных жителей не было единодушия. С тех пор минуло больше пятисот лет, и о рукотворном происхождении водоёма уже ничто не напоминало, он идеально вписался в природный ландшафт этой части парка. Немного топкий берег порос тростником. Вода, веками настаивающаяся на опавших листьях, казалась черной, как крепкий чай. По поверхности её светлыми пятнами плавала выцветшая ряска, со дна торчали живописные коряги, напоминающие маленьких чудовищ. «Есть смысл поискать здесь морёный дуб, — отметил про себя Веттели. — Хорошо бы найти и вырезать для Эмили чёрного зверька. Ей понравится».

— Кстати об Эмили! — «Гвиневра» опять подглядывала в чужие мысли. — Почему ты сегодня один? Где твоя женщина?

— Она прививает ученика оспу, — поспешил объяснить Веттели, пока фея не обиделась.

— Да ты что! С ума сойти! — маленькая наездница подпрыгнула на его плече. — Значит, она у тебя ведьма? Странно, как же я проглядела? И потом, мне казалось, что времена, когда беззаконные ведьмы наводили ужасные моровые поветрия на города и веси, давно миновали! Чем же нашей милой Эмили так не угодили бедные малютки, что она вознамерилась их уморить? — в голосе феи звучал один лишь неподдельный интерес и ни капли осуждения.

— Нет! — воспротестовал Веттели с жаром. — Ты неправильно поняла. Она не заражает их оспой, а наоборот, делает так, чтобы они никогда ей не заразились. Это называется «прививка».

— А-а, — протянула фея, как ему показалось, немного разочарованно. — Чего только не придумают эти люди! Век живи, век учись… В любом случае, жаль, что сегодня она не с нами. Могла бы пригодиться… конечно, если она девственница. Она девственница, ты не спрашивал?

От такого вопроса Веттели поперхнулся, поэтому ответить смог не сразу.

— Разумеется, нет! Кто же об этом спрашивает?

— Я спрашиваю, — равнодушно пожало плечами лесное создание. — Хочешь, и тебя спрошу.

— Не надо, не хочу, — поспешил отказаться Веттели. Он не желал вспоминать никакие из сторон войны и уж тем более обсуждать с кем-то столь личные моменты жизни.

Фея покровительственно похлопала его ладошкой по плечу, обещала великодушно.

— Ладно, не спрошу, не бойся. Я и так всё знаю.

Можно подумать, от этого ему стало легче!

Следовало бы радикально поменять тему, но любопытство взяло верх: зачем фее посреди осеннего леса (эту часть парка можно было полным основанием считать именно лесом) вдруг понадобилась девственница?

«Гвиневра» напустила на себя таинственный вид, загадочно прошипела прямо в ухо:

— Единорог! Скоро он придёт к водопою! И только девственница сможет его изловить! Нам с тобой он не дастся, не надейся!

Час от часу не легче!

— Добрые боги, зачем же нам его ловить?! Что с ним потом делать-то?!

Фея нервно заёрзала.

— Хочешь сказать, тебе в хозяйстве не нужен единорог? Ты уверен?

— Убеждён! — Веттели постарался, чтобы голос звучал как можно твёрже. — У меня и стойла для него нет, и вообще…

— Ну, может, оно и к лучшему, — не стала спорить «Гвиневра». — Тогда будем просто любоваться. Тем более, что девственницы у нас под рукой всё равно нет… Садись во-он в ту ложбинку, под куст и замри, иначе как бы он не проткнул тебя рогом. По осени они всегда в дурном настроении.

Ждать пришлось не дольше пяти минут, потом он появился. Не пришёл — именно появился, соткался из белого, искристого тумана, повисшего над чёрной гладью пруда.

…В Такхемете водились каркаданны — близкие родичи настоящих единорогов. В них не было ровным счётом ничего романтического: крупное, рыжеватое копытное животное с кривым рогом во лбу и неуживчивым нравом. Скотина и скотина, одна из многих, служащих человеку. Судя по останкам костей, найденных на раскопках в песках и выставленных в Ганизском музее, в древние времена эти звери был так огромны и сильны, что легко могли поднять на рог слона. Современные же выродились, измельчали до размеров буйвола и были одомашнены арабами примерно в эпоху халифа Аладдина. Их и использовать стали, как буйволов, в качестве тягловой силы. Вонючего, шелудивого, с отпиленным рогом каркаданна, волокущего плуг или тяжело гружёную повозку, можно было встретить в каждой деревушке от Магриба до Машрика не реже, чем верблюда или осла, и булькающий пересвист каркадановых манков[6] неизменно вплетался в многоголосый шум любого арабского города. Поэтому если бы кто-то ещё час назад спросил бы Веттели, видел ли он когда-нибудь единорогов — тот бы с чистой совестью ответил: «Конечно, что же их не видел? Обычное дело!» Только теперь он понял, сколь велика разница между «обычным делом» и тем великолепным созданием, что предстало перед ним во всей своей ослепительно-белой, сияющей красе.

Единорог был мощным и изящным одновременно, его шерсть искрилась как иней, грива и хвост ниспадали почти до земли красивыми волнами, витой рог казался вырезанным из янтаря или сердолика, тревожно подрагивали аккуратные уши, нервно переступали не по-лошадиному раздвоенные антрацитовые копыта, фиалковый глаз косил озорно и зло.

Веттели сидел, затаившись, вздохнуть не смел из страха спугнуть чуткое животное. А бояться надо было другого: застигнутые врасплох единороги бывают очень свирепы и опасны. И ещё у них очень острый нюх, особенно на порох. Неважно, сколько времени прошло — день, месяц, год — порох они учуют. Конечно, маленькая лесная фея из гринторпской глуши не могла предупредить об этом своего спутника. Откуда ей было знать, что такое порох?

…Единорог шёл, низко пригнув голову к земле. По-бычьи раздувались ноздри, из них шёл пар. Глаза налились алым. Рог был нацелен на врага.

Веттели умел оценивать опасность и находить возможные способы её избежать. Он ясно видел: теперь такой возможности нет. От заросшей орешником лощинки до ближайшего дуба было пять шагов — не добежишь.

— Гвиневра! Можешь меня уменьшить до своего роста?

— Ай! Не успею, не успею! Он уже идёт!

Он шёл, наступал неотвратимо, как сама смерть. «Наверное, это и есть расплата за грехи войны, — спокойно, отстранённо думал Веттели, не отводя взгляда от янтарного рога. — Торжество справедливости, так и должно быть. Спасибо добрым богам, что напоследок подарили мне месяц чудесной жизни… Ах, как же символично — быть убитым единорогом в туманном осеннем лесу… Жаль только, если Эмили огорчится».

Справедливость не восторжествовала, Эмили огорчаться не пришлось.

Всего шаг отделял зачарованного зверя от его жертвы, Веттели уже чувствовал его горячее дыхание. Единорог чуть приподнял голову, прицеливаясь для удара… и вдруг отпрянул в ужасе, будто ужаленный змеёй. С жалобным ржанием поднялся на дыбы, развернулся, едва не задев Веттели белым боком, и галопом помчался прочь, рассыпаясь на искры, растворяясь в тумане на скаку.

Веттели долго смотрел ему вслед. Облегчения не было — лишь недоумение. Он чувствовал себя едва ли не обманутым.

— Ты видел, видел?! — фея возбуждённо запрыгала у него на плече. — Убежал! Он тебя испугался! Испугался! Знаешь, почему? Потому что ты не человек! Ты — кто-то злой и опасный, я тогда сразу поняла!

Вот тут Веттели, наконец, почувствовал, как душу холодной липкой паутиной опутывает страх. Наверное, он заметно изменился в лице, потому что фея сочла нужным его утешить. Встала на цыпочки, дотянулась до лица, чмокнула в щёку около уха:

— Ну что ты, не расстраивайся, милый! Я же всё равно тебя люблю, какой уж есть.

С нового года работы у Веттели заметно прибавилось.

Профессор Инджерсолл, наглядно убедившись в героическом прошлом своего нового сотрудника, решил, что его бесценный воинский опыт даром пропадать не должен. Пора его уже, наконец, передавать подрастающему поколению, как было запланировано в начале. И в ноябрьском расписании Веттели не без грусти обнаружил, что к естествознанию прибавились часы военного дела на двух старших курсах.

Морочить себе голову он пока не стал: собирался начать со строевой — с неё и начал. Казалось бы, что может быть проще? Оказалось, имеется своя специфика. Солдаты никогда не задают вопроса «зачем это нужно?». Про себя, конечно, думают, но вслух сказать не осмеливаются, делают, что велено и помалкивают. А школьники — те задают. И им надо отвечать, по возможности умно и без грубостей. За прошедший месяц окружающие привыкли воспринимать лорда Анстетта как воспитанного и интеллектуального молодого человека с прекрасными манерами, не хотелось этот образ разрушать. Но как быть, если с привычной для капитана Веттели армейской реальностью он вязался плоховато?

Если кто-то из солдат всё же решился бы задать ему такой вопрос, он ответил бы прямо: строевая муштра нужна затем, чтобы у вас не было времени пить и шляться по бабам, чтобы вы научились знать своё место, чтобы отвыкли думать, а привыкли исполнять приказы, и когда придёт пора подыхать, делали это так же чётко и слажено, как поворот кругом или перестроение в шеренги. Так он бы им сказал, и это в значительной мере было бы правдой. Но для учеников подобный ответ не годился, пришлось выразиться иначе: строевая подготовка повышает воинскую дисциплину и слаженность действий солдат, учит без лишних раздумий выполнять команды.

— А почему, когда выполняешь команды, не надо раздумывать, сэр? — наивно моргая, полюбопытствовал Ангус Фаунтлери — маленькое, хилое существо, столь же чуждое всего военного, как фея Гвиневра или авокадо мистера Харриса.

— Потому что пока вы будете раздумывать, мистер Фаунтлери, вас уже успеют убить.

Утверждение было спорным и напрямую зависело от личности того, кто команды отдаёт. Но на учеников оно произвело должное впечатление, они притихли, поэтому и Веттели углубляться в тему не стал, решив, что с годами сами всё поймут, а пока пусть себе маршируют строем. Без лишних раздумий.

…Нет, не нравилось ему вести военное дело, не нравилось до отвращения. Раздражала необходимость напяливать старую форму, раздражали ученики, не попадающие в ногу и не умеющие запомнить порядок перестроений, раздражал даже собственный голос, привычно отдающий короткие строевые команды. Зарядили осенние дожди, маршировки пришлось отменить, перешли к теории, но веселее не стало. Поневоле приходилось думать о том, о чём хотелось забыть навсегда. Чуть не каждое слово, даже самое, на первый взгляд, нейтральное, тянуло за собой целую цепь тягостных воспоминаний. «Интендантом именуется должностное лицо, заведующее снабжением войск…»

Воняет кровью, воняет гарью, воняет оружейным порохом — будто где-то рядом разбилась корзина тухлых яиц, такой уж у пороха запах. Ночь выдалось прохладной, но утреннее солнце уже припекает, и через несколько часов к этому месту будет вообще невозможно подойти. Живых в лагере нет — только мёртвые. Узнать никого нельзя, ночью здесь столовались гули. Лица обглоданы до кости — песчаным гулям нравятся языки и глаза. Личных знаков ни на одном. Да что там знаки — даже мундиров нет. В лагере уже побывали местные, подчистую вымели всё, что показалось мало-мальски ценным, поэтому и трупы полуголые… Да, Такхемет — это вам не благородная Махаджанапади, здесь другие нравы…

Бумаг тоже нет, сгорели вместе с офицерским шатром. Кто здесь стоял, чей был лагерь, какого полка? По грязным подштанникам не определишь.

— Капитан! Сюда! Смотрите, сэр, кого я нашёл!

Рыхлое белое тело лежит лицом в песок, кверху голым задом. На жирной ягодице непристойная татуировка.

— Видите, сэр! — по-детски радуется солдат: удалось угодить командиру. — Это интендант Додд! Это его задница! Я сам в бане видел, такую ни с чем не спутаешь!

Да, тут уж не поспоришь — задница примечательная, сразу бросается в глаза.

Ну, вот она и нашлась — пропавшая полурота лейтенанта Пулмана…

Это было отвратительно. Веттели казалось, будто его медленно, но верно затягивает обратно трясина, из которой он только что чудом выбрался. Днём он ещё мог с этим бороться, но война пробралась в сны. Он стал просыпаться по три раза за ночь, дрожащий и мокрый как мышь. Сюжеты своих кошмаров почти не запоминал — только общее ощущение смертельной опасности, страха, крови и грязи. После таких снов наутро болела голова, и вокруг глаз ложились синие круги.

Скоро Эмили заметила неладное.

— Берти, что у вас за вид? Вы здоровы? Если вы завтра же не сходите к Саргассу, я его сама к вам приведу, так и знайте. Я не шучу.

К Саргассу он, конечно не пошёл, а пошёл к профессору Брэннстоун — не знает ли она случайно средства от дурных снов.

Ведьма смерила его скептическим взглядом и высказалась в том духе, что средство от дурных снов она «случайно» знала ещё до того, как выучилась читать и писать, и незачем было мучиться целую неделю, надо было сразу прийти. Проколола ему палец швейной булавкой, кровью вывела на белом листе бумаги огамическую букву «гетал», пробормотала трижды «Великий мир вам», бросила бумажку в камин, плюнула туда же… И Веттели, наконец, вспомнил, как профессор Мерлин ещё на третьем курсе учил их избавляться от дурных снов, и они с большим увлечением плевались в профессорский камин. Так что мог бы и не беспокоить коллегу, а проделать всё самостоятельно. Вышло бы даже лучше. Потому что магия мисс Брэннстоун оказалась несоразмерно сильной. Кошмары она изгнала начисто, как потом выяснилось, на долгие-долгие годы, но вызвала странное, немного неприятное ощущение нереальности происходящего. Оно продолжалось дня три, потом постепенно прошло. Но эти три дня Веттели провёл как в полусне, и на происходящие события не сразу реагировал адекватно. Что ж, не его в том вина.

3

Мёртвое тело лежало боком на лестничной площадке между первым и вторым этажом центрального крыла. В том, что оно именно мёртвое, у Веттели не возникло бы сомнений, даже если бы под головой несчастного не растекалась лужа крови, а из глазницы не торчало бы новомодное и дорогое вечное перо. Просто мёртвые лежат иначе, чем живые, уж в этом он научился разбираться за годы войны.

Словом, это был труп, несомненный, притом хорошо знакомый. Принадлежал он пятикласснику по имени Хиксвилл. Бульвер Элиот Хиксвилл. У пятого курса уроков было немного, некоторых учеников Веттели ещё путал, но этого запомнил сразу — очень уж он был отвратителен. Крупный — именно крупный, а не толстый, белокожий, розоволицый, с мягкими, если не сказать, мятыми чертами лица, влажным женственным ртом и невинным до глупости взглядом бесцветных глазок, он напоминал младенца-переростка. Но не внешность его вызывала у Веттели отвращение — нельзя судить человека за то, что не уродился красавцем, тут уж кому как повезёт. Тем более, что уродом его тоже нельзя было назвать, иногда люди такого типа бывают очень даже обаятельны. Но только не в нашем случае. Если бы в Гринторпе провели конкурс на самого зловредного ученика, Бульвер Хиксвилл, несомненно, занял бы все три места сразу, да ещё и гран-при взял. Похоже, в том, чтобы делать гадости окружающим, он видел смысл своего существования.

Если в школе случалось что-то скверное и подлое — можно было не сомневаться, что Хиксвилл приложил к этому руку. Полный перечень его выходок занял бы не одну страницу печатного текста, поэтому вот только некоторые из них. Соседям по комнате он по ночам протыкал грелки, подлезая под одеяла длинной палкой с гвоздём. Однокурсникам пачкал тетради и вырывал страницы из книг. У младших отбирал деньги и вещи, его боялись пуще божьей кары. Ухитрялся пробираться в крыло к девочкам и писал мерзости на стене уборной. С обслугой был груб до неприличия и воровал из их комнат всё, что плохо лежит, просто так, из спортивного интереса, потом просто выбрасывал. Учителям подкладывал кнопки на стул, подливал разной дряни в чернила, пачкал указки клеем. Таким способом он развлекался так до тех пор, пока не рискнул «пошутить» над профессором Брэннстоун. После этого учителя его нападкам подвергаться перестали. Почему? Об этом знали только Веттели и Эмили. Агата рассказала им как-то под большим секретом, потому что педагогический совет её действия вряд ли одобрил бы. Просто теперь в наказание за каждую новую «шутку» Хиксвилл должен был неделю мочиться в постель. («А что, занятие как раз в его стиле, — подумал тогда Веттели. — странно, что он не делал этого раньше») Жаль, что распространялось это только на самих учителей, а не на их авокадо. Веттели не знал покоя, когда на урок приходил пятый класс. Несчастное растение манило Хиксвилла как магнит, однажды он непременно бы до него добрался, если бы Веттели тоже не повёл себя непедагогично. После очередного предотвращенного покушения он показал парню заряженный холостыми риттер и мрачно сообщил, что в своё время уложил из него не одну сотню человек, не сделавших ему лично ничего дурного. Поэтому страшно подумать, что однажды случится с тем, кто будет в дурном уличён или хотя бы заподозрен. Хиксвилл ушёл из класса подавленный, и авокадо его нападкам больше не повергалось. Чего не скажешь о всей остальной школе.

Самое удивительное, что нести ответственность за содеянное Хиксвиллу приходилось довольно редко. Он умел каким-то образом подбивать других к соучастию в своих выходках. Его дружно ненавидели, но почему-то всякий раз шли у него на поводу и в результате оказывались виноватыми, а главный зачинщик оставался как бы ни при чём. Наверное, именно этим, а ещё убеждённостью добрейшего профессора Инджерсолла в том, что ребёнок тем и отличается от взрослого, что каким бы он ни был испорченным, его ещё можно исправить, и объясняется тот факт, что Хиксвилла терпели в Гринторпе вместо того, чтобы воздать ему по заслугам и с позором выгнать из школы.

Конечно, профессор Инджерсолл был замечательным человеком и отличным педагогом, но ему был не чужд некоторый идеализм. Веттели, несмотря на юный возраст, успел многое в жизни повидать, и был убеждён в другом: таких, как Хиксвилл, независимо от числа прожитых ими лет, может исправить только виселица, потому что жаль тратить на них пулю.

Поэтому, когда он, поднимаясь утром из обеденного зала к себе в кабинет, увидел на полу окровавленное тело юного негодяя, то не испытал ничего, кроме чувства высшей справедливости. Первой пришедшей в голову мыслью было: «Боги шельму метят», а второй: «Надо сказать работникам, пусть уберут труп и зароют где-нибудь во дворе, непорядок, что он тут валяется». Подумал так, и пошёл себе дальше, спокойный и равнодушный: мало ли мёртвых он видел на своём веку?…

И замер, как громом поражённый, ступеней через пять. Сердце бешено бухнуло в рёбра, в коленях возникла незнакомая слабость. До сознания, изуродованного войной и слегка замутнённого ведьминой магией, наконец, дошло: это — не фронт, это мирный, чудесный Гринторп. Это школа, а в школах не должны валяться на полу тела убитых учеников. Это невозможно, неправильно и ужасно, это потрясение основ разумного бытия.

Он вернулся к телу, стал над ним в замешательстве, не зная, как поступить.

Немедленно оповестить начальство о происшествии? Это будет правильно, но тогда придётся оставить Хиксвилла без присмотра, и на него непременно налетит кто-нибудь из детей. Скорее всего — девочки с четвёртого курса, у них сегодня ботаника. Уж им-то такое зрелище совсем ни к чему! Утащить труп в кабинет и там запереть? Нет, нельзя ничего трогать до прихода полиции — вдруг совершено преступление? Остаётся одно: дождаться учениц и послать их за старшими.

Веттели повезло. Девочки почему-то задерживались, зато снизу донеслись юношеские голоса. Четверо парней с выпускного! Отлично! Как раз то, что нам не хватало для счастья! Строевую они уже прошли, значит, способны более ли менее чётко выполнить приказ.

— Стоять, господа!

Парни застыли на месте, глядя снизу вверх с недоумением и испугом. Хоть и не в кровавых деталях, но им всё-таки видно было, что на площадке кто-то лежит. Они понимали — случилось что-то недоброе.

— Так, Глостер, останьтесь внизу, никого из учеников не пускайте на лестницу. На этаж пусть поднимаются через боковое крыло.

— Да, сэр! — Глостер на командный голос среагировал чётко, молодец.

— Орвелл, вы подниметесь в обход в мой кабинет — держите ключ! — не поймал, железо звякнуло о камень. — Сейчас на урок придут девочки, займете их до моего прихода. Пусть читают про мхи и лишайники. И боги их упаси приближаться к авокадо! Головой отвечаете!

— Есть, сэр. — Квентин Орвелл проворно скрылся за поворотом.

— Вы, Грэггсон, бегите к профессору Инджерсоллу, передайте, что я просил его немедленно прийти. Потом разыщете доктора Саргасса и мистера Коулмана, пусть тоже идут сюда как можно скорее.

Парень кивнул и умчался прочь.

— Фаунтлери, вы раздобудьте и принесите простыню.

— Да, сэр… Простыню?! Зачем? Он что… он мёр…

— Никаких вопросов, мистер Фаунтлери! Не раздумываем, исполняем приказ!

И всё-таки свалял капитан Веттели дурака! Где бы ему сообразить, что созерцать окровавленные трупы профессору Инджерсоллу доводилось не чаще, чем девочкам с четвёртого курса, и как-то подготовить бедного старика, вместо того, чтобы указать широким жестом: «Вы только посмотрите, что у нас творится» — и эффектно сдёрнуть простыню. Хорошо, что по лестнице уже поднимался смотритель Коулман. Вдвоём они смогли усадить директора у стены, а подоспевший доктор Саргасс кое-как привёл его в чувство.

К чести профессора Инджерсолла, со слабостью своей он справился очень быстро и сразу овладел ситуацией. Лестницу перекрыли и установили дежурных. Из деревни был вызван констебль, в Эльчестер послали за коронером — Токслей привёз его на директорском венефикаре. Тело после осмотра унесли в подвал, телеграфировали родным погибшего, занялись подготовкой к похоронам…

Веттели в этой суете никакого участия уже не принимал, для него жизнь потекла своим чередом. Только один раз его вызывали к коронеру, дать показания о том, как было обнаружено тело.

Коронёр, щуплый, невзрачный человечек средних лет, временно занимавший кабинет профессора Инджерсолла, допрашивал Веттели очень бережно. Похоже, он искренне переживал, что такому молодому и хорошо воспитанному человеку пришлось стать свидетелем кровавого происшествия, и, на всякий случай, держал наготове стакан воды и склянку с нашатырём. Это было забавно.

На третий день Хиксвилла разрешили похоронить. Несчастный случай — таково было заключение коронера. Бедный мальчик резво бежал по лестнице, на повороте поскользнулся или оступился, неудачно упал, острое перо попало точно в глаз, что и стало причиной смерти. Как говориться, судьба…

Школа происшествие восприняла спокойно. Нездоровое возбуждение, возникшее среди учеников, очень быстро улеглось, да и вызвано оно было не жалостью или страхом, а любопытством. Интересно же: труп, полиция, отмена уроков… Покойный Хиксвилл сделался героем дня — но именно дня. Уже назавтра дети вспоминали о нём гораздо реже. Учителя тоже были весьма сдержаны, и речи их о «постигшем нас горе» звучали суховато. Единственным, кто действительно воспринимал безвременную кончину юного негодяя как горькую утрату, был профессор Инджерсолл. Это потому, что пятым курсам не читают философию, решил Веттели. А если бы читали — профессор наверняка смотрел бы на случившееся иначе.

На похороны из Ронсмута приехало семейство Хиксвилла: отец — полный, одышливый господин, кажется, банковский служащий, мать — усталая, издёрганная женщина в серых траурных одеждах, старшая сестра — скучающая девица лет семнадцати, всем своим видом демонстрирующая, что она здесь не по своей воле и ничего интересного для себя не находит, и двое младших братьев-близнецов, уменьшенных копий самого Хиксвилла. Кто-то совершил оплошность, подпустив их близко к покойному, в результате, дорогой полированный гроб оказался с одного бока исцарапанным гвоздём, с другого — исписанным мелом. В общем, достойная смена подрастала.

В остальном же церемония прошла гладко. Хиксвилла похоронили на Гринторпском деревенском кладбище. Школа готова была оплатить расходы на перевоз тела в Ронсмут, но родные сочли это лишним. Мегган Хиксвилл так и выпалила прямо при всех:

— Ещё не хватало! Это был не братец, а злобный боггарт! Лучше держаться от него подальше, а то, глядишь, и после смерти являться начнёт!

Родители принялись её шпынять, но она только отмахнулась.

— А что, разве я неправду говорю?

Больше эту тему никто благоразумно не поднимал.

— Ужас, какой ужас! — причитал профессор Инджерсолл по дороге с кладбища. — Такой удар по нашей репутации! Это конец! Школу теперь наверняка закроют.

— Почему? — удивился Веттели. — У нас в Эрчестере тоже бывали несчастные случаи. Помню, кто-то из старшекурсников повесился от несчастной любви, а один парень на Гребной неделе утонул в канале. Дядя этого парня был очень влиятельным человеком в правительственных кругах, но Эрчестер никто и не подумал закрывать, об этом даже речи не шло.

— В самом деле? — спросил профессор с надеждой, скорбное лицо его немного посветлело. Но он тут же себя осадил. — Добрые боги! Получается, меня обрадовала гибель несчастных юношей! Право, как же сложно и несправедливо устроен наш мир!

…Таким тёплым выдался минувший октябрь — а в середине ноября вдруг выпал снег. Он шёл всю ночь, крупными хлопьями кружился в воздухе, падал на влажную землю, на голые ветки деревьев, на крыши домов — и не таял! Веттели завернулся в плед и далеко заполночь просидел на подоконнике в темноте, наблюдая, как за окном танцуют снежинки. Пять лет он не видел снега, целых пять лет!

Наутро всё вокруг было белым и сказочным. Гринторп превратился в зимнюю картинку из детской книги. Младшие ученики носились по школе со счастливым визгом, старшие тоже выглядели оживлёнными. Ни тем, ни другим уроки в головы не шли. Призывая их к порядку, Веттели чувствовал себя жестоким тираном. Больше всего ему хотелось бросить учебник, отменить урок, выйти во двор и хорошенько вываляться в сугробе, наметённом под окном учительской комнаты. Но долг есть долг, и его нужно исполнять, даже если не видишь в том большого смысла.

А после уроков в его кабинет неожиданно явилась гостья. Возникла прямо посреди стола, с ног до головы закутанная в белое и мохнатое, кажется, это был гусиный пух.

— Погреться пришла! — объявила фея вместо приветствия и огляделась довольно бесцеремонно, по-хозяйски. — А у тебя тут мило. Это что за куст? Знаменитое авокадо? Ничего особенного. А это что за урод? — она кивнула на бюст пещерного человека. — Твой предок? Похож. То есть, не на тебя, конечно, а на ваш человечий род. Недалеко ушли. Но ты не обижайся, к тебе это не относится, ты у нас красавчик. А где твоя женщина? Надеюсь, ты уже сделал ей предложение? Нет? Зря! С этим делом тянуть не надо — недолго и с носом остаться… Что значит, слишком недавно познакомились? Пред лицом Вечности что месяц, что год — это всего лишь краткий миг, так что разницы никакой… Конечно, она не готова. Ты и сам не готов. Но это, по крайней мере, обозначило бы ваши намерения, — фея трещала, не давая собеседнику и слова вставить, ей достаточно было его мыслей. При этом её собственные мысли скакали с пятого на десятое. — Ты уже в курсе, что ваш поэт вчера сложил новый стих? Какой поэт? Ну как же! Романтический юноша с золотыми кудрями и дурацким именем. Вот-вот! Именно Огастес Гаффин… ну, что ты хихикаешь, можно подумать, твоё имя лучше! Ладно, пусть лучше, согласна. Но ты-то вчера не сложил стих, а он — сложил. Слушай:

Лучи догорели, зажгите кенкеты…

Драконы ночные, вы — музы поэта!

Пусть льются в бокалы веселья напитки,

Сиянья кенкетов нам хватит в избытке…

Звучите, валторны, звучите, кларнеты,

Драконы ночные, как бабочки, к свету

Слетелись, порхают, игристое льётся,

Сверкает и брызжет осколками солнца —

декламировала «Гвиневра» с большим чувством и в лицах — размахивала руками на манер крыл, кружилась, пританцовывала, перелетала с места на место, подвывала драматически:

Со звоном хрустальным, с таинственным звоном

Кружась над кенкетом, танцуют драконы.

И этого танца прекраснее нету,

Так пусть же валторны поют до рассвета,

Пускай до рассвета танцуют драконы

При свете кенкетов, дрожащем, зелёном…

О-о-ох! — напрыгавшись, фея в изнеможении повалилась на классный журнал. — Просто дух вон! Вот что значит сила поэзии. Великолепный стих, согласить! Прямо душа поёт… У фей нет души? Кто тебе сказал?… Ну, не знаю, может, и правда нет. Но внутри определённо что-то вибрирует и поёт! А у тебя нет? Странно. Похоже, ты не умеешь ценить поэзию.

— Умею! — Веттели, наконец, удалось вклиниться в её монолог. — Я очень люблю поэзию и, смею надеяться, неплохо в ней разбираюсь. Просто образ драконов в данном контексте кажется мне слишком нетривиальным и нетрадиционным. Он плохо увязывается с моими личными представлениями об этих существах как об огромных и опасных тварях, самостоятельных боевых единицах, обладающих сокрушительной огневой мощью и используемых для подавления сопротивления противника при осаде крепостных укреплений.

— Ах! — фея умилённо всплеснула ладошками. — Ах, как красиво сказано! Ты ещё умнее, чем я думала. Ладно, открою тебе секрет. Не было там никаких драконов. Это я лично вчера влетела в его комнату и стала стремительно кружиться вокруг лампы… Только не спрашивай, зачем. Просто иногда у меня случаются странные фантазии… Да, ловила моль! Мог бы сделать вид, что не догадываешься… С ума сошёл? Я лучше умру, чем съем такую гадость! У моли на крыльях есть золотистая пудра, она мне была нужна… Всё-то тебе расскажи! Для красоты, вот зачем. Я не думала, что ваш поэт сможет меня увидеть, но у него в родне были сиды, если судить по золотым волосам. Ах, какие у него волосы — мечта! Никакой моли не нужно… о чём бишь я? Ты меня постоянно сбиваешь своими мыслями. Думай потише, что ли… Так вот, он меня заметил, сначала испугался страшно, даже мухобойку схватил. Но потом разобрался, что к чему, и взялся за перо. Если честно, я ждала, что стихотворение будет посвящено феям. Увы. Должно быть, драконы кажутся ему романтичнее, подозреваю, что он путает их с мотыльками. Ты ему при случае растолкуй, в чём разница. Как это? «Сокрушительная огневая мощь, подавление обороны противника»?

— Именно, — кивнул Веттели.

Огонь, огонь, всюду огонь. Горит всё, что может гореть: повозки, шатры, навесы, сараи и склады. Горят мёртвые тела — нестерпимый запах жареного мяса висит над фортом. Живот сводят голодные судороги, но к горлу подкатывает тошнота — это не могут поладить разум с желудком. В равелине грохочет — там рвутся ящики с патронами. Живые бегут к цитадели — но не все успевают добежать. А на стене бастиона сидит ОН. Огромный, как гора, чёрный, как самое злое проклятие. Боевой дракон Её Величества. Самостоятельная боевая единица, используемая для подавления сопротивления противника при осаде крепостных укреплений. Из распахнутой пасти на сотню ярдов бьют струи пламени. Мощные когти, цепляясь, крошат каменную кладку стен, под ударами хвоста рушатся фланкирующие башенки. А с севера приближаются ещё трое, чёрные на фоне багрового неба, стремительные и беспощадные…

Так пала после двухлетней осады неприступная крепость Кафьот.

— Ай! — так упала на классный журнал фея Гвиневра. — С ума сошёл — думать такие страсти про посторонних?! Погубить меня решил? У меня, между прочим, тонкая и чувствительная натура, она не может выносить ваших человеческих жестокостей. Так и рассудка недолго лишиться!

— Прости пожалуйста, я не нарочно! Это твой стих навеял старые воспоминания.

— Ох, вот уж не знала, что ты так болезненно реагируешь на высокую поэзию! Тьфу! Сбил меня, теперь не могу вспомнить, зачем к тебе пришла! Ладно, на днях ещё загляну, или сам приходи к сове. Но только без мучительных и жутких воспоминаний — не люблю!

С этими словами она исчезла, оставив на странице классного журнала отпечатки маленьких, босых, мокрых и не очень чистых ног. И правда, зачем приходила? Загадка!

Ближе к вечеру Веттели неожиданно для себя вдруг понял, что язвительное замечание феи: «Ты вчера не сложил стих, а он — сложил» — его здорово задело. Чем он хуже Огастеса Гаффина, в конце концов? Ну, разве что волосами. Кудрей у него нет, что правда, то правда. А способности к стихосложению до войны были. И может быть, ещё не совсем утратились, надо попробовать.

В итоге, вместо того, чтобы проверить, наконец, письменные работы пятого курса, ещё со вторника немым укором валяющиеся на столе, он взялся сочинять стих и потратил на него весь вечер. Правда, большая часть времени ушла на то, чтобы подобрать сюжет понелепее — очень уж хотелось переплюнуть Огастеса с его драконами. Зато потом дело пошло легко, и вскоре после ужина он уже переписывал своё творение начисто, а на следующий день, сразу после уроков отправился к сове.

Он шёл по узкой парковой тропинке, по нетронутому снегу, вопреки общим ожиданиям, так и не растаявшему «назавтра». Тонкие ветви деревьев под его тяжестью низко прогнулись, и когда Веттели задевал их головой или плечом, ему за шиворот сыпались холодные хлопья. Это было прекрасно!

Феи на месте не оказалось, и снежная шапка на голове совы лежала нетронутой. Веттели собрал её, слепил рыхлый снежок, зачем-то съел и уже собрался уходить, но тут откуда-то сверху появилась «Гвиневра», раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Объявила радостно:

— А вот и я! С чем пришёл? — пятничное угощение у них уже вошло в традицию, причём Гвиневра требовала разнообразия.

— Сегодня гренок с анчоусом, — объявил Веттели. — И ещё я сочинил стих.

— Правда? Сам?! — восторженно взвизгнула фея. — Ах, как это мило! Читай скорее, иначе я умру от любопытства, и некому будет съесть твоего анчоуса!

— Лучше сама читай, я подержу, — Веттели развернул перед ней лист. Читать вслух он постеснялся, ему всегда казалось, что в авторском исполнении стихи звучат слишком претенциозно. Особенно те из них, что явно не дотягивают до уровня гениальности.

Фея бросила на лист недовольный взгляд, поморщилась:

— Знаешь что? Другой раз пиши огамом. Эти ваши новомодные латинские закорючки меня угнетают. Они лишают любую рукопись, даже самую лучшую, скрытого магического подтекста, низводят её до уровня упражнения для школяров… Так, чуть правее разверни… теперь чуть ниже… Ага! Вот так, — и она принялась декламировать, чуть запинаясь, видно латиница давалась ей не без труда.

— Как в пещере дикой, неуютной, грязной,

При зелёной лампе, среди голых скал

Старый тролль пел песню о любви несчастной,

А комар из щели тихо подпевал…

О скалистый берег волны разбивались,

Уходили люди в дальние края.

И на целый остров мы втроём остались,

Лишь втроём остались — тролль, комар и я.

Океан бросает нам в пещеру волны,

Завывает ветер, так что стынет кровь.

На троих мы делим ночь, тоску и холод,

Свет зелёной лампы, песню про любовь.

А на горизонте, на заре вечерней,

В той чужой прекрасной, розовой дали,

Уносимы в вечность ветром и теченьем,

Поднимают парус чьи-то корабли…

Поднимают парус, уплывают в вечность,

Не остановить их нам и не догнать…

Значит, завтра снова будет тролль петь песню,

А комар из щели тихо подпевать…

Великолепно! Грандиозно! — восторгу Гвиневры не было предела, чтобы хоть как-то выразить его, она, раскинув руки, навзничь рухнула в снег с высоты совиной головы и принялась энергично дрыгать ногами в воздухе. — В жизни не слышала ничего более трогательного и романтического! Отдалённо напоминает дротткветты эльфийских скальдов. Знаешь, ведь когда-то эльфы были великим народом. А превратились… Ладно, не будем о грустном, всё имеет своё начало и свой конец, такова наша жизнь. Твой стих восхитителен, и лишь одно меня печалит. В нём опять нет фей.

— Извини, — сокрушённо развёл руками Веттели. — В другой раз непременно сочиню про фей. Просто мне хотелось, чтобы в моём стихе тоже фигурировал кто-то огромный и, желательно, экзотический. Вот я и остановился на тролле.

Фея понимающе кивнула, потом посетовала ностальгически:

— Ну, да! Теперь обычный северный тролль — это уже экзотика. А ведь были времена, когда они встречались даже у нас, на островах. Приходили с континента по льду замёрзших проливов, рыскали, что бы пожрать. Такие ненасытные твари! Удивительно, как они не пресекли на корню весь ваш человеческий род. Вы, люди, тогда ещё были совсем дикими, бегали косматые, в безобразных вонючих шкурах, только-только начинали пользоваться огнём и почти не владели магией. Все думали, что льды вас погубят. Жалели даже…

— Что?! — Веттели не верил своим ушам. — Ты сама это видела? Ты родилась в ледниковую эпоху?

— Совсем с ума сошёл?! — Гвиневра смерила его возмущённым взглядом. — Я, конечно, подольше тебя живу на этом свете, но не надо меня совсем уж в старухи-то записывать! Просто так уж устроен наш народ: воспоминания передаются нам по наследству от предков. Поэтому я, к примеру, отчётливо помню то, что видела ещё моя пра-пра-пра- и ещё сколько-то пра- бабушка Годелена. Уяснил? Только не подумай, будто «Годелена» — это её настоящее имя. Так она звалась только на людях.

— Хорошо, — покорно кивнул Веттели, немного ошеломлённый потоком вылившейся на него информации. — Ни за что не подумаю.

— Ну вот и умница, — фея подлетела и похлопала его по плечу. — А теперь знаешь что? Возвращайся-ка скорее домой, ты очень плохо одет. Разве умные люди разгуливают по снегу в одном свитере? Другой раз одевайся теплее, не то простудишься, и твоя женщина станет меня ругать.

Только после её слов увлечённый беседой Веттели, наконец, почувствовал, что у него уже на самом деле застыли руки, ноги и нос. И правда, не простудиться бы! Ведь если это случится, Эмили ругать Гвиневру, конечно не станет, но ему самому уж точно достанется от миссис Феппс, которая любит забывать, что он уже очень давно не её трёхлетний воспитанник, и опекает как маленького. А завтра как раз выходной! Да, было бы очень некстати заболеть.

Обошлось, благодаря мисс Фессенден. Пока он добирался от совы до школы, Гвиневра уже успела побывать у Эмили и наябедничать: «Ты плохо следишь за своим парнем, он бегает по морозу гол и бос! Вот сляжет и умрёт от простуды — будешь знать!»

Понятно, что после таких слов бедная девушка вообразила ужасное: будто бы Норберт Веттели внезапно сошёл с ума от пережитых невзгод и в самом деле пошёл бродить по Гринторпу без одежды и обуви. Хотела бежать на поиски, к счастью, опоздала — он сам вышел ей навстречу, в здравом уме, твёрдой памяти и тёплом свитере. Но Эмили уже была настроена очень решительно, просто так успокоиться не могла и напоила его горячим вином с пряностями и апельсиновой корочкой. Кстати, против такого лечения Веттели даже не думал возражать и назавтра отправился к няне без малейших признаков какой-либо хвори.

…Утро было тихим и зимним. Над заснеженными крышами вились дымки. Солнце ещё не встало, и свет в окнах гринторпских домиков казался особенно жёлтым, тёплым и уютным на фоне окружающей предрассветной синевы.

Миссис Феппс любила, чтобы он являлся к ней спозаранку, на чашку какао. Сама она всегда поднималась затемно и к его приходу успевала испечь медовых плюшек по старинному гринторпскому рецепту, передающихся в семьях из поколения в поколение. Беда в том, что за долгие столетия в традиционный рецепт, тот самый, что кухарка графа Эльчестера, по преданию, обманом выманила у брауни, постепенно вкрадывались неточности, возникали разночтения, и в результате, сколько семей было в Гринторпе, столько и рецептов медовых плюшек. При этом каждая гринторпская хозяйка свято верила, что именно её рецепт является единственно подлинным, а соседки просто ничего не смыслят в кулинарии.

Миссис Феппс в этом плане не была исключением и, угощая своего новообретённого воспитанника, всякий раз приговаривала: «Кушай, кушай, мой милый. А то где ты ещё съешь настоящую гринторпскую плюшку? Эта росомаха Делия представления не имеет, как их правильно печь! Не удивлюсь, если она кладёт в тесто олеомаргарин, с неё станется. А уж в том, что она не удосуживается выбрать вишнёвый мёд и бухает какой попало, даже не сомневаюсь!» Под «росомахой Делией» няня разумела школьную повариху.

Положа руку на сердце, Веттели не видел большой разницы между няниными и «росомахиными» плюшками — и те, и другие были выше всяких похвал. Но вслух он об этом, понятно, не говорил, просто ел, кивал, дипломатично мычал «угу» и думал о том, как прекрасна бывает временами жизнь. А миссис Феппс, сняв запорошённый мукой передник, присаживалась рядом и самым обстоятельным образом докладывала о событиях, произошедших в Гринторпе за неделю: кто женился, кто родился, кто, не дайте боги, помер, у кого опоросилась свинья, у кого прохудилась крыша, какую девушку с каким парнем стали замечать, и к чему это может привести — в таком духе. Обычно Веттели слушал нянины рассказы вполуха, хотя, не без удовольствия. Деревенские подробности его мало занимали, и проблемы гринторпцев казались незначительными и забавными, но возникало чувство близкой сопричастности к незнакомой мирной жизни. Он никак не ждал, что война и здесь сумеет до него добраться.

— Ещё новость — у соседки, Ханни Пулл… От неё муж ушёл лет пять тому назад, она вернула девичью фамилию, а то была Родрикс… — сколько Веттели помнил свою няню, она в своих рассказах никогда не умела обходиться без лишних подробностей. — Так вот, в понедельник, под вечер, её брат вернулся с войны. А ведь его считали давно убитым, и бумага о том пришла. Ошиблись, наверное, может, перепутали с кем. Ханни поначалу так рада была, а теперь плачет: брат сам не свой, на себя не похож. Видать, тяжко пришлось бедняге, совсем его жизнь поломала. Сам бледный, страшный, и ведёт себя будто помешанный: в глаза не глядит, днём на улицу ни ногой, ставни отворять не позволяет, сидит у себя в комнате, как сыч, к еде почти не притрагивается. А как солнце сядет — он из дому и бродит, бродит где-то часами, в темноте. Окликнешь — буркнет что-то, будто незнакомый, а ведь по соседству рос. И что такое с парнем стряслось? Может, ты знаешь, тоже ведь воевал? Конечно, он, Хантер Пулл, и прежде не был душой общества, но и от людей не шарахался…

— Что?! — Веттели чуть не подавился непрожёванным куском плюшки. — Как-как его звали?!

— Хантер Доббин Пулл… А что такое, милый? На тебе лица нет! Ты… ты с ним знаком?

Знаком? О, да! Лейтенант Веттели очень хорошо знал своего капрала Пулла, каменщика из графства из Эльчестер. Мало того, он сам, лично, следил, чтобы могилу для него вырыли поглубже, чтобы не добрались до его тела хотя бы стервятники и волки — парень погиб геройски и заслужил честное погребение. А что потом с ним стряслось? Да, теперь Веттели это тоже знал. Ах, лучше бы не знать! Ах, лучше бы тело, как обычно, сожрали падальщики.

— Мы служили вместе, пока… гм… какое-то время. Мне надо его увидеть, нянюшка, я непременно должен его увидеть!

— Ну хорошо, хорошо, милый, не стоит так волноваться! — няня уж и не рада была, что завела этот разговор. — Доедай, и пойдём с тобой к Пуллам…

— Нет! Не сейчас! Сперва я должен вернуться в школу и взять там… кое-что. Я мигом!

— Какао-то, какао допей! Что за спешка?

Куда там! Он уже умчался.

«И что война делает с людьми!» — сокрушённо вздохнула миссис Феппс, глядя ему вослед.

Спешки на самом деле не было. Но Веттели мчался так, будто за ним гнались все демоны Махаджанапади и белых песков Такхемета. На душе было тошно и больно, хотелось скорее покончить с этим ужасным делом. А ещё больше хотелось, чтобы с ним покончил кто-нибудь другой. Но какой смысл мечтать о несбыточном? Нет, это было его дело, и только его. Наверное, оно — часть той кары, что каждому из них непременно придётся понести, если есть на этом свете хоть какая-то справедливость…

Хорошо, что Эмили оказалась на месте, с доктором Саргассом было бы сложнее — Веттели его побаивался из-за белого халата и строгих манер.

В медицинский кабинет для девочек Веттели влетел без стука, и уже задним числом сообразил, как безобразно поступил. Счастье ещё, что на приёме в тот момент никого не было, Эмили просто делала свои записи.

— У тебя есть бальзамический линимент? — не переведя дух, выпалил Веттели, вчера за глинтвейном они незаметно для себя перешли на «ты».

— Конечно… Господи, а что случилось? У тебя вид, как у загнанной лошади! Признавайся, ты всё-таки простудился? У тебя фурункул? Где? Показывай немедленно! — она подступила к нему с видом грозным и непреклонным, потому что знала: фурункулы чаще всего возникают в таких местах, которые обычно предпочитают не показывать никому, даже врачам, и без давления на пациента тут не обойтись.

— У меня нет фурункула, клянусь! — вскричал Веттели. — Случилось несчастье иного рода, и не со мной! Это вообще не медицинское дело. Я тебе потом всё расскажу, хорошо? Просто сейчас я должен бежать.

— Ну, хорошо, держи, — немного испуганная Эмили протянула ему склянку с бальзамом. — Учти, воняет сильно.

— В том и суть! — хотя, может быть, и не в том, а в пепле птицы феникс, но это он уже не стал уточнять.

Из «женского» крыла Веттели промчался в центральное, в гимнастический зал, по недомыслию надеясь застать там Токслея. Конечно, не застал, в выходной-то день. Не было лейтенанта и в его комнате. На стук из соседней двери вынырнуло заспанное, недовольное лицо физика, профессора Карлайла.

— Ну что вы барабаните понапрасну, молодой человек? Коллега Токслей ещё вчера уехал в город к своему дядюшке, вернётся только во вторник, как обычно. Вы ведь, кажется, с ним приятельствуете, так могли бы уже изучить его распорядок!

— Извините, сэр, — расстроено пробормотал Веттели. Последняя надежда, что на дело придётся идти хотя бы не в одиночку, рухнула. Что ж, кара есть кара — не избежишь и не облегчишь. Остаётся только смириться и принять уготованное судьбой.

На обратном пути до деревни Веттели больше не устраивал гонок — нужно было отдышаться и прийти в себя — из загнанных лошадей получаются не самые лучшие бойцы.

Да, он шёл, как в бой. И чувствовал себя, как обычно бывает перед непредсказуемой и жестокой ночной атакой, в которой когда каждый — сам по себе и сам за себя, не на кого надеяться и ждать помощи неоткуда. Но в бою, по крайней мере, есть своя честность, своё благородство. То, что ему предстояло совершить теперь, скорее походило на казнь преступника, который в своём преступлении не виноват.

— Бежишь? — няня встретила его на пороге, одетая по-уличному. — Идём к Пуллам? Я уже видела Ханни, сказала, что ты однополчанин Хантера. Она готова нас принять… Милый, только сперва скажи честно, ты ничего дурного не задумал? Я знаю, Хантер всегда был сложным человеком, может, у тебя с ним какие-то старые счёты? Что-то мне тревожно…

Что он мог ей ответить, кроме уклончивого «Обещаю, всё будет хорошо»?

Пуллы жили через дом от миссис Феппс, оказывается, он сегодня уже дважды пробегал мимо их дома, старинного, но добротного, выстроенного чуть в глубине от дороги, за невысокой каменной оградой сухой кладки. На звон дверного колокольчика вышла хозяйка, чуть полноватая женщина лет сорока, с усталым, заплаканным лицом, с первой сединой в тёмных волосах. При виде гостей, она постаралась улыбнуться.

— Проходите, проходите, пожалуйста! — она посторонилась, пропуская их в дом. — Мистер Веттели, Пегги сказала, вы хотите видеть моего брата? Вы служили вместе?

— Да… — но запнулся, почувствовав, как к горлу подкатил неприятный комок: началось! Наступил момент, который его больше всего пугал. — Да, миссис Пулл. Я обязательно должен его видеть. Это возможно?

— Я… — голос женщины тоже дрогнул, покрасневшие глаза вновь налились слезами. — Не знаю, что вам ответить. Я могу только показать вам его комнату, а дальше — захочет ли он? Понимаете, он, кажется, не в себе и ведёт себя странно. Наверное, грешно так говорить, но я его совсем не узнаю, будто это и не мой брат… — Веттели слушал, не перебивая, а женщина, кажется, рада была возможности выговориться, избавиться от накопившегося в душе. — Мистер Веттели, это так хорошо, что вы к нам заглянули. Вы ведь тоже прошли войну — может быть, сможете понять, что с ним творится? Может быть, вам он откроется? Мне-то он ничего не хочет говорить. Вдруг с ним какая-то беда, ранен был или болен? Знаете, ведь два года назад нам приходила на него похоронная бумага. И над деревней летал перитон, все видели… Мы были уверены, что бедный Хантер погиб, горевали ужасно, сердце разрывалось… И вдруг — вернулся! Такая радость… но… Он стал чужой, совсем чужой! Глаза чужие, мёртвые… Я его боюсь. Так боюсь, мистер Веттели! За себя, за моих девочек… Он, кажется, не делает ничего дурного, но мне отчего-то страшно. Вчера… — она шумно сглотнула, ей было трудно говорить. — Наверное, мне нет прощения, но вчера я вдруг подумала знаете что? Я подумала: лучше бы он в самом деле погиб…

— Он погиб, миссис Пулл, — сказал Веттели тихо. — Капрал Хантер Доббин Пулл был убит пулей в живот во время штурма Ассаеджи. То существо в доме — не ваш брат, — он врал нарочно, чтобы ей было легче. На самом деле, вернувшийся всё-таки оставался её братом. По крайней мере, тело точно принадлежало ему, а может быть, и какие-то остатки души. — Оно опасно, миссис Хантер. Это очень хитрая и злая тварь из Махаджанапади, что-то вроде демона. Поэтому, я должен… В общем, я должен. Понимаете? — говорить было трудно. На войне было легче.

— Да, — сказала женщина твёрдо, будто и не плакала секунду назад. Лицо стало решительным и строгим, даже жёстким. — Да, я понимаю. Наверное, чего-то подобного я и ждала. Чувствовала что это не Хантер. Сейчас я заберу девочек, потом проведу вас в его комнату. Вы справитесь один? Может, привести помощь? Наш друид теперь в отъезде, зато есть констебль.

— Не нужно, миссис Пулл. Мне уже приходилось иметь дело с этими существами, я справлюсь.

Наверное, потому, что няне не пришлось жить с покойным капралом Пуллом под одной крышей и наблюдать его вблизи, принять случившееся ей оказалось сложнее, чем родной сестре.

— Берти милый, это так странно! Ты точно уверен, что Хантер… настоящий Хантер мёртв? Может, это всё-таки ошибка? Перепутали бумаги… Такое бывает. А странности иногда возникают от контузии, я читала. Ты уверен, что поступаешь правильно?

— Я уверен. Я сам его хоронил.

Удивительно, какой толковой женщиной оказалась миссис Пулл, как умела собраться в момент опасности. Никакой паники, никаких истерик. Не прошло и трёх минут, как она с почти естественной улыбкой вывела из дома двойняшек лет десяти. Следом шла девочка постарше.

— Мои дочери, — объявила Ханни весело. — А это, — она кивнула на старшую, — племянница, дочь старшей сестры. Живёт в школьном пансионе, а по выходным я её забираю к себе.

— Доброе утро, мистер Веттели, — улыбнулась девушка, и только теперь он узнал Эмму Ланс, воспитанницу седьмого курса. В домашней одежде, с забавными хвостиками вместо привычных кос она выглядела слишком непривычно.

— Сейчас мы идём на чашечку чая к миссис Феппс, потом, может быть, съездим в город.

Двойняшки принялись радостно повизгивать, только по лицу старшей пробежала тревожная тень.

— Всё будет хорошо, милая, — шепнула племяннице Ханни. — Ступайте с тётушкой Пегги, а я вас догоню. Идёмте, мистер Веттели, я провожу вас к брату, — ни один мускул в лице не дрогнул, и голос звучал буднично и ровно.

Только на лестнице, ведущей в мансарду, она на секунду остановилась, взяла руку Веттели в свои ледяные, дрожащие ладони и прошептала:

— Да хранят вас боги, мальчик! Хранят вас боги!

— Всё будет хорошо, миссис Пулл, — обещал он тихо. — Идите вниз, дальше я сам. Он насторожится, если услышит, что поднимаются двое. На двери нет замка?

— Пока нет. Он говорил, что нужно врезать, но ещё не успел. Просто запретил нам заходить без стука.

— Хорошо, — Веттели нашёл в себе силы улыбнуться. — Я постучу.

Постучал.

— Уходи, Ханни, — донёсся из-за двери хриплый, мёртвый, но очень знакомый голос. — Я сыт.

Должно быть, решил, что сестра принесла завтрак.

Веттели толкнул дверь.

Хорошо, что на лестнице глаза успели привыкнуть к полумраку. В мансарде было темновато, единственное окно оказалось плотно зашторенным. Но сколько-то света занавески пропускали — достаточно, чтобы разглядеть, во что капрал Пулл успел превратить своё пристанище. Комната ещё хранила следы недавнего уюта, но больше походила на звериное логово, чем на человечье жильё. Её обитатель сволок в самый дальний и тёмный угол все тряпки и бумаги, которые нашёл, располосовал их в клочья, выпотрошил подушки и матрац, содрал даже прикроватный коврик и, клочьями, обои со стены, устроил из всего этого что-то вроде гнездовья, и теперь сидел в нём, весь в пуху и обрывках газет, неподвижно, как истукан злого божка. От него странно пахло чем-то кислым — прежде Веттели никогда не ощущал такого запаха, наверное, потому, что не сталкивался с этими тварями в закрытых помещениях.

— Я же сказал… — начал капрал, но тут же осёкся. Неприятно, будто стервятник над падалью, дернул шеей и усмехнулся криво и зло: — Ну, здравствуй… хм… тёзка! Что, по мою душу пришёл, лейтенант?

— А у тебя она есть? — спросил Веттели устало.

Так тошно ему не было уже давно. А может, и вообще никогда. Потому что тот, кто сидел перед ним в гнезде, был синюшно-бледным, иссохшим, давным-давно мёртвым, но всё-таки несомненным капралом Пуллом, лучшим из его взвода.

— Держать строй, ублюдки! Держать строй! Выровнять шеренгу!

Голос капитана Стаута слышен, но как-то глухо, будто уши заложены ватой — слишком близко разорвался огненный шар. Не вражеский, свой, выпущенный из противоголемной гаубицы. Недолёт. Всех, кто был рядом, оглушило, кого сильнее, кого легче. Ничего, это пройдёт. А вот строй они не удержат, нет. Сейчас они развернутся и побегут, теряя на ходу винтовки, жизни и честь.

Арабские наёмники — самые опасные из воинов неприятеля, это известно всем. Они носят длинные белые одежды и тюрбаны, у них страшные кривые сабли, пока ещё спрятанные в ножнах. В атаку они идут не строем, а общей массой, нестройной толпой, орущей и визжащей, выбивающей в барабаны странные, непривычные ритмы — всё это здорово действует на нервы…

Но не от арабов позорно побегут доблестные стрелки 27 Королевского полка, справились бы они с арабами, не впервой. Нет, на этот раз им достался другой противник. Огромный, трёхголовый, многорукий, он возвышался над полем боя, как осадная башня. У него была ярко-голубая кожа и огненно-красные волосы, они неопрятными пучками росли на черепах и бровях, торчали из раздувающихся ноздрей. Огромный живот свешивался чуть не до колен, нижние пары рук касались земли, остальные остервенело рвали когтями воздух. С каждого из трёх лбов таращилось по налитому кровью, ослеплённому дикой злобой глазу. Огромные, зубастые пасти плотоядно скалились, из глоток вырывался низкий рык, от которого, казалось, вибрирует и содрогается сама земная твердь. А может, она содрогалась от тяжелых шагов чудовища, яростно рвущегося вперёд. Десяток колдунов-брахманов едва удерживали тварь, распялив её на зачарованных цепях, по трое тянули с боков, чтобы не крутился, четверо позади, чтобы не вырвался вперед; напряжение магического поля было таким, что воздух вокруг светился зелёным.

«Безумцы! Настоящие безумцы! — думал Веттели, наблюдая эту апокалипсическую картину. — Если он вырвется — ему будет всё равно, кого крушить и жрать — нас или их. Только ненормальный может пойти на такой риск. Зачем мы с ними воюем, они же психи!»

Рядом кто-то жалобно всхлипнул: «Мамочка-а»! Веттели обернулся.

Ну, так и есть, у стрелка Питерса опять глаза на мокром месте. Парню скоро семнадцать, а он никак не научится себя держать, вечно разводит панику. Вот он первым и побежит, а за ним остальные — лиха беда начало.

— Чего ты ноешь, солдат? — сердито осведомился Веттели, хотя в данной ситуации умнее было бы не разговаривать, а пристрелить паникёра в назидание остальным. Но, как всегда, рука не поднялась — видно, не судьба ему стать хорошим офицером.

Вместо того, чтобы ответить по уставу: «виноват, сэр, исправлюсь», Питерс заскулил ещё жалобнее:

— Мамочка-а! Кто это?!

— Нет тут твоей мамочки! — прорычал Веттели, стараясь выглядеть свирепым. — Это обыкновенный ракшас. Ты что, ракшаса не видел, солдат? — можно подумать, он сам их когда-нибудь видел, кроме как на картинках.

Питерс обморочно пискнул и осел в пыль, видно, разъяснения командира не смогли его воодушевить, наоборот, добили окончательно. Боги знают, чего этому парню наплели о ракшасах старые солдаты, они любят нагнать страху на молодых… Впрочем, про ракшаса что ни плети — большим преувеличением не будет.

— Лейтенант! — донёсся хриплый выкрик капрала Пулла, старающегося переорать воинственные выклики арабов. — Вы где?

— Да тут я стою, где мне ещё быть? — откликнулся Веттели немного раздражённо, Питерс его разозлил.

Капрал объявился рядом.

— Что делать будем, лейтенант? Люди побегут сейчас.

— Вижу, что побегут, — согласился Веттели, оглядывая своё воинство. Лица зелёные, глаза белые — смотреть тошно! И ладно, были бы необстрелянные новички. Так ведь все старые солдаты, сотни раз глядевшие смерти в глаза. Но помереть от арабской сабли или пули им не страшно, а ракшаса вдруг перепугались до одури. А какая, спрашивается, разница, если конец один? Непостижимая загадка человеческой психики!

Должно быть, его собственная психика тоже была не совсем в порядке в тот момент, потому что его увело в другую крайность. Вдруг сделалось жарко и весело, он понял, что вообще ничего на этом свете не боится, ведь терять-то ему нечего, а конец всегда один. И неважно, сегодня он наступит или завтра. Какая разница?

…Бьют барабаны, вопят арабы, ревёт и рвётся чудовище на цепях, земля дрожит от его поступи, воздух дрожит от зелёной магии, кровь бешено стучит в ушах…

— Торренс!

— Да, сэр!

— Фламер мне!

— Есть, сэр!

— Пулл, прикрывай! Взвод, за мной!

— Есть, сэр!

— Веттели, стоять!!! Ты рехнулся, лейтенант? С фламером на ракшаса?! Назад! — это уже голос капитана.

А, плевать на капитана! Победителей не судят. А не победим — судить будет некого.

— Вперёд, парни! Вперёд!

Наверное, со стороны казалось, что лейтенант Веттели действительно спятил. Но в тот момент, когда одна его часть весело упивалась собственным бесстрашием, другая оставалась рассудочно холодной и собранной, она очень хорошо понимала, что надо делать. И если бы капитан Стаут знал её план, то наверняка одобрил бы. Просто некогда было делиться с ним планами.

Взвод вырвался вперёд, ломая строй. Засвистели пули, они вгрызались в пересохшую землю, взметая фонтанчики пыли. Ах, только бы не подвели амулеты, только бы успеть достаточно близко подбежать, только бы не ошибиться с расстоянием… Пора!

Залп! Второй! Третий!

Огромные белые шары вырывались из ствола фламера и били, били точно в цель. Нет, не в ракшаса — демону такой выстрел, что слону дробина. Веттели палил по цепям, сдерживающим чудовище, заставляющим двигаться только вперёд.

Четвёртый! Пятый! Шестой!

Всё! Боковые, направляющие цепи разбиты. С паническими воплями бросаются врассыпную удерживавшие их колдуны. Но четверо задних ещё не поняли, что произошло, они продолжают тянуть на себя… Есть! Обретшее свободу чудовище круто развернулось, торжествующе взревело, ринулось на своих пленителей, с разгону вломилось в толпу арабов — и пошёл кровавый пир, только клочья в разные стороны…

И тут Веттели вдруг понял, что воевать он больше не хочет вообще, а хочет лишь спать. Весь мир вокруг стал расплывчатым и мутным, он опустился на колени в твёрдом намерении прямо здесь, на поле боя, прилечь и вздремнуть, и плевать, если растопчут, конец-то, как известно, один, и горевать о нём некому… Но кто-то зачем-то рывком поставил его на ноги. А, это капрал Пулл…

— Сэр, что с вами?! Вы ранены?

— Ну, конечно, нет! С чего вы взяли? Просто хочу подремать. Положите меня на место, капрал.

— Ах ты, господи!

Капрал Пулл не положил его на место, наоборот, подхватил на руки, как-то по-дурацки, как маленького ребёнка, и куда-то потащил. Впрочем, Веттели было уже всё равно, где спать…

Когда он снова открыл глаза, кругом было тихо и полутемно. Он лежал в шатре, на спине, и над ним маячило худое, небритое лицо капрала Пулла.

— О! Вы всё-таки очнулись, сэр… хотите выпить? Приходил маг из штаба полка и сказал, что вы помрёте. Сказал, человек не может выжить, истратив столько сил на заряды для фламера.

— Ерунда! — удивительно, каким неповоротливым бывает иногда язык. — Это простой человек не выживет. А я — образованный. Ученик самого Мерлина, может, даже ТОГО САМОГО Мерлина… Нет, Пулл, только не арак! И без него тошно. Дай лучше просто воды.

— Есть, сэр. А я выпью, сэр. За ваше здоровье, сэр!

— Спасибо тебе, Пулл. За всё…

— А у тебя она есть, душа?

В ответ Пулл рассмеялся хрипло, как ворон каркнул.

— Тебе ведь не нужны мои ответы, лейтенант… Или уже капитан?

— Какая разница? — отмахнулся Веттели. — Скажи, ну зачем ты явился? — это прозвучало почти жалобно. — Что тебе не сиделось в Махаджанапади, раз уж ты… Раз уж так всё вышло?

— Зачем? — капрал зябко передёрнул плечами. — Я вернулся домой. Все хотят домой, даже мёртвые. И, доложу я вам, нелегко было сюда добраться, ох, нелегко. Уходи, лейтенант, оставь меня в покое в моём доме. Я никому не желаю зла. Я ещё никого не тронул на этой земле.

Веттели стало совсем грустно.

— Я не могу уйти. Ты только потому и не тронул, что на кладбище был свежий труп. Разве не так?

— Да-а, — кивнул капрал, и губы его вдруг растянулись в тонкой, нечеловечески длинной улыбке, казалось, рот продолжается до самых ушей. — Да, был труп, свежий, сочный… молодое мясцо… Тебе что, жалко чужого трупа для старого однополчанина? Я ем трупы и не трогаю живых.

— Ты тронешь живых, это вопрос времени. Здесь нет войны, деревенское кладбище тебя не прокормит. И ты не гуль, чтобы довольствоваться мертвечиной. Ты ветала, и скоро захочешь свежей крови, мы оба знаем это. Ты чудовище, и тебе не место среди живых, — зачем он это ему говорил? Кого старался убедить, покойного старину Хантера или себя самого?

Пулл вскинул на него глаза, блёкло-жёлтые, с узким, как щель, зрачком.

— Чудовище? Я чудовище, да… А сам-то ты разве лучше? Только и разницы, что пока не помер. Думаешь, в этом мире есть место для тебя, глупое маленькое чудовище?

«Да что все как сговорились обзывать меня чудовищем? Может, это не к добру? Надо сходить к знахарю, что ли!» — тревожная мысль мелькнула и пропала, растворившись в череде других.

— Достаточно разговоров, капрал. Ты знаешь, зачем я пришёл, и знаешь, что я сделаю это. Хотя бы ради твоей сестры и её девочек. Потому что с них-то ты и начнёшь. Ты ведь хочешь сожрать свою сестру, а? Ты ведь уже голоден, правда? — это была провокация, самая настоящая. Веттели знал, что за ней последует, и хотел этого. Другого способа заставить себя сделать то, что должно, он не видел.

— Сестру? — пасть ветала растянулась ещё шире, показались частые и острые, как гвозди, зубы, по синюшным губам быстро заскользил длинный алый треугольник языка. — Сестра… Да… У неё жирная, сочная задница. У неё тёплая кровь, родная кровь… — мечтательно бормотал он, стремительно теряя человеческий облик. Ещё глубже запали жёлтые глаза, горбом выгнулась спина — это под одеждой развернулись зачатки крыльев, выдались вперед челюсти, ушные раковины будто вывернулись наизнанку, язык перестал помещаться во рту, вывалился на грудь, кожа потемнела…

Всё! Веттели больше не видел пред собой старого однополчанина — только мерзкую кладбищенскую тварь. С ней его ничего не связывало. Её он мог убить.

Привычно мелькнул в воздухе метательный нож. Резко пахнуло бальзамическим линиментом. Ветала дико взвыл, схватился за лицо, повалился навзничь. Из пронзённой отравленным лезвием глазницы потекла чёрная жижа. Тело конвульсивно задёргалось, ссыхаясь и сжимаясь. Прошло не больше минуты, и Хантер Пулл стал выглядеть именно так, как подобает трёхлетней давности мертвецу. Запах могильного тлена не мог заглушить даже бальзамический линимент.

Веттели сдёрнул с окна занавеску, прикрыл останки и, пошатываясь, побрёл вниз по лестнице. На сердце было черно, он чувствовал себя предателем. Да, он должен был так поступить, да, он убил отвратительную тварь из чужих земель. Но вместе с ней погибли остатки души хорошего, честного человека, никому не желавшего зла и любившего свою родину даже после смерти. Уроженцы Махаджанапади считают убийство веталы богоугодным деянием, дарующим посмертную свободу тому, чьё тело было захвачено кладбищенским демоном. Что ж, у них своя вера и свои боги. Веттели чётко понимал одно: его стараниями от Хантера Доббина Пулла, капрала стрелковой роты 27 Королевского стрелкового полка, больше ничего не осталось в этом мире. Это было горько и больно сознавать.

— Что? Что? — это подскочила Ханни Пулл. Она так и не ушла к соседке, ждала под дверью, бледная и дрожащая.

— Всё. Кончено… Нет, не надо туда идти, миссис Пулл, — Ханни хотела броситься в дом, он удержал её за локоть. — Лучше приведите мужчин, пусть они… уберут. И констебль, наверное, нужен. Всё-таки труп в доме.

Наверное, надо было выразиться как-то иначе, поделикатнее, но он сам ещё плохо соображал. Женщина закрыла лицо руками и горестно, почти беззвучно заплакала, только плечи тряслись. Веттели стал смотреть на небо, потому что в глазах сделалось непривычно горячо.

Появилась няня в наспех накинутой шали, наверное, следила из окна. Соседку обняла, повела в дом.

— Милый, а ты? Идёшь? С тобой всё хорошо?

— Да… Нет, — он почувствовал, что просто не в состоянии сейчас оставаться в деревне, видеть плачущую Ханни, наблюдать обычную в таких случаях траурную суету. — Нет, мне надо в школу… Я в порядке, честное слово, он мне ничего не сделал… Конечно, я дойду, куда я денусь? Если что, пусть констебль ищет меня в школе.

Больше всего на свете ему хотелось плакать и жаловаться Эмили на свою горькую жизнь. Он знал, что не будет делать ни того, ни другого, но хотя бы просто увидеть Эмили должен как можно скорее, потому что если она будет рядом, сразу станет легче.

К ней он сразу и пошёл, под предлогом возвращения баночки с мазью.

Что он, мягко говоря, «не в порядке», Эмили поняла сразу.

— Вернулся? Слава богам, я что-то волновалась… Да ты весь белый, как покойник! Ну-ка сядь! Признавайся, что случилось, ты меня сегодня просто пугаешь!

Веттели постарался небрежно отмахнуться.

— Ах, да не обращай внимания, просто небольшие неприятности, и те уже позади.

— Небольшие?! Это из-за «небольших неприятностей» ты с утра ведёшь себя как ненормальный? Берти, милый, — она взяла его за подбородок, проникновенно заглянула в глаза, — ну, мне-то ты можешь сказать, что с тобой?

И он сдался. Уткнулся ей в плечо горячим лбом. И даже всхлипнул.

— Я… я только что убил своего старого боевого товарища!

Эмили отшатнулась.

— Как?!! Чем убил?!!

Так бывает, что в минуты сильных душевных волнений человеку не удаётся правильно сформулировать вопрос или дать не него правильный ответ.

— Бальзамическим линиментом! — молвил Веттели трагически.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Первой тишину нарушила Эмили.

— Ничего не понимаю! Решительно ничего! Давай с самого начала и по порядку: кого убил, как убил, за что, и собираешься ли теперь скрываться от правосудия?

Но Веттели начал с конца.

— Ну, что ты, какое правосудие! Он был уже давно мёртвым, когда я его убивал.

Трудно сказать, чем завершилась бы их содержательная беседа и как далеко бы зашли сомнения мисс Фессенден по поводу здравия рассудка мистера Веттели. К счастью, в неё вмешался гринторпской констебль, робко постучавший в дверь.

— Разрешите? Мисс Фессенден, мне сказали, что мистер Веттели… Добрый день, сэр… ох, простите, — парень сообразил, что для некоторых этот день выдался совсем не добрым. — Вынужден вас побеспокоить, сэр, но могли бы вы дать показания по этому делу? Такое необычное дело, сами понимаете. Я должен всё записать. Мисс Фессенден, вы позволите, я тут у вас расположусь с бумагами? Это займёт всего несколько минут.

Веттели был даже рад, что констебль не попросил Эмили их оставить. История была ужасна, но, по крайней мере, её не пришлось рассказывать дважды.

…Вообще-то, сочувствия он не любил, и не потому, что был такой уж гордый, независимый и несгибаемый — просто стеснялся. Но когда тебя со слезами на глазах утешает и гладит по голове любимая девушка — это совсем другое дело, это очень даже приятно. Жаль, счастливый миг длился недолго и был нарушен не самым деликатным образом: вынырнув из пустоты, на голову Эмили спланировала фея Гвиневра. Одно хорошо — ей вообще ничего не пришлось рассказывать.

— Всё видела, всё слышала, всё знаю! — объявила она. — Какой ужас! Много чудовищ видала я на своём веку, но чтобы такое… Ладно, не будем о печальном. Что ты сидишь, женщина, скорее налей своему парню выпить, сейчас это лучшее, что ты можешь для него сделать, — тут Веттели с ней, конечно, поспорил бы, но не стал вмешиваться в девичью беседу. — Ну, где у тебя вино?

Эмили растерянно моргнула.

— У меня сейчас нет вина, мы его ещё вчера выпили.

Фея посмотрела на неё свысока (с высоты её же собственной головы), изрекла назидательно:

— Если у девушки есть парень, то и вино должно обязательно иметься в запасе. Если только парень не предпочитает пиво, эль или, скажем, неразбавленный виски… хотя, нет! Как раз от неразбавленного виски его следует держать подальше. Неумеренные возлияния чрезвычайно пагубно сказываются на семейных отношениях. Учтите оба!

— Учтём, — послушно кивнули «оба».

Но дельный совет она им всё-таки дала, недаром жила на свете с артуровских времён.

— Раз нет вина, то и нечего вам здесь сидеть и чахнуть, тем более, что до серьёзного у вас сегодня всё равно не дойдёт, не надейтесь. Уж я-то знаю! Вы оба для этого слишком застенчивы, и раньше Имболка[7] вряд ли раскачаетесь, — тут у Веттели вспыхнули уши, у Эмили — щёки: что-что, а вогнать в краску Гвиневра умела. — Вам надо развеяться! Давайте-ка быстренько собирайтесь, через четверть часа омнибус до Эльчестера. В пабе «У пьяного эльфа» по выходным танцы, в «Придорожном» будет комическое представление, а в салуне «Старого паба» показывают стриптиз, так что найдёте, где развлечься.

Веттели стало смешно. «Ого! Откуда такие познания? Не лесная фея, а настоящий гид по злачным местам округи!» — неосторожно подумал он.

— Всё потому, что я живу полной жизнью, а не чахну во цвете лет в деревенской глуши, как некоторые! — сердито выпалила фея, немного озадачив Эмили. Читать чужие мысли мисс Фессенден не умела, и к чему было это громкое заявление, так и не поняла.

Для большинства существующих на свете девушек собраться куда бы то ни было за четверть часа — задача непосильная. Но Эмили с ней справилась легко, и скоро они были в пути, тряслись на жёстких сиденьях старенького красного омнибуса, украшенном новенькой табличкой с воззванием, отпечатанным типографским способом. «Господа пассажиры! Находясь внутри салона, не плюйте на солому! Вы не в свинарнике, а в стране, которая гордится утонченностью манер»[8] — гласило оно.

Внутри было почти пусто — в Гринторпе, кроме нашей пары, сели ещё трое, и какая-то старушка ехала от Моррвиля — зато холодно так, что пар изо рта. Поэтому можно было, не опасаясь выглядеть нескромными, сидеть, тесно прижавшись друг к другу, и даже держаться за руки. А что ещё надо для счастья двум молодым и, как выяснилось, излишне застенчивым существам?

Смотреть стриптиз они, конечно, не пошли, это было бы слишком, а в «Пьяном эльфе» время провели очень даже неплохо, и провели бы ещё лучше, если бы у Веттели назавтра не было уроков. Это накладывало определённые ограничения на то количество удовольствий, которое они могли себе позволить. Но как скоро выяснилось, ограничивали они себя напрасно, полезнее было бы напиться вдрызг.

На этот раз тела было два, и обнаружил их не Веттели, он только проходил мимо и заглянул на шум, поднятый детьми.

Первое, в одних подштанниках, лежало на полу душевой для мальчиков, принадлежало юноше по имени Джонатан Мидоуз и было безнадёжно мертво, заколото шилом в глаз (если только в Гринторпе не началась эпидемия неудачных падений, что, конечно же, маловероятно). В отличие от одиозного Бульвера Хиксвилла, бедный Мидоуз был одним из самых серых и неприметных воспитанников Гринторпа; Веттели о нём было известно лишь то, что парень — круглый сирота едва ли не с рождения и обучение его оплачивает какой-то дальний родственник.

Второе тело, одетое куда более презентабельно, хоть и лежало, запрокинувшись, как мёртвое, при детальном обследовании оказалось вполне живым. Огастес Гаффин — а это был именно он — просто пребывал в глубоком обмороке, видно, тонкая душа поэта не выдержала потрясения при виде того ужасного зрелища, что являл собой окровавленный мертвец.

Веттели же на этот раз большого потрясения не почувствовал, скорее досаду: «Ну, вот, ещё одно испорченное утро! Сколько можно?». А дальше пошла рутина: младших разогнал, старших разослал с поручениями, а сам со скучающим видом уселся на подоконник караулить труп: «Скоро, пожалуй, в привычку войдёт». Таким его и застало перепуганное до холодного пота начальство.

Явился доктор Саргасс, как всегда, очень спокойный и собранный, в костюме с иголочки (школьную форму он не признавал) и очках, но не круглых, а в очень красивой и модной оправе. Бегло оценил обстановку и сразу занялся приводить в чувство Гаффина, справедливо рассудив, что Мидоузу уже всё равно не поможешь.

Вдохнув нашатыря, Огастес дёрнулся, мелко задрожали синеватые веки, ладонь судорожно прижалась к груди:

— Ах… Больно…

— Ну, не знаю, может, на сей раз и вправду сердце? — засомневался доктор. Задрал на лежащем форменный свитер, расстегнул рубашку, достал стетоскоп. И кивнул с чувством глубокого профессионального удовлетворения, — Снова нервы! Так я и знал… Ребята, — это явились два работника с носилками, — грузите этого, давайте в мой кабинет… Да поаккуратнее, убитого не заденьте, полиция будет ругать.

Пожилые работники, кряхтя и тихо бранясь, потащили Огастеса Гаффина вон. И тут Саргасс заметил Веттели, который — нет бы сбежать под шумок — так и продолжал сидеть на подоконнике, будто прирос. Ещё и ногой качал зачем-то. Просто слабоумие внезапное нашло — ругал он себя.

Доктор подошёл к нему вплотную, тронул за плечо.

— А вы-то как, Веттели? В порядке?

Тот равнодушно пожал плечами:

— Конечно. Что мне сделается? Я же не поэт.

Саргасс заглянул ему в лицо и не поверил. Взял холодными жёсткими пальцами за пульс и чем-то, похоже, остался недоволен.

— Знаете что, ступайте-ка и вы ко мне в кабинет, ждите там. Я освобожусь и угощу вас чаем и вишнёвым джемом.

— Но я действительно в порядке, сэр. Я лучше пойду.

— Куда?

— На урок. Ботаника у девочек.

Саргасс усмехнулся, снисходительно и всепонимающе:

— Вам что, действительно так хочется сейчас идти на урок?

Идти на урок Веттели не хотелось ни сейчас, ни вообще никогда. Поэтому он больше не спорил, сполз с подоконника и покорно потрусил, куда было велено.

— Да, и пока меня нет, присмотрите за Гаффином, а то как бы это чудо не свалилось с кушетки или ещё чего не сотворило, — крикнул ему вслед Саргасс.

…Гаффин лежал на упомянутой кушетке в позе томной и расслабленной, картинно держался за сердце и тихо, страдальчески постанывал. На вошедшего он никак не отреагировал, и Веттели забеспокоился, уж не помирает ли, не пора ли бежать за Саргассом? Но не прошло и минуты, как Огастесу стало интересно, почему это на его стоны никто не обращает внимания, и он приоткрыл глаза.

— Веттели? Это вы? — в голосе поэта звучала нескрываемая неприязнь.

— Я, — лаконично согласился тот, не видя причин оспаривать сей очевидный факт.

— Зачем вы здесь, Веттели? — пролепетал Огастес умирающе. — Мне плохо, я не хочу вас видеть, вы мне неприятны. Уходите! — он взмахнул рукой с грацией жеманницы, отгоняющей комара.

— Не уйду. Мне велено ждать здесь, мне обещаны чай и вишнёвый джем, — возразил Веттели с напускной суровостью. Слова поэта его ничуть не задели, он не мог воспринимать это странное существо всерьёз и обижаться на него тоже не мог. — И ещё я должен следить, чтобы вы не свалились с кушетки.

— Я могу свалиться с кушетки? — неожиданно оживился Гаффин. — Доктор считает, у меня возможны судороги?

— Этого он мне не говорил, — ответил Веттели мстительно, но Огастес не поддался разочарованию.

— Конечно! — нашёлся он. — С какой стати доктор Саргасс станет обсуждать с вами моё здоровье? Ах, да не мельтешите вы по комнате, у меня от вас головокружение. Сядьте где-нибудь.

— Я не мельтешу, а рассматриваю анатомические плакаты. Очень познавательно, вы не находите? — Веттели кивком указал на фигуру, изображённую экроше,[9] причём каждая группа мышц была выделена своим цветом.

Гаффин машинально бросил взгляд на плакат, снова бессильно уронил голову.

— А-ах! Какая мерзость! И вы смеете демонстрировать мне её после того, что я имел несчастье найти там, в душевой?! Хотите, чтобы у меня случился новый сердечный приступ? Вы жестокий человек, мистер Веттели!

«Возможно, я и вправду жестокий человек», — без малейшего раскаяния подумал тот, а вслух сказал:

— Простите, мистер Гаффин, но я же не виноват, что она тут висит.

— Виноваты! — Огастес дёрнул ногой, как если бы собирался ею капризно топнуть. — Вы привлекли к ней моё внимание. Без вас я бы её просто не заметил, у меня, в отличие от вас, нет сил глазеть по сторонам! — тут он сделал секундную паузу, будто собираясь с духом. — И вообще! Думаете, я не догадываюсь, зачем вы здесь? Почему хотите свести меня в могилу?

— Почему же, мистер Гаффин? — Веттели почувствовал себя не на шутку заинтригованным.

— Да потому что вы и есть убийца! Это вы прикончили несчастного Мидоуза, я-то знаю!

Вот это новость!

— Неужели? Но почему вы так решили?

— А потому что я видел вас на месте преступления! Да-да, видел собственными глазами! — победно выпалил поэт.

Добрые боги, уж не лишился ли он рассудка от пережитого потрясения?!

— Вы видели, как я убиваю Мидоуза?! Как втыкаю ему шило в глаз?

— Момента убийства я, хвала добрым богам, не застал, иначе мы бы сейчас с вами не разговаривали. У меня слабое сердце, оно бы этого просто не выдержало, — признал побледневший Огастес, пожалуй, не стоило при нём упоминать о шиле. — Но я отчётливо видел, как от душевой по коридору, в направлении центрального крыла, спешно удаляется фигура в учительской мантии. А кто в нашей школе носит мантию постоянно, не снимая даже в свободное время? Только вы, мистер Веттели! Только вы! И не думайте, что я буду молчать! Я непременно расскажу об этом полиции, когда сердце позволит мне встать с постели.

— Конечно, расскажите, — искренне одобрил Веттели. — Это может оказаться важно для следствия.

— Вы надо мной издеваетесь, да? — вдруг спросил Огастес беспомощно и грустно.

— Что вы, даже и не думаю, — поспешил заверить Веттели, огорчённый, что бедный поэт столь превратно истолковал его слова. Но тот не поверил.

— Издеваетесь. Вы мучите меня всё утро! Пользуетесь тем, что я болен и слаб. Убийца вы и есть, больше некому. Беды в Гринторпе начались с вашим появлением, до этого у нас не случалось никаких преступлений. А теперь — одно за другим. И не удивлюсь, если это только начало! Да!

Веттели слушал его обличительную тираду и не верил собственным ушам. Добрые боги, да это нелепое существо наивно как младенец! Совершенно не от мира сего! Его действительно нельзя оставлять без присмотра!

— Мистер Гаффин, — проникновенно заговорил лорд Анстетт, присев рядом с койкой безумного поэта. — Я обещаю никогда больше вас не мучить, не привлекать вашего внимания к анатомическим плакатам, не утомлять вас своим мельтешением и вообще как можно реже встречаться у вас на пути. Клянусь! Но и вы взамен обещайте мне одну вещь, всего одну! Уверяю, это не составит вам никакого туда…

— А именно? Чего вы от меня хотите? — уточнил Огастес сварливо. Ему хотелось бы вовсе проигнорировать просьбу недруга, но любопытство пересилило гордость.

— Обещайте, что когда в следующий раз заподозрите кого-нибудь в убийстве, не станете сообщать ему об этом с глазу на глаз, без свидетелей.

— Это ещё почему? — вяло осведомился Гаффин, похоже, он ожидал чего-то более интересного.

— Потому что если преступник окажется настоящим, он вас и в самом деле убьёт.

Обстановку разрядило появление доктора Саргасса, иначе Гаффин, пожалуй, сорвался бы с места и побежал спасаться. До его затуманенного сознания, наконец, дошло, сколь идиотически он себя вёл, откровенничая с предполагаемым убийцей. Ему стало страшно. Но пришёл Саргасс, одного напоил валериановыми каплями, другого обещанным чаем, одному попытался в очередной раз втолковать, что все его мнимые болезни имеют нервическую природу, другому велел пить железо и отпустил обоих с миром. Веттели решил, что, не смотря на трагические обстоятельства, день начался неплохо, потому что два урока он прогулял. «Как хорошо, что ученики не умеют читать мысли своих учителей, — подумалось ему. — Иначе они были бы сильно удивлены».

Насильственный характер гибели юного Мидоуза на этот раз почти не вызывал сомнений, поэтому вскоре после полудня вместе с уже знакомым нам печальным коронером из Эльчестера в Гринторп прибыл полицейский инспектор, и Веттели снова повезло — на пятом уроке его вызвали на допрос.

Впрочем, везение было относительным, поскольку никто не счёл бы приятным общество полицейского инспектора Тобиаса Дж. Поттинджера, а Веттели — особенно. Так уж сложилось, что чёрная кошка пробежала между ними в первую же секунду встречи.

Веттели застал инспектора вальяжно развалившимся в старинном директорском кресле стиля ампир. Это был крупный человек средних лет, с простоватым лицом, обрамлённым рыжими баками, и очень мясистым носом, одетый в штатский клетчатый костюм. Рукава пиджака были самую малость коротковаты, из них некрасиво торчали грубые, как у портового грузчика, руки. Ноги тоже торчали — из-под стола, и обуты были в ботинки не в цвет. Несчастное старенькое кресло жалобно поскрипывало под весом его мощного, жилистого тела, и вообще, инспектора Поттинджера было как-то слишком много, хотелось держаться на расстоянии.

— Норберт Реджинальд Веттели — это вы? — бросил инспектор вместо приветствия. Взгляд его был таким недоверчивым, будто он был уверен, что вошедший непременно захочет выдать себя за другого.

— Да, это я, — подтвердил Веттели безразличным тоном, хотя уже успел почувствовать неприязнь к полицейскому из Эльчестера. И весь дальнейший диалог эту неприязнь только укрепил.

— В каком классе учитесь? — школьных порядков инспектор не знал, и учительская мантия Веттели не помогла.

— Я преподаю естествознание и военное дело, — возразил Веттели холодно.

— Преподаёте? Неужели? — в голосе полицейского звучало откровенное пренебрежение. — А не слишком ли вы молоды для такой должности, мистер Веттели? Что вы можете смыслить в военном деле? — видимо, естествознание казалось Поттинджеру менее хитрой штукой.

— Моё руководство считает меня достаточно компетентным, а я не вижу причин сомневаться в компетентности суждений моего руководства, — отчеканил капитан Веттели, тихо зверея. Впрочем, он всегда умел держать себя в руках, и демонстрировать своё настроение был не намерен, внешне продолжал хранить полнейшее хладнокровие.

Инспектор почему-то счёл такой ответ оскорбительным и перешёл на личности.

— Очень умный, да?

— Да, — не стал спорить Веттели. — Вы тоже это заметили?

Бычья шея полицейского покраснела.

— Отвечать по существу! — рявкнул он. — Вы первым обнаружили тело убитого Мидоуза?

Тон его был таким обвиняющим, будто обнаруживать мертвые тела — это преступление хуже самого убийства.

— Нет. Я первым обнаружил тело его предшественника, Бульвера Элиота Хиксвилла. Мидоуза нашёл учитель изящной словесности, мистер Гаффин, их двоих нашли ученики, а я…

— Что значит «их двоих»? — инспектор резко подался вперёд, кресло трагически взвизгнуло. — В школе ещё один труп? Почему мне об этом до сих пор не известно?

— Потому что Огастес Гаффин не труп, ему просто стало дурно при виде крови.

— А-а-а! — протянул Поттинджер, широко и неприятно улыбаясь из-под рыжих усов, вид у него сделался довольным, как у большой жабы, до отвала наевшейся мух. — Ясненько. Ну, конечно, чего ещё от вас, умных и образованных, ждать?

Веттели хотел было напомнить, что, вообще-то, в обморок упал не «умный он», а совсем другой человек, но не стал. С такими людьми, как инспектор Поттинджер спорить бесполезно, их логика абсолютно непробиваема в силу ограниченности ума и недостатка воспитания.

Данный типаж был хорошо знаком Веттели по некоторым из полковых офицеров, выслужившихся с самых низов.

Он знал случаи, когда человек, продвигаясь по карьерной лестнице, легко воспринимал тот уровень культуры, что соответствовал него новому статусу. Ярким примером тому мог служить полковник Финч, бессменный командующих их 27 Королевского. Полковник родился сыном деревенского почтальона, но к тому моменту, когда Веттели с ним познакомился, его нельзя было отличить от рафинированного аристократа, выросшего в родительском поместье под присмотром строгих гувернёров и учителей хороших манер. Причём это была не игра, не поза, новый образ подходил полковнику чрезвычайно органично.

К людям, подобным полковнику Финчу, Веттели относился с безграничным уважением, не будучи уверенным, что на их месте сумел бы достигнуть подобных высот, и подозревая, что сам склонен скорее к деградации, чем к эволюции (во всяком случае, уже в первый год службы он понабрался от солдат много лишнего и теперь вынужден был внимательно следить, чтобы это лишнее вдруг не всплыло в самый неподходящий момент).

Да, положительные примеры были.

Но чаще случалось обратное.

Достигнув какой-то высоты, как правило, не слишком значительной, но всё же выделяющей его над народом, человек начинал бравировать своим бескультурьем, нарочно подчёркивал собственные дурные манеры, отсутствие воспитания и вкуса, становился особенно груб с теми, кто недавно ходил у него в товарищах, чьё положение считал ниже своего, а равных себе презирал, ведь «им-то всё с рождения легко доставалось, а я своё потом и кровью заслужил».

Веттели пока не очень уверенно ориентировался в мирной жизни, но с каждой минутой всё сильнее подозревал, что инспектор Поттинджер как раз из числа тех, о ком говорят: «From zero to hero». Отсюда и его ненависть ко всякого рода «образованности», и безобразный коричневый костюм, и ноги в диких чёрно-белых штиблетах, далеко торчащие из-под письменного стола…

«Неужели, я становлюсь снобом? — сказал себе Веттели не без удивления. — Странно. Никогда прежде за собой не замечал! Далась же мне, право, его обувь!.. Впрочем, когда тебе суют её чуть ли не под самый нос, не так-то легко оставаться либеральным…» А потом вдруг подумал, совсем уж невпопад: «Пожалуй, есть смысл купить себе фрак и завести кошку». Просто Поттинджер его уже утомил. Очень хотелось встать и уйти. Но вместо этого пришлось три раза подряд пересказывать историю обнаружения сначала второго трупа, потом первого трупа, а напоследок ещё раз вернуться к телу Мидоуза. Такая уж была у инспектора тактика ведения допроса, подозреваемого ли, свидетеля — не важно. Главное, чтобы допрашиваемый, измучившись, начал путаться в собственных показаниях, тогда его легче уличить во лжи, ежели таковая имеет место.

Но Веттели путаться в показаниях не стал, даже когда инспектор принялся коварно сбивать его наводящими вопросами типа: «Так значит, вы шли из столовой в душевую…»

— Из своей комнаты я шёл, — с усталой снисходительностью поправлял Веттели. — Из своей комнаты в обеденный зал, мимо душевой. Шёл-шёл, вижу — труп. Дай, думаю, загляну, полюбопытствую, а то когда ещё доведётся… — от скуки он начинал валять дурака. Инспектор злился.

Так они мучили друг друга битых два часа, ведь Поттинджер ещё и записывал каждое слово в специальную тетрадочку, и делал он это, ох, небыстро.

«Добрые боги! — думал Веттели, нетвёрдой походкой покидая кабинет. — Если этот тип так обращается со свидетелями, каково же приходится бедным подозреваемым? Нужно очень, очень хорошо подумать, прежде чем замышлять преступление в графстве Эльчестер!»

Тут навстречу ему попался сопровождаемый констеблем Гаффин — пришёл его черёд страдать. Поэт ступал осторожно, придерживал сердце рукой.

— Ну, этого отсюда вынесут, — пробормотал Веттели себе под нос.

Констебль услышал и ухмыльнулся.

— Эт’ точно, сэр!

Зато в комнате его ждал приятный сюрприз — там сидела Эмили и нервничала.

— Берти, милый! — она бросилась ему навстречу так, будто они не виделись долгие годы и вернулся он не из центрального крыла, а с восточного фронта. — Ты живой?

— А что, разве есть основания сомневаться? — удивился тот.

Эмили утвердительно кивнула.

— Появлялась Гвиневра, рассказывала всякие страсти. Будто бы этот кошмарный эльчестерский сыщик в клетчатом только что не калёным железом тебя пытает, всю душу вытряс и вообще… Это она сама так сказала: «и вообще». А уточнить не пожелала, только сделала страшные глаза. Конечно, наша Гвиневра — натура впечатлительная и склонная у гиперболе, но если хотя бы какая-то часть из её рассказа правда — это ужасно!.. Я принесла тебе клюквенного морса, налить? — такая уж была натура у мисс Фессенден, что сочувствие её не оставалось голословным, а всегда имело практическое выражение.

— Да, — ответил Веттели хрипло, он почувствовал, что в горле действительно пересохло до боли. — Да, это было ужасно! И пить я тоже хочу. Какое счастье, что ты пришла! Без тебя я бы просто пропал! — это было сказано с большим внутренним убеждением.

Морс был прохладным и освежающе-кисловатым. Веттели пил, Эмили глядела на него с умилением. А потом пожаловалась:

— Саргасс меня расстроил. Сказал, что у тебя бледный вид, поэтому он подозревает у тебя малокровие.

— Ну вот! Все меня сегодня в чём-то подозревают! Ты ему не верь, нет у меня никакого малокровия, это мой природный цвет… Он поэтому велел мне пить железо?

— Поэтому, — ответила Эмили, и спросила подозрительно. — А ты уже пил?

— Пил, — заверил Веттели, не моргнув глазом. Он ведь правду сказал — ещё в Такхемете, в полевом госпитале, его заставляли принимать какую-то бурую гадость, оставляющей во рту привкус ржавчины.

Но мисс Фессенден хоть и не умела читать мысли, однако, прозорливостью, похоже, не уступала Гвиневре.

— Когда? — был следующий вопрос.

Пришлось признаваться, что летом.

— Так я и думала! — торжествующе объявила Эмили. — Давай-ка, будь умницей, выпей при мне.

— Не могу, — Веттели сокрушенно вздохнул. — Не поместится. Я же на твоих глазах выпил три чашки морса. Неужели ты хочешь, чтобы я лопнул?

Но в том, что касалось медицины, Эмили была неумолима.

— Не бойся, не лопнешь. Ты даже не представляешь, сколь велики резервы человеческого организма! — утешила она и пообещала коварно: — Если выпьешь — я тебя поцелую. По-настоящему! — в щёчку она его уже целовала.

— Правда? — после такого обещания Веттели готов был опустошить хоть всю Гринторпскую аптеку разом.

— Клянусь рогами божественного Цернунна! Пей!

…Это было прекрасно! А могло быть ещё прекрасней, если бы не знакомый голос из пустоты:

— О-о-о! Неужели, они, наконец, решились поцеловаться?! А я-то думала, до этого дойдёт не раньше первых чисел декабря! Надо же, как просчиталась! С ума можно сойти!.. Ай! Спугнула! Целуйтесь-целуйтесь, уже ухожу… хотя, нет, поздно. Сейчас постучит посланец от вашего директора и позовёт всех на совещание в учительскую комнату. Придётся отложить ваши нежности до лучших времён.

— Считается, будто гринторпские феи водятся в парке, — сердито заметила Эмили, глядя в пространство. — Очень спорное утверждение!

— Именно там они и водятся, — авторитетно заверила Гвиневра, спикировав на подоконник. — Никак не возьмут в толк, дурёхи, что зимой в школе гораздо комфортнее. Тепло, уютно, множество культурных развлечений…

Тут Эмили явно хотела вставить что-то ядовитое, но не успела. В дверь постучал «посланец».

— Коллеги! — в голосе профессора Инджерсолла звенело горькое отчаяние. — Нет нужды объяснять, по какому поводу мы с вами сегодня собрались. То, что произошло утром… — он запнулся — Ах, нет сил говорить! Давайте сразу к делу.

«Вот правильно», — подумал Веттели, он не любил долгих и красивых речей и был рад, что в Гринторпе ими не увлекаются.

— Итак, снова случилось непоправимое. И если первое происшествие было расценено как несчастный случай, притом, скорее всего, ошибочно, то второе однозначно определено как убийство, жестокое и хладнокровное.

Гробовое молчание повисло в зале, похоже, для большинства присутствующих слова профессора стали новостью. Неужели они до сих пор питали какие-то иллюзии?

А Инджерсолл продолжал сурово.

— Простите, что вынужден вам это сказать, но таковы сегодняшние реалии. Убийца среди нас, коллеги. Это либо один из сотрудников школы, либо кто-то из близкого к ней окружения. Под подозрением каждый взрослый человек, каждый из вас, и я в том числе. Надёжного алиби, по заключению полиции, нет ни у кого.

Нет и уверенность, что сегодняшнее убийство было последним. Поэтому мы должны сделать всё возможное, чтобы обезопасить в дальнейшем наших воспитанников. Я, как директор Гринторпской школы, считаю необходимым пойти на крайние меры. С завтрашнего дня и до окончания расследования будут объявлены внеочередные каникулы, и все воспитанники будут распущены по домам. Сотрудникам школы, наоборот, не рекомендуется покидать Гринторп без уведомления полиции. Пока ещё только «не рекомендуется». Но я надеюсь, что каждый из вас понимает всю меру ответственности, что на нас легла, и не станет осложнять работу полиции необдуманными действиями.

Молчание стало ещё тяжелее, к такому заявлению учителя не были готовы. Трудно сказать, о чём думал каждый из них в этот момент, а что касается Веттели, так ему стоило большого труда сдержать неделикатно-радостный возглас. Идею с внеплановыми каникулами он счёл великолепной и даже бессовестно возмечтал, чтобы расследование тянулось как можно дольше.

К сожалению, не все были с ними согласны.

— Погодите, погодите, господин директор, — до отвращения знакомый голос раздался вдруг из дальнего угла. Оказывается, инспектор Поттинджер тоже присутствовал на собрании, сидел за развесистой пальмой в кадке, поэтому Веттели его и не заметил. Сама пальма принадлежала, конечно же, Киту Мармадюку Харрису, о чём свидетельствовала маленькая вывеска, сделанная его красивым округлым почерком: «Коллеги, убедительная просьба, листья руками не трогать и ствол не ощипывать. К.М.Х.» Судя по тому, что вышедший вперёд инспектор машинально катал что-то в пальцах, он всё это время именно ощипывал ствол, сдирая с него коричневые волоконца.

— Что значит, «дети будут распущены по домам?» А если убийца среди них? Кто вам сказал, что под подозрением только сотрудники? Я же, кажется, ясно и чётко выразился «под подозрением вся школа».

И без того бледное лицо профессора сделалось совсем зелёным.

— Да, но я не думал, что это касается детей! Это же просто абсурд! Ребёнок не может быть убийцей!

— Кто вам такое сказал? — стоял на своём сыщик. — Уж поверьте моему богатому опыту, из детей, при желании, получаются отменные преступники! А уж в вашей-то школе и вовсе не разберёшь, где учитель, где ученик…

«В мой огород камень», — усмехнулся про себя Веттели.

— …и выглядят они как сущие головорезы! С таким столкнёшься в тёмном переулке…

«А вот это уже не про меня. Это он, скорее всего, встретил Робина Гордона-младшего, и тот его впечатлил».

Робин Гордон-младший не мог не впечатлить. Парню исполнилось шестнадцать лет, характер у него был смирный, как у ягнёнка, умом не блистал, но учился прилежно, кроме того, был единственным сыном Робина Гордона-старшего, барона, пожизненного аппеляционного пэра парламента. Но являясь столь респектабельной личностью, Робин Гордон-младший имел такую устрашающую внешность, будто отцом его был не член Палаты лордов, а какой-нибудь пещерный тролль с холодных берегов континентального севера. Так что в этом вопросе инспектора Поттинджера можно было понять.

Но директор Инджерсолл считал иначе. Он смерил оппонента убийственно презрительным взглядом поверх очков, возразил холодно:

— Вы говорите ужасные вещи, господин полицейский. Да, в нашей школе случилось большое несчастье. Но это не даёт вам никакого права на высказывания, дискредитирующие наших учеников и учителей. Ваше дело — искать убийцу, а не навязывать нам свои болезненные суждения. И между прочим, полицейскому, способному испугаться ребёнка, встреченного в переулке, пусть даже тёмном, я посоветовал бы сменить место работы. Так было бы лучше и для его хрупкой нервной системы, и для общества, которое он призван защищать!

Профессор был великолепен. Будь это уместно, Веттели ему зааплодировал бы.

Да только беда в том, что в словах отвратительного Поттинджера было гораздо больше истины, чем хотелось бы…

…Очень странное и неприятное чувство — жарко и холодно одновременно. От палящего полуденного солнца не спасает даже плотная ткань палатки, дышать внутри положительно нечем. А снаружи ещё хуже, будто на раскалённой сковороде. Но даже эта страшная жара не способна унять озноб, холод рождается где-то внутри организма, заставляет его мелко дрожать и стучать зубами. Впору отправлять денщика за вторым одеялом — смех и грех. И вообще, дурацкая ситуация: полковой врач сам жив-здоров, но малярию вылечивать не умеет, только и способен, что давать хинин. Раз и навсегда от малярии избавлял гарнизонный маг, но он три недели назад был убит нелепейшим образом — собственно, только так и можно убить мага. Два огненных шара столкнулись в полёте. Шанс — один на миллион, но всё-таки случается иногда и такое. И как всегда происходит в подобных случаях, каждый заряд вернулся в свой фламер. Со всеми вытекающими последствиями для того, кто держит фламер в руках. В общем, маг умер. Новый застрял где-то в пути. В полку началась четырёхдневная малярия, старый, скудный запас хинина кончился, новый тоже застрял где-то в пути — вот и извольте радоваться, господин капитан, когда ещё доведётся замёрзнуть на обжигающей жаре?

Веттели завернулся в одеяло и тихо захныкал — мучиться предстояло ещё часов пять, не меньше. Хотелось заснуть — не удавалось. Не жизнь — казнь Такхеметская!

Но потом он всё-таки стал засыпать: в голове приятно поплыло, и трясти стало, кажется, поменьше. Показалось вдруг — то ли вспомнилось, то ли приснилось — будто он снова в Эрчестере, в школьном дворе, идёт по первому снегу, оставляя цепочку мокрых следов, а с неба медленно падают крупные белые хлопья, тают на рукавах его куртки. Куртка промокла, от этого немного холодно, но всё равно весело, потому что сейчас он войдёт в школу, поднимется в свой класс — а там все живы…

Вдруг дикий, нечеловеческий визг ворвался в эту призрачную идиллию, разнёс её вдребезги. От неожиданности Веттели даже вскочил, хотя только что не мог оторвать голову от подушки. Вокруг опять был ненавистный Такхемет, душная палатка, а шум доносился снаружи. Добрые боги, что же это может так невыносимо, погибельно визжать? Что за новая напасть? Стало жутко. Схватив риттер в правую руку и палаш в левую (много бы он сейчас, конечно, навоевал палашом!), Веттели выскочил наружу.

И сразу понял, что опасности никакой нет. Визжала не очередная атакующая нежить из богатого арсенала вражеских колдунов, а самый обычный человек. Мальчишка-туземец, сирота лет тринадцати-четырнадцати, недавно прибившийся к полевой кухне и выполняющий разные мелкие поручения за миску каши. Веттели узнал его по правой половине лица, левая же являла собой один багровый, распухший кровоподтёк, кажется, там уже и глаза не осталось. Мальчишку как щенка, за шкирку, держал капрал Барлоу, и не просто держал, а совал босыми ногами прямо в пламя костра — понятно, отчего тот так душераздирающе визжал и бился. Вот шайтан, что же это за живодёрство такое?

Тут капитан Веттели, по-хорошему, должен был заорать, чтобы озверевший капрал прекратил творить безобразие, но голос куда-то пропал, и вместо командного окрика получился какой-то полузадушенный писк, которого вообще никто не услышал.

Зато появился лейтенант Касперс — молодец! Вовремя!

— Да что же ты творишь, скотина? — налетел, ребёнка отнял — тот кулём повалился на песок, закрыв голову руками в ожидании новых побоев. Потом обернулся к капралу, но заметил Веттели.

— Берти, ты совсем идиот? Зачем ты вылез… то есть, сэр, вы больны, напрасно вы встали, — это он вспомнил о младшем по званию, что не гоже подавать ему дурной пример столь вопиющим пренебрежением субординацией. Тоже, конечно, «вовремя».

— А! — махнул рукой Веттели, игнорируя и «идиота» и «сэра». — Вы и мёртвого поднимете. Что тут происходит, объяснит кто-нибудь?

— Ну? — Касперс сверкнул на капрала белыми, бешеными глазами. — Объясни господину капитану, за что ты измывался над ребёнком, ублюдок?

Барлоу в ответ нагло сплюнул сквозь зубы.

— А вы попридержите коней, господин лейтенант. Над ребёнком я измывался? Над этим, да? А вы подите, посмотрите. В крайнем шатре, где малярийные лежат. И в кухонном посмотрите тоже. Трупы там, господин лейтенант, десять штук, один к одному. Я этого поймал, когда он им, бесчувственным, глотки резал. И повара он сонным прикончил. Всё, нет у нас в роте повара, господа офицеры. Жрать-то что будем, а?

— Лейтенант, проверь, — тихо велел Веттели.

Касперс убежал, вернулся зелёный.

Лагерь загудел растревоженным ульем.

Вот оно, значит, как. Засланный оказался сирота. Бывает. А повара жалко. Ох, как жалко повара! Ленивый был, скотина, вороватый, выпивоха, но какие каши варил! И сироту прикормил, а тот его ножом по горлу…

Сирота корчился в песке.

— Расстрелять, — коротко велел Веттели.

Подошёл Касперс, обнял за плечи.

— Капитан, идём уже отсюда, ты же едва стоишь. Зачем вообще вставал, сами бы разобрались.

— Идем, — хорошо, что подошёл, поддержал — сил совсем не осталось, пришлось бы, пожалуй, уползать в палатку на четвереньках.

За спиной раздался выстрел.

Офицеры не обернулись.

— Хорошо, господин директор, — неприятно ухмыльнулся сыщик. — Не желаете слушать мои суждения — дело ваше. Но распускать воспитанников я вам запрещаю, у меня есть нужные полномочия.

— Послушайте! — потерял терпение бедный профессор. — Если вы так настаиваете, пусть старшеклассники останутся в школе. Но младших-то воспитанников мы можем отпустить? Неужели вы и их подозреваете в убийстве? Это же просто глупо! Бедный Мидоуз был рослым парнем, первокурсник просто не дотянулся бы до его глаза!

— Шило можно и метнуть, — угрюмо возразил Поттинджер.

— О-о-о! Добрые боги! — простонал профессор. — Девятилетний ребёнок неизвестно где добывает сапожное шило — мы в школе ничего подобного не держим — без всякой на то причины бросает в старшеклассника и с профессиональной меткостью попадает точно в глаз! Вы сами-то поверите в такую историю?

— Моё дело не верить, а проверять. Все ученики останутся в школе.

— А девочки?

— И девочки тоже.

Среди собравшихся начался возмущённый гул, и директор не стал призывать к порядку.

— Возмутительно!

— Бесчеловечно!

— …большой риск…

— …сущий абсурд!

— Жалобу в полицейское управление…

— … надо добиваться своего…

— Подождите, господа!

Это был голос Токслея.

— Послушайте! Всё это, конечно, ужасно. Но боюсь, господин полицейский прав.

— Что? Прав? Вы о чём, Фердинанд? — в возмущённом голосе Инджерсолла явственно слышалось: «Уж о вас-то я был лучшего мнения». Но Токслей выдержал гневный взгляд начальства, ответил очень спокойно.

— Я вот о чём. Разумеется, первокурсник, тем более, девочка, не мог совершить эти убийства. Не мог, если оставался самим собой. А если он был одержим? Мисс Брэннстоун, чисто теоретически, способен ребёнок, будучи одержимым, сотворить что-то подобное?

Ведьма тяжело поднялась с места, ответила мрачно, ни на кого не глядя.

— Одержимый мог и не такое сотворить. Бывали случаи… — она не стала продолжать.

— Но ведь это можно выяснить? Ведь одержимость как-то выявляется? — выкрикнул Гаффин истерически, похоже, он здорово перепугался.

— Можно, — согласилась Агата ещё мрачнее. — Но времени на это уйдёт немало, предупреждаю сразу.

— Вот видите, сэр, — тихо сказал Токслей, глядя профессору в глаза. — Как это ни ужасно, но детей распускать нельзя. Если убийца среди них — одним богам ведомо, чего ещё он может натворить, оказавшись в семье. Мы-то уже, по крайней мере, предупреждены и будем начеку. А как вы станете объяснять родителям? «Следите за своей девочкой, возможно, это именно она заколола двух наших воспитанников»?

— Да, — только и сказал Инджерсолл, — да.

На него стало жалко смотреть, в одну минуту человек будто состарился на десять лет: плечи поникли, взгляд потух, бессильно упали руки.

Спасибо ещё, что Поттинджеру хватило то ли ума, то ли такта никак не комментировать ситуацию. Он просто поднялся и ушёл, так что обошлось без высказываний типа «Ну что я вам говорил!»

Люди растеряно молчали.

— Я полагаю, собрание на этом можно закрывать? — непонятно к кому обращаясь, спросил директор деревянным голосом.

— Но разве мы не должны обсудить, какие меры следует принять, чтобы максимально обезопасить наших учеников? — мягко, будто обращаясь к больным, напомнил Токслей.

— Верно! — воскликнул Инджерсолл, оживляясь: утопающему протянули соломину, и он в неё вцепился. — Конечно, мы должны что-то предпринять! У кого какие соображения, господа? Мистер Токслей, мистер Веттели, вы люди военные, вы можете что-то предложить?

К такой постановке вопроса Веттели готов не был — у него (да и у всех остальных) уже успело войти в привычку, что на школьных совещаниях он исполняет роль безмолвного статиста. Впрочем, ответ был очевиден, странно, что Токслей не озвучил его первым… хотя, нет, не странно, а наоборот, очень предусмотрительно. Это избавило лейтенанта от незавидной участи превратиться в мишень для язвительных острот.

— Конечно, — тихо и скромно, почти себе под нос, сказал Веттели, недоумевая, что тут можно обсуждать. — Просто до того, как убийца будет пойман, воспитанники должны перемещаться по школе группами не менее трёх человек и ни при каких обстоятельствах не оставаться в одиночестве. Кроме того, свободу передвижения желательно свести к минимуму.

Казалось бы, что может быть логичнее?

— Неужели? — ехидно прищурился мистер Лэрд, преподаватель латинского. — Это как же понимать? Если во время урока кто-то один попросит разрешения выйти, я должен буду снарядить сразу троих? Это уже какой-то туалетный поход получится!

Гаффин по-мальчишески хихикнул, остальные неприятно заулыбались.

— Да разве за всеми уследишь? — подключился зловредный хозяин милейшего авокадо. — Этим несносным мальчишкам только скажи, чтобы ходили по трое — они из кожи вон вылезут, чтобы разбежаться поодиночке!

— А может, нам расширить штат и приставить к каждому по паре личных воспитателей… нет, лучше сказать, надзирателей! Интересно, выдержит такую нагрузку школьный бюджет?

— «Свести свободу к минимуму» — каково, а? Между прочим, у нас престижная школа, а не исправительное заведение для малолетних!

— Да-а! Вы, мистер Веттели, стратег, ничего не скажешь! Если в нашей армии все офицеры такие — не удивительно, что мы проиграли войну в песках! — ага, значит, всё-таки проиграли. Ну, хоть какая-то ясность.

В общем-то, коллеги напрасно упражнялись в остроумии — Веттели их выпады нисколько не задевали, он, как всегда отстранённо, наблюдал за развитием событий — и только. Но Эмили, кажется, была расстроена, а профессора Инджерсолла последний пассаж так задел за живое, что на скулах заиграли желваки, а по щекам пошли красные пятна. Ещё ни разу Веттели не видел его таким рассерженным.

— Господа, да что с вами? Опомнитесь, всему есть предел! Капитан Веттели попал на службу в колонии, когда ему и семнадцати не минуло… добрые боги, да он был младше нашего бедного Мидоуза! Из целого эрчестерского выпуска, ушедшего на войну младшими офицерами, он единственный остался в живых. И вам хватает совести пенять этим несчастным мальчикам за проигранную войну?

— Но я же совсем не это имел в виду, я никого не винил, — принялся запальчиво оправдываться Уилберфорс Дампти. — И вообще, знаете ли, когда все погибают, а один остаётся жив, невольно напрашивается вопрос…

— Да как вы можете? — взорвалась Эмили. — Кто дал вам право…

— Так, знаете что? — это встала со своего места ведьма Агата. — Профессор, вы не станете возражать, если мы с мистером Веттели и мисс Фессенден покинем почтеннейшее собрание? Боюсь, оно послужит очень дурным примером для наших молодых коллег.

— Разрешите и мне к вам присоединиться, леди? — поклонился ей доктор Саргасс. — А то здесь стало как-то… не свежо.

— Вы правы, профессор Брэннстоун, — в голосе директора Инджерсолла звучал металл. — Это собрание пора прервать. Мы слишком далеко уклонились от основной темы. Жаль, что в час тяжелых испытаний в нашем обществе нет должного единства. Кажется, моё прежнее представление о нём было слишком идеализированным. Не смею вас дольше задерживать, господа!

Это было так трогательно, так мило с их стороны, что они решили за него вступиться. Но лучше бы всё пошло иначе. Лучше бы совещание продолжилось, и какое-нибудь практическое решение было бы принято. А уж нападки коллег он бы как-нибудь пережил, не рассыпался бы. В конце концов, это всего лишь слова. В отличие от колющих предметов в руках неизвестного убийцы.

— С-скотина! — оказавшись в коридоре, в сердцах выдохнула Эмили.

— Кто? — полюбопытствовал Веттели.

— Да этот! Историк! Хампти-Дампти! И как ты это вытерпел? Я бы на твоём месте, наверное, дала бы ему в морду… в смысле, ударила бы по лицу, — поправилась она, вспомнив родительские наставления о том, как должна себя вести молодая леди, а как, наоборот, не должна.

Веттели улыбнулся — ему нравилось, когда Эмили вела себя не совсем как леди, это придавало ей очарования — и посоветовал:

— Не обращай на него внимания. Он смешной, пусть болтает, что хочет.

— И тебе даже не обидно? — не поверила Эмили. — Ведь он тебя бог знает в чём обвинил!

— Нисколько. Это же Хампти-Дампти, такой уж он есть, прекрасный в своём безобразии. Если бы он стал вести себя иначе, то был бы уже не самим собой, а кем-то другим. А мне нравится именно этот, понимаешь? — немного путано объяснил Веттели.

— Не совсем, — честно призналась она. — Я поняла так, что ты питаешь странную симпатию к безобразным типам. Тебе нравится Дампти с его ужасными манерами, Харрис с авокадо, Гаффин с мнимыми болезнями, инспектор Поттинджер с…

— А-а-а! Нет!!! — протестующе завопил Веттели, напугав пробегавшую мимо прислугу. — Поттинджер мне совсем не нравится! Я его просто не выношу!

— Вот этого я и не понимаю! — обрадовалась Эмили. — Какая разница между ним и тем же Дампти, к примеру. По-моему, они одинаковые невежи.

— Нет! Совсем не одинаковые! — для Веттели разница была очевидной и несомненной. — Один принадлежит Гринторпу, другой — нет.

— Во-он оно что! — протянула Эмили понимающе. — Тебе нравится не конкретно Дампти, а Гринторп во всех его проявлениях. Ладно. А убийца — как быть с ним? Ведь он, скорее всего, тоже принадлежит Гринторпу?

— Он не принадлежит Гринторпу, он его разрушает. Ставит под угрозу его существование. Так что покрывать убийцу из симпатии ко всему безобразному я не стану, если ты это имеешь в виду, — рассмеялся Веттели.

— Уже легче, — хихикнула Эмили в ответ и вдруг подступила свирепо: — А ну-ка, Норберт Реджинальд Веттели, немедленно признавайся!

— В чём? В убийстве? — удивился тот.

— Хуже! Признавайся, если бы я не принадлежала твоему любимому Гринторпу, ты бы в мою сторону и не посмотрел, да?

— Эмили Джейн Фессенден! Даже если бы ты принадлежала не Гринторпу, а самой гадкой, грязной, вонючей и жаркой деревне Такхемета и ходила закутанная в тряпки с ног до головы, так что на волю выглядывал бы один лишь кончик носа, и целыми днями толкла в ступе зерно, я всё равно только на тебя и смотрел бы всю свою жизнь! Клянусь! — на одном дыхании выпалил Веттели.

Несколько секунд Эмили Джейн Фессенден эту информацию переваривала, потом изрекла с чувством:

— Да! Вот это комплимент! Не каждой леди доведётся подобное услышать!

Чем ближе к ночи, тем тревожнее становилось на душе. Не радовали синие гринторпские сумерки, расцвеченные вдали уютными огоньками деревенских окон, не радовал вечер, в кои-то веки свободный от тетрадей, конспектов, планов и прочей учительской премудрости, и даже ужин показался почти безвкусным, проглотился как-то незаметно, хотя все очень хвалили ростбиф.

Но Веттели было не до ростбифа и прочих житейских удовольствий, потому что из головы не шёл капрал Барлоу, так некстати вспомнившийся днём. Точнее, рядовой Барлоу: как лежит он навзничь в коридоре казармы, а из окровавленной глазницы торчит рукоять ножа… Спроста ли такое совпадение? И совпадение ли это вообще? Что сталось с негодяем после смерти, учитывая, какую жизнь он вёл? Обратился полковник Кобёрн в управление магической безопасности или пренебрёг советом мальчишки-капитана? Не шляется ли мятежный дух разжалованного капрала средь живых? Не задумал ли отомстить своему убийце?

От таких мыслей становилось жутковато: с живыми Веттели умел воевать лучше, чем с мёртвыми. Конечно, есть управа и на них — не в том суть. Не давала покоя тягостная мысль: если дух Барлоу притащился в Гринторп по его следу, если именно он привёл за собой в школу проклятого мертвеца — значит, в том, что двое погибли, а третий стал невольным убийцей, есть доля и его вины? Что там бормотал бедный Гаффин? «Беды в Гринторпе начались с вашим появлением, до этого у нас не случалось никаких преступлений». Верно. Не случалось.

Сколько-то месяцев назад, ещё в Баргейте ему случайно попалась в руки газета. Их, вернувшихся с фронтов солдат, кто-то из журналистов назвал «поколением, опустошённым войной». Тогда эта фраза показалась ему очень меткой: действительно, на душе было пусто, как в старой дырявой бочке — ни боли, ни радости, ни стремлений, ни надежд… Но теперь он начал подозревать худшее: не опустошённое — отравленное! Война настолько въелась в их души и тела, что они стали частью её самой. Война приходит туда, куда приходят они. Как зачумлённый разносит по свету заразу, так они разносят беду. И значит, им не место среди людей, значит, нужно бежать без оглядки от тех, кто дорог их сердцу. Надеждам на новую, мирную жизнь сбыться не суждено. Так может, им лучше совсем не жить?

Вот и попробуй, засни с такими мыслями!

Веттели промучился до пяти утра, потом всё-таки заснул, да так крепко, что не расслышал звонка и проспал. В результате, завтрак пропустил, на первый урок чуть не опоздал, стопу проверенных тетрадей забыл в комнате, а послать за ними воспитанника не рискнул — мало ли что с ним приключится по дороге?

Начал день неудачно — и дальше всё пошло вкривь и вкось.

На страницу классного журнала посадил жирную кляксу, похожую на амёбу-переростка.

На перемене заметил, что у авокадо опали три нижних листка — доказывай теперь Харрису, что сами опали, что никто не ободрал.

К уроку по анатомии вынес из лаборантской скелет, и обнаружилось, что в глазницу вставлен кусок губки, из неё торчит карандаш — кто-то уже успел развлечься. Старый, добрый чёрный юмор. Всем, кроме мистера Веттели, было очень весело. Разозлился и пообещал мрачно: ничего, когда в следующий раз кого-то из вас найдут в подобном виде, я тоже посмеюсь. Всем стало страшно, и мистеру Веттели тоже — надо же было такое сказать! Тьфу-тьфу, чтобы не накликать!

После анатомии шло военное дело у выпускного класса. Занялись топографией, вышли на местность с мензулой. Стоило отвернуться — ухитрились испортить лимб у кипрегеля, стал заедать. И ведь взрослые парни, вот что обидно! Он в их возрасте взводом командовал, а этим не доверишь простой прибор. Что за криворукое поколение растёт?

Так он им и сказал:

— Вам ничего нельзя в руки дать, как маленьким! Между прочим, на фронте за такие дела недолго попасть под трибунал. Это называется «порча полкового имущества». Хорошо, если докажете, что испортилось по независящим обстоятельствам. А иначе…

— Расстреляют? — охнул кто-то.

— Ну, за мензулу, конечно, не расстреляют, — он не стал грешить против истины. — Но неприятностей не оберёшься, особенно если негде достать новый прибор.

— А что же тогда делать?

— Чинить, если подлежит восстановлению.

— А не подлежит? Совсем вдребезги разнесли?

— Тогда выход один. Берёте трофейное ружьё, отходите подальше, палите по испорченному узлу, а потом докладываете старшему: так мол и так, сами видите, вражеская пуля.

— И он не догадается?

— Догадается, скорее всего. Только что он докажет?

Словом, молодец, капитан Веттели, просветил молодёжь. Так и надо воспитывать подрастающее поколение! Ещё бы научил их самострелом заниматься!

…Это тянулось до самого вечера: Веттели делал глупости, каялся и делал новые.

— Просто у тебя сегодня чёрная полоса, со всеми бывает, — увещевала его вечером Эмили, после того, как он разбил окно в собственной комнате (лежал, читал книгу, надоела, захотел положить на стол, поленился встать, швырнул — перелёт!) — Её надо просто переждать, и всё наладится. Давай ты спокойно сядешь на кровати и больше ничего не будешь делать. А я напою тебя чаем.

Этим самым чаем он и облился.

Так закончился день. Когда же назавтра его вызвал вернувшийся в школу инспектор Поттинджер, Веттели закономерно решил, что его чёрная полоса ещё не минула.

— А-а! Это вы!

Возглас, изданный сыщиком при виде явившегося на допрос Веттели, был таким торжествующим, будто в руки ему шёл самый страшный убийца из всех, что когда-либо носила земля.

— Ну, мистер Веттели, больше вы меня не обманете!

— Разве я вас когда-нибудь обманывал? — с искренним недоумением моргнул тот.

— А кто мне тут два часа кряду из себя умника изображал? Естествознание он преподаёт! Скажите, какой учёный, и шапочка у него с кисточкой! Но меня не проведёшь, я старый лис! Я всё разузнал, мне теперь про вас всё известно, мистер Веттели… или лучше капитан Ветал?

Веттели брезгливо поморщился, ответил холодно:

— Как вам будет угодно, инспектор. Хотя, по моему глубокому убеждению, использование прозвищ в официальной беседе — это чрезвычайно дурной тон. Впрочем, я никогда не делал тайны ни из него, ни из своего прошлого, и даже не представляю, чего такого экстраординарного вы могли обо мне разузнать. Просто теряюсь в догадках…

— Да будет вам! — грубо оборвал его Поттинджер. — Говорю же — я знаю ВСЁ. Знаю, что вы воевали в колониях… — «можно, подумать, я один там воевал!» — едва не брякнул Веттели, но вовремя спохватился. Меньше всего ему хотелось подвести старого боевого товарища. — …прошли Махаджанапади и Такхемет, что были лучшим разведчиком Двадцать седьмого Королевского полка. Знаю, что значит ваше жуткое прозвище, каких именно тварей так называют на Востоке. Знаю, на что вы способны. Мне рассказали, как в Махаджанапади вы, с небольшим отрядом таких же головорезов, за одну ночь вырезали крепость, которую две недели не могли взять честной осадой… Скажете, этого не было?

— Было, — равнодушно признал Веттели.

Было.

Форт примыкал к городу Аснапагади с южной стороны. Город был давно взят, но цитадель продолжала держаться, причиняя большое беспокойство генералу. Её было приказано взять любой ценой, но исполнить приказ никак не удавалось. Эта крепость не походила ни на одну из тех махаджанападийских крепостей, что им прежде доводилось видеть. С первого взгляда возникало ощущение, что строили её не люди. То есть, к внешним-то стенам они, скорее всего, приложили руку, хоть и сделали их необыкновенно широкими, сложной конструкции: внешний каменный контур, внутренний каменный контур, а пространство между ними засыпано песком. Тонны и тонны песка. Никакой возможности пробить брешь, а ведь в те времена, когда крепость строилась — местные утверждали, что ей не меньше семи тысяч лет — люди ещё не знали ни взрывчатки, ни артиллерии. Выходит, их знал кто-то другой? Может быть, тот, кто соорудил внутреннюю башню?

Она имела форму усечённого ступенчатого конуса высотой около ста и диаметром у основания (расчётным) около восьмидесяти футов. Нижняя часть строения была каменной — или обложенной камнем, украшенной ярусами маленьких башенок и изрядно осыпавшимися, с трудом угадываемыми изображениями богов. Верхняя часть состояла из неизвестного, очень блестящего металла. Прямое попадание ракеты не оставляло ни царапины на её почти зеркальной поверхности. В металле было проделано несколько уровней небольших отверстий и по одному большому с каждой стороны — из них выглядывали орудийные жерла. На верхней площадке башни, увенчанной толстым и коротким шестигранным шпилем и четырьмя непонятными чашевидными конструкциями, дежурили наблюдающие, но Веттели почему-то с первого взгляда решил: изначально её назначение было совсем иным. И только спустя неделю стало известно, что местные считают башню Аснапагади ни чем иным, как замурованной в камень виманой — небесной колесницей древних богов. Вроде бы, когда-то эта огромная штука умела летать по воздуху, но потом то ли сломалась и её бросили за ненадобностью, то ли бог, управлявший ею, погиб в бою, — так или иначе, она осталась торчать посреди долины, и постепенно — чего добру зря пропадать? — обросла камнем, превратилась в замечательно неприступную человеческую крепость…

Вот эту крепость и предстояло взять 27 Королевскому полку, желательно, в рекордные сроки, потому что генерал сильно нервничал.

В течение двух недель они пять раз пытались штурмовать стену — атака за атакой захлёбывалась, люди гибли впустую. Самое-то обидное, что никакой отдельной ценности цитадель не представляла, ведь город уже был взят. Ну, засел там гарнизон мятежных сипаев, ну постреливают. Подержать их в осаде месяц-другой — сами вылезут. Или дождаться подхода других частей. Или вызвать драконье подкрепление, на худой конец — пусть выжгут с воздуха всё что можно, глядишь, и людей из башни выкурят… В общем, вариантов было придумано множество, но для генеральских нервов ни один не подходил.

И настал день, когда первого лейтенанта Веттели, лучшего разведчика стрелковой роты, вызвали к полковнику Финчу.

— Генерал обеспокоен, — сердито сказал полковник Финч, глядя под ноги лейтенанта, чтобы не смотреть в глаза.

— Так точно, сэр! Обеспокоен! — об этом знали все.

— Вот именно, лейтенант, рад, что вам это известно. И я хочу, чтобы вы поняли, чтобы очень чётко для себя уяснили: если бы он не был обеспокоен, я бы вас на такое дело никогда не послал.

— Так точно, сэр, уяснил!

— Вы ведь понимаете, что от вас требуется?

— Понимаю, сэр. Виноват, не до конца.

— Добрые боги, Веттели! Вы же окончили Эрчестер! Что за выражение: «понимаю не до конца»? Где вы такого набрались?

— Виноват, сэр, у солдат. Я хотел сказать, что не вполне понимаю, как мы переберёмся через стену, сэр.

— Садитесь, — велел полковник. — И перестаньте, ради бога, через каждые три слова вставлять «сэр». Давайте поговорим как нормальные люди.

— Слушаюсь, сэ… В смысл, простите, господин полковник, я вас слушаю.

— Так вот. Сегодня в полк прибыл новый интендант — видели его?

— Так то… Да, видел. Очень представительный господин, сразу видно, что из хорошей фамилии. Такие люди редко идут в интенданты. Признаюсь, я был удивлён.

Полковник озабоченно нахмурился.

— Да, похоже, маскировку мы выбрали неудачную… Вы правы, Веттели, конечно же, никакой он не интендант, а маг. Очень сильный маг, специалист по особым поручениям. Сегодня ночью он откроет проход в стене. Уж не знаю, как он этого добьётся, но камень и песок всего на несколько минут станут проницаемы, как воздух. Возьмёте с собой десять человек — больше пройти сквозь стену не успеют, и проникнете в крепость. Что делать дальше — не мне вас учить.

— Я всё понял, полковник, — Веттели отвёл глаза.

— Подождите, это ещё не всё. Вы должны знать. Маг не даёт гарантии, что проход будет стабильным. Есть вероятность, что стена «схлопнется» — так он выразился, — когда вы будете внутри. Тогда вы так внутри и останетесь, даже не замурованными в камень, а превращёнными в камень… ну, или в песок, тут уж как повезёт… Веттели, если вам страшно, я даю вам право отказаться. Подумайте, прежде чем отвечать.

Веттели долго думать не стал — позавчера, по причине слабых нервов генерала, погиб последний из его однокурсников.

— Мне не страшно, сэр. Я пойду.

Он в самом деле не видел большой разницы, оказаться замурованным или превращённым, в камень или в песок, или сложить голову под стенами Аснапагади каким-нибудь иным, менее экзотическим способом. Но тем, кто должен был с ним идти, он предоставил тот же выбор, что полковник Финч предоставил ему. И один даже отказался, по каким-то религиозным соображениям, его за это никто не винил.

Под покровом темноты они выдвинулись к стене. Ночь была душной и влажной. В траве истошно стрекотали цикады, из джунглей доносился рёв ночных зверей, а может, тварей. В городе тоскливо выла собака, а может, тоже тварь. Луны не было, только звёзды рассыпались горохом по чёрному и чужому южному небу. На их фоне стремительно мелькали едва различимые силуэты летучих мышей. Или это тоже были твари? Махаджанапади — странная страна, многое здесь кажется одним, а оказывается совсем другим. Видимость обманчива, об этом всегда нужно было помнить и стараться не попадаться на глаза летучим мышам.

Сначала шли короткими перебежкам по одному, затем ползком до самой стены, очень рискуя вляпаться в коровью лепёшку — это в лучшем случае. А могло подвернуться и не коровье, а то, что противник сбрасывал со стен, чтобы выразить презрение врагу.

Вопреки опасениям Веттели, маг действовал не хуже опытного лазутчика, его не приходилось ничему учить. И это настораживало — хорошие маги никогда не утруждали себя ползаньем по-пластунски, просто отводили наблюдателям глаза.

Должно быть, маг почувствовал его тревогу, потому что счёл нужным объяснить:

— Не хочу растрачиваться на маскировку, берегу силы. Они мне сегодня ещё понадобятся.

Веттели решил, что это разумно, и больше не беспокоился.

… Страшно, конечно, было. Не так-то легко заставить себя нырнуть в бесплотную, чуть мерцающую черноту, зная, что на самом деле это твёрдый камень, готовый в любое мгновение стать твоей могилой.

— Резвее, парни, — пошипел маг сдавлено. — Долго не удержу. Вперёд!

Ох, страшно!

Веттели шагнул первым, помчался, что есть духу, едва успев притормозить на выходе, чтобы не нарваться на патруль. Но всё было чисто, мятежники верили в неприступность древних стен. Они ещё не знали, на что способна магия Запада. У них была своя магия. Не хуже, но — другая.

Только отскочил в сторону, освобождая дорогу, — посыпались остальные. Успели все, кроме ноги рядового Бакера. Не было ни боли, ни крови, ни стопы ниже сустава. Что было — в темноте не разглядишь.

— И что мне делать теперь? — озадаченно спросил Бакер, щупая культю пальцами.

— Сиди здесь, — бессердечно велел Веттели. — Если обратно пойдём — заберём. Нет — выползай как-нибудь сам. Удачи!

— Слушаюсь, — проворчал Бакер, устраиваясь поудобнее в тени. Кажется, он не был очень расстроен и уже видел в мыслях родной дом, любимую толстую жену и живого себя на удобном протезе собственного производства. Да-да, по иронии судьбы, семейным делом Бакеров было изготовление протезов на заказ. — Удачи и вам, командир!

…Вот так оно и было. А дальше — ничего особенного. Когда люди спят, уверенные в надёжности своей защиты, их можно перебить даже малым числом, если действовать тихо и точно, не давая опомниться, не позволяя поднять тревогу. Но чести в том мало, и потом становится скверно на душе.

Зато Бакера забрали, живого и довольного, вскоре он отбыл на родину. И ещё побывали внутри предполагаемого вимана — ничего особенного. Множество гулких металлических помещений, изрядно загаженных, заваленных обычным военным барахлом и свежими трупами. Если когда-то здесь и оставалось что-то от древних богов — туземцы давным-давно растащили на амулеты. Жаль…

— Было. Только знаете, господин инспектор, на войне люди иначе смотрели на вещи, поэтому нас называли не головорезами, а защитниками интересов Короны. И я не вполне понимаю, какое отношение это имеет к убийствам в Гринторпе.

— Какое отношение? — неприятно осклабился Поттинджер. — Да самое прямое! Вам ничего не стоит прикончить человека, мистер Веттели. Вы легко могли это сделать. Думаете, я не знаю, каким способом были убиты рядовой Барлоу и капрал Пулл? Ножом в левый глаз — это ведь ваш почерк, не так ли?

А-а! Так вот к чему он вёл! Можно было сразу догадаться.

— Ножом, мистер Поттинджер, именно ножом. Не карандашом, не сапожным шилом. Зачем бы я стал пользоваться всякой подручной дрянью, если у меня в комнате лежит связка отличных метательных ножей?

— Чтобы отвести от себя подозрения, — сыщик за ответом в карман не лез.

Веттели стало смешно.

— Мистер Поттинджер, неужели в воображаете, будто я умею убивать только ножом в глаз? Если бы я хотел отвести подозрения, отчего бы мне, к примеру, не свернуть одному шею, а другому перерезать глотку, чтобы не прослеживалось вообще никакого почерка? И главный вопрос: зачем вообще мне было убивать этих несчастных мальчиков? У всякого преступника, насколько мне известно, должен быть мотив. Разве у меня он есть?

Сыщик уставился на него тяжёлым, мутным взглядом. «Похоже, он не дурак выпить, — решил Веттели. — Пьёт, мучится похмельем и изводит окружающих. Ах, как неприятно!»

— А почему бы и нет, мистер Веттели? Возможно, вы сошли с ума и начали убивать по привычке. Возможно, способ убийства имеет для вас какое-то ритуальное значение, поэтому вы его не меняете. Не исключена и одержимость: вы из числа тех, кто участвовал в осаде Кафьота. Не знаю, что там было — ваше командование не желает отвечать прямо, но история эта очень дурно пахнет. Одним богам ведомо, кто или что могло вселиться в вас там, в песках. Поэтому на данный момент именно вы являетесь главным подозреваемым, нравится вам это или нет.

— О, да! — рассмеялся Веттели невесело. — Мне это очень нравится! К сожалению, всё сказанное вами — это не более чем ваши личные домыслы, «на данный момент», как вы выражаетесь, бездоказательные.

Поттинджер ухмыльнулся в ответ.

— Ничего, капитан, доказательства — дело наживное. Доказательства мы найдём.

— Нет, — возразил Веттели устало. — Не найдёте. Потому что Хиксвилла и Мидоуза я не убивал.

— Ну-ну. Поживём — увидим. А пока будьте уж так добры не покидать Гринторп.

— Да, разумеется, инспектор. Я и не собирался.

Конечно, после такого разговора его настроение улучшиться не могло. Снова стали одолевать дурные мысли о мстительных духах и собственной вине. К счастью, бытовыми неприятностями его переживания больше не отягощались. Но на сердце всё равно было тяжело.

Вечером, как обычно, заглянула Эмили, сразу всё поняла.

— Что, опять плохо? Не кончилась чёрная полоса?

— Не знаю. Наверное, кончилась. Я сегодня ничего не разбивал, ничем не обливался и не учил детей дурному, если ты это имеешь в виду. Но меня очень тревожит одна вещь. Я бы даже сказал, пугает.

— Какая? — Эмили тоже испугалась. Напрасно он её сказал, не надо было. Но отступать уже поздно.

— Знаешь, о чём я подумал? Перед тем, как приехать в Гринторп, я убил человека… Только не подумай, этот был преступник, самый мерзкий тип из всех, что носит земля. Я убил его, когда он захватил заложника…

— Милый, — перебила Эмили, — ты не оправдывайся, я прекрасно знаю, что без причины ты не стал бы никого убивать. Переходи к сути.

— Перехожу, — радостно согласился Веттели. — В общем… Я убил его ножом в глаз. Прости, что тебе приходится это слушать. Это так ужасно…

— Берти, я врач, если ты забыл. Мне приходилось иметь дело с трупами и даже резать их ножом. Так что слушать я могу что угодно. Давай к делу.

— Вот я и говорю — прямо в глаз. Тем же способом совершены все наши убийства. Что если это дух Упыря — того парня, что я убил, у него была кличка «Упырь» — что если его дух не упокоился, а увязался за мной, бродит по Гринторпу, вселяется в окружающих и мстит?

— Кому мстит?

— Мне, разумеется.

— Но он же не тебя убил… тьфу-тьфу, не сглазить.

— Он убивает так, чтобы подумали на меня. Для Поттинджера я главный подозреваемый, он сам сказал. У него нет доказательств, иначе я уже сидел бы в камере. А оттуда и до виселицы недалеко.

Эмили побледнела.

— Берти, ты говоришь ужасные вещи. С этим надо что-то делать. Как-то изгнать этого твоего Упыря или хотя бы выяснить точно, он — не он.

— Как же это выяснить, если он мёртв?. С духом-то не побеседуешь… по крайней мере, без специальной подготовки. Может, стоит нанять профессионального мага? Или попросить мисс Брэннстоун?

— Нет! — глаза мисс Фессенден блеснули азартом. — Агату надо ждать до утра, мага вообще пока-а ещё найдёшь да привезёшь. Давай попробуем сами, прямо сейчас.

— Шутишь? — Веттели не верил своим ушам. — Это же не из фламера палить, это высшая магия! Или у вас на медицинских курсах проходили высшую магию?

— Нет, конечно, спасибо! Анатомии с гистологией хватило! Просто есть один лёгкий способ вызвать любого духа, никакой специальной подготовки не надо.

— Правда? — заинтересовался Веттели. — Никогда не слышал. Что за способ?

Эмили назидательно, как настоящая учительница, подняла кверху указательный палец, и объявила торжественно-интригующе:

— Спиритизм!

— Как?

— Спи-ри-тизм. От латинского «spiritus». Неужели и вправду никогда не слышал? Это такое модное увлечение, пришло к нам с континента. Вызов духов с помощью стола.

— Ч… чего? Какого стола?

— Ах, да любого! Желательно не очень тяжёлого. В учительском клубе есть карточный столик, неси скорее, всё покажу, какой смысл объяснять голословно?

— Несу! — Веттели был заинтригован настолько, что согласился бы притащить к себе в комнату не то что лёгкий карточный столик, а даже неприподъёмный разделочный стол из кухни, случись в нём нужда. — А где учительский клуб?

— Берти! Ты третий месяц в Гринторпе, и не знаешь, где учительский клуб?

— Не знаю. Меня как-то не приглашали. Наверное, не видят во мне настоящего учителя, что, кстати, вполне справедливо. Так куда идти?

— Центральное крыло, третий этаж, следующая дверь за архивом. Ключ у меня есть, держи, — она достала из кармашка небольшую связку ключей и отделила один, не похожий на обычные, с затейливой бородкой.

— Давай. А я всегда думал, что там кладовка.

— Нет, это учительский клуб. Надеюсь, там сейчас никого нет. А то ещё не захотят отдать тебе столик.

— Отобью! — бодро обещал Веттели.

К счастью, обошлось без насилия. Время приближалось к ночи, клуб давно пустовал. Веттели включил свет и не без интереса огляделся. Помещение было очень просторным — настоящий зал, — но скошенный потолок придавал ему уютный мансардный облик. На окнах висели тяжёлые зелёные шторы, пол был застелен неплохим ковром, у камина стояли кресла с высокими изголовьями. В углу высился открытый стеллаж с журналами и книгами, не вполне подходящими для школьной библиотеки, но не в силу фривольного содержания — ничего подобного члены клуба себе не позволяли, — а по причине излишней глубокомысленности и спорности высказанных в них суждений; для неокрепших умов это была бы слишком тяжёлая пища, вот её и держали от них подальше. Центр зала занимал огромный круглый стол в окружении массивных стульев — уж не со славными ли рыцарями артуровских времён ассоциировало себя гринторпское учительство? Ещё имелись бильярд, диван с пледом, маленький бар с лёгкими напитками и аквариум, красиво подсвеченный магическим шаром.

Вожделенный столик нашёлся у дальней стены. Он был действительно лёгким, Веттели нёс его подмышкой и радовался, что на пути не попадается никто из учеников. Интересно, что бы они подумали, обнаружив своего учителя разгуливающим по этажам в обнимку с карточным столом?

— Принёс? — приветствовала его заждавшаяся Эмили. — Ставь сюда. Так, здесь мы разместимся, — она принялась деловито расставлять мебель. — Садись. Нет, подожди. Духи не любят электричества. У тебя свечи есть?

— Нет, только лунный шар, я им пользуюсь.

— Не годится! Магический свет духи вообще не выносят. Посиди, я сейчас принесу.

Настал черед Веттели томиться ожиданием.

Наконец, всё было готово, и в дрожащем свете живого огня комната приобрела мрачновато-таинственный вид, способный удовлетворить даже самого привередливого духа. Правда, Веттели счёл этот антураж излишеством: Упырь и при жизни-то разборчивостью не отличался, вряд ли он сделался более утончённой натурой после смерти. Но высказывать свои сомнения вслух он не стал, чтобы не обижать Эмили, по-детски увлечённую процессом.

— Ну, садимся! — скомандовала она.

Веттели послушно сел и на всякий случай уточнил:

— А ты уверена, что мы всё делаем правильно?

Потому что профессор Мерлин чуть не на каждом уроке толковал своим ученикам: нет ничего опаснее магических чар, вышедших из-под контроля, поэтому использовать незнакомые заклинания нужно с великой осторожностью.

— Разумеется! — беспечно заверила мисс Фессенден. — Не волнуйся, мы с девочками сто раз такое проделывали, знаешь, как интересно! Такого, бывало, наслушаешься! Иногда даже лишнего.

— В смысле? — насторожился Веттели, ему, в отличие от мисс Фессенден, затея не казалась такой уж безобидной. Может быть, с непривычки?

— Ну, к примеру, однажды мы вызвали дух моего покойного дедушки, и он такого порассказал о моей бабушке, и ныне здравствующей, что мне было неловко. Я всегда считала бабушку образцом высокой морали и никогда бы не подумала, что у неё была такая бурная молодость.

— А! — облегчённо вздохнул Веттели. — Ну, это ещё не страшно.

— Конечно, не страшно, сейчас сам убедишься. Так, теперь нужно взяться за руки…

— Э-э-э! — закричало вдруг, и Веттели вздрогнул, на миг вообразив, что какой-то из особо нетерпеливых духов явился к ним, не дожидаясь приглашения. Но это, конечно, оказалась вездесущая Гвиневра. Она плюхнулась на столешницу, встрёпанная и возмущённая. — Куда без меня?! Мне же тоже интересно! Обожаю спиритические сеансы, всю жизнь мечтала поучаствовать!

— Как же ты могла мечтать об этом всю жизнь, если родилась ещё до короля Артура, а спиритизм вошёл в моду совсем недавно? — резонно возразила Эмили.

Фея от неё отмахнулась:

— Ах, не придирайся, пожалуйста, к словам, молодую леди подобная мелочность не красит. Давайте начинать, а то бедные духи, наверное, уже заждались на улице. Итак, что надо делать?

— Все участники сеанса должны взяться за руки в знак единения, сформулировать и назвать цель предстоящей беседы с духами, — принялась инструктировать Эмили. — Но я не представляю, как мы это сделаем. У нас слишком разные размеры.

— Я сейчас увеличусь, — Гвиневра моментально нашла выход из положения. — Ну, хотя бы, до размеров кошки. Крупнее не хочу, слишком утомительно. Идёт?

— Идёт, — обречённо согласилась Эмили. — Кошка так кошка.

Так странно было держать в руке крошечную, как кукольную, но живую и тёплую ладошку феи.

— А какая у нас цель? — бодро осведомилась незваная гостья. — Взять за жабры покойного Упыря? — «Однако, выраженьица у эфирного создания!»

— Вот и сформулировали, — усмехнулся Веттели.

— Будем считать, что сформулировали. Теперь кладём ладони на стол…

— Ага, вам-то хорошо ладони класть, вы на стульях сидите. А я — на воздухе, — неожиданно разворчалась фея и заёрзала так, будто под ней, кроме воздуха, было что-то осязаемое, но очень неудобное. — Думаете, легко?

— Сама не захотела увеличиться до нормального размера, — напомнил Веттели.

Гвиневра взмыла в воздух, нарочно, чтобы посмотреть на него свысока.

— Что ты называешь «нормальным размером», чудовище?

— Мы будем вызывать духов, или спорить о том, что считать нормой? — сухо осведомилась мисс Фессенден.

— Всё-всё! Больше никто не спорит! — Гвиневра торопливо выложила ладошки на стол, широко растопырив пальчики. — Что дальше? Ай!

Отвечать Эмили не пришлось. Стоило всем троим коснуться столешницы, как ладони ощутили странную мягкую вибрацию, казалось, будто в ящичке для карт завелись шмели и принялись ровно, монотонно гудеть.

— Началось! — обрадовался Веттели, он до последнего сомневался в успехе предприятия, оно казалось ему чем-то вроде игры.

— Ладони со стола убирать нельзя, иначе прервётся сеанс. Но и удерживать его не старайтесь, пусть делает, что хочет — предупредила Эмили. Выражение её лица стало сосредоточенным и в то же время как будто отсутствующим, глаза глядели в никуда.

Стол захотел задрать копытца и замереть в странной, исключающей всякое равновесие позиции — на одной ножке.

— О духи, вы явились, на наш зов? — принялась вещать мисс Фессенден, чуть подвывая, видимо, существа иных сфер предпочитали именно такой стиль общения. — Мы хотим с вами говорить. Если вы согласны, пусть мы услышим один удар, нет — два удара, три удара будут означать «не знаю» или «не могу ответить». Итак, согласны ли вы нам отвечать?

Стол бойко цокнул ногой один раз.

— Согласны, они согласны! — шумно обрадовалась Гвиневра.

Эмили взглянула на неё мстительно.

— О, духи, нравится ли вам, когда феи из Гринторпского парка ведут себя шумно?

Стол подпрыгнул дважды.

— Слышала?

— Всё, молчу, молчу!

— А скажите мне, о духи, есть ли среди вас тот, чьё имя Упырь?

Три удара.

— Не понимают, — прошептала Эмили, — надо уточнить. Знаешь полное имя своего упыря?

— Вот ещё, «своего»! — брезгливо поморщился Веттели. — Его звали рядовой Коул Филипп Барлоу, прозвище Упырь.

— О, духи, есть ли среди вас дух рядового Коула Филиппа Барлоу, по прозвищу Упырь.

Два удара стола.

— Может, врут? — подозрительно прошипела фея.

— Духи никогда не врут, они либо говорят правду, либо отказываются отвечать.

— Да? — усомнилась Гвиневра. — Не знаю, не знаю… Конечно, вам, людям видней — это ваши мёртвые, но я лично не стала бы им безоговорочно доверять.

— Ну, хорошо, спросим ещё… О, духи, а не появлялся ли дух Барлоу в Гринторпе в этом месяце? Не им ли совершены два убийства?

— Или одно последнее? — подсказал Веттели, ему пришло в голову, что первая трагедия могла действительно быть несчастным случаем, мало ли, какие порой случаются совпадения.

Два удара.

— А способен ли дух Барлоу как-нибудь навредить Норберту Веттели?

Два удара.

— Вот видишь! Твой упырь ни при чём, зря ты тревожился. О, духи, хотите ли вы ещё что-нибудь нам поведать?

Вот это была ужасная ошибка!

Должно быть, духи очень хотели «что-нибудь поведать», причём все разом. Потому что стол вдруг судорожно дёрнулся, взбрыкнул и принялся выстукивать ножками барабанную дробь. А потом вывернулся из-под их ладоней и взмыл в воздух, закружился под потолком. Пламя свечей задрожало, стало страшно. Раздался жалобный звон, на пол посыпалось стекло — это угол взбесившейся мебели сбил электрическую лампочку вместе с плафоном.

— Ах, шайтан! — завопил Веттели. — Он мне сейчас всю комнату разнесёт! Как его унять?

— Не знаю! — взвизгнула Эмили в ответ. — Первый раз такое вижу.

— Ого-го! Полетаем! — счастливо проорала фея, подлетела к столу, лихо оседлала его ножку и принялась выписывать мёртвые петли.

— Духи! — воззвала Эмили в отчаянии. — Вы можете прекратить это безобразие?!

Стол резко спикировал вниз, видимо для очередной пары ударов, и тут вдруг настежь распахнулась дверь, запертая изнутри на ключ.

Спасение пришло в лице ведьмы Агаты Брэннстоун — именно она стояла на пороге. При виде её разбушевавшийся летун моментально обрёл былое достоинство и вновь стал обычным, тихим и респектабельным карточным столом, чинно замер среди комнаты.

А профессор Брэннстоун оглядела помещение с видом полководца на поле брани и заговорила вкрадчиво:

— Так-так, милые детки, чем это мы тут занимаемся?

— Спиритизмом! Духов вызываем! — радостно доложила Эмили, мгновенно оправившись от испуга.

— Так-так. Спиритизмом, значит. Талантливый латентный медиум, семикратный потомок тилвит тег и лесная фея придумали вызывать духов. Как это мило! А я-то, глупая, гадаю, отчего это в бедном маленьком Гринторпе скопились все усопшие души графства Эльчестер, а на подходе — норренские и иценские? Со мной уже и из министерства связывались, любопытствовали, что тут у нас творится, уж не светопреставление ли началось? Хотели высылать особую истребительную группу магов и друидов, да я обещала справиться своими силами.

— Спасибо! — выпалил Веттели от души. Слышал он об этой группе, как говорится, краем уха, но и этого оказалось достаточно, чтобы навсегда отбить охоту свести с ней знакомство. — Спасибо, мисс Брэннстоун, вы нас спасли!

— Спасла, — не стала спорить ведьма. — Больше так не поступайте, — она старалась выглядеть по-учительски строгой, но не выдержала и рассмеялась. — Ну, вы и натворили дел, коллеги! Хуже детей, честное слово!

— Да, мы такие! — Веттели с напускной гордостью задрал нос. — А что значит «семикратный потомок тилвит тег»?

— То и значит, что эти выскочки путались с твоей роднёй регулярно, — пропищало из-под потолка.

— Да, примерно это и значит, — усмехнулась Агата.

— Мисс Брэннстоун… — начала Эмили.

— Добрые боги, девочка! Что за официальный тон? Мы давным-давно перешли на имена, забыла?

Мисс Фессенден покаянно шмыгнула носом, как провинившаяся школьница.

— Помню. Но я думала, вы сердитесь…

— Ах, да вовсе я не сержусь, наоборот, давно так не веселилась. Что ты хотела спросить?

— А это правда, что я талантливый медиум, или вы просто так сказали? — Эмили выглядела польщённой.

— Правда! Ты очень талантливый медиум, я бы даже сказала, слишком. Поэтому для всего живого в этом мире будет лучше, если ты не станешь свой талант развивать.

— А-а-а! — вдруг застонала Эмили в полном отчаянии, так что у Веттели сердце провалилось в пятки, он успел вообразить, будто с ней стряслось что-то ужасное. — Какой там талант! Я же непроходимая идиотка! Ну почему я не попросила духов указать на убийцу? Вдруг они ответили бы?

Ведьма иронично хмыкнула.

— Ну, что тебе на это сказать, моя милая? Сегодня ты действительно не демонстрируешь нам чудеса интеллекта. Но не потому, что чего-то там не спросила у духов, а потому, что считаешь, будто этого до сих пор не сделала я.

— А ты спросила? Спросила? — фея от восторга рухнула с потолка прямо ведьме на голову. Хорошо ещё, что догадалась уменьшиться до своих обычных размеров, а то бы её «посадочной площадке» нелегко пришлось. — И они ответили, да? Что они сказали? Кто убийца?

Агата помрачнела.

— Гоблина плешивого они сказали! Не знают они, кто их убил, ни Хиксвилл, ни Мидоуз. Помнят только сам удар, а какой ублюдок его нанёс — не видели.

Так прямо и сказала! И потом прибавила ещё одно крепкое слово.

— Мисс Брэннстоун, вы просто потрясающая женщина! — восхищённо присвистнул Веттели. — Даже странно, как это профессор Инджерсолл решился допустить вас к детям?

Энергичное лицо гринторпской ведьмы расплылось в довольной улыбке.

— Не поверишь, мальчик, я сама до сих пор этому удивляюсь!.. Ай! — это Гвиневра завозилась у неё в голове. — Слезай-ка ты с моей причёски, крошка! Я не в том возрасте, когда можно пренебречь десятком-другим выдранных волос.

Но фея сдавать позиции, похоже, не собиралась, поэтому начала пререкаться.

— Подумаешь, в возрасте она! Да если хочешь знать, Мерлин, который ТОТ САМЫЙ, в твоих летах ещё бегал в подмастерьях у старины Мауганция, а ты уж не слабее его будешь и не меньше его проживёшь. Так что нечего строить из себя мудрую старуху, не доросла ещё! — заключила она победно.

На это Агата театрально всплеснула руками.

— Нет, вы только послушайте! Меня сегодня просто осыпают комплиментами! Я и потрясающая, и молодая, и самого Мерлина обскакала! Просто таю от удовольствия!

Гвиневра нахмурилась — она вовсе не это имела в виду. Обидно, когда хочешь сказать гадость, а получается комплимент.

А ведьма сцапала её двумя пальцами поперёк тельца и пересадила на голову Веттели, да так ловко и быстро это проделала, что фея пикнуть не успела. Зато довольно громко вскрикнул «ай» хозяин головы, которому Гвиневра, от неожиданности, больно вцепилась в волосы. Она же его и отчитала строго:

— Что ты визжишь? Ночь на дворе! Хочешь, чтобы твои соплеменники решили, будто ещё кого-то режут, и сбежались со всей школы?

— Так больно же! — обиженно поморщился Веттели.

— И ничего не больно. Подумаешь, нежности какие! Можно подумать, тебя не бедная маленькая фея, а хищный коршун когтями зацепил.

— О! Ещё как больно! — вопреки своему обыкновению не вступать в споры с фейри, не желал сдаваться Веттели. — И с чего это вдруг ты стала бедной? Вид у тебя вполне цветущий и счастливый.

Такая постановка вопроса фею не смутила ни на миг.

— Я бедная, потому что вы, огромные, злые твари, попрали мои права, нагло воспользовавшись физическим превосходством. Я вам не бездушная вещь, чтобы без спросу переставлять с места на место!

— Подумаешь, какие нежности — переставили её! — в тон фыркнул Веттели. — Не знаю, как насчет твоих прав, но наши головы ты уж точно попрала.

— Ага! Так её! Молодец! — одобрительно кивнула Агата.

Они с Эмили наблюдали за развитием спора с живейшим интересом. Но фея вдруг пошла на попятную.

— Ну, ладно, ладно, что ты развоевался? Я же пошутила! Попирайте мои права, сколько душе угодно, я не в обиде. И ты не обижайся, — она сползла с его попранной головы, повисла в воздухе и нежно чмокнула в нос. Потом обернулась к Эмили, заявила назидательно: — Это всё нервы, вот что я вам скажу. От них хорошо помогает пустырник. На твоём месте, женщина, я бы напоила своего парня пустырником. Если только он не предпочитает неразбавленный виски. Виски от нервов тоже хорошо.

— Виски у меня нет! — поспешила сообщить немного испуганная Эмили.

— Жаль, — сказал Веттели мрачно. — Я бы, пожалуй, напился.

На самом деле, ему не столько хотелось напиться, сколько опасался пустырника — вдруг мисс всё-таки Фессенден решит внять совету премудрой феи?

Спасибо, вмешалась ведьма Агата.

— Вот что, мальчики-девочки, — сказала она веско. — Поступим так. Виски у меня тоже нет, зато есть бочонок отличного тёмного эля, сваренного волькширскими гоблинами в день летнего солнцестояния. Для нервов ничего лучше не придумаешь. Сейчас я на часок отлучусь, разгоню орду неупокоенных сущностей, которая осаждает Гринторп по вашей милости… — тут она сделала театральную паузу, давая слушателям возможность ещё раз осознать глубину совершённого ими проступка и устыдиться, — …потом вернусь, и мы выпьем. А до тех пор постарайтесь не делать глупостей, на сегодня вы их натворили уже достаточно.

— Я верну столик в учительский клуб. Можно? — опасливо спросил Веттели, он не был уверен, что к одичавшей мебели в ближайшие годы можно будет прикасаться простым смертным. С другой стороны, жить с ней в одной комнате тоже не хотелось.

— Отчего бы нет, если тебя посетило странное желание разгуливать по ночной школе со столами наперевес, — хмыкнула ведьма. — Лично я предпочла бы дождаться утра, но мудрость, увы, приходит к нам только с годами… Короче, не вижу препятствий. Неси. До скорой встречи!

С этими словами она удалилась. Веттели взял столик и хотел последовать за ведьмой, но вдруг передумал, увлечённый новой мыслью.

— Любопытно, как же твой дедушка ухитрился дискредитировать твою бабушку при помощи стола? Это сколько же надо было стучать! Вы использовали телеграфный код?

— Добрые боги, ну, разумеется, нет! — рассмеялась Эмили. — Я из всего телеграфного кода знаю только сигнал бедствия, дедушка — и того меньше. Он был воинствующий ретроград и отрицал все достижения современной науки. Даже электричество бедная бабушка смогла завести в своём доме только после его смерти, до этого они освещали гостиную лунными шарами, а в остальных комнатах сидели при свечах и вместо звонка пользовались дверным молотком.

— И правильно делали! — ввернула своё слово фея. — Электричество — злая сила, она не доведёт мир до добра, помяните моё слово!

Но Веттели в тот момент судьба мира волновала меньше всего.

— Но как же тогда…

— Тогда мы проводили сеанс не с обычным столом, а со специальной доской, и ещё у нас был хрустальный шар. Я, по недомыслию, уговорила дедушку поговорить с нами напрямую, он объявился в шаре и как начал оттуда вещать… Хорошо, что девочкам хватило деликатности оставить нас с ним наедине, не то я сгорела бы со стыда! Представляешь, оказалось, что в молодые годы моя бабушка вела себя совсем не так, как подобает леди: могла, к примеру, перелезть через забор, если лень было обходить кругом, через окно убегала из дому на танцы в сельский паб и даже умела сквернословить.

— Неужели? — удивился Веттели, причём удивился приятно. Он чувствовал неизъяснимую симпатию к упомянутой особе. Кое-кого она ему очень напомнила!

— Да! Так оно и было. Ведь духи никогда не лгут, — подтвердила Эмили с такой скорбью, будто несла личную ответственность за семейный позор.

«Девочкам» в своё время деликатности хватило, а фее Гвиневре — нет.

— Не понимаю, с чего ты вдруг взялась осуждать бедную старушку? — снова встряла она. — Когда на твоём пути возникает забор, тебя это тоже не больно-то останавливает, разве не так? И в «Пьяного эльфа», помнится мне, кто-то на днях наведывался… — она посмотрела выразительно.

Но Эмили почти не смутилась.

— Ах, не сравнивай, пожалуйста! Нынешние времена накладывают на леди гораздо меньше ограничений, чем было прежде. То, что в юные годы моей бабушки было верхом неприличия, сейчас воспринимается всего лишь как лёгкий эпатаж. Вот если бы я вдруг станцевала стриптиз, или стала целоваться на улице, или перекрасила волосы пергидролем…

— Не стоит, это лишнее! — перебил Веттели поспешно. — У тебя красивые волосы без всякого пергидроля!

— Надо понимать, что против стриптиза и поцелуев на улице ты не возражаешь? — ядовито хихикнула фея.

Этот вопрос он предпочёл оставить без ответа и бесславно ретировался вместе со столом. А пока ходил туда-обратно полутёмными коридорами, его осенила замечательная идея, как можно снять с себя ложные подозрения и разом покончить с преступником. Увлечённый ею, он влетел в комнату.

— Что, собаки за тобой гнались, или привидение увидел? Или новый труп? — скептически прокомментировала фея; она лежала на его подушке в вольной позе и сама с собой играла в ниточку, используя вместо настоящей нити тёмный ведьмин волосок.

Кроме неё в комнате никого не было.

— А где Эмили?

— Решила сходить за печеньем, чтобы не скучно было сидеть. Сейчас вернётся. Так что у тебя стряслось?

— А? — от мысли, что Эмили бродит по ночной школе одна, а где-то рядом таится жестокий убийца, Веттели стало не по себе, и вопроса он не расслышал.

— Что стряслось, говорю? — прокричала фея, как для глухого. — Ты примчался с таким видом, будто собирался сказать что-то важное, а теперь только глазами хлопаешь. Забыл, что хотел?

— Помню. Идём, по дороге спрошу.

— Куда идём? А! Не нужно никуда идти, ничего с твоей женщиной не случится, она уже поднимается по лестнице. Ну, вот!

— Принесла галеты и сыр! — радостно объявила мисс Фессенден. — К элю будет хорошо. И ещё кружки, у тебя ведь нет лишних, — она поставила на стол плетёную корзиночку, прикрытую салфеткой. — …А о чём вы секретничали? У вас какой-то заговорщицкий вид.

— Ни о чём, мы ещё не успели. Просто я придумал, как найти убийцу. Гвиневра, ты ведь умеешь подслушивать чужие мысли? Отчего бы тебе не побродить по школе…

— Стоп. Не продолжай. Всё равно ничего не выйдет! — прервала его фея, и вид её стал мрачнее тучи.

— Разве ты не хочешь нам помочь? — удивилась Эмили.

— Разве тебе самой не интересно, кто убийца? — подхватил Веттели, он уже знал, чем можно пронять не в меру любопытную фею.

— Хочу! Интересно! — буркнула та, насупившись. — Только мысли я подслушивать не умею. Вот.

Веттели не верил своим ушам.

— Как не умеешь?! Да ты только этим и занимаешься! Я едва успеваю подумать, а ты уже отвечаешь, мне и рта не приходится раскрывать.

— Правильно, — подтвердила Гвиневра удручённо. — Так оно и происходит. Только это не я читаю твои мысли, а ты, сам того не замечая, используешь безмолвную речь. Тебе кажется, будто просто подумал — на самом деле, сказал так, что всем окрестным фейри слышно. С вами, людьми, такое часто бывает… в смысле, с теми, у кого есть примесь старшей крови: без специального обучения воспринимать чужую безмолвную речь не способны, зато сами болтаете почём зря. Знаешь, как бывает забавно! — она хихикнула.

Пришла очередь Веттели хмуриться, слова феи его отнюдь не порадовали.

— Теперь знаю.

— А знаешь, так молчи. И даже не думай о том! — велела Гвиневра и погрозила пальчиком. — На самом деле, это большой секрет. Мне здорово достанется, если наши узнают, что я проболталась людям. Смотрите, не подведите меня, ведь я вам как родным открылась!

— Постараемся, — сдержано обещал Веттели за двоих. Он был расстроен: досадно, когда твои великолепные идеи терпят сокрушительный крах. Но может быть, ещё не всё потеряно?

— Скажи, кто-нибудь ещё в школе, кроме меня, употребляет безмолвную речь?

Фея наморщила лоб, припоминая.

— Да, есть такие. Несколько мальчиков, несколько девочек, но они глупы, и слушать их неинтересно. Профессор Инджерсолл, но его тоже неинтересно слушать, слишком уж он умный и погружённый в педагогику. Как начнёт рассуждать о воспитательных методиках и системах — тоска берёт. Ещё одна из классных наставниц девочек, такая молоденькая, рыженькая. Она думает только о том, как бы выйти замуж, и чахнет по твоему приятелю Токслею, ты ему при случае намекни, что бедняжка совсем извелась… Кто ещё? Да! Ещё, разумеется, бедный Огастес Гаффин, поэт. Вот у кого голова чем только не забита! Клад бесценный, а не голова! Между прочим, тебя он терпеть не может.

— Это я знаю, — вздохнул Веттели с сожалением. — Правда, так и не понял, за что.

— А ты постарайся понять, — Гвиневра задушевно похлопала его по плечу (для этого ей пришлось взлететь — и не поленилась же!). — Гаффин — личность творческая, тонкая, ему нужны поклонники и особенно, конечно, поклонницы. Он год за годом создавал, холил и лелеял свой, если так можно выразиться, «сценический образ» — вживался в него, срастался с ним, пока окончательно не превратился из миловидного, но вполне заурядного подростка в экстравагантного и экзальтированного, болезненно изнеженного юношу, чудака, оригинала, покорителя девичьих сердец. Ему нравится быть в центре женского внимания и сочувствия, нравится, чтобы им восхищались и чтобы его жалели. И всё это у него было, он этого достиг, и женская половина Гринторпа легла к его ногам.

Но тут вдруг появляешься ты, весь такой трагически-романтический, изысканно-аристократический и вместе с тем опасно-брутальный, пропахший кровью и смертью. И акции бедняжки Огастеса стремительно летят вниз. Как, по-твоему, он должен это воспринимать?

— Я — брутальный?! — приятно удивился Веттели. — В самом деле?

— Ну… — фея отлетела на пару футов, оглядела его критически. — Скажем так. По сравнению с Огастесом Гаффином брутальный даже ты.

— Ах, да не слушай ты её! — воскликнула Эмили. — Брутальный, не брутальный — какая разница! Мне ты нравишься таким, какой есть. А на остальную часть Гринторпа ты, надеюсь, не претендуешь?

— Не претендую! — Веттели сделал рукой в воздухе некий жест, призванный продемонстрировать широту его трагически-аристократической натуры. — Я оставляю её Огастесу Гаффину, так ему и предайте при случае.

Фея сердито фыркнула.

— Тебе бы только насмешничать, а бедный юноша в самом деле жестоко страдает. Так и знала, что ты ничего не поймёшь! Не стоило и разговор начинать.

— Нет, почему же! — возразил Веттели, стараясь казаться серьёзным. — Я понял, что своим существованием уязвляю ранимую душу Огастеса Гаффина. Очень, очень жаль. Впрочем, если настоящий убийца не будет найден, у Огастеса есть все шансы навсегда избавиться от моего общества.

— Хочешь сказать, тебя повесят? — фея Гвиневра любила называть вещи своими именами.

Эмили изменилась в лице, хлопнула ладонью по столу.

— Всё! Ни слова больше! Никто никого не повесит, прах побери! Если эта эльчестерская ищейка уродилась клиническим идиотом, мы должны сами выследить и прикончить убийцу, чтоб кобели нагадили на его поганую могилу!

— Фью-ю! — присвистнула фея саркастически. — Вот это речь настоящей леди, тут уж не придерёшься! Твоя бабушка может тобой гордиться! Так ей и передам при встрече. Где она у тебя живёт? В Ицене?

— Не вздумай!!! — кажется, Эмили испугалась не на шутку. Что ж, основания у неё имелись: от не в меру активной и деятельной феи можно было ждать чего угодно, в том числе визита в Ицен. — Моя бедная бабушка до сих пор пребывает в счастливой уверенности, что «бука» — это самое страшное из известных мне бранных слов. И не надо лишать её иллюзий!

— Ладно, — великодушно согласилась Гвиневра. — Бабушка твоя, тебе видней. А как мы станем разыскивать преступника? Лично я не умею, мне прежде не приходилось. Представьте, какая странность: среди нас, фей, никогда не бывает убийц!

И чего тут странного? Лично ему, Норберту Веттели, было бы гораздо сложнее представить себе фею-убийцу, нежели отсутствие таковой.

А ответить Гвиневре он не успел, и разговор остался незаконченным.

Пришла мисс Брэннстоун с маленьким, странно замшелым бочонком — казалось, он веками лежал в сыром погребе и насквозь проплесневел. Что-то не хотелось из него ничего пить, пусть даже настоящий волькширский эль.

— Не удивляйтесь, — ведьма поймала их недоумённые взгляды. — Он только снаружи кажется страшным, так и должно быть. Зато эль в нём хранится долгие годы, не прокисает даже в тепле. Гоблины — большие мастера по части бытовой магии, этого у них не отнять.

— Я слышала, они добавляют в свой эль жуков, — заметила фея со знанием дела. — Наливай!

— Не добавляют. Жуки сами падают туда, с дивной избирательностью.[10]

…С жуками или без оных, но эль был великолепен. На просвет — как тёмный янтарь. На вкус — отдавал дубом и черносливом, а не рыжим ядом божьих коровок и не случайно съеденным в малиннике клопом, как ожидал Веттели, наслушавшийся разговоров феи с ведьмой.

Они попивали его медленно, закусывали тонкими ломтиками сыра и хрустящими солоноватыми галетами, они никуда не спешили, хотя было далеко заполночь, и в окно сердито заглядывала ущербная луна. Сидели на кровати, по-восточному поджав ноги, укрывшись одним пледом на троих. Импровизированным столиком служил стул, на нём же примостилась фея — сидела верхом на упаковке из-под галет, и машинально ковыряла пальчиком брусок сыра, но это никому не мешало. Об ужасных событиях последних дней больше не вспоминали, разговор шёл о разных милых пустяках, на душе было уютно и мирно, и Веттели сам не заметил, как задремал, привалившись к стене…

Проснулся он только утром, по звонку. Обнаружил себя раздетым в меру приличия, уложенным подобающим образом и заботливо укрытым пледом. Рядом, на подушке, свернувшись калачиком, дрыхла фея, тонко свистела носом. От вчерашней вечеринки в комнате не осталось и следа, будто её и не было. Когда Эмили с Агатой успели прибраться? Когда они ушли? Как он ложился спать? Веттели решительно ничего не помнил. С ума сойти! Неужели он умудрился так напиться всего-то парой кружек эля? Вот стыд! Или это волькширский эль оказался особенно забористым, хуже неразбавленного виски? Всё равно — стыд! Что о нём будет думать Эмили?!

— И нет никакого стыда. И эль тут ни причём, — невнятно пробормотала Гвиневра — должно быть, он нечаянно разбудил её безмолвной речью. — Это ведьма тебя нарочно усыпила. Сказала, что у тебя нездоровый вид, что тебе надо хорошо выспаться, всякое такое. Правильно сказала, ты вчера был нервным вроде Огастеса Гаффина. Что ж, я понимаю, нелегко сохранять душевное равновесие, когда тебе грозит виселица! — последняя фраза прозвучала уже вполне бодро и живо, фея успела окончательно пробудиться.

— Ах, давай не будем о виселицах с утра пораньше, — томно попросил Веттели, подражая пресловутому поэту. Настроение сделалось отличным — с одной стороны, было немного неловко, что дамам пришлось его укладывать как маленького или пьяного, с другой — так приятно, когда о тебе кто-то заботится!.. Да, жизнь временами бывает удивительно хороша! Обидно, если придётся с ней расстаться по чужой вине.

После уроков, сокращённых по случаю траура, хоронили бедного Мидоуза. Церемония вышла совсем уж скромной — некому было оплакивать сироту. Искренне опечаленным снова выглядел один только профессор Инджерсолл. Во всяком случае, речь, произнесённая им, звучала очень трогательно, именно она, а вовсе не горечь утраты, заставила прослезиться кое-кого из девочек и их воспитательниц.

И уже на следующий день жизнь Гринторпа вошла в обычную колею. Веттели с огорчением замечал, как мало повлияло на неё случившееся. Ученики, будучи потенциальными жертвы зловещего убийцы, не проявляли ни малейших признаков страха. Ну, это понятно: дети есть дети, им простительна беспечность. Но о чём думали их классные наставники и учителя? Никаких специальных мер так и не было принято, если не считать дежурившего в коридоре констебля. Один-единственный констебль на три школьных крыла — это же смешно! Судя по его унылому виду, он сам это понимал. Зато дети нашли себе новое развлечение — воровать полицейский шлем. Нельзя сказать, что такое их поведение способствовало улучшению настроения бедного стража порядка. Веттели из сострадания принёс ему на пост чашечку кофе, и тот пожаловался, опасливо оглянувшись:

— Чувствую себя полным дураком! Какой смысл здесь торчать? Между нами говоря, этот эльчестерский сыщик — непроходимый болван, вы так не находите, мистер Веттели?

— Нахожу! — от души согласился тот. — Редкий болван, второго такого поискать! Боюсь, не отправил бы он меня на виселицу, ведь я у него главный подозреваемый.

— А я вам вот что на это скажу, мистер Веттели, — констебль заговорщицки понизил голос. — Вам надо непременно позаботиться об алиби на момент третьего убийства. Тогда вы будете автоматически оправданы в первых двух.

— Вы считаете, будет и третье? — переспросил Веттели машинально, на самом деле, он и сам так считал.

Констебль пожал плечами, ответил философски:

— А почему бы и нет? Случилось два убийства, внешне абсолютно беспричинных. Жертвы никак не связны между собой, в школе они друг с другом никогда не общались и не имели совместных дел. Нет общих связей и в их домашней жизни, уже проверено. Единственное, что объединяет оба преступления, это время их совершения — на рассвете, и способ — удар в левый глаз. Такие детали однозначно наводят на мысль о маниакальном характере убийства. А маньяки, знаете ли, сами никогда не останавливаются. Поэтому, если Поттинджер не поторопится, третьего несчастья не миновать, помяните моё слово. И то, что я здесь маячу, как привидение, никого не защитит, пустая трата времени. Но поди ж ты, докажи этому упрямому ослу! А, что там говорить! — он безнадёжно махнул рукой. — В общем, старайтесь как можно реже оставаться в одиночестве, иначе он и третье убийство с большим удовольствием свалит на вас, чем-то вы ему здорово не угодили.

Интересно, чем? Неужели есть что-то общее между полицейским инспектором Поттинджером и школьным поэтом Гаффином? Забавно!

Целую неделю Веттели вёл образ жизни закоренелого параноика, и только армейская привычка к дисциплине позволила ему выдержать этот режим, человек штатский наверняка в самом деле успел бы спятить.

Бедная Эмили, ей тоже пришлось нелегко. Каждый вечер она провожала его до дверей комнаты, целовала в щёку на прощание, а потом запирала дверь снаружи на навесной замок, специально для этой цели слёзно выпрошенный у Коулмана. Наутро она должна была первым делом бежать через всю школу, чтобы выпустить добровольного пленника из заточения. Затем они вместе спускались в обеденный зал, оттуда она сопровождала его в класс и только потом могла идти по своим делам. «Ничего, — смеялась она, — зато я точно знаю, что ты мне не изменял, это же заветная мечта любой жены!» Но Веттели был уверен, что рано или поздно такой режим станет ей в тягость, ведь однообразие быстро утомляет.

В перерывах между уроками Веттели под разными предлогами задерживал в кабинете нескольких учеников и отпускал только тогда, когда им на смену приходил другой класс. Перемещаясь по школе, старался увязаться за кем-нибудь из учителей; чаще всего ему подворачивался профессор Карлайл из кабинета напротив. Кончилось тем, что физик остановился посреди лестницы, и спросил прямо, не без испуга:

— Молодой человек, вы меня преследуете?

— Нет, — так же прямо ответил Веттели — а что ему ещё оставалось? — Просто нахожусь в поле вашего зрения, чтобы вы при случае составили мне алиби, засвидетельствовали, что я мирно гулял по коридору, а не резал очередного воспитанника.

— Ах, избавьте меня от ваших игр! — воскликнул профессор нервно и даже притопнул ногой. — Развлекайтесь где-нибудь в другом месте, я уже не в том возрасте, чтобы в них участвовать!

Подумать только, он считал это развлечением!

«Принципиально от него не отстану, — решил Веттели. — Уж теперь-то он точно не пропустит меня мимо внимания, лучшего свидетеля не подберёшь».

Тогда Карлайл пожаловался начальству.

Профессор Инджерсолл пригласил Веттели к себе в кабинет после уроков, спросил мягко:

— Как ваши дела, мой мальчик, всё ли в порядке?

— К сожалению, нет, сэр! — отрапортовал тот, и выложил профессору всё как есть: и о том, что является главным подозреваемым, и о том, какие меры вынужден по этому поводу принимать.

К его удивлению, профессор Инджерсолл разразился смехом.

— Ох! — простонал он, вытирая глаза платочком, — ох, простите меня, Берти, если моя весёлость показалась вам неуместной. Ваше положение действительно ужасно, я понимаю. Просто ко мне приходил профессор Карлайл… неважно. Главное, теперь я ему всё могу объяснить и успокоить.

— Да я ему и сам уже объяснял, сэр. Он знает, зачем я за ним хожу.

— Ох, — профессор снова хихикнул. — К сожалению, то ли он вас не понял, то ли у него фантазия разыгралась. Ну, ничего, я всё улажу. Ступайте, мой мальчик… мне вас проводить?

— Спасибо, профессор, в коридоре меня ждёт мисс Фессенден.

— А! Очень милая девушка! Надеюсь, и свидетелем она будет толковым, не то, что профессор Карлайл… да избавят нас добрые боги от нужды в свидетелях!

Но нет, не избавили — новая беда была уже не за горами, до неё оставались считанные дни.

4

Как ни странно, военное дело доставляло Веттели куда больше хлопот, чем естествознание.

Через день после неприятности с мензулой пошли затяжные дожди, и топографию пришлось отложить до лучших времён — карты размокали, ученики ныли. Веттели поначалу, исключительно для порядка, ворчал:

— Думаете, на войне вам всегда будет солнышко светить? Думаете, явится добрый боженька Дагда, скажет: «Ах, батюшки, топографу Фаунтлери приказано начертить план местности, какая прелесть! Ну-ка, я ему подсоблю», — и разгонит все тучки?

— Почему же Дагда? — жалобно хлюпнул посиневшим носом Фаунтлери, с капюшона его насквозь промокшего непромокаемого плаща капало прямо на расплывающийся чертёж. — Я думал, за солнце отвечает Беленус…

— Какая разница? Беленус за солнце, Дагда за дождь, как они между собой разбираются, не знаю, это их внутренние дела. Главное, что на войне вам на богов рассчитывать не придётся. Надо смолоду готовиться к худшему.

— Почему не придётся? А если я стану усердно молиться и приносить богам дары?

— Проверено — бесполезно. На войне боги молчат.

— Тогда зачем же нужны полковые друиды? Какой от них прок?

— О-о-о! Фаунтлери, ну что у вас за манера, каждое занятие превращать в философский диспут? Мой вам совет — даже не помышляйте о военной карьере. Бегите от армии, как от чумы.

— Но почему, сэр? Я на днях как раз подумал…

— Именно из-за вашей привычки думать о посторонних вещах, вместо того, чтобы решать конкретную боевую задачу. Вот где ваш план, скажите на милость?

— А? Ой… — парень панически уставился сперва на опустевший планшет, потом себе под ноги.

— Вот именно — ой! Плавает в луже. Разве ему там место?

В общем, это была не работа, и, промучившись пару уроков, топографию он отменил. Занялись боевой магией. Никаких фламеров, конечно, только простейшие оборонительные приёмы: защитные круги от нежити, отведение глаз, отведение пуль…

Казалось бы, что может быть банальнее защитного круга?

На краткосрочных подготовительных курсах для субалтерн-офицеров с ними обходились просто: запирали в подвальном помещении, выпускали из клетки пяток голодных вампиров — и кто не спрятался, тот сам виноват. Наука усваивалась очень быстро, обходилось без жертв и травм.

Вопрос. Где простому школьному учителю из графства Эльчестер раздобыть для занятий голодного вампира, хотя бы одного-единственного, и как на такое, с позволения сказать, «учебное пособие» посмотрит его начальство? За советом Веттели пошёл к ведьме Агате.

— Где можно достать вампира?! — мисс Брэннстоун удивлённо подняла бровь. — Зачем тебе такая дрянь, мальчик? Неужели не хватило давешних неупокоенных духов?

— Мне нужно для занятий, — ответил Веттели умоляюще и изложил суть проблемы.

Агата в задумчивости потёрла лоб.

— Да-а, задачка! Боюсь, профессор Инджерсолл не будет в восторге, если в придачу к убийце в нашем многострадальном Гринторпе заведутся ещё и вампиры. Слушай! — её осенило. — А боггарт тебе не сойдёт? И достать легче — я бы к утру изловила, и безопаснее как-никак.

— Но разве боггарт станет кидаться на учеников? Нам ведь нужно, чтобы нежить нападала, — усомнился Веттели.

— Ого! Ещё как станет, не сомневайся! Я его нарочно разозлю. Ты им теорию уже давал?

— Давал.

— Пробные круги чертили? Получалось?

— Так точно… в смысле, чертить-то чертили, а получалось или нет — без вампира не разберёшь. Вроде бы, контуры активные, но достаточно ли — я сам почему-то не могу понять, хотя, меня ведь специально учили. Забыл, что ли?

— Бывает, — согласилась ведьма, но почему-то отвела глаза. — А с боггартом справишься, если слишком сильно разойдётся? Сможешь усмирить? Нам ведь не нужны жертвы, правда?

— Трудно сказать, — когда речь шла о безопасности других, Веттели соблюдал осторожность и старался не переоценивать собственные силы. — Я ещё никогда не усмирял боггартов. На фронте мы имели дело с совсем другими тварями, из арсенала брахманов и чёрных колдунов Магриба. Но даже их мы не усмиряли, а просто убивали. А боггарта мне, наверное, станет жалко убивать, он же все-таки свой.

— Вот уж не думала, что чьи-то патриотические чувства могут распространяться на боггартов! — усмехнулась мисс Брэннстоун. — Ладно, я его поймаю, ты сначала потренируешься сам, а потом уже потащишь его к детям. У тебя завтра есть первый урок? Нет? И у меня нет. Приходи ко мне в класс пораньше, боггарт будет тебя ждать.

…— По-моему, вы затеяли глупость, — благоразумно заметила Эмили, когда он, просто к слову, поведал ей о своих педагогических планах. — Мне кажется, это опасно — натравливать на детей злобную нежить. Ты мог бы просто пригласить Агату на урок, и она бы тебе точно сказала чьи круги удались, чьи нет. Наверняка ей это легче лёгкого.

Отчасти, она была права, но у Веттели имелись свои резоны.

— Во-первых, какие там дети — по шестнадцать лет парням. Во-вторых, боггарт это не совсем нежить. В-третьих, в спокойных условиях хороший круг начертит любой дурак, поэтому нужно создать обстановку, приближенную к боевой. Только тогда станет ясно, кто чего стоит. Короче, без боггарта не обойтись. Хотя я бы, конечно, предпочел вампира, его хоть не жалко прикончить, в случае чего.

На это Эмили понимающе кивнула. Что Норберт Веттели жалеет боггартов, её нисколько не удивило.

…Боггарт сидел внутри объёмистой, галлонов на десять, стеклянной бутыли, был невелик, но пузат, шерстист, когтист, безобразен и зол, как целая стая голодных оборотней. Кроме того, он курил удивительно вонючую трубку, и из бутылочного горлышка, как из паровозной трубы, вылетали клубы едкого дыма. Кажется, он делал это не ради собственного удовольствия, а исключительно назло окружающим, поскольку и сам время от времени принимался надсадно кашлять и отплёвываться. Непонятно лишь, чего ради старался, ведь кроме него и только что заглянувшего Веттели, в лаборатории никого не было.

— Добрый день, сэр, — Веттели не знал, как следует вести себя с боггартами, поэтому поздоровался очень учтиво.

— И это ты называешь «добрым днём», парень? — взревел боггарт яростно, у него был сильный фотлский[11] акцент. — Давай-ка мы поменяемся с тобой местами, ты посидишь часок-другой в этом богомерзком сосуде, — он шарахнул кулачком по стеклу, — и ужо тогда мне скажешь, добрый сегодня день, или не очень.

— Не стоит, сэр, — отказался Веттели. — Простите, если вас задел, я просто хотел быть вежливым. Лучше скажите, вы случайно не знаете, куда подевалась мисс Брэннстоун?

— Та ведьма, что меня здесь заперла? — угрюмо уточнил боггарт. — Знаю. Выпустишь — скажу… Хотя, ладно, — он отчего-то передумал. — И так скажу. Она пошла в дворницкую за новой метлой.

— Неужели? — удивился Веттели. — Зачем она ей?

— Действительно! — ядовито ухмыльнулся застекольный узник. — И зачем ведьме метла? Наверное, решила привести в порядок школьный двор и дорожки в гринторпском парке. А может, поставит её у себя в спаленке, украсит цветными лентами на манер майского шеста и будет сама с собой водить хороводы по ночам, босая, в одной сорочке и с алой розой в распущенных волосах. Какой вариант тебе больше нравится?

— Мисс Брэннстоун собралась летать на метле? — сообразил Веттели и удивился ещё больше. — Я думал, в наше время это не принято.

— Я? Летать? В мои-то годы? Побойся богов, мальчик! Придумываешь всякие глупости, — раздалось от двери. В проёме стояла Агата и в руках действительно держала новую, добротную метлу. — Это для девочек, у них сегодня практикум по ведовству.

— Они будут летать? — восхитился Веттели и тут же почувствовал укол зависти, в его собственные зрелые годы, пожалуй, уже неуместной. — Эх! А что же нас в Эрчестере этому не учили? Я тоже хочу! В смысле, хотел бы тогда.

Агата рассмеялась.

— Для этого, мой милый, тебе нужно было родиться девочкой. Мальчики на мётлах не летают. Это не в вашей природе.

«Интересно, приходилось ли Эмили в школьные годы летать на метле? Надо будет спросить», — подумал Веттели, и тут принялся буянить боггарт.

— Эй! — орал он и колотил кулачками по стеклу. — Эй, женщина! Выпусти меня немедленно! Хуже будет! Выпусти, или я за себя не ручаюсь! Всё царство разорю и пожгу! — надо же, царство какое-то придумал!

— Видишь, какой злой? Лучше любого вампира, — похвасталась ведьма, стараясь перекричать бушующего пленника. — Усмиряй!

— Как усмирять? Прямо в бутылке?

— Давай для начала в бутылке, будем считать это лабораторным опытом. А потом выпустим на волю и проведём полевые испытания. Да поторопись, мальчик, нам надо уложиться в один урок! — прокричала она прямо ему в ухо.

Если честно, Веттели не имел ни малейшего представления о том, как усмиряют боггартов, будь они в бутылках или «на воле». Поэтому он для начала постучал по стеклу, будто собрался кормить рыбок в аквариуме, и попросил вежливо, но настойчиво:

— Сэр, не могли бы вы прекратить орать хотя бы на три минуты? — за этот срок он рассчитывал выспросить у мисс Брэннстоун, что делать дальше.

Как ни странно, боггарт в самом деле умолк, только ещё сильнее набычился, принялся сопеть носом, раздувая ноздри, и ещё злее дымить.

— О! Молодец! — похвалила ведьма. — Справляешься.

— Да нет, это он сам замолчал, а я ничего не делал, просто попросил, — честно признался Веттели.

Агата рассмеялась в ответ.

— Ну, конечно! Так бы он тебя послушал, если бы ты ничего не делал! Это называется не «попросил», а «заговорил». Интуитивное вербально-силовое воздействие первого порядка. Ты ведь окончил Эрчестер? Верно говорят: образование — это то, что остается, когда забываешь все, чему учили в школе. Да, старина Мерлин не зря ест свой хлеб, навыки он вам привил. Чувствую его стиль, он всегда любил красиво сказанное слово… Давай, продолжай в том же духе, мальчик. Прикажи этой твари что-нибудь ещё.

— Сэр, — предпринял новую попытку Веттели, следуя армейской привычке не подвергать слова старших сомнению, а чётко исполнять приказы. — Мы были бы вам очень признательны, если бы вы не стали курить в помещении школы, здесь это не принято.

Боггарт сомнамбулически повиновался.

— Отлично, мальчик. А теперь готовься, я его выпускаю. Имей в виду: не удержишь — сразу улизнёт.

Если Агата и совершала какие-то магические манипуляции, Веттели не успел это заметить. Только что пленник сидел внутри бутыли и вдруг оказался на свободе. Затравленно огляделся, ещё не веря своей удаче, стал на четвереньки, готовясь к прыжку…

— Сэр, будьте так любезны, не лишайте нас вашего общества в течение двух ближайших часов! — выпалил Веттели поспешно.

Боггарт сел, где стоял.

— Ну? — прохныкал он жалобно. — Что вам ещё надо, мучители?

— Я хотел бы попросить вас, сэр, чтобы вы поприсутствовали на моём занятии по оборонной магии в качестве эксперта-испытателя.

— Хм! И что же я должен буду в этом качестве делать? — уже не сомнамбулически, а вполне вменяемо и даже заинтересовано осведомился боггарт, кажется, предложение ему польстило.

— Сначала вам нужно будет хорошенько напугать своим свирепым видом некоторое количество молодых людей, а когда они, спасаясь от вас, спрячутся внутри магических кругов, оценить степень надёжности их защиты. Надеюсь, моя просьба не покажется вам слишком затруднительной, сэр? — на всякий случай, Веттели прибавил изысканной вежливости, похоже, именно она оказывала на боггарта усмиряющее воздействие.

— Что?! — вскричал боггарт, явно не веря собственным мохнатым ушам. — Напугать некоторое количество молодых людей?! И ради этого меня ловили, заточали в сосуд, как какого-нибудь пошлого восточного джинна, держали там битый час без еды и питья, практиковали на мне ваши липкие человечьи чары?! Да нужно было просто меня позвать, и я с превеликим удовольствием перепугал бы вам хоть весь Гринторп и половину графства Эльчестер в придачу!

— В том-то и дело, любезный сэр, что пугать весь Гринторп нет никакой необходимости. Нужно ограничиться исключительно двумя десятками юношей, закрытых в подвальном помещении. При этом не следует слишком увлекаться ролью, чтобы избежать несчастных случаев. Буду вам очень признателен, сэр, если вы в точности исполните мои рекомендации.

— Ладно, — широко ухмыльнулся боггарт, обнажая жёлтые лошадиные зубы. — Исполню. Где там твой подвал? Веди!

— Но, сэр! Мне кажется, ваше появление произведёт куда более устрашающий эффект, если оно будет внезапным, по условному сигналу, чем если мы просто явимся на занятия рука об руку.

Боггарт взглянул уважительно.

— Верно! А ты не дурак в таких делах, парень! У тебя в родне, случаем, не было боггартов?

— Трудно сказать, сэр, — ответил Веттели. — Примесь старшей крови у меня точно есть, а какого именно народа — не знаю, — что-то подсказывало ему, что были это точно не боггарты, но упоминать об этом он счёл несвоевременным.

— В любом случае, ты не безнадёжен, — благосклонно кивнул собеседник. — Давай так. В нужный момент хлопни в ладоши, позови «Корса!»[12], и я тут же явлюсь во всём своём грозном великолепии… Да не сомневайся, не улизну, — похоже, свои опасения Веттели снова нечаянно облёк в форму безмолвной речи. — Ты меня так прочно опутал своими тягучими заклинаниями — никуда не денусь, пока не отпустишь.

— Не денется, — подтвердила Агата, уловив вопросительный взгляд.

— Но потом, когда я выполню уговор, ты ведь меня освободишь? — вдруг забеспокоился пленник.

— О да, сэр, разумеется! Как только урок будет окончен, я вас незамедлительно освобожу и постараюсь по мере возможности отблагодарить.

При этих словах ведьма нахмурилась, и Веттели вспомнил, почему. Очень опасно связывать себя словом с малым народцем, особенно давать абстрактные обещания, которые могут быть переиначены как угодно, во вред тому, кто их дал. К счастью, на это раз всё обошлось, существо оказалось непритязательным.

— Ловлю на слове! — расплылась в широченной улыбке его бурая физиономия. — С тебя бутылка виски, парень!

— Две! — щедро пообещал Веттели, и они ударили по рукам.

И всё оставшееся до начала второго урока время Веттели потратил на уговоры: смотритель Коулман никак не соглашался дать ему ключи от школьного подвала. Сладить с ним оказалось куда сложнее, чем с боггартом, потребовалось вмешательство самого Инджерсолла. Услышав о подвале, директор поначалу тоже насторожился, но как только уяснил, что мероприятие проводится с одобрения профессора Брэннстоун, совершенно успокоился, и Веттели получил желаемое, за три минуты до звонка.

…Боггарт не преувеличивал — он действительно был грозен и великолепен. Он возник из темноты, ростом под потолок, глаза светились белым, зубы сверкали жёлтым, мощные когти скребли пол, бурая шерсть вставала дыбом на горбатом загривке, из пасти капала дымящаяся слюна — было от чего ошалеть со страха! Если бы Веттели не сумел разглядеть через пелену наваждения, что на самом деле перед ним не огромный рыкающий зверь, а нелепое человекообразное существо росточком не более двух футов, он и сам бы, пожалуй, кинулся чертить защитный круг. Что же говорить о бедных школьниках, уверенных, что их собрались растерзать заживо? Любо-дорого было посмотреть, как шустро они взялись за работу. Тридцати секунд не прошло — защита была наведена. В норматив уложились все, кроме Ангуса Фаунтлери, тот просто плюхнулся на колени, уткнулся лбом в пол, закрыл голову руками и замер, приготовившись к неминуемой смерти.

— Этот сожран! — довольным голосом объявил боггарт, указуя на лежащего грязным когтистым пальчиком.

Звероподобное чудовище пропало, на его месте топталось совсем другое создание — упитанное, безобразное, но скорее нелепое, чем страшное. Ученики трясли головами, моргали глазами и явно ничего не понимали.

— Фаунтлери, вставайте, опасность миновала, а страусиная поза вас не красит, — печально велел Веттели. Он всерьёз опасался, что одноклассники поднимут бедного парня на смех, именно это произошло бы во времена оны в Эрчестере. Но то ли подрастающее поколение стало мягче и деликатнее, то ли к чудачествам Ангуса все давно привыкли, то ли от собственного испуга ещё не отошли, во всяком случае, насмешек не было, только сочувственные взгляды.

— А оно не укусит? — боязливо уточнил Фаунтлери, не меняя позы.

— Что за постановка вопроса? — возмутился боггарт. — Не укусит! Разве я дамская левретка или там, тойтерьер-крысолов, чтобы кусаться? «Не разорвёт ли?» — вот как надо спрашивать. Отвечаю: не разорву. Эксперты-испытатели так не поступают, это не в наших правилах… Ну, милые молодые люди, давайте-ка, наконец, посмотрим, что вы там наворожили! — в роли наставника молодёжи это существо явно чувствовало себя гораздо увереннее Веттели; оно вдруг принялось всё более и более достоверно копировать манеры самого профессора Инджерсолла, даже голоса их стали похожими. «Чему я удивляюсь? — сказал себе Веттели. — Он же школьный, ему ли не знать, как ведут себя на уроках настоящие учителя?»

А боггарт невозмутимо шествовал по подвалу, от одного застывшего столбиком ученика к другому, ощупывал тёмными ладошками невидимые стены их защитных кругов и комментировал с большим апломбом:

— Так-так. Слабовато, братец, слабовато. Вульгарную нежить вроде ходячего мертвеца, может быть, и выдержит. Но не более того, учтите это!

…Ну-у! Разве это защита? Да нам она на один зуб! Видите, я руку просунул? Видите, вас хватаю? — лапа его действительно легко прошла сквозь преграду и, удлинившись вдвое, потянулась к самому горлу несчастного Квентина Орвелла. Парень панически вскрикнул и шарахнулся назад. — А! То-то же! Усерднее надо быть, юноша, усерднее!.. Между прочим, как у вас с латынью?

Веттели тряхнул головой, отгоняя наваждение. Ему определённо начинало казаться, будто по подвалу бродит директор Инджерсолл.

— …О! А вот это уже лучше! Обратите внимание, господа, очень неплохая работа! Советую брать пример. Как ваше имя, юноша? Перкинс? Молодец, мой мальчик, далеко пойдёте, если не будете лениться и отлынивать от занятий ради игры в поло.

— Сэр, я вовсе не играю в поло, — обескуражено пробормотал Перкинс. Похоже, явление миру «эксперта-испытателя» потрясло воспитанников не меньше, чем атака свирепого хищника. Они уже всерьёз сомневались, не самому господину ли директору пришла в голову странная фантазия явиться на урок в столь неожиданно-мохнатом виде?

— Вот и славно. Продолжайте в том же духе, и тогда я могу быть спокоен за ваше будущее… Так, кто у нас следующий… Ба-а! Вот защита так защита! Феноменально, господа! Такой великолепный результат в столь юном возрасте! Без преувеличения, защита, достойная профессионального мага! Ни одно чудовище не пробьёт, я вам ручаюсь. Убедитесь сами, мистер Веттели, и оцените по достоинству. Юноша заслужил высший балл!

А дальше случилось непонятное. С умным видом, будто он действительно мог что-то оценить, Веттели приблизился к хвалёному творению Роберта Грэггсона, машинально протянул руку… и вдруг понял, что она упирается в твёрдое. Стена, возведённая для защиты от врагов рода человечьего, его, человека, не пропускала! Такого просто не могло быть! Но было, было — вот ужас!

Он попятился и постарался принять равнодушный вид — не хватало ещё, чтобы воспитанники заметили, что с их преподавателем творится неладное. Сухо похвалил юного гения Грэггсона, которого в эту минуту ненавидел, люто и совершенно незаслуженно. Заставил класс хором поблагодарить на прощание чрезвычайно довольного собой, прямо-таки раздувшегося от гордости «эксперта-испытателя». (Уже уходя, тот приятельски подпихнул Веттели локтём в бок и шепнул не без ехидства: «Что, видать, всё-таки были боггарты в родне, а?» — уж он-то всё заметил!) Кое-как, на четверть часа раньше положенного срока, закончил урок, сославшись на потрясение, которое молодым людям пришлось испытать. На самом деле, ему просто требовалось хоть немного побыть в одиночестве, осмыслить происшедшее. Потому что большой вопрос, кто на этом уроке был потрясён и испуган сильнее — ученики или их учитель.

«…Ты не человек! Ты — кто-то злой и опасный…», «Я чудовище, а сам-то ты разве лучше? Только и разницы, что пока не помер…» — всплыло в памяти. Неужели, это правда? Неужели он, Норберт Реджинальд Веттели, весь такой трагически-романтический, изысканно-аристократический и какой-то там ещё замечательный, на самом деле — всего-навсего мерзкая нелюдь, враг рода человеческого? Неужели он таким родился? Кажется, с чего бы? Или это в колониях с ним случилась какая-то беда, вроде той, что постигла капрала Пулла, а он и не заметил?

Или нет? Или это просто влияние старшей крови, примешанной к его нормальной, человеческой? Интересно, на тилвит тег действовали защитные круги? Надо будет выяснить. И к колдуну какому-нибудь сходить… хотя нет, зачем к колдуну? Лучше к мисс Брэннстоун, она же ведьма… Да, и не забыть вернуть мистеру Коулману ключи, иначе живьём съест… И бежать, бежать пора, через минуту начнётся урок, а он до сих пор сидит в сыром и холодном подвале, на пыльном коробе из-под учебных пособий и пачкает форменные брюки!

Вечером в его комнату фурией ворвалась фея Гвиневра и возвестила с налёту:

— Всё про тебя знаю! Ты якшаешься с боггартами и распиваешь с ними виски! Тебя не волнует, как на такое безобразие посмотрит твоя женщина?

— Нет, — честно и твёрдо ответил он, — не волнует. Потому что я с ними ничего никогда не распивал.

— Но якшался, это тоже дурно! Мы с тобой знакомы сто лет, но меня, к примеру, ты никогда к себе на урок не приглашал. А какого-то первого встречного боггарта… — тут она демонстративно всхлипнула.

— Ах, Гвиневра, ты не поняла, — пряча улыбку, возразил Веттели, убеждённый, что на самом-то деле она всё поняла прекрасно, просто нарочно капризничает… — Я не приглашал его на урок, а насильно туда затащил, предварительно пленив и околдовав… В смысле, пленила его мисс Брэннстоун, — он не стал преувеличивать свои заслуги, — а я зачаровывал с помощью гадкой и липкой человечьей магии. Не мог же я поступить подобным образом со своей давней, безмерно уважаемой и любимой знакомой? И потом, я приволок его на урок специально, чтобы он пугал детей своим безобразным видом. Ты же не станешь утверждать, будто выглядишь столь ужасно, что окружающие тебя пугаются?

— А как я, по-твоему, выгляжу? — быстренько уточнила фея, явно напрашиваясь на комплимент.

— Очаровательно и восхитительно, — заверил Веттели. — Ты самая красивая из всех фей, что мне доводилось встречать! — это была чистая правда, потому что никаких других фей ему встречать попросту не доводилось.

— Ты так считаешь? — хмурое личико Гвиневры невольно прояснилось, но она тут же взяла себя в руки и продолжила спектакль под названием «Фея оскорблённая».

— Всё равно мне обидно! Что же получается: если боги не наделили меня безобразием, мне уже никогда не побывать на твоём уроке? Разве это справедливо?

Ну, тут уж она явно перегнула палку!

— Гвиневра, ведь ты сто раз бывала на моих уроках! Думаешь, я не замечал, кто сидит на голове пещерного человека и строит ученикам рожицы?

Но разве фею переспоришь?

— Ах, не сравнивай, пожалуйста! — поморщилась она с досадой. — Это совершенно разные вещи! Я была, так сказать, вольным слушателем, не более того. Экспертом-испытателем меня никто не назначал. Думаешь, я смыслю в магии меньше какого-то паршивого боггарта?

— Убеждён, что намного больше! Поэтому совершенно официально приглашаю тебя на следующее занятие по оборонной магии! — торжественно объявил Веттели, а про себя подумал: «Что ж, придётся бедным парням пережить ещё одно потрясение».

Вот теперь Гвиневра позволила себе обрадоваться по-настоящему — добилась-таки своего! Её острая мордочка расплылась в широкой улыбке:

— Ну, наконец-то ты догадался, что от тебя требуется! Умница! А какова тема урока? — улыбка сменилась серьёзной «учительской» миной. — Должна же я подготовиться!

— Отведение глаз противнику в разведывательных целях, — наспех сформулировал капитан Веттели. Прозвучало по-дурацки, но фее понравилось.

… Даже самый ленивый из учеников не назвал бы происходящее «уроком», зато уж развлеклись они на славу! Технику «отведения глаз» парни освоили быстро, но не потому, что Веттели был таким замечательным наставником, а потому что основы магии им преподавал не кто-нибудь, а сама профессор Брэннстоун. Всеми необходимыми навыками они уже давно владели, их требовалось лишь немного иначе, по-новому применить.

В общем, дело пошло. Особенно когда за него взялась фея Гвиневра, получавшая гордый статус «независимого консультанта». После её вмешательства самому Веттели только и оставалось, что стоять в сторонке и угрызаться совестью. «Настоящий учитель никогда не допустил бы подобного бесчинства на своём уроке! — говорил он себе и как никогда ясно чувствовал, что педагогика — это не его стезя. — Доработаю как-нибудь год, а дальше — куда угодно, хоть в инженеры-гидравлики, хоть в друиды — только бы подальше от школы! Нельзя так бессовестно злоупотреблять доверием бедного доброго профессора Инджерсолла. Счастье, что он не видит, какие безобразия творятся с моего попустительства! Ах, что же мне в детстве не везло, почему у нас в Эрчестере не было таких замечательных уроков? Мы-то даже на гребной неделе так не веселились…»

Водворившись в аудитории, «независимый консультант» объявила сразу: пустых теоретизирований она не признаёт, всякая магия должна постигаться на практике, и особенно — оборонная. Поэтому она сейчас даст каждому особое задание, и кто не справится — тот, считай, убит…

Что ж, хорошее начало, правильная установка. Веттели в тот момент ещё не ждал ничего дурного — а мог бы, зная взбалмошный характер своей «протеже». Вот когда она начала эти самые «задания» давать — тут он и схватился за голову, потому что все они сводились они к одному: проникнуть и украсть.

Куда проникнуть и что украсть? Ну, к примеру, прямо во время урока умыкнуть из-под носа Огастеса Гаффина классный журнал. Или блюдо с пудингом из кухни. Или письменный прибор из кабинета профессора Инджерсолла — в таком духе. Зачем обязательно красть? А как иначе мы узнаем, заходили вы в класс (на кухню, в кабинет) или просто стояли под дверями? Что значит — преступление? Мы же потом всё вернём! Как будем возвращать? Да тем же способом, тайно. Только местами поменяемся: кто ходил на кухню — пойдёт к профессору Инджерсоллу, кто грабил Огастеса — отнесёт на место пудинг… хотя, нет. Как раз пудинг-то возвращать не обязательно, время ещё раннее, успеют приготовить новый.

Надо ли говорить, с каким воодушевлением и усердием парни взялись за дело! Фея ликовала, а Веттели угрожающе шипел им вслед: «Только попробуйте попасться! Только посмейте меня опозорить! Сам лично…» — тут он запнулся, подыскивая подходящую кару, простое снижение отметки было бы слишком банальным для такого экстраординарного случая.

— Убьёшь? — подсказала фея радостно.

— Нет. Прокляну!

Но проклинать никого не пришлось — даже удивительно, сколь гладко прошло их полукриминальное мероприятие. Из всего класса попался только один, Ангус Фаунтлери. Во время тренировки он показал себя не хуже остальных, а вышел «на боевое задание» — и растерялся, предстал пред грозные очи Мармадюка Харриса во сей своей красе, с горшочком розовой герани в руках. Попался — но учителя своего не опозорил, вот что главное!

— Девушке хотел подарить! — пискнул он, всучил остолбеневшему от такой наглости цветоводу его имущество и улепетнул.

«Ах, какой молодец!» — умилился Веттели, тайно следивший за самым неудачным из своих учеников, потому что душа была не на месте. И вместо ожидаемой выволочки за то, что единственный из класса явился без трофея, юный Ангус был поставлен в пример остальным за проявленную находчивость.

Не привычный выслушивать похвалы из уст преподавателя военного дела, парень сиял, как медный таз на кухне миссис Феппс, но после урока всё-таки подошёл к нему, чтобы задать очередной вопрос — ну, не мог он без этого жить!

— Мистер Веттели, — спросил он осторожно. — Я знаете что подумал? Разве не опасно обучать всех подряд технике отведения глаз? Ведь это большой соблазн! Вдруг кто-то из нас, в самом деле, захочет стать вором? Кажется, этой темы даже в программе нет… — он осёкся, решив, что сказал лишнее.

Веттели стало грустно.

— Знаете, Фаунтлери, если следовать вашей логике, опасна любая наука и любые умения вообще. Научи человека химии — он станет отравителем или изготовит бомбу. Научи общей магии — станет наводить порчу или поднимать мертвецов из могил. Научи владеть ножом или стрелять — пойдёт убивать. Экономические знания помогут уклоняться от налогов и проворачивать финансовые аферы. Художник может стать фальшивомонетчиком, инженера потянет на вредоносные изобретения… Этот перечень можно продолжать и продолжать.

— А музыка? — почти прошептал Фаунтлери. — Музыка никому не может причинить вреда.

…Нищий пришёл в лагерь под вечер. У него было благородно-измождённое лицо с нечеловечески-огромными глазами, какие встречаются только у коренных уроженцев севера Махаджанапади. Бесплотно-худое тело, облаченное в дырявое рубище, было скорее голым, чем одетым. Свалянные в сосульки волосы отросли чуть не до земли, в них кишели насекомые. Но вместо однострунного эктара, сделанного из обтянутого кожей глиняного горшка, палки и тонкой кишки — обычного инструмента нищих, узловатые руки музыканта бережно сжимали дорогой, вырезанный из морёного дерева сарод с пятнадцатью проволочными струнами.

Музыкант робко поклонился, скромно пристроился под деревом сиссу, росшим за кухонным шатром, и принялся извлекать из своего инструмента странные вибрирующие звуки, непривычные для западного уха, но вместе с тем неизъяснимо притягательные. Слушать его собралась целая толпа, и монеты так и сыпались ему под ноги. Три часа нищий играл, три часа ему внимали, не отрываясь, как заворожённые, и Веттели с удивлением замечал слёзы на лицах некоторых из тех солдат, которых считал грубыми мужланами, абсолютно чуждыми тонких чувств.

Закончив играть, музыкант с достоинством поклонился и ушёл, не потрудившись собрать свои монеты. Им ещё тогда следовал обратить внимание на странное поведение нищего, задержать и допросить. Но нет, никто не насторожился — уже потом вспомнили, задним числом.

Двадцать два солдата и три офицера утром были обнаружены мёртвыми, из них девятнадцать в своих палатках и шестеро прямо на посту. Ещё девять человек не могли подняться на ноги, поражённые неведомой хворью.

Перепугались все страшно, решили, чума. Но полковой маг сказал — нет. Просто у несчастных был абсолютный музыкальный слух…

— Нет, Фаунтлери, вы не правы. Музыка тоже может убивать. Да. И вот что я вам скажу. Если бы шесть лет назад эрчестерский преподаватель военного дела не обучил технике отведения глаз меня, тоже, кстати, сверх программы, то мы бы с вами сейчас не разговаривали.

— Почему? — Ангус испуганно понизил голос.

— Потому что от меня уже и костей давно бы не осталось — сгрызли бы кладбищенские гули. И пусть лучше на моей совести будет один живой вор, которого я обучил, чем два десятка достойных, но мёртвых молодых людей, которых я обучить не удосужился. Вы меня понимаете, Фаунтлери?

— Да, сэр. Да, вы правы, простите меня, — пробормотал тот. — А можно… — он хотел спросить что-то ещё, но речь его была прервана звонком. — Разрешите идти, сэр?

— Идите, мистер Фаунтлери. И готовьтесь — послезавтра мы будем отводить не глаза, а пули.

Ангус ускакал, и Веттели тоже пора было бежать, в кабинете естествознания его ждал другой класс. И вдруг…

«Не знают они, кто их убил, ни Хиксвилл, ни Мидоуз. Помнят только сам удар, а какой ублюдок его нанёс — не видели» — так, кажется, сказала ведьма Агата? Их ударили в лицо — а они не заметили нападавшего? Разве такое возможно? Конечно. В том случае, если убийца отвёл им глаза. И это значит что он, убийца, был человеком достаточно взрослым, притом хорошо образованным, либо прошедшим военную службу, потому что ребёнку, даже если он одержим, подобный фокус просто не под силу. Таким образом, круг подозреваемых сужается с пяти сотен человек до одной: учителя, старшеклассники, прислуга. Уже отрадно… Жаль только, что среди них он по-прежнему остаётся главным.

Опытный военный маг умеет отвести от себя все пули, в обычной перестрелке он практически неуязвим. В какой-то мере обезопасить себя способен и хорошо подготовленный офицер. Среди простых солдат этим приёмом мало кто владеет, да он им, по большому счёту, и ни к чему. Отводить пули в бою запрещено и солдатам, и субалтерн-офицерам в звании ниже капитанского. Почему запрещено? А потому что куда ей, отведённой, лететь, если не в соседа слева (или справа, если её потенциальная жертва была левшой). Так что уж будь добр, принимай свою судьбу такой, какая она есть. Жизнь старших офицеров считается более ценной, поэтому им и позволено больше: можно спасать её, не задумываясь, в кого попадет тебе предназначавшаяся пуля. Некоторые так и делают, но их меньшинство, потому что для настоящего офицера честь дороже жизни.

Ещё бывают те, кто от пуль заговорён — им вообще беспокоиться не надо. Такого хоть к стенке ставь и пали по нему всей ротой, всё равно не пострадает. Другое дело, какой ценой эта неуязвимость достигается и чем ему за неё придётся расплачиваться потом. Но это уже совсем другое, чёрное колдовство, не имеющее ничего общего с той бесполезной в открытом бою, но бесценной для разведчика наукой, которую капитан Веттели собрался преподать своим подопечным.

…Настоящих пуль, конечно же, не было. Тренировались в гимнастическом зале, любезно предоставленным в их распоряжение лейтенантом Токслеем. Сначала использовали теннисные мячики. Они, конечно, тяжелее пули, зато несоизмеримо медленнее летят. Потом перешли на учебные стрелы с тупыми деревянными наконечниками, для большей безопасности обёрнутыми толстым слоем войлока и обмотанными бинтом.

Это уж мисс Фессенден постаралась, узнав о предстоящих стрельбах. Веттели рассчитывал, что они вечерком сходят в деревню, заглянут в сувенирную лавку и купят большое настенное блюдо с идиллическим видом зимнего Гринторпа, а вместо этого пришлось сидеть в медицинском кабинете для девочек и мастерить войлочные нахлобучки на стрелы. С одной стороны, тоже неплохо, потому что в приятном обществе, с другой — прогулка была бы лучше. Но Эмили была неумолима: лишние пациенты доктору Саргассу не нужны; одно дело, если бы по мишеням тренировались, другое — друг в друга стрелять.

Конечно, она была права, поэтому Веттели не спорил, не роптал и дал торжественную клятву с особым вниманием следить, чтобы ученики не целились друг другу в лицо.

В разгар работы заявилась Гвиневра — разве без неё обойдётся?

— Вот вы где! А я-то их ищу… — окинула взглядом их работу, осведомилась мрачно: — На завтрашний урок меня, надо понимать, не приглашают? А тема-то, между прочим, тоже магическая! Ты уверен, что вам не понадобится независимый консультант?

Последнее, о чём мечтал Веттели, это о новом визите неугомонной феи: мало ли, какая ещё фантазия её посетит и насколько будет опасна. Поэтому он постарался ответить как можно небрежнее:

— Вот уж не думал, что тебя заинтересуют стрельбы! Грубое и однообразное занятие. Будь моя воля, я и сам на него не пошёл бы. Правда, надо было Токслея, что ли, попросить? Эх, не догадался! Может, ещё не поздно?

— Ах, Берти! — подыграла сообразительная Эмили. — Стыдись! Перекладывать свои неприятные дела на других — то дурной тон!

Вот так, совместными усилиями, им удалось отбить у Гвиневры интерес к предстоящим стрельбам. Конечно, нельзя исключить, что она не подглядывала за ними невидимкой, но в ход урока не вмешивалась — уже спасибо.

Занятие прошло удачно в том плане, что работы у доктора Саргасса не прибавилось. Без синяков, конечно, не обошлось, всё-таки стрела есть стрела, но серьезных травм не было даже у Фаунтлери, к концу урока показавшего себя на удивление неплохо, можно сказать, отличившегося.

А поначалу не ладилось у всех, парни пропускали мяч за мячом, потому что машинально норовили не отвести удар, а уклониться от него, благо, позволяла малая скорость «снаряда». Но постепенно освоились и на стрелы перешли легко. К большой радости Веттели, учить молодых людей обращаться с луком ему не пришлось — они делали это гораздо лучше него самого, если на то пошло. Спасибо лейтенанту Токслею — его заслуга.

Разбившись на пары, ученики радостно обстреливали друг друга, а Веттели смотрел и понимал: нет, не то! Для них происходящее — это развлечение, игра. Настоящую стрелу они не отведут, о пуле нечего и говорить. Помешает страх, которого сейчас нет. Они должны почувствовать страх и научиться справляться с ним, или хотя бы узнать, как это на самом деле бывает, иначе время можно считать потраченным впустую…

Рука привычно сжала рукоять метательного ножа — сам не помнил, как его прихватил, вроде бы не собирался. Странно.

— Мистер Фаунтлери, — позвал он…

Тот подскочил, оживлённый и весёлый — в кои-то веки удалось отличиться по-настоящему.

— Вы сегодня молодец, Ангус, работаете лучше всех, — похвалил Веттели, но было, наверное, в его голосе что-то, заставившее парня не обрадоваться ещё больше, а насторожиться. — Встаньте, пожалуйста, вон там, у перегородки.

— Зачем, сэр?

Веттели невольно рассмеялся: ну хоть бы раз в жизни этот человек исполнил приказ, не задавая лишних вопросов! Проще обучить его боевой магии, чем простому ответу «Слушаюсь, сэр».

— Затем, что пора вам переходить на новый уровень подготовки. Учебное «оружие» вы освоили, посмотрим, справитесь ли с боевым.

Фаунтлери побледнел.

— К… как — с боевым? По-настоящему?

— Да. Пулю вы пока, разумеется, не отведёте, попробуем метательный нож.

Вот оно! Веселья как не бывало. Напряжённая тишина воцарилась в зале. Бледные лица, большие глаза… ТАКОГО они не ждали.

— Вы готовы, Фаунтлери? Или боитесь? Имеете право отказаться, в обязательной программе этого нет. Ваше решение?

Миловидное лицо Ангуса застыло восковой маской, губы побелели.

— Да, сэр, — еле слышно выговорил он. — Я готов. Я попробую.

Он сделал три шага на негнущихся ногах и встал у стены. Веттели разместился напротив, нарочито медленно достал нож, стараясь, чтобы каждый из собравшихся хорошенько разглядел его смертоносное лезвие, демонстративно примерился для броска.

— Не надо! Пожалуйста! — панически вскрикнул один из невольных зрителей.

— Что значит — не надо? Неужели вы воображаете, будто противник в бою станет интересоваться, стоит ему в вас стрелять или вам этого почему-то не хочется? Прекратите разговоры, вы отвлекаете мистера Фаунтлери… Итак, Ангус, вы готовы? Помните главное: не шарахаться от ножа, а чувствовать приближение опасности и воздействовать на неё. Дёрнетесь не в ту сторону — и вам конец… Ну, всё, работаем!

В воздухе сверкнул металл.

Веттели даже в мыслях не держал целиться в ученика по-настоящему. Нож должен был ударить в деревянную стену в трёх дюймах левее уха Фаунтлери. А ударил в десяти. Всё-таки он его отвёл!

Отвёл, а потом бессильно сполз по стене, весь мокрый и дрожащий. По щекам потекли слёзы. Класс запоздало ахнул.

Вот тут уж лорд Анстетт не поскупился! Таких громких похвал незадачливый Ангус, пожалуй, за всю свою предыдущую жизнь ни разу не слышал! Неудивительно, что он так быстро оживился и расцвёл. И тут же нашёлся с десяток желающих его подвиг повторить. Выручил звонок — продолжение сурового эксперимента в планы Веттели пока не входило. Острых ощущений для первого раза и без того было достаточно.

…— А-а-а! Убили! У-би-или! — истошно донеслось с улицы.

Веттели пулей вылетел из постели, включил свет, подскочил к окну — и ничего не разглядел в предрассветной мгле. Часы показывали половину шестого.

Он растворил окно — ледяной вихрь тут же ворвался в него, разворошил бумаги на столе, свесился вниз через подоконник и увидел.

Тело лежало как раз напротив его окна, широко раскинув руки. На этот раз оно принадлежало не школьнику. Веттели видел этого человека всего пару-тройку раз, но сразу узнал его по плоскому лицу с маленьким вздёрнутым носиком, толстой шее и коротким ногам. Бедный Тобиас — так его звали. Парню не повезло с рождения: боги обделили его разумом. Не то, чтобы полностью, но в значительной степени, в народе о таких говорят: «полудурок». На вид ему было лет семнадцать-восемнадцать, на деле — возможно, больше, определить точнее мешало младенческое выражение малоподвижного, невыразительного лица.

Родителей у Тобиаса не было. Много лет назад мать оставила его в норренском приюте для идиотов, оттуда Тоби… нет, не сбежал — на такую инициативу он был просто не способен — убрёл по чьему-то недосмотру, оказался в Гринторпе, прибился к почтовому отделению и с тех пор неплохо справлялся с должностью рассыльного, а иногда даже почтальона подменял. Вот и сегодня при нём была почтовая сумка с жёлтым рожком, валялась рядом в снегу.

Над телом стояла кухонная прислуга в тёплой шали, переднике и белом чепце, это она голосила.

А из левого глаза убитого торчала приметная, красная с белым опереньем боевая стрела. В школе таких имелся целый запас, Веттели сам видел, когда отбирал для вчерашней тренировки безопасные синие стрелы… Вот и докажи, что не он взял! Конечно, Токслей находился тут же, в хранилище спортивного инвентаря, но пристально за его действиями не следил — помогал подобрать луки, добывал с верхней полки теннисные мячи. Станет ли он свидетельствовать в пользу своего капитана или поостережётся? Второе было бы разумней, ведь он действительно мог не заметить кражи.

Но стрела — это полбеды, тут он легко оправдался бы сам: дверь-то оставалась заперта, значит, наружу он не выходил и воткнуть стрелу непосредственно в глаз жертвы не имел возможности. Хуже всего, что прямо под его окном темнело что-то длинное, изогнутое. Веттели высунулся подальше, чтобы разглядеть… ну, так и есть! Это был приметный школьный лук.

Вот теперь инспектору Поттинджеру всё будет ясно: пристрелил, а оружие выбросил, чтобы не нашли в комнате при обыске. Превратил, так сказать, прямую улику в косвенную: снизу есть ещё два окна, мало ли, из какого выпало… Да, именно так станет рассуждать эльчестерский сыщик. И не докажешь ему, что из лука Веттели даже с меньшего расстояния при всём своём желании не попал бы в такую мелкую цель, как чей-то глаз… И стоило целую неделю мучиться самому и мучить бедную Эмили, обеспечивая себе алиби! Убийца их всё равно провёл!

С досады он больно стукнул кулаком по подоконнику, захлопнул окно, повалился навзничь на кровать и стал ждать, стараясь отрешиться от неприятного шума за окном. Просто лежал и смотрел под потолок, на обои с медальонами. Постепенно их узор стал складываться в какие-то морды, одни — глуповатые, другие — очень требовательные и суровые. Они таращились со стен и немного раздражали. Тогда он закрыл глаза и стал думать об Эмили, как он её любит и как будет ужасно, если их всё-таки разлучат… Даже интересно, чем он так насолил неведомому преступнику, что тот специально старается свалить вину именно на него?… Хотя, почему обязательно насолил? Просто в школе его воспринимают как чужака, все, включая убийцу. Со старыми коллегами у того могут быть прекрасные отношения: они любят его, он любит их, вот и не хочет подводить «своих». А новичка ему не жалко… Отсюда вывод: убийцу не стоит искать среди старших учеников. Любой из этих парней с куда большей охотой отправил бы на виселицу зловредного Хампти-Дампти или грозного физика, мистера Карлайла, чем их молодого и весьма снисходительного коллегу. Значит, ещё человек пятьдесят выходят из-под подозрения. И снова он не в их числе!..

В дверь постучали через час.

И ещё часа три, а может и все четыре — именно столько длился допрос — он пытался вдолбить в чугунную голову инспектора Поттинджера хоть что-то полезное.

Сначала долго доказывал собственную невиновность: десять раз подряд описывал, как провёл минувшее утро, излагал версию «свои — чужой», рассказывал о том, как пытался обеспечить себе алиби и называл имена свидетелей, объяснял, что не выкидывал лук из окна, что стрелять из него толком не умеет, поэтому даже если бы очень хотел, в рассыльного не попал бы, и что нужно быть полным идиотом, чтобы выкинуть орудие убийства под собственное окно, умнее было бы распилить на мелкие кусочки и спустить их в клозет, благо время позволяло.

Потом стало ясно, что сыщик для себя всё давно решил и даже не пытается взглянуть на вещи с другой позиции. Тогда Веттели захотел сделать полезное не себе, так хоть людям и принялся объяснять, почему воспитанников следует исключить из числа подозреваемых и распустить по домам, как предлагал профессор Инджерсолл. Но вот какая странность: Поттинджер и тут не пожелал внять голосу разума! Казалось бы, есть у тебя главный подозреваемый, от других-то отстань! Нет, ни в какую! Ученики останутся в школе, и точка. Зато мистер Веттели отправится в участок.

Это на каком же, простите, основании? Где хоть одно прямое доказательство его вины? Лук? Его могли выбросить из любого другого окна, мало того, его могли подкинуть со стороны двора. Выстрел в глаз? Этим приёмом нередко пользуются опытные охотники, чтобы не портить своей добыче шкуру. Вдруг это какой-нибудь гринторпский охотник-любитель спятил и перепутал детей с дичью? Черная мантия, замеченная Огастесом Гаффином? Добрые боги, да такая есть у каждого из учителей, они обязаны являться в ней на каждый урок! Что ещё? Всё? В таком случае, честь имеем кланяться! А если мистеру Поттинджеру угодно настаивать на его аресте — что ж. Оказывать сопротивление властям он, разумеется, не станет, но в самое ближайшее время напишет письмо отцу своего погибшего под Насандри однокурсника, состоящему в должности министру внутренних дел, и расскажет о том, какой произвол творит эльчестерская полиция, позволяя себе разбрасываться голословными обвинениями и сажать людей за решётку, не потрудившись доказать их вину.

Всё-таки ему удалось вывести эльчестерского сыщика из себя. Лицо Поттинджера побагровело, рот неприятно оскалился, он перегнулся через стол, схватил Веттели за грудки, рванул так, что затрещала ткань свитера, притянул к себе и прошипел прямо в лицо, обдав волной душного запаха изо рта:

— Можете быть свободны, мистер Веттели… ПОКА можете быть свободны. Даже не надейтесь, что вам удастся так легко отделаться! Никакой министр не поможет убийце уйти от виселицы. Рано или поздно, но я выведу вас на чистую воду, так и знайте!

— Вот когда вы это сделаете, тогда и поговорим. А сейчас оставьте в покое мой костюм, тем более, он казённый, — Веттели стряхнул с себя его руки и брезгливо отстранился. — И, между прочим, вам стоило лучше учить юриспруденцию. Если убийца будет признан одержимым, как вы сами склонны предполагать, его ждёт не виселица, а всего лишь обряд экзорцизм, — эту ценную информацию он сам только накануне почерпнул в юридическом справочнике, случайно попавшем в руки. — Носитель не несёт уголовной ответственности за деяния овладевшего им духа.

…Ему удалось сохранить хладнокровие до самой последней минуты допроса, но оказавшись в коридоре, он почувствовал непреодолимое желание рвать и метать и яростно шарахнул кулаком по ни в чём не повинной стене, обшитой старинными дубовыми панелями. Хорошо они не пострадали — вот вышел бы конфуз, если бы проломил! Но дерево выдержало, а сам Веттели — нет. Должно быть, в этот удар он вложил последние остатки своих сил. Голова вдруг закружилась, ноги стали как ватные, пришлось срочно присесть на ближайший подоконник. Наверное, выглядел он в тот момент совсем неважно, потому что дежуривший у двери констебль — не знакомый, гринторпский (у того нашлась своя работа — пропал без вести старый полковник Гримслоу, искали третий день с собаками), а приехавший с инспектором из Эльчестера — молча взял его под локоть и повёл. Веттели механически побрёл, куда направляли, мысли были заняты другим: в голове ещё звучал их с Поттинджером спор, запоздало рождались новые аргументы, да такие убедительные — ну, хоть обратно возвращайся!

Когда же он, наконец, опомнился, то обнаружил себя в кабинете профессора Саргасса, сидящим на кушетке с закатанным рукавом, а рядом уже угрожающе маячила тонкая блестящая игла, собиралась впиться в кожу.

— Ой, — сказал Веттели испуганно. — Мне кажется, это лишнее.

— Нет, — ответили ему уверенно, — это совсем не лишнее… вот и всё! Ватку прижмите. И ложитесь, вам надо поспать.

— Но я ещё на целых три урока могу успеть, — возразил он по велению совести, но не без тайной надежды, что от такого шага его отговорят. Вот ведь как забавно: оказавшись в роли учителя, он радовался несостоявшимся урокам гораздо больше, чем в пору собственного ученичества.

Надежда оправдалась.

— Ах, да какие уроки! — сердито сказали ему, погладив при этом по голове. — Вы же на ногах не стоите и похожи на привидение. Тем более, препарат со снотворным эффектом, даже до кабинета не дойдёте. Спите спокойно, начальству я сам всё объясню.

Койка в медицинском кабинете была узкой и жёсткой, но у доктора Саргасса в запасе имелись подушка и плед, так что спалось Веттели очень даже хорошо. И пробуждение было приятным — в ногах сидела Эмили, сосредоточенно листала потрепанный «Справочник практикующего врача».

— Проснулся? — она отложила чтение и пожаловалась: — Ничего не нашла! Не представляю, что такое с тобой творится?

— А разве что-то со мной творится? — удивился он. — По-моему, ничего. Это я не сам, это Саргасс меня зачем-то усыпил.

— Усыпил — значит, было нужно, — ответила мисс Фессенден сурово. — Ну-ка, попробуй сесть. Только осторожно, без резких движений.

Веттели послушно попробовал — получилось прекрасно, как, собственно, и следовало ожидать.

— Теперь встань.

Встал.

Эмили смотрел на него подозрительно.

— Хорошо себя чувствуешь? Голова не кружится? Слабости нет?

— Да всё хорошо, — он уже начал тревожиться, не за себя, за Эмили: что-то она сама не своя. — А разве есть повод сомневаться?

— Есть, — ответила она мрачно. — У тебя температура тридцать один градус.

— Правда? По Магнусу? — живо заинтересовался Веттели, с некоторых пор у него стала пробуждаться склонность к естествознанию, похоже, бытие начало определять сознание. — А разве у живых такая бывает?

— Изредка случается, у замерзающих или покусанных вампиром, — ответила Эмили, глядя в сторону. — Но хорошо себя при этом никто не чувствует. Обычно уже начинается ступор.

— Наверное, термометр испортился, — догадался Веттели, ступора у него определённо не начиналось.

— Мы с Саргассом сначала тоже так подумали. Но не могли же все пять наших термометров испортиться одновременно, причём исключительно на тебе?

— Нет, — признал он, после минутного раздумья, — не могли. Но вампир меня точно не кусал, не сомневайся. Поттинджер всю душу вытряс — это было… Слу-ушай! А может, это какой-то особый род вампиризма? Когда не кровь пьют, а что-то вроде жизненной силы? Мне после его допросов так скверно становится! Но теперь уже всё прошло, правда.

Эмили с сомнением покачала головой.

— Ох, не знаю, не знаю. Никогда ни о чём подобном не слышала, надо будет спросить у Агаты. Ты как, дойдёшь до своей комнаты?

— Даже не сомневайся, — рассмеялся Веттели, убеждённый, что это далеко не предел его возможностей. — Но знаешь, я хочу есть. Который теперь час? — за окнами, вроде бы, сгущались сумерки, но может это наоборот был рассвет?

— Около шести. Пятичасовой чай ты проспал. Доживёшь до ужина, или сделать тебе сэндвичи с ветчиной?

«Не утруждай себя, милая, непременно доживу», — сказал бы истинный джентльмен, тем более, что ждать оставалось не больше часа.

— Не доживу! — жалобно простонал Веттели, ему отчаянно захотелось именно ветчины.

— Потерпи минутку, Берти, сейчас принесу! — кажется, Эмили была рада такому ответу. Истинное чудо, а не девушка!

Она убежала, а Веттели принялся себя ругать. Почему все нормальные люди в этой школе держат в своих комнатах некоторый запас еды, а ему этого до сих пор не приходило в голову, жил от столовой до столовой? Откуда такая непрактичность и бесхозяйственность? Из армии конечно, вот откуда! Привык к казённому котлу и немедленному уничтожению всего подвернувшегося съестного… Хотя, до армии был Эрчестер, тот же «казённый котёл»… Но это не оправдание! Стыд какой: взрослый человек, третий десяток идёт — и до сих пор не научился организовать свой быт! Значит, пора перестраиваться: в самое ближайшее время запастись хотя бы печеньем и сыром и больше не гонять любимую девушку по школе из конца в конец ради своей прихоти.

Примерно так он себя ругал, пока к нему на одеяло из пустоты не вывалилось грузно нечто бесформенное, громогласно и слезливо причитающее:

— Бедный! Бедный! Стоило отлучиться на денёк — тебя опять измучили чуть не до смерти! Ах, как я страдаю, глядя на несчастного тебя! Надеюсь, твоя женщина догадалась о тебе позаботиться? Что-то я не вижу её, рыдающую подле твоего смертного одра!

— Не гневи богов, Гвиневра! — воззвал Веттели, едва сдерживая смех. — О каком одре речь? Я жив, здоров и благополучен, а моя женщина оставила меня лишь затем, чтобы принести сэндвичей с ветчиной!

— Вот как? — фея оживлённо подняла бровь. — Сэндвичи с ветчиной? Это хорошо, а то я что-то проголодалась. Между прочим, как тебе мой новый наряд? Шикарно, да? — она принялась вертеться, как модница у зеркала, давая ему возможность разглядеть своё великолепное приобретение со всех сторон.

Зрелище, надо сказать, того стоило! Костюмы Гвиневры и прежде, мягко говоря, не отличались элегантностью, нынешний же просто потрясало своей нелепостью. Скажем так: фее привалила большая удача в виде детской варежки, светло-серой, пуховой, очень мохнатой — обычно такие вяжут на севере континента. Эту самую варежку она и приспособила в качестве нового наряда, проделав отверстия для головы и рук. Длиной одеяние вышло почти до пят, сидело неуклюже, и в довершении картины сзади, на самом нужном месте, на манер толстого кургузого хвоста, болтался большой палец. В результате счастливую обладательницу этого сногсшибательного «туалета» гораздо легче было принять за мелкого зверька из породы грызунов, чем за прелестную деву из рода фей, каковой она себя, в данный момент, судя по всему, ощущала.

Сдерживать смех стало ещё труднее.

— А ты и не сдерживай, — любезно посоветовала Гвиневра, видно, вместо мыслей у него опять получилась безмолвная речь — эх, как бы научиться их разделять? — Зверёк так зверёк. Думаешь, я в обиде? Думаешь, я не знаю, что вы, мужчины, ровным счётом ничего не смыслите в дамских нарядах? К тому же зимой тепло куда важнее фасона, а греет эта штука — будь здоров, можешь мне поверить! По весу, конечно, тяжеловата, к земле тянет, — так вот почему приземление феи на одеяло вышло таким неэлегантным: одёжа перевесила! — …зато хоть на снегу в ней спи!

— Послушай, Гвиневра, — начал Веттели осторожно, стараясь не задеть чужих чувств, — несомненно, твой новый наряд чрезвычайно удобен и практичен. Но не кажется ли тебе, что сзади у него есть одна лишняя деталь, которая портит всё впечатление? Сам я в рукоделии не силён, но мы могли бы попросить Эмили её отрезать или как-нибудь распустить…

— Эту? — фея сразу поняла, о чём речь, поймала свой «хвост» и энергично им тряхнула. — Даже не думай! Сначала я тоже сомневалась в её необходимости, но скоро убедилась: когда садишься на холодное, получается дополнительная подстилка, и теплее, и мягче. Так что не станем ничего менять, ибо лучшее — враг хорошего… А вот, наконец, и сэндвичи приближаются!

Но приближались не сэндвичи, а горячие бутерброды — вот почему мисс Фессенден так задержалась! Горячие бутерброды с ветчиной и сыром! Сердце Веттели наполнилось нежной благодарностью, а Гвиневра от восторга даже завизжала.

И Эмили тоже завизжала. Но отнюдь не от восторга. Хорошо, он успел перехватить тарелку, иначе её восхитительное содержимое оказалось бы на полу. Ни мышей, ни крыс его любимая не боялась, Веттели это точно знал — однажды случайно зашёл разговор. К несчастью, ни на крысу, ни на мышь Гвиневра не походила, скорее уж на какого-то голосистого хомяка или сурка-недомерка, поэтому простим мисс Фессенден её испуг, вызванный не столько даже внешним видом незнакомого мохнатого существа, сколько его неожиданным криком.

В свою очередь, Гвиневра от вошедшей такой шумной реакции тоже не ждала, и в панике метнулась под кушетку, так и не дав себя рассмотреть.

— Берти, милый, что это? — спросила Эмили дрогнувшим голосом. — Откуда оно завелось? Оно кусается?

Всё! Сдерживать смех больше не было никакой возможности. Веттели веселился так, что бутерброды опасно подпрыгивали на тарелке.

— Берти, поставь немедленно блюдо, пока всё не вывалилось! Ну что ты надо мной смеёшься? Я немного растерялась от неожиданности, только и всего. Вхожу себе, ничего не ничего не подозреваю, и вдруг какое-то гадкое животное порскает прямо из-под ног. Любой бы на моём месте заорала… Ну вот, будешь меня теперь трусихой считать! — она совсем расстроилась.

— Я… ох! — надо было её поскорее утешить, но смех всё ещё рвался наружу и мешал говорить. — Я не над тобой смеюсь! И не из-под ног порскнуло, а с одеяла! И не гадкое животное, а прекрасная фея! Гвиневра, где ты там? Вылезай! Угроза жизни миновала!

Надо отдать прекрасной фее должное: из-под кушетки она вылезла с большим достоинством, прошествовала важно, будто сама королева Матильда. Однако, пребывание там её не украсило: личико покрылось пылью, мохнатое тело облепила паутина, во всклокоченных волосах запуталось белое перо.

— Это что за безобразие! — возмутилась Эмили. — Медицинский кабинет — и такая грязища по тёмным углам! Полная антисанитария!

— И не говори, милая! — кивнула фея и расчихалась. — Какая неряха тут моет? Такую прислугу надо гнать в шею, вот что я вам скажу.

— Непременно скажу Саргассу, чтобы лучше следил за уборщицами, — пообещала Эмили, и на этом инцидент был исчерпан. Возвращаться к обсуждению новых нарядов никто из собравшихся благоразумно не стал, зато все трое отдали должное бутербродам, успевшим немного поостыть, но всё равно восхитительным.

Потом они в том же составе перебрались к Веттели и до позднего вечера коротали время, болтая о пустяках, хотя, по-хорошему, кое-кому следовало бы подготовиться к завтрашним урокам. Но от этой проблемы кое-кто отмахнулся очень легко: «А, ерунда! Тетради у меня проверены, а новую тему задам читать по учебнику. В конце концов, для чего-то их пишут?»

В общем, день, имевший такое ужасное начало, закончился для Веттели очень даже неплохо.

5

Фея явилась в среду, препоясанная шнурком и загадочная до невозможности. Прошлась по кафедре, заложив руки за спину, минуту-другую посопела носиком и объявила:

— Всё! Решено! Ты был столь любезен, пригласив меня на свой урок, что я просто обязана сделать ответный жест! Я приглашаю тебя К НАМ! Сегодня же, после пятичасового чая.

Веттели поднял голову от классного журнала, непонимающе моргнул (надо заметить, после шестого урока он всегда плоховато соображал).

— Очень любезно с твоей стороны, Гвиневра, я счастлив твоё приглашение принять. Но уточни, пожалуйста: «к нам» — это куда?

В ответ фея вдруг насупилась, очень простонародным жестом почесала в затылке, будто надеясь расшевелить умные мысли.

— А знаешь, ведь это философский вопрос! Как бы тебе объяснить?… Помнишь, однажды ты по глупости сказал, что нас, фейри, осталось очень мало? А я возразила, что нас ровно столько, сколько было всегда, просто мы, по некоторым своим соображениям не спешим вам, людям, показываться на глаза. Вспомнил это наш разговор?

— Да, я его и не забывал.

— Умница! Значит, должен понять! Я приглашаю тебя туда, где все мы обитаем. Даже не знаю как это лучше определить… Может, немного другой мир, может, другая сторона этого мира? Готов взглянуть на свой любимый Гринторп с другой стороны?

— Да! — от восторга Веттели чуть не опрокинул чернильницу на чужой журнал. Таких чудес в его жизни ещё не случалось… но как же Эмили?

— Нет! — твёрдо ответила фея, не дожидаясь вопроса. — Мы не сможем взять её с собой. Только не подумай, будто я плохо отношусь к твоей женщине! Она по-своему мила и умеет лазить через заборы, а это в наши дни дано не многим леди. Но, к сожалению, в ней нет ни капли старшей крови. Не повезло бедняжке с роднёй. Другая сторона для неё закрыта… Нет, попасть туда она сможет легко, если я проведу. Вход к нам свободный… И выход тоже, никто её силой держать не станет, разве что самой приглянется кто-то из ши… ох, да шучу я, шучу, не нужно так бледнеть! Она тебя любит до умопомрачения, ни на кого другого и смотреть не станет. Нет, на той стороне её ждёт проблема другого рода. Видишь ли, у нас там немного иначе течёт время. Как ему самому хочется, так оно и течёт. Но старшая кровь позволяет им управлять, а если её нет… К примеру, мы с тобой уйдём после пятичасового чая, вернёмся к ужину. А Эмили уйдёт сегодня, погуляет вместе с нами пару часов, а вернётся — и окажется, что прошло десять лет, тебя давно нет рядом, и школа закрыта на висячий замок и опечатана сургучом… никакое не пророчество, просто ляпнула первое, что в голову пришло, ничего с твоим любимым Гринторпом в ближайшее столетие не случится, я надеюсь. Может вообще выйти наоборот: она вернётся, а его ещё не построили… Одним словом, Эмили туда нельзя, лучше потом ей всё расскажешь… Согласен? Вот и славно! Встречаемся у тебя в комнате в половине шестого! Постарайся не опоздать, увлёкшись горячими вафлями с ванильным соусом… нет не пророчество, просто была на кухне, услышала разговор поваров… Ну, пусть будет «подслушала», если тебе так больше нравится. Когда ты станешь старше и мудрее, то поймёшь, что «грубить» и «называть вещи своими именами» — это не одно и тоже… Ладно, не обижаюсь, ты же такой милый! Почти как Огастес Гаффин… Да не похож, ничуточки не похож, это я нарочно тебя дразню… Всё, мне пора, встречаемся в твоей комнате после вечернего чая!

Ещё никогда в жизни он не ждал пятичасового чая с таким нетерпением.

Немилосердно долго тянулся последний урок, и Веттели начал всерьёз подозревать, уж не научилось ли время и с этой стороны течь так, как ему самому заблагорассудится, не сообразуясь с установленным миропорядком. Главное, что он не был одинок в своих ощущениях. Настал момент, когда с последней парты раздался горестный стон:

— Ох, да что же звонка-то всё нет? Заснули они там, что ли?

И вместо того, чтобы призвать нарушителя дисциплины к ответу, как того требовал служебный долг, Веттели машинально вздохнул в ответ:

— И не говорите! Просто издевательство какое-то!.. Тьфу, что я такое несу! Я должен был сказать, что учение — свет, а неучение, соответственно, тьма, поэтому вы должны радоваться каждой лишней минуте урока, ниспосланной вам добрыми богами! — он поспешил исправиться, но прозвучало очень неубедительно, в классе хихикнули. — А кому весело — сейчас расскажет нам о кровеносной системе! — пригрозил он, и порядок был восстановлен, эту тему отчего-то никто не любил. Может быть, оттого, что именно её им пришлось изучать по учебнику, когда «кое-кто» не удосужился подготовиться к занятиям?

Собственное предположение Веттели очень польстило. Получалось, будто он такой замечательный педагог, что его объяснения действительно приносят ученикам пользу. Кто бы мог подумать!

Всё-таки окаянный урок закончился, как раз в тот момент, когда учитель окончательно потерял терпение и собрался послать ученика удостовериться, что служитель, приставленный к звонку, в самом деле, не заснул.

…Услышав, что её «на ту сторону» не берут, Эмили сначала обиженно сказала «у-у-у!», но узнала причину и больше не спорила, только велела Веттели быть осторожным и следить за временем, «а то мало ли что», и на прощанье поцеловала так, будто не в гости провожала, а на фронт.

— Ну, наконец-то! — возмущённо приветствовала фея, вылетая навстречу из его комнаты. — Я жду-жду, жду-жду, а ты всё трапезничаешь! Поторопиться не мог!

На часах было десять минут шестого, еду Веттели заглотал, как удав, — на дорогу и то больше времени ушло, но Гвиневра всё же осталась недовольна. Впрочем, настроение её всегда было переменчивым, как весенний ветерок, минуту спустя она уже позабыла о своих упрёках и сделалась мила, как настоящая гостеприимная хозяйка. Уцепив двумя руками за указательный палец, провела его в собственную комнату, усадила на кровать и сделала широкий приглашающий жест:

— Прошу пожаловать в нашу скромную обитель!

Веттели озадаченно моргнул — он бы и рад куда-нибудь пожаловать, но решительно не представлял, как осуществить это на практике, не выходя из помещения.

— Пожалуй, тебе стоит закрыть глаза, — решила Гвиневра. — Потом, когда привыкнешь, это не потребуется, но для начала так будет проще. Закрывай!

Он послушно закрыл.

— Вставай!

Встал.

— Шагай!

Он сделал небольшой шажок, стараясь не налететь на стул — комната его была хоть и уютна, но недостаточно велика для того, чтобы по ней можно было безопасно разгуливать с закрытыми глазами.

— Всё, можешь открывать! С приездом… то бишь, с прибытием… В общем, ты понял, что я имею в виду.

Веттели открыл глаза… и сел. На свою собственную кровать, ту самую, с которой поднялся несколько секунд назад — и в то же время иную. Во всяком случае, розовые цикламены прямо из его подушки раньше никогда не вырастали и не цвели.

— Нравится? — просияла фея. — Я знаю, что ты любишь цикламены, нарочно приготовила.

— Потрясающе! — выдохнул Веттели, ошеломлённо оглядываясь по сторонам.

Не только кровать — изменилось всё вокруг, что-то заметно, что-то почти неуловимо.

Россыпью цветных, мерцающих искр наполнился воздух, они кружились, как пылинки в солнечном луче, и, кажется, еле слышно звенели. Красная портьера оказалась зелёной, с бахромой. Свет, проходя сквозь неё, тоже становился зелёным, как стоячая вода, создавалось впечатление, будто находишься внутри огромного аквариума. По потолку и стенам скользили какие-то тени, непонятно, как и кем отбрасываемые, и время от времени дрались между собой. Морды-медальоны на обоях теперь не просто таращились, но ещё и моргали, а те, что поглупее — корчили рожи ритуальной маске с базара в Лугуни. Маска огрызалась в ответ. Лошадка на старой семейной фотографии подмигивала шальным глазом и била копытцем, при полной неподвижности соседних персонажей. За печью кто-то ворочался и ворчал на старом кельтском. На книжной полке лежало что-то, окутанное неприятным и тусклым синим сиянием. Присмотрелся — оказалось, обломок голема.

Мебель, на первый взгляд, осталась прежней — форму и цвет сохранила, но приобрела некую иллюзорность или призрачность: очертания чуть расплывались и подрагивали. Из любопытства Веттели ткнул пальцем в сидение стула — палец провалился, вошёл внутрь мягко, как в желе. Попробовал сесть — стул как стул, обычный, жёсткий. Чудеса! Заглянул в зеркало — своего отражения не увидел, поверхность стала мутной, по ней шли круги, как от брошенного в воду камня. Веттели и её захотел потрогать, но фея заорала в голос: «Не смей!!! Утянут!», он отдёрнул руку и решил без разрешения больше не экспериментировать, ведь он же обещал Эмили вернуться!

— Имей в виду: при неумелом обращении зеркала — это очень опасная вещь! Никогда не знаешь, кто тебя в них подстерегает, — принялась наставлять Гвиневра. — Уж на что опасны болота — зеркала ещё хуже. Как-то моя бабушка собралась навести марафет перед зеркалом в гостиной старого графа Эльчестера и… ладно, расскажу потом, это долгая и поучительная история, сейчас не до неё. Просто не приближайся к зеркалам, и всё будет хорошо. Да, вон ту лампу на полке тоже не трогай, в ней обитает некая сущность, добрая или злая, не пойму, так что не будем рисковать. Вообще, надо тебе сказать: твоя комната — едва ли не самое зловещее место нашей стороны Гринторпа, она наполнена чуждой и непредсказуемой магией дальних земель. Лаборатория вашей ведьмы и то лучше! Не представляю, как ты здесь живёшь? Я бы на минуту не согласилась задержаться!

Можно подумать, это не она, а совсем другая, незнакомая фея без задних ног дрыхла на его подушке!

Наспех изучив свою зловещую, но от этого не менее очаровательную комнату, Веттели из любопытства перешёл в ванную… Ничего, ванная как ванная, правда в самой ванне плавала большая синяя жаба с огромными янтарными глазами, таящими в себе всю мудрость мира, а из унитаза вырастало что-то раскидистое, похожее на артишок.

Против жабы Веттели не возражал, но увидел растение — и оторопел.

— Зачем оно здесь? — спросил обескуражено.

— Тебе видней, — пожала плечиками фея. — Это же твой клозет. С дамами такие вещи вообще обсуждать не принято.

— Я думаю, оно выросло тут ещё до меня, — пробормотал он, удивляясь, как им удавалось мирно сосуществовать все эти дни. Стало даже как-то неловко перед бедным растением… с другой стороны, должно было само сообразить, где ему место, а где нет. Или его наоборот, привлекло так сказать, содержимое? «В любом случае, это не моя забота» — сказал себе Веттели и покинул отхожее помещение, немного обиженный.

Вернувшись в комнату, он первым делом подошёл к окну — стало интересно, что там, снаружи. Если бы оказалось, что вообще ничего — он бы уже не удивился. Но окно, в отличие от зеркала, свою функцию исполняло добросовестно, продемонстрировало ему вполне идиллический гринторпский пейзаж, отчасти даже знакомый.

Не изменилась подъездная аллея, ведущая к школе, привычно петляла река, сливаясь с водами широкого Гринторпского ручья; недалеко от его устья по-прежнему был перекинут горбатый каменный мостик, ведущий в деревню.

Вот только самой деревни на месте не оказалось. К этому часу она обычно уже начинала светиться россыпью огоньков-окошек, уютно жёлтеющих в осенней предзакатной синеве. Но теперь там было сумрачно и пусто.

— А где же Гринторп? — воскликнул Веттели не без испуга.

— Его на этой стороне не существует! — последовал ответ.

— Почему?

— Откуда же мне знать? Ведь я всего-навсего бедная маленькая фея, а не творец мироздания, — иронично хихикнула Гвиневра, кажется, кого-то передразнивая. Кого-то, но только не Веттели, уж он-то никогда не думал о ней как о маленькой и, тем более, бедной.

— Ну конечно! Разве от тебя дождешься сострадания! — вновь хихикнула она.

Деревня пропала, зато гринторпский парк сохранился, более того, превратился в бескрайний лес, его заснеженные синие куртины теперь тянулись до самого горизонта, поглотив и ту холмистую равнину, где должен был располагаться Эльчестер — для города с этой стороны тоже не нашлось места. Да и самим холмам пришлось «переехать» правее, сохранив при этом прежние, узнаваемые очертания и типичный рисунок каменных колец. Они вырастали посреди припорошенных ранним снегом гринторпских полей (точнее, вместо них, ведь если не было самой деревни, значит, полей её тоже быть не могло) и радовали глаз свежей весенней зеленью.

— Неужели они будут стоять такими всю зиму?

— Будут, — обещала фея и пренебрежительно поморщилась. — Ума не приложу, зачем ши нужно вбухивать столько сил на поддержание свежего вида своих берлог? Ты мне вот что скажи: мы будем и дальше любоваться ландшафтом через окно или всё-таки выйдем прогуляться?

— Идём! — обрадовался Веттели и попытался снять с вешалки куртку. Потом ещё раз попытался и ещё раз… Бесполезно. С этой стороны вешалка и всё, что на ней висело, представляло собой единое и неделимое целое.

— Так часто бывает, — равнодушно заметила Гвиневра, терпеливо наблюдавшая за его усилиями из-под потолка. — Не мучайся, всё равно не отцепишь. Лучше завернись в плед.

— Хорош же я буду, разгуливая по чужой стороне в одеяле! — взроптал он.

— Одевайся немедленно! — фея спикировала на стол и сердито топнула ножкой. — Скажите, какой щёголь деревенский — не может в одеяле на улицу выйти! А если ты простудишься, заболеешь и умрёшь — что я скажу твоей женщине? Об этом ты подумал? Бери плед, или я с этого места не сойду!

Выражение её остренького личика сделалось непреклонным, и Веттели понял, что спорить бесполезно: переупрямить женщину, всерьёз вознамерившуюся позаботиться о здоровье ближнего — задача почти невыполнимая.

Он взял плед, к сожалению, даже не подумавший прирасти к кровати, накинул на плечи наподобие плаща.

— Видишь: оделся! Идём!

Фея взглянула критически.

— А голова непокрытая!

— Голову я накрою потом, когда выйдем на улицу. Иначе мне сразу станет жарко, а потом просквозит, — нашёлся он. Укрываться одеялом на манер бабьего платка совсем уж не хотелось.

— Ладно, — милостиво разрешила Гвиневра. — На улице так на улице. Тем более, нам надо ещё кое-куда заглянуть, кое-кого навестить. Идём!

Она бодро устремилась по направлению к стене.

— Подожди, ты куда? — окликнул Веттели растеряно. — Вот же дверь!

Фея провисла в воздухе руки в боки.

— Добрые боженьки! Ну, зачем тебе дверь, если нам совсем в другую сторону? Когда ты уже отвыкнешь от своих материалистических предрассудков? Пошли, чудо моё! — она потянула его за палец. — И помни: ни звука! Иначе всё испортишь.

И они пошли. Прямо в стену, не представлявшую с этой стороны никакой преграды, кроме чисто визуальной. Пройти сквозь неё оказалось проще простого, но Веттели всё равно счёл упрёк незаслуженным: нельзя требовать от человека, прожившего в одних реалиях двадцать с лишним лет, чтобы он за пятнадцать минут привык к другим. Пришлось Гвиневре целовать его в нос, чтобы не обижался.

Хорошо, что она сделала это прямо в стене, иначе Веттели стало бы совсем неловко. И это тоже было бы «предрассудком», ведь обитатель помещения, в котором они оказались, сделав следующий шаг, увидеть их никак не мог, по крайней мере, до тех пор, пока им самим этого не захотелось бы. А Веттели этого не захотелось бы никогда, он даже не знал, что его соседом по лестничной клетке является ни кто иной, как зануда Хампти-Дампти. За два месяца они ни разу не столкнулись на лестнице, и дверь его всегда была заперта, и ни одного звука не доносилось из-за стены, поэтому Веттели пребывал в полной уверенности, что соседнее помещение просто пустует. А оказалось, там живёт историк. Чудеса!

Впрочем, настоящие чудеса ещё только начинались, и Веттели был к ним не готов, поэтому чуть не испортил всё дело вскриком.

Посреди скучной-скучной даже с этой стороны комнаты стоял круглый стол. Рядом стоял стул. А на стуле сидело нечто невообразимое: маленькое тельце в учительской мантии и здоровенная, как метеозонд, белая, яйцевидная голова в чёрной шапочке с кисточкой! Невероятное создание болтало короткими ножками и вдохновенно уплетало пудинг, сопя и причмокивая.

— Это кто?! — панически подумал Веттели, от души надеясь, что на этот раз у него получится именно безмолвная речь.

Получилось! Мало того — прямо в голове тут же прозвучал ответ.

— Как — кто?! Ты что, своего коллегу не узнаёшь? Это же мистер Дампти! Мы вообще-то не к нему шли, просто через него короче.

Вот так Веттели и узнал, кто его сосед. Присмотрелся повнимательнее — и верно, Уилберфорс Дампти, собственной персоной, кругленький, низенький, лысенький, но безусловно человекообразный. Привидится же, однако!

А неугомонная фея, не дав опомниться, уже влекла его дальше, куда-то вбок и вниз, через перекрытия этажа, не считаясь с законами тяготения…

— Вот! — она обвела новое помещение руками с такой гордостью, будто именно ими оно и было создано. — Привела тебя посмотреть, как живут настоящие поэты! Да! Так они живут, хотя сами об этом даже не подозревают!

Хорошо, конечно, что не подозревают. Потому что человеку в такой обстановке нелегко сохранить душевное здоровье. Должно быть, другая сторона каким-то образом и в какой-то мере умела материализовывать романтические грёзы воистину талантливых натур.

Несмотря на второй этаж и холодную осень, всё окно комнаты Огастеса Гаффина густо заплели побеги цветущего шиповника, старательно благоухающего ландышем. На грубой каменной стене были в художественном беспорядке развешаны зелёные кенкеты, рыцарские доспехи и средневековое оружие с лезвиями, обагрёнными свежей кровью, она капала на пол и ручейками затекала под самый что ни на есть банальный платяной шкаф. На шкафу сидела диковинная птица и чистила клювик. Полом служила мокрая и грязная булыжная мостовая, покрытая ковром из растоптанных роз. Из-под кровати торчала бледная рука с узким запястьем и голубоватыми ногтями — кажется, там был спрятан труп. С потолка свешивалось множество тонких золотистых нитей, они дрожали от каждого дуновения воздуха — действительно красивое зрелище. Между ними порхали очаровательные разноцветные дракончики, каждый размером не крупнее шмеля. В углу обречённо пылилась огромная арфа, меж порванных струн водились пауки. Вместо обычной печи разверзла пасть огромная паровозная топка, в ней бушевало трудолюбивое пламя. За приоткрытой дверью ванной комнаты простиралась безбрежная морская гладь, и в её изумрудных водах играли нереиды, так что Веттели невольно порадовался собственному артишоку: оказывается, бывает и хуже, оказывается, ему ещё повезло!

…Однако, не всем этим чудесам было суждено потрясти воображение незваного гостя, уже успевшего осознать иллюзорность большей их части. Нет, его потрясло другое!

На застеленном розовым шёлком и малиновым бархатом ложе в расслабленной позе престарелой кокетки полулежал, утонув в подушках, хозяин безумной комнаты, облачённый в белоснежный хитон… нет на самом деле, это был обычный домашний халат, кажется, полосатый, но притворялся он именно хитоном и именно белоснежным.

Тонкое лицо поэта было как никогда одухотворенным и прекрасным, из бездонных глаз по бледным щекам стекали слезинки, он промокал их кружевным платочком с затейливой монограммой (вроде бы, самым настоящим, не призрачным и не притворным) и тихо, сострадательно всхлипывал. Поэт был углублён в чтение.

Книгу он красиво, чуть на отлёте, держал перед собой, так что посторонние имели прекрасную возможность разглядеть её обложку, чем Веттели и воспользовался, чисто машинально, без всякой задней мысли.

И тут же об этом пожалел, потому что снова чуть не испортил дело. Главное, на этот раз непрошеных визитёров легко могли заметить, ведь в жилах Огастеса Гаффина тоже текла малая толика старшей крови. Вряд ли это улучшило бы их отношения, и без того более чем натянутые.

…Кто бы знал, какого труда стоило Веттели удержаться от клокочущего в душе и рвущегося наружу смеха! Кто бы мог подумать: Огастес Гаффин, выпускник чопорного Феллфорда, изысканнейший молодой человек, великолепный знаток и ценитель изящной словесности, — и вдруг…

Короче говоря, Веттели была хорошо знакома книга, до слёз растрогавшая гринторпского поэта. Не он один над ней плакал. С ним вместе — как минимум половина населения Гринторпа, а сколько ещё домохозяек, белошвеек, буфетчиц, торговок и маникюрш по всей стране — об этом можно было только гадать.

Роман назывался «Разбитое сердце бедняжки Шарлотты», продавался по восемь пенсов за том (всего их, кажется, было три), и обложку его украшала умопомрачительная роза, скорбно склонившаяся над могильным камнем.

Достаточно глубокое представление о содержании данного литературного шедевра Веттели получил вопреки собственной воле. Это было любимое чтение миссис Феппс, причём особенно душещипательные места она частенько зачитывала вслух, и Веттели стоило изрядных нервов вежливо выслушивать эту сентиментальную белиберду, воздерживаясь от рвущихся с языка ехидных комментариев. Кто бы мог подумать, что между утонченным эстетом Гаффином и простой деревенской женщиной неожиданно найдётся что-то общее?

— Бессовестный, как тебе не стыдно?! — сердито раздалось в голове. — Я зачем тебя сюда привела? Чтобы ты восхищался созидательной силой его таланта и романтической обстановкой, а не высмеивал его милые маленькие слабости!

— Я восхищаюсь, — поспешно заверил Веттели, хотя обстановка казалась ему не столько романтической, сколько шизофренической. Впрочем, в этом прямой вины Гаффина как раз не было, так себя проявляла загадочная и непостижимая другая сторона.

А Веттели и в самом деле стало немного стыдно: без приглашения влез в чужую жизнь, подсмотрел, да ещё и высмеял не предназначенное для чужих глаз… Разве можно назвать такое поведение достойным? И когда Гвиневра предложила: «А хочешь, заглянем ещё к кому-нибудь? Да хоть твою женщину навестим», — он отказался наотрез. Кто он такой, чтобы лишать Эмили её тайн?

— Лучше пойдём, погуляем. Мне уже пора узнать, как наша школа выглядит снаружи. Зря я, что ли, заворачивался в одеяло?

Странно, но снаружи школа выглядела одинаково, с какой стороны ни смотри. Только и разницы, что волки на фасаде злобно лязгали каменными челюстями, стараясь цапнуть проходящих мимо, а кабан над входом не просто держал во рту сигару, но и дымил ею с видимым удовольствием. Но такие мелочи Веттели уже не могли удивить — привык.

— Пока не стемнело, сходим к холмам, понаблюдаем за их жителями, — по-хозяйски, тоном заправского гида, распорядилась Гвиневра. — А потом успеем заглянуть в лес, зимой там не темнеет никогда.

…За жителями холмов они наблюдали чрезвычайно героически: спрятавшись в канавке. Прокрались, залегли и стали подглядывать. Фее, при её-то росте, проделать подобный фокус было легче лёгкого, Веттели же, несмотря на его огромный боевой опыт, ужасно мешал плед. И почему нельзя было подойти открыто?

— Видишь ли, милый мой, — ответила Гвиневра на его немой вопрос, — тебя это, конечно, удивит, но даже у такого кроткого и незлобивого создания, как твоя покорная слуга, могут быть свои недоброжелатели. А уж на вас, людей, ши последние триста лет и вовсе смотрят как на злейших врагов. Что поделаешь, мир наш несовершенен с обеих сторон, и с этим приходится считаться.

Лежать в снегу было холодно, склон овражка мешал обзору, но неудобства оказались оправданы великолепием открывшегося им зрелища.

— За последние столетия ни одному из твоих соплеменников не доводилось видеть предзакатные танцы ши. Ты будешь первым! — торжественно объявила Гвиневра. — …Потому что ши решили больше никогда не иметь отношений с людьми. Их, видите ли, раздражает ваш технический прогресс. Якобы он дурно влияет на природу. То есть, он, конечно, влияет, и именно дурно, но какое до этого дело ши — ума не приложу! Слишком высоко они себя ставят, вот что я думаю. Выскочки, иначе не назовёшь. Но танцуют прелестно, этого у них не отнять… Неловко спать на потолке, а от ши не убудет, если раз в двести лет спляшут на публике.

— И отчего меня не удивляет, что у такого кроткого и незлобивого создания, как одна моя знакомая фея, имеются недоброжелатели? — рассмеялся Веттели и узнал, что у ши очень острый слух и не менее острые стрелы, поэтому шуметь в опасной близости от их жилищ настоятельно не рекомендуется.

Он послушно затаился и скоро был вознаграждён.

Холм раскрылся, когда косой луч закатного солнца пробился через пелену низких туч и коснулся белого валуна на его вершине. Как это произошло, Веттели не совсем понял: то ли земляные склоны холма расползлись в разные стороны, то ли просто сделались прозрачными, и взорам «лазутчиков» предстал огромный, празднично сияющий зал со сводчатым потолком, опирающимся на массивные колонны. Заиграла неземная музыка, закружились парами прекрасные дамы и великолепные кавалеры, и любоваться их чудесным танцем хотелось, не отрываясь, целую вечность, но фея не велела: «Опасно! Знаешь, как зачаровывает!» А потом пришельцев унюхала большая белая собака с ярко-красными ушами, и стало уже не до танцев, пришлось бесславно удирать по направлению к лесу…

Лес. С той стороны эта его часть называлась парком. Здесь она была именно лесом, но некоторые черты парка сохранила. Скажем так: если бы Веттели попал сюда без провожатой, то вряд ли заблудился бы. Широкие аллеи стали узкими заснеженными тропинками, испещренными множеством странных следов, но направления их были прежними. Остался грот, каскад с мостиком, статуи диких зверей (о любимой сове Гвиневры нечего и говорить, она сидела на своём обычном месте и сердито клекотала) и маленький каменный павильон. Напрочь исчезли и без того немногочисленные скамьи, заросли кустов стали гуще, а дерева — выше. Мощные дубы, длинноствольные буки и раскидистые грабы гордо возносили свои кроны к окрашенному малиновым закатом небу.

Да, это был он — Великий лес Броселианд, видавший и кровавые битвы фоморов с племенами богини Дану и благородные поединки рыцарей-сидов, слышавший пение первых кельтских друидов, могущественных, как сами боги… С той стороны человек стал его хозяином, с этой — оставался робким и нежеланным гостем.

Веттели шёл и чувствовал на своей спине подозрительные, недобрые взгляды, краем уха улавливал неприятное перешёптывание тоненьких голосков: «Чужой! Здесь чужой! Это наш лес! Это наша дубрава! Пусть он уходит! Прочь, прочь!». Но фея Гвиневра беспечно махнула рукой:

— А! Пускай себе таращатся и шепчутся, сколько хотят! Кто их спрашивает? Здесь не частная собственность, кого хочу, того и приглашаю. Не беспокойся, они тебе ничего не сделают, лапки коротки!

Стало любопытно.

— Гвиневра, «они» — это кто? Твои соплеменницы?

Провожатая умело изобразила оскорблённое достоинство.

— Ну, вот ещё, придумал! Мы, феи — общительный и дружелюбный народ, и всегда рады гостям, даже если, по дурости своей, от них прячемся! — сказано это было нарочито громко и явно не одному только Веттели адресовалось. — Я имела в виду не фей, а мелкий лесной сброд, всяких там эллилон, эллилдан, лепрехунов, пикси… — теперь она не просто громко говорила, а почти кричала, и эхо разносило далеко по лесу её тонкий, пронзительный голосок — …которые слишком много о себе воображают! «Это наша дубрава» — скажите пожалуйста! Тоже мне, землевладельцы, сквайры гринторпские! Не обращай на них внимания, они того не стоят. Отвлекись и любуйся пейзажем, он того как раз стоит.

Веттели так и поступил. Вникать во взаимоотношения лесных обитателей ему не хотелось — пусть Гвиневра сама с ними разбирается, поэтому он сосредоточил внимание на красотах лесного ландшафта, и возмущённые голоса его обитателей скоро перестали ему докучать.

Закат догорал быстро, небо блёкло, синело, рассыпалось звёздами, но в зачарованном лесу не становилось темнее. Среди голых дубовых ветвей один за другим зажигались крошечные огоньки, будто огромная стая светляков слетелась в зимний, заснеженный Гринторп, не побоявшись мороза. Они мерцали, переливались в голубых тонах, перепархивали с места на место, слетались в маленькие стайки и рассеивались вновь… Зрелище было немыслимо, неописуемо прекрасным, даже дыхание перехватывало!

— Что это? — восхищённо прошептал Веттели, опасаясь спугнуть эту трепетную, эфемерную красоту. Ему казалось, стоит допустить какую-то грубость: слишком громкий звук, слишком резкое движение — и она неминуемо будет разрушена, всё погаснет, исчезнет как сон.

— Что — «это»? А! Ты об огоньках? Да, так, ничего особенного. Простенькая, незатейливая магия фейри, не более того. Чисто для настроения, никакой практической пользы. Но смотрится мило, не спорю. Я потом тебя научу, сможешь устраивать иллюминацию у себя в комнате. Думаю, твоей женщине понравится… — ещё бы ей не понравилось! Бедная, бедная Эмили! Ах, почему её нет рядом, почему она этого не видит?! — …Ну что ты застыл столбиком? Идём, прогуляемся до пруда, а то скоро надо будет возвращаться, пока время не начало выкидывать свои фокусы — с него станется!

…К сожалению, он существовал и по эту сторону — тот самый пруд, где они с Гвиневрой однажды караулили единорога. И размеры, и очертания — всё совпадало. Несмотря на морозец, поверхность его не была затянута льдом; будто чёрное, блестящее, идеально гладкое зеркало лежало в обрамлении снежно-белых берегов, и мириады огоньков отражались в нём.

И Веттели в это природное, по заверению Гвиневры, совершенно безвредное зеркало заглянул. Ох, что он там увидел!

То, что милостиво скрыло от него настоящее, комнатное зеркало, черная вода отразила с ледяной беспощадностью, заставив Веттели в ужасе отпрянуть.

Ужасная тварь — измождённая, бледноликая, с мёртвыми, чёрными провалами глаз, с тонкой щелью рта, с тёмной сетью кровеносных сосудов, просвечивающих сквозь восковую кожу — кажется, кровь в них текла тоже чёрная. Возможно, была в этой твари какая-то своя мрачная эстетика, и особо извращённый, склонный к мистицизму ум даже счёл бы её красивой, но гораздо больше в ней было смертной, потусторонней жути. В довершение тягостной картины, кошмарное создание было завёрнуто в клетчатое одеяло, на манер пленного галла, увязшего в снегах бескрайней Московии.

Только по этому одеялу Веттели себя и узнал.

Сначала глаза отказывались верить увиденному. Потом подкосились ноги, и он медленно опустился в снег на колени. Крупная дрожь сотрясала тело, зубы выбивали дробь. Пытаясь справиться с собой, он закусил губу — не рассчитал силы, челюсти судорожно сжались, потекла чёрная, как дёготь, кровь.

— Ай! Ай! Берти, милый, опомнись, откликнись! — фея вилась над ним, как ошалевшая оса. — Что с тобой? Что случилось?! Тебе нехорошо?

Но Веттели не мог говорить, он едва нашёл в себе силы указать дрожащим пальцем на воду, и мерзкое существо тоже ткнуло в него пальцем.

Фея взглянула — и, наконец, начала что-то понимать. И попыталась успокоить.

— Да что ты, не бойся! Оно тебя не схватит! Это же просто твоё собственное отражение, оно не опасно.

Это называется «утешила»!

— Почему… — через силу прохрипел Веттели. — Почему я такой стал?!

Если бы он увидел себя в облике яйцевидного Хампти-Дампти или даже самой Матушки Гусыни, он и то был бы потрясён меньше. Но всё-таки в нём ещё жила надежда: вот сейчас Гвиневра скажет: «Что ты, глупый! Разве ты такой? Это обман, иллюзия, злые чары чёрного пруда!»

— Не знаю! — беспомощно развела руками фея. — Ты всегда таким был, сколько мы знакомы. Я же говорила: ты чудовище, от тебя пахнет кровью и смертью. Куда же тут деваться? Какой уж есть.

Стало совсем плохо.

— То есть… Ты меня всегда видишь… таким?

— Нет, что ты! Только если скошу глаза, вот так, — она продемонстрировала, согнав зрачки в кучку. — А если смотреть обычным способом, ты очень даже ничего, хорошенький как картинка.

— Так, — он отполз от берега и сел, прислонившись к дубовому стволу — сил совсем не осталось. — Значит, у меня два облика. И какой из них соответствует моей настоящей сущности — вот что хотелось бы знать!

Вопрос был задан в пространство, ответа он не ждал. Но фея ответила, очень спокойно и буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

— А в тебе и сущности две, как минимум. Разве ты не знал?

…Трудно сказать, сколько бы он так ещё просидел, ошеломлённый и раздавленный. Может быть, всю ночь, может быть, даже замёрз бы — и пусть. Стало бы легче. Ну почему этот чудесный, сказочный день закончился так ужасно? За что ему это? Как теперь жить, как смотреть людям в глаза своими — чёрными, мёртвыми? А Эмили? Разве он вправе допустить, чтобы она любила такое чудовище и связала с ним судьбу?

Метательный нож из Махаджанапади, как всегда, был при нём. Его ни кто не остановил бы, он убил бы себя в тот момент, если бы был уверен, что это поможет, что после смерти первой, человеческой сущности, вторая, чудовищная, не вырвется на свободу, не пойдёт вершить лихие дела. Кто знает, как таких тварей, ни на что знакомое не похожих, убивают, чтобы не встали? Вдруг нужно какое-то зелье, или особый ритуал, или серебряная пуля? Нет, самому ему с задачей не справиться! Надо вернуться к людям, на свою сторону, найти хорошего колдуна… да что далеко ходить, мисс Брэннстоун наверняка подскажет, как быть. Надо непременно к ней заглянуть, этим же вечером, после ужина… Хорошо бы на ужин подали отбивные, с мороза всегда так хочется есть…

— Ну как, успокоился? — фея Гвиневра участливо заглянула ему в лицо, погладила по щеке ладошкой. — Вот и славно! Поднимайся, пока совсем не замёрз, и пойдём-ка до дому. В гостях, как говорится, хорошо… Подожди! — перебила она сама себя. — У тебя весь подбородок в крови, надо умыться… Нет, к озеру не ходи, ну его к богам! Ты снежком, снежком…

Снежок искрился под ногами, над головой мерцали огоньки, а ещё выше — звёзды. От холмов долетали отзвуки чудесных мелодий. Меж голых кустов боярышника мелькали любопытные мордочки — похоже, соплеменницы Гвиневры, наконец, осмелились явить миру хвалёное гостеприимство, присущее народу фей. «Мелкий лесной сброд» больше не роптал, а хихикал где-то в чащах. Впереди сквозь сплетение ветвей уже пробивался тёплый жёлтый свет школьных окон. Да, в гостях хорошо, но хочется домой.

Вернулись как раз к ужину. Напоследок фея ещё раз провела его сквозь стены — просто так, для развлечения. Немало было удивлённых взглядов, когда он возник посреди обеденного зала будто бы ниоткуда, да ещё и с клетчатым пледом, перекинутым через плечо. Эксцентрично, конечно, получилось, зато забавно.

— Вернулся! — обрадовалась Эмили; кажется, в его отсутствие она всё-таки сильно тревожилась. С одной стороны, жалко её, с другой — приятно, когда тебя любят. — Расскажешь?!

— Поужинаем, и сразу расскажу! — обещал он. — Проголодался до страсти, быка бы съел!

Незаметно, за приятной беседой, пролетел остаток вечера.

Настроение было безмятежным и прекрасным.

А назавтра стало ещё лучше.

Утром три четверти школы проснулось в красную крапинку. «Краснуха!» — довольно потирая руки, объявил доктор Саргасс, и Эмили с его диагнозом согласилась.

Воспитанникам велели сидеть в спальнях, уроки профессор Инджерсолл отменил.

Всё-таки учителя — непостижимый народ, изготовленный добрыми богами из каких-то иных материй, чем остальные смертные, Веттели лишний раз получил возможность в этом убедиться. Нашлись, нашлись-таки среди педагогов Гринторпа те, кто решение директора не одобрил! «Какой смысл? — говорили они. — Вводить карантин, отделять здоровых от заразных уже бесполезно. Все больные, за исключением пяти-шести человек, которых знобит, чувствуют себя абсолютно нормально и оставаться в комнатах не хотят, бегают туда-сюда, изводят классных наставников. Ну и пусть бы сидели на уроках, чем болтаться без дела! Не скарлатина, не, упасите добрые боги, тиф, ничего им не стало бы, если бы лишний раз напрягли мозги».

Вот этого Веттели решительно не мог понять! В кои-то веки людям представилась законная возможность приятно, с пользой для себя провести время — и они готовы от неё отказаться ради сомнительного удовольствия напрягать чужие мозги!

К счастью добросердечный профессор Инджерсолл был непреклонен: больные должны отдыхать, здоровых осталось слишком мало, чтобы заниматься только с ними. Пусть уж отдыхают все. Ничего, эпидемия скоро кончится, до конца триместра ещё будет время наверстать упущенное.

Однако, тихий ропот продолжался. И без того пропало достаточно уроков: то одни похороны, то другие… Зачем вообще надо ждать конца эпидемии? Почему бы не покончить с нею разом? Понятно, что против краснухи медицина бессильна. Но в штате есть великолепная ведьма, отчего бы ей…

Но великолепная ведьма — это вам не мягкий и деликатный профессор. Агата Брэннстоун отрезала жёстко:

— На меня, господа, можете не рассчитывать. Медицина лечит, используя природу вещей. Магия лечит, меняя природу вещей. И делать это без острой необходимости — всё равно, что палить из фламера по комарам: вреда выйдет больше, чем пользы. Вот случится скарлатина или, упасите боги, тиф, тогда ещё подумаем. Но ни минутой раньше!

Её горячо поддержала мисс Фессенден:

— Ещё не хватало! Чем больше девочек переболеет сейчас, тем лучше! Краснухой можно заразиться лишь один раз в жизни, но только при условии, что выздоровление шло естественным путём, а не посредством колдовства. Сейчас мы их вылечим ради двух-трёх лишних уроков арифметики, а годы спустя какая-нибудь вновь подцепит эту заразу, в тот единственный момент, когда она может быть по-настоящему опасна! Вы готовы отвечать перед богами за младенца, рождённого глухим, слепым и слабоумным, мистер Харрис?

— Не надо лишний раз спорить с судьбой, господа, она этого не любит! — сказал последнее, веское слово доктор Саргасс, и тема больше не поднималась. В Гринторпе наступили внеочередные каникулы.

Это была вторая эпидемия краснухи, которую Веттели пришлось пережить на своём веку. Ту, первую, он вспоминал с большой нежностью: что стоит лёгкое недомогание по сравнению с возможностью, вместо давно опостылевших занятий, праздно валяться в постели с любимой книжкой? Веттели всегда учился прекрасно, но уроки пропускать обожал. Иногда он задавался вопросом: если школьные будни так тяготят даже лучших учеников — что же должны чувствовать отстающие? Или, хотя бы, те, кто добивается успехов тяжким трудом, а не потому, что добрые боги ниспослали им особо приспособленные к наукам мозги? Как они вообще это выносят?

Теперь он сменил ученическую скамью на учительскую кафедру, но отношение к школе осталось прежним, поэтому новая эпидемия обещала стать для него событием не менее, а может быть, и более приятным. Он был так благодарен Агате и Эмили, что не поленился сбегать в деревню, купить в кондитерской лавке самых лучших пирожных, дорогого кофе, ещё какой-то снеди, показавшейся ему подходящей к случаю, и устроить нечто вроде званого обеда в миниатюре.

— Ты ведёшь себя так, будто мы специально ради тебя старались! — смеялась мисс Брэннстоун, помешивая кофе личной серебряной ложечкой. Хозяйство лорда Анстетта было таким скудным, что гостям приходилось являться с собственной посудой.

— Неважно, ради кого, важен результат! — по-детски радовался Веттели. — Спасительницы! Избавительницы! Семь дней свободы, целых семь дней!

— Да-а! — глубокомысленно протянула ведьма. — Любишь же ты свою работу, мой милый!

— А что же ты не приглашаешь Инджерсолла и Саргасса? Они ведь тоже ратовали за отмену занятий? — ехидно поддела Эмили.

— Ну их к добрым богам! — поморщился Веттели. — Они подавляют меня своим авторитетом.

Мисс Фессенден сделала страшное лицо.

— А-а! Так значит, мы с Агатой для тебя не авторитет?

— Вы для меня больше чем авторитет! — заверил он, не задумываясь. — Вы для меня — смысл жизни! — и вспомнил, — надо бы ещё Гвиневру пригласить, только не знаю, как.

— Чтобы пригласить кого-то из фейри, надо позвать его по имени, — заметила мисс Брэннстоун между прочим, кажется, тема её не особенно занимала. — Я имею в виду, подлинное имя.

— Но я её подлинного имени не знаю, Гвиневрой она зовётся только на людях.

— Значит, остаётся лишь ждать, пока не явится сама.

…Веттели ждал целый день, всю ночь, ещё день. Гвиневра не появлялась. Он не видел её со дня их памятной экскурсии на ту сторону. Переселившись на зиму в школу, так подолгу она ещё ни разу не пропадала, хоть на минуту, но заглядывала каждый день.

В голову полезли нехорошие, тревожные мысли: про обитателей холмов, с которыми фея явно не в ладах, про «мелкий лесной сброд», который тоже вряд ли в восторге от её бесцеремонного поведения… Уж не вышла ли бедной Гвиневре их прогулка боком? Не навредил ли ей кто, не попала ли в беду, жива ли?

Он пошел в парк по заснеженной аллее, ещё хранящей отпечатки его собственных следов, оставленных той стороны. На голове у совы лежала высокая шапочка снега — здесь давным-давно никто не сидел.

Тогда он не выдержал и закрыл глаза. Он не знал, что нужно делать и как, и чем это для него закончится. Он даже не задумывался об этом, просто мучительно, до боли захотел оказаться на той стороне. Не глядя, сделал шаг, второй… Обо что-то споткнулся, полетел лицом вниз, руками в снег…

Не было огоньков — оно и понятно, до заката оставалось несколько часов. Но и без них было очевидно: это самая настоящая другая сторона! Аллея превратилась в звериную тропу, сова стала вести себя слишком уж оживлённо для каменной статуэтки, а «мелкий лесной сброд» завёл старую песню: «Ай! Чужой! Опять! Это наш лес, это наша дубрава! Ему не место здесь, пусть он уходит!» И некому было за него, бедного, вступиться. Ах, Гвиневра, милая, где же ты?!

— Эй! — крикнул Веттели громко, чтобы лесной народец его хорошо расслышал. — Я уйду! Но не раньше, чем вы ответите мне, куда подевалась фея, что на людях зовётся Гвиневрой! А не захотите сказать — наберу хворосту, разведу дымный костёр, буду напиваться дешёвым виски, орать на весь лес строевые песни и бить пустые бутылки о стволы вековых дубов! Так и знайте, господа! — для полноты картины следовало бы ещё добавить «и мочиться на нетронутый снег», но он постеснялся.

К счастью, лесные обитатели и без того сочли угрозу ужасной, ответ последовал незамедлительно. Сотни голосков звучали, звенели со всех сторон:

— Её здесь нет, уходи! Она в доме, в большом сером доме с волками, она там живёт, потому что зима. Ищи её там, а здесь её нет, нет, нет! Она любит тепло, она не вернётся до весны!

Утверждение показалось Веттели обнадёживающим, ведь известно: маленький народец никогда не лжёт. Раз сказали «живёт», а не «жила» — значит, так оно и есть, значит, худшего не произошло. Приободрившись, он на какой стороне был, той и побрёл обратно в школу.

И ничего, дошёл, хотя со стороны холмов в воздухе вдруг замелькали стрелы. Но на таком расстоянии они не могли причинить ему вреда, стрельбы была, скорее, предупредительной, дескать, не приближайся, чужой, иначе будет плохо. «Очень вы мне нужны, к вам приближаться!» — пробормотал Веттели сердито, и обстрел вдруг прекратился, будто его слова были услышаны за полмили. Неужели он такой безмолвно-громогласный?

Миновав крыльцо с яростно огрызающимися волками, в школу он вошёл, как всякий порядочный человек, через дверь. А дальше… Дальше надо было решать. Два боковых крыла, одно центральное, две трёхэтажные башни. Учительских жилых комнат, учебных аудиторий, дортуаров, служебных и подсобных помещений — не счесть. И как разыскать на этих немыслимых просторах одну-единственную крошечную фею, для которой укрытием может служить любая щель? Абсолютно безнадёжное дело из разряда стогов сена и игл!

Всё-таки Веттели решил не сдаваться. «Гвиневра — существо, склонное к эстетике, — сказал он себе. — Она не станет таиться по мышиным норам, по пыльным внутренним полостям межэтажных перекрытий, по кухонным углам, туалетным комнатам для мальчиков и тому подобным малопривлекательным местам. Поиски надо начинать с тех мест, где она любила бывать. Это, во-первых, моя собственная комната, во-вторых, кабинет естественной истории, в-третьих… что она ещё упоминала в разговорах? — он сосредоточился, припоминая. — Так. Кабинет профессора Инджерсолла, библиотека, танцевальный класс, кладовая с сушёными яблоками — знать бы, где таковая находится! Чердак?… Вот именно, чердак! Там, должно быть, пыльно и холодно, но говорят, из окна открывается великолепный вид… Ещё комната какой-то из классных наставниц, увлекающейся вышивкой гладью, центральный холл с парадным камином… Да! Самое главное: комната Огастеса Гаффина! Пожалуй, это её любимое место, раз уж ему была посвящена специальная экскурсия! С него-то и надо начинать. А там уж повезёт — не повезёт. По крайней мере, не придётся ругать себя за бездействие».

Так странно было разгуливать по школе с той стороны! Он видел всех, правда размыто, как отражения в воде — его не видел никто. Хорошо, что из-за эпидемии в коридорах было мало народу, удавалось избегать столкновений. А если бы не удалось избежать — интересно, что было бы: удар, или он прошёл бы сквозь встречного, как проходил через стену? В другой раз надо будет проверить, но сейчас нет времени на пустяки…

За поворотом в боковое крыло он всё-таки столкнулся, нос к носу, с фигурой вполне материальной и осязаемой. Она тоже шла этой стороной, принадлежала школьному смотрителю Коулману, и сразу стало ясно, что никакой он не человек, а самый настоящий гоблин, потому что с этой стороны он не считал нужным маскироваться.

Увидел его, нахмурил кустистые седые брови, и без того нависавшие на глаза, осведомился строго:

— Мистер Веттели, вы здесь зачем?

— Знакомую ищу! — оторопело выпалил тот.

— Ну-ну, — с осуждением покачал головой гоблин и побрёл своей дорогой. Потом вдруг обернулся и произнёс:

— Надеюсь, это останется между нами, мистер Веттели?

— О, да, мистер Коулман, разумеется!

Он энергично закивал, поскольку и сам был не заинтересован в огласке, но вдруг понял, что под «этим» смотритель подразумевал не свою нечеловеческую природу, а фарфоровую ночную вазу, которую торжественно нёс куда-то перед собой в вытянутой руке. «Наверное, у него в комнате нет клозета, — сочувственно подумал Веттели. — Бедный, не повезло!»

Нижний коридор правого крыла был увешан портретами учёных и мыслителей минувших веков, а также ныне здравствующих членов королевской фамилии. В их взглядах Веттели тоже не увидел одобрения, некоторые даже демонстративно отворачивались.

Добравшись до конца коридора, он был вынужден остановиться. Лестницы на второй этаж с этой стороны почему-то не существовало. По крайней, мере, лестницы в человеческом понимании этого слова. Вместо неё имелся узкий крутой скат, гладкий до блеска, будто облитый маслом и очень шаткий с виду. Веттели не сразу решился к подступиться к этой устрашающей конструкции, но оказалось, что подниматься по ней совсем не сложно, под ногами чувствовались самые обычные ступени, а правая рука нащупала невидимые глазом перила. В общем, это была самая обычная лестница, притворившаяся гоблин знает чем. Что ж, её право, лишь бы служила верно.

Дверь в комнату Огастеса Гаффина была заперта, но Веттели это уже не могло смутить, он решительно шагнул вперед… и больно вписался лбом в доску, прямо искры из глаз. Да, искры, в буквальном смысле слова, счастье, что ничего не вспыхнуло, и они медленно угасли на полу. Пришлось взять правее — каменная кладка оказалась сговорчивее старого дуба, и непрошеного гостя пропустила легко.

На этот раз хозяина в комнате не оказалось — и половина чудес исчезла вместе с ним. Особенно радовало отсутствие трупа под кроватью. Но присутствие радовало ещё больше!

На подоконнике, среди побегов шиповника, в застывшей позе, обхватив руками колени, устремив взгляд в гринторпские дали, сидела печальная маленькая фея. Нашлась!!!

— Гвиневра! — с замиранием сердца окликнул Веттели, он сразу почувствовал: что-то не так! Раньше ей никогда не удавалось усидеть на месте, да ещё в полном молчании, дольше трёх минут.

— Что тебе? — вяло откликнулась та, но тут же оживилась. — Берти? Это ты? Как ты сюда попал? Неужели сам пришёл? — при этом она почему-то старательно избегала на него смотреть.

— Пришёл, а что мне оставалось? — голос его звучал жалобнее, чем хотелось бы, — Ты куда-то пропала, я уже не знал, что и думать! Ждал-ждал, потом пошёл в лес, там мне сказали, ты в школе… Почему ты так долго не появлялась? Что-то случилось, да? — он замер в ожидании ответа.

— Случилось, — подтвердила фея угрюмо. — Не появлялась, да! Скажи, разве воспитанная женщина может себе позволить, появиться в обществе в таком виде, а?! — она обернулась резко, чтобы произвести больший драматический эффект. — Видишь? Эти юные уродцы, твои, с позволения сказать, соплеменники, заразили меня чем-то ужасным! Я утратила всю былую красоту, и дни мои, боюсь, сочтены! Вот сижу, готовлюсь к худшему, собираюсь отойти в мир иной средь цветов дикой розы. Очень любезно с твоей стороны, что заглянул навестить умирающую… нет, а с чего это ты вдруг развеселился? Тебе меня совсем не жаль?

Да, эффект был достигнут, он не тот, что она ожидала. Веттели расхохотался, совершенно открыто и бестактно. У него окончательно отлегло от души, когда взору предстала мордочка феи с ярко-красными, будто перепачканными свекольным соком щеками и лбом. Диагноз страдалицы был ясен.

— Ох, прости меня, Гвиневра, прости! Мне тебя очень жаль, это я на нервной почве смеюсь. Но знаешь, хочу тебя порадовать! Собираться в мир иной тебе ещё рановато, и былая красота вернётся в самые ближайшие дни.

— Ты уверен? — осведомилась фея подозрительно, радоваться она не спешила. То ли боялась разочароваться, то ли понравилось быть героиней душераздирающей трагедии и не хотелось так быстро выходить из роли. — Откуда тебе знать? Разве ты что-то смыслишь в целительстве?

— Нет, в целительстве я не смыслю, зато в этой болезни смыслю очень хорошо. От неё не умирают, поверь! В детстве у меня была точно такая же, и, как видишь, я жив и здоров. И в школе все живы по сей день. Краснуха опасна исключительно для дам в положении, точнее, для их будущего потомства. Всем остальным она способна причинить лишь некоторое неудобство.

— Неудобство! — вскричала Гвиневра горько. — Да я четвёртый день живу впроголодь! У этого грешного поэта в комнате шаром покати, хуже, чем у тебя, хотя я думала, хуже не бывает! Неси мне скорее… нет! Лучше неси меня скорее к себе и корми!

…Накормленная сыром и сладким печеньем, Гвиневра стала совсем другим человеком — если так можно сказать про фею.

— Берти, милый, — растрогано всхлипнула она, — ты меня искал, ты беспокоился обо мне! Даже на другую сторону сам перешёл, а я думала, никогда не научишься! Как же это трогательно! Ты самое лучшее чудовище из всех, что мне доводилось встречать.

Она взлетела, повисла в воздухе прямо перед его лицом, и нежно прижалась к кончику его носа красной, горячей щекой. Не сказать, что это было очень приятно, но Веттели счёл себя польщённым.

Тихое учительское счастье: проснуться утром в понедельник и вспомнить, что уроки отменены, что спешить некуда — можно забраться поглубже под одеяло и поспать ещё часок-другой, а потом ещё поваляться с книжкой, а потом…

Увы, счастье оказалось недолгим. Не успел он задремать, как в дверь постучали.

— Капитан, вы спите? — голос был взволнованным.

— Входите, Токслей! Что-то случилось?

— Выручайте, капитан! Сегодня моё дежурство по школе, а мне нужно срочно возвращаться в Эльчестер. Пришла телеграмма — ночью в своём поместье скончался мой бедный дядюшка. Главное, только вчера вечером с ним расстались, вроде бы, неплохо себя чувствовал — и на тебе!..

— Да что вы говорите! Какая жалость!

Это прозвучало очень искренне, хотя, что греха таить, на самом деле Веттели было жаль вовсе не чужого, незнакомого дядюшку, так некстати отошедшего в мир иной, а себя самого. Дежурство по школе — чрезвычайно хлопотное, тоскливое и неблагодарное занятие. Дежурный учитель должен всё свободное от уроков время слоняться по коридорам, надзирая за порядком и улаживая всевозможные коллизии, возникающие будто ему назло.

Веттели однажды уже имел несчастье оказаться в этой роли, и ему категорически не понравилось. Тогда он недоглядел…

А как он, спрашивается, мог «доглядеть», если в это самое время усмирял панику в левом крыле — там, якобы, завелась какая-то особенно страшная крыса и шмыгает из класса в класс, а скоро и до спален доберется, ужас, ужас! Пришлось успокаивать визжащих девиц и их визжащих наставниц, посылать в деревню за крысоловом и присутствовать при облаве. В результате оказалось, что никакая это не крыса, а самый обычный дворовый брауни. Нерадивая прислуга позабыла выставить ему сливок, вот он и явился, оскорблённый, чтобы взять своё, и просто искал кухню.

В общем, пока Веттели возился с поимкой мелкой домашней нечисти и организовывал выдачу ей причитающихся сливок, трое глупых мальчишек со второго курса стянули у смотрителя Коулмана ключи от чердака, вылезли на крышу центрального крыла, взгромоздились на одну из башенок, а слезть не смогли. Веттели попытался снять их самостоятельно, но они совсем одурели от страха, пришлось вызывать из Эльчестера пожарных с лестницей.

Ох, надолго запомнился ему тот многотрудный день, и повторения решительно не хотелось. Но разве он был вправе отказать своему, можно сказать, спасителю, не прийти ему на помощь в трудную минуту?

— Конечно же, я вас подменю, лейтенант, ни о чём не беспокойтесь. Ещё раз соболезную.

Токслей издал траурный вздох и удалился, провожаемый не менее траурным вздохом.

Предпоследний день «краснушных каникул» был безнадёжно испорчен.

…Квентин Орвелл вынесся ему навстречу из-за поворота — бледный, дрожащий, глаза смотрят дико, почти безумно.

— Мистер Веттели, там… там… — он никак не мог отдышаться.

— Что? Говорите же, Орвелл!

— Там Фаунтлери… Он…

— УБИТ?!! — сердце Веттели упало, он вынужден был на миг прислониться к стене.

Его душу никак не затронула гибель бедного Мидоуза, убийству Хиксвилла он был едва ли не рад. Но Фаунтлери! Смешной, дотошный, немного наивный искатель истины… Только не это! Нет!

— Нет! Он жив! Но крови… ох, сколько крови, мистер Веттели! — собственные слова заставили Орвелла ещё сильнее побледнеть.

— Где он?

— Там, в холле возле библиотеки…

— Беги за Саргассом!

— Глостер побежал.

— А кто с Фаунтлери?

— Грэггсон и Дэйдра Хаскелл. А на лестнице мы поставили парня с шестого курса, чтобы не пускал посторонних.

«Молодцы, сориентировались в боевой обстановке. Печальный опыт с Хиксвиллом даром не пропал», — с удовлетворением отметил Веттели.

— Отлично, мистер Орвелл. Тогда бегите скорее за директором.

— Есть, сэр!

…Ангус Фаунтлери сидел на подоконнике возле дверей в библиотеку, тяжело привалившись к центральной перемычке рамы. По белому лицу шли кровавые разводы, к левому уху была прижата кровавая тряпка, судя по нежно-розовому цвету её редких чистых участков, совсем недавно она была кофточкой Дэйдры Хаскелл (в честь внезапных каникул — гулять так гулять! — профессор Инджерсолл разрешил воспитанникам одеваться не по форме). Выглядел он обморочно-отрешённым, но при виде дежурного учителя вдруг оживился, соскочил с подоконника, кинулся к нему, как к родному, закричал, захлёбываясь:

— Мистер Веттели! Мистер Веттели, я его ОТВЁЛ! Честное слово, отвёл! Сам! — тут силы его вновь покинули, он стал валиться вперёд, не переставая почти бессвязно бормотать: — Если бы не вы! Если бы вы этого не сделали тогда! Я думал: зачем вы так со мной, за что? А вы как чувствовали, да? Если бы не тот нож, я был бы сейчас мёртв! Как Хиксвилл, как бедный Мидоуз и тот деревенский дурачок… — он всхлипнул от ужаса. — Но вы научили меня, как надо, и я отвёл, только ухо задело. Ухо — это же не страшно, это не в глаз…

— Ну конечно, Фаунтлери! Вы молодец, всё будет хорошо, — Веттели подхватил его оседающее тело, кое-как пристроил на подоконнике.

— Я вам так благодарен, мистер Веттели! Вы мне жизнь спасли.

Ангус понемногу успокаивался, а может, просто устал. Ухо, конечно, не так страшно, как глаз, но крови натекло порядочно, целая дорожка на полу. Доктор Саргасс объявился как раз в тот момент, когда Веттели успел раздражённо подумать: «Ну, куда он запропастился?» Следом спешили профессор Инджерсолл, другие учителя, и дальнейшее действие разворачивалось уже без его участия — он убрёл дежурить.

Только поздно вечером, сдав проклятое дежурство, Веттели смог в спокойной обстановке выспросить у скучающего в изоляторе Фаунтлери подробности утреннего события.

…Это случилось сразу после завтрака.

Вообще-то, ученикам было велено сидеть по своим комнатам, но для старших любые ограничения всегда оказываются менее строгими. Неразлучная четвёрка: Орвелл, Грэггсон, Глостер и Фаунтлери, решили посидеть в библиотеке. И дело не в том, что их так уж тянуло к наукам, просто библиотека была единой для двух половин школы, и именно в ней всегда можно было найти приятное женское общество. Настоящих свиданий, конечно не получалось — так, посидеть рядышком, пошептаться по душам, а если повезёт, то и поцеловаться украдкой, укрывшись между стеллажей от бдительного ока библиотекаря, мистера Бэбкока. Вот почему гринторпских старшекурсников, к умилению их классных наставниц и наставников, так привлекало школьное хранилище мудрости.

Но на этот раз удача им не улыбнулась. К запертой на ключ двери была приколота записка. «Сражён болезнью. Приходите после эпидемии. Дж. Г. Бэбкок», — торжественно гласила она.

Пока они топтались под дверью, появилась Дэйдра Хаскелл, подруга Роберта Грэггсона. Минут пять компания болтала под окном, сговариваясь, чем бы себя занять. Решили сбежать в деревню, в кондитерскую лавку, угостить Дэйдру миндальными пирожными (тут Фаунтлери заметно покраснел, видимо, вспомнив, что как-никак, с учителем разговаривает, но отпираться было уже поздно, тем более, что мистер Веттели почему-то не высказал ни малейшего осуждения, лишь понимающе кивнул). Они совсем уж было ушли из библиотечного холла, но Фаунтлери вдруг обнаружил, что позабыл на подоконнике книгу, которую собирался сдать. Пришлось ему возвращаться от поворота на лестницу, а друзья остались ждать его за углом.

Вернувшись в абсолютно пустой — так ему казалось — холл, парень взял свою книгу и поспешил обратно. Но что-то заставило его остановиться. Вроде бы, какое-то призрачное движение почувствовалось впереди, кажется, что-то блеснуло, возникло острое ощущение опасности — точно такое же было в момент, когда мистер Веттели целился в него ножом. Наверное, именно это называют «шестым чувством». Ещё не осознавая, зачем, просто по наитию, Фаунтлери воздействовал на эту самую опасность, как учили на уроке. А в следующий миг левую сторону ожгло страшной болью, из рассечённого надвое уха полилась кровь. Он заорал, на крик прибежали друзья…

Нападавшего никто из них тоже не смог разглядеть, хотя Орвеллу вроде бы показалось, будто мимо кто-то прошмыгнул, но от испуга он не сразу придал этому значение, а потом было уже поздно ловить…

— А нож, Ангус? Вы его видели? Какой он был?

— Видел, сэр, его подобрали ребята. Обычный кухонный нож, только очень острый, наверное, его специально точили. Роберт, кажется, даже обрезался.

— А книга, которую вы забыли на подоконнике? О чём она была, как называлась? — говорят, в расследовании убийств бывает, важна любая, даже самая незначительная на первый взгляд деталь. Вдруг и эта пригодится?

Фаунтлери потупился, ответил тихо:

— Разведение шампиньонов в искусственных условиях.

— Как?! — скрыть удивления Веттели не смог.

— Разведение шампиньонов, — смущённо повторил тот. — Очень познавательная книга, сэр. Вы знаете, оказывается ещё в прошлом тысячелетии горные кобольды устраивали в старых шахтах специальные грибные питомники, а гномы…

Но побеседовать о шампиньонах им не дали. В изолятор заглянул доктор Саргасс.

— Достаточно на сегодня разговоров, господа! Раненому пора спать, да и у вас, мистер Веттели, очень утомлённый вид. Вы не забываете принимать железо, как я вам прописал?

— Что вы, сэр, конечно же, не забываю! — без зазрения совести соврал Веттели и поспешил улизнуть, пока ему не прописали ещё что-нибудь полезное.

Что-то не спешил мистер Поттинджер ловить преступника по горячим следам. В школу он явился лишь на следующий день после нападения на Фаунтлери. Вид у него был угрюмый и больной, и запах от него исходил не самый подходящий для школы. Кажется, инспектор мучился жестоким похмельем.

Зато Веттели на этот раз мучений избежал. Допрос вышел коротким и чисто формальным. Но был в нём и один очень неприятный момент.

Во время их прошлого разговора инспектор почти не обратил внимания на замечание Веттели о том, что убийца умеет становиться невидимым. Но на этот раз факт был слишком очевидным, чтобы его можно было проигнорировать.

— Надеюсь, вы не будете отрицать, капитан, что владеете искусством отведения глаз в совершенстве?

Отрицать было бессмысленно.

— А где вы находились с восьми тридцати до восьми сорока вчерашнего утра?

В это время, сразу после завтрака, дежурному учителю полагалось спуститься в подвал и проверить, не пробрались ли туда воспитанники, не курят ли тайком. Смысла в этом ритуале, сложившемся ещё в первые годы существования школы, Веттели решительно не усматривал: какой дурак полезет курить, зная, что именно в этот момент его придут проверять? Но обсуждать правила и приказы он не привык.

— То есть, в этот период времени вас никто не видел?

Никто. Ни одна живая душа. Призрак пожилого бородатого мужчины с удавкой на шее не в счёт — показания привидений и прочих мертвецов, даже если их удаётся получить, юридической силы не имеют.

— Так-так, — одутловатая физиономия сыщика расплылась в отвратительной ухмылке. — Вы и теперь будете утверждать, что не совершали этого преступления?

Веттели даже не стал утруждать себя ответом, ограничился одним лишь кивком.

— Воспитанник по имени Орвелл указал, что встретил вас возле химического кабинета. Оттуда до библиотеки рукой подать. Вы вполне могли успеть…

— Мистер Поттинджер, — перебил Веттели, не церемонясь, — объясните мне, пожалуйста. Если я, как вы утверждаете, замыслил убийство Ангуса Фаунтлери, зачем бы мне накануне обучать его приёму отведения пуль?

Зря он это спросил.

— Вот-вот! — подхватил сыщик. — Вы именно Фаунтлери, а не кого-то другого, подвергли специальной, углубленной тренировке с применением настоящего боевого оружия! Знаете, почему?

— Даже не догадываюсь.

— А я вам объясню, капитан! Маньяки-убийцы зачастую страдают раздвоением личности. Вы уже тогда знали, что собираетесь прикончить бедного юношу, как прикончили троих до него. Но те жертвы были вам безразличны, а к Фаунтлери вы испытываете симпатию. Поэтому ваша светлая половина, будучи не в силах остановить тёмную, постаралась предотвратить трагедию иным способом, и это ей удалось! — в опухших глазках сверкнуло торжество. — Ну, что вы на это сможете ответить, мистер «невиновный»?

— Что у вас чрезвычайно богатая фантазия, мистер сыщик. Но до тех пор, пока вы не раздобудете серьёзных доказательств моей вины, она именно фантазией и останется, — кажется, именно такую банальность обычно изрекают закоренелые преступники на страницах криминальных романов.

Из «допросной» Веттели ушёл в настроении тревожном и смутном.

Права была Эмили: как ни крути, а доказывать свою невиновность придётся ему самому, Поттинджер делать это не станет, он для себя всё давно решил.

Но теперь, по крайней мере, ясно, с чего начинать. Нужно выяснить, осторожно, исподволь, кто из гринторпских учителей владеет техникой отведения глаз, и составить список. Конечно, в него войдёт он сам — куда деваться? Войдёт мисс Брэннстоун, но смешно даже думать, будто ведьма такого уровня опустится до банальных убийств. Войдёт Токслей, но у него на вчерашний день алиби — похороны дядюшки. Наверняка окажется, что кто-нибудь ещё из мужчин служил в армии в молодые годы. Взять того же доктора Саргасса — выправка у него явно военная… Да, но и штатских тоже нельзя списывать со счетов. К примеру, мистер Фредерикс — химик, а химики всегда в той или иной мере сведущи в магии, и кабинет его расположен недалеко от места последнего преступления. Ещё географ как-то хвастался, что его дед был неплохим магом, держал практику в Ицене. Наследственность? А смотритель Коулман — тот и вовсе оказался гоблином…

Стоп! А если убийца не отводил жертвам взгляд, а действовал иначе? Если он наносил удар с той стороны? Это совсем другая магия и значит, и подозреваемые другие. В первую очередь, конечно, гоблин, ему другая сторона — дом родной. А во вторую… Ну да, во вторую — лорд Анстетт, дальний потомок окаянных тилвит тег и вообще какое-то чудовище. Как ни крути — расклад не в его пользу! Плохо, ох как плохо, что Коулман видел его с той стороны! Он единственный, кто может рассказать об этом полиции. Остаётся лишь надеяться, что школьному смотрителю не захочется афишировать свою нечеловеческую природу и выдавать людям тайну Старшего Народа… Но если именно Коулман — преступник, старающийся свалить свою вину на новичка, тогда он, конечно, молчать не станет. То-то Поттинджер будет рад!..

Такой уж создали боги нашу жизнь, что за удовольствия рано или поздно, так или иначе, но приходится расплачиваться. Окончились внеплановые «краснушные» каникулы, начались суровые учебные будни, по два-три лишних урока каждый день. Тут уж стало не до убийств и не до расследований оных — быть бы живу!

От чересчур напряжённой жизни у Веттели к четвергу напрочь пропал голос. Он уже и раньше начинал давать сбои, но на этот раз сел окончательно. Встал утром — а голоса-то и нет, одно только жалкое шипение.

— Пустяки, — сказала Эмили, — медицина это не лечит. Иди скорее к Агате, она знает средство.

Средство оказалось горьким как хина, а может быть, ею и являлось, интересоваться составом Веттели не стал — себе дороже. Был случай: солдат из его роты нечаянно узнал, из чего варят снадобье от страшной такхеметской лихорадки, вызывающей воспаление мозгов. Рассказывать никому не стал, но сам пить отказался, хоть режь. Пытались вливать насильно — не помогло: колдовские целебные зелья тем и отличаются от простых медицинских препаратов, что принимать их надо по доброй воле, иначе не подействуют. Так и вышло, так и пропал человек.

Поэтому Веттели без лишних разговоров выпил, что было велено, чихнул от едкого запаха… и прожёг дыру в классной доске. Так полыхнуло открытым пламенем — чудом не опалило лицо. Боевой дракон Её Величества и то позавидовал бы его огневой мощи!

— Какая интересная реакция, — сказала ведьма, — первый раз сталкиваюсь. Хотя в литературе описано. Ну-ка, чихни ещё раз, мальчик.

Не на шутку перепуганный Веттели послушно чихнул во второй раз, стараясь целить в кафельный пол. Но на этот раз вместо огненной струи из его носа или, может быть, рта — точно он не разобрал — вылетел лишь лёгкий дымок.

— Прекрасно, — кивнула Агата. — Для общества ты больше не опасен, ступай себе с добрыми богами.

— Спасибо, мисс Брэннстоун, это было впечатляюще, — потрясённо молвил Веттели великолепным бархатным контральто, таким, что хоть в опере пой, женские партии, разумеется. — Ай! Ай-ай! Но это же совсем не мой голос! Чужой! И вообще дамский! Как же я на урок пойду? — вот теперь он запаниковал не на шутку.

В результате пришлось пить ещё одну гадость, на этот раз приторно-сладкую, отдающую анисом. Голос вернулся в первозданном виде, но к началу урока Веттели опоздал, и наставница третьего курса строго взглянула на него сквозь толстые стёкла безумно старомодного пенсне.

Да, это было новшество: теперь на первые уроки (ведь все преступления были совершены утром и без свидетелей) воспитанников провожали наставники. Администрация наконец-то решилась принять хоть какие-то меры безопасности. Но Веттели уже не видел в них большого смысла: если убийца наносит свои удары с той стороны, зрители не будут ему помехой. Поделиться этим соображением он мог только с Эмили. «Ну, всё-таки это лучше, чем совсем ничего», — рассудительно заметила та.

Вечером в школу зачем-то приехал Поттинджер, и Веттели наповал сразил инспектора своей наглостью. Он сам так сказал: «Ваша наглость, капитан разит наповал!»

Дело в том, что у выпускного курса по программе начиналась стрельба по мишеням. Заниматься профанацией с луком и стрелами Веттели не хотелось, вот он и придумал: пусть от инспектора Поттинджера будет хоть какая-то польза.

С оружием-то трудностей не возникало: у самого Веттели имелся именной шестизарядный риттер и два трофейных кентуриона (ими махаджанападийских повстанцев снабжали галльские союзники). Ещё два кентуриона обещал одолжить Токслей. Пять стволов — вполне достаточно для полноценных стрельб. Загвоздка в том, где достать столько патронов, учитывая, что дальше Эльчестера гринторпцам выезжать запрещено, а в этом благословенном городке оружейного магазина или хотя бы лавки не было отродясь. Зато имелось отделение полиции, значит, наверняка и патроны водились.

С этим он к Поттинджеру и явился: так мол и так, нужна хотя бы сотня патронов калибра триста семьдесят,[13] и десятка два четырёхсотых, потрудитесь обеспечить, раз уж лишили нас свободы передвижения.

У полицейского глаза полезли на лоб.

— Что-о?! Да в уме ли вы, капитан?! Чтобы я лично стал обеспечивать патронами подозреваемого в убийстве? Ваша наглость наповал разит!

Разит, понял Веттели, до этого момента смотревший на проблему исключительно с педагогической, а не полицейской точки зрения. Но отступать было не в его привычках.

— А кто, по-вашему, должен это делать в сложившейся ситуации? И вообще, не понимаю, что вас смущает? Преступник, кем бы он ни был, до сих пор прекрасно обходился без патронов, они ему просто ни к чему, особенно с учётом вашей собственной версии ритуального убийства. Что касается меня лично — я вовсе не собираюсь оказывать вооруженное сопротивление полиции, случись у вас нелепая фантазия меня арестовать. А если вдруг соберусь, то смею заверить: вам меня всё равно не взять, с патронами или без оных, разве что вы вызовете подкрепление из Баргейта, — такие длинные и сложные фразы он выстраивал нарочно, чтобы позлить Поттинджера: тот сам имел неосторожность обмолвиться, что «учёные речи» его раздражают. И хвалился нарочно, с этой же целью, иначе не стал бы, постеснялся. Хотя, против истины он при этом не грешил. — Но если вы отказываетесь — пожалуйста! Тогда разрешите мне или мистеру Токслею на днях выехать в Баргейт, мы сами купим, что нужно.

Нет, этого инспектор позволить не мог.

— Хорошо, — процедил он сквозь жёлтые прокуренные зубы. — Я привезу вам патроны, если просьба будет исходить от вашего директора. Под его ответственность… И знаете, что я вам скажу? Не берите на себя слишком много, капитан Веттели. В нашем отделении тоже народ стреляный, — всё-таки разговор о «подкреплении из Баргейта» задел его за живое!

— Душевно за вас рад! — Веттели одарил его лучезарной улыбкой и ускакал к профессору Инджерсоллу.

Профессор почему-то долго смеялся, но просьбу подтвердил, и уже в пятницу окрестности мирного Гринторпа содрогались от пальбы. Огастес Гаффин блуждал по школе бледной тенью, страдальчески прижимал пальцы к вискам и стонал:

— Ах, это просто не-вы-но-си-мо! Мало нам было бесконечных убийств и похорон, теперь ещё это восстание сипаев Махаджанапади под боком! Что за дикие забавы? У меня от них мигрень.

— Какие же это забавы? — невозмутимо возражал Веттели в пятый или шестой раз. — По программе положена стрельба, разве я виноват? — какая именно стрельба была «положена по программе», он благоразумно не уточнял.

Учебный процесс шёл полным ходом…

О своём благом намерении заняться расследованием убийств лично Веттели вспомнил только в воскресенье, ближе к вечеру. Зато на этот раз подошёл к вопросу серьёзно: вырвал из чьей-то непроверенной тетради двойной лист и на его развороте принялся вычерчивать таблицу, решив как-то систематизировать старые сведения, прежде чем добывать новые.

Таблиц в итоге получилось целых три, вот как они выглядели:

Последнюю запись Веттели сделал исключительно развлечения ради, на самом деле он был очень далёк от того, чтобы подозревать поэта всерьёз. Хотя — кто знает? Как говорится, тихие воды глубоки…

Окончив работу, Веттели долго-долго на неё смотрел. И чем дольше смотрел, тем тяжелее становилось у него на душе. Очень неприятная складывалась картина: его собственная персона фигурировала почти в каждой графе! Неудивительно, что Поттинджер назначил главным подозреваемым именно его — инспектора можно было понять. Неизвестный убийца делал всё возможное, чтобы свалить на Веттели свою вину, и у него это очень ловко получалось.

Так ловко, что, в конце концов, он сам начал себя подозревать. Или нет, не себя. Чудовище в себе! То самое, что отразилось в водах той стороны — как он мог о нём забыть? Кто знает, на что оно способно? «В тебе, как минимум, две сущности» — так, кажется, сказала Гвиневра? И Поттинджер о том же толковал, только называл иначе — раздвоением личности. А что если полицейский прав, и тёмная тварь из озера в какой-то момент берёт верх над человеческой личностью, заставляет творить чёрные дела и тут же о них забывать? Ведь теоретически он имел возможность совершить каждое из убийств, не зря каждый раз оказывался поблизости от мест недавнего преступления! Четыре уже совершил, значит, будет и пятое… Что!? — взгляд упал на строчку с датами: 11, 18, 25, 2. Ну, так и есть! Промежуток между убийствами составляет ровно семь дней! И происходят они… — он поискал глазами календарь, — да! Строго по понедельникам!

Значит, завтра будет новое. И никакие «меры безопасности» не помогут! По крайней мере, в том случае, если убийца действительно он. Если же НЕ он… что ж, это очень удобный момент для обзаведения алиби! Свидетель, вот кто ему нужен. Человек, который сможет под присягой подтвердить, что капитан Норберт Реджинальд Веттели всё утро мирно спал в своей постели, а не слонялся по школе невидимкой, убивая ни в чём не повинных детей!

Окрылённый этой мыслью, Веттели помчался к мисс Фессенден, выпалил прямо с порога, позабыв даже поздороваться.

— Эмили! Умоляю! Переночуй сегодня у меня в комнате!

— Это что, непристойное предложение? — рассмеялась та, от неожиданности едва не поперхнувшись какао.

А он как стоял на пороге, так и замер, остолбенев от ужаса. Ноги стали будто ватные, руки задрожали.

Почему он сразу об этом не подумал? Не иначе, боги лишили его разума за грехи! Разве можно предлагать ТАКОЕ девушке, ставшей смыслом его жизни, подвергать смертельной опасности самого любимого на свете человека? Алиби ему захотелось, видите ли! А если преступник всё-таки он? Если его вторая, чудовищная сущность, одержимая жаждой крови, явит себя среди ночи, когда они с Эмили будут один на один? Ладно, если она просто увидит его в облике бледной мертвоглазой твари, хотя и это ни к чему. А если тварь захочет её УБИТЬ, чтобы не ходить далеко?

— Берти, что с тобой? Тебе нехорошо?

— Нет! Хорошо! Всё хорошо, только не вздумай оставаться у меня на ночь! Ни под каким видом, умоляю! Даже если я снова стану просить, — с той твари станется! — не соглашайся! Гони меня прочь. Обещай! Клянись, или я не смогу спокойно жить!

Эмили побледнела.

— Берти, милый, ты меня пугаешь! Немедленно объясни, что происходит! Вот, выпей, а то на тебе лица нет, — в воздухе резко запахло какими-то травами, — и рассказывай.

Он выпил и рассказал всё. О своих недавних умозаключениях и подозрениях, о жуткой твари из отражения, о своих чудовищных сущностях и такхеметском проклятии.

— …Вот видишь! Очень может быть, что Поттинджер прав. Слишком многое в этом деле указывает на меня. Поэтому ты должна держаться от меня подальше. Если с тобой что-то случится, я… — договорить он не смог, предположение оказалось чересчур мучительным и страшным.

Эмили выслушала его в напряжённом молчании, ни разу не перебив. И потом заговорила не сразу. Вид у неё был серьёзный, сосредоточенный, но не испуганный.

— Скажи. Когда тебе впервые стало известно, что ты чу… — тут она осеклась, — …не совсем человек?

— Ещё до Самайна, в октябре! Сначала Гвиневра сказала, что я кто-то злой и опасный. Потом меня испугался единорог, сбежал как от чумы. Потом капрал Пулл, сделавшийся кладбищенским веталой, сказал, что я ничуть не лучше него. Недавно обнаружилось, что я не в состоянии переступить защитный круг, как самая настоящая нежить. И, наконец, эта ужасная морда в озере, ты бы её видела! Хотя, нет, лучше не надо…

Эмили нетерпеливо тряхнула чёлкой.

— Это я поняла! Но почему ты раньше молчал? Мы могли бы что-то предпринять, к кому-то обратиться и выяснить, что с тобой.

— Не знаю! — простонал Веттели в полном отчаянии. — Я всякий раз собирался что-то сделать, сходить к колдуну или другому специалисту. Но потом забывал, представь! Не то чтобы начисто, просто оно переставало волновать, больше не казалось важным. Как привыкал, что ли… Наверное, эта тварь во мне заставляла меня забывать, — догадался он и обещал мрачно: — Ты погоди, я и от тебя сейчас убегу бодрый и радостный. А в понедельник прикончу очередного школьника!

— Ну уж нет! — Эмили решительно взяла любимого за руку. — Никуда ты не убежишь и никого больше не прикончишь! Идём!

— Куда?

— К Агате, разумеется! Думаешь, в графстве Эльчестер найдётся лучший специалист по одержимости и проклятиям?

Веттели помотал головой — ничего такого он не думал, потому что не думал вообще — и поплёлся к ведьме, подавленный и покорный. Если честно, он всерьез опасался, что пустоглазая тварь заставит его вырваться и умчаться прочь с диким воем, такое нередко случается, когда одержимого ведут к экзорцисту.

К счастью, их с Эмили чаша сия миновала, до ведьмина жилища, расположенного в башне левого крыла, они добрались благополучно. Агата встретила их на пороге, будто ждала.

— О! Какие гости! А что за похоронный вид? Вы нездоровы? — интересно, кого из двоих она имела в виду? Или обоих сразу?

— Нет! Мы то ли прокляты, то ли одержимы! — объявила Эмили патетично. — За тем и пришли.

— Прокляты или одержимы? А почему вы так решили? — осведомилась ведьма, пропуская визитёров в комнату и добывая из маленького углового буфета овсяное печенье. При этом она не выглядела сколь-нибудь удивлённой, скорее, удовлетворённой. Кажется, их сообщение новостью для неё не стало.

«Странно, — отрешённо подумал Веттели. — Почему во всех других комнатах предусмотрены шкафчики для продуктов, а в моей — нет? Надо попросить, может, Коулман и мне такой выдаст? А то придут гости, а у меня вся еда в комоде, рядом с патронами к риттеру. Не комильфо!»

Агата тем временем насыпала печенье в красивую фарфоровую вазочку с ажурным краем, разлила невесть откуда появившийся кофе по тонким, как яичная скорлупа, чашечкам, а ложечки у неё были серебряные, и молочник тоже серебряный, в виде коровы, а скатерть — льняная, с вышивкой по краю, и салфетки ей в тон… Веттели понял, как далеко его домашнему хозяйству до совершенства. Правда, надо хотя бы скатерть завести! И стол к ней в придачу, сколько можно есть со стула?

Они пили кофе, грызли печенье, дамы о чём-то увлечённо беседовали, но он их почти не слушал, увлечённый домашними заботами…

— Ау! — окликнула его Эмили. — Берти, ты о чём задумался?

— Я? О том, что у меня в комнате нет обеденного стола, неплохо бы обзавестись, — ответил он честно.

— Вот видите! — воскликнула она. — Четверти часа не прошло — он уже всё забыл, уже думает не о том!

— Да-а! Нелёгкий случай! — сокрушённо вздохнула ведьма. — Впрочем, чего-то подобного следовало ожидать, не случайно у него такой нездоровый вид. Мне бы его раньше его проверить, да нельзя нам без приглашения лезть в чужие дела. Хорошо, что сами, наконец, пришли… Ладно, допивайте, и идём в лабораторию, там есть всё нужное.

«Ах, дракон раздери, я же от одержимости избавляться пришёл! — вспомнил он. — А может, от проклятия. Интересно, это не очень больно?»

— Терпимо, — откликнулась Агата, похоже, она тоже понимала безмолвную речь. — Не бойся, мальчик, всё будет хорошо. Пошли! — она ласково, но крепко взяла его за руку, наверное, тоже опасалась, что взвоет и убежит.

В магической лаборатории царил приятный полумрак: окна были плотно зашторены чёрным, но под потолком плавали и сияли три матовых лунных шарика. В их свете загадочно поблёскивали колбы и реторты, в идеальном порядке расставленные по полкам, в шкафу с реактивами что-то люминесцировало нехорошим зелёным светом. Рядом со шкафом стояла кушетка, подозрительно и зловеще похожая на медицинскую. Веттели невольно попятился, но его поймали и подтолкнули вперёд.

— Снимай свитер и ложись. А ты его держи, девочка, видишь, он куда-то убегает. И — ни звука оба! Что бы ни случилось.

Веттели покорно угнездился на кушетке, затаил дыхание, закрыл глаза и больше ничего не видел, только слышал и чувствовал.

Был болезненный укол в палец — ведьме понадобилась его кровь. Было звяканье пузырьков, шипение зелья на спиртовке, был резкий запах: смесь канифоли, рыбьего жира и кардамона, так ему показалось, хотя на самом деле наверняка было что-то другое. Было невнятное бормотание нараспев — ведьма творила свои чары, от монотонных звуков он почти задремал. Был короткий миг острой боли, пронзивший всё тело будто удар электрического тока, а потом — мерзкий задушенный визг, не его, и вообще не человеческий. Кто-то четвёртый появился в комнате, он и визжал.

— Мальчик, очни-ись! Всё уже кончилось, — его похлопали по щеке. — Открывай глаза, не бойся!

Неужели было так заметно, что он боится?

Веттели осторожно открыл сначала правый глаз, потом левый. Сел. Огляделся.

— Смотри! Вот оно!

В руках Агаты была плотно укупоренная объёмистая банка, в таких хозяйки обычно держат варенье. Но на этот раз в ней поместилась совсем другая субстанция. Что-то бурое копошилось и извивалось внутри. Оно походило на огромную пиявку или на слизня, а может, на миногу с пастью-присоской, полной острых, как иглы, зубов — точнее, на призрак миноги, потому что было бесплотным, не имело чётких очертаний, как будто состояло из плотной струи дыма. Оно бросалось на стекло и визжало, оно было отвратительно до дрожи.

— Что это? — Веттели отпрянул.

— Твоё материализованное проклятие!

— Что?!! Оно сидело у меня внутри? — к горлу подступила тошнота.

Его снова похлопали по щеке, заставили хлебнуть холодной воды.

— Ну-ну, мальчик, успокойся! Нельзя быть таким впечатлительным. Конечно, «у тебя внутри» этого не «сидело»! Тогда это были просто чьи-то злые слова, обретшие силу чар. Мне пришлось их материализовать, исключительно ради удобства — с видимыми объектами проще работать.

— Какая пакость! — выдохнул Веттели с чувством. — Вы нарочно его таким сделали?

— Ну, что ты! Оно само материализовалось в такую форму, от меня это не зависело. Ты не против, если я оставлю его себе? Хочу изучить на досуге. Или заберёшь на память? — если это была шутка, то Веттели её не понял.

— Нет! — он невольно спрятал руки за спину, будто боялся, что банку с её мерзостным содержимым ему навяжут силой. — Не надо мне его, не надо! Лучше пусть останется у вас.

— А откуда оно взялось? Кто его наложил? — подала голос Эмили, всё это время послушно молчавшая. — Вы это сможете определить?

— О-о, боюсь, что нет. Это же малахт — старинное фамильное проклятие, ему сто лет в обед, источник уже не выявишь. Да и наложено оно было на другого, Берти — случайная жертва… Вспомни, у вас в роду не было… скажем так, неприятных происшествии?

— Мой отец застрелился, проиграв состояние в карты, — он ответил первое, что пришло на ум.

— Вот видишь! Проклятие довело его до смерти, а потом перешло к тебе.

— То есть, я должен был стать картёжником? — удивился Веттели. Он всегда был абсолютно равнодушен к азартным играм. Однокашники, а позже сослуживцы, получив очередной отказ на предложение составить компанию в покер или преферанс, упрекали его в том, что он боится проиграть, и были неправы. На самом деле, у него не было интереса выиграть.

— Почему обязательно картежником? Есть и другие пагубные привычки, так или иначе разрушающие личность. Спиртное, опий, гашиш — кто к чему предрасположен. Малахт использует слабости и дурные склонности своей жертвы, развивая их до состояния, опасного для жизни.

— То-то мне последние дни так хочется напиться! — воскликнул Веттели, обрадовавшись догадке. — Значит, эта пакость и превратила меня в маниакального убийцу?

Миссис Брэннстоун на секунду задумалась, потом ответила с большой убеждённостью.

— Нет. Во-первых, она имеет другое действие — опасна для тебя, но не для окружающих, во-вторых, недостаточно сильна, в третьих, твою личность оно ещё не успело разрушить. Проклятие долго дремало в латентной форме и начало проявляться примерно полгода назад, не раньше.

— Да? — Веттели не знал, как быть: радоваться, что проклятие до него не добралось, или сожалеть, что ответа на главный вопрос — кто убийца — так и не удалось получить. — Значит, это не оно сделало меня чудовищем с пустыми глазами и чёрной кровью? — уточнил он.

— Не оно. И одержимости злым духом у тебя тоже нет, я проверила.

Вот эта новость действительно была хорошей!

Однажды в Махаджанапади Веттели довелось присутствовать при обряде экзорцизма…

Что с капитаном Олсоппом творится неладное, первыми заметили его слуги из туземцев: они вдруг разом попросили расчет. Олсопп им отказал, и они просто ушли, без жалования за три месяца и рекомендательных писем. Нанять новых ему никак не удавалось, приходилось обходиться одним денщиком из солдат, в то время, когда даже младшие офицеры могли позволить себе двух-трёх слуг-махаджанапади. Должно быть, он их бил, решили в полку, ведь известно, что у местных слишком развито чувство собственного достоинства, чтобы сносить побои и оскорбления, а капитан Олсопп всегда был человеком несдержанным.

Потом поползли нехорошие слухи. Солдаты видели, как их капитан ночью выходит из шатра голым и, стоя на коленях, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, тихо подвывает на луну. Командование слухам долго не верило: подчинённые своего капитана не любили за резкий нрав, с них сталось бы сочинить напраслину.

Но пришлось поверить, когда после сражения под Шадпуром, ещё разгорячённый боем капитан вдруг принялся со звериным рыком бросаться на трупы врагов и вгрызаться зубами им в горло. Лейтенант Веттели видел это собственными глазами, и первой его мыслью было спятившего капитана пристрелить, слишком уж тот был страшен: безумный взгляд, окровавленная пасть, а в ней — кусок мёртвой плоти с обрывками кожи. Хорошо, что рядом оказался капитан Стаут, умевший ни при каких обстоятельствах не терять хладнокровия, это и спасло юного лейтенанта от трибунала.

Озверевшего Олсоппа схватили, кое-как скрутили — для этого понадобился целый взвод, доставили к полковому магу. Через час тот вынес свой вердикт: никакое это не сумасшествие, а самая настоящая одержимость. Причём тёмная сущность, засевшая в капитане, принадлежит не какому-нибудь из экзотических восточных духов, а родному дедушке самого Олсоппа, скончавшемуся недавно при чрезвычайно странных обстоятельствах, как раз в те дни, когда племянник ездил в отпуск на родину.

Полковник Финч счёл дело слишком щекотливым, чтобы предавать его широкой огласке. Присутствовать при изгнании должны были лишь несколько верных старших офицеров, а, из младших — лейтенант Веттели, который и без того видел уже достаточно.

Упомянутый лейтенант такой чести вовсе не обрадовался, и, пользуясь добрым расположением капитана Стаута, после положенного «слушаюсь, сэр» позволил себе тихо возроптать в пространство: «Ах, но зачем же я там нужен?» — «Будете держать левую заднюю ногу — немного насмешливо ответил капитан Стаут. — Вы же не хотите, чтобы это делал подполковник Мессгроув?»

Если честно, Веттели именно этого и хотел, но подполковнику, на правах старшего, досталась рука. Впрочем, Мессгроуву скоро пришлось пожалеть о своём выборе — Олсопп, извернувшись, его покусал. Остальным пришлось не намного легче, были и разбитые в кровь носы и даже ребро, сломанное мощным ударом левой задней ноги. Больно, конечно, но не так противно, как рана, нанесённая теми самыми зубами, что накануне остервенело рвали плоть мертвецов. Подполковник Мессгроув потом неделю ходил сам не свой — боялся заражения. Ничего, обошлось, наверное, потому, что трупы были совсем свежие и в тканях их не успел накопиться яд.

Обряд изгнания длился почти час, вдвое дольше обычного — дедушка так цепко впился во внучка, что никак не удавалось оторвать. Каких они только непристойностей не вытворяли на пару, каких только мерзостей не несли! Такого себе не позволяли даже вдребезги пьяные солдаты, вообразившие, будто никого из офицеров нет рядом. Веттели потом сам случайно услышал, как полковник Финч сетовал Стауту: «Напрасно мы привлекли к делу этого вашего мальчика, лейтенанта. Не лучшая была идея. В его возрасте подобные сцены ни к чему. Форменное растление молодёжи!»

Одним словом, Веттели был несказанно рад, что его собственная одержимость не подтвердилась. Ведь если бы он в присутствии Эмили повёл себя как Олсопп, ему бы потом только и оставалось, что наложить на себя руки со стыда. Хвала добрым богам, обошлось! И всё было бы прекрасно, если бы не одно «но»:

— Но всё-таки я чудовище?

Агата потупилась.

— Не хочу тебя огорчать, мальчик, но так оно и есть. В некоторых ракурсах ты выглядишь… гм… очень неважно. Пока живой — оно ещё не так страшно, но если, не допустите боги, помрёшь… В общем, из человеколюбия постарайся не делать этого никогда.

— Постараюсь, — вяло улыбнулся он. — А отчего же я такой? От природы?

Ведьма беспомощно развела руками.

— Ты знаешь, не разберу! Вроде бы, есть следы магического воздействия, но очень странного, незнакомого. Чары, абсолютно чуждые нашей оккультной традиции, совсем другая школа. Думается, восточная — очень уж затейливо всё переплетено… — она размышляла вслух.

— Восточная школа? А если это ещё одно проклятие? Я мог заполучить его при осаде Кафьота — тогда все чувствовали, что вокруг творится что-то дурное, черное. Нам не объясняли, что происходит, но потом стали относиться как к прокажённым. Вдруг это оно?

Мисс Брэннстоун с сомнением покачала головой.

— Два проклятия на одном носителе? Очень сомнительно. Обычно одни чары на другие не накладываются. Хотя, могли и наложиться, слишком уж у них разная природа… Ладно, закрывай глаза, поищем ещё. Только прошу тебя, на этот раз дыши нормально, а то мне кажется, что ты умер.

— Он всегда так цепенеет, если боится, — вставила мисс Фессенден со знанием дела. — Жаль, боится не того, что следовало бы. Не обращайте внимания, Агата, я за ним слежу, — он почувствовал тонкие, но сильные пальцы на своём пульсе. — А говорить опять нельзя? — голос Эмили прозвучал жалобно, похоже, недавнее молчание далось ей нелегко.

— Теперь уже можно, — милостиво разрешила ведьма. — Только немного и по существу.

— Слушаюсь, мэм! — Эмили взяла под несуществующий козырёк.

Веттели решил так: раз ей можно разговаривать, значит, ему можно подглядывать.

— Конечно, можно, — согласилась Агата, не дожидаясь вопроса. — Мог бы и в первый раз смотреть. Просто бояться с закрытыми глазами легче.

— Я не боюсь, — сообщил он хрипло, — я привык.

Эмили успокаивающе погладила его по щеке.

Сначала было даже интересно.

Кровь у него больше брать не стали, осталась в пипетке от первого раза. Тринадцать красных капель упали и расплылись по дну небольшой прозрачной ёмкости — Веттели сперва показалось, будто это вазочка для варенья, но присмотрелся, и понял, что сделана она из слишком толстого стекла, обычная посуда такой не бывает.

А ведьма тем временем смешала кровь с водой из серебряного кувшина, поставила на огонёк спиртовки. Кипение началось удивительно быстро — и трёх минут не прошло. Жидкость бурлила и пенилась, а ведьма, сосредоточенно бормоча под нос что-то древнекельтское, добавляла в неё всё новые и новые компоненты. И с каждой каплей, с каждой щепоткой вещества зелье меняло цвет и воняло всё отвратительнее, Веттели начало подташнивать.

Совсем худо стало, когда из чаши, до краёв полной чёрным варевом, повалил густой чёрный пар, повис облаком под потолком. Лунные шарики испуганно сбились в кучку, свет их сделался красным, того оттенка, что бывает у солнца, просвечивающего сквозь дым пожарища. А облако всё росло, густело, выпускало из себя длинные отростки-щупальца, явно вознамерившись дотянуться ими до Веттели. Тот испуганно вжался в подушку.

— Ничего, так и в первый раз было, только воняло меньше, — шепнула Эмили, поймав его панический взгляд. Она как всегда держалась очень спокойно, но была бледнее обычного и не отпускала его руки.

— Это из-за каркадановой мочи, — сочла нужным пояснить мисс Брэннстоун. — Колдовство-то восточное, пришлось добавить, уж потерпите, — голос её, ровный, домашний, ужасно не вязался с изменившимся почти до неузнаваемости лицом.

Веттели уже приходилось наблюдать, как ведьмы творят свои чары, и всякий раз он удивлялся их преображению: белые до синевы лица, кажущиеся очень тускло подсвеченными изнутри; дикого цвета глаза — чаще всего жёлтые, реже — изумрудно-зелёные или красные, как сейчас; чёрные, будто обугленные губы; чёрные волосы, ореолом топорщащиеся вокруг головы, зловеще змеящиеся локонами. И неважно, какой цвет присущ их хозяйке в быту, блондинка она, брюнетка или вовсе рыжая — чары всех красят под одно.

— Что, хороша? — усмехнулась ведьма. — Представьте, ни разу не видела себя такой. Стоит в момент работы подойти к зеркалу — оно вдребезги. Живописца, что ли, пригласить? — она отставила зловонное варево с огня и присела отдохнуть на край кушетки, машинально похлопывая Веттели по ноге, обычно так баюкают младенцев.

— Что, уже всё? — обрадовался тот. Но радость оказалась преждевременной.

— Какое там! — безнадёжно махнула рукой Агата, она явно собиралась что-то сказать, но медлила, тянула время. — Всё ещё только начинается. Да! — она, наконец, собралась с духом. — Короче, у меня для вас дурные вести, милые мои. Очень, очень дурные.

— Какие? Ну же, не тяните, ради добрых богов! — нетерпеливо подалась вперёд Эмили, лицо её стало ещё бледнее, почти как у ведьмы.

Агата отвернулась, заговорила монотонно, глядя в плотно занавешенное окно.

— Ты верно догадался, мальчик. Твоя такхеметская зараза называется «кровь чёрных песков». Очень редкое и страшное восточное проклятие, вот уж не думала, что когда-нибудь с ним столкнусь. Между прочим, действие его отчасти схоже с обычным кельтским малахтом: в человеке заводится некая тёмная сущность и начинает медленно расти, выедая его душу, подчиняя его разум своей злой воле и, в конечном итоге, приводя к гибели. Но если в малахте на этом всё и заканчивается, по крайней мере, для данного индивидуума (несчастных потомков до седьмого колена в расчёт не берём), то «кровь чёрных песков» не оставляет человека и после смерти. Впрочем, к тому печальному моменту его уже и человеком считать нельзя и о смерти можно говорить с большой долей условности, поскольку жертва такхеметских колдунов превращается в чудовищную, почти неистребимую нежить, несущую гибель всему живому на своём пути. Так-то, мальчик мой. Прости, но я должна была тебе это сказать.

Ужас. Холодный, липкий ужас сдавил недоеденные остатки души. И плевать ему было в тот момент на эти самые остатки, и на собственную жизнь, и на гринторпские детективные коллизии, показавшиеся вдруг мелкими и незначительными.

Сто тридцать шесть неистребимых чудовищ, несущих гибель всему живому, ждут своего часа в казарме Баргейтского пехотного училища, а может, уже успели разбрестись по стране! — вот о чем он думал. Вот она — расплата за осаждённый Кафьот.

— Зачем нас впустили в королевство? Почему не убили сразу? — собственный голос показался чужим.

— Зачем впустили — не знаю, это уж пусть Министерство разбирается с военными. А не убили правильно, на этой стадии убивать вас уже нельзя, вы уже чудовища, пусть и не вошли в полную силу. Прости, мальчик, — она ласково погладила его по плечу.

Новая ужасная мысль заставила сердце панически шарахнуться о рёбра.

— Я убил! Я прикончил проклятого сержанта Барлоу! Что же теперь будет?!

Агата устало потёрла глаза.

— Ничего хорошего, конечно, не будет, но сейчас это не наша печаль. К убийствам в Гринторпе твой Барлоу отношения не имеет, это уже доказано.

— Кем?

— Ну, здравствуйте! Разве не вы с этой милой леди, — ведьма кивнула на мисс Фессенден, — пару недель назад подняли на ноги всех окрестных покойников? Что они вам сказали?

— Да, но ведь мы спрашивали их про дух Барлоу, — возразила Эмили мрачно. — О чудовище Барлоу речи не шло. Думаю, это разные вещи, и духи могли воспользоваться неточностью формулировки, чтобы утаить правду. Они часто так поступают.

— Верно, — согласилась ведьма. — Когда общаешься с потусторонним, формулировки должны быть предельно точными. К счастью, в нашем случае всё ясно и без духов. Не знаю, как ты это воспримешь, Берти, не хочется тебя лишний раз травмировать… Короче, чудовища, в которых превращаются жертвы «крови чёрных песков» после смерти, напрочь лишены разума. Они просто рыщут по свету и жрут, что видят. Вынашивать планы мести, совершать хитроумные убийства и оставлять добычу нетронутой — на такое они просто не способны по природе своей… — Веттели закрыл глаза и тихо всхлипнул, Эмили крепко сжала его руку. — Нет, тут действовал кто-то живой… ну, или пока живой… Ох, мальчик, ты совсем белый. Водички дать?

Веттели отрицательно помотал головой. Не хотел он водички, хотел неразбавленного виски, чтобы напиться вдрызг, забыться и ни о чём не думать. Интересно, как поведёт себя чёрная тварь, когда он будет валяться пьяным? Проявится или нет?

Но говорить о виски вслух он не стал, вместо этого спросил сердито и не по существу:

— Не понимаю, в чём разница между одержимостью и проклятием, если в обоих случаях внутри гнездится кто-то посторонний!

Сказал так, и самому стало стыдно, потому что лучшему выпускнику Эрчестера не к лицу задавать такие глупые вопросы и компрометировать своего учителя, тем более, такого выдающегося, как Мерлин, может быть, даже тот самый.

— Ты и вправду не знаешь? — удивилась мисс Брэннстоун. — Вас в школе не учили?

— Знаю, учили, — покаянно вздохнул Веттели. — Просто брякнул, не подумав, на нервной почве.

— Я не знаю, хотя нас тоже, кажется, учили, — призналась Эмили откровенно. — Правда, в чём?

— Нашли время для теоретизирования! — фыркнула ведьма, но всё-таки пояснила. — При одержимости в человека вселяется дух, представляющий собой отдельную, самостоятельную личность, обладающую разумом и злой волей, с ним, как правило, возможен диалог. Он всегда приходит извне и умеет покидать оккупированное тело по собственному желанию. Он способен эпизодически подавлять личность своей жертвы и подменять её, но никогда не сливается с ней и не разрушает её. Даже тот дух, что вселяется в свою жертву из мести, может погубить лишь её тело, но не душу, — мисс Брэннстоун говорила как по писаному, должно быть, это были выдержки из её лекционного курса. — С тёмной же сущностью, которая, в результате некоторых видов проклятий, внедряется в человека извне, а чаще зарождается в человеке из его собственных пороков, всё наоборот. У неё нет прошлого, нет отдельного разума — использует разум носителя, нет собственной воли — есть только одна-единственная задача: уничтожить человека как личность, разрушить его душу, а освободившееся тело либо полностью умертвить, либо занять, сохранив в нём подобие жизни. В итоге миру является бессмысленная тварь, служащая в дальнейшем слепым орудием мести проклинавшего. Именно с этим вариантом мы сейчас имеем дело.

— Не хочу! — жалобно простонал Веттели, пряча лицо в ладонях. — Не хочу становиться бессмысленной тварью и слепым орудием! Пожалуйста, сделайте что-нибудь, ради всех добрых богов!

— Агата, вы ведь можете как-то изгнать из Берти эту дрянь? — подхватила Эмили в тон, кажется, она уже готова была заплакать. — Вы ведь сняли него малахт!

Некоторое время ведьма молчала, с грустью глядя в их полные надежды глаза. Потом всё-таки заговорила.

— Могу, конечно, и изгнать, дело недолгое. Тут другая беда. Некоторые проклятия сконструированы таким образом, что их невозможно снять, не навредив носителю. «Кровь чёрных песков» — из их числа… — она вновь умолкла, отвернувшись.

— Что значит «не навредив носителю»? — уточнила Эмили деревянным голосом.

— Это значит, что выживают не все, — был ответ. — В нашем случае, один из десяти. Так пишут в арабских источниках.

— А что, неплохой шанс! — искренне обрадовался Веттели, на фронте случался расклад и похуже. Но Эмили с Агатой его веселье почему-то не разделяли, пришлось уговаривать. — Нет, а какой выход? Уж куда приятнее помереть более или менее человеком, чем бродить по свету безмозглым и хищным чудовищем, на радость чёрным колдунам Магриба! Так от меня останется хоть какой-то объедок души, может быть, он найдёт себе приют у одного из добрых богов. А иначе — вообще ничего, кроме зла.

Эмили склонилась над ним, заглянула в лицо огромными, полными слёз глазами.

— Помереть тебе приятно, да? А как я без тебя останусь, ты подумал?

Нет, об этом он подумать не успел. А подумал — и понял, что без Эмили нет решительно никакого смысла в дальнейшем существовании объедка его души, даже если коротать вечность ему придётся в обществе самого доброго из богов… Смысла нет — но выбора тоже нет. Подвергать опасности чужие жизни он не вправе.

— Мисс Брэннстоун, а если всё оставить, как есть — сколько у меня времени? Когда эта дрянь меня прикончит?

— К весне, — был лаконичный ответ.

В глазах Эмили блеснула дикая надежда. Она больше не думала об условностях и приличиях, выпалила прямо:

— К весне мы успеем зачать ребёнка. Мне будет ради кого жить.

Агата резко обернулась, глаза полыхнули ведьминым огнём.

— И думать забудь, девочка! На нём будет лежать то же проклятие. Надеюсь, вы ещё не успели?

— Нет, — тихо сникла Эмили.

— Гвиневра предрекала — к февралю, — горько рассмеялся Веттели. — Пожалуйста, Агата, давайте не будем тянуть с изгнанием. Сейчас я готов, а что будет дальше… — он умолк, потому что очень остро почувствовал: нет, не готов и помирать ни капли не хочет. Но надо. Ведь грядёт понедельник, и если сегодня останется в живых он, завтра неизбежно погибнет кто-то другой.

Эмили будто прочитала его мысли, не хуже феи Гвиневры или ведьмы Агаты.

— Мы будем за тобой следить, чтобы ты никого завтра не убил, — она всеми силами стремилась оттянуть неизбежное.

— А вдруг я решу перенести убийство на вторник, кто меня знает? — натянуто улыбнулся Веттели. — Не можете же вы следить за мной до весны? Эмили, милая, ну правда, один к десяти — это очень хороший шанс! И потом, не зря же Гвиневра вела речь о феврале? Феи умеют заглядывать в будущее, и в этом будущем мы оба были живы. Не огрызок же моей души она там видела? — на самом деле, он понятия не имел ни о пророческих способностях фей, ни о том, заглядывала ли Гвиневра в будущее или, по своему обыкновению, просто молола языком. Но в ту минуту это было и не важно. Главное — уговорить Эмили, хоть ненадолго вернуть ей надежду… да и себе тоже не помешало бы. — Ведь правда, мисс Брэннстоун?

— Правда, мистер Веттели, — кивнула ведьма. У неё были грустные, мудрые, всепонимающие глаза, огнём они больше не светились. — Устраивайся поудобнее, мальчик, посмотрим, что можно сделать. Вдруг всё не так плохо, как кажется? Этим арабским источникам под тыщщу лет, мало ли, что там понаписано. С тех пор магическая наука шагнула далеко вперёд… — она тоже себя успокаивала?

…На этот раз подглядывать он не стал. Закрыл глаза и стал вспоминать всё, что случилось в его жизни хорошего. Была в его воспоминаниях деревянная лошадка с шальным раскосым глазом, были яркие шапки цикламенов на нянином окне, её руки и её родное лицо, ощущение её тёплых губ на затылке. Были силуэты высоких башен Эрчестерского замка, красиво темнеющие на фоне закатного неба, и вдохновенный голос профессора, декламирующий старинную рыцарскую балладу о молодом Тэмлейне. Были каникулы в большом шумном доме, полном вредных девчонок и их не менее вредных подруг. Были друзья — теперь уже мёртвые, все до единого. Полыхали праздничные костры Белтейна, таращились огненными глазами фонари Самайна, потрескивали свечи Имболка — всем весело, все ещё живы! Было торжественное собрание: Норберт Реджинальд Веттели — лучший выпускник Эрчестера за последние пять лет! Тогда он был счастлив, воображал, будто это имеет какое-то значение… Потом — опасная, дикая красота древней Махаджанапади, за то, чтобы увидеть её, не жалко заплатить кровью. Новые друзья, верные, поверенные в боях — может быть, кто-то ещё жив. Такхемет… Нет, Такхемет, пожалуй, выпадает, ну его к богам! Забыть, скорее забыть! И месяцы в Баргейте — тоже. Зато потом — восхитительный, сказочный Гринторп: маленькая комнатка в башне, зелёные холмы, заснеженные дома, тенистый парк, полный древних воспоминаний и тайн, маленькая каменная сова с болтливой феей на голове… И Эмили — его Эмили! Нет, определённо, надо быть полным дураком, чтобы позволить себе умереть сейчас, когда жизнь так прекрасна!.. Вот если бы ещё не было так больно… Ах, да отчего же так больно-то?!

«Девочка, давай-ка быстрее за Саргассом, вдвоём нам не справиться!» — напряжённый голос ведьмы Агаты слышен будто издалека, уши, что ли, заложило? И воздух из комнаты куда-то подевался — пытаешься вдохнуть, а нечего. Страшно.

— Агата, он не выдержит, давайте прекратим, пожалуйста! Пульс совсем слабый…

— Поздно. Уже ничего не остановишь. Беги, девочка, торопись!

А дальше — красный туман и тишина…

6

Пробуждение вышло очень приятным.

Он лежал на мягком и удобном, тепло укрытый. Голова немного покруживалась, и почему-то болели рёбра, зато в теле была непривычная лёгкость, казалось, будто на месте его удерживает только одеяло, откинь его — и взлетишь.

Незнакомая комната, — интересно, как он в ней очутился и зачем? — была уютно затемнена плотной шторой, в единственную щель пробивался яркий солнечный луч. Там, за окном, сиял божий день… ах ты пропасть! Сегодня же понедельник! Неужели он пропустил уроки? Ох, какой стыд, как будет неудобно перед профессором Инджерсоллом и особенно перед мисс Топселл — из-за его проблем ей постоянно приходится перекраивать расписание! Но прежде у него хотя бы были уважительные причины, а теперь просто бессовестно проспал!

Ошарашенный этой мыслью, он попытался вскочить — не тут-то было. Единственное, что ему удалось — это оторвать голову от подушки, и то она сразу упала обратно. Вдобавок, чьи-то сильные руки легли ему на плечи, удерживая мягко, но крепко.

— Ш-ш-ш! — раздался над головой мягкий голос доктора Саргасса. — Не так быстро, Веттели, вставать вам пока рановато.

Прохладная ладонь успокаивающе погладила по щеке и задержалась на шее, там, где пульсирует сонная артерия.

Сразу стало жутковато. В такхеметском полевом госпитале так ласково обращались лишь с теми, кому в самое ближайшее время предстояло помереть. Да и пульс на шее обычно проверяли у тех, в ком уже подозревали покойников. Неужели вчерашняя история ещё не кончилась?

— Почему? — шёпотом спросил он, громче что-то не вышло. — Почему рановато? Я вообще где?

— В изоляторе, где же ещё, — терпеливо пояснил Саргасс. — А вставать рановато, потому что вы ещё не вполне пришли в себя. Через часок-другой, я думаю, можно будет попробовать, но не сию минуту.

— А! — обрадовался Веттели: кандидату в покойники не станут обещать, что он поднимется на ноги через часок-другой. — А где Эмили? — последнее, что он помнил, это как ведьма отсылает её за Саргассом. Сколько прошло с тех пор? Целая ночь? Он почувствовал, что соскучился.

— Я, наконец, прогнал её спать! — объявил Саргасс с гордым видом полководца-победителя. — Она вторые сутки отказывалась от вас отойти, хотя в этом не было никакой нужды. Ваше состояние давно уже перестало внушать опасения.

Ах, как это мило с её стороны, какая она любящая и заботливая, подумал Веттели сентиментально… Что?!!

— Что?!! Вторые сутки?! Какой сегодня день? — сколько же он проспал? Что скажет начальство?

— Вторник. Да не паникуйте вы так! Вы официально освобождены от занятий на неделю.

То ли у него всё было на лице написано, то ли доктор Саргасс тоже принадлежал к числу лиц, искушённых в безмолвной речи.

— На неделю! — от сердца отлегло, перспектива бездельничать ещё пару дней приятно грела душу, но место для тревоги в ней всё-таки осталось. — Боюсь, как бы меня всё-таки не уволили. Слишком уж часто я пропускаю уроки.

— Не переживайте, не уволят, — авторитетно заверил Саргасс. — Все очень рады, что вы остались в живых. Профессор Инджерсолл сам обещал к вам попозже зайти.

— Да, — кивнул Веттели, поудобнее устраиваясь на подушке — теперь он успокоился окончательно. — Я тоже рад. В какой-то момент мне казалось, что я обязательно умру, — доверительно признался он. — Просто чудо, что обошлось.

И тут доктор Саргасс смерил его долгим, странным взглядом. И ещё более странные слова произнёс, усевшись рядом на край кровати и как бы невзначай взяв за запястье.

— А знаете, Веттели, на самом деле не обошлось. Вы действительно умерли в воскресенье, в восемь тридцать пять пополудни.

— Я… что?! Умер? То есть, СОВСЕМ? — смысл услышанного дошёл до сознания не сразу, а когда дошёл, захотелось ещё раз умереть. — Значит, я уже того… труп? Бессмысленная нежить? — в глазах, стыд какой, стало горячо и мокро, сто лет такого не бывало. Только бы Саргасс не заметил! Неужели безмозглые и хищные чудовища тоже способны плакать? Стоило тогда помирать!

— Добрые боги, разумеется, не совсем! — поспешил опровергнуть доктор почти сердито. — Какая там нежить? Вас не было в этом мире три минуты двадцать пять секунд, кратковременная остановка сердца. К счастью, у вас очень живучий организм — даже удивительно при тех проклятиях, что на вас лежали, и при том состоянии, до которого они успели вас довести. Вопреки нашим опасениям, вас довольно легко удалось реанимировать, и уже к утру опасность, хвала добрым богам, миновала окончательно. Так что в своей принадлежности к числу живых можете не сомневаться.

— Спасибо! — выдохнул Веттели с чувством, непонятно кому адресуя свою горячую благодарность: своим спасителям, добрым богам или собственному живучему организму. Потом вспомнил о главном, и не столько спросил, сколько с удовлетворением констатировал казавшийся очевидным факт: — Значит, я стал нормальным человеком, и убийства, наконец, прекратились. Надеюсь, моё проклятие согласятся приравнять к одержимости и меня за них не повесят. Было бы обидно, правда?

— Правда, — серьёзно кивнул собеседник. — Это было бы действительно обидно. Но вас не повесят, даже не сомневайтесь. Потому что к убийствам вы не имеете никого отношения, теперь это доказано.

— Каким образом? — всё-таки он ещё плоховато соображал: доказательство могло быть только одно.

— Преступления не прекратились.

— Что?! Не может быть! — за долгий и многотрудный выходной день он так привык считать себя кровожадным чудовищем, что расстаться с этим убеждением оказалось нелегко.

Саргасс пожал худыми плечами, рассудительно возразил:

— Почему же не может? Да, вы были прокляты и медленно превращались в опасную нежить. Но до завершения процесса оставалось ещё достаточно времени, и ваша личность, кстати, не менее стойкая, чем ваш организм, почти не пострадала. Вы до последнего сохраняли контроль над собой и никаких злодейств не совершали. Это делал и продолжает делать кто-то другой.

— Кто? — быстро спросил Веттели. — В смысле, кто убит на этот раз? — он замер в ожидании ответа, мгновение показалось вечностью.

— Никто не убит. На этот раз злодей немного промахнулся. Всё утро за воспитанниками строго следили, к тому же мисс Брэннстоун устроила так, что на территории школы стали временно недоступны любые чары, в том числе отвод глаз. Поэтому убийца не смог подобраться достаточно близко к жертве. Удар был нанесён из окна второго этажа центрального крыла, когда мальчиков вывели во двор на утреннюю гимнастику. Серьёзно пострадал один из пятикурсников, нож пробил ему щёку. Пришлось везти на операцию в Эльчестер, жить, к счастью, будет.

— Из окна центрального крыла без применения чар попал ножом в щёку? Ничего себе — промахнулся! — восхитился такой меткости Веттели. Сам бы он, пожалуй, так смог, если бы очень постарался, а кто ещё?… Трое-четверо знакомых по Махаджанапади, ещё несколько по Такхемету. Но чтобы кто-то из штатских? Без специальной подготовки? Маловероятно!

— Подождите! А что это за утренняя гимнастика во дворе? — запоздало удивился он.

Доктор Саргасс саркастически усмехнулся, ответил вопросом на вопрос:

— Даже интересно, чем вы занимались на последнем педагогическом совещании, милый мой?

Веттели напряг память. Кое-что в ней таки всплыло.

— Сначала я слушал, как все ругаются по поводу краснухи: отменять уроки или нет?

— Так. А потом? — доктор напустил на себя суровый вид экзаменатора, допрашивающего нерадивого ученика.

Потом? Потом ему сделалось скучно до зевоты, и тут в рабочей папке предусмотрительной Эмили, среди разных полезных бумаг обнаружился карманный томик стихов Огастеса Гаффина, впервые вышедший в свет и робко презентованный ей накануне самим автором. Современная романтическая поэзия приятно скрасила их суровый педагогический быт. И пусть в некоторых местах им было очень трудно удерживаться от смеха, зато другие стихи были просто восхитительны; талант гринторпского поэта нельзя было не признать.

В общем, они очень мило провели время, но остаток совещания пропустили мимо ушей.

— Потом мы с Эмили немного отвлеклись.

— Неужели целовались, сидя в заднем ряду? — шутливо возмутился Саргасс, и Веттели подумал, что на самом деле доктор — очень приятный в общении человек, совсем не такой суровый, как кажется на первый взгляд.

— К моему большому сожалению, до этого не дошло. Зато мы читали стихи Огастеса Гаффина, — ответил он в тон.

— А-а! Вон оно что! — неожиданно обрадовался Саргасс. — Теперь мне понятно, почему вы то и дело хихикали. А я всё гадал: чего такого весёлого вы нашли в обсуждении педагогических вопросов?

— Разве мы хихикали? — очень удивился Веттели. — Мы так старались сдерживаться!

— Может быть, вы и старались, но получалось у вас плоховато. Мисс Топселл три раза смотрела на вас строго.

— Правда? А мы не заметили, ах как неловко! — Веттели совсем смутился, он и в самом деле почувствовал себя проштрафившимся учеником. Бедная, бедная мисс Топселл, наверное, она должна его ненавидеть! — Но что же с гимнастикой? — он, наконец, вспомнил, с чего начался разговор об их дурном поведении.

Доктор пренебрежительно махнул рукой.

— А! Это до нас дошли модные континентальные веяния! Якобы, физические упражнения на свежем воздухе в утренние часы способствуют укреплению организма подрастающего поколения. Лично я, как врач, убеждён: подрастающему поколению было бы куда полезнее посвятить лишние полчаса сну, а не ритмичному дрыганью конечностями на морозе… — «Золотой человек! Цены ему нет!» — умилился Веттели, — …но ваш, с позволения сказать, однополчанин Токслей успел заразить этой идеей большую часть коллег и господина директора в том числе… — «Вот! Из лейтенанта получился настоящий учитель — следит за континентальными веяниями, развивает педагогические идеи! А я, грешный, никуда не гожусь. Одна мне дорога — в гидравлики…» — Так что с понедельника у нас новое развлечение, хорошо хоть девочек пожалели. А Токслей, к слову, даже не удосужился присутствовать на «премьере» своего детища — бросил его на классных наставников, а сам укатил решать какие-то дела с наследством.

— У него дядюшка умер, — пояснил Веттели со знанием дела, и вдруг почувствовал, что тоже умрёт, если немедленно чего-нибудь не съест, — а я что-то проголодался.

— Ещё бы вы не проголодались, за двое-то суток, — усмехнулся Саргасс. — Сейчас я вам чего-нибудь раздобуду, а вы лежите смирно. Если у вас возникнут ещё какие-то потребности, не трудитесь вставать. Средство для их удовлетворения вы найдёте под кроватью, — вот как он деликатно выразился!

Доктор ушёл, а Веттели поспешил свесить одеяло до пола таким образом, чтобы казалось, будто оно само невзначай сползло. Вдруг войдёт кто-то посторонний? Не хотелось, чтобы он увидел лишнее.

Как в воду глядел! Стоило Веттели остаться одному, как с потолка ему на живот рухнула одна знакомая фея. Не то чтобы она считалась посторонней, но кое-что не следовало видеть и ей.

— О! — воскликнула она, поднимаясь с четверенек и отряхиваясь по-собачьи, кажется, приземление вышло не совсем удачным. — Ты перестал быть чудовищем? А что, тебе к лицу! Не сочти меня ксенофобом, но у всякого добропорядочного существа должна быть одна благонадёжная натура, а не десяток сомнительных.

— Десяток? — не на шутку перепугался Веттели. — Во мне ещё что-то лишнее осталось?

Наверное, он слишком громко завопил, потому что фея от неожиданности подскочила на несколько футов и снова упала на четвереньки. Зная характер собеседницы, он ждал, что его строго отчитают, но Гвиневра заговорила вполне миролюбиво.

— Ах, да не паникуй ты так, милый, тебе вредно волноваться. Ничего постороннего в тебе нет, только одна-единственная личность, данная от рождения.

— Слава добрым богам! — Веттели в изнеможении откинулся на подушку, неожиданный всплеск эмоций его порядком утомил. Зато какое же это удовольствие — чувствовать себя простым, нормальным человеком…

— Что?! «Простым нормальным человеком»? После того, как провёл за гранью жизни дольше трёх минут? Не смеши меня, пожалуйста! Один мой знакомый паренёк из Кармартена в ранней юности пробыл там от силы минуты две, после чего вошёл в историю под именем Мерлин… Ну-ну, не расстраивайся, я знаю, что магическая карьера тебя не прельщает, ты выбрал стезю гидравлика. Что ж, твоё право, всяк сходит с ума по-своему. Одного не понимаю: откуда в таком утончённом и интеллектуальном юноше, как ты, могла взяться эта нездоровая страсть к насосам, компрессорам и прессам? Должно быть, сказывается пагубное влияние проклятий, другого объяснения я не нахожу.

Веттели недоумённо моргнул, стараясь понять хоть что-то из её бурного монолога.

— Подожди, пожалуйста! Какая страсть? Какие насосы? Причём они тут вообще?

— Как — «при чём насосы»? — Гвиневра старательно изобразила возмущение. — А чем, по-твоему, занимаются гидравлики? Выращиванием оранжерейных роз?

— Ты знаешь, даже не задумывался над этим вопросом, — ответил Веттели честно. — Я слишком от него далёк.

— А-а! Так ты подумай, подумай на досуге, чему собираешься посвятить свою жизнь! Насосам, компрессорам, прессам и этим… как его? Демпферам, вот! — последнее слово в её устах звучало как ругательство. — Одна ему, видите ли, дорога — в гидравлики! Ничего лучше придумать не мог!

Вот оно что! Он опять слишком громко подумал, а она подхватила мысль, не уловив иронии, и распереживалась!

— О, великолепнейшая из фей Гринторпского парка! — провозгласил Веттели высокопарно. — Будет ли твоя душа довольна, если я прямо сейчас, не сходя с этого места, поклянусь любой клятвой, по твоему выбору, что никогда не имел серьёзных намерений заниматься гидравликой?

— Неужели? — фея не верила, смотрела подозрительно. — Тогда зачем было о ней думать так часто?

— Слово красивое, — брякнул он первое, что пришло в голову.

Фея глубоко задумалась.

— Да! — признала она наконец. — Гидра-а-авлика! Звучит куда мелодичнее, чем Гвиневра. Как думаешь, не пора ли мне поменять имя? — кажется, она не на шутку загорелась этой дикой идеей.

— Жизнь твоя, имя твоё, и решение, конечно, за тобой. Но так и знай: если ты поменяешь имя на Гидравлику, я из принципа стану звать тебя Насосой или Демпферой, — ответил он сурово.

— То есть, имя «Гидравлика» ты почему-то не одобряешь, — фея решила расставить все точки над «и».

— Категорически. Это вообще не имя.

— А «Гвиневра» тебе нравится?

— О! Это великолепное имя, звучное и царственное, уходящее корнями в историю, — заверил Веттели, хотя на самом деле и оно ему не слишком нравилось, казалось немного грубоватым. Возможно, наследникам старшей крови полагалось иметь более изысканный вкус, но он, что греха таить, предпочитал помпезным старинным Линеттам, Лионессам и Моргаузам традиционных, непритязательных Молли, Дженни, Эмм и Алис. Ну, и Эмили, конечно, Эмили вообще вне конкуренции.

— Ладно, убедил, — неохотно согласилась фея. — Оказывается, ты ретроград… Так-так, а чем это пахнет? Кажется, яичница с беконом? Очень кстати, ведь я голодна, как лев с единорогом вместе взятые, поэтому никакое другое блюдо не могло бы мне помочь. А так — лев получит бекон, единорогу достанутся яйца, вот оба и насытятся. Логично?

— Вполне, — согласился Веттели, и великодушно не стал уточнять, что вообще-то приближающееся блюдо изначально предназначалось лично ему, а не единорогам, львам и прочим геральдическим животным. Конечно, человек несведущий никакого великодушия в его поступке не усмотрел бы. «Подумаешь, — сказал бы он, — сколько там съест малютка-фея? Клюнет, как воробышек…» Да, спору нет, умела Гвиневра и крошками обходиться, если заставляла жизнь. Но поселившись в школе, фея пришла к выводу, что мелочиться больше нет нужды. Выбирала на блюде самый лакомый кусок, прикасалась ладошкой, и тот послушно уменьшался до размеров, пропорциональных едоку. А поскольку аппетит у эфирного создания был отменным, ей ничего не стоило в один присест прикончить, к примеру, четверть пирога, целую вазочку печенья или солидных размеров бифштекс. Мисс Фессенден, которая, в отличие от Веттели, не была склонна особенно деликатничать с бесцеремонной гостьей, однажды полюбопытствовала, зачем она так поступает, зачем надо уменьшать галету в десять раз, вместо того, чтобы отломить подходящий кусочек? Спросила, и узнала, что структура продукта существенно влияет на восприятие его вкуса, поэтому в уменьшенном варианте пища гораздо нежнее и аппетитнее, чем в изначальном. Эмили сочла объяснение разумным: в самом деле, кому понравится вместо сочного и жирного куска ростбифа грызть сухое и грубое мясное волокно в палец толщиной или царапать рот гигантской хлебной крошкой? С тех пор Гвиневре, случись ей явиться к столу, причитались вполне человеческие порции. Так что за свою яичницу Веттели опасался не без основания и утешался лишь тем, что у жареных яиц и бекона структуры, кажется, нет.

…Если явление лесной феи в стенах медицинского изолятора и произвело на доктора Саргасса какое-то впечатление, то виду он не подал. Веттели сначала даже решил, что тот её просто не увидел, и всерьёз обеспокоился, не сочтут ли его сумасшедшим: лежит, разговаривает сам с собой…

— Доброе утро, любезная леди, с кем имею честь? — осведомился доктор, являя собой образец невозмутимости и спокойствия.

Чего нельзя сказать о прислуге, вошедшей следом с подносом. Только огромный профессиональный опыт позволил ей не вывалить свою ношу на пол, а аккуратно водрузить на стол и только потом умчаться с визгом.

— Какая нервная особа! — осуждающе покачала головой Гвиневра. — Я бы не стала давать ей хорошие рекомендации… Так о чём бишь, мы? — и она принялась церемонно раскланиваться с Саргассом, а Веттели тем временем, под шумок расправился с половиной яичницы. Он бы и ещё успел съесть, но тут вошла Эмили, немного заспанная, немного взъерошенная и с рыжим пером в волосах.

Не надо было обладать искусством чтения мыслей, чтобы понять: в тот момент ей больше всего на свете хотелось броситься на шею любимому и слёзно, по-бабьи, причитать «ах ты мой родненький». Но мисс Фессенден была девушкой сдержанной, эмансипированной и вообще, настоящей леди. Поэтому она ограничилась восклицанием:

— Ах! Бекон! Мистер Саргасс, вы думаете, ему уже можно?

— А почему бы и нет? — пожал плечами доктор. — На несварение желудка он, вроде бы, не жаловался.

— Да, но ведь он чуть не умер! Мене кажется, лучше было бы обойтись более лёгкой пищей, хотя бы овсянкой.

— Тогда бы он точно умер, — заметила Гвиневра скептически, овсянку она терпеть не могла.

— Кхе-кхе! — сказал Веттели, ему наскучило, что о нём говорят в третьем лице, всё-таки он ещё не помер.

Тут Эмили всё-таки не выдержала: присела у кровати, уткнулась лбом в его колени и всхлипнула почти сердито:

— Берти, милый, ты бы знал, как ты меня напугал! Я думала, рехнусь за эти три минуты! Ещё никогда в жизни… — тут она снова всхлипнула и не стала продолжать.

Веттели пристыжено отодвинул тарелку с крамольным беконом — и только её и видели! К трапезе приступили лев и единорог.

…Скоро выяснилось, что у милейшего доктора Саргасса и мисс Фессенден принципиально разные взгляды на медицину, по крайней мере, в той её части, что касается непосредственно лорда Анстетта. Вставать?! Через часок-другой?! С ума сошли? Три дня минимум! Ладно, пусть не в изоляторе, пусть в своей комнате, но тогда она будет ночевать у него, и пусть все думают и говорят, что хотят, ей плевать!

Вот что было на это ответить? «Ладно, останусь в изоляторе»? Это будет выглядеть так, будто он избегает её общества, не хочет к себе пускать. «Конечно, приходи ко мне на ночь, я только этого и жду»? Получится, что он совершенно не дорожит репутацией любимой девушки, готов пожертвовать её добрым именем ради собственной прихоти. Уж и не рад был, что затеял этот разговор, лежал бы себе смирно, где положили — было бы гораздо легче жить.

— На твоё усмотрение! — он поднял руки, будто собрался сдаваться в плен. — Как ты сочтёшь нужным, так мы и поступим.

В итоге сошлись на ещё одной ночи в изоляторе с последующим самостоятельным переселением. Всё-таки великая вещь — дипломатия.

Гвиневра слушала-слушала их переговоры, а потом заявило прямо:

— Если бы вы уже поженились, у вас было бы гораздо меньше проблем.

— Как же мы можем пожениться, если нам запрещено покидать Гринторп? — резонно возразила мисс Фессенден. — А благословение родителей? А бабушка? Думаешь, она мне простит, если узнает, что я вышла замуж, не выслушав всех её напутствий, причитающихся по такому торжественному поводу?

— Ах, добрые боги, нашла проблему! Ну, выпиши их сюда, своих родных. Пусть приезжают в Гринторп с подарками и друида пусть захватят с собой, все местные — зануды, годятся только для похорон.

— Да не могу я выходить замуж в Гринторпе! Все женщины нашего рода вступают в брак в родном поместье, это наше непременное условие: или в Ицене, или нигде! Есть в жизни события, требующие соблюдения всех ритуалов и традиций, иначе не интересно.

Гвиневра хитро прищурилась:

— А если у твоего будущего супруга имеются свои традиции и взгляды на то, где именно следует вступать в брак? Как ты станешь выходить из положения?

— Никак. Нет у него традиций и взглядов, я уже спрашивала.

Спрашивала? Когда? От удивления Веттели чуть было не влез в дамскую беседу, хотя точно знал, что делать этого не надо. Откуда знал? От своего командира.

Капитан Стаут был очень сдержанным, даже замкнутым человеком, но однажды, перед самой передислокацией в Такхемет, без всякого внешнего повода перебрал арака, собрал вокруг себя самых юных офицеров (Токслей, к примеру, в их число не вошёл), и сказал им задушевно:

— Вот что, мальчики. Думаю недолго нам осталось служить вместе, полк наверняка ждёт переформирование. Поэтому напоследок, на случай, если кто-то из вас вдруг останется жив, — тут он нехорошо, жутковато рассмеялся, — хочу дать вам житейский совет. Никогда, слышите, никогда не вмешивайтесь в дамские разговоры. Это сохранит вам немало нервов. Обещайте мне это. Ну? Не слышу! Исполнять приказ!

— Обещаем, сэр! — хором выпалили они, как было велено. И разошлись в полнейшем недоумении, огорчённые и подавленные этой странной сценой. Тогда они вообразили, что у бедного капитана Стаута есть какая-то мрачная тайна, связанная с дамами и их разговорами, роковым образом повлиявшая на всю его судьбу. Двое особенно впечатлительных, а может, особо любопытных лейтенантов даже предприняли небольшое расследование, но так ничего и не выяснили…

Скоро полк переформировали, за два года в Такхемете капитан Стаут успел стать подполковником, под Кафьот он не попал и до сих пор оставался на службе. Из молодых офицеров уцелело всего несколько человек, причём полноценно живым мог считаться только Веттели, остальных ждала незавидная участь бессмысленных чудовищ…

По прошествии времени Веттели стал относиться к случившемуся как к курьёзу. Но о том нелепом обещании всё же не забывал — капитан Стаут умный человек, дурного не посоветовал бы.

А он его советом едва не пренебрёг, так был удивлён! Но потом напряг память и вспомнил: действительно, однажды, как бы между прочим, Эмили завела речь о семейных обычаях, и он ответил ей, что похвастаться таковыми не может, поскольку настоящей семьи никогда не имел. Кто бы мог представить, что тема эта имела прямое отношение к их будущей свадьбе?

Причём сама свадьба, кажется, тоже была вопросом давно решённым. Он даже засомневался: может, ему уже и официальное предложение своей избраннице делать не обязательно, раз всё и так ясно? Но подумал и решил: нет, всё-таки без этого не обойтись. Как ни крути, а трогательное предложение руки и сердца является едва ли не самой главной из брачных традиций, столь ценимых в роду Фессенденов. И не надо, пожалуй, с этим делом затягивать: по выходным в Эльчестере бывает художественный аукцион, наверняка удастся подобрать приличествующий случаю подарок и пару подходящих помолвочных колец…

— О! Да тут уже целая компания! И беконом пахнет!

Агата появилась на пороге, как всегда бодрая и жизнерадостная. В руках она держала что-то объёмистое, некий крупный, но нетяжёлый предмет, заботливо укрытый от посторонних глаз веселеньким шёлковым платком в розовый цветочек. Следом вошёл доктор Саргасс. И судя по его решительному виду, намерение он имел одно: компанию разогнать.

— Неплохо выглядишь, мальчик! Совсем другое лицо, даже узнать нельзя… Я имею в виду, если смотреть с той стороны, — уточнила ведьма к большому его облегчению. Как ни приятно было избавиться от проклятий, а всё-таки сделаться совершенно неузнаваемым ему бы не очень хотелось.

— Мисс Брэннстоун, мистер Саргасс, Эмили, я так вам благодарен за всё, что вы для меня сделали! Избавили от этой дряни, спасли мне жизнь, — все трое собрались вместе, и он поспешил воспользоваться случаем, чтобы сказать, что было должно. — Я…

Договорить ему не дали.

— Между прочим, могли бы сделать это и пораньше! — бесцеремонно перебила фея. — К чему было тянуть? Можно подумать, не видели, что с ним творится! То есть, лекари-то, конечно, не видели, куда им. Они только и способны, что измерять недужному температуру и удивляться: чего это он холодеет с каждым днём? Но чтобы лучшая ведьма Королевства с первого взгляда не распознала проклятого — такого быть не может. Ни за что не поверю! Сознавайся, Агата, ты надеялась его уморить?

Мисс Брэннстоун добродушно рассмеялась в ответ.

— Ох, и ядовитое ты существо, фея, именующая себя Гвиневрой! Ну разумеется, я видела, что бедный мальчик, мягко говоря, не в порядке, вот только помочь, к моему великому сожалению ничем не могла. Законы магии выдуманы не мной, а они гласят однозначно: ведьма не должна оказывать человеку помощь прежде, чем её об этом попросят. Иначе колдовство просто не подействует, так уж устроили наш мир добрые боги.

Гвиневра скептически покрутила головой.

— Что-то я всё больше сомневаюсь в их доброте! Ладно, не могла помочь, так хоть намекнула бы, что ли! Дескать, женщина, у твоего парня не всё ладно по магической части…

— Это уже было бы расценено как помощь, крошка.

— «Между прочим», — сердито вступила в спор Эмили, удачно копируя тон и манеры Гвиневры. — сама-то ты почему молчала? Тоже ничего не видела? Вроде нас, лекарей?

— Я?! — фея картинно вытаращила глазищи, ставшие чуть ли не в пол-лица — ужасное зрелище! — Я молчала! Да я ему сколько раз говорила: ты опасный, ты чудовище, у тебя целая прорва сущностей в одном-единственном теле! А проклятый он, или от природы такой — откуда мне было знать? Я же не учёная ведьма, а бедная маленькая фея, невинная и наивная, как дитя!.. Да, а что ты там прячешь под платком? — перебила он сама себя, — Не томи, мне же интересно! Я уже вся извелась!

— А! — спохватилась ведьма. — Это же «кровь чёрных песков»! Принесла показать Берти его проклятие.

— Правда?! — оживился тот. — Такое крупное? Показывайте скорее! — ему тоже стало интересно.

— Может, не надо? — засомневалась Эмили. — Ему тогда от простого малахта сделалось дурно. А эта гадость… бр-р, — она брезгливо передернула плечами. — Нет, Агата, его ещё рано волновать. Отложим до завтра.

— В самый раз меня волновать! — опроверг Веттели твёрдо. — До завтра я изведусь хуже Гвиневры! Не смогу уснуть всю ночь, — конечно, он бессовестно преувеличивал, но взглянуть со стороны на то, что едва не свело его в могилу, в самом деле, очень хотелось.

— И правда, что у вас там? — поддержал Саргасс, при всей своей невозмутимости, и он оказался не чужд простого человеческого любопытства.

— Ну, смотрите! — Агата жестом балаганного фокусника сдёрнула платок…

Это действительно была редкая гадость.

Сначала она показалась Веттели дегтярно-чёрной, вязкой, медленно кипящей жижей, наполовину заполнившей толстостенную полуторагаллонную бутыль. Но пригляделся и увидел: нет, не жидкость! Скорее, скопление маленьких чёрных червячков, суетливо копошащихся в одной плотной куче, пожирающих друг друга, перетекающих друг в друга, сливающихся в одно целое и распадающихся вновь.

Они были отвратительны. На них неприятно было смотреть, ещё хуже — сознавать, что вся эта пакость ещё недавно гнездилась у тебя внутри. Но падать от этого зрелища в обморок, как накануне от призрачной пиявки? Да с какой стати? Он видел трупы друзей и врагов, раздутые на жаре до неимоверных размеров, и чувствовал их запах. Видел, как в открытых ранах разводятся белые черви, выедают мёртвую плоть. Видел, как поднимаются из могил давно истлевшие мертвецы, скелеты, обтянутые ссохшейся кожей… Он столько падали, гнили и нежити перевидал на своём веку, что простая бутыль с материализованными чарами ну никак не могла его взволновать — зря Эмили переживала. Оставалось только удивляться, отчего накануне он так болезненно реагировал на заточённый в банке «малахт», тоже не слишком приятный, но чем-то даже забавный с виду. Похоже, излишне эмоциональным и чувствительным его делали именно проклятия. Избавился от них — и сразу обрёл былую твёрдость духа.

— Интересная штука! — заключил он с удивившим Эмили хладнокровием. — А что будет, если открыть?

Вопрос был чисто познавательным, но ведьма поспешно отобрала бутыль, будто опасаясь за её сохранность.

— Давай обойдёмся без экспериментов, милый. Думаю, эти прекрасные творения магрибской магии будут совсем не прочь вернуться к старому хозяину, а заодно обзавестись сотней-другой новых. Пойду-ка я их изничтожу, от греха! Мало ли вас таких, болезненно любознательных…

Ведьма ушла вместе со своей опасной ношей, за ней потянулись остальные, и Веттели остался наедине с собой — первый раз в своей новой жизни. Лежал в полутёмной комнатке, глядел в потолок и мучил себя воспоминаниями о жизни прошлой, постепенно осознавая всю её несуразность.

Получалось, что с того момента, как капитан Ветели, пошатываясь, покинул борт парохода «Королева Матильда» и растворился в вечном баргейтском тумане, он — лучший разведчик 27 Королевского полка, все огни и воды прошедший, — будто разума лишился, превратился в безвольного и неприкаянного идиота-сироту. Вёл себя — глупее не придумаешь!

За примерами далеко ходить не нужно. Зачем вообще было оставаться в этом грешном Баргейте, успевшем за несколько месяцев стать ненавистным до дрожи? Ещё в Такхемете на его имя пришел чуть не десяток писем с приглашениями: старые друзья отца и родители погибших друзей желали принять его в своём доме. Он не воспользовался ни одним, и не в гордости дело — просто забыл. Аккуратно перевязал ленточкой, сложил в мешок — они и теперь там лежат.

Ладно. Допустим, не захотел бы он ими воспользоваться осознанно — могло и такое быть, прежний, настоящий капитан Веттели привык решать свои проблемы самостоятельно. Почему он сразу не стал хлопотать о поступлении в университет? Сроки позволяли, экзаменационные баллы позволяли, что же касается платы за обучение… Да, отец был полностью разорён, никакого наследства сыну не оставил. Но ведь у всех без исключения людей родителей всегда двое! И кроме родни по отцовской линии есть родня по линии материнской. Года не прошло после смерти отца — лейтенант Веттели получил новое траурное известие, тоже не особенно его огорчившее: в Блэккерли, графство Кершир, скончался сэр Мортимер Айронсайд, эсквайр… Он почти не знал этого человека, но был его единственным наследником.

Дедово имение считалось небольшим, доход приносило скромный, но на оплату обучения хватило бы. А не захотелось учиться — мог поехать в Блэккерли, вести скромную жизнь сельского сквайра. Всё лучше, чем пропадать в чужом и враждебном Баргейте от голода, безысходности и тоски.

Короче говоря, возможностей достойно устроиться в мирной жизни было полно, а он вместо этого с тупым упрямством обивал пороги государственных учреждений в надежде на какие-то ветеранские пособия и льготы… Двадцать один год — хорош ветеран! Ох стыд, ох позорище… Ведь если бы не случайная встреча с его добрым гением Токслеем, он так и умер бы одинокий, в тумане большого города. Это он-то, выживший в девственных джунглях Махаджанапади и раскалённых песках Такхемета! Рассказать кому из сослуживцев — не поверят! Стыдно, добрые боги, как стыдно…

— Мальчик, прекрати немедленно себя изводить! — вдруг ясно и отчётливо прозвучал голос мисс Брэннстоун. Нет, не в комнате прозвучал — прямо в голове. Неужели он, вдобавок ко всему, безмолвно орал о своих бедах на весь Гринторп?! Только этого не хватало!

— Вот именно — на весь Гринторп, лучше и не скажешь! Я уже полчаса пытаюсь отвлечься от твоих громогласных страданий, но не могу сосредоточиться ни на чём полезном, а твоя подруга Гвиневра сидит у меня в лаборатории на банке с квасцами и рыдает в бумажную салфетку.

— Простите, Агата, я не знал, что так громко! — у Веттели загорелись уши, как у провинившегося школьника. Ах, что же делать, как жить дальше, если любая твоя мысль невольно становится достоянием всей магической общественности?

— Далеко не любая, не преувеличивай. Тебя так далеко слышно, только если ты особенно расстроен. В отличие, к примеру, от того же Огастеса Гаффина, который на безмолвной речи сочиняет свои неудобоваримые вирши, и окружающим приходится часами выслушивать его вдохновенное бормотание.

— Вот как? — сравнение с гринторпским поэтом Веттели несколько утешило и даже развеселило. Ведьма это немедленно отметила.

— Что, легче стало? Вот и молодец. Поверь, нет никакого смысла упрекать себя в том, в чём нет твоей вины. Ты был проклят, забыл? «Кровь чёрных песков» тогда ещё не набрала свою силу, но старый добрый малахт уже вовсю действовал. Глупости ты творил именно под его влиянием. Так что успокойся и забудь.

Но Веттели не мог забыть. Как говорила Агата? «Малахт использует слабости и дурные склонности своей жертвы, развивая их до состояния, опасного для жизни». Получается, он изначально был предрасположен к житейской беспомощности, безынициативности и слабохарактерности, а проклятие эти качества только выявило. Стыд, стыд и ещё раз стыд!

— Твоё проклятие, мой милый, здорово промахнулось. Оно должно было выявить ослиное упрямство и безнадёжное скудоумие! Скажи, примерно полгода назад или чуть раньше с тобой никакой неприятности не случалось?

Веттели на секунду задумался.

— Верно, я как раз попал в госпиталь. Думал, останусь без руки, и вообще… — очень неприятными были воспоминания, ну их к гоблинам.

— Вот видишь! — почему-то обрадовалась Агата. — Закономерное явление! В заведениях подобного рода любой, даже самый стойкий человек чувствует себя зависимым и беспомощным. Невзгоды временно ослабили твой дух, и проклятие поспешило вцепиться в первое, что подвернулось. Потому что прежде никаких дурных склонностей в тебе не обнаруживалось, и развивать ему было решительно нечего…

В общем, вылили на его страдающую душу галлоны целебного бальзама, дали почувствовать себя рыцарем без страха и упрёка, так что было бы просто невежливо продолжать самобичевание — это выглядело бы так, будто он напрашивается на новые комплименты. Веттели усилием воли заставил себя отвлечься от навязчивых и бесплодных воспоминаний и сосредоточиться на насущном. Правда, и здесь без угрызений совести не обошлось.

Проклятие проклятием, но ведь какое-то количество разума у него всё-таки сохранялось! Как же он мог пустить на самотёк дело об убийствах, в которых оказался замешан по уши? Почему с первого же дня не предпринял самостоятельного расследования, всё чего-то ждал и откладывал? Тем более, что некоторый опыт а подобных делах у него уже имелся. И в Махаджанапади, и особенно в безумном Такхемете ему, как почти всякому офицеру, исключая редких счастливчиков, не раз и не два приходилось проводить дознания по поводу тех безобразий, что творили его солдаты, измученные жарой до потери человеческого облика. Всякое случалось: пьяные драки со смертельным исходом, кражи, растраты, мародёрство, дезертирство, самострелы, предательства… Конечно, он был очень далёк от того, чтобы считаться мастером сыска, но Поттинджер от этого, судя по всему, находился ещё дальше. Надо было не надеяться на полицию, а сразу брать ситуацию в свои руки… «Да-да, Агата, я уже понял: это проклятия лишали меня всякой инициативы. Виноват, исправлюсь! Начинаю мыслить позитивно и конструктивно!»

…Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

Зато теперь у него имеется такое неопровержимое алиби, что лучше и не придумаешь: лежал, можно сказать, трупом, под неусыпным наблюдением нескольких человек. О! Между прочим, теперь все они — и Агата, и Саргасс, и самое главное, Эмили — тоже обеспечены алиби! И, за компанию с ними, профессор Инджерсолл вместе с многострадальной мисс Топселл — наверняка эти двое к утру уже были осведомлены о недееспособном состоянии своего сотрудника.

А преступник осведомлён не был. Иначе пропустил бы последний понедельник — и готово: вина лорда Анстетта практически доказана и тут же списана на проклятие.

Кстати, не в этом ли суть? Не потому ли убийца решил подставить именно его? Знал, что одному только капитану Веттели за чужие убийства не грозит виселица, и проявил, так сказать, человеколюбие… Знал? Откуда? Кто ещё в школе, кроме обеспеченной алиби ведьмы, мог видеть его тёмные сущности? Уж конечно, не химик с географом! Мистер Коулман, больше некому. Зачем ему это — другой вопрос. Чтобы гоблин убил человека, да ещё таким грубым, примитивным способом — подобного история Королевства, кажется, ещё не знала. Странно, очень странно!

…В любом случае, и он сам, и близкие ему люди теперь вне подозрений, так что о дальнейшем ходе расследования он мог бы, кажется, и не беспокоиться больше, пусть бы им и впредь занималась только полиция. Но нет! Теперь это для него дело принципа и вопрос чести. Да и убитых жалко — всё-таки люди были, пусть и не совсем удачные. Пять жертв, а от властей никакого толка! Разве это порядок? Нет, с преступником следует покончить раз и навсегда. И действовать надо быстро — следующий понедельник уже не за горами…

В этом боевом настроении он и заснул, сам того не заметив.

Ну, конечно же, из затеи Эмили продлить ему постельный режим ещё на два дня ничего не вышло.

Проснувшись поздним утром, Веттели обнаружил, что за окном сквозь прореху в тучках мягко светит белое зимнее солнце, с неба падают редкие, зато очень крупные снежинки, и в свежем сугробе самозабвенно, со счастливым визгом возится Вергилий, фокстерьер латиниста Лэрда. Увидел всё это и почувствовал, что вымрет, как доисторическое животное, если сразу после завтрака не отправится на прогулку и тоже не вываляется в снегу.

Эмили пробовала возражать (насчёт прогулки в принципе, про снег он предусмотрительно умолчал) — взывала к его разуму и аппелировала к доктору Саргассу. Саргасс сказал, что освобождённый от проклятий организм просто необходимо как следует проветрить. Но Эмили продолжала тревожиться и чуть не полчаса мучила потенциального супруга при помощи стетоскопа, термометра и чрезвычайно хитроумного прибора под названием «сфигмоманометр», после чего была вынуждена нехотя признать: в таком добром здравии он со дня их первой встречи не бывал ещё ни разу, поэтому для лёгкой пешей прогулки действительно нет никаких препятствий.

Валяться в снегу возле школы Веттели не стал, решил отойти подальше. Он давно заметил интересную вещь: как только ему случалось заняться чем-то, не вполне сообразующимся со статусом школьного учителя, рядом как из-под земли возникала целая орава учеников и принималась на него таращиться.

К примеру, однажды он залез на каштан. Дело было в выходной день, в деревне. Накануне западный ветер сорвал с верёвки любимую нянину скатерть, она запуталась высоко в ветвях и провисела там всю ночь. Наутро Веттели вызвался её добыть. Казалось бы, пустяковое дело, какие могут быть осложнения?

Но стоило ему взгромоздиться на дерево и спрятать трофей за пазуху, чтобы не мешал спускаться вниз, как из кондитерской лавки выпорхнула целая стайка… да какая там стайка — целый класс девочек, штук двадцать, не меньше! В первый момент они замерли от удивления, потом дружно посияли. И каждая из них, проходя мимо злополучного каштана, вежливо говорила: «Здравствуйте, мистер Веттели» — и делала книксен. И каждая улыбалась до ушей, словно это зрелище было лучшим из всего, с чем ей доселе доводилось встречаться. Интересно, почему детям доставляет такую радость вид их учителя, сидящего на древе? В тот момент он чувствовал себя полным идиотом.

А случай в школьной библиотеке, когда он заскучал над программой по естествознанию и принялся машинально рисовать разную колониальную нежить в процессе её, так сказать, питания! Очень художественно изобразил и гуля с оторванной рукой в зубах, и ветала над разрытой могилой, и ракшаси, вырывающую нерождённого младенца из материнского чрева, и уже добрался до такхеметской Амат, пожирающей грешные сердца, как вдруг обнаружил, что за его спиной стоят трое второкурсников и, заглядывая через плечо, затаив дыхание, наблюдают, как на бумаге возникают образы, один другого поганее и непристойнее (что поделаешь, одежды нежить не носит). Конфуз, иначе не назовёшь.

А когда они с Эмили, прогуливаясь по парку, решили залезть в грот, чтобы там в романтической обстановке поцеловаться, и обнаружили, что не им одним пришла в голову эта великолепная идея, что внутри уже обретаются три парочки старшекурсников! Они, конечно, попытались исправить положение возмущёнными воплями: «Безобразие, вас давно ищут, немедленно марш в школу!», но, кажется, никого не обманули…

Так что следовать примеру фокстерьера мистера Лэрда следовало как можно дальше от гринторпских стен.

Лорд Анстетт брёл через заметенную снегом лужайку для гольфа по направлению к парку и думал о том, как хорошо, что он всё-таки не помер. Мир вокруг был до невозможности прекрасен. В воздухе пахло морозом и снегом — только сейчас Веттели заметил, что из-за проклятия стал хуже различать запахи — улавливал лишь самые резкие и очевидные, без оттенков и полутонов. Теперь обоняние вернулось, и забытые ощущения кружили голову, от радости хотелось визжать. «Ах, как же я понимаю Вергилия!» — очень громко подумал он, и вдруг явственно услышал ответ:

— Неужели, сэр? Весьма похвально, в вашем-то юном возрасте! А я, грешный, сколько за него ни брался, к великому моему сожалению, так и не смог постичь. Вы не были бы так добры уделить мне четверть часа, если вечерком загляну к вам с книгой? Хотелось бы услышать ваши комментарии по поводу восьмой эклоги.

— Увы, досточтимый сэр, боюсь, именно этим вечером я буду очень занят! Не согласитесь ли вы перенести нашу встречу на завтра? — подумал Веттели панически. Во-первых, он понятия не имел, с кем ведёт этот безмолвный диалог, во-вторых, рассчитывал за вечер если не понять, то хотя бы перечесть упомянутую восьмую эклогу «Буколик». Единственное, что осталось из неё в памяти со школьных лет, это строки:

…И ненавистны тебе моя дудка и козы; противно,

Что борода у меня неподстрижена, брови косматы…

Вряд ли этого было достаточно для поддержания репутации знатока поэзии «Мантуанского лебедя».[14]

— Ну, разумеется, как вам будет удобно, сэр. Итак, до встречи завтра вечером?

— До встречи, сэр! Буду с нетерпением ждать вашего визита!

Знать бы ещё, чьего именно. Ужасно неловкая ситуация! Надо сегодня же переговорить с мисс Брэннстоун, не согласится ли она дать ему несколько уроков безмолвной речи? Или уместное будет сказать «безмолвного молчания»?

Только оказавшись на опушке кружевной, заснеженной дубравы, потрясающей воображение своим девственным великолепием, он, наконец, сообразил, что чуть не от самой школы шёл другой стороной. Как перескочил — сам не заметил! Наверное, это случилось от восторга. Между прочим, тоже повод для обращения к ведьме. Хорош он будет, если непроизвольное перемещение с одной стороны на другую войдёт у него в привычку, и он станет исчезать из класса прямо во время урока! Оно, вроде бы, заманчиво, но начальство подобное поведение вряд ли одобрит.

…На этот раз лесные обитатели встретили незваного гостя менее враждебно, во всяком случае, привычного писка: «Ай! Чужой! Прочь, прочь!» — не было. Должно быть, почувствовали, что угроза от него больше не исходит, а может, просто привыкли, что по их лесу шастают посторонние.

Какое-то время он просто бродил по тропинкам, позабыв об изначальной цели своей прогулки. Вспомнил, когда над головой, ехидно цокая, проскакала белка, и за шиворот ему посыпался крупный игольчатый иней, облепивший дубовые ветви на манер ёршика для бутылок; наверное, Огастес Гаффин привёл бы иное, более поэтическое сравнение, но Веттели пришло в голову именно это.

Подходящий сугроб нашёлся возле грота, того самого, где они с Эмили пугали влюблённых старшекурсников. Он пал в него навзничь с размаху, раскинув руки, и некоторое время лежал так, глядя в расчерченные белыми ветвями небеса, наслаждаясь земным бытием, едва не оборвавшимся раньше срока. Но скоро под куртку стал проникать холод, пришлось подниматься на ноги. А потом он даже не заметил, как эти самые ноги вынесли его к озеру.

Оно так и не замёрзло, так и лежало средь окружающей белизны зловещим чёрным зеркалом, казавшимся воротами в какой-то иной, недобрый мир. Веттели даже заколебался, подходить или нет? Но любопытство всё-таки взяло верх, интересно было посмотреть, что это за «другое лицо», упомянутое Агатой?

Подошёл, заглянул с такой осторожностью, будто боялся, что из глубины кто-то выскочит и схватит. И увидел.

Нет, лицо, конечно, было его собственное, вполне узнаваемое. Но выглядело оно по эту сторону даже лучше, чем хотелось бы. Скажем так: если бы он увлекался любительским театром и ему, к примеру, досталась роль несравненного сэра Ланселота или того же молодого Тэмлейна, он мог бы играть их без грима, ограничившись только соответствующим эпохе париком. Откровенно говоря, Веттели предпочёл бы видеть себя более мужественным и брутальным. Но на душе было слишком легко, чтобы огорчаться из-за такой малости. «Пустяки. Годы всё исправят. В любом случае, это лучше бледной мертвоглазой образины, отразившейся в этих водах прошлый раз», — так он сказал себе и ушёл, не оборачиваясь, хотя за спиной кто-то принялся томно и призывно вздыхать, послышался плеск, будто большая рыбина била по воде хвостом.

Обратный путь вышел совсем коротким, он проделал его по собственным следам, уже не надо было задерживаться на развилках, соображая, куда дальше идти — всё-таки лес по эту сторону не был точной копией Гринторпского парка, требовались некоторые усилия, чтобы сориентироваться в нём без провожатой.

…Две невысокие фигурки, одетые в форменные школьные пальто и красные шапки, двигались по белой равнине в сторону реки. И это в самый разгар учебного дня! С такого расстояния — от лесной опушки, вдобавок, со спины, Веттели не мог их узнать, но ясно было, что парни не старше четвёртого курса, слишком уж несолидно они перемещались в пространстве: то вприпрыжку, то срываясь на бег, то снежками начинали швыряться, то принимались вытаптывать что-то в снегу. Они вели себя очень вольно и беспечно, без малейшего осторожности, поэтому Веттели в первый момент даже вообразил, будто снова перепутал стороны, и собрался себя ругать. Но бросил взгляд на холмы, безмятежно зеленеющие средь снегов — и душа ушла в пятки. Сторона была ЭТА! В смысле, ЧУЖАЯ! И двое юных оболтусов разгуливали именно по ней, неотвратимо приближаясь к смертельно опасным холмам!

— Стоять! Назад! — заорал он во всю мощь лёгких, напрочь срывая остатки голоса.

О странное дело — звук будто увяз в воздухе, пискнул жалким, замученным эхом и угас шагах в десяти. Прогульщики даже ухом не повели, продолжали весело скакать навстречу своей гибели. Веттели машинально, не задумываясь, повторил попытку. Результат был прежний, а на третий раз вместо крика получился один только сдавленный хрип.

Тогда он заорал мысленно. Если эти юные негодяи способны перейти на другую сторону, вдруг они и безмолвную речь сумеют уловить?

— Стоять, уроды! Ни шагу дальше! Назад, не то сам убью! — прозвучало, конечно, не слишком педагогично, но в ту минуту Веттели не волновала форма — только результат.

А его, результата, не было! То есть, дрянные мальчишки безмолвную речь услышали как миленькие — вдруг замерли, не сговариваясь, будто наткнулись на невидимое препятствие тревожно заозирались по сторонам. Но радоваться было рано. Случилось то, что должно было случиться: каждый вообразил, что ему почудилось, каждый сделал вид, будто ничего особенного не произошло, оба продолжили путь. Но если раньше они никуда специально не спешили: останавливались, чтобы зачерпнуть снега для снежка, петляли, гоняясь друг за дружкой, то теперь с мрачной решимостью двигались вперёд, наперекор чужому голосу, загадочным и пугающим образом звучавшему в голове.

Давно, ох, давно не Норберту Реджинальду Веттели, лорду Анстетту, не приходилось так бегать! Пожалуй, с тех самых пор, как в Махаджанапади за их маленьким разведывательным, мирно возвращавшимся из дальнего рейда, отрядом погналась разъярённая самка грифона — случайно напоролись на гнездо.

Позднее этот случай был причислен к разряду забавных, но в тот момент, когда средь руин древнего скального города блеснуло что-то яркое, жёлтое, что-то испуганно запищало в несколько голосов, и тут же из-за высокой груды отёсанных камней, некогда слагавших стену дворца или храма, выскочила здоровенная разъярённая тварь размером с измельчавшего льва (а вовсе не в восемь раз крупнее оного, как трактуют античные источники), им было ох как не до смеха!

У твари была орлиная голова, но с ушами, и звериное тело. Она шла, встав на дыбы, переваливаясь на когтистых птичьих ногах, за спиной хлопали короткие, непригодные для полёта крылья, из клюва вырывался яростный клёкот. Она была ужасна. Лейтенант Веттели не стал винить своих людей за то, что они бросились врассыпную, не дождавшись команды.

Вряд ли грифониха имела намерение их убивать, скорее всего, просто отгоняла от гнезда. Однако, они успели промчаться целую милю, прежде чем обнаружили, что никто их не преследует, и в изнеможении повалились в пыльную траву…

Тогда Веттели казалось, что они побили все мыслимые рекорды скорости, и человек просто по природе своей не способен бежать быстрее. Но теперь ему это, похоже, удалось. Расстояние между ним и мальчишками стремительно сокращалось, он верил, что успеет…

Нет, не успел!

Или успел, с какой стороны посмотреть.

Остановить парней вовремя не удалось, они переступили ту невидимую черту, что обитатели холмов считали границей своих безраздельных владений, и даже немного углубились внутрь. Зато он очень своевременно сбил их с ног, спихнул в знакомый овражек: ещё секунда, и лежать бы им на чужой стороне со стрелами в груди — ищи-свищи, куда подевались воспитаннички!

Стрелы просвистели мимо, упали в снег. Красивые белые стрелы с алым опереньем и чёрной кельтской вязью по древку — чтобы нельзя было отвести. Захватить, что ли, одну для Токслея, если удастся унести ноги?

— Мистер Веттели, это вы? — всхлипнув, проблеял один из мальчишек, по имени… Нет, забыл. И второго, всхлипывающего молча, забыл тоже. У третьего курса естествознание шло всего раз в две недели, не успел всех упомнить, а эти ещё и похожи были, будто родные братья: глаза голубые, волосы золотистые, физиономии нежные — старшая кровь налицо.

— Нет, не я! Это пожилой друид из Норрена, явился на церемонию шестого дня луны! Какого гоблина вас сюда занесло, юные идиоты, скажите на милость?… Тихо! Лежать, не дёргаться! — над головами вновь засвистели стрелы, мальчишки заметались, пришлось удерживать силой, за шкирку и рожицами в снег — стало не до разговоров. Оно и к лучшему, иначе он мог наговорить ещё чего-нибудь лишнего, слишком был зол. До страсти обидно было бы погибнуть, когда жизнь только-только начала налаживаться.

А сиды, похоже, взялись за них всерьёз: отпускать живыми не собирались и стрел не жалели. Если бы не спасительный бортик оврага, все трое уже походили бы на дикобразов с красивыми красно-белыми иглами на спине. Давно, давно не приходилось Веттели лежать безоружным под обстрелом. Пожалуй, с тех самых пор… но нет, теперь не время для воспоминаний! Если обитатели холмов пойдут в атаку, спасения уже не будет. Надо спешить.

— Эй! — он тряхнул за плечо одного из перепуганных мальчишек, того, что выглядел посмелее. — Как вы попали на эту сторону? — и прикрикнул сердито: — Отвечай, когда спрашивают!

— На какую сторону? — непонимающе залепетал тот, похоже, с терминологией фейри они знакомы не были.

— На ЭТУ. Сюда. В этот мир. Называй как хочешь, только ответь, каким образом вы это проделали?

— Мы… мы не хотели… не нарочно…

— Что? Прекрати ныть, отвечай по существу!

— Мы крались за мистером Коулманом. Знаете, мистер Веттели, на самом деле он…

— Знаю. Дальше.

— Он шёл-шёл, раз — и пропал, мы следом… и вот.

— Ясно. Как собирались возвращаться?

— Ой! Мы не подумали…

— Так. Сейчас я поползу и тоже пропаду. Вы следом. Ползём на животе, строго вдоль борта, зад кверху не поднимаем, голову тем более. Всё ясно?

— Да, сэр.

— Исполнять!

Увы, самые простые решения не всегда бывают самыми верными. Миг — и успевший наловчиться Веттели был уже по другую сторону, лежал на обычном гринторпском поле, чуть поодаль мирно белели холмы. Вокруг не было ни души. Мальчишки остались там. Ни через полминуты не появились, ни через минуту… Пришлось и ему спешно возвращаться назад. Настроение было паническим, он ожидал худшего.

Слава добрым богам, оба были живы, свернулись комочками и тряслись, то ли от страха, то ли уже начали замерзать. Больше он им вопросов не задавал, и так всё было ясно: перейти на другую сторону сам лорд Анстетт, семикратный потомок кого-то-там, уже умел, перевести других — нет. Печально, но факт.

Тогда он попробовал докричаться до школы, что-то вроде «спасите-помогите, заберите нас отсюда, пропадаем!» Неважно, кто услышит: ведьма, фея, гоблин — лишь бы отозвались.

Но и это не помогло — в ту же минуту в холмах грянула безмолвная песнь, заглушила его мысли, как барабанный бой — нежную флейту.

«Гуси летят на Гуалад-ир-Хав, но в небе кружится коршун.

Дрозды летят на Гуалад-ир-Хав, но в небе кружится ястреб.

Крапивник летит на Гуалад-ир-Хав, но в небе кружится сокол.

Чужие идут по нашей земле, но в небо взлетают стрелы.

Чужие идут по нашей земле, но ждёт их Гуалад-ир-Хав[15]» —

зловеще гремело в голове. Вдобавок, сиды умели безмолвно передать звук волынок.

Мальчишки в ужасе зажали ладонями уши, да разве этим поможешь? От грохота чужих мыслей можно было сойти с ума. Веттели поневоле перестал «кричать», и — о счастье! — песнь тоже умолкла. Жить стало легче, но рассчитывать на помощь извне больше не приходилось — только на себя. Тогда, для начала, лорд Анстетт решил пойти на переговоры с врагом.

— Достопочтенные! — воззвал он безмолвно, очень стараясь быть вежливым, потому что старшие народы это ценят. — Мы вторглись на вашу территорию без злого умысла, по неведению и недомыслию и очень сожалеем о содеянном. Позвольте нам уйти!

Ответ последовал незамедлительно.

— Нет! Вы умрёте, презренные полукровки! Неведение — это не оправдание! Таким, как вы, вообще не место в мире, по обе его стороны.

Вот и поговорили вежливо.

— Эй! — он сменил тон. — Если вы не отпустите нас миром, мы вынуждены будем оказать сопротивление.

В холмах надменно рассмеялись.

— Неужели? Это, несомненно, благороднее, чем вопить о помощи, но что ты сможешь нам противопоставить, человек? У тебя нет никакого оружия, и те, кто с тобой — не поддержка, а обуза. Вы беззащитны пред нами.

Веттели стало смешно.

— И вы считаете благородным с нами, безоружными и беззащитными, воевать, при этом указывая, что звать на помощь — неблагородно?

— Это не война, это казнь, — последовал ответ. — И принять её можно по-разному. Можно с честью, можно с позором.

Больше ему не было смешно. Но принимать казнь он не собирался, вообще никак. Потому что «безоружный» и «беззащитный» это далеко не одно и то же. «Нет, господа, хотите вы этого или не хотите, но вы получите именно войну», — со злорадством подумал он, не заботясь о том, будет ли услышан вражеской стороной.

Есть такое полезное магическое устройство — фламер, стреляет оно огненными шарами, это все знают. Но кто сказал, что стрелять огненными шарами можно только при помощи фламера? Конечно, это совсем другой уровень боевой подготовки, обычно простые офицеры им не владеют, только военные маги. Но были из этого правила исключения, и капитан Веттели в их числе.

…Он ещё не встал на ноги после памятного сражения с ракшасом, поэтому уже третий день блаженствовал — валялся в палатке без мундира, читал «Метаморфозы» (не потому, что причислял себя к поклонникам творчества Публия Овидия Назона, просто ничего другого не нашлось) и грыз галеты, раздобытые специально ради такого случая предприимчивым капралом Пуллом.

Зачитался, поэтому не сразу заметил вошедшего. Полковой маг, подполковник Хеддвин ап Кинварх (поговаривали, что он из друидов) шагнул в палатку неслышной звериной походкой, стал в изножье и несколько минут изучающе взирал на юного лейтенанта, самозабвенно увлеченного пищей духовной и телесной и, вопреки мрачным прогнозам, вполне живого.

К чести Веттели, присутствие постороннего он ощутил довольно скоро, тем чувством, что обычно называют «шестым». Обернулся, узрел подполковника, панически пискнул, попытался вскочить, чтобы приветствовать старшего по званию подобающим образом.

— Ах, да лежите смирно, лейтенант, рано вам ещё прыгать! — невидимая сила мягко прижала его к походной койке. — Значит, вы всё-таки не умерли…

Последний вопрос был чисто риторическим, но Веттели дисциплинированно и бодро откликнулся:

— Так точно, сэр, не умер!

Ему очень захотелось, чтобы ап Кинварх, убедившись в этом, поскорее ушёл. Неприятно иметь дело с человеком, пророчившим тебе скорую кончину. Но подполковник уходить не собирался.

— Вы окончили Эрчестер?

— Да, сэр.

— Вашим учителем был профессор Мерлин?

— Так точно, сэр.

— Какой у вас экзаменационный балл по магическим дисциплинам?

— Высший, сэр.

— Хорошо. Вы мне подходите.

— Простите, не понял, сэр.

Ему объяснили: Соединённое Королевство открыло второй фронт в Такхемете. Возникла острая нехватка магических кадров, поэтому на прибытие пополнения приказано не рассчитывать, а готовить боевых магов на местах, из числа наделённых способностями офицеров и даже солдат, если таковые проявят себя соответствующим образом.

Вот так и вышло, что Веттели, в компании с Токслеем и ещё двумя способными офицерами на два месяца попал в ученики к подполковнику ап Кинварху и в передышках между боями штудировал магическую науку в той её части, что касается непосредственно ведения боевых действий. Именно с тех самых пор он виртуозно отводил глаза и пули, его заговорённые ножи летели противнику точно в правую глазницу, как бы небрежно он их ни метал, а огненные шары срывались прямо с кончиков пальцев, без всякого фламера. Хотя с фламером всё равно было удобнее: уходило вдесятеро меньше сил. Как ни крути, а до настоящего мастерства ему оставалось ох как далеко, в таком деле краткосрочными курсами не обойдёшься…

…Да, до настоящего мастерства ему было далеко, поэтому на подобный эффект он сам, честно признаться, не рассчитывал. Это был, так сказать, предупредительный выстрел в воздух. Точнее, не в воздух, а в засохший дуб, коряво возвышающийся меж двумя соседними холмами. Лишние силы он решил не расходовать — ещё пригодятся, поэтому шарик произвёл небольшой, всего-то с кулак, и негорячий, красный. Остальное было заслугой другой стороны, подпитавшей его более чем скромное творение своей неиссякаемой магической мощью. Он глазам не поверил, когда уже в полёте шарик начал раздуваться и яростно белеть, превращаясь в огненную сферу, вроде той, что удаётся извлечь из фламера на пределе его мощности… или нет, даже за пределом! Это, без преувеличения, уже на противоголемную гаубицу тянуло!

Оглушительный взрыв потряс изнанку мирного Гинторпа — уже позднее Веттели узнал, что даже с той стороны в школе зазвенели стёкла и на кухне скис целый бидон молока. Огромное дерево полыхнуло свечой и тут же перестало существовать, на его месте осталась лишь воронка с отвалом, шириной ярда в три-четыре на глаз. (Оценить её глубину он не мог, но судя по высоте отвала, была она немалой).

С холмов донеслась отнюдь не благородная брань, не стоило бы детям такое слушать, а гордым сидам — произносить. От старшего народа Веттели столь разнузданного поведения не ждал, поэтому удивился. Хотя, зная Гвиневру, мог бы и не обольщаться по поводу других фейри — с какой стати им быть воспитаннее маленькой лесной феи, служащей образцом невинности в человеческом фольклоре?

Зато с тактической точки зрения его удивление оказалось полезным — удачно скрыло замешательство по поводу собственного неожиданного могущества. Дальше нужно было лишь правильно развить ситуацию, а это капитан Веттели всегда умел.

— Видели? — безмолвно проорал он, стараясь перекрыть чужие мысли. — Дайте нам уйти, или следующий шар разнесёт ваш холм изнутри! — да, так уж полезно устроены магические шары, что взрываются исключительно при попадании в намеченную цель, а случившиеся на пути препятствия просто проходят насквозь, из какого бы вещества те ни состояли (специальная магическая броня, понятно, не в счёт).

Должно быть, в холмах совещались — молчание затянулось минут на десять, под конец Веттели поймал себя на том, что на нервной почве насвистывает себе под нос мелодию весьма фривольной песенки «У рыжей красотки из Банбы», популярной в солдатских кругах. Оставалось только надеяться, что малолетние воспитанники Гринторпа ещё не настолько испорчены, чтобы узнать её мотив.

Наконец от холмов пришёл ответ.

— Убирайтесь прочь, проклятые твари, мы не станем вам мешать.

— О! — не смолчал Веттели, хотя, пожалуй, стоило бы. — Да разве проклятые твари такие! Видели бы вы меня пару-тройку дней назад, когда я ещё был чудовищем!

Мальчишки уставились на него в немом изумлении, в холмах неразборчиво ругнулись.

Назад они не бежали — летели так, что ветер свистел в ушах (красные форменные шапки оказались не приспособлены к большим скоростям, почти сразу слетели, остались где-то в снегу). Вообще-то, фейри никогда не лгут, но Веттели опасался, что у кого-то из сидов при виде бегущей мишени попросту сдадут нервы — как в воду глядел. В воздухе свистнуло, один из мальчишек взвизгнул — стрела пробила куртку сбоку, тела, кажется не задев.

Дальше он действовал по наитию, не задумываясь. Просто сцапал парней, одного за ворот, другого за локоть, что уж под руку подвернулось, и, зажмурив глаза — так проще — нырнул на свою сторону прямо на бегу, увлекая их за собой.

С другой стороны что-то лежало, кажется, бревно. Споткнулся, полетел головой вперёд, мальчишки попадали сверху, забарахтались в снегу. Сколько-то шишек было набито, и один нос расквашен в кровь, к счастью, не его, а то Эмили была бы недовольна. Но по сравнению с вражескими стрелами это всё пустяки. Так он и сказал пострадавшему, когда тот побледнел при виде крови. Как ни странно, мальчишка сразу же успокоился, если не сказать, повеселел.

Вообще-то, по-хорошему, их следовало примерно отчитать, чтобы впредь не совали носы, куда не положено, но Веттели не стал — это занятие показалось ему слишком скучным. Ограничился тем, что велел обоим отправляться прямиком к Саргассу («И только попробуйте забыть по дороге, куда шли! Нарочно потом проверю!»), а сам побежал в комнату, сбросив обледенелые одежды, наскоро облачился в сухое, аккуратно причесался и пред очи своей избранницы предстал уже в облагороженном виде. Она с удовольствием вгляделась в его оживлённое лицо, в котором свежие розовые краски явно преобладали над привычными мертвенно-зеленоватыми.

— Ну, как прогулка? Проветрил организм?

— О, да! — ответил он, не вдаваясь в подробности. — Прогулка прошла превосходно! Проветрился так, что лучше не бывает.

…После пятичасового чая его настигла совесть, и он пошёл сдаваться. Нашёл профессора Инджерсолла и честно признался, что организм его в полном порядке, самочувствие великолепное, поэтому для дальнейшего пропуска занятий нет никаких причин, и к исполнению должностных обязанностей он готов приступить уже завтра.

— Вот как? — по лицу директора было видно, что слова подчинённого особого доверия у него не вызвали. — Вы уверены? Знаете, когда я видел вас в понедельник, вы не то что на здорового, на живого-то были не очень похожи. Честно говоря, я опасался худшего.

— О-о! — протянул Веттели легкомысленно. — Так это когда было! А сегодня уже среда.

— Среда, — рассеяно кивнул профессор. — Это вы верно подметили, именно среда! Я как раз сегодня собирался навестить вас в изоляторе.

— Спасибо, сэр! Только меня там уже нет. Отпустили и даже разрешили гулять.

— Очень хорошо! Очень рад за вас, мой милый, — профессор ласково похлопал его по плечу. — Но знаете что? Отдохните-ка вы всё-таки до понедельника, так мне будет спокойнее. К тому же, мисс Топселл уже всё равно изменила расписание — не перестраивать же его ещё раз?

Последний аргумент чудесным образом усыпил остатки совести лорда Анстетта, и больше он эту тему не поднимал и даже извечные тетради проверять не стал, хотя, конечно мог бы. Вместо этого он поделил остаток дня он между расследованием и Вергилием (тому, который Публий Марон, а не фокстерьер).

Сначала собрал и вписал в таблицу сведения о последней жертве: «Оскар Флайт: — внутренний двор школы, напротив центрального крыла — метательный нож — однокурсники — движение в окне второго этажа — ученик, 5 курс, очень глуп и склонен к патологической лживости — родители приёмные: отец (сотрудник министерства путей сообщения), мать, родная сестра». Ещё раз пробежал глазами графу «личность жертвы» и почувствовал обиду за симпатичного чудака Фаунтлери — в какую-то неподходящую компанию тот затесался.

Потом отправился в библиотеку, углубился в чтение текстов и учёных статей, попутно в памяти всплыло кое-что со школьных лет, и ближе к полуночи мнимый знаток Вергилия мог если не сделать по его творчеству собственные комментарии, то, по крайней мере, поддержать разговор.

Наверное, это вредно, читать так много античной поэзии на ночь. Сначала долго не получалось заснуть, потом замучили сны о козах, овцах, коровах, упитанных амурах с колчанами красно-белых стрел и пастухах, излишне чествующих Вакха. Проснулся с несвежей головой и смутной, неоформленной тревогой в душе. Какая-то маленькая, незаметная заноза сидела в ней и мешала быть счастливым. Так бывает, когда забудешь что-то важное, и знаешь, что забыл, и мучительно, но бесплодно пытаешься вспомнить. Что-то было вчера неприятное, ускользнувшее от внимания… Что это было, когда?

— Что ты ходишь как сомнамбула? — встревожилась Эмили. — Тебе нехорошо? -

— Нет, хорошо мне, я даже сказал бы, прекрасно!

— продекламировал он нараспев, гекзаметр оказался заразительной штукой.

— Только вот память меня, к сожаленью, подводит,

никак не припомню,

что я такого вчера на прогулке видал!

Вместо того, чтобы успокоиться, она встревожилась ещё больше:

— У тебя провалы в памяти?! Я говорила, тебе ещё рано вставать…

— Нет у меня никаких провалов, клянусь! — он перешёл на нормальную речь. — Вчера заметил краем глаза что-то странное, но отвлёкся и упустил из виду. Теперь хочу вспомнить, и никак. А оно, кажется, важное.

— Ты действуй по системе, — посоветовала Эмили. — Повтори мысленно всю прогулку, шаг за шагом, (ох, знала бы она, что это была за прогулка!) и вспомнишь.

— Нет, — возразил он, хотя идея сама по себе была хорошей. — Мысленно — не стану. Повторю-ка я её в действительности (по своей стороне, разумеется!), вдруг снова наткнусь?

…Половину дороги до леса он шёл по собственным следам. Потом они оборвались — значит, именно здесь он нечаянно перескочил на чужую сторону. Выглядело это странно — шёл человек, и вдруг не стало, будто взлетел.

Знакомыми аллеями быстро выбрался к замёрзшему пруду, потоптался минуту-другую — нет, не то! Лес вообще ни при чём, дело определённо было позднее. Вернулся, от опушки побрёл к спящим под снегом холмам, ах, какой у них обманчиво-мирный вид! А ведь где-то здесь, прямо под ногами спасительная канава, и во-он оттуда сыпались стрелы — не нырнуть бы невзначай! Да, здесь, значит, они сидели, сидели… Хотел подобрать стрелу, для Токслея, но не успел? Снова не то. Стал бы он так беспокоиться из-за какой-то стрелы! Ладно, едем дальше… Точнее, бежим. Примерно отсюда берём курс на школу… или левее надо забирать? Нет, всё верно! Вон, впереди, что-то темнеет, снежное месиво посреди нетронутой белой равнины. Да, это и есть то самое место, где они так неудачно вынырнули на свою сторону, едва друг друга не покалечив. Он тогда ещё споткнулся, кажется, о бревно… Стоп! Откуда здесь, на луговине, взяться бревну?

Веттели ускорил шаг, ему стало тревожно до жути. Он уже подозревал, что именно должен увидеть.

И увидел. Хотя, не совсем то. Он ждал, что это будет самая первая, ещё никому не известная жертва школьного убийцы, какой-нибудь пришлый молодой парень, которого однажды ранним утром, по первому снежку, случайно занесло в Гринторп только за тем, чтобы он тут же пал, пронзённый колющим предметом в глаз.

Но человек, чьё окоченевшее тело Веттели не без брезгливости отрыл из-под снега, оказался далеко не юным. На вид ему можно было дать хорошо за семьдесят, хотя не исключено, что при жизни он выглядел моложе. У него были густые седые волосы, смёрзшиеся в один ком, кустистые брови и совершенно целые глаза, ничего постороннего из них не торчало. Дорогая, респектабельная одежда и добротная обувь однозначно указывали на то, что покойник не принадлежал к числу нищих бродяг, имеющих обыкновение спьяну замерзать по сугробам. Он вообще не замёрз, хотя несведуюший человек подумал бы именно это: упал пожилой, подвыпивший человек, а подняться не смог… Или сердечный приступ у него случился, или нашлась другая причина, естественная в таком возрасте. Но Веттели знал точно: даже будучи старым и пьяным вдрызг, очень сложно упасть на ровном месте так затейливо, чтобы напрочь свернуть себе шею. Её и с посторонней-то помощью непросто свернуть, большая сила нужна. В общем, это было несомненное убийство…

Кто там пару недель назад пропал в деревне, его ещё искали с собаками? Странно, конечно, что не нашли. Полковник Гриммслоу — так, кажется? Да, будет теперь гринторпскому констеблю новая работа!

Чувствуя себя немного раздосадованным, Веттели побрёл в деревню. Это называется, «отдохнул»! И что за невезение такое? Разве мало в Гринторпе народу? Почему всех окрестных покойников должен находить именно он?

Счастье ещё, что гринторпский констебль был человеком толковым. Осмотр места преступления, опрос свидетеля, протокол — всё было проделано чрезвычайно оперативно. Очень скоро Веттели был свободен, пошёл дожидаться вечера. Думать о неприятной находке он больше не стал, уверенный, что она никак не связана со школьными событиями последних недель.

День вообще выдался чрезвычайно беспокойный.

Сначала, как мы уже сказали, был труп. С новым трупом в Гринторпе опять объявился инспектор Поттинджер и потряс бывшего главного подозреваемого до глубины души, принеся ему свои извинения. Вот уж чего не ждали, так не ждали! Делал он это грубовато, по большому счёту, не столько прощения просил, сколько сам себя успокаивал, что ошибиться может каждый, никто из смертных от этого не застрахован. Но сам факт раскаяния был налицо, и Веттели вдруг почувствовал, что начинает воспринимать эрчестерского полицейского как неотъемлемую часть Гринторпа, со всеми вытекающими последствиями. Его скверные манеры больше не раздражали, наоборот, казались колоритными и самобытными, не лишённым своеобразного очарования. В общем, не то простил, не то просто привык.

Между прочим, инспектор обмолвился вскользь, что из числа подозреваемых вместе с Веттели исключен и его однополчанин: в день совершения преступления Токслея неоднократно видели даже не в самом Эльчестере, а в скольких-то милях от города, в поместье его родственника — прислуга подтвердила. Эту новость Веттели отнёс к разряду приятных.

Вслед за Поттинджером вдруг явилась целая военная делегация из Баргейта, в составе пяти человек: военные маги в чинах от капитана до подполковника и два майора из разведки. Сначала все решили — это по поводу гибели Гриммслоу, всё-таки был полковник, хоть и отставной. Но скоро выяснилось, что гринторпские происшествия их нисколько не заботят, а явились они опять же по душу условно-демобилизованного капитана Веттели. Их интересовало всё, что было связано с кафьотским проклятием и процедурой снятия оного. («Прости, мальчик, — извинялась позднее ведьма. — О применении магии такого уровня, как в твоём случае, мы обязаны докладывать в министерство, а оттуда, видно, сообщили в ваше ведомство».)

Разговаривать на эту тему ему не хотелось, но маги настаивали, и их можно было понять: на их шее висело чуть не полторы сотни потенциальных чудовищ и одно, скорее всего, уже состоявшееся по милости капитана Веттели. Поэтому он старался на все вопросы отвечать как можно обстоятельнее и добросовестнее, позволил произвести над собой какие-то малопонятные и не совсем безболезненные магические манипуляции и под конец свёл их с мисс Брэннстоун, справедливо полагая, что её сведения будут на порядок более ценными. Ведь когда, к примеру, хотят испечь пирог — рецепт спрашивают у повара, а не у самого пирога.

Представители магического сословия моментально нашли общий язык, имеющий до обидного мало общего с обычным альбионским: половина разговора шла на латыни, другая половина состояла из таких специальных, видимо, тайных терминов, что неискушённые слушатели, даже зная латынь, при всём желании не могли ничего понять.

Разведчики заскучали, Веттели начал потихоньку пробираться к двери, и тут один заметил как бы вскользь: поскольку никаких препятствий для дальнейшего прохождения службы не осталось, майор Анстетт волен вернуться в строй в любой удобный для него момент.

В этом месте ему стоило немалого труда, чтобы удержаться от нервного смеха: сначала он был условно-демобилизованным, теперь вдруг оказался повышенным в звании, видимо, тоже условно. «А-а-а! — заорал бы он, если бы всё ещё оставался проклятым. — Да ни под каким видом не вернусь, тьфу-тьфу через левое плечо!» Но, свободный от деструктивного влияния проклятий, ответил сдержанно и дипломатично: «Я непременно обдумаю ваши слова, господа». Потому что мало ли как может повернуться жизнь?

Военные вскоре ушли, но они были не последними его визитёрами в тот в долгий и насыщенный день. На вечер у Веттели была назначена ещё одна встреча.

Он ждал её с волнением, боялся ударить лицом в грязь — почему-то страшно захотелось произвести впечатление великого знатока Вергилия. Казалось бы, зачем? А вот приболело, и всё тут! Знать бы ещё, на кого это впечатление придётся производить…

Тихий, робкий стук в дверь заставил его подскочить чуть не до потолка.

На пороге топтался смотритель Коулман, с тяжёлым фолиантом под мышкой и без намёка на привычную маскировку.

— Добрый вечер, лорд Анстетт, надеюсь, я не слишком грубо нарушил ваши планы на этот час? — приветствовал он церемонно.

— Что вы, я вас давно жду! Очень рад визиту! — Веттели не пришлось кривить душой, он в самом деле был рад гоблину, потому что смутно опасался кого-то худшего.

— А ничего, что я к вам так… запросто? — спросил мистер Коулман доверительно и немного смущённо. — Вам ведь и без того давно известно, кто я есть. Знаете, так утомительно постоянно носить чужую личину, следить, чтобы не спа́ла некстати, чтобы не вышло никакого конфуза… В конце концов, перестаёшь ощущать себя самим собой. Так хочется иногда отвести душу…

— Ах, ну разумеется! — заверил Веттели с жаром, он чувствовал себя польщённым таким доверием. — Я счастлив видеть вас в любом из ваших обличий, как вам будет удобно! Располагайтесь, мистер Коулман, не угодно ли чаю?

От чая гость отказался под тем предлогом, что гоблины его вообще не пьют. Оно и к лучшему, потому что к чаю у Веттели по-прежнему ничего не было, даже совершенно необходимого молока, пить бы пришлось на континентальный манер. Может быть, гоблин просто об этом знал?

…Они начали с упомянутой восьмой эклоги. Оказывается, мистера Коулмана, в целом восхищённого столь детальным и достоверным описанием приворотного обряда, повергала в недоумение фраза:

«Справлю обряд колдовской, помутить попытаюсь волшбою

Здравый любовника ум: все есть, не хватает заклятий.

Дафниса вы приведите домой, приведите, заклятья!»

Гоблин никак не мог взять в толк, для чего ворожее непременно понадобилось сводить несчастного возлюбленного с ума? Почему бы ей не ограничиться простым приворотом, без крайностей? Это жестоко, в конце концов! Да и ей что за радость, держать в своём доме душевнобольного?

Пришлось вести долгую беседу об особенностях и странностях человеческой любви.

Постепенно разговор охватывал всё новые и новые сферы творчества поэта, от «Буколик» перешли к «Энеиде», затронули утомительные «Георгики» — выяснилось, что каждый едва осилил их половину, углубились в более поздние произведения, добрались до Артурианской эпохи…

Ближе к одиннадцати в башню поднялась Эмили — пожелать любимому спокойной ночи.

— …как хотите, мистер Веттели, — донеслось из-за двери, — но меня не покидает навязчивое ощущение, будто, «Буколики» и «Эквитемики»[16] созданы совершенно разными авторами, не имеющими друг с другом ничего общего, кроме, разве, принадлежности к роду человеческому. Иной стиль, иной слог, иной взгляд на жизнь, в конце концов! Как вы это можете трактовать?

— Ах, мистер Коулман, примите в расчёт пять с лишним веков, разделяющих эти творения! Я понимаю: вас, как представителя старшего народа, такой срок не впечатляет, но для нас, людей, он воистину огромен! Человек не может прожить полтысячи лет и не измениться. Да и останется ли он именно человеком — это тоже большой вопрос. Если мы обратимся к источникам, то увидим, что поздний Вергилий, в бытность свою при короле Артуре…

Эмили послушала минуту-другую и тихо, на цыпочках удалилась.

Беседа затянулась заполночь, к обоюдному удовольствию.

— …Удивляюсь, мистер Веттели, почему вы, так тонко чувствующий поэзию юноша, берёте на себя труд преподавать банальное естествознание и, уж не обижайтесь на старика, отвратительнейшее военное дело? Неужели эти дисциплины действительно вас привлекают? Почему вы не похлопочете о должности учителя словесности? Право, вам бы это гораздо больше подошло!

— Ну что вы, мистер Коулман! У меня нет нужного образования, я не более, чем дилетант. Да и место занято, притом весьма квалифицированным специалистом. Думаю, Огастес Гаффин был бы и вам куда более полезен, чем я…

Но гоблин в ответ поморщился и передёрнул ушами.

— Ни в коем случае! Мне бы даже в голову не пришло обращаться к этому снобу! Он почему-то вообразил, будто всё возвышенное и прекрасное в этом мире — удел одних только юных златокудрых поэтов, а тот, кто, уж простите старика за грубость, мордой не вышел, пусть сидит у себя в кладовке и пересчитывает смены белья!.. Ах батюшки! — видно, упоминание о кладовке вернуло мистера Коулмана с небес на землю. — Время-то, время первый час! Заговорил я вас, однако, а ведь вы были… нездоровы, вам нужно отдыхать! До свидания, мистер Веттели, и доброй вам ночи. Сердечное спасибо за приятнейший вечер! — он раскланялся и поспешно засеменил к дверям, но вдруг обернулся, или вспомнив о чём то, или на что-то решившись. — И всё-таки я должен вам сказать! Это не в обычаях нашего народа, но после того, что вы сделали для меня…

«Разве я что-то сделал? — слишком громко мелькнула удивлённая мысль. — Просто посидели, поговорили по душам, мило провели время…»

— Ах, мистер Веттели, как вы думаете, много ли в этой школе найдётся человек, готовых поговорить по душам с гоблином? А для нас это ценно, поверьте. Очень, очень ценно… Так вот. Хочу, чтобы вы знали… Мне известно, что вы числите меня среди подозреваемых в школьных убийствах… Только не вздумайте смущаться или огорчаться, я решительно не в обиде! Тем более, что совсем недавно вы сами возглавляли собственный список, и в предвзятости вас никак нельзя обвинить. Я завёл этот разговор лишь затем, чтобы помочь вам сузить круг поиска. Вы ведь знаете, что мы никогда не лжём, и большее, на что способны, это утаить правду? Я её больше таить не хочу. Слушайте: я не совершал ни одного из школьных убийств, как, впрочем, и убийств вообще. Это первое. Второе: тот, кто их действительно совершил, не нападал на жертву с другой стороны, иначе я бы почувствовал… все бы почувствовали чужака в момент перехода. Имел место банальнейший отвод глаз. И, наконец, третье. В этой школе кто-то один вас люто ненавидит. Это не простая недоброжелательность, с какой здесь встречают персон не своего круга — её вы, наверное, уже успели испытать. Это именно ненависть, холодная и расчётливая — я сегодня это ясно уловил, будучи рядом с вами. И исходит она, надо полагать, именно от убийцы. Поэтому будьте осторожны, мистер Веттели, мне очень тревожно за вас. Вы ещё так молоды…

Гоблин всхлипнул и удалился, маленький, серенький, с тяжёлым фолиантом под мышкой. А Веттели, глядя ему вслед, впервые подумал о том, что если убийца — человек в годах, то пятилетняя разница между старшими учениками и кое-кем из их учителей может показаться ему незначительной. Нельзя сказать, что эта мысль его обеспокоила — так, мелькнула и ушла. Было это последствия недавних проклятий, или просто привык на войне не думать о таких вещах — кто знает?

7

— Полиция бездействует, а очередной понедельник приближается. Я хочу, чтобы вы поручили мне произвести дознание частным образом и наделили соответствующими полномочиями внутри школы, сэр, — сказал он профессору Инджерсоллу прямо.

Директор удивлённо, пожалуй, даже немного затравлено взглянул поверх очков. Было очевидно, что настойчивая просьба Веттели застигла его врасплох.

— Да, но мне казалось, для таких дел требуется определённый опыт, — пробормотал он.

Веттели прикинул в уме.

— Три случая недопустимого мародёрства, пять краж полкового имущества, четыре убийства рядовых и одно убийство офицера. У меня есть опыт, сэр.

Профессор задумался на минуту, потом лицо его прояснилось.

— Пожалуй, вы правы, Берти! Было бы неплохо, если бы кто-то, наконец, занялся расследованием всерьёз и, так сказать, изнутри. Какие именно вам требуются полномочия?

— Доступ к личным делам учителей и старших воспитанников, плюс разрешение ссылаться на вас, если мне понадобится кого-то опросить. Просто иначе мне никто ничего не скажет. Не захотят разговаривать, — в голосе Веттели не было ни обиды, ни горечи, он просто констатировал факт. Но профессор счёл нужным погладить его по рукаву, пообещать, что скоро всё наладится, а приказ о проведении дознания будет подготовлен сегодня же.

…С документами Веттели управился за пару часов — в Гринторпе не любили разводить бюрократию, бумаг было мало, и сведений они содержали тоже мало. Единственное, что удалось извлечь полезного — это данные о прохождении службы. Военное прошлое имели: физик, географ, доктор Саргасс, как он и подозревал, и ещё, как ни странно, тишайший астроном Льюис, в юности служивший во флоте. А латинист Лэрд в анкете в числе своих хобби указал охоту.

Там же, в школьной канцелярии, Веттели пришло в голову новое соображение, неприятное до страсти. Рано он исключил из числа подозреваемых тех, кому было известно о его плачевном состоянии в минувший понедельник, ох, рано! Все его выводы на этот счет были верны лишь в том случае, если убийца мог остановиться по собственному желанию. А если не мог? Вдруг ему непременно требовалось набрать определённое количество жертв для тайного ритуала, или его больной мозг непрерывно требовал крови, поэтому он просто вынужден был продолжать своё чёрное дело, не взирая на внешние обстоятельства или уже понимая, что их тоже можно обратить себе на пользу?

В общем, недавняя радость оказалась преждевременной: с чего начали, к тому и вернулись. Настроение сделалось хуже некуда. Очень уж это противно — подозревать во всех тяжких близких тебе людей. Чувствуешь себя последней дрянью, стыдно смотреть людям в глаза.

Но свободный от проклятий капитан Веттели… ах да, теперь уже майор Анстетт умел справляться с эмоциями. Целый день он рыскал по школе с непроницаемым лицом и толстой тетрадью в руках и, стоически игнорируя косые взгляды и язвительные замечания коллег, проводил «опрос свидетелей» — так он назвал для себя эту процедуру. Цель её была проста: установить с точностью до минуты и указать на плане, где именно находился каждый из сотрудников и старших учеников школы в момент совершения последнего преступления, кого при этом видел и кто мог видеть его — Веттели решил пойти по горячим следам и на более ранние случаи пока не отвлекаться.

Итог своей бурной деятельности он демонстрировал вечером Эмили, с гордостью, но и с недоумением тоже.

Гордость его была обоснованной: работу удалось провернуть воистину титаническую! План школы, аккуратно вычерченный тушью на большом листе веленевой бумаги, густо пестрел значками и цифрами, обозначающими чьи-то живые души, и стрелками, указующими, кто на кого смотрел. Каждый из обитателей Гринторпа старше пятнадцати лет (за исключением Токслея, как обычно уехавшего в Эрчестер ещё накануне, и одной из прислуг, отправившейся в деревню за зеленью к обеду) обрёл своё место на чертеже.

Это и стало причиной недоумения. Получалось, что у них, у всех до единого, на момент преступления имелось алиби! Каждый находился на виду, как минимум, у двух человек и просто не имел физической возможности совершить злодеяние. Как такое понимать?

— Нет, сегодня я уже точно ничего не пойму, даже думать не стану, — сказал он, утомлённо моргая. Есть выражение: «на ногах не стоять от усталости». Так вот, о ногах уже и речи не шло. Голова не хотела держаться на шее прямо, всё куда-то заваливалась, и на покрасневшие глаза то и дело наворачивались слёзы. Зато настроение заметно улучшилось, потому что труд — он облагораживает. — Подумаю завтра с утра. А теперь давай о чём-нибудь другом, чтобы отвлечься, — умолк на минуту и добавил: — Лучше всего о свадьбе… только я лёжа, ладно?

— Ладно, — согласилась Эмили и укрыла его пледом. По лицу её вдруг пробежала тень. — О свадьбе, о свадьбе… — голос стал тихим и печальным. — А знаешь, ты изменился, избавившись от проклятий.

— Конечно, изменился, — охотно согласился он. И вдруг испугался, даже привстал. — Разве это плохо? Ты не рада?

Эмили рассмеялась, толкнула его обратно, взъерошила ему волосы.

— Разумеется, хорошо, тут двух мнений быть не может! Но раньше, когда проклятия тебя разрушали, ты был… какой-то уязвимый, что ли. А теперь стал такой… стремительный, — она медленно подбирала слова. — Я не уверена, что нужна тебе по-прежнему, понимаешь?

До этой самой минуты он наивно воображал, будто вся его житейская дурость проистекает исключительно из проклятий. Что стоит от них избавиться, и он в мгновение ока превратится в подобие Токслея — прирождённого ловеласа, галантнейшого кавалера с великолепно подвешенным языком, легко и непринуждённо рассыпающимся в любезностях перед окружающим дамам и всегда чувствующим подходящий для этого момент и умеющим этим моментом воспользоваться.

Увы и ах, его ждало жесточайшее разочарование!

Как поступил бы на его месте Токслей? Уж конечно, он обрушил бы на голову своей избранницы целое море комплиментов, доказывая, что она самая прекрасная из всех женщин на свете и нужна ему, как сама жизнь (в отношении Эмили это было бы истинной правдой без толики преувеличения).

А что сделал Веттели? Энергично помотал головой и воззрился на любимую с таким видом, с каким одно не блещущее умом парнокопытное обычно взирает на новые ворота.

— Нет! Не понимаю! А что мне нужно?

Мисс Фессенден отвела взгляд.

— Какая-то другая женщина, более… соответствующая. Красивая. Блестящая. Светская, в конце концов. Я кто? Я только играю иногда в «настоящую леди», ради удовольствия своих родных. По внутренней сути же — простой школьный врач, и другой жизни не ищу. Я просто не заслуживаю такого парня, как ты. Вдруг ты не будешь со мной счастлив?

— Ты… меня?! Я — с тобой?!! НЕ БУДУ СЧАСТЛИВ?!! — от изумления он, все последние месяцы не устававший гадать, за что добрые боги ниспослали ему, такому заурядному, ничего особенного из себя не представляющему молодому человеку, небесный дар в лице мисс Фессенден, растерял последние остатки дара речи. Особенно возмутительной показалась мысль о какой-то там блестящей светской особе, смеющей стать у них на пути. — Пусть она только сунется, эта твоя другая женщина! — обещал он мрачно. — Я ей всё скажу, что думаю, уж не постесняюсь. А без тебя я вообще жить не могу. Ты только не бросай меня, ладно? Не то я того… умру! — это прозвучало совсем уж жалобно, но, должно быть, очень искренне. Эмили рассмеялась.

— Чудо ты моё!

Склонилась, поцеловала в щёку. Он тоже поцеловал её в ответ, и уже далеко не в щёку…

…— Ну, всё, всё! — она отстранила его через какое-то время, мягко, но решительно. — Достаточно на сегодня, иначе не знаю, чем это кончится. То есть, наоборот, знаю. Ты же не хочешь, чтобы я шла с тобой под венец, лишённая девичьей чести?

— Хочу, — ответил Веттели честно. Пресловутую девичью честь он склонен был считать скорее досадным излишеством, нежели достоинством невесты.

— А о наших семейных традициях ты позабыл? — осведомилась Эмили с напускной свирепостью, стукнула его подушкой по шее и заклеймила: — Развратник!

— Да! Я такой! — важно кивнул он, выдавая желаемое за действительное.

Лучшее время для того, чтобы думать о важном, — утро, когда ты ещё не до конца проснулся, и посторонние, чисто житейские мысли тебя пока не отвлекают. Лучшее положение — горизонтальное: тогда крови легче добраться до головы, что стимулирует мыслительные процессы.

К такому глубокому умозаключению пришел не до конца проснувшийся майор Анстетт в процессе обдумывания вчерашней загадки. Трудно сказать, насколько оно было справедливым, но ответ действительно нашёлся быстро. Точнее, ответы. Одно из двух: либо убийца достаточно силён в магии, чтобы навязать свидетелям ложные воспоминания, либо он вообще не принадлежит школе… Да! Он приходит в школу со стороны, но при этом прекрасно ориентируется в её планировке и внутреннем распорядке. Он пробирается в здание, никем не замеченный, потому что умеет ловко отводить глаза. Вершит своё чёрное дело и исчезает бесследно. Хитрый, опасный и неуловимый, может быть, одержимый, может быть, проклятый…

Он всегда действует очень расчётливо, но однажды ему просто не повезло: неподалёку от школы его заметил и узнал несчастный Честер Гриммслоу. Хоть и пьяницей был отставной полковник, и в больших летах, а всё-таки подготовленному офицеру не так-то просто отвести глаза. Вот откуда на поле для гольфа взялся заиндевевший труп со свёрнутой набок шеей — это наш убийца избавился от ненужного свидетеля! Ему даже тело прятать не пришлось, снег в тот понедельник валил, будто небо прохудилось. Полковника занесло в считанные минуты, так и провалялся бы до самой весны, если бы не случай, в общем-то, непредвиденный. Ведь как ни крути, а поле для гольфа зимой — не самое людное место…

Сложнее другое: почему этот чужак так хорошо знает школу изнутри, откуда получает сведения обо всём, что в ней происходит? Пробирается скрытно и следит? Маловероятно. День за днём отводить глаза нескольким сотням человек — на это даже профессиональному магу никаких сил не хватит. Значит, убийца вхож в Гринторп открыто, или был вхож раньше, или имеет осведомителя. Может быть, он родственник или близкий друг кого-то из учителей или обслуги, может, недавний выпускник, имеющий младшего товарища среди нынешних учеников, бывший сотрудник, уволенный и затаивший обиду, приходящий работник вроде трубочиста или крысолова…

Да, но с какой стати всем этим людям ненавидеть новичка Веттели, не причинившего им никакого зла, и вообще, ни малейшего отношения к ним не имеющего?

А кто сказал, что источник ненависти — именно убийца? Совсем необязательно питать душевную неприязнь к тому, на кого пытаешься свалить свою вину, это можно делать и из хо лодного расчёта. А за кандидатами в личные враги далеко ходить не надо, достаточно вспомнить, что единственной из всей школы, кому мистер Гаффин, отчаянно смущаясь и краснея, подарил книгу своих стихов, была мисс Фессенден… Ну конечно! Такую девушку, как Эмили, не полюбит только круглый идиот. А Огастес — он хоть и странен не в меру, но слабоумным его точно не назовёшь. А ревность — первейший повод для ненависти, это всем известно. Бедный, бедный Гаффин! Знает, что шансов у него нет, вот и бесится так, что все окрестные гоблины чуют его ярость. А убийца тут вовсе ни при чём.

…Нельзя сказать, что свежеиспечённая версия стороннего вмешательства устраивала Веттели полностью. Он осознавал её шаткость (особенно в части, касающейся удивительной осведомлённости преступника о школьных делах), но всё-таки взялся проверять, потратив на это весь субботний день.

Выяснить удалось следующее.

Ни у кого из учителей и наставников (за исключением самого Веттели) не было ни близко проживающей родни, ни круга общения вне школы.

Родня была у нескольких человек из обслуги, всё больше малолетняя или престарелая, а та, что в эту категорию не попадала, тоже служила при школе.

Каждый из немногочисленных приходящих работников имел такое неопровержимое алиби, что Веттели даже завидно стало. К примеру, упомянутого трубочиста накануне разбил сильнейший радикулит, и его увезли в Эльчестер скрюченным пополам, а крысолов на момент последнего преступления сидел в участке за драку — это подтвердил гринторпский констебль. На всякий случай, Веттели проверил и констебля — тот был в школе нередким гостем, особенно в последнее время. Но страж порядка тоже оказался чист.

Никто из выпускников в Гринторпе не осел, разъехались кто куда, даже две местные уроженки вышли замуж в Норрен и Эльчестер.

Зато бывшие сотрудники имелись, целых трое. Он добросовестно навестил их всех.

Первой оказалась милейшая престарелая дама в простом клетчатом платье и белом кружевном чепце. Вид у неё был самый что ни на есть сельский и домашний, однако, ещё в недавнем прошлом она преподавала словесность вместо Огастеса Гаффина. Могла бы и дальше преподавать, но купила очаровательный домик в деревне и захотела на покой, к фиалкам, вязанию и любимым книгам, так что ни о какой обиде и речи не шло.

Узнав, что попала в число подозреваемых в убийстве, старая учительница долго смеялась, но кажется, ей это даже польстило. «Вы правильно поступаете, проявляя бдительность, молодой человек, — сказала она. — Как-то в молодости я собственными глазами наблюдала очень, очень старую женщину, одержимую блуждающим духом. Она уже не передвигалась без посторонней помощи и была так слаба, что с трудом доносила до рта полную ложку. Но в те моменты, когда угнездившийся в ней дух принимался буйствовать, её не могли удержать на месте несколько сильных мужчин; она гнула железные прутья клетки голыми руками, швырялась тяжёлой мебелью и выносила запертые двери вместе с косяком. Чтобы провести обряд изгнания, её сонную спустили в глубокий погреб и оставили там, убрав лестницу. Колдун читал заклинания, склонившись над ямой, а несчастная бесновалась внизу, подпрыгивала так высоко, что в какой-то момент едва не отхватила ему нос вставными зубами. Так что и нас, старую гвардию, рано списывать со счетов!» — подытожила профессор Мак Кеннелл с большим апломбом и тут же предоставила надёжные алиби на три последних эпизода. Потом, очень некстати, процитировала из Вергилия: «Eхоriare ultor»,[17] и на литературной почве Веттели застрял у неё ещё на целый час и просидел бы ещё дольше, если бы не вспомнил о деле. Хозяйка отпустила его неохотно, взяв обещание, что освободившись, он непременно её навестит и мистера Коулмана приведёт с собой. «Мы столько лет проработали вместе, а я даже не подозревала, что этот человек — такой ценитель древней поэзии! Кто бы мог подумать!» О том, что «этот человек» — на самом деле гоблин, Веттели счёл нужным умолчать.

Не без сожаления покинув гостеприимный домик профессора Мак Кенелл, он направился дальше, к жилищу отставной классной наставницы девочек. Дверь отворила молодая, весёлая женщина в фартуке, перепачканном мукой. Из-за её спины остро пахнуло ванилью, донеслись многоголосые детские вопли.

— Убийства?! Ах, добрые боги, думаете, у меня есть время на такую ерунду?! Вот женитесь, вот случится у вас тройня — тогда вы меня поймёте! Где я была утром в последний понедельник? А где я была? Дома, кажется. Кто может подтвердить? И правда — кто? А! Доктор Милвертон подтвердит! Я пригласила его рано утром, потому что у Реджинальда приключился понос из-за фикуса. Вас ведь тоже зовут Реджинальд, да? Вы в детстве случайно не объедали комнатные цветы? Нет? Вы уверены? Странно, в кого он такой? Хуже нашей козы, честное слово! Я вдруг подумала, может, это как-то связано с именем? Но если вы утверждаете, что цветов не ели… Как? Уже уходите? А чай? А булочку с повидлом? За здоровье вашего тёзки! Кушайте, кушайте, вы такой худенький! Не то что наш Реджи…

После кофе и пирожных мисс Мак Кеннелл чай с булочкой за здоровье тёзки пошёл плохо, но отказать было неудобно. «Если меня и в следующем доме станут кормить, я лопну», — подумал Веттели с тревогой.

Но в доме одного из предшественников Токслея, уволенного три года назад за нерадивость и сквернословие, его подстерегала иного рода опасность.

Обшарпанное строение, больше похожее на сарай, ютилось на дальнем краю деревни. Веттели его прежде не замечал и был неприятно удивлён, обнаружив в ухоженном как игрушка Гринторпе убогую лачугу, рождающую воспоминания о трущобах Махаджанапади. Там бы ей было самое место, здесь она казалась до отвращения чужеродной, вроде нарыва или ещё какой болячки. Вдобавок, стоило Веттели ступить на крыльцо, провалилась одна из досок — чудом не распорол ногу об острые обломки, но штанина пострадала сильно, обычно такие дыры уже не зашивают.

Не дождавшись ответа на стук, он с досадой толкнул покосившуюся дверь и без приглашения шагнул через порог. Миновав полутёмный коридор (сверху упало что-то твёрдое, больно стукнуло по голове), очутился в неопрятном помещении. Судя по обстановке, оно служило обитателю дома и кухней, и спальней, и столовой, и даже ванной — соответствующая бело-рыжая ёмкость стояла в дальнем углу, из прозеленевшего крана мерно капала вода. Воняло. На разобранной, сто лет не стираной постели валялись вперемешку нижнее бельё, грязные носки, сапог и пустая винная бутылка. Полные бутылки в количестве трёх штук, и ещё одна початая, стояли в ряд на непокрытом столе, среди размётанной колоды карт.

За столом сидели двое.

Первый — хозяин этого, с позволения сказать, дома — небрежно одетый, рано обрюзгший мужчина лет тридцати пяти, а может младше, с лицом правильным от природы, но изуродованном дурной жизнью. Был он пьян, несмотря на относительно ранний час, но до того состояния, когда теряют последние остатки разума и бревном валятся под стол, ещё не дошёл. Сидел, развалившись, так что из-под расстёгнутой рубахи выглядывал волосатый живот, шумно прихлёбывал из стакана, вращал мутными глазами и оживлённо рассказывал о какой-то бабе из города. Что именно рассказывал — повторять не будем. За годы службы Веттели всякого понаслышался от солдат, но даже ему стало стыдно.

Второй… Вот со вторым оказалось сложнее. Его вообще не было видно. Под ним был выдвинут стул, перед ним стоял почти пустой стакан и веером, рубашками кверху, лежали карты, к нему обращался хозяин, называя его «слышь, приятель», но вместо него была пустота.

Веттели решил взглянуть на таинственного собеседника с другой стороны, но там не существовало ни стола с бутылками, ни захламлённого помещения, ни всей деревни — только ветер посвистывал меж холмами, и развесёлая плясовая мелодия лилась откуда-то из-под земли. Он поспешил вернуться, пока его не заметили и не открыли стрельбу.

Но со своей стороны его тоже не спешили замечать, хозяин был слишком увлечён беседой с невидимым собутыльником, чтобы обращать внимание на других гостей. «Это просто белая горячка и ничего больше», — успокаивающе сказал себе Веттели, пытаясь найти приемлемое, бытовое объяснения происходящему. А то его не покидало скверное ощущение, будто бывший школьный учитель прямо у него на глазах проигрывает кому-то свою душу… А может, как раз несвою?

— Мистер Ламберт, — окликнул он хозяина и для усиления эффекта хорошенько тряхнул за плечо. — Где вы были в понедельник утром?

Ещё раз тряхнул, и ещё… Наконец, тот соизволил заметить незваного гостя, вскинул на него мутные, блёклые как у старика глаза, пронизанные сетью красных жилок.

— А-а! Ты тоже, наконец, явился? Молодец! Ну, садись, сыграем, — пригласил он, и сделал рукой широкий жест, от которого початая бутылка оказалась на полу. Пахнуло дрянной сивухой, перебив застоялую вонь.

Интересно, за кого он его принял?

Веттели решил с пьяным не спорить, в задушевной беседе из него легче будет вытянуть нужные сведения. Поискал глазами, куда бы присесть, но третьего стула в хозяйстве мистера Ламберта не водилось. Тогда он попытался занять пустующий.

— Э! Э! Чего ты ему на колени пристраиваешься? Ты же не девка!

Веттели поспешно вскочил, хотя ничьих коленей под собой не почувствовал. Но мало ли…

— Там, в холле, банкетка. Неси сам, я того… не того. Уж извини.

Холлом в этом доме назывался тот самый тёмный коридор, где Веттели набило шишку, банкеткой — грубая деревянная скамья, сколоченная на скорую руку лет триста тому назад. Ничего, сидеть можно, хоть и шатается.

— Вина выпьешь?

О том, что в этом доме называлось вином, не хотелось даже думать.

— Спасибо, воздержусь.

Он опасался вызвать таким ответом неудовольствие хозяина, но тот неожиданно одобрил.

— Ну и правильно. М… му… молодой ещё, чтобы с утра пораньше пить! — «ранним утром» в этом доме назывались два часа пополудни. — В «три ведьмы» играешь? Раскладывай!

Ни в «три ведьмы», ни в другие азартные игры Веттели, как мы помним, обычно не играл. Но расклад знал. Хотя в приличном обществе никогда в этом не признался бы — дурной тон.

— А на что играем? — осторожно осведомился он.

Ответа ждал, затаив дыхание: вот сейчас, сейчас всё откроется. А хозяин с ответом тянул, не специально, просто не получалось у него так сразу.

— На что? Ну, эта… как его? На это. На… Слово забыл. Слышь, приятель, слово подскажи! На что ыг…ыграем-то?

Приятель, понятно, безмолвствовал, но мистер Ламберт то ли услышал его, то ли вспомнил сам.

— На эта! На шшелчки! Потому, денег у меня нет… давно! — он сокрушённо развёл руками.

«Всё-таки белая горячка», — подумал Веттели со смешанным чувством: разочарование, но и некоторое облегчение тоже. Загадочный игрок его нервировал, не хотелось иметь с ним дело. Пусть уж лучше будет пьяной галлюцинацией, чем неведомой нежитью.

Только зря он на этот счёт обнадёживался.

Невидимый принимал в игре живейшее участие. Летали по воздуху карты, тасовалась колода, исчезало вино, стакан за стаканом. Один раз Веттели нарочно проиграл — посмотреть, что будет (проиграть по-настоящему, учитывая степень опьянения противников, не было никакой возможности). Был болезненный удар по лбу невидимой рукой, кажется, мохнатой. Трудно по верить, но в этом доме действительно играли на щелчки!

— Так где ты был в понедельник утром… ночью? — поправился он, сообразив, что представления о времени суток в этом доме несколько отличаются от общечеловеческих.

Он был уверен, что Ламберт не вспомнит. И снова ошибся.

— Как где? Так я говорю — у ней! У бабы м…моей. Баба у меня в Эльч…чстере. От-т…такущая! — он широко развёл руки, демонстрируя масштабы упомянутой особы. — Не веришь? Спроси, кого хошь! — кажется, Ламберта задели за живое мнимые сомнения гостя в его доблести на личном фронте, он даже немного протрезвел. — Этого спроси. Друида! Друид видел, как я к бабе еду. С вечера к ней наладился и друиду в омнибусе прямо ск…сказал. Вот ты, грю, в город зря едешь на ночь глядя, а я — к бабе! Погоди! Так может он, друид, тоже к бабе ехал? А?

…Так и пришлось беспокоить почтенного деревенского друида вопросами, не имеющими отношения к духовному. Друид всё подтвердил. Действительно, он имел несчастье в выходной ехать последним вечерним омнибусом до Эльчестера в сомнительной компании мистера Ламберта, и тот всю дорогу вёл себя нескромно — хвастался бабой. Урезонить его добром не было никакой возможности, пришлось наложить краткосрочную печать молчания, но и она не очень помогла — в ход пошли весьма выразительные жесты. Мало того, обратную дорогу полуденным омнибусом они вновь проделали вместе, и Ламберт снова был пьян. К счастью, на этот раз он нашёл себе новых собеседников, а к друиду больше не приставал…

Короче говоря, у последнего из списка подозреваемых тоже имелось алиби. Расследование снова зашло в тупик. Хотя… Надо срочно переговорить с мисс Брэннстоун! Если некто невидимый умеет надираться винищем и ловко тасовать карты, почему бы ему заодно не уметь убивать?

И ещё вопрос: почему Ламберт встретил незваного гостя как старого, долгожданного приятеля? Случайно обознался? Или мистер Веттели из Гринторпской школы был в его доме хорошо знакомой и часто упоминаемой персоной? Да, очень похоже на то!

— Ну, вот, — ведьма сняла с маленькой жаровни маленькую кокотницу, полную тягучей зеленоватой массы, чрезвычайно неаппетитной на вид — если бы не острый мятный запах, Веттели решил бы, что это сопли. — Заварилось, пусть остывает. Теперь можем пойти, посмотреть, что за невидимка завёлся в деревне, средь мирных гринторпских обывателей.

— А я с вами! — сообщила Эмили азартно. — В жизни не видела невидимок!

— На то они и невидимки, чтобы их никто не видел, — рассудительно заметила Агата. Но против компании возражать не стала. Вид у неё был рассеянным, если не сказать, легкомысленным, похоже, предстоящая встреча не вызывала у неё больших опасений, может быть, она уже о чём-то догадывалась.

В обиталище мистера Ламберта их троица вновь ввалилась без приглашения. И то сказать, приглашать было некому, хозяин дома уже почивал под столом, устроившись щекой на домашней туфле.

— Добрые боги! — всплеснула руками ведьма. — На кого стал похож бедный Сэмюель! Заметьте, без всякого проклятия, исключительно по велению собственной души. Очень слабый, ненадёжный человек. Неудивительно, что нашлись желающие этим воспользоваться. Вот он, невидимка ваш! — она сделала лёгкое движение, будто протёрла ладонью запотевшее стекло.

И оно возникло. И красавцем его, наверное, даже мать родная не назвала бы. Голое, вроде бы, человеческое тело, но на козлиных ногах. Бледная кожа покрыта частыми и длинными бурыми волосками, недостаточно густыми, чтобы считаться шерстью. Морда страшная, обрюзгшая, с длинным носом и отвисшей нижней губой. Из спутанных волос торчат короткие рога, один просто тупой, другой обломан на конце.

Оно безмятежно спало на стуле, уронив подбородок на грудь, сложив руки на объёмистом животе, вытянув вперёд копыта. И ещё оно, скажем так, не носило штанов, и не догадалось ничем прикрыться. А прикрывать было что, размеры впечатляли. Веттели был совсем не рад, что его невеста на такое смотрит. Однако, сама Эмили хранила полнейшее хладнокровие — никаких «ой!» «ай!», «фи!», или что там ещё вскрикивают девушки в подобных случаях, от неё не услышали.

— Подумаешь, — только и сказала она, уловив его взгляд. — Знаешь, сколько этого добра я видела в прозекторской? Только и разницы, что там — у мёртвых, а здесь — у пьяного. Интересно, кто же он по природе? Агата, вы знаете?

— А! — откликнулась ведьма. — Это одно из тех нелепых созданий, что когда-то притащились на острова вслед за палатинскими легионерами и прижились в наших лесах. Друиды их гоняют от жилья, да разве за всеми уследишь. Пьяные для них как магнит, они питаются их миазмами. Ну, и сами выпить не дураки, если кто нальёт. А этот, видите, какое общество себе подыскал: и вино ему, и карты, и все тридцать три удовольствия разом. Боюсь, бедный Ламберт в такой компании долго не протянет, весь на миазмы изойдёт.

Процесс «изхождения на миазмы» Веттели представлял себе весьма смутно, но догадывался, что с гибелью от ран он не имеет ничего общего.

— Значит, убийства совершал не этот… сатир? — вспомнилось из древней истории.

— Уверена, что не он. Человеческая кровь этим существам даром не нужна, и на прямое убийство они вообще не способны, оно противно их природе.

— Жаль, — разочарованно вздохнул Веттели, его теория рухнула окончательно. — Такая была удобная кандидатура, невидимая… Да, а почему он невидимый? Я с одной стороны смотрел, с другой стороны смотрел…

— Неправильно ты смотрел. Напился бы хорошенько — сразу увидел бы.

— Учту, — обещал Веттели.

— Я тебе учту! — шутливо пригрозила Эмили тоном почтенной матроны, давно отпраздновавшей серебряную свадьбу. И забеспокоилась, — а что же с ним делать теперь? Жаль человека, пропадёт.

Агата поморщилась, заниматься изгнанием пьяных козлоногих тварей ей явно не хотелось, просто было лень.

— Завтра скажу друиду. Это уже его забота, — ответила она.

Наступил вечер выходного дня, проведённого, как говорят гадалки, в пустых хлопотах.

В девять часов вечера Веттели бессильно упал на кровать и отдал себе отчёт в том, что преступник так и не выявлен, и значит, завтра неминуемо произойдёт новое преступление.

В десять часов он поднялся с кровати и заглянул к Агате Брэннстоун, какое-то время они очень тихо совещались. Потом к ним присоединилась Гвиневра и мистер Коулман — ведьма умела их призвать.

…«А почему бы и нет? — сказала фея. — Это будет даже забавно!» — «Мне кажется, это наш долг», — важно кивнул смотритель.

Расставшись с ведьмой, феей и гоблином, Веттели отправился прямиком к профессору Инджерсоллу в надежде, что того не придётся будить.

— Что вы, Берти, конечно, я ещё не сплю. Какой уж тут сон! Ведь завтра… — заканчивать фразу директор не стал, и так всё было ясно. — А как ваше расследование? Удалось продвинуться?

— Нет, — ответил Веттели прямо и коротко, не вдаваясь в подробности, которые наглядно продемонстрировали бы его усердие, но предотвратить преступление, увы, не могли. — Поэтому рано утром, до подъёма, школу надо незаметно эвакуировать. Хотя бы до полудня в здании и на прилегающей территории не должно находиться ни одного ученика.

— Что? — брови профессора поползли кверху. — Рано утром? Пятьсот с лишним человек? Незаметно?! — кажется, он начал сомневаться, здрав ли его собеседник рассудком, но врождённая деликатность не позволяла в этом признаться, равно как и огорчить несчастного категоричным отказом. — Милый мой, я бы рад последовать вашему совету, но боюсь, это совершенно не осуществимо! Днём я ещё мог бы что-то организовать: заказать в городе омнибусы, договориться насчёт временного размещения. Нельзя же держать детей на морозе шесть часов… Жаль, вы не пришли ко мне раньше, Берти, возможно, тогда мы бы уже начали эвакуацию, и к утру…

— …она успела бы потерять всякий смысл, сэр, — вздохнул Веттели. — Преступник среди нас или рядом с нами, ему очень быстро становится известно о происходящем в школе. Поэтому эвакуация должна начаться неожиданно для всех, чтобы он не успел поменять планы, не увязался бы за воспитанниками.

Лицо профессора стало совсем несчастным.

— Куда, Берти? — простонал он. — Куда он за ними увяжется? Куда вы собираетесь их девать? Пятьсот человек!

Веттели постарался изобразить обнадеживающую улыбку человека, твёрдо уверенного в своих словах.

— Предоставьте это нам с профессором Брэннстоун, сэр, и ни о чём не тревожьтесь.

— Агата знает? — посветлел профессор, имя гринторпской ведьмы подействовало на него успокаивающе.

— Знает и одобряет, — заверил майор Анстетт. — Хотите, я за ней сбегаю, она сама подтвердит?

— Ах, ну зачем же? — засуетился профессор. — Не стоит беспокоить мисс Брэннстоун в столь поздний час, мне вполне достаточно вашего слова.

Объяснять ему, что для мисс Брэннстоун час далеко ещё не поздний, и в эту самую минуту она как раз готовит сэндвичи на всю их пёструю компанию, и варит на спиртовке глинтвейн, чтобы приятно скоротать вечерок, он не стал.

…Посвящённых было пятеро.

Гоблин, фея и, в меру своих скромных возможностей, дальний потомок тилвит тег занимались тем, что переводили полусонных, ничего не понимающих воспитанников на другую сторону их собственных спален — там им предстояло провести несколько ближайших часов взаперти, за дверями, надёжно заговорёнными ведьмой Агатой. Она же взяла на себя заботу о том, чтобы не возникло никаких казусов с капризным и своенравным временем чужой стороны.

А в это время мисс Фессенден, втайне досадуя, что на ту сторону её опять не взяли, успокаивала перепуганных наставников, внезапно лишившихся всех своих подопечных. «Не волнуйтесь, господа, ничего страшного не случилось. Эвакуация произведена с ведома и одобрения школьного руководства… Выпейте капель, мисс Дейл, вам надо прийти в себя!» — в таком духе. Пожалуй, ей досталась самая трудная работа.

Веттели тоже приходилось нелегко.

Как действовала, к примеру, Гвиневра? Она возникала посреди спальни и будила её обитателей разудалой песней «Йо-хо-хо и бутылка рома». Те вскакивали с постелей и бросались к ней, движимые естественным детским желанием схватить и рассмотреть. Шаг — и они уже на той стороне. Дальше следует короткая инструкция: «Нечего крутить башками, ничего плохого с вашей комнатой не случилось. Шкаф не открывать, он кусается. Уроков у вас не будет, сидите смирно, чтобы тут без кровопролития у меня!» — и дело сделано, можно переходить к следующей спальне.

Мистер Коулман поступал иначе — объявлял подъём, выстраивал воспитанников в шеренгу и командовал «шаг вперёд». Его в школе побаивались, поэтому слушались беспрекословно.

Бедному же майору Анстетту ни тот, ни другой способ не подходил. Но не потому, что облик его был совсем не таким диковинным, как у феи, и никакого любопытства у детей не вызывал. И не потому, что боялись его меньше, чем сурового школьного смотрителя. Просто он физически не мог перевести на ту сторону десяток человек сразу. Ему требовалось каждого взять за руку, с каждым сделать шаг туда, потом вернуться за следующим… А у оставшихся в это время неизбежно возникали лишние вопросы, кое-кто даже прятался под кроватью или пытался бежать, колотился в предусмотрительно запертую дверь. Конечно, их тоже можно было понять: когда у тебя на глазах, один за другим, бесследно исчезают соседи по комнате, в голову невольно лезут дурные мысли и страхи. Только кому от этого понимания легче?

Фея тоже была недовольна. Жестоко держать несчастных детей взаперти, считала она. По нятно, что снаружи, вне школьных стен их подстерегает смертельная опасность, но внутри-то пусть бы побегали, что за беда?

— Смеёшься, крошка? — возразила Агата. — Дети сильно взбудоражены, нам с мистером Коулманом вдвоём за такой оравой не углядеть. Хочешь, чтобы они разнесли всю школу?

— Вот именно! — горячо поддержал Веттели. — Ведь они, упасите добрые боги, могут сломать авокадо! Хочешь, чтобы меня сжил со света Кит Мармадюк Харрис?

— Всю не разнесут. Сторона-то другая! — возразила ведьме Гвиневра, отчего-то игнорируя и грозного Мармадюка, и его любимое растение. — На неё проецируется только половина вашей обстановки.

— Ну, значит, разнесут половину. Да ещё увязнет кто-нибудь в зеркалах, вызволяй потом. Сама же знаешь, как оно бывает.

— Ты на что намекаешь? Это не я, это моя бабушка… — возмущённо начала Гвиневра, но перебила сама себя, озарённая новой идеей. — Интересно, что ваши пленники станут делать, если у них возникнет нужда?

— Какая? — машинально переспросил Веттели, на мгновение потерявший нить разговора — его отвлекло некрупное серенькое существо, разложившее прямо на полу посередь коридора пасьянс «гарем султана» и увлечённо ползающее над ним, задрав кверху мохнатый упитанный зад.

— Великая либо малая, — растолковала фея, ухмыляясь.

— В кладовой есть вёдра, пустые банки для солений, цветочные кашпо и несколько больших парадных ваз, — заметил смотритель, дотоле в спор не вступавший. — Как-нибудь наберётся по одной ёмкости на спальню. Я позднее разнесу.

Ему тоже отчаянно не хотелось, чтобы дети без присмотра шастали по изнанке Гринторпской школы, ради этого он готов был пойти на жертвы. Обычно к парадным вазам, выставляемым в зале по поводу больших торжеств, воспитанникам не дозволялось даже приближаться, не то что их, скажем так, осквернять.

— Для меня долго оставалось загадкой, отчего большинство человеческих детенышей склонно ненавидеть свою школу, — изрекла Гвиневра с укором. — Теперь я, кажется, начинаю понимать. Если бы кто-то на несколько часов запер в четырёх стенах МЕНЯ… Э-э! Берти, а ты куда собрался? — вдруг заволновалась она.

— На свою сторону, к Эмили. Чего она там одна?

— Не ходи, — фея влетела и повисла прямо у него перед носом, будто желая заступить путь. — Не смей!

— С какой стати? — искренне удивился Веттели.

— Тебе может грозить опасность!

— Какая?!

Гвиневра упёрла руки в боки.

— Что-то ты сегодня плоховато соображаешь, радость моя. На кого, скажи на милость, охотится этот ваш маниакальный убийца? — спросила она, и сама ответила на свой вопрос. — Он охотится на молодых людей. И кто, по-твоему, окажется самым молодым человеком в школе после того, как вы спровадили на нашу сторону всех ваших учеников?

— Но я же не ученик, — возразил Веттели, только чтобы её успокоить; на самом деле опасность была вполне реальной. — Я… — он хотел сказать «я учитель», но как-то язык не повернулся. Нет, не воспринимал себя майор Анстетт в учительском качестве и, пожалуй, правильно делал. — Я уже давно взрослый человек.

— Ты слишком хорошо сохранился! — бросила ему фея, а себе под нос пробурчала: «Давно взрослый, скажите пожалуйста! А сам из мантии не вылезает, чтобы с учениками не путали! Между прочим, идиотик рассыльный тоже был взрослым человеком! Да как бы ещё не постарше тебя».

— Ну, спасибо, сравнила!

— Правильно сравнила! — фея была настроена очень воинственно. — Ты недалеко от него ушёл, если не осознаёшь, какая опасность тебе угрожает.

— Ах, да всё я прекрасно осознаю, — вынужден был признать Веттели. И вдруг понял, и обрадовался. — Ведь это нам даже на руку! Убийца станет охотиться на меня, я на него. Это называется «ловить на живца» — старый полицейский приём.

— А если он убьёт тебя прежде, чем ты его? — голос Гвиневры сделался ещё более возмущенным. — Ты ведь не можешь полностью исключить такую возможность, правда? Это ужасный риск!

И это она говорит человеку, который пять лет ходил под пулями и рисковал жизнью едва ли не ежесекундно! Смешно!

— Ничего смешного! Что с тобой было раньше, не имеет никакого значения. В те времена я тебя не знала и не стала бы о тебе, убитом, горевать. А теперь — стану. Чувствуешь разницу?

Веттели, из деликатности, сумел сохранить серьёзное выражение лица, хоть и было это непросто. Но ведьма откровенно рассмеялась, и гоблин сдержанно фыркнул.

— Ах, делайте, что хотите! — надулась Гвиневра, рассыпалась красными, сердитыми искрами и исчезла. — И не говорите потом, что я не предупреждала! — донеслось из пустоты.

Искать Эмили он не стал. И вообще, решил, на всякий случай, держаться от неё подальше. Ведь там, где в ход идут ножи и стрелы, далеко ли до беды? Случайно промахнуться, попасть не в ту цель может даже самый лучший стрелок.

Решить-то он решил… Да только она, беда, уже встала на их след.

Веттели бродил по школе, из крыла в крыло, с этажа на этаж, заглядывал в пустые спальни и классы, изображая дежурного учителя. «Мисс Брэннстоун куда-то запропастилась, попросили заменить», — объяснял он, встречая недоумённо-неодобрительные взгляды коллег, скучающих по своим рабочим местам. Они бы, конечно, предпочли остаться в собственных комнатах или собраться компанией в клубе, но профессор Инджерсолл, обычно такой покладистый и либеральный, когда хотел, умел проявить твёрдость. «Коллеги, у нас не выходной день, а чрезвычайная ситуация, не будем об этом забывать», — сказал он, а мисс Топселл вторила: «Советую привести в порядок журналы и прочую документацию. Сделать это во время карантина большинство из вас почему-то не удосужилось… Да-да, мистер Харрис, ваши записи как всегда в полном порядке. Я же специально уточнила: не все, а большинство. За работу, дорогие коллеги».

Сделано это было нарочно, Веттели попросил.

— Будет лучше, если учителя разойдутся по кабинетам. Видите ли, сэр…

— Не вижу! — замахал руками тот. — Я сделаю, как вы сочтёте нужным, но ничего мне не объясняйте. Хочу оставаться в неведении. Я такой же подозреваемый, как все остальные, лишние сведения могут повредить моему алиби.

Из тех же соображений Инджерсолл не пожелал узнать и о том, каким образом была проведена эвакуация и где именно пребывали пять сотен его питомцев. Пожалуй, это была верная позиция, но Веттели подумалось, что окажись он на месте профессора, любопытство взяло бы верх над благоразумием. «Вот потому тебе и не стать ни когда директором школы!» — назидательно сказал о себе майор Анстетт.

А коллег он разогнал по двум причинам.

Во-первых, для «удобства» убийцы — будет чувствовать себя более уверенно и действовать менее осмотрительно, когда поймёт, что обычный школьный распорядок принципиальных изменений не претерпел. Не то ещё начнёт особо осторожничать — лови его тогда!

Во-вторых, это был лучший способ объяснить Эмили, с чего вдруг он начал её избегать. Типа, милая, это не я, это начальство приказало всем разойтись по местам… Только она, кажется, сама всё поняла, слишком тревожным был её взгляд, и голос дрогнул, когда просила: «Пожалуйста, будь осторожнее, ладно?» «Да что со мной может случиться? Почти обычное дежурство, без детей даже спокойнее», — с напускным равнодушием ответил он. Она вздохнула, поцеловала его как-то странно, в нос (в лоб, что ли, целилась, по-матерински?) и ушла в свой кабинет, не оглядываясь.

… Это было как в ночном рейде: врага не видно, полагаться можно только на слух и то усиленное боевой магической подготовкой чувство, которое принято называть «шестым». Нервы напряжены, концентрация предельная — ни одной посторонней мысли, разум как щель прицела. Метательный нож наготове, спрятан в ладони…

Поворот… Ещё поворот… Повороты особенно опасны. Вряд ли убийца рискнёт просто выйти навстречу, рассчитывая на своё умение отводить глаза. Он должен понимать, что против опытного офицера такой приём может не сработать. Поэтому удар, скорее всего, нужно ждать из-за угла. Или с дальнего расстояния… Хотя, нет. Преступник умён, он не станет повторять ту же ошибку, что допустил с Фаунтлери. Бессмысленно метать одиночную стрелу или нож в того, кто умеет их отводить. Значит, ближнего боя не избежишь, и внезапное нападение из-за угла — это самое умное, что убийца может предпринять… Нет. Не самое. Ещё умнее — выбрать себе другую жертву, не способную дать отпор…

Поворот… Чисто!

…Да. Можно поискать подходящего мальчишку в деревне. А если крови должна прилиться непременно в пределах школы? Тогда… Гаффин!

Шайтан-шайтан! Как он мог не подумать про Гаффина! Совсем молодой парень, нежный и слабый, как девушка, безобидный, как кролик! К тому же очень чудной. Все жертвы школьного убийцы — люди со странностями, Огастес как нельзя лучше вписывается в их компанию… Да жив ли он ещё?!

Движимый дурным предчувствием, Веттели поспешил в правое крыло, к кабинету словесности.

Поворот… Лестница… Поворот…

Предчувствие не обмануло. Только к Огастесу Гаффину оно никакого не имело отношения.

Убийца был рядом. Поджидал за мощным выступом стены, поделившим первый этаж правого крыла на две неравные части: меньшую — учебную — и большую — жилую. Расчет был верным: совершая положенный обход школы, дежурный учитель, рано или поздно, обязательно пройдёт мимо, этого места ему никак не миновать.

Веттели явственно ощущал чужое присутствие и исходящую от него угрозу и двигался им навстречу, стараясь казаться расслабленным и беспечным. Это было не так уж трудно — он в самом деле почти не волновался. Кто предупреждён, тот вооружён; удар не будет внезапным, он сумеет его отразить.

…Пять шагов до врага… четыре… три… два…

— О! Берти! Ты Саргасса не ви…

— НАЗАД!!!

Он ничего, ничего не мог поделать! Он не успел. Нельзя отвести пулю, которая летит не в тебя.

Скрипнула белая дверь, украшенная красной пиявкой Диана Кехта. На пороге изолятора для мальчиков появилась Эмили, радостно шагнула ему навстречу…

— НАЗАД!!!

Миг — и она лежит навзничь, из развороченной глазницы торчит грубая рукоять огромного мясницкого ножа, алые струи стекают к виску.

Мир вокруг перестал существовать.

Преступник мог бы открыто подойти к застывшему над её телом Веттели и убить его хоть десять раз. Зачем, зачем он этого не сделал?

…Сколько-то он просто стоял и смотрел. Потом колени ослабли, он медленно опустился рядом. Не тормошил, не кричал, не звал, ни на что не надеялся. Война научила его безошибочно отличать мёртвое от живого.

Жизнь кончилась. И её, и его тоже. В ней больше не осталось смысла. Осталась только боль, рвущая душу в кровавые клочья. И рукоять метательного ножа, ещё горячая в его похолодевшей ладони. Один удар — и не будет больше боли. Не останется вообще ничего…

— А-а-а! Не-ет! Не смей!!! — Гвиневра вынырнула откуда-то из тьмы, сомкнувшейся вокруг, она металась перед его лицом, как мотылёк в пламени свечи, визжала и плакала, и колотила его кулачками, во что придётся, висла на руке, кусала за пальцы, мешая сделать последний, спасительный удар. — Не смей, слышишь! Не вздумай! Желание! Я должна тебе желание! Загадывай, идиот несчастный!

До его меркнущего сознания не сразу дошёл смысл её слов.

— Что? ТЫ МОЖЕШЬ ЕЁ ОЖИВИТЬ?!! — рука с ножом медленно опустилась, пальцы чуть разжались.

— Не могу! Это дано только богам! И то я не верю!

Пальцы сжались, рука пошла вверх…

— Стой! ВРЕМЯ!!! Я изменю время! Верну вас назад, ты получишь шанс её спасти! Согласен? Решай скорее, пока никто другой не увидел её мёртвой! Иначе всё пропало!

— Согласен!!! Действуй!

— Подожди! — личико феи было отчаянным и страшным. — Просто так — не могу! Это древняя магия, за неё всегда приходится платить!

— Всё отдам!!! — что-то подсказывало Веттели, что речь идёт не о деньгах. — Душу, жизнь — что хочешь!

— А ЕЁ?! — Гвиневра уже рыдала в голос. — ЕЁ ты готов отдать?.. Не понимаешь? Она будет жива, но больше не будет твоей! Она полюбит другого! Она будет счастлива с ним, а вашу любовь забудет, как и не было. И напомнить никто не сможет — она просто не услышит. И ни каким колдовством не исправишь…

— СОГЛАСЕН!!! Лишь бы жила!

Поворот… Лестница… Поворот…

Убийца уже рядом, поджидает за выступом стены. Медлить нельзя, счёт идёт на мгновения, ко всем ракшасам осторожность!

Пять шагов до врага… четыре… три… два…

Скрип двери…

— НАЗАД!!!

Прыжок, боль обжигает кожу у виска, падает навзничь сбитая с ног Эмили, он валится сверху, капает кровью ей на лицо. Топот ног по коридору — это убегает убийца…

УСПЕЛ!!!

…Веттели сел, помог подняться Эмили, похоже, она здорово приложилась затылком о порог. Ничего, главное — жива.

— Норберт? Что случилось? Э, да у вас кровь!

У «ВАС»???

Нет, он не ослышался. Они перестали быть на «ты». И нежности в её взгляде больше нет, только обычное профессиональное участие.

— Ерунда, Э… мисс Фессенден. Царапина, даже не больно.

Конечно, не больно. Не чувствуется. Заглушает другая, действительно страшная боль.

— Ерунда — не ерунда, а обработать надо, иначе зальёте кровью весь этаж. Это же фасция, в ней полно кровеносных сосудов. Не пришлось бы зашивать… Идёмте-ка в кабинет, убийца всё ра вно уже сбежал, пока мы с вами… гм… валялись.

Та же Эмили — весёлая, ироничная, решительная… но больше не его. Чужая.

Она смывала губкой кровь с его шеи, прикладывала салфетки и лёд, потом всё-таки взялась за иглу: «Ничего страшного, всего три шва. Вытерпите? Держать не надо?» В ответ он только головой покачал. Ему было бы безразлично, даже если бы на куски резали. Эмили осталась жива, и мир вокруг продолжал существовать, но сделался призрачным и тусклым, как старая, выцветшая фотокарточка, как затёртая ластиком картинка.

— Вот и всё, — объявила она, наклеив пластырь и полюбовавшись своей работой. — Можете идти. Вечером загляните к доктору Саргассу, пусть проверит шов. Я его предупрежу.

— Спасибо, мисс Фессенден, — Веттели притворился, будто улыбается, и она поверила, бодро улыбнулась в ответ.

Мир жил дальше без него.

Что-то происходило вокруг. Ведьма с гоблином вернули из эвакуации учеников, взбудораженных чудесами другой стороны, они наполнили Гринторп обычным шумом и суетой. Объявился инспектор Поттинджер, рыскал по школе, допрашивал кого попало. Где-то рядом скрывался убийца, так и не пойманный «на живца», ждал своего следующего часа.

Только Веттели больше ни до чего не было дела. Он лежал на постели, лицом вниз и думал: вот она, расплата! Вот почему боги сохранили ему жизнь в этой войне — одному из целого выпуска. Они видели: какой смысл лишать человека того, что он не ценит ни в грош? Такая потеря не станет для него наказанием. Отбирать надо самое дорогое, чтобы с болью, с кровавыми слезами. А если он один на всём свете, и жизнь его пуста, и взять с него ровным счётом не чего? Ну, значит, надо ему сначала что-то дать…

И боги послали ему мисс Фессенден, чтобы было, что терять. Наверное, он заслужил такой кары. Боги мудры и справедливы. Вот только кто придумал называть их «добрыми»?..

…Гвиневра бестолково кружилась над ним, всхлипывала, терзалась и уговаривала поесть. Потом отчаялась и призвала ведьму.

Сначала Агата просто сидела рядом, гладила по затылку, потом сказала тихо:

— Перестань, мальчик, так нельзя. Надо жить дальше.

— Зачем? — ответил он равнодушно. — Не хочу.

— Вот видишь! — трагически простонала Гвиневра. — Он так и будет лежать, пока не умрёт от душевной тоски! Уж я-то знаю!

— Глупости, — возразила мисс Брэннстоун без особой уверенности в голосе. — Люди по собственному желанию не умирают.

— Зато тилвит тег — сплошь и рядом! — вскричала фея запальчиво. — Это их излюбленный способ расставаться с жизнью: решил, что хватит с него, уткнулся носом в стену — а дней через пять его тело уже запихивают в погребальное дупло! История знает тому множество примеров. Уже на моей памяти зачах несчастный лорд Лоэргайр, брошенный своей возлюбленной леди…

Дослушивать душещипательную историю про лорда Лоэргайра напуганная ведьма не стала — поспешила за доктором Саргассом. Тот явился на зов и тратить время на разговоры не стал: перевернул Веттели на спину, вытряхнул из свитера, осмотрел, сокрушённо покачивая головой: «Ах, как не вовремя! Хоть бы на неделю попозже!». Чем-то напоил, что-то вколол в плечо.

— Ну, вот, теперь остаётся только ждать и следить. Не думаю, конечно, что исход будет летальным… Впрочем, кто её знает, эту старшую кровь? Сам ни разу не наблюдал, но несколько посмертных эпикризов читать приходилось.

…Некоторое время Веттели продолжал лежать, безучастно глядя в потолок, пока не заснул. А когда проснулся, мисс Брэннстоун вручила ему стопку учебников и кипу непроверенных тетрадей.

— У тебя завтра четыре урока. Готовься.

Он безропотно повиновался — ему было абсолютно всё равно, чем заниматься.

…Никогда ещё мистеру Веттели не случалось подготовиться к урокам так хорошо.

Провёл он их тоже неплохо, только один раз перепутал имена учеников. Никто даже не удивился, потому что в первые дни он путал их постоянно. Удивились чуть позже, когда излишне резвый третьекурсник по имени Кадлинн полез к заветному авокадо с откровенно злыми намерениями, но привычного окрика «убью!» не последовало. Кадлинн бросил на учителя испуганный взгляд, притих и отступил.

А после уроков к нему робко подошёл Фаунтлери.

— Мистер Веттели, простите, — он выглядел встревоженным и смущённым. — Можно, я спрошу? У вас всё хорошо? Ничего не случилось?

— Всё хорошо, — машинально откликнулся тот. — Почему вы спрашиваете?

— Когда вы смотрите в сторону, у вас такое лицо… — Ангус запнулся, подбирая слова, — такое, как будто случилось ужасное горе. Простите, я знаю, это не моё дело… Простите, — он совсем стушевался, хотел убежать.

— Ничего, — сказал Веттели твёрдо, то ли Фаунтлери, то ли себе самому. — Главное, все живы. Остальное как-нибудь образуется. Может быть. Когда-нибудь.

Парень тихо выскользнул из класса.

После этого разговора Веттели решил: хватит. Кто дал ему право огорчать своими страданиями тех, кому он не безразличен? Пора взять себя в руки. Всё-таки он не настоящий тилвит тэг, чтобы зачахнуть носом в стену от душевной тоски. Как бы ни была плоха жизнь, смысл в ней всегда можно найти. А в их с Эмили случае он очевиден — месть. Проклятый убийца должен сполна заплатить за всё: и за отнятые жизни, и за разрушенные. Вот тогда и он, лорд Анстетт, сможет спокойно, с полным правом последовать примеру несчастного лорда Лоэргайра. Но не раньше!

Так он себе сказал и решительным шагом направился на кухню — без этого продолжать дальнейшее существование было бы затруднительно, он уже сутки ничего не ел.

«О-ох! Слава добрым богам! Одумался!» — облегчённо вздохнуло в голове. Кажется, он научился непроизвольно улавливать безмолвную речь.

Повариха Делия, та самая, котрую няня ругала «росомахой», была очень добросердечной женщиной и обожала, когда обитатели гринторпской школы приходили выпрашивать еду в неустановленное время. Вот только случалось это нечасто.

В Эрчестере Веттели, сколько себя помнил, всегда ходил полуголодным. Воспитанников самого привилегированного учебного заведения королевства кормили откровенно плохо. Но не потому, что эрчестерское руководство экономило на питании и наживалось за счёт детей — боги упасите вас такое подумать! Скудный рацион был обусловлен, в первую очередь, нежной заботой о здоровье питомцев. Специально приглашённые учёные светила из столицы математически рассчитали, какое именно количество питательных веществ потребно растущему организму, а какое способно причинить вред, и школьные повара из самых лучших побуждений свято следовали их мудрым рекомендациям. А в эрчестерском отделении полиции всякий раз удивлялись, когда к ним приводили очередного отпрыска благородной фамилии, умыкнувшего булочку с прилавка или бутыль молока от чужого порога. Такое поведение будущих пэров, сэров и членов палаты лордов расценивалось как проказы испорченных мальчишек и каралось очень строго, вплоть до отчисления, жалобы на голод никто не слушал: «Глупости, молодой человек, вы не могли хотеть есть сразу после пятичасового чая! Вашему озорству нет никакого оправдания! Стыдитесь!»

К счастью, в Гринторпе всё было иначе. Размер порций здесь устанавливали исходя из житейского опыта, а не научных рекомендаций, а если кому-то из учеников вдруг случалось проголодаться, достаточно было заглянуть на кухню, чтобы получить знаменитую медовую плюшку или свежий сэндвич вкупе с сердечным напутствием: «Кушай, деточка, кушай на здоровье!».

Когда же в роли особо голодающих оказывался кто-то из учителей, умилению поварихи не было предела, встречала их как дорогих гостей. Под её бдительным оком («Кушайте, кушайте! Вы и вчера весь день пропустили, и сегодня на завтрак не пришли! Разве так можно? Вон какой бледный! Ваша няня, мисс Феппс, непременно вообразит, будто в нашей школе вас морят голодом, уж я её знаю…») Веттели пришлось очень плотно пообедать, хотя аппетит быстро пропал, ел едва ли не через силу.

Помятый — наверное, в него что-то заворачивали — лист «Эльчестерского вестника», оставленный кем-то на кухонном подоконнике, он заметил в тот момент, когда чах над тарелкой с рагу по-эйрски. Газеты он не любил, обычно не читал и теперь не собирался. Только по чистой случайности его взгляд упал на объявление в траурной рамке, сообщающее о том, что в собственном имении, после тяжёлой и продолжительной болезни, на восемьдесят шестом году жизни скончался некто Уильям Годдар, эсквайр. Годдар, Годдар… Имя показалось знакомым и почему-то заставило насторожиться. Где-то оно ему уже встречалось.

Ещё не понимая, что его так взволновало, Веттели взял пованивающий рыбой листок в руки, изучил. Газета оказалась совсем старой — двухнедельной давности. 2 декабря, понедельник. Как раз в тот день лейтенант Токслей сообщил о смерти своего бедного дядюшки, землевладельца из Эльчестера. Других некрологов в газете нет. Значит, Уильям Годдар, эсквайр — это и есть покойный дядюшка Токслея… Да, но откуда ему известно имя «Годдар»? Лейтенант его точно не называл. Где же он мог его слышать?.. Нет, не слышать! Видеть. Попадалось оно ему на глаза, кажется в школьных документах, больше, собственно, негде было..

Осенённый этой догадкой, Веттели устремился в канцелярию. Но снова копаться в бумагах ему не хотелось, решил наудачу спросить у секретарши, не говорит ли ей что-нибудь это имя?

Та неспешно отложила в сторону бесконечное вязание, поправила очки в некрасивой толстой оправе, не глядя извлекла из шкафа папку, протянула ему с видом безграничного превосходства секретарского сословия над простыми смертными.

— Разумеется, говорит. Уильям Годдар, эсквайр, единственный родственник и опекун нашего покойного Мидоуза. Тоже уже покойный. Между прочим, скряга, каких мало, не тем будь помянут. Доход имел хороший, числился в попечительском совете, но средства жертвовал просто смешные. И бедному мальчику не давал ни пенса наличными, только оплачивал школьные счета, и то с задержкой… — поведала она и осведомилась строго: — А почему он вас заинтересовал? Это связано с убийствами?

Взгляд у неё был очень строгий, и Веттели ответил честно.

— Пока не знаю. Не думаю. Просто случайно прочитал некролог. Но… Скажите, миссис Йейтс, вам случайно не известно, как звали покойного дядюшку мистера Токслея?

Она недовольно повела плечом.

— Дядюшку? Разумеется, нет. Третья степень родства в анкетах не указывается, тем более, в учительских.

— Но может быть, он упоминал его случайно, в разговоре? — проявил настойчивость Веттели.

— Не упоминал, — отрезала миссис Йейтс. — И вообще, с какой стати мистеру Токслею вступать со мной в разговоры о своей дальней родне?

Похоже, её раздражали вопросы, на которые она не могла дать быстрого и чёткого ответа. Люди подобного склада любят знать всё обо всех… Ой, люди ли?

— А что вы на меня так смотрите, юноша?

А смотрел он «так» потому, что вдруг обнаружил: на самом деле миссис Йейтс к человечьему роду имеет отношения не больше, чем мистер Коулман или Гвиневра. Серокожая, морщинистая, одета в зелёное — кажется, таких называют мшанками. Да, необычный контингент подобрался в Гринторпской школе! Интересно, случайность это, предопределение свыше, или директор Инджерсолл нарочно подыскивал сотрудников из числа иных рас?

Захотелось пойти, привычно поделиться открытием с Эмили. Но вспомнил — и стало горько.

И это было только начало, скоро сделалось ещё горше.

Двое шли по коридору, держались за руки, как первокурсники на прогулке. Она улыбалась так, как прежде улыбалась одному только Веттели — нежно, чуть иронично, чуть виновато. Он смотрел на спутницу преданными глазами, от счастья превратившимися в два огромных сияющих сапфира, золотые волосы красивым нимбом обрамляли вдохновенное лицо, щёки вспыхивали персиковым румянцем, губы что-то жарко шептали, похоже, он читал стихи. Она слушала и одобрительно кивала. Они были прекрасны, они казались олицетворением юности, красоты и любви.

Веттели замер у лестницы, будто громом пораженный. До этой самой минуты он почему-то был непоколебимо уверен в том, что «другим» окажется лейтенант Токслей. И это его даже немного успокаивало. Токслей — зрелый, состоявшийся человек с огромным жизненным опытом и отменной практической хваткой, именно про таких говорят: «этот своего не упустит». Кроме того, он весьма приятен внешне, умеет стать душой любой компании и, вместе с тем, уважает семейные ценности: едва ли не ежедневно шлёт письма отцу, терпеливо заботился о престарелом родственнике, имевшим, если верить словам секретарши, очень непростой характер. Он и мужем станет хорошим: ответственным и надёжным, с таким не пропадёшь. Эмили жилось бы с Токслеем благополучно и счастливо. Может быть, даже лучше, чем с ним самими, не слишком-то искушённым в житейских делах…

Так рассуждал Веттели о своём старом сослуживце, а других кандидатур в женихи для своей навеки потерянной любимой просто не видел — не так уж много молодых людей осталось в округе после войны. Разве что какого-нибудь приезжего нарочно занесло бы судьбой. О том, что под боком существует реальная опасность в лице Огастеса Гаффина, ему и в голову не приходило, он никогда не воспринимал его всерьёз. И вдруг нате вам — идут за ручку!

«Нет, а что ты хотел? — отчётливо прозвучал в голове чей-то трезвый голос. — Твоей женщине… ох, прости меня, дуру бестактную! Твоей бывшей женщине нравятся умные, образованные, утончённые и деликатные молодые джентльмены с хорошим вкусом и изящными манерами. Она же леди, а не торговка с эльчестерского рынка. Зачем ей этот плебей Токслей, скажи на милость?»

«А Гаффин лучше, что ли?» — мысленно взвыл Веттели, не заботясь о том, что диалог их явно не является приватным.

«Несомненно. Даже сравнивать нельзя, — отвечала Гвиневра твёрдо. — И не спорь! Ты не женщина, тебе не понять. Прими как данность».

Принял, что ему ещё оставалось? Даже нашёл в себе силы приветливо поздороваться, когда парочка с ним поравнялась. Эмили ответила весело и дружелюбно, как в самые первые дни знакомства, когда их не связывало ещё ничего, кроме взаимной симпатии. Но на лице Огастеса отразилось настоящее смятение. Он-то, должно быть, воображал, будто мисс Фессенден снизошла до него потому, что с прежним своим парнем рассорилась вдребезги — а как иначе это можно было объяснить? И тут вдруг обнаруживается, что в их отношениях всё ровно и безмятежно, словно они не расставшиеся жених с невестой, а старые, добрые, но не слишком близкие приятели. Конечно, Гаффин ничего не понимал.

Да и не он один. Весь день Веттели ловил на себе то просто удивлённые, то огорчённые, то едва ли не злорадные чужие взгляды.

А Эмили их не замечала. Вообще. «Ну, может, оно и к лучшему. Ах, если бы только не Гаффин! Если бы кто-то другой, менее утончённый и деликатный, зато более здравомыслящий!» — терзался Веттели, чувствуя себя кем-то вроде неудачного сводника: собственными, можно сказать, руками отдал любимую девушку бог знает кому! Так стыдно было, что уши пылали, и в голову лезли совсем уж нехорошие мысли. А верно ли он поступил? Вправе ли был в одиночку распоряжаться их общей судьбой? Одобрила бы его решение Эмили или предпочла смерть? Самонадеянно, конечно, воображать, будто он такой незаменимый парень, что легче умереть, чем жить с другим — но вдруг? Ведь окажись в положении воскрешённого он сам, и ему подсунули бы вместо Эмили какую-то постороннюю особу, он бы не простил. А если бы предложили сделать выбор — не колебался бы ни секунды и спасти себя такой ценой не позволил бы. Почему же для Эмили он выбрал иное? Не честнее ли было бы им умереть вместе, что бы там, за гранью этого мира, их души остались неразлучны? А теперь они потеряли друг друга навсегда, и исправить ничего нельзя.

«Это в тебе ревность говорит, — осторожно предположило в голове. — Типа, не моя, так и не доствавйся никому».

Веттели прислушался к себе: нет, не ревность.

Тогда в голове заплакало:

«Ты глупый мальчишка, который не смыслит ни в чём, кроме своей дурацкий войны! Жизнь всегда лучше смерти, слышишь! И нет за гранью этого мира ничего хорошего, все души одиноки, какую хочешь поймай и спроси! Выбор бы он сделал, скажите пожалуйста! А если бы твоя женщина, молодая, красивая и здоровая — жить ещё да жить — вдруг собралась бы умереть вместе с тобой, как бы ты тогда заговорил? Молчишь? То-то! Не надо думать о других хуже, чем о себе! И вообще, прекрати надрывать мне сердце, займись чем-то полезным. Собрался ловить убийцу, вот и лови. А то… это… — Гвиневра явно старалась придумать, что пострашнее, — превращу тебя в гадкую жабу и будешь сидеть в пруду, пока кто-нибудь не догадается поцеловать. Думаешь, не смогу? Да раз плюнуть!»

Угроза прямого действия не возымела. В способностях феи Веттели не сомневался, просто ему в тот момент было безразлично, убийц ловить или сидеть нецелованной жабой в замерзшем пруду. Но решение однажды уже было принято, и отступать от него не годилось. Сначала — месть, страдания — потом. В таблице с жертвами появился новая, неразборчивая запись: «Эмили Фессенден — коридор правого крыла — мясницкий нож — я — я — убийца прятался за углом — школьный врач…» — о личности жертвы он писать не стал, отметил только: «моя невеста». И приписка: «В общую картину не вписывается. Случайная жертва?» Или НЕ случайная? Или всё-таки личная ненависть? Не смог отправить врага на виселицу — нанёс другой, самый больной удар из всех возможных. Лучше бы убил…

…В комнату тихо, без стука, вошла мисс Брэннстоун.

— Не спишь? Мучаешься?

— Убийцу того… вычисляю, — всё-таки не выдержал, всхлипнул — ой, стыд! Ткнулся носом в подушку, взмолился оттуда глухо: — Агата! Скажите честно, ради всех добрых богов! Это никогда и никак нельзя исправить? Это необратимо? — слово показалось таким страшным, что холодные мурашки побежали по спине.

Ведьма будто почувствовала, прикрыла пледом, присела рядом.

— Ну, слушай, — таким голосом няня Пегги рассказывала ему в детстве сказки. — Считается, что нашей жизнью управляют некие силы — судьба, добрые боги, что-то ещё — как хочешь назови. И если они решили, что вы с Эмили должны расстаться — так тому и быть, и даже самые сильные в мире чары не помогут.

Тут он снова судорожно всхлипнул, а потом постарался чихнуть погромче, чтобы было похоже на насморк.

— Но если… — многозначительно продолжала ведьма, — если волею судеб вам предначертано быть вместе, то никакое вмешательство смертных в вашу жизнь не способно вас разлучить. Высшие силы очень не любят, когда кто-то грубо нарушает их планы, и неизменно добиваются того, чтобы определённый ими ход вещей был рано или поздно восстановлен. Понимаешь, о чём я? — наверное, в эту минуту он казался не совсем адекватным, вот она и решила уточнить.

Веттели утвердительно замычал в подушку.

— Знаешь, я, конечно, не так стара и мудра, как хотелось бы, но тоже специалист не из последних. И что-то мне подсказывает — это как раз ваш случай! Вы же созданы друг для друга, это видно с первого взгляда и не может быть простой случайностью. Поэтому у тебя есть все основания надеяться на лучшее, я так считаю.

— Правда? — он очень хотел ей поверить.

— Правда, — ответила она честным голосом, но глаза всё-таки отвела.

— Нет! — выдохнул он обречённо. — Неправда! Я знаю! Это расплата за мои грехи. За всё то, что мы творили на войне.

— Ах ты, господи, — снисходительно вздохнула собеседница и взглянула так, что Веттели очень ясно понял: вся недолгая история его жизни для гринторпской ведьмы как открытая книга, она знает её едва ли не лучше, чем он сам. — Ладно, давай разберёмся, чего такого ужасного ты творил на войне. Мародёрствовал и грабил? — Веттели покрутил головой. — Целенаправленно истреблял мирное население? Жёг дома и посевы? Насылал моровые поветрия и саранчу? Мучил пленных? Насиловал женщин? Глумился над трупами?

— Ну, вот ещё! — вырвалось у него возмущённо — Конечно же, нет! Что вы всё какие-то крайности перечисляете?

— Крайности? А что, разве тебе не известны такие примеры? Разве рядом с тобой не было тех, кто всем этим занимался?

— Вот именно! — от волнения он даже подскочил. — О том я и речь веду: были! Были, и я не всегда имел возможность их остановить! Мы пришли на чужую землю, и страшно вспомнить, что там творили! Кто-то же должен за это ответить, по справедливости.

Ведьма прищурилась:

— То есть, именно ты?

— Ну, хотя бы я. Я же понимал, что мы совершаем зло, и продолжал участвовать в нём…

— А другие, значит, не понимали?

— Порой создавалось впечатление, что нет, — пробурчал Веттели сердито.

…Трое солдат маячат на высокой глинобитной стене форта, местами осыпавшейся, но всё ещё крепкой, как скала. Войска султана Даярамы были разбиты под ней пару недель назад, теперь в округе было всё спокойно, шальной пули можно не опасаться, вот парни этим и пользуются, развлекают себя, высматривая что-то внизу. Занятие это доставляет им массу удовольствия, судя по взрывам смеха, оглашавшим окрестности.

Каким-то нездоровым показалось лейтенанту Веттели их громогласное ликование, решил проверить, что там, хотя здорово ныло разбитое колено (отнюдь не в бою пострадавшее — накануне глупейшим образом свалился с покатой глиняной лестницы), было жарко и шевелиться вообще не хотелось.

Хорошо сделал, что не поленился подняться.

Со стены открывался вид на немного холмистую, ярко-зелёную, расчерченную полосами равнину — здесь местные жители выращивали чай. Последняя атака Даярамы (точнее, артиллерия, с помощью которой эту атаку отражали) оставила на ней безобразные проплешины, превратившие живописный ландшафт в довольно-таки тягостное зрелище, отнюдь не располагающее к веселью.

Впрочем, парни не пейзажами любовались, они нашли себе другую забаву.

Маленькая, болезненно-худая, всклокоченная человеческая фигурка в панике металась меж поломанных кустов. Бежала, отчаянно вскрикивая, цепляясь за ветви длинными изодранными полами белой рубахи, спотыкалась, падала, вскакивала, бежала дальше и никак не могла окончательно убежать. Не пускали. Стоило ей остановиться или, наоборот, попытаться вырваться за установленные для неё пределы, как со стены летел огненный шар, со змеиным шипением разрывался под ногами. «Попляши, попляши, мартышка!» — веселились на стене, тянули друг у друга фламер.

Другая фигура, раза в два крупнее, лежала поодаль, широко раскинув руки, задрав к небу седую бороду. Посередь белой рубахи чернело небольшое круглое пятно.

— Отставить, ублюдки! Прекратить! — ярость была такая, что Веттели собственного голоса не узнал.

Парни замерли в испуге, вытянувшись по струнке. Фламер уронили себе на ноги. Совсем молодые мальчишки из осеннего пополнения, лет по семнадцати им, он сам таким пришёл в Махаджанапади. Хорошие, открытые лица, смешно оттопыренные уши, невинные глаза…

— Вы чем занимаетесь, выродки?

— Туземцев гоняем, сэр — брякнул один, что думал.

Сосед ткнул его локтём в бок, воображая, что незаметно.

— Учимся обращаться с фламером, сэр.

— Кто позволил?

— К… капрал велел, — глаза парней начали наполняться слезами, до них стало доходить, что стряслась какая-то беда, но в чём их вина — не понимали.

— Капрал велел палить по живым людям?!

— Никак нет, сэр. Мы сами. Мишень же хорошая, сэр. Они ведь того… аборигены. Мы не по ним, мы рядом…

— Рядом?! А это? — он указал на мёртвого.

— Виноват, сэр! Нечаянно попали. Мы не хотели, промахнулись просто… Простите, сэр!

— Марш со стены! Неделя гауптвахты! — приказал он злобно, уже на ходу, видеть не хотелось их дурные перепуганные рожи. — Расстреляю в следующий раз!

…— И чего мы такого сделали-то? — жалобно проскулили за спиной.

Остановить тех троих было в его власти.

Но когда в Такхемете застал за похожим занятием не глупых мальчишек-рядовых, а вроде бы даже умного с виду подполковника, он уже не мог ничего ему приказать, а мог только прошипеть, бледнея от осознания последствий: «Сэр, это скотство — так поступать». Конечно, эти слова никого не остановили, а сам капитан Веттели был тут же, на глазах подчинённых, взят под арест. Дело чуть не дошло до разжалования в рядовые, спасибо, вмешался полковник Финч. Остался Веттели при своём звании, только дослуживать отправился под Кафьот…

— И ты решил, что должен отвечать за всех разом? Нет, милый мой. Грехи у каждого свои, ими ни с кем не делятся и чужие на себя не берут.

Наверное, Агата была права, но на него напало желание спорить.

— У меня и своих грехов достаточно. Я лично столько народу перебил ради интересов Короны — на целое кладбище хватило бы.

— Война есть война, она диктует свои условия. Перестань думать о прошлом, винить себя в том, в чём ты не виноват, и искать взаимосвязи там, где их нет.

Не исключено, что слова её были не простыми, а подкреплёнными колдовством. Настроение Веттели переменилось так резко, что он даже подскочил.

— Верно! Взаимосвязи нужно искать там, где они есть! — выпалил он, осенённый, если не сказать, ошеломлённый внезапной догадкой. — Агата, вы самая старая и мудрая из всех женщин на этом свете! — подумал и добавил: — И из всех остальных людей тоже! — ещё подумал, и понял, что умнее было бы вообще ничего не говорить.

К счастью, мисс Брэннстоун обижаться не стала, видимо, списала его бестактность на временное помрачение разума вследствие душевных страданий.

…Он совсем не спал в ту ночь. Лежал, подмерзая, должно быть, на нервной почве, и удивлялся, как мог он всё это время быть таким слепым. А главное, он и продолжал бы оставаться слепым, если бы не покойный дядюшка Уильям — единственная «взаимосвязь», существующая в деле о гринторпских убийствах.

8

Отсутствие подозреваемого в досягаемой близости от места преступления в момент преступления — это, конечно, неопровержимое алиби. Но только если не принимать в расчёт венефикар — удивительное достижение современной цивилизации, позволяющее перемещаться в пространстве со скоростью 50 миль в час, и прямую норренскую дорогу, соединяющую Гринторп с Годдар-холлом в обход Эльчестера.

Почему об этом не подумал инспектор Поттинджер, исключая его из списка подозреваемых? Наверное, просто в голову не пришло — не привыкло ещё человечество к таким немыслимым скоростям. К тому же, хозяином чудо-техники являлся директор Инджерсолл, а в то, что на самом деле в нём разъезжал совсем другой человек, полиция как-то не вникла.

Почему об этом не сразу подумал Норберт Реджинальд Веттели? Должно быть, потому, что не хотел верить. Как мог он винить в страшных преступлениях человека, который по большому счёту, спас ему жизнь? Это было бы чёрной неблагодарностью, разум до последнего сопротивлялся, не желал замечать очевидного. Будто затмение нашло. Но теперь, наконец, настало время взглянуть правде в глаза.

Фердинанд Токслей был убийцей.

Собственно, никто другой быть им просто не мог.

И если бы Веттели дал себе труд как следует подумать головой, вместо того, чтобы чертить дурацкие схемы и таблицы и верить на слово тупице-полицейскому, он понял бы это с самого начала, и многих бед удалось бы избежать. «Идиот! — бранил он себя. — Болван слабоумный! Да вы с Поттинджером два сапога пара, даром, что один — неотесанный пьяница, а другой — лучший, видите ли, выпускник!» — в таком духе.

Пожалуй, не только Веттели мучился бессонницей в ту ночь: очень трудно заснуть, когда рядом кто-то пусть и безмолвно, но очень громко страдает и ругается. Но надо отдать должное магическим обитателям Гринторпа — ни один его потом не упрекнул.

А у него самого к утру сложилась в уме чёткая и ясная картина всех гринторпских преступлений.

Всё начиналось ещё в субботу вечером, когда любящий племянник после уроков отправлялся навестить больного дядюшку на директорском венефикаре. Ехал себе не спеша, чтобы все в округе видели: водитель из лейтенанта не бог весть какой, больше двадцати миль в час не выжимает.

В поместье же он, скорее всего, и вовсе являлся пешком, якобы с омнибуса. А чудо техники хоронил где-нибудь в удобном месте, чтобы под рукой, но не на виду.

Весь выходной напролёт Фердинанд проводил в обществе престарелого родственника, а в понедельник с утра пораньше выходил на свою обычную двухчасовую прогулку, которой не пренебрегал никогда, даже в самую дурную погоду.

Поселившись в Гринторпе, Веттели, знавший своего лейтенанта как большого сибарита, отнюдь не склонного к ранним подъёмам и добровольным физическим усилиям, первое время, помнится, ещё удивлялся, с чего вдруг тот пристрастился к укрепляющим процедурам? Решил, положение обязывает: учитель гимнастики должен подавать ученикам личный пример спортивного образа жизни… Выходит, воспитание молодёжи тут было ни при чём. Просто Токслей уже тогда начал подготовку к убийствам. Он нарочно постарался, чтобы об этой его утренней привычке стало известно всем, поэтому слуги в дядюшкином поместье не обратили никакого внимания на очередную отлучку хозяйского племянника и упоминать о ней в разговоре с полицией не сочли нужным. Откуда им было догадаться, что тот не пеший моцион по живописным окрестным рощам совершал, а мчался в венефикаре навстречу новым злодеяниям?

Около получаса уходило у него на дорогу в один конец. Ну, может быть, чуть больше, когда по снегу.

В Гринторп прибывал затемно, оставлял транспорт в укромном месте и, невидимый для сторонних наблюдателей, пробирался в школу. На то, чтобы выследить намеченную жертву, подловить её в удобном месте, а может, и заманить туда нарочно, опытному боевому офицеру часа хватало за глаза. Прикончив очередного парня, он спокойно возвращался к дядюшке, продолжал изображать любящего племянника, а во вторник утром являлся на уроки с небольшим опозданием, извинялся и сетовал на дальнюю дорогу, дескать, едва успел.

Так было с Хиксвиллом и Мидоузом, тогда всё прошло гладко.

Но на третий раз возникло затруднение: Веттели сидел запертый в своей комнате, и обвинить его в убийстве, совершённом в стенах школы было бы невозможно. Труп обязательно должны были найти во дворе, под окном главного подозреваемого. Но как его туда доставить? Перетащить? Могут остаться кровавые следы. Выманить? Ситуация получится какая-то неестественная, непременно возникнет вопрос, с какой радости парня ни свет ни заря, да ещё в мороз, понесло под чужие окна, чего он там забыл?

И всё-таки хитроумный убийца нашёл выход из положения — привёл жертву со стороны, долго ли уговорить идиота? Конфетку покажи, он и пойдёт за ней хоть на край света.

Вот только случилась небольшая накладка в лице полковника Гримслоу. Старик выбрел погулять спозаранок и, на свою беду, неподалёку от школы заметил убийцу в компании с его будущей жертвой. Свидетели лейтенанту были не нужны. Он подошёл к бывшему коллеге, завязал непринуждённый разговор и под шумок свернул собеседнику шею. Он вообще мастерски сворачивал шеи, уже за одно это Веттели должен был его заподозрить, если бы был умным человеком, а не доверчивым глупцом.

Но посторонние трупы, не укладывающиеся в общую картину преступления, Токслею тоже были ни к чему. Поэтому в следующий раз он подстраховался и лишил Веттели возможности отсиживаться под замком — сделал его дежурным по школе. Не исключено, что собственного дядюшку ради этого прикончил. А что, с него станется!

Убить четвёртую жертву — Фаунтлери — лейтенант не сумел, парень почувствовал опасность и отвел удар. Хуже того, овладевшие магическими техниками старшеклассники едва не заметили самого Токслея — чудом сумел ускользнуть. Стало ясно: окружающие настороже, охотиться с близкого расстояния становится опасно. Вот тут, его стараниями, и дошли до гринторпской школы модные континентальные веяния. Детей вывели на гимнастику во двор, выстроили рядами — выбирай любого и бей.

…Тогда Веттели не показался странным выбор оружия, удививший всех остальных. Поговаривали: «Пришло же убийце в голову метать с такого расстояния нож! Куда надёжнее была бы стрела». «Только в том случае, если умеешь стрелять из лука» — мысленно возражал им Веттели. Ему казалось, он понимает убийцу. На самом деле, понял только сейчас.

Глаз человеческий — очень мелкая, вдобавок, подвижная мишень, тут даже самый лучший стрелок не застрахован от промаха. Токслей же, после неудачи с Фаунтлери, хотел действовать наверняка. А природа вещей такова, что навести нужные чары на клинок ножа несравнимо проще, чем на наконечник стрелы. То есть, воины минувших эпох, скорее всего, не усмотрели бы тут принципиальной разницы, но в интенсивный курс боевой магической подготовки офицеров первое входило, второе — нет. Заниматься самодеятельностью лейтенант не рискнул, зачаровал, что учили. Откуда ему было знать, что, волею гринторпской ведьмы, в этот день на территории школы будет недоступно любое колдовство?

Другой на его месте, пожалуй, отступился бы. Но лейтенант и без всякой магии многое умел: и ножи метать, и скрываться от вражеских глаз. Убить не убил, зато ушёл незамеченным. И неделю спустя… лучше не вспоминать.

Да. Веттели больше не сомневался, голову готов был дать на отсечение, что всё происходило именно так. Картина преступления стала ему абсолютно ясна. Вот только вопросов она породила множество.

Зачем, с какой целью Фердинанд, будучи весьма здравомыслящим с виду и вроде бы никем не проклятым человеком, убивал всех этих несчастных парней?

Почему так упорно старался свалить свою вину на бывшего сослуживца, чем ему не угодил капитан Веттели?

И главное: где взять прямые доказательства, уличающие истинного преступника? Ведь все рассуждения на этот счёт пока голословны…

А потом, когда доказательства всё-таки появятся (если появятся), Токслея надо будет как-то обезвредить, что само по себе не просто, тем более, оставаясь в рамках законов мирного времени — это тоже следует хорошенько обдумать…

Но тут Веттели очень ясно почувствовал, что если и дальше будет продолжать мыслительный процесс, не дав себе хотя бы немного отдыха, то голова его просто треснет напополам от усталости, и зло так и останется безнаказанным.

За час до первого утреннего звонка, возвещающего общий подъём, он заснул.

И со звонком, кажется, не проснулся, так и вёл уроки в полусне, время от времени поражая подопечных крайне непоследовательным поведением (в самом начале урока зачем-то собрал тетради с домашним заданием, а через пару минут велел их открыть) и очень своеобразными формулировками мыслей: «Если исходный биологический вид под влиянием магического воздействия приобретает необратимые морфологические особенности вроде рога во лбу или там лишней головы, то мы не станем тратить на него время, это, пожалуйста, в соседний кабинет» — в таком духе. Хорошо, в тот день не случилось никакой инспекции, проверяющей работу учителей, иначе на педагогической карьере лорда Анстетта был бы тут же поставлен большой и жирный крест (впрочем, он сам счёл бы это не поводом для огорчений, а проявлением высшей справедливости).

Уроки кончились, а он и этого не заметил, просидел на рабочем месте лишние полчаса, погружённый в мрачные мысли о том, что тетради-то надо бы проверить, но не хочется. Там, в классе, и застал его Ангус Фаунтлери. Влетел ураганом, бледный и взмыленный, со спутанными волосами, прилипшими к влажному лбу. В изнеможении упал на скамью (по школьным правилам, полагалось сначала спросить у учителя разрешение сесть), не отдышавшись, выпалил срывающимся голосом:

— Мистер Веттели, я пришёл к вам!

— Да, Ангус, я вижу: вы ко мне пришли, — меланхолически откликнулся Веттели. — Что-то случилось? Все живы? — умом он сознавал, что просто так, без дела перепуганные ученики к учителям не врываются, значит, есть повод для беспокойства. Но душа пребывала в полнейшей апатии, никаких эмоций он не ощущал.

— Да, сэр! Все. Но… Я пришёл к вам, потому что должен сказать! Это ужасно! Я знаю, вы рассердитесь, потому что это не моё дело, я не должен бы, и вообще… Но я не мог, понимаете?…

— Нет, Ангус. Я пока ничего не понимаю, — прервал Веттели его сумбурный монолог, сунул в дрожащие руки кувшин с водой, специально отстоянной для авокадо. — Вот, выпейте, успокойтесь и объясните толком, что стряслось. А то мне уже становится страшно, — последнее было бессовестным преувеличением, но как-то удачно к слову пришлось.

Фаунтлери громко, судорожно хлебнул, облился из носика, поперхнулся и долго кашлял, зато физические страдания сделали его более вменяемым.

— Сэр, я пришёл к вам, потом что больше не к кому с этим идти. Случилось нечто ужасное! Надо что-то предпринять, а я не знаю что!

— Конкретнее, мистер Фаунтлери. Переходите к сути вопроса.

— Да, сэр, перехожу… Только не сердитесь, я не должен был…

— Ещё конкретнее, Ангус.

И тот, наконец, решился. Закрыл глаза, должно быть, от ужаса и объявил отчаянно:

— Мисс Фессенден… ну, вы её знаете… — «Знаю, знаю», — кивнул Веттели. — Она сошла с ума!

Вот это была новость! Такая дикая, что он ни на секунду не поверил, осведомился скептически:

— Добрые боги! С чего вы это взяли, Ангус?

Бедный парень спрятал лицо в ладонях и принялся глухо, как из бочки, вещать. Его заметно подтрясывало.

— Я. Да. Я не должен был так поступать, я знаю, что нельзя вмешиваться в чужие дела. Но я больше не мог на всё это смотреть. Конечно, я для вас посторонний человек, но вы для меня — нет, вы мне жизнь спасли. И видеть, как вы мучаетесь, пока этот дурацкий Гаффин…

— Мистер Гаффин, — машинально поправил Веттели, чувствуя, что спокойствие начинает его покидать.

— Ну да, дурацкий мистер Гаффин… Так вот, я пошёл к ней. К мисс Фессенден. Я хотел ей объяснить, что она не должна была вас бросать, никакого права не имела! Что вы её любите и страдаете, а этот Га… мистер Гаффин ей совсем не подходит, он какой-то… ненастоящий. Нет, он, конечно, поэт, женщины любят поэтов… Мистер Веттели! — он вдруг поднял глаза, осенённый новой идеей, — а вы когда-нибудь писали стихи?

— Да, Ангус, целых три раза. Но сейчас не будем об этом. Продолжайте, пожалуйста: вы пошли к мисс Фессенден…

— Да! Я пришёл к ней, в изолятор для девочек, и стал говорить. Я очень боялся, что она погонит меня полотенцем по шее за то, что лезу в чужие дела… — Да, именно так его Эмили и поступила бы — полотенцем по шее, грустно улыбнулся Веттели про себя, — …но она не стала меня гнать, и вообще, была какая-то странная. Я говорил, говорил, и вдруг понял: она меня не слышит! Не в том смысле, что оглохла, а в том, что слушает одно, а понимает совсем другое. Или как будто я не с ней разговариваю, а с кем-то другим в комнате. Тогда я замолчал, а она мне и говорит: «Ну, скажите, наконец, хоть что-нибудь, раз уж явились! Вы ведь не анатомическими картинами пришли любоваться, что-то вас ко мне привело? Или мне проводить вас к доктору Саргассу?» Представляете, мистер Веттели? А я ведь всё время говорил! И пока говорил, она мне кивала, правда, невпопад. А тут вдруг будто напрочь всё забыла! Вот я и понял, что она того… лишилась рассудка. Хотел бежать, звать людей, потом подумал, что если она не в себе, в школе её не оставят, лишится места. Я побоялся её подвести, поэтому побежал прямо к вам. Потому что я совсем не знаю, как быть!

Фаунтлери снова поднял голову, доверчиво взглянул на учителя. В глазах его, по-детски наивных и невинных, стояли слёзы. Он был очень добрым и слишком впечатлительным юношей, и не в своё дело влез из самых лучших побуждений, и вёл себя пусть глупо, но очень трогательно. Веттели понял, что просто не в силах на него сердиться и ругать. Заговорил так мягко, как смог.

— Вы правильно поступили, Ангус, что не стали звать людей и сразу пришли ко мне. А волновались — напрасно. Рассудок мисс Фессенден в полном порядке, можете мне поверить. Это не сумасшествие, а колдовство. К сожалению, в нашей жизни такое иногда случается. Примите как данность и постарайтесь забыть.

— Как?! — Фаунтлери подскочил на скамье. — Мисс Фессенден околдована?! Тогда мы должны немедленно что-то предпринять, надо снять с неё эти ужасные чары! Она из-за них сама не своя! Вы подождите, сэр, я сейчас побегу к мисс Брэннстоун, говорят, она из числа самых сильных ведьм королевства, и она добрая женщина, я знаю! Она обязательно нам поможет!

Веттели успел поймать его за рукав.

— Ангус, сядьте. Не нужно никуда бежать. Мисс Брэннстоун мне давно сама всё объяснила. Бывают чары, которые снять невозможно, остаётся только смириться и ждать, понимаете?

Но в шестнадцать лет некоторые вещи очень трудно понять.

— Не может быть! Должен же найтись какой-то выход! В Королевской Магической академии…

— Нет.

— А если призвать друидов, самых лучших…

— Нет.

— А если вы её поймаете и поцелуете? Я читал, что…

— Нет.

Наконец он смирился: глаза погасли, лицо сделалось потерянным и несчастным. Ничего больше не предлагал, никуда не бежал, только спросил осторожно, минуту помолчав:

— Сэр… вам очень плохо?

— Очень, — ответил Веттели честно. — Но я постараюсь пережить. Потому что если бы не это колдовство, всё было бы во сто крат хуже. Сейчас, по крайней мере, никто не умер.

Из кроны здорово вымахавшего за месяц авокадо вдруг выпала маленькая фея, приземлилась мистеру Веттели на плечо, зарылась лицом в воротник его рубашки и горько расплакалась, причитая и всхлипывая. Фаунтлери даже удивляться не стал, просто поднялся и тихонько, ста раясь не скрипеть половицами, вышел.

В народе говорят, чужая душа — потёмки. А в криминальных романах пишут, что хороший сыщик должен уметь поставить себя на место преступника, вжиться в его образ, понять ход его мыслей, чтобы, на основе этого, предсказать его дальнейшие действия и, в конечном счёте, изобличить.

Несколько часов подряд Веттели представлял себя лейтенантом Токслеем. Процесс шёл с переменным успехом. Ответы на некоторые вопросы пришли быстро.

Проще всего было с мотивом преступлений. Собственно, и вживаться ни во что не требовалось, чтобы понять: если на двоих парней приходится один общий дальний родственник, притом очень богатый, весьма престарелый и не имеющий собственной семьи, то вопрос о наследстве однажды может сильно испортить отношения между этими парнями. И если предположить, что дядюшка Уильям решил отписать всё состояние, или хотя бы его долю, своему подопечному Мидоузу в обход заботливого племянничка Фердинанда, становится очевидным, зачем Токслей прикончил сироту (а может быть, и дядюшку заодно).

Но если рассказать об этом Поттинджеру и попросить, чтобы тот разыскал адвокатов покойного сэра Уильяма и точно выяснил, как там обстояли дела с завещаниями, инспектор непременно спросит, каким образом с этой банальной семейной историей соотносятся остальные жертвы.

И если ответить ему: «Similia similibus solventur»,[18] он, конечно, не поймёт, потому что латыни не обучен. Зато Токслей знает не только латынь…

Стараниями командования тот случай не получил широкой огласки, в прессе о нём не писали. Но уж конечно, всем офицерам было известно, что случилось в Такхемете с одним из отделений 32-го сапёрного полка. Обнаружилось оно как-то поутру в мертвом виде. Все восемь человек лежали с перерезанными глотками — знакомая, в общем, картина, сразу ясно: побывал в лагере лазутчик, часовые проморгали. Дальше как обычно. Сколько-то туземцев кормилось при лагере на подсобных работах — их расстреляли. Караульная смена отправилась дослуживать под Кафьот. Кого-то, кажется, даже понизили в чинах, потому что командир злосчастного отделения, капрал Браун, оказался чьим-то родственником.

Этим бы всё тогда и кончилось, если бы не катастрофическая нехватка воды и странное изобилие выпивки. Уже забываться стала та история, как вдруг сержант Гаскелл из той же роты, перебрав кошмарного местного джина, сам рассказал прилюдно, как поссорился с капралом Брауном (в чём-то тот его уличил и то ли шантажировал, то ли просто к совести взывал, требовал признаться), и как ловко «обстряпал дельце», прикончив вместе с капралом всё его отделение. Никому и в голову не пришло искать настоящего убийцу, на лазутчиков дело списали…

Вот так: спрятал труп среди других трупов, подобное в подобном и, как говорится, концы в воду.

А лейтенанту Токслею опыт душегуба-сержанта пришёлся весьма кстати, только схему пришлось многократно усложнить, в соответствии с реалиями мирного времени.

Что ж, хитро придумано — выдать преступление по корыстным мотивам за целую череду ритуальных убийств. И жертвы были подобраны умно, из числа отъявленных негодяев, чудаков и убогих сирот. Поначалу Веттели воображал, будто преступнику не чужд своеобразный гуманизм: жалеет губить «полноценных» людей, выбирает тех, кто поплоше, о ком никто не станет жалеть. Напрасно он, пожалуй, обольщался. Никакими моральными принципами Токслей не руководствовался, просто понимал: если в школе начнут гибнуть дети из хороших фамилий, поднимется большой шум, и расследование будет поручено не бестолковому эльчестерскому инспектору, а настоящему специалисту из Баргейта или даже из самой столицы. Так что он всё рассчитал.

Хотя, пожалуй, перемудрил. Можно было обойтись меньшей кровью, представив гибель Мидоуза как несчастный случай. Ведь в первый раз никто не усомнился, что Хиксвилл нечаянно напоролся на карандаш… Можно было, да. Если не иметь целью убить сразу двух зайцев: и наследство получить, и отправить на виселицу старого боевого товарища.

Вот тут начинался тупик. Сколько Веттели ни воображал себя лейтенантом Токслеем, сколько в его образ ни вживался, никак не мог понять, за что же он его так возненавидел? Кажется, повода он ему никогда не давал. Или что-то было?

Пересилив отвращение к былому, постарался, день за днём, воспроизвести в памяти все четыре года их совместной службы. Только и это ничего не дало. Кроме лёгкого отчуждения, никогда ничего меж ними не возникало: ни споров, ни обид, ни столкновения интересов. Не были близкими друзьями, и только. Не убивать же за это, в конце концов?

Так может, пора вернуться к версии, что не эмоции двигали убийцей, а исключительно холодный расчёт?

Нет. Иначе Токслей не стал бы убивать Эмили. Тем более, что в общую картину она, будучи весьма здравомыслящей девушкой, а не придурковатым парнем, категорически не вписывалась.

Зато сам Веттели в неё вписывался идеально: сирота круглее не бывает, в недавнем прошлом дважды проклятый, не говоря уже про пол и возраст. Кроме того, в живом виде он перестал быть полезен для дела. Досадно, но весть о том, что лорд Анстетт выбыл из числа подозреваемых, каким-то образом мгновенно распространилась по школе, и, Токслей, разумеется, знал, что его первоначальный план рухнул. У Фердинанда был и резон, и возможность убить старого сослуживца, и, судя по тому, как было выбрано место для засады, он намеревался сделать именно это. Но под руку подвернулась Эмили — и он в последний миг поменял решение, не устоял перед соблазном нанести противнику самый больной удар из всех возможных. Что это, как не ненависть? А в чём её причина — загадка, которую, похоже, не разгадать…

Что ж, переходим к следующему этапу, к предсказанию дальнейших действий преступника. Вводная такова: лейтенант Токслей люто ненавидит майора Анстетта, при этом сознаёт, что шансов уничтожить его руками правосудия больше нет. Зато есть шанс самому в эти руки угодить. Потому что, во-первых, инспектор Поттинджер относится к бывшим военным откровенно предвзято и, оставив в покое одного, может легко переключиться на другого, во-вторых, частное расследование поручено именно майору Анстетту, прекрасно осведомлённому о резне в Такхемете, и вообще, человеку достаточно сообразительному и целеустремлённому (по крайней мере, раньше его знали именно таким).

Вопрос: что предпримет Токслей в ближайший понедельник?

Ответ? Он напрашивается сам собой: лейтенант постарается прикончить майора Анстетта, а вину свались на кого-нибудь ещё. Скорее всего, на Огастеса Гаффина.

Да, именно на Огастеса Гаффина! Прежде чем сделать окончательный вывод, Веттели очень строго спросил себя, на чьём месте он так поступил бы: на месте Токслея или на своём собственном? Но как ни крути, гринторпский поэт оказывался самой удобной кандидатурой на роль нового подозреваемого. Именно он был обнаружен рядом с телом Мидоуза и потом прилюдно чернил коллегу Веттели. И окна их комнат выходили на одну сторону. И образование Гаффин получил отличное, значит, основами магии владел, а мог и военную подготовку иметь. И в голове его творилось шайтан знает что, во всяком случае, некоторые из его стихотворений имели весьма зловещий сюжет. Опять же, труп под кроватью — ирреальный, но труп… хотя, нет, это не аргумент, Токслей о нём не знает. Зато знает, что все парни со старших курсов терпеть не могут красавчика Огастеса, и тот платит им плохо скрываемой взаимностью.

И самое главное: у Гаффина был мотив для убийства — классический, можно сказать, извечный. Сколько преступлений в этом мире совершено из ревности — не счесть!

В общем, картина ясная: любовный треугольник, отвергнутый поклонник замышляет погубить счастливого соперника. Сначала пытается отправить его на виселицу, завалив школу якобы ритуальными трупами, а когда это ему не удаётся — просто убивает. Именно так постарается представить дело Токслей. И неважно, что умный человек обнаружит в этой версии множество нестыковок (нежный поэт прикончил опытного боевого офицера — смешно!) — инспектор Поттинджер к числу умных людей не относится, с него станется поверить.

Теперь новый вопрос: как убедить инспектора Поттинджера в виновности Токслея, если нет ни одной прямой улики — лишь предположения и домыслы?

А убедить его, между прочим, надо как можно быстрее: тянуть со следующим убийством Токслею не выгодно, время работает против него. Во-первых, уже вся школа заметила, что в положении счастливого соперника теперь находится именно Гаффин, и если роман будет успешно развиваться дальше — какой смысл избавляться от отвергнутого поклонника? Во-вторых, бурная сыскная деятельность, которую развёл Веттели, не может Токслея не тревожить, ему, как никому другому, известно, на что бывает способен милый юноша Норберт, когда перестаёт валять дурака и даёт труд своим мозгам. Не первый случай: пять краж полкового имущества, четыре убийства рядовых и одно убийство офицера, тоже запутанные были истории… В-третьих, действовать преступнику с каждым разом становится всё сложнее: то магия отказывает, то потенциальные жертвы исчезают — мало ли какое препятствие возникнет в следующий раз? Заканчивать пора это дело, так должен мыслить лейтенант.

И в ближайший понедельник наверняка постарается закончить.

А если нет? Вдруг он почему-то решит повременить, ограничиться ещё одним посторонним трупом?

Значит, придётся его, скажем так, поторопить. Потому что сколько можно, в конце концов? У нас тоже нервы не железные…

С этого момента он очень чётко представлял, как будет действовать дальше. Разумно это решение или нет, и как к нему отнесётся, к примеру, полиция, Веттели заботило мало. Потому что целью — его, личной — было не правосудие, а, в первую очередь, месть.

…После завтрака к нему подошла Эмили, как всегда доброжелательная и приветливая.

— Норберт, вы ведь, кажется, друг мистера Токслея?

Да уж, такой друг, такой друг! Буквально, по гроб жизни!

Ответил уклончиво:

— Мы служили вместе.

Эмили негромко, сдержанно хихикнула.

— Скажите, когда вы служили вместе, не было ли у его, к примеру, контузии? Никаких странностей за ним не водилось?

— Честно признаться, не замечал, — вопрос поставил его в тупик. — Что-то случилось, мисс…

— Эмили, — перебила она. — Мы с вами работаем вместе почти триместр, к чему официальный тон?

Ну, вот и познакомились! Смех и грех!

— Хорошо, Эмили. Так что с лейтенантом Токслеем? Почему вы о нём спросили?

Она чуть нахмурилась, повела плечом.

— Странный он какой-то в последнее время. Во вторник после уроков мы с ним столкнулись в коридоре — вдруг шарахнулся от меня, будто привидение увидел! Да ещё и охранными знаками принялся себя осенять, представляете? Я сначала подумала, у меня что-то не в порядке с лицом — но нет, ничего пугающего не было, разве что волосы немного растрепались. А Токслей с того дня обходит меня стороной, как зачумлённую, и издали грозит какой-то заострённой палкой! Нарочно таскает её с собой, чтобы мне показывать. С чего вдруг, зачем? Я подумала, может быть, вы сможете объяснить происходящее, от него-то ничего не добьёшься — сразу убегает.

— Та-ак, — кивнул Веттели и прикусил губу, пряча довольнейшую улыбку и не без удивления осознавая, что в этой жизни его ещё можно чем-то развеселить. — А палку вы хорошо раз глядели? Как она выглядит?

— Ещё бы мне её не разглядеть! — хмыкнула Эмили. — Здоровенная палка, длиной фута полтора, во-от такой толщины, — она соединила пальцы колечком, — кора на ней зеленоватая, а один конец заострён, как карандаш. Вам это что-нибудь говорит?

— Ещё бы мне это не говорило! — ответил Веттели в тон. — Вы очень наблюдательная девушка и прекрасно описали, как выглядит самодельный осиновый кол. Не знаю, обрадует вас это или огорчит, но лейтенант Токслей считает вас вампиром.

— Что-о?! — от изумления её большие глаза стали и вовсе огромными. — Вампиром? Меня?!

— Именно.

— Но за что? Почему он так решил?

— Вот этого я вам сказать не могу, — сокрушённо развёл руками Веттели. И это была чистая правда. Не мог. Хотя, конечно, знал. Если ты собственноручно убиваешь человека в понедельник утром, причём стопроцентно смертельным способом, не оставляющим ни единого шанса на спасение, а назавтра встречаешь свою жертву в коридоре, целой, невредимой, в добром здравии и хорошем настроении — вывод напрашивается сам собой… Ах, жаль, нельзя объяснить это Эмили, уж она бы посмеялась! Только бы лейтенант с перепугу не надумал пустить своё оружие в ход. Острым осиновым колом легко прикончить не только вампира.

— Знаете, пожалуй, вам тоже следует держаться от него подальше. Я бы даже сказал, как можно дальше. Парень, похоже, и вправду спятил, от такого что угодно можно ждать, — и снова он не грешил против истины. Здоровые на голову люди в мирное время никого не убивают. Склонности к преступлению — это патология личности. И Токслей — законченный псих.

— Этого не хватало! Сумасшедший в школе! Вдруг он нападёт на детей? — воскликнула Эмили, она была ответственной девушкой и ставила общественное превыше личного. — Надо немедленно сообщить Саргассу и в полицию, наверное, стоит обратиться… Подождите-ка! — её осенило. — Все эти убийства… А если это он?!

— Очень может быть, — согласился Веттели. — Скажу больше, я в этом УБЕЖДЁН. Но доказательств у меня пока нет. Чтобы их раздобыть, нужно время. Поэтому давайте не станем спешить с доктором Саргассом и полицией.

— Правильно! — глаза девушки азартно сверкнули. — К троллям и гоблинам полицию, в ней одни идиоты! Мы сами его изобличим! Вдвоём! Да?

Ну, здравствуйте, приехали! Такой вот неожиданный получился расклад. С другой стороны, чего он собственно ждал от Эмили? Она же не стала другим человеком оттого, что одна из сюжетных линий её жизни немного изменилась.

— Да, — он не мог ей отказать. Никогда не мог. Хотя, наверное, на этот раз стоило. С другой стороны, он тоже имела право на месть.

— Прекрасно! — обрадовалась Эмили. — А как мы это сделаем? У вас уже есть план?

«План» — это, конечно, громко сказано. Скорее, общая схема действий.

— Есть.

И он ей рассказал.

— Отвратительный план! — постановила она. — Очень глупый. Никуда не годится.

— Да чем же он плох? — полюбопытствовал Веттели без всякой обиды. Он вообще не умел обижаться на Эмили.

— Он не даёт никакой гарантии, что в конечном итоге вы останетесь живы.

Нет, такой гарантии план действительно не давал, и Веттели прекрасно осознавал, что лично для него история может окончиться печально. Он умел верно оценить противника. Может быть, они с Токслеем одинаково быстры, ловки и умелы в искусстве убивать. И боевого опыта у них примерно поровну. Но чисто физически Токслей его намного сильней, это данность, с которой не поспоришь. Поэтому и шансов выйти живым у лейтенанта больше. Только это уже не имеет значения: за кем бы ни осталась победа, убийца будет изобличён.

Примерно так он и объяснил Эмили. Она в ответ сердито сверкнула глазами.

— Знаете, Норберт, может, вам и безразлично, кто кого убьёт, но мне почему-то нет.

Ах, как же был велик соблазн, хоть на минуту поверить, будто он ей действительно небезразличен. Но глядя правде в глаза: любой нормальный человек предпочтёт, чтобы плохие умерли, а хорошие остались живы. И личные отношения тут ни при чём. Веттели соблазну не поддался и правильно сделал. Когда, минуту спустя, речь зашла о Гаффине, он смог в этом убедиться.

— …Обезопасить Огастеса?! — Эмили изменилась в лице. Спросила резко, и вид у неё стал, как у кошки, защищающей котёнка: только тронь — вцепится. Веттели правильно рассчитал: план со всеми его недостатками был тут же позабыт, теперь её волновало только одно. — Гасси что-то угрожает?

Веттели постарался сдержаться, хотя его так и подмывало брякнуть: «О, да, вашего любимого Гасси подстерегает ужасная опасность! Я просто мечтаю дать ему в морду!» Но он взял себя в руки и ответил по существу:

— Жизни его ничто не угрожает…

— Ох! — выдохнула мисс Фессенден.

— …но у меня есть все основания полагать, что Токслей постарается свалить на него вину за все свои преступления. А это, к моей превеликой ра… то есть, к моему сожалению, неминуемая виселица!

От такой перспективы Эмили побледнела и обмолвки его не заметила. Веттели стало стыдно.

— Но не переживайте, я знаю, как его спасти.

— Как?! — она вцепилась в его рукав, как утопающий в соломину.

— В следующий понедельник… Нет, лучше начать уже сейчас, вдруг убийца решит изменить привычный распорядок? Короче, Гаффина нельзя ни на минуту оставлять одного. Вам придётся провожать его на уроки и забирать с уроков, на ночь запирать снаружи дверь его комнаты… Да! Оконные створки надо обязательно заколотить, чтобы не открывались…

Веттели рассказывал, а она смотрела на него с всё возрастающим недоумением.

— Что-то не так?

Она поморщилась, махнула рукой.

— А! Не обращайте внимания. Просто дежа вю, — и тряхнула головой, будто наваждение отгоняла. — Почему мне кажется, будто со мной это уже было?

Веттели, конечно, мог бы ей рассказать. Но не стал — зачем? Всё равно не услышит.

Он промолчал, а мисс Фессенден ещё раз тряхнула головой и отправилась оберегать своего Гасси от невзгод. Но, уже уходя, обернулась, бросила едва ли не угрожающе:

— Имейте в виду, Норберт! Я помню про понедельник! Даже не надейтесь обойтись без меня!

Что поделаешь: Эмили есть Эмили. За то он её и любит.

— Есть не надеяться, мэм! — отсалютовал он.

…И вечером того же дня имел серьёзный разговор с мисс Брэннстоун. Она поймала его набегу.

— Стоять, милый! Нарочно от меня прячешься? Думаешь, не знаю, что вы затеяли?

Веттели вздохнул, потупившись, и ничего не ответил. Прятался он нарочно. Именно потому что понимал: знает. И, конечно же, не одобряет. И как бы не захотела остановить. С другой стороны, рано или поздно всё равно пришлось бы к ней обратиться, но он малодушно тянул время. Стоял и молчал, и в глаза не глядел. Ему снова было стыдно. Он, по старой привычке к одиночеству, снова упустил из виду, что, кроме потерянной Эмили, появились на этом свете и другие люди (и не только люди) которым его жизнь небезразлична. Няня Пегги, ведьма Агата, фея Гвиневра, да и с гоблином, мистером Коулманом они успели близко сойтись на почве Вергилия, и профессор Инджерсолл относится к нему очень тепло, на правах старого друга семьи. Все они будут очень огорчены, когда он умрёт. Веттели не любил никого огорчать.

— Ага, дошло, наконец, — констатировала ведьма с мрачным удовлетворением. — Не для того нам даётся жизнь, мальчик, чтобы мы разбрасывались ей как пустым хламом. Оставь свои фронтовые замашки, приучайся её ценить.

— Я приучусь! — горячо обещал он. — Как только закончится вся эта история — сразу стану другим человеком. Честное слово! — он сам искренне верил в то, что говорил.

Но ведьма покачала головой. То ли сомневалась, что он сможет измениться к лучшему, то ли не уверена была, что он выйдет из «этой истории» живым, но боялась сказать вслух, чтобы не накликать беду.

Так или иначе, отказываться от своего плана он не собирался. Просто решил, что надо очень постараться не умереть.

— Когда бы это зависело только от наших решений… — заметила Агата с горечью. И неожиданно обещала: — Хорошо, я согласна. Сделаю то, о чём ты хотел меня попросить. Но прежде ответь на один единственный вопрос. Ты уверен, что нельзя просто, как это принято среди нормальных людей, обратиться в полицию? Этот Поттинджер, он, конечно, не семи пядей во лбу, но и не совсем же слабоумный? Разобрался бы, что к чему.

Веттели отрицательно покрутил головой. Не в Поттинджере была суть. Просто он должен был «разобраться» с Токслеем сам. Зачем — трудно сказать. Наверное, чтобы получить ответы на те вопросы, что так и остались неразрешёнными. Почему-то это было важно для него. Очень, очень важно. Может быть, потому, что он до сих пор считал себя перед лейтенантом в долгу?

— Ладно, договорились. Можешь на меня рассчитывать… И постарайся до понедельника не попадаться мне на глаза! Не то я могу передумать.

Ведьма развернулась и быстро, не простившись, не выслушав благодарности, ушла.

Конечно, это были пустые слова. Очень сложно не попадаться на глаза тому, с кем соседствуешь кабинетами. Агата сама к нему заходила и, как обычно, подкармливала пирогом. Просто говорили о другом, опасную тему больше не поднимали.

Гораздо важнее было избежать встречи с Токслеем.

Только теперь Веттели понял, какой простой и прямолинейной была вся его прежняя жизнь: она не научила его лицемерить. Друг был другом, враг был врагом, и притворяться другом врага ему не приходилось. И вдруг такая необходимость появилась — а он оказался не готов.

Лейтенант не должен прежде времени догадаться, что разоблачён, значит, столкнувшись с ним, пришлось бы вести себя по-старому: приветливо здороваться, естественно улыбаться, поддерживать беседу, подстраиваясь под его обычный шутливый тон — и это зная, что пред тобой кровавый убийца, лишивший тебя самого дорогого и важного, что было в жизни! Веттели был уверен, что не справится, что стоит Токслею на него взглянуть — тот сразу почувствует неладное. Эта мысль его едва ли не пугала.

Выход из положения нашла Гвиневра.

— Фер-ррр-динанда я беру на себя! — заявила она важно. И ещё раз прорычалала с удово льствием: — Фе-р-р-динанд!

Ей всегда нравились звучные слова.

Весь четверг Веттели вздрагивал от неожиданности, когда в голове начинало вопить: «Тревога!!! Фер-рр-динанд за углом! Спасайся бегством!», а к пятнице привык.

Для феи это была игра.

В субботу после уроков Токслей на директорском венефикаре привычно укатил в имение, теперь уже почти собственное. До вступления в наследство дядюшкиному племянничку оставалось уладить всего несколько формальностей, он сам рассказывал об этом всем интересующимся. В школе Токслея любили, его историю обсуждали без зависти, за него радовались — в кои-то веки хорошему человеку повезло! «Знали бы они… — мрачно думал Веттели, заслышав пересуды в учительской комнате или обеденном зале. — Ничего, скоро узнают!»

— Нет ли в нашей школе такого места, где никогда не случается посторонних? — спросил он смотрителя Коулмана. — Чтобы никто не пострадал, когда начнётся стрельба.

Гоблин задумчиво потёр переносицу.

— Есть подвал, но он совершенно пуст, ни одного подходящего укрытия. И стены каменные — велика опасность рикошета, — рассуждал он с удивительным знанием дела. — А провожу-ка я вас на чердак. Там, знаете ли, стропила, балки разные, опять же, каминные трубы проходят. Вам там будет удобнее.

Веттели чердак посетил и остался доволен.

Вечером выходного дня из Гринторпа в поместье Годдар-холл, Эльчестер, умчалась срочная телеграмма. «Лейтенант, настоятельно прошу вас о встрече в ближайший понедельник, в 7.30 на школьном чердаке. Нам следует приватно обсудить неприятный инцидент с сапёрами в Такхемете, это целиком в ваших интересах». Без подписи. Интересно, что подумал дежурный телеграфист, бесстрастно выстукивавший это странное сообщение? Или он уже ко всему привык?

Вторая телеграмма была адресована инспектору Т. Дж. Поттинждеру, Эльчестерское отделение полиции.

Вот, собственно, и вся подготовка. Теперь оставалось только ждать.

Ни малейшей тревоги по поводу предстоящей «встречи на чердаке» Веттели не испытывал — рисковать жизнью ему было не в новинку. Кроме того, он дал себе клятву сделать всё возможное, чтобы не огорчить друзей своей преждевременной кончиной, поэтому совесть его была чиста.

Он бы и выспался прекрасно, если бы под вечер к нему в комнату вдруг не заявился собственной персоной Огастес Гаффин. Пришёл и устроил форменную сцену ревности: «между вами всё кончено», «Эмили теперь моя, имейте мужество это понять и принять», «у вас не может быть никаких общих дел», «оставь в покое мою женщину», «я буду за неё бороться!» — в таком духе. Белел и краснел, нервно ломал пальцы, сверкал потемневшими от гнева очами — хорош был несказанно, прямо-таки просился на героическое полотно.

А под конец завёл речь о дуэли: пусть мудрые боги рассудят, кому должна принадлежать Эмили. Тут Веттели, хранивший гробовое молчание на протяжении всего огастесова монолога (а что он, собственно, мог ответить?), всё так же молча встал, извлёк из кармана мантии удачно завалявшийся мелок, поставил маленький косой крестик на входной двери, запер её на крючок — от греха, после этого отошёл в дальний угол комнаты и без всякой магии всадил нож точно в центр импровизированной мишени. По правде говоря, ничего выдающегося в том броске не было — апартаменты лорда Анстетта даже фея Гвиневра считала тесными и, выделывая под потолком свои пируэты, неизменно ворчала: «У тебя тут развернуться негде». Но на Гаффина демонстрация произвела сильное впечатление: он вздрогнул, плаксиво скривил губы, бледный лоб стал влажным. Похоже, бедный поэт ясно осознал: не настолько он любим богами, чтобы позволить себе бросать вызов такому страшному противнику.

Веттели было любопытно, как же бедный Огастес станет выкручиваться — или не станет, подтвердит вызов и выйдет на дуэль с честью? Убивать его он в любом случае не собирался, просто хотелось посмотреть. Но пришла Эмили и, в буквальном смысле слова, вывела любимого из затруднительного положения — тому уже пора было под замок.

— Мы ещё продолжим этот разговор! — победно бросил Огастес через плечо.

— Надеюсь, — пробормотал соперник ему вслед. — Если будет кому продолжать.

Гаффин ушёл, а Веттели расстроился и долго не мог заснуть, ворочался с боку набок.

Пробовал отвлечься чтением, но вещь попалась странная и мрачная: «Рыцарь, что вы грустите у ручья? Ну-ка вставайте и сражайтесь со мной!», «…Ваша дама, по-моему, не такая красивая, как моя, — и быстро отрубил ей голову…».[19] Что-то не успокаивало. Лишь далеко заполночь удалось кое-как задремать.

А проснувшись задолго до рассвета, обнаружил, что немилосердно отлежал левую руку, она сделалась непослушной, как чужая, и миллионы маленьких иголочек впились в неё. Потребовалось время, чтобы её расшевелить. Спасибо, хоть правая не пострадала — было бы очень некстати.

Очевидцы не преувеличивали — вид из маленьких окошек холодного и пыльного, перегороженного каминными трубами чердака действительно открывался великолепный. И со стратегической точки зрения позиция была удобной, позволяла следить за всеми перемещениями противников и союзников.

Веттели видел, как у главного входа остановился кэб, высадил недовольного, заспано протирающего глаза Поттинджера и двух незнакомых, зато, не в пример инспектору, бравых констеблей.

Видел, как по норренской дороге со стороны Эльчестера подъехал и спрятался за холмом венефикар, как Токслей направился к школе: сначала быстро и уверенно, потом вдруг замер на месте, нервно огляделся. Ага, это он заметил, что магия — человеческая магия — на территории школы снова не действует: невидимкой не проскользнёшь (и пулю не отведёшь, к слову)… Потоптался, махнул рукой — будь что будет — пошёл дальше решительной поступью, но в школу прошмыгнул даже не с черного входа, а с подвального, через который загружают уголь.

Ну, вот, все действующие лица в сборе.

Сейчас Эмили встретит полицейских и заманит на чердак. Только не с этой стороны, а с той — Гвиневра незаметно переведёт. Наблюдать за происходящим они смогут, вмешаться, до поры, — нет. Фея трижды поклялась страшной клятвой, что никого не пропустит на эту сторону, пока он сам их не позовёт, либо пока не будет окончательно и бесповоротно убит.

Итак, дамы берут на себя полицию, а на долю майора Анстетта приходится «главный виновник торжества»… А вот уже и он!

Заслышав лёгкие шаги на лестнице, Веттели предусмотрительно отступил за трубу. Рука почти непроизвольно сжалась на рукояти наградного риттера.

Истошно скрипнула дверь. Щёлкнул взведённый курок — вошедший тоже был наготове.

— Капитан, — тихо окликнул он, — вы здесь? Ах, да, вы же теперь майор! — в последней фразе слышалось столько сарказма, будто повышение сослуживца в звании Токслей воспринимал как личное оскорбление. С чего бы вдруг?

— Да, я вас жду, — откликнулся он и рискнул показаться из-за трубы. И тут же ему пришлось шарахнуться обратно — рядом просвистел нож, шумно упал где-то позади.

Тон разговора был задан.

И расклад с самого начала сложился не в пользу Веттели — в его-то план не входило убивать противника без предварительной беседы, а тот, судя по всему, намеревался покончить с делом без лишних слов…

Хотя, нет, не может такого быть! Когда это лейтенант Токслей, весельчак и балагур, душа любой кампании, немного фат, немного позёр, большой любитель театральных эффектов, умел обходиться без лишних слов? Для таких, как он, жизнь — это игра, а всякая игра должна быть интересной, иначе какой в ней смысл?

Веттели снял свитер, свернул комом, осторожно высунул из-за трубы. И снова мимо просвистел нож. Мимо! Как говорят математики, «что и требовалось доказать». Промахнуться с такого расстояния Токслей мог только умышленно. Значит, он тоже не спешит прикончить противника, просто нагнетает обстановку.

Веттели торопливо натянул свитер — на чердаке немилосердно дуло из всех щелей, зуб на зуб не попадал. И только потом заговорил снова.

— Лейтенант! Я понимаю, что вам не терпится отправить меня к праотцам, только имейте в виду, мы здесь не одни, — он хотел играть по-честному, для него это почему-то было важно. — За нами наблюдают минимум четверо свидетелей.

Фердинанд раскатисто рассмеялся, и глухое чердачное эхо вторило ему.

— Где же они, твои свидетели — прячутся за трубами? Блефуешь, капитан!

Веттели пожал плечами: наше дело предупредить, если не веришь — это уже твоё дело, главное, наша совесть чиста. Вслух он ничего говорить не стал.

— Надеюсь, ты понимаешь, что один из нас живым отсюда не выйдет? — продолжал лейтенант, он как всегда старался перехватить инициативу в разговоре. «Молодец, — мысленно похвалил Веттели, — действуешь по плану. По нашему плану».

— Неужели? — изобразил удивление он. — А я-то надеялся убедить вас признать свою вину и сдаться властям. Говорят, чистосердечное признание облегчает участь убийц, и виселица может быть заменена пожизненным заключением, а то и каторгой в дальних колониях, если судья проявит снисхождение и учтёт ваши старые боевые заслуги.

— Не притворяйся более наивным, чем ты есть на самом деле, капитан, — усмехнулся убийца. — Ни пожизненным заключением, ни даже каторгой меня не соблазнишь. Не так уж это заманчиво звучит, как тебе кажется. Нет, одно из двух. Либо повезёт тебе — ну, значит, такая моя судьба, либо повезёт мне, тогда ты станешь очередной ритуальной жертвой загадочного убийцы…

— А загадочным убийцей окажется Огастес Гаффин? — подхватил Веттели.

— И это тебе известно? Вот что значит хорошее образование! — скривился Токслей, так он пытался изобразить улыбку. — Между прочим, любопытно было бы узнать напоследок, каким образом ты смог на меня выйти? Я что-то упустил? — скрыть досаду ему не удалось.

— О, вы были безупречны, лейтенант! — заверил Веттели великодушно. — Вас подвели внешние обстоятельства — смерть Уильяма Годдара. Я случайно наткнулся на некролог и обнаружил, что у вас с покойным Мидоузом имелся один богатый дядюшка на двоих: вот вам и мотив. Дальше оставалось только учесть детали: ваше умение отводить противнику глаза, водить венефикар со скоростью пятьдесят миль в час… да-да, если бы вы этого не умели, не стали бы тогда, в первые дни нашей встречи, о такой возможности упоминать. Плюс ваша осведомлённость о памятном такхеметском происшествии. «Similia similibus solventur», верно? В общем, останься ваш родственник жив, я бы по сей день пребывал в счастливом неведении относительно вашей персоны, — подытожил он.

Токслей громко сплюнул в чердачную пыль. Пробормотал, обращаясь скорее к самому себе чем к собеседнику:

— Да, этот старый ублюдок сумел-таки мне подгадить напоследок. Дёрнул же его шайтан помереть! Не мог подождать месяц-другой, пока всё уляжется.

Ага, значит, Токслей дядюшку не убивал, значит, это добрые боги, наконец, спохватились, что в Гринторпе творятся безобразия и пора уже их пресечь! Приятно верить, что есть на свете высшая справедливость. Обнадёживает.

— Ладно, капитан, пусть так. Но доказательств-то у вас, конечно же, нет? — должно быть, из уважения к умственным способностям противника, Фердинанд опять перешёл на «вы», но голос его звучал снисходительно. Знал, что всё предусмотрел, и прямых улик против него быть не должно.

— Конечно же, нет, — охотно согласился Веттели. — Иначе я не стал бы здесь с вами мёрзнуть, а спокойно обратился бы в полицию.

Да, с его стороны это было верхом идиотизма, отправиться на чердак в одном свитере. Токслею-то хорошо, он с улицы, он в тёплом пальто. «Верхняя одежда будет стеснять движения» — рассудил Веттели, собираясь в бой, и куртка осталась на вешалке. Минут пять он радовался своему преимуществу перед противником, а потом понял, что ещё неизвестно, у кого оно и перед кем, потому что холод тоже стесняет движения — будь здоров! Вот что значит привычка воевать в жарких странах — не подумал, не учёл!

— …Так я и думал, — удовлетворённо, если не сказать, самодовольно кивнул Токслей. — Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Кому-то из нас двоих боги уже подписали смертный приговор. Живым я вам не дамся. И сами вы выйдете отсюда только через мой труп! — как видно, лейтенанту очень нравилась эта тема.

«Да поняли мы уже, поняли, одна речь не пословица!» — Веттели почувствовал раздражение. А сразу за раздражением — движение за соседней трубой: Токслей передислоцировался и готовился начать бой.

— Э-э! — вознегодовал Веттели. — А я?! Мне же тоже хочется прояснить для себя некоторые детали! Я на ваши вопросы честно ответил, так уж и вы того… уважьте приговорённого! — тут он на всякий случай поплевал через плечо — тьфу-тьфу, не накаркать.

Лейтенант понял, что первый его манёвр незамеченным не остался, и замер на месте. Рассмеялся почти весело:

— Хорошо, продолжим нашу беседу. Спрашивайте, капитан, от вас мне нечего скрывать, — и ввернул такую откровенную скабрезность, что Веттели вспыхнули уши: бедная, бедная Эмили, она вынуждена выслушивать ЭТО, да ещё и в обществе трёх незнакомых мужчин! Страшно представить, как ей сейчас неловко!

— У меня к вам несколько вопросов, лейтенант. Первое, просто в порядке уточнения: Мидоуза вы прикончили из-за наследства, я правильно понял?

— Из-за чего же ещё? — пожал плечами племянничек Фердинанд. — Уильям Годдар был мужем сестры моей покойной матери, своей семьи он не имел. Сколько себя помню, я был его единственным наследником. Давным-давно решённым считалось это дело, и завещание лежало у адвокатов. И вдруг нате вам — возвращаюсь я с полей сражений на родину и узнаю, что бумаги переписаны: половину движимого и недвижимого дядюшкина имущества с какой-то радости должен получить ублюдок без роду-племени! Якобы его отец был сыном дядюшкина кузена Мидоуза, признавшего своим ребёнка, рождённого портовой фотлской шлюхой. Уж не знаю, почему дядюшке пришло в голову его облагодетельствовать, не иначе, моча от старости в голову ударила. Разумеется, я не собирался делить фамильное состояние с этим малолетним… — слово, которое он употребил для характеристики бедного родственника, в присутствии женщин тоже не следовало бы произносить. — Я попытался — о, очень мягко! — намекнуть об этом дядюшке, но старый маразматик и слышать ничего не хотел, нёс какой-то бред о моральных обязательствах правящих классов перед простым народом. Ну и что мне после этого оставалось? Только самое радикальное решение проблемы, другого выхода я не видел. Вызнал, где именно дядюшка содержит своего подопечного, устроился в школу — это было проще простого благодаря нашему дорогому профессору. Ну, а дальше вы знаете.

— Знаю, — согласился Веттели. — Но не понимаю, зачем было убивать столько народу? Нет, мне ясен ваш замысел в целом, но вспомните: когда первым погиб Хиксвилл, его смерть сочли несчастным случаем, расследования почти не было. Уверен, начни вы с Мидоуза — коронёр дал бы такое же заключение. И дальше можно было бы не продолжать, и мы бы с вами здесь сейчас не стояли. Но вы предпочли пойти на риск — зачем? Фронтовая привычка? Убийства доставляют вам особую радость?

— О-о! — протянул Токслей насмешливо. — Нахватались фантастических идей от безмозглого тупицы Поттинджера! (Бедный, бедный инспектор! Вынужден выслушивать ЭТО в обществе подчинённых и малознакомой девушки. Впрочем, поделом ему, сам виноват!) Нет, мой юный друг… ах, простите, майор Анстетт! Никаких маньяков, никакой одержимости. Всё гораздо прозаичнее и проще. Из-за этой проклятой войны я забыл, что есть на свете такая банальная вещь, как несчастный случай! Забыл, можете себе вообразить? В голову не пришло! Представьте, как я потом себе локти кусал, зачем начал с Хиксвилла, а не с Мидоуза!

— Представляю, — разочарованно протянул Веттели, он ждал другого ответа. — Хорошо, тогда следующий вопрос… — наверное, он в какой-то момент неосторожно пошевелился — тут же раздался выстрел, пуля ударила в кирпич. — Ах, вам прямо не терпится! — заметил он немного раздраженно. — Вопрос: когда вы старались свалить свою вину на меня, буквально, в угол загоняли — неужели не понимали, что я буду вынужден начать собственное расследование и рано или поздно вас заподозрю? — было интересно, почему лейтенант так его недооценил.

— Да бросьте! Никогда бы вы меня всерьёз не заподозрили. Даже думать себе об этом не позволили бы. Потому что я для вас — старый верный боевой товарищ. Фронтовое братство и прочая сентиментальная чепуха. Если бы я сдуру не поддался искушению прикончить вашу девку, мы бы, как вы выражаетесь, «здесь сейчас не стояли». Только её… гм… смерть вас немного отрезвила…

Печально, но в этом он, пожалуй, был прав.

— Кстати, наша милейшая мисс Фессенден оказалась вампиром, вы заметили?

— О, да, заметил. Это так… пикантно! — Веттели из вредности не стал его разочаровывать, перевёл разговор: — Скажите, когда вы зазывали меня в Гринторп, вы уже знали, как будете меня использовать, или это решение пришло к вам позднее?

— А какая вам разница? — хмыкнул убийца.

— Простое любопытство, не более того, — заверил Веттели самым легкомысленным тоном.

— Разумеется, знал. Изначально я собирался использовать именно Гаффина, и вдруг — такая удача — подвернулись вы! Согласитесь, что роли кровавого убийцы вы соответствуете гораздо лучше, чем наш бедный поэт.

— Согласен, — покорно кивнул он. — Знаете, был момент, когда я сам в это почти поверил. Если бы вы не тронули Оскара Флайта…

— Ах, не травите душу! — кажется, Токслей искал сострадания. — Кто же знал, что на тот понедельник у вас будет такое фантастическое алиби. Вам всегда невероятно везло, капитан, вот за это я вас и ненавижу! — эти его слова предвосхитили следующий вопрос.

Веттели стало грустно.

— Значит, всё-таки ненавидите. Понятно. Хотя, нет, не понятно! Разве я виноват в своём везении? Вам надо обижаться на богов, которые мне его ниспослали, сам-то я причём?

Именно эти его слова, казалось бы, такие невинные, неожиданно вывели Фердинанда из себя.

— Какие, к шайтанам, боги? — почти закричал он, от былого спокойствия не осталось и следа. — И не в твоём везении дело, и не в одном тебе! Я ненавижу вас всех, слышишь!

— Нас всех? — вот теперь Веттели окончательно перестал что-либо понимать. — В смысле? Старших по званию офицеров? Или тех, кто был под Кафьотом? — он пытался сообразить, чем таким может принципиально отличаться от Токслея.

— Какие звания, какой Кафьот! — с досадой отмахнулся лейтенант. — Я ненавижу таких как вы: всех этих чистеньких, воспитанных и образованных мальчиков из хороших фамилий! Золотая молодёжь, цвет и надежда нации!

— Однако, убивать вы почему-то предпочитали безродных идиотов, — едко вернул Веттели.

— Конечно! Вас только тронь — мигом слетится вся полиция королевства! Вот именно из-за таких, как вы, всегда вынуждены страдать простые люди!

— А, так вы социалист! — обрадовался своей догадке лорд Анстетт, она хоть что-то объясняла. — Радеете за народное счастье! — о социалистах он имел самое смутное представление, почерпнутое из случайных газет.

Но лейтенант взбесился ещё больше.

— Да плевать я хотел на ваш народ! Чужое счастье меня не заботит, о своём я радею! Но почему-то всякий раз на пути оказывается кто-то из вас! Так было в школе, так было на гражданской службе. В армию пошёл, на фронт, думал, уж там-то личные заслуги должны цениться выше благородного происхождения — какая наивность! Поверил сказкам о рядовых, выбившихся в генералы!

«И вовсе не сказки», — неприязненно подумал Веттели, обидно стало за полковника Финча, младшего сына деревенского почтальона.

А Токслей, тем временем, продолжал свой обличительный монолог.

— За примером не надо далеко ходить. В роте освободилась должность второго лейтенанта, и я уже тогда легко мог её получить. Должен был получить, понимаете! Заслужил, пройдя с боями от Западного побережья до Хавасарди. И вдруг новость: офицерское пополнение! Юным аристократам захотелось поиграть в войну. И всё, плакала моя должность, её получил необстрелянный мальчишка прямо со школьной скамьи. Вы, получили, Норберт Реджинальд Веттели, будущий лорд Анстетт! И случилось это только потому, что мои бедные предки пасли скот в Норлэнде, а ваши ведут род от паршивых средневековых королей Берниции или там Дейры какой-нибудь…

— Дал Риады, наш род оттуда, — машинально уточнил Веттели, и Токслей выстрелил два раза, досаду он что ли, так выражал?

«Да ведь он, похоже, и в самом деле стал психопатом! Нервы никуда не годятся, — мелькнула мысль. — Хорошо, что Эмили меня разлюбила, иначе сейчас ей пришлось бы страшно переживать».

— А хотите, открою то, о чём ни одной живой душе не известно? — вдруг предложил Токслей. — Думал унести эту тайну с собой в могилу, но ради вас, капитан…

— Может, не стоит? — неуверенно возразил Веттели. Голос лейтенанта звучал так мстительно и зловеще, что становилось жутковато. Чувствовалось, что новость будет из разряда «меньше знаешь — крепче спишь».

Но Токслей не собирался отказывать себе в удовольствии.

— Ну уж нет! Хочу чтобы вы это услышали. Помните день, когда вы прибыли в наш полк? Вас ещё по дороге атаковали мятежники, почти всех перебили… Ну, конечно, такое не забывается! Так вот, думаете, нападение было случайным? Ничего подобного! Мне тогда пришлось здорово раскошелиться, чтобы офицерское пополнение до места службы не добралось…

Красная дорога, безумно-голубое небо, чёрные хищные силуэты кружат в нём.

Лайонел Биккерст, семнадцати лет, любитель писать акварели, тонкий ценитель прекрасного. Его тело лежит в пыли, лицом вверх, новенький мундир чёрен от крови. Большая голошеяя птица, красиво спланировав, садится на его изрешеченную пулями грудь, метит кривым клювом в остекленевший глаз…

Веттели скрипнул зубами, в глазах неожиданно стало мокро, что-то сдавило горло. Рука сама выхватила риттер, всадила пулю в белый свет. Точнее, в трубу напротив, брызнула кирпичная крошка. «О! И у меня тоже нервы», — подумалось отстранённо и вяло.

— Зря потратились, лейтенант, — чтобы заставить голос звучать ровно и насмешливо, пришлось приложить усилие. Не хотелось выказывать эмоции перед врагом. Да, теперь Токслей стал для него не просто противником, а самым настоящим врагом, которого во что бы то ни стало нужно не задержать, не обезвредить, передав в руки правосудия, а уничтожить. Выбора тут нет.

— Зря, — откликнулся Фердинанд, зло рассмеявшись. — Что называется, ирония судьбы. Я, можно сказать, расчистил места для парней из других рот, а сам остался не у дел, потому что именно вы, назначенный в нашу роту, сподобились выжить.

— Это не ирония судьбы, — возразил Веттели серьёзно. — Это высшая справедливость.

— Ах, не городите вздор! Нет на этом свете никакой справедливости, не было и не будет никогда, пока существуют твари вроде вас. Вы непотопляемы! Сама судьба приберегает для вас тёплые местечки, а на простых смертных ей просто плевать!

— Пятьдесят четыре, — последовал ответ.

— Что — пятьдесят четыре? — не понял Токслей.

— Нас было пятьдесят четыре в том выпуске. Пятьдесят три нашли тёплое местечко на Гуалад-ир-Хав, или куда там ещё отправляются мёртвые? И если бы я не встретил вас в Баргейте, меня уже убило бы семейное проклятие, как убило перед этим моего сорокалетнего отца — должно быть, он тоже был большим «любимцем судьбы». Так что я жив только благодаря вам, лейтенант! Разве не забавно?

— Ничего, — мстительно откликнулся тот. — Как раз эту свою оплошность я сейчас попытаюсь исправить.

На этом переговоры закончились, боевые действия начались.

Они долго-долго старались друг друга убить — одинаково быстрые, ловкие и меткие, сноровистые в искусстве отнимать чужие жизни. Если исключить вмешательство богов, проиграть при таком раскладе должен тот, кто первым устанет и ослабнет, или утратит выдержку и начнёт творить глупости, или расстреляет все патроны. Чтобы победить, надо взять противника измором. Именно этим они и занимались, пугая сов, летучих мышей, юрких брауни и других мелких обитателей чердака.

«…А полицейские с той стороны, наверное, уже заскучали, глядя на нас, — подумывал Веттели, экономно отстреливаясь. И ещё вдруг в голову пришло: — Мы своей пальбой мешаем вести уроки». Мысль показалась забавной: «Нашёл о чём беспокоиться в трудную минуту! Уж не превращаюсь ли я в настоящего педагога?! Упасите, добрые боги!»

Тут боги, должно быть, оскорбились, что их помянули всуе, и следующая пуля больно сорвала кожу с его плеча, и без того многострадального — в Такхемете из-за него чуть не помер. «Идиот, — отругал себя лорд Анстетт, — внимательнее надо быть! О себе не думаешь — подумай о других. Очень им будет интересно тебя оплакивать!»

Веттели придерживался тактики «глухой обороны» — ему было важно, чтобы перестрелка не перешла в ближний бой. Токслей, сознавая своё физическое преимущество, стремился достигнуть обратного. Проще говоря, один упорно и бесстрашно атаковал, другой отступал, прятался за поворотами, укрывался за стояками и трубами и огорчался, что люди смотрят, а он имеет такой негероический вид. Да ещё и в голове стало попискивать: «Ох, ну что вы тянете? Дай уже ему, наконец, как следует! Долго ещё? А то я проголодалась». «Долго, — заверил он. — Успеешь слетать на кухню». Он никуда не спешил.

Зато Токслей явно начинал нервничать, должно быть, опасался, что на шум выстрелов явится полиция. И настал, настал-таки момент, когда осторожность он потерял. Не учёл того, что тактику свою противник может и поменять. За что и поплатился сполна: одна пуля пробила кисть руки, вторая попала в бедро и не могла не задеть кость. Лейтенант взвыл и навзничь, через балку, рухнул в чердачную пыль. Она заклубилась вокруг, резко пахнуло мышами.

С одной стороны, умные люди не подходят к телу поверженного врага, не удостоверившись, что тот мёртв. С другой стороны, в этом очень трудно удостовериться, пока не подойдёшь близко. Самым рациональным было бы пальнуть по нему ещё пару раз, чтобы уж наверняка. Веттели как раз собирался это сделать, но Токслей вдруг протяжно, жалобно застонал… и он понял, что не может. «Что за идиотизм? — свирепо спросил он себя. — Пред тобой убийца! Вспомни тех, кто из-за него погиб!» Но вспомнился запах марципана, корицы и кофе, надёжное плечо старого боевого товарища и ощущение безграничного счастья и покоя, к тому моменту давным-давно позабытое. «Пусть лучше не я его убью. Пусть кто-нибудь другой, — малодушно решил он. — В конце концов, система правосудия для того и существует».

Держась на некотором расстоянии, используя укрытия (Токслей прекрасно стрелял и с левой руки), Веттели обошёл врага, приблизился со стороны головы.

Лейтенант лежал неподвижно, его белое лицо было болезненно искажено, глаза закрыты. Простреленную руку он прижимал к груди, здоровой судорожно зажимал рану на бедре. Кентурион валялся далеко в стороне, видимо, отлетел при падении — до него раненому уже не дотянуться. Но остальное оружие следовало поскорее изъять, пока тот не опомнился, иначе как бы не пострадали полицейские.

Движимый этой благой целью, Веттели склонился над телом лейтенанта, протянул руку… и всё.

Ощущение было очень странным — будто в теле совсем не осталось костей, а мышцы перестали воспринимать сигналы мозга. Пару секунд он сохранял изначальное равновесие, а потом расслабленно завалился на бок, ткнулся головой прямо Токслею в бедро. Тот взвыл, грязно выругался и, шипя от боли, отполз в сторону. Кое-как сел, опершись на стояк, и уставился на Веттели со злобным торжеством.

— Ну, капитан, чья взяла?

Ответить ему капитан при всём желании не мог. У него еле-еле получалось фиксировать взгляд, моргать, глотать и шевелить большим пальцем левой ноги; этими нехитрыми действиями спектр его движений и ограничивался. «Форменный паралитик, — очень спокойно сказал он себе. — Вот как им, бедным, нелегко приходится!»

По поводу того, что за беда с ним приключилась, у Веттели не было ни сомнений, ни иллюзий. С таким явлением он уже сталкивался, правда, на себе пока не испытывал.

Пожилой сипай лежит под деревом ашваттха расслаблено, как тряпичная кукла. На тёмном лице резко выделяются белые от ужаса глаза. Сипай жив — он этими глазами медленно вращает, переводит взгляд с одного удивлённого офицера на другого. Но ни рукой, ни ногой шевельнуть не может. Да что там «рукой-ногой»! Жирная муха ползёт по его губе — он и с ней справиться не в состоянии: вроде бы, пытается сдуть — получается тихий выдох.

Веттели не выдержал и муху согнал — сипай взглянул с немой благодарностью, видно, насекомое его сильно мучило.

— Прошу внимания, господа офицеры! Сейчас мы с вам имеем возможность наблюдать так называемый «magicales effectus paralysis cum illusionem mollitis ossa»,[20] — значительно объявил подполковник ап Кинварх. Поднял руку лежащего и продемонстрировал, как она мягко и безвольно падает, будто в ней действительно нет костей. — Это некромантия, господа, и как бы вы к ней не относились, некоторые приёмы, в том числе этот, вам придётся освоить. Записываем: основным катализатором явления effectus paralysis является sanguis patricidium… Это значит, кровь отцеубийцы, пора бы вам уже знать, Токслей!

— Да где же её раздобыть, сэр? — невольно вырвалось у Веттели, он справедливо полагал, что отцеубийцы на этом свете встречаются не так уж часто.

Тут подполковник очень нехорошо усмехнулся.

— Уж поверьте, лейтенант, наши коллеги-некроманты умеют обеспечить себя этой субстанцией. Пытками человека можно заставить и отца родного убить. А некоторые поступают и того проще. Правда, в результате остаются сиротами, зато на протяжении всей своей жизни имеют неограниченный запас этого незаменимого вещества.

Офицеры заметно побледнели.

— А как же закон, сэр? — тихо спросил кто-то.

Ап Кинварх усмехнулся ещё злее.

— В вашем возрасте, лейтенант, пора бы уже понимать, что законы этого мира писаны не для всех… Итак, довольно разговоров, вернёмся к нашим тетрадям.

Веттели тогда ничего записывать не стал, из принципа. Даже касаться не хотелось этой гадости. А Токслей наоборот, очень старательно записал…

Да, записал. И на практике применять, как видно, научился.

Стараниями мисс Брэннстоун, простое человеческое колдовство на территории школы было невозможно, но некромантия — это совершенно другая отрасль магического знания. Агате, должно быть, и в голову не пришло, что Токслей способен воспользоваться заклятьем из арсенала чёрных колдунов. А он воспользовался, да. Вот только где он достал sanguis patricidium? Неужели…

— Ну, что ты на меня смотришь, капитан? — казалось, Токслей прочитал вопрос в его глазах. — Небось, гадаешь, где я раздобыл кровь? Да уж не в оккультной лавке купил! Беда в том, что мой дорогой папаша оказался таким же догадливым, как ты. Прочитал в газете о «Гринторпских убийствах», сделал свои выводы и заявился ко мне в поместье. Так что со вчерашнего дня в моём распоряжении неограниченный запас этой… как её? Са… Сан… Опять забыл. Со школьных лет терпеть не могу латынь!

Вот тут Веттели впервые стало по-настоящему страшно. Не за себя, нет. За этот несчастный мир, в котором творится такая безумная жуть. Вся школа знала, с какой любовью относился Фердинанд Токслей к своему отцу: чуть не половину всей гринторпской корреспонденции составляла их переписка… «Да он не просто психопат, он форменный безумец! Самый настоящий маньяк! А я ещё хотел выдать за него Эмили! Кошмар!.. Гвиневра! Ау! Давай сюда полицию! И санитаров надо, со смирительной рубашкой! Гвиневра, ты слышишь меня?»

Фея не отвечала.

Ну, конечно! Он же сам отослал её на кухню, наверное, ей не слышно. Хотя странно. Раньше он помимо воли безмолвно орал на весь Гринторп, а тут расстояние всего-то три этажа по прямой. Неужели некромантское заклятие полностью лишило его речи, и обычной, и безмолвной тоже? Вот незадача! Значит, полиция явится только тогда, когда он будет окончательно и бесповоротно мёртв. Недолго осталось ждать, пожалуй…

Превозмогая боль, Токслей подполз к своей обездвиженной жертве, навис над ней. Вынул риттер из безвольной руки, приставил к середине лба.

— Ну вот и всё! — из его рта пахло жареным беконом. — Игра окончена! Прощайте, майор Анстетт! — это прозвучало пафосно, как в дрянном спектакле.

И сразу грянул выстрел.

Фонтан горячих и солёных брызг ударил Веттели в лицо, тяжёлое тело навалилось сверху, конвульсивно дёрнулось три раза и замерло.

Отставной лейтенант стрелковой роты 27 Королевского полка Фердинанд Токслей был мёртв. Чётко посередине его лба чернела дыра от выстрела в упор.

«Мистика!» — восхищённо подумал Веттели и на секунду потерял сознание…

Положение его было ужасным.

Лежать было неудобно до невозможности. Что-то жёсткое впивалось в бок — похоже, осколок кирпича. Тяжёлое тело давило сверху и мешало дышать. Но это ещё полбеды. Хуже всего, что прямо на лицо капала чужая кровь, затекала в глаза и рот, и не было никакой возможности даже отплеваться. Вот шайтан, так и захлебнуться недолго!

— Гвиневра! — безмолвно взвыл он в полном отчаянии, — Ну, где тебя носит?!

И вдруг — как лучик солнца в пелене туч, как первый цветок из-под снега:

— Тут я, уже лечу! Не волнуйся, милый, сейчас мы тебя спасём!

Веттели ждал полицейских, но рядом из пустоты возникли лишь двое: Гвиневра и мисс Фессенден. Видеть он их не мог, в глазах стояла чужая кровь — определил по голосам.

«Эмили! А я в таком виде!»

«Подумаешь! Вид как вид! Когда при короле Георге старый мельник из Ицена угодил в жернова, он выглядел в сто раз хуже, уж поверь!»

Всё-таки Эмили была на редкость уравновешенной девушкой, этого у неё не отнять. Никаких истерик, никаких страданий-причитаний. Тяжёлое мёртвое тело мгновенно стащила за шиворот и отвалила в сторону, живое бегло осмотрела — не разберёшь, где чья кровь… Кое-как протёрла ему глаза и рот, на большее носового платка не хватило. Шарфом перетянула поцарапанное плечо. Потом выпрямилась и осведомилась у феи сердито, едва ли не обвиняюще:

— Что с ним такое, скажи на милость? Почему он как бревно?

Конечно, Веттели предпочёл бы услышать более романтическую характеристику своего бедственного положения, тем более, что как раз на бревно он и не походил, скорее уж на мешок с отрубями или связку варёных колбасок. Но Эмили в тот момент было не до сантиментов и художественных сравнений, всё-таки она была порядком напугана.

— Колдовство! — молвила фея веско. — Скажу больше: НЕКРОМАНТИЯ! Зачарован вдрызг, хоть в мешок пакуй и на ярмарку вези. Полная недееспособность, пол-ней-ша-я!

— Добрые боги, — ужаснулась мисс Фессенден. — Он хотя бы нас слышит? Соображает что-нибудь?

— Он в полном сознании, уж поверь. Тем тягостнее ему, бедному, приходится.

— И что же теперь делать?

— Вынь из-под него кирпич, он уже замучился, — посоветовала фея деловито.

Эмили совету последовала, и сразу стало легче жить. Но хотелось большего.

«Передай ей, пусть скорее приведёт Агату», — безмолвно обратился Веттели к фее. Какими бы страшными не казались чары, при желании снять их было совсем несложно, куда проще, к примеру, чем избавить человека от малярии или фурункулёза. Любой подготовленный офицер с этим справился бы, что говорить о учёной ведьме?

Но Гвиневра отчего-то не спешила его спасать.

«Отстань, — сварливо велела она. — Ты сделал своё дело, я делаю своё. Лежи себе смирно и не мешай».

Можно подумать, у него был выбор.

— Дальше что? — пристала к фее Эмили. — Я сбегаю за Агатой?

«Да-а!» — заорал он мысленно, а что толку?

Гвиневра приняла неприступный вид.

— Не зови ведьму, женщина! Ведьма тут не поможет. Это же некромантия, понимать надо!

— И что же теперь… — обречённо начала Эмили, фея перебила:

— Как что? Не знаешь разве, какой самый действенный способ избавления от чар? Разумеется, целовать! Поцелуй невинной девушки способен творить чудеса!

— Да? — в голосе Эмили так и сквозило сомнение. — Что-то не слышала!

— Значит, учили тебя плохо. Не сомневайся, целуй! — заверила Гвиневра.

Надо ещё раз отдать мисс Фессенден должное: нервы у её были крепкие, как канаты. Чмокнула прямо в лоб, не заботясь о том, что на нём нет ни одного чистого места. Поднялась вся перепачканная красным, как настоящий вампир после кровавой трапезы.

— Ну? Что же он не шевелится?

— А что ты его, как покойника? Кто же так целует? Надо по-настоящему, нежно и страстно!

— Послушай, Гвиневра. Я, конечно, не имею ничего против мистера Веттели, он очень мил, но у меня, знаешь ли, есть жених. Как же я стану нежно и страстно целовать малознакомого парня? — слышать это было почти физически больно, Веттели мысленно застонал.

— Медицинская необходимость! — отвечала фея жёстко. — Целуй, или я разочаруюсь в твоём профессионализме!

— Послушай, а нельзя ли привести кого-то из старшекурсниц? — всё ещё колебалась Эмили. — Они ведь тоже девственницы. И мистера Веттели они обожают… Ленточки там разные…

— Ну, правильно! Подвести юную, невинную школьницу к безжизненному телу любимого учителя и велеть его поцеловать в обагрённые чужой кровью губы! Очень романтический первый поцелуй, ничего не скажешь! Да это оставит у бедняжки комплекс на всю жизнь! Тебе не стыдно, женщина?

Фея умел убеждать.

— А, была не была! — бесшабашно махнула рукой Эмили, вновь склоняясь над ним. Обернулась, предупредила грозно: — Огастесу ни слова! — и…

Это было и нежно, и страстно, и долго. Непохоже, что целовать «малознакомого парня» ей было так уж неприятно.

Вот только эффекта опять не воспоследовало. Как лежал Веттели неподвижным кулём, так и продолжал лежать.

— Ну? Ты видишь? — возмущённо осведомилась Эмили, проверив коленный рефлекс и обнаружив полное его отсутствие. — Опять не помогло!

И тут Гвиневра хихикнула как-то по-особому, ехидно и торжествующе.

— А это не ему, это тебе, женщина, должно помочь!

— То есть? — сердито свела брови мисс Фессенден, она уже поняла, что её коварно обманули, но в чём именно и какой в том был смысл, пока не улавливала.

Вместо прямого ответа Гвиневра оглядела свою собеседницу критическим оком, сверху вниз и задала встречный вопрос:

— Ну-ка, милая моя, не назовёшь ли ты нам имя своего жениха?

Девушка была не расположена шутить, начала резко:

— Разве ты сама не знаешь: Огастес Бартоломью Гаф… Гаффин? — она вдруг вздрогнула тряхнула головой, будто очнувшись от долгого сна. — То есть как — Гаффин?! Почему Гаффин? С какого это перепугу?… Берти, радость моя, тебе очень плохо? — тут последовал сострадающий всхлип. — Потерпи ещё минуточку, мой родной, я сейчас приведу Агату! От этой болтливой стрекозы нет никакого толку! — Эмили ещё раз очень поспешно его поцеловала и как была вся в крови, так и унеслась с чердака.

— Ха! — победно бросила фея ей вслед. — Это от меня-то нет никакого толку? Ха!

«Гвиневра!!! — воззвал Веттели трагически, хотя внутри всё замирало от счастья. — Не гневи богов, объясни, что происходит, иначе я с ума сойду!»

Фея эффектно спланировала ему на грудь. Побродила туда-сюда, выбирая сухое и чистое местечко, присела справа, около шеи, умостилась поудобнее, нога на ногу.

— Ну, слушай. Когда я сказала тебе, что твоя женщина больше не будет твоей, что полюбит другого, найдёт с ним своё счастье, а вашу любовь забудет, как и не было, я не соврала. Так оно и вышло, сам видел. Просто я тогда не стала упоминать об одной небольшой детали: что Эмили вернётся к тебе, если, будучи любящей невестой другого человека, поцелует тебя по добровольному согласию, желательно страстно и нежно…

«Мучительница! Почему ты мне это раньше не сказала? У меня была бы надежда, я бы не так страдал!»

Фея скептически фыркнула:

— Вот ещё! Стоило мне это сказать, и ты стал бы постоянно крутиться вокруг неё, питая пустые надежды, пока окончательно ей не опротивел и не испортил бы всё дело.

«Отчего же пустые? — немного обиделся Веттели, слова феи его мужскому самолюбию отнюдь не льстили. — Поцеловала же она меня, в конце концов?»

— Нет! — фея назидательно помахала перед его носом перстом. — Не «в конце концов», а когда я, счастливо улучив подходящий момент, её на это спровоцировала! Без меня у вас ничего бы не вышло, так и знай!

«Почему?»

— Да потому, что твоя женщина не из тех, кто, будучи помолвлен, станет без крайней необходимости целовать посторонних парней! — растолковала фея нетерпеливо.

«А-а! Это хорошо!» — обрадовался Веттели и вспомнил о злосчастном поэте: какое же разочарование его сегодня ожидает!

— И верно! Бедный, бедный Огастес! Как же он теперь? О нём-то я и не подумала! — вдруг загоревала фея. — Боюсь, его бедное сердце не выдержит такого удара!

«По мне, так пусть лучше будет бедный Огастес, чем бедный я!» — безмолвно и бессердечно ответил ей лорд Анстетт, но мы не станем его за это винить. И Гвиневра не стала, кивнула покладисто:

— Пожалуй, ты прав. Так действительно будет лучше. Поэтам полезно страдать от неразделённой любви. Говорят, это возвышает душу и благотворно влияет на творческий процесс. Что ты думаешь на этот счёт?

Но Веттели больше не хотел думать о поэтах, его теперь занимал иной вопрос.

«Гвиневра, ведь ты так умна и прозорлива, не знаешь случайно, как вышло, что Токслей стрелял в упор в мой лоб, а попал в свой собственный? Это тоже ты постаралась?»

— Нет, я тут ни при чём! — ответила фея пристыжено, но честно. — В тот момент я как раз отвлеклась на пирог. Тебя спас амулет.

«Какой?» — не понял он.

— Ну, твой облезлый медальон, а может, это монета такая. Подарок вагонного боггарта или там брауни — не знаю. Ты мне ещё поклялся носить его не снимая, помнишь?

«Помню», — он попытался кивнуть, разумеется, безуспешно.

— Ну вот! У этого амулета есть свойство уберегать хозяина от неминуемой смерти. Понимаешь? Не от всякой, а именно от неминуемой, — почему-то сочла нужным подробно растолковать она. — К примеру, идёшь ты по дороге, на тебя со страшным воем мчится венефикар. Скорее всего, он расплющит тебя в лепёшку, но всё-таки есть небольшой шанс, что ты успеешь отскочить. В этом случае амулет будет бесполезен. Но когда ты лежишь, как параличный, и старый боевой товарищ метит тебе в лоб — тут нет ни единого шанса выжить самостоятельно, поэтому начинает работать амулет. Усвоил?

«Потрясающе! — он мысленно присвистнул. — Неужели столь бесценную вещь мне подарили только за то, что я согласился закрыть окно, чтоб из него не дуло?»

Фея на секунду замялась, потом выложила как есть:

— Видишь ли, милый мой. Подавляющее большинство существ старшей крови ценят мимолетную человеческую жизнь столь невысоко, что и амулет, её охраняющий, представляется им сущей безделицей. Представь: если бы у тебя завёлся талисман, способный спасти от смерти какого-нибудь симпатичного мышонка или там ящерку и более ни на что не годный — неужели ты пожалел бы им его отдать? Нет? То-то!.. Эх, и холодища же здесь! Не представляю, как ты это терпишь лёжа? Я-то хоть ноги размять могу, — она принялась прыгать и хлопать себя по бо кам. — Бедный, бедный, ты так и замёрзнешь до смерти, пока этих женщин где-то носит! — ожидание, затянувшееся долее пяти минут, казалось фее невыносимым.

Впрочем, отчасти она была права: рук и ног Веттели уже не чувствовал, и ни с того ни с сего мучительно захотелось спать, глаза непроизвольно закрылись. «Наверное, со стороны кажется, что здесь не один, а целых два мертвеца», — подумал он дремотно… и вспомнил! Полиция!!!

«Гвиневра! У нас же полицейские с той стороны! Надо их забрать, пока чего-нибудь не натворили!»

— А, — легкомысленно отмахнулась фея, — успеется! Пусть ещё погуляют, а то будут здесь под ногами путаться… Нет, я не понимаю, куда запропастилась эти невыносимые особы? Человек замерзает, а они…

«…уже идут! В смысле, идём! Берти, мальчик, потерпи ещё немного, мы почти у лестницы. Не вздумай там умереть без нас, твоя Эмили этого не переживёт!»

«Ну уж нет! Теперь я точно не умру, пусть никто не надеется!» — убеждённо ответил Веттели, явственно чувствуя, как внутри изрядно замёрзшего тела очень удобно устроилась и никуда не собирается выходить счастливая и довольная жизнью душа.

Примечания

1

Чепиди — разновидность индийских вампиров, имеют вид обнажённых женщин, входят в дома спящих мужчин и высасывают их кровь из большого пальца ноги. Жертва остаётся в живых, но чувствует себя опустошенной и отравленной. — Здесь и далее примечания автора.

2

Перитон — чудесный зверь с рогами и орлиными крыльями. При полёте он отбрасывает человеческую тень, потому что в него вселяется дух человека (чаще всего солдата или моряка), недавно умершего вдали от дома и прилетевшего в образе перитона последний раз взглянуть на родные края.

3

Хампти-Дампти — Шалтай-болтай, известный фольклорный персонаж из сказок Матушки Гусыни.

4

Традиция вырезать праздничные фонари из тыквы является более поздней, американской, в Старом Свете для этого изначально использовали репу или брюкву.

5

Бог врачевания в кельтской мифологии, часто изображается с огромной пиявкой в руках.

6

Каркадан по природе свиреп, но моментально успокаивается, заслышав голос птицы витютня.

7

1 февраля, важный кельтский праздник.

8

Похожее правило поведения в омнибусах было напечатано в XIX в., в одном из номеров «Таймс».

9

Без кожи.

10

На самом деле, эта фраза принадлежит, конечно же, не ведьме Агате, а мистеру Клиффорду Саймаку, уроженцу совсем другого мира. Но очень уж кстати пришлась!

11

Фотла — одно из названий Ирландии.

12

Сосед (ирл.).

13

Имеется в виду 0,370 — величина в дюймах.

14

Прозвище Вергилия.

15

Гуалад-ир-Хав, Гвлад-ир-Хав — в мифологии кельтов — страна вечного лета, потусторонний мир.

16

«Буколики» — реально существующее произведение Вергилия. «Эквитемики», описывающие рыцарскую эпоху короля Артура — вымышленное.

17

«Мститель явится» (лат.), т. е. зло будет наказано.

18

Подобное растворяется в подобном (лат.).

19

П. Акройд. «Король Артур и рыцари Круглого стола».

20

Эффект магического паралича с иллюзией размягчения костей (лат.).

Content

Юлия Федотова
Враг невидим

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания