Владимир Колганов

Покаянные сны Михаила Афанасьевича

От автора

Сказать по правде, на авторство этого романа я не претендую. Во всяком случае, на ту очень небольшую его часть, которая явилась вольным, а кое-где чуть ли не дословным изложением текстов, принадлежащих перу известного писателя. Теперь, надеюсь, ни у кого не возникнет подозрений, будто пытаюсь заработать литературный капитал путем вульгарного заимствования. Но дело тут совсем в другом. Нет лучшего способа рассказать о жизни литератора, чем сделать это его собственными словами. С другой стороны, было бы наивным ожидать признания во всех грехах, упоминания тайных встреч, интимных сцен, написанных в жанре автобиографии. Вот если б исповедь, а так… В общем, рассчитывать можно лишь на то, что ненароком обнаружишь в дневниках, а более всего хотелось бы надеяться, что часть своего «я» писатель передал своим героям. Если удалось такие откровения найти, они, несомненно, могут послужить основой. И все же наиболее дотошных читателей хочу предупредить: если увидите в тексте строки или слегка перефразированные отрывки из его произведений, берите в руки карандаш и смело заключайте их в кавычки. Я от использования цитат не отрекусь, однако и вы должны понять: это же все-таки роман, а не научное исследование.

Весьма опрометчивым стало бы предположение, будто все, о чем тут написал, произошло на самом деле. Увы, восстановить эту историю в подробностях мне не дано, приходится дать волю и своей фантазии. Так что заранее хочу предупредить ненужные сомнения: любое совпадение с обстоятельствами жизни реальных лиц следует признать случайным. Столь же напрасной стала бы попытка уверить себя в том, что главными героями являются автор «закатного» романа Михаил Афанасьевич Булгаков и княгиня Кира Алексеевна Козловская. Да мало ли на свете людей с такими же фамилиями или именами! По правде говоря, созданные моим воображением мысли, чувства и поступки следовало бы однозначно приписать выдуманным, никогда не существовавшим персонажам. Однако за выходящими из-под пера строками вновь вижу все те же узнаваемые лица — замечательного русского писателя и очаровательной молодой дамы из аристократической семьи.

А между тем вероятность описанных событий не столь уж мизерна, как может показаться. Более того, логически обоснована и подтверждается рядом косвенных свидетельств. Впрочем, каждый может интерпретировать подобные свидетельства по-своему. Ну, вот и я… Что же до тех более чем странных превращений, которые случились после приезда писателя в Москву, то это чистая фантазия. Однако надо же дать возможность главному герою разобраться в том, что произошло, и, если где-то согрешил, попробовать что-нибудь исправить. Увы, в жизни не всегда так получается, зато вполне реально это сделать на страницах книги.

1

В комнате полумрак. Может показаться, что здесь никого нет, но это совсем не так. Потому что там, на кровати, под грудой скомканных простыней и одеял, — это я. Ни рук, ни ног… Не видно даже головы. Но это точно я. Я это знаю.

Мне плохо. Очень плохо! Так плохо, как только может быть в том состоянии, в котором нахожусь… Кто сможет мне помочь? Я сам? Да что вы, это невозможно… Тася! Тася! Где ты? Ну, в самом деле, сколько еще можно ждать!.. Но вот я слышу ее быстрые шаги.

Тася — это моя несчастная жена. А я врач, обыкновенный сельский врач, богом забытый в этой деревенской глухомани.

— Я не буду больше приготовлять раствор. — Это говорит она.

Вот ведь как! Вместо того чтобы помочь, опять напрашивается на скандал. Я все же пытаюсь уговорить:

— Глупости, Тася. Что я, маленький, что ли?

— Не буду. Ты погибнешь.

— Пойми, что у меня болит в груди!

— Лечись.

— Где? У кого? Да кто меня здесь вылечит?

— Тогда уедем отсюда. Здесь ты пропадешь. Морфием не лечатся. — Потом, видимо, подумала и добавляет: — Простить себе не могу, что приготовила тогда вторую дозу.

— Да что я, наркоман, что ли? Что это тебе взбрело такое в голову? — Честно скажу, я возмущен ее предположением.

— Да, ты становишься морфинистом, — отвечает.

— Так не пойдешь? — Я чувствую, как во мне поднимается, вскипает злость.

— Нет!

Злость стала огромна, невероятно велика. Злость давит, она душит меня. Не в силах ей противостоять, я выхватил револьвер из ящика стола.

— Чего ты ждешь? Стреляй! — Тася удивительно спокойна. Я бы сказал, убийственно спокойна.

Стрелять или не стрелять?

— Себя ты все равно не спасешь, а для меня наконец-то закончится кошмар.

— Тогда я застрелю себя! Смотри! Ну неужели тебе меня нисколечко не жалко?

— Стреляй…

Я подношу револьвер к виску и думаю: нажать на спусковой крючок или не стоит?

И тут только понимаю, что револьвер-то не заряжен.

— Ах ты дрянь! Ты даже уйти из жизни мне не позволяешь! Гнусная лицемерка! Обманщица!

Схватив револьвер за дуло, я бросаюсь на нее. Вот тут она и вправду испугалась. Мы боремся. Она оказывается сильнее меня… Изнемогаю… Устал… Сил никаких нет…

И вот я снова на кровати. А Тася здесь же, рядом, гладит меня рукой по голове.

— Бедненький мой! Ну успокойся.

А как тут успокоишься, когда вся жизнь наперекосяк!

— Тася! Я так больше не могу. Я здесь погибну!

— Давай вернемся в Киев…

Надо признать, что у моей супруги редко, но все же возникают в голове кое-какие мысли. Я даже, несмотря на нынешнее свое состояние, готов их обсудить.

— И что нам делать в Киеве?

— Там твои близкие, там доктора. — Она все о своем, а я уже не могу слушать эти ее убогие советы, эти бабьи причитания.

— Зачем мне доктора? Я сам доктор!

— Не хочешь в Киев? Ну тогда в Москву поедем. Добьешься перевода в другое место, если жить здесь совсем невмоготу.

Как же я сразу-то не догадался? Ведь она подсказывает выход. Все понимает, только виду не подает.

— Да! Да! В Москву! Завтра же и поеду… — Странно, но я чувствую, что мне внезапно полегчало.

— А я?

Ну вот опять? Так вроде бы начинает хорошо, а потом снова переходит на банальности.

— Зачем тебе? Я вот насчет работы съезжу, договорюсь о переводе, зарплату получу, а уж тогда…

Плачет.

— Я знаю. Ты опять к ней. Зачем я только подсказала?

— Да что ты мелешь ерунду! При чем тут… — разыгрываю возмущение, стараясь не смотреть в ее глаза.

— Это она тебя сгубила! Ты посмотри на свои руки, посмотри.

— Немного дрожат. И что? Это не мешает мне работать.

— Ты посмотри, они прозрачны. Кожа да кости… Взгляни на свое лицо… Ты погибаешь. И все из-за своей княгини. Она тебя довела…

Ну что мне ей сказать, если я сам в себе не в силах разобраться?

— Успокойся. Спасибо морфию, он меня избавил от нее. Вместо нее — только морфий.

— Ах, боже мой! Что мне делать?

Вижу, что она смирилась. Неужели так любит? Или попросту привыкла? Я до сих пор не понимаю, зачем не ушла еще тогда… Клятва верности перед алтарем? Своеобразно понятый долг перед своим супругом? Ну что ж, у каждого своя судьба. Свой приговор.

2

В тот раз я приезжал в Москву за новым назначением. Во фронтовом госпитале толку от меня было мало, а в сельской местности не хватало докторов — опытных врачей отправляли в действующую армию. В принципе я был не прочь потрудиться на ниве оздоровления страждущих от геморроя или инфлюэнции, поскольку отрезание рук, ног и зашивание под гром артиллерийской канонады вспоротых осколками снаряда животов меня уже не увлекало.

Остановился я у дяди, в шикарном доме на Пречистенке. Если быть точным, я стал желанным гостем сразу для обоих дядьев. Ведь как-никак не только близкая родня, но и коллеги по профессии! Один из них занимался женскими болезнями, другой увлекся лечением детей. Шесть комнат, изысканная мебель. Судя по обстановке в доме, врачебная практика была делом очень прибыльным. Впрочем, я так никогда и не осмелился спросить, кому из них больше повезло — то ли педиатру, то ли гинекологу.

В итоге блуждания по инстанциям новое направление я получил. Мне предстояло трудиться в сельской больнице где-то под Смоленском. Испытывая понятное волнение и сохраняя веру в то, что еще удастся сделать что-то стоящее в этой жизни, я направлялся к дому, надо же было успокоить родственников…

И вдруг увидел ее.

Она шла навстречу мне, по тому же тротуару. Изящная молодая дама с благородной осанкой, с красивым, но почему-то очень грустным лицом. Если бы не эта неожиданная грусть, я бы, наверное, ее и не заметил — мало ли красивых женщин можно повстречать в Москве. А тут в моем воображении сразу возник некий не вполне законченный сюжет. Будто бы муж ушел сражаться на войну, а она осталась совсем одна в этом огромном городе, где нет ни знакомых, ни друзей. И еще показалось, что только я смогу ее утешить. Да, видимо, так было предназначено судьбой.

К моему удивлению, слова незнакомого человека были встречены более чем благосклонно. Видимо, молодая женщина отчаянно нуждалась в друге, способном поддержать в трудную минуту, веселой болтовней отвлечь от наболевшего. Кто знает, о чем она подумала в тот момент, когда взглянула на меня и на ее лице появилась едва заметная улыбка.

Потом мы с ней гуляли по Москве, она рассказывала о себе. Судя по всему, у нее была потребность выговориться, словно бы она напрочь была лишена такой возможности прежде, до того, как встретила меня. Я чувствовал ее доверие и испытывал такую радость, какая бывает лишь при встрече с близким другом, с которым виделся лишь много лет назад.

И тут она произнесла одно магическое слово — Карачев. Маленький уездный город на Орловщине, где до сих пор живет моя родня. Но, по словам новой знакомой, там же, неподалеку от Карачева, находится имение ее отца. Вот ведь поворот судьбы! Эдакий замысловатый зигзаг, столкнувший нас в глухом московском переулке. Похоже, и у нее, и у меня одновременно возникла мысль: ах, почему же мы не встретились тогда?! В то дивное время, когда не было войны, когда мы оба томились в ожидании будущего счастья и не было еще ни мужа у нее, ни у меня вконец опостылевшей жены. Впрочем, о своей женитьбе я ей не рассказывал.

На следующий день мы снова были вместе. Снова бродили по Москве. Снова она вспоминала о своих родных, о жизни в Петербурге, о том, как познакомилась с будущим супругом. Это же надо — князь! Впрочем, еще неизвестно, кому из нас больше повезло — дочери статского советника, вышедшей замуж за сиятельного, или же мне, безвестному врачу, сыну небогатых, властью не обласканных родителей. Мог ли я рассчитывать на подобное знакомство? Да ни в жизнь! Остается верить в странные закономерности судьбы и загадочное свойство этого переулка на Пречистенке.

А между тем было у нас еще нечто общее. Оба мы в прежние годы увлеклись театром — в моде тогда были домашние спектакли, что-то легкое, с обилием комических сцен. Я и сам ставил пьески, и даже сочинял — в основном смешное, пародийное. Кстати, ведь и она познакомилась с князем на домашнем представлении. Было это в доме у графини Шуваловой на Фонтанке, в Петербурге. Только представьте исполнителей ролей — княжна Голицына, баронесса Мейендорф, княжна и князь Оболенские! И среди них не столь родовитая, но на редкость привлекательная, чудесная, неповторимая мадемуазель Кира, дочь камергера и богатого помещика.

— Вы знаете, все получилось весьма забавно. — Кира улыбнулась. — После спектакля князь подошел ко мне, представился. Похвалил мою игру, хотя сразу вам скажу, что роль у меня была эпизодическая. Однако он, ссылаясь на свой опыт работы в дирекции императорских театров, убеждал, что я была неподражаема, ну просто лучше всех. Потом как бы невзначай выяснил, кто мой отец. И вдруг после этого испросил разрешения нанести визит — мы тогда жили на Бассейной. Я-то рассчитывала, что он мне предложит ангажемент в театре… — Кира рассмеялась.

А я был рад тому, что мне удалось ее развеселить. Хотя, честно скажу, большой моей заслуги в этом не было. Потому что говорила в основном она, вспоминала смешные случаи из прежней жизни, красочно описывала некоторых персонажей из тогдашней элиты Петербурга. Моя же роль свелась к поддакиванию, к усиленному киванию. Да и что я мог бы рассказать, когда перед глазами, стоило задуматься, возникали распластанные на столах тела в операционной и кровь, кровь, кровь… В общем, кошмарные будни фронтового госпиталя. Кстати, возможно, именно моя шинель военного врача и привлекла внимание княгини. Да, всего-навсего, не более того — надо же иметь в виду, что шла война, а среди дворянской знати были весьма распространены патриотические настроения. И только когда Кира изредка бросала на меня свой нежный взгляд, возникало впечатление, что роль моя в этой пьесе не столь уж незначительна, а финал может оказаться куда более приятным.

О юных годах, о жизни в имении под Карачевом вплоть до отъезда в Петербург Кира вспоминала неохотно. Рассказывала о подругах, но вот об отношениях в семье не хотела вспоминать. Видимо, было что-то такое в эти годы, что способно враз испортить настроение, даже вызвать нервный срыв. Словно бы взяла вот и отрезала, постаралась начисто забыть. Есть такое ценное свойство у нашей памяти — события тягостные, гнетущие ей удается так запрятать, что, если и захочешь, не достать, не отыскать. И опять — я ведь тоже без особой радости вспоминаю своего отца. Правду сказать, стараюсь вовсе о том времени не думать.

За несколько лет до знакомства с князем Кира решилась на серьезный шаг. Повторюсь, что причина для меня осталась неизвестна, то есть, конечно, я кое-что подозревал, но утверждать категорически нет у меня ни малейших оснований. Вроде бы что-то произошло у них в семье, в результате чего вдруг обострилась болезнь матери, ну а Кира утратила прежнее доверие к отцу. Во всяком случае, с ее слов именно так мне показалось.

И вот я слушал о том, как Кира покинула имение, где семья в те годы жила почти что постоянно, и неожиданно отправилась в Петербург. Это была попытка начать самостоятельную жизнь, выбраться из омута семейных и бытовых проблем, который затягивал, лишал надежд на личное счастье. Надо полагать, провинциальные ухажеры Киру не устраивали. Была еще одна причина — очень хотелось пополнить свои знания. Девушек тогда в университет не принимали, однако стали появляться учебные заведения именно для них. Вот так она оказалась на курсах, учрежденных в Петербурге госпожой Бобрищевой-Пушкиной. Ах, мне ли Киру не понять! Собственно говоря, весьма поверхностное образование, полученное Тасей, явилось одной из главных причин наших нынешних размолвок. Каждый согласится со мной, кто по десятку раз на дню выслушивал бессмысленный бабий треп, стонал с закрытым ртом, внимая очередному рассказу про сварливую соседку, мысленно бился в истерике, думая о том, что еще предстоит в последующие несколько лет. А уж если учесть полнейшее равнодушие моей Таси и к литературе, и к театру…

Да, не всякой женщине оказывается по нутру жизнь, ограниченная заботами о муже и ежедневными хлопотами по дому. Похоже, Кира была не из таких.

Мы уже свернули с Пречистенки в наш переулок… и тут я вспомнил. В кармане армейской гимнастерки у меня лежал сложенный листок бумаги, на котором раненый офицер там, в госпитале, написал своей жене несколько строк. Помнится, он представился как князь… Ах, да неужто?.. Адрес… Прежде чем достать письмо, я отчаянно пытался вспомнить адрес… Ну конечно! Он назвал переулок на Пречистенке, а я ответил, что в том же переулке живут мои дядья.

— Да где же оно? — Я остановился и стал суетливо шарить по карманам, вызвав беспокойство Киры.

— Вы не здоровы? — участливо спросила она.

— Я?.. Нет-нет, что вы, что вы! Просто чуть не забыл… — Тут, наконец, нашел письмо и протянул его княгине, будучи уже совершенно уверен, что предназначено письмо только для нее. — Это передал мне раненый офицер в госпитале под Каменец-Подольским. Ранение очень легкое, вы не беспокойтесь…

— Да как же оно попало к вам?

— Так уж случилось, что я собирался в Москву за новым назначением. И вот, узнав об этом, князь попросил меня передать письмо. Как можно было отказаться, когда и адрес-то такой знакомый?

Княгиня, близоруко щурясь, читала письмо, а я с интересом наблюдал за ее реакцией. Вот чуть улыбнулась, слегка скривила губы, вздохнула… и быстрым движением сунула лист бумаги в ридикюль.

— Так вы военный врач? — спросила она, словно никакого письма никогда и не было.

— Да… То есть нет, — слегка запнулся я. — Скорее всего, меня отправят работать в уездную больницу где-то неподалеку от Москвы, — сказал, будто наверняка ничего еще не знал. Но очень уж непрестижно выглядел адрес деревеньки под Смоленском.

— Как это хорошо! — воскликнула княгиня. — Вы будете вдали от войны, от этих ужасов. Ах, когда же все это закончится? — вздохнула, помолчала и затем игриво посмотрела на меня. — А кстати, вы сможете иногда наведываться в Москву. Надеюсь, что работы будет не много, не то что там, в военном госпитале?

— Я тоже надеюсь, — коротко ответил я, поскольку мысли мои в тот момент были заняты совсем другим.

Кира еще что-то говорила, я краем уха слушал, кивая. Возможно, даже отвечал ей невпопад, но, к счастью, она этого не замечала. А перед глазами у меня возникла странная, завораживающая сцена — князь и княгиня в спальне вскоре после сладостных минут любви. Жаль, но самые интересные события остались словно бы за кадром.

Итак, Юрий Михайлович без пиджака, в одной белой зефирной сорочке, сидел на краю кровати и говорил женщине с бледным и матовым лицом такие слова:

— Ну, Кира, я окончательно решил и поступаю в Конный артиллерийский полк.

На это княгиня, еще не вполне пришедшая в себя после недавних объятий, отвечала так:

— Мне очень жаль, но иногда я не могу понять твоих желаний. Не понимаю и сейчас.

Князь опрокинул в рот рюмку коньяку и произнес:

— Да и не нужно.

Через два дня после этого разговора Юрий Михайлович преобразился. Вместо цилиндра на нем оказалась фуражка блином, а вместо штатского платья — длиннополая шинель и какие-то слишком уж нарядные для такого страшного дела, как война, погоны вольноопределяющегося.

Потом сделали фотографию на память, всей семьей посидели за столом, мать Юрия Михайловича всплакнула — все как полагается, — и князь отправился на фронт защищать от басурманов родимое отечество.

В общем, я уже сказал, что все как у людей. В те дни многие жены провожали мужей на фронт, просили, чтобы муж берег себя и чтобы не забывал писать. Однако вот чего я не могу понять. Почему же Кира никак, то есть никоим образом, не выразила мне благодарность за письмо? Не бросилась на шею, не расцеловала, не расплакалась. На мой взгляд, это было бы вполне естественно. А впрочем, кто их разберет — этих представителей дворянской знати? Чопорные, скупые в выражении своих чувств, они слезинки не уронят на людях. Тем более в присутствии человека низшего сословия. Впрочем, откуда ей об этом знать?..

Если же, напротив, ее реакция на письмо была предельно искренней, это обстоятельство значительно увеличивало мои шансы… На что? В этом я и сам себе признаться не хотел. Попросту гнал, гнал от себя такие мысли…

— А вот интересно было бы узнать, чему нынче учат там, на женских курсах? — поинтересовался я, когда Кира вновь заговорила о жизни в Петербурге. — Кое-что слышал, однако с трудом представляю себе, что вы обучались там изящным рукоделиям либо выжиганию по дереву, а то и вовсе рисованию розанчиков и некоего подобия виньеток на фарфоре.

— Вы правы, — рассмеялась Кира. — Стоило ли уезжать из дома, чтобы посвятить себя занятиям совершенно бесполезным? Да-да, вы правы, на курсы меня привлекла возможность изучения новых языков. Немецкий я неплохо знала, поскольку моя мать, она из обрусевших немцев, в некоторых обстоятельствах не могла обойтись без объяснений на этом языке…

Я тут же представил себе, как строгая мамаша учит уму-разуму свое дитя, приучая к немецкому порядку, и мне стало очень жалко Киру. На мой взгляд, даже вульгарный русский мат для нашего слуха куда более приятен, нежели нравоучения на чужеземном языке. Впрочем, повторюсь, это не более чем личное мнение военврача, только что приехавшего с фронта.

— Знанием французского я обязана отцу и гувернантке, — продолжала Кира. — Этот язык давался мне на удивление легко. Вот английского я тогда не понимала, но так хотелось почитать в оригинале Шекспира или Байрона!

А я смотрел на нее и удивлялся. Мало того что из дворян, княгиня. Мало того что на редкость хороша собой. Но вот ведь выясняется, что еще и умница какая! Честно вам скажу, таких слов ни об одной из встреченных мне в жизни женщин я бы не сказал. Ни до, ни после нашего знакомства с Кирой.

Мы уже почти закончили прогулку. Я, как и в прошлый раз, собирался попрощаться, не провожая княгиню до порога дома. Так для нее было бы спокойнее, хотя оба мы казались тогда людьми без предрассудков. Но тут за моей спиной послышалось:

— О-ля-ля! Wie interessant du die Zeit durchführst, Meine nette Fürstin![1]

Кира остановилась, резко обернулась:

— Ах, милая тетушка! Опять ты пытаешься влезть не в свои дела, — и добавила еще что-то по-немецки.

— Ладно, ладно, Кирочка. Ты не сердись, я это не со зла. А кстати, могла бы и познакомить со своим новым кавалером.

— Ну вот опять! Послушайте, Маргарита Карловна, еще чуть-чуть, и я не на шутку рассержусь. Какая вам радость позорить меня перед Михаилом! — И, перейдя на ты, она добавила: — Тем более что все ты врешь…

— Ах, значит, прелестного офицерика зовут Мишель? — улыбнулась тетушка. — Да, да, хорош… Твой вкус тебе не изменяет, Кирочка. — Она рассматривала меня так, как выбирают пирожные в кондитерской Филиппова. — Ну, здравствуйте, Михаил. Я Кирина тетя, Маргарита Карловна. Но вот незадача, пока что не графиня, не княгиня и даже не княжна. — Тетя вдруг расхохоталась.

Слегка поклонившись, я представился, не зная, что еще добавить. Собственно говоря, доказывать то, что Кирина тетя не являлась титулованной особой, не было никакой нужды. Это было столь же излишне, сколь и очевидно. Передо мной стояла смуглая женщина с горбатым носом, несколько вертлявая, я бы так сказал. Из-под широкополой шляпки выбивались локоны чуть рыжеватых волос. Я было заподозрил, уж не крашеная ли? Да что гадать — наверняка! В одежде ее чувствовалось пристрастие к последним веяниям моды, возможно даже, намерение эпатировать публику своим нарядом. Скорее всего, привычным местом обитания тетки были литературные вечера со всякими там футуро… ну и прочими имажинистами. Я даже был готов поверить, что она в близком знакомстве с Давидом Бурлюком. Хотя его стихов я, понятное дело, не любил, но тут почему-то вспомнилось:

Каждый молод молод молод

В животе чертовский голод

Все что встретим на пути

Может в пищу нам идти…

Вот и я, судя по всему, воспринимался ею в кулинарном смысле исключительно.

И еще одно обстоятельство следует отметить. Один глаз у тетушки был зеленый, другой мне показался карим. И оба, что называется, косили кто куда! Я поначалу попытался проследить за ее зрачками, но тут же отказался от этого занятия, поскольку почувствовал, что вот еще чуть-чуть и сам… У меня даже заболела голова.

Сославшись на недомогание, я поспешил откланяться. А вслед мне раздались наверняка какие-то малоприятные слова… По счастью, немецкого я тогда не знал. Да что говорить, и теперь не знаю.

Несколько дней минули незаметно. Дольше я уже не мог затягивать отъезд. Мы договорились, что непременно позвоню, когда в следующий раз мне удастся вырваться в Москву. Кира призналась, что была бы очень рада, особенно если мы встретимся двадцатого декабря. Как я узнал потом, это был день ее рождения.

До сих пор не могу себе простить, что не решился тогда бросить все и не остался. Пусть бы меня считали дезертиром, пусть бы я прятался по подвалам, чердакам… Главное, чтобы была возможность видеть ее. Каждый день, каждый час и каждую минуту! Только ее одну и больше никаких Татьян и Маргарит!

Смутило то, что я боялся стать обузой. Бедный врач и привыкшая к роскоши княгиня — можно ли представить себе такой фантастический альянс? Впрочем, мы тогда ни о чем таком и не задумывались. Хотя, пожалуй, где-то в глубине моей души уже рождалась подобная мечта. Только бы стать прочно на ноги, добиться положения в обществе и славы. И вот тогда… Но о чем же думала она? Этого я до сих пор не знаю.

Так было в прошлом году. И вот я снова в поезде, трясусь в расхлябанном вагоне. В Москву! В Москву!

3

Была еще одна встреча с ненаглядной моей Кирой. Мы возвращались с Тасей из отпуска. Тася все уговаривала, чтобы поехать с вокзала на вокзал и не задерживаться ни на час в Первопрестольной. Только ведь ей переубедить меня еще не удавалось никогда. Снова едем к моим дядьям в Обухов, на Пречистенку.

Ну вот наконец знакомый переулок. Извозчик остановился на углу. Вместе с Тасей я поднимаюсь наверх, а самому не терпится бежать туда, в глубь переулка… А что, если будет снова знак судьбы? Вдруг снова она и я, одни на пустынном тротуаре? Но даже если нет, так хотя бы в окна загляну — может быть, почувствует, отодвинет занавеску, выглянет… Кира! Кира! Нет-нет, я не закричу. Даже камешек в окно не брошу… Так что же делать? Ах да! Нужен телефон.

Я в нетерпении, весь погружен в свои желания, в мечты, а Тася смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Кажется, вот-вот заплачет… Сейчас, сейчас, только дыхание переведу… Ты не мешай…

— Барышня! Тридцать два ноль семь… Да-да… Поскорей, пожалуйста… Да!.. Здравствуйте! Я Михаил, военный врач. Вы помните, вы не забыли меня, Кира?

В ответ слышу знакомый, бесконечно дорогой, но поразительно спокойный голос:

— Я? Как я могла забыть вас? Разве мы знакомы?

Такое впечатление, что это не она. То есть она, конечно, но совсем другая.

— Ну как же! Это было прошлой осенью… — пытаюсь напомнить ей, как все это началось. — Мы шли по скучному, кривому переулку. Я помню, что не было в том переулке ни души. Я пристально следил за вами, пока вы шли, и понял, что нет никого прекраснее на свете. И долго мучился, не зная, как заговорить. И боялся, что вот уйдете, а я никогда вас больше не увижу… Вы помните? Какое было счастье, когда все же решился подойти!

— О чем вы?

Вот те раз! Так Кира это или же не Кира?

— Неужели забыли про Карачев? Там где-то имение вашего отца.

Не помнит или все же притворяется? Зачем?

— Я и рада бы вспомнить, если мы встречались. Но где?

— Да здесь, в Обуховом! — Я уже начинаю сомневаться. — Впрочем, какая разница! Вы помните или же успели все забыть?

— Допустим, помню, — то ли решила уступить, то ли намерена и дальше продолжать жестокую игру. — Так что же между нами было?

Я чувствую, что еле сдерживает смех. Ах, как же они любят подразнить влюбленного мужчину!

— Мне как-то неудобно вам напоминать?

— Ах так! — Чувствую, что снова улыбается.

Пожалуй, стоит еще раз попробовать.

— Как вы прекрасны, Кира!

— Ах, что вы… — Я знаю, что легкий румянец появился на ее щеках.

— Вот только сейчас я шел по переулку мимо дома, но шторы были закрыты… — чуть слукавил.

— Я не люблю дневного света, вечерний сумрак успокаивает меня. — В голосе появляются печальные, волнующие меня нотки…

— Не знаю почему, но каждый раз, как выхожу на улицу, какая-то неведомая сила влечет меня туда, к вашему дому, и я невольно поворачиваю голову и жду, что хоть на мгновение мелькнет в окне знакомое лицо…

— Не говорите так…

— Я, впрочем, понимаю, как надоел вам рой поклонников с бездарными, много раз повторенными комплиментами.

— О ком вы?.. О ком вы говорите? Все не так.

— Но почему же вы одна?

Она ответила как-то напряженно и словно бы отводя глаза от телефонного аппарата в сторону. Да и ответ был немного невпопад:

— Моего мужа сейчас нет. Он вернулся с фронта и опять уехал. И матери его тоже нет.

— Так, значит, мы можем быть вместе, как тогда?

— Михаил! Вы сознаете опасность, которой меня подвергаете? На что вы рассчитывали, когда позвонили мне?

— Я вас люблю, я звоню только для того, чтобы это вам сказать! Я люблю вас, Кира! Все эти долгие месяцы я мечтал о вас.

— Ради бога, Миша, что вы делаете! Не говорите так, вас могут услышать.

— Я не могу говорить иначе…

— Оставьте меня. Я больше ничего не желаю знать!

— Не вещайте трубку, умоляю!

— Замолчите, ради всего святого… У меня темно в глазах, что со мной будет!

— Успокойтесь, ничего с вами не случится. А вот меня скоро положат на телегу и вывезут прямо на погост. Долго ли от больных подцепить заразу? И в этом будете виновны вы.

— Миша! Заклинаю вас всем, что у вас есть дорогого, оставьте меня.

— У меня нет ничего дороже вас на этом свете, Кира.

— Я вешаю трубку!

— Нет! Вы причина того, что я готов даже на безумство. Скажите мне только одно слово — и мы бежим.

— И это вы говорите замужней даме? Вы и преступны, и безумны!

— Кира! Я бросил все, пациентов, близких мне людей, ненавистную больницу. Я приехал сюда с одной лишь целью — быть ближе к вам. Да, я готов на преступление. Бежим!

— У меня дети.

— Забудьте.

— Ни за что!

— Я приду к вам этой ночью.

— Не смейте! Неужели вам нужна моя погибель? Зачем только вы появились здесь? Вы хотите заставить меня лгать и вечно трепетать… Боже мой, замолчите, Миша!

— Если вы не позволите мне прийти к вам, я устрою под вашими окнами скандал. Сегодня же! Ах, Кира, дайте же мне шанс!..

Она испугана. Мне кажется, что у меня наконец-то получилось. И потому говорю уже более спокойным голосом:

— Кира, нам необходимо поговорить.

— Ну так и быть… Приходите в полночь, когда все уснут.

Можно представить, что было после того, как я закончил разговор. Я так кричал, что все, наверное, слышали. Однако вот представить можно, но ничего ужасного на самом деле не случилось. Тася закрылась в дальней комнате, не открывает дверь. Дядьев дома нет. Мне только их увещеваний не хватало!

Но что это было? Неужели Кира назначила свидание? Неужели победил? Я плюхаюсь на диван, закидываю руки за голову… Я весь в мечтах… Я снова с моей Кирой! Скорей, скорей бы! Заснуть бы и не просыпаться до полуночи…

И вот сидим в гостиной у нее дома. На столе чашки с нежными цветочками снаружи и золотые внутри. Скатерть белая и накрахмаленная. Узорчатый паркет сияет, отражая свет зажженных свечей. Мы пьем чай с домашними пирожками, надо заметить, очень вкусными. Что ж, самая подходящая обстановка для задушевной, лирической беседы. Только вот как можно о чем-то говорить, когда все мысли о другом?..

От рук, от губ ее пахнет дивными духами, слегка напудрено лицо. Изящные пальцы держат чашку, как диковинный цветок. Глаза прикрыты ресницами, как кружевами. Вот о чем-то задумалась…

— Ах, Миша! Я так несчастна. Мой постылый супруг… Я вышла замуж только потому, что могла сойти с ума от одиночества. Если бы не дети…

— Не огорчайте меня такими грустными словами. Вы удивительно красивы. Вы добрая, чудесная… Вы одна на свете. Других таких прекрасных нет.

— Вы искренни? Да! Да! Разве можете вы лгать? Я благодарна вам за эти слова, только вы нашли их для меня… Так хочется верить, что вы желаете доб ра. Но одно всегда страшит, стоит взглянуть на вас…

— Что же это?

— Ваши глаза. О, как они опасны!

— Верьте мне, Кира, я говорю с чистой душой, с открытым сердцем.

— Достойна ли я такой любви?.. Ах, я пропала…

Я вижу откинутую назад голову и шелковистую волну волос, пронизанную огнем свечи. И брови угольные. И огромные карие глаза. Мне не понять — красив ли ее профиль, этот нос с горбинкой. Так и не разобрал, что у нее в глазах. Вот кажется, испуг, тревога… А может быть, порок?..

По-детски бантиком сложила губы и смотрит в темное окно, словно бы чего-то ожидает. Когда она вот так сидит, она представляется мне чудесной, лучше всех на свете.

— Иди ко мне, — сказал я.

Она повернулась, глаза ее испуганно насторожились. Я обнял ее и поцеловал.

— Нет! Так нельзя, — пытается оттолкнуть меня.

Я снова привлек ее к себе. На этот раз она не сопротивлялась. Я потянул ее за собой на диван. И так притягивал до тех пор, пока она совсем не склонилась. И только тут я ощутил живую и ясную теплоту желанного, волнующего меня тела.

— Лежите и не шевелитесь, — прошептала она.

Она легла рядом со мной, и я почувствовал прикосновение ее коленей…

— Ты чудо как хороша!

— Знаешь, какая в юности я была худышка?

— Знаю. Изящная, грациозная…

— Говорят, с тех пор немного пополнела.

— Это бывает после родов. Но у тебя это заметно лишь чуть-чуть. Тебе даже идет. Во всяком случае, мне нравится.

— Как жаль, что мы тогда не встретились!

— Ну как ты это представляешь? Дочь камергера и бедный, застенчивый студент…

Тут я немножечко слукавил. Так можно. Почему бы нет?

— А я вообразила себе… Да-да! Ужасно наивно этого желать.

— Но вот теперь я дипломированный врач. Скоро займусь непременно частной практикой. У меня будет много пациентов, появятся деньги. И все можно было бы еще поправить!

— Что? Как? У меня муж и две дочери. Ты тоже, видимо, женат.

— Нет, Кира! Нет! Я верен только тебе!

— Ах, милый! Я без ума от тебя, даже когда ты говоришь неправду!

— Но почему ты мне не веришь?

— Иди ко мне!

Объятия… Объятиям нет числа. Я сбился со счета. Да и кому какое дело… Словно бы стараемся наверстать то, что прежде не сбылось… Или насытиться любовью впрок? Однако странные у меня возникают мысли… Пророчество? Ах, не дай бог!

— Ты знаешь, муж недавно мне прислал письмо из Гельсингфорса, будто бы купил участок на золотоносной речке.

— Где? — Я чувствую, как у меня загораются глаза.

— Там где-то, на севере, в Финляндии.

— А ты говорила, он на войне.

— Он в Петербург по делам поехал и вдруг встречает старого приятеля. А тот знает место, но у него нет денег, чтобы приобрести право на добычу… ну, все как следует устроить.

— И много золота на этой речке?

— Говорит, что жуть!

— Ах, интересно было бы… — Тут я мечтательно закатываю глаза…

Увы, кому везет в любви, тому обычно не везет в делах. Мне предстоит еще не раз в этом убедиться. Но как удержать любимую, не имея приличного достатка? Рай с милым в шалаше?

Мы снова обнимаемся…

— С тех пор как муж уехал, здесь немыслимая скука. Недавно сосед является ко мне с цветами и с такой красочно оформленной коробкой. Я от незнакомых людей подарков не принимаю, но тут… Сосед все-таки. Зачем портить отношения?

— А что в коробке?

— Набор дамского белья, — смеется.

— Я его убью!

— От дома я ему отказала. Ну и подарок конечно же пришлось вернуть.

— Да кто он такой?

— Известный фабрикант, из нуворишей. Рубашечки, бюстгальтеры, пеньюары, панталоны…

Ну вот опять! Словно бы нарочно намекает, что не судьба. Зачем ей бедный врач, если отвергает даже фабриканта?

Объятиям нашим нет конца… Но вот гляжу я на нее… Заплакала.

— Кира! Что с тобой?

— Ну вот, весь вечер думала и думала. Надо же на что-нибудь решиться.

— Не плачь, не плачь, любимая! Мы снова вместе…

— Ну почему ты не писал? Я думала, что ты меня забыл, я так тосковала! Ах, если бы ты знал! — сквозь слезы улыбается. — Теперь для меня все ясно… Я дождалась. Теперь ты никуда, Миша, не уедешь! Мы уедем вместе!

— Уедем! Уедем, Кира…

— Я так измучилась, я уже два месяца почти не сплю. Как только ты пропал, я опомнилась и не могла простить себе, что отпустила! Все ночи сижу, смотрю в окно… и мне мерещится, что ты лежишь, раненный где-то там, на поле битвы, и некому тебе помочь…

А я не могу понять, о ком это она. Неужели обо мне? Видимо, о новом назначении забыла. Или переживания о воюющем супруге неведомым мне образом стали заботой о здоровье сельского врача?

Плачет…

— Не надо, Кирочка, не надо!

— Что это было, Миша? Все эти месяцы? Сны? Объясни мне. Зачем же мы расстались?.. Я так хочу опять туда, вновь пережить наше первое свидание! А все остальное забыть, как будто ничего другого не происходило никогда!

— Ничего, ничего не было, все только померещилось, кроме той первой нашей встречи! Забудь, забудь все остальное! Пройдет время, мы поедем к тебе домой, в имение под Карачевом, и будем собирать майские цветы, и твои волосы будут пахнуть ландышем…

Отпуск закончился, и мы все-таки расстались.

4

Сидя в дощатой будке на заднем дворе, поодаль от больницы, читаю письмо. Почтальон из рук в руки передал, а мне не хотелось, чтобы Тася знала. Опять эти свои вечные причитания начнет…

Вот же бывают такие письма. Только в руки конверт возьмешь, а уже знаешь, что там. И как оно дошло? Никакие письма не доходят, даже из Москвы, говорят, приходится посылать с оказией. И как все у нас глупо, дико в этой стране! Почему, спрашивается, письма пропадают? А это дошло. Не беспокойтесь, уж такое письмецо дойдет, непременно отыщет адресата… Только открывать это письмо не хочется. Потому что от него холодом и несчастьем веет.

«Милый Михаил! Мне очень трудно было найти в себе силы, чтобы написать это письмо. Но вот, наконец, решилась. Сразу скажу, что я благодарна тебе за все. Не стану доверять свои чувства бумаге, но поверь, что в сердце моем ты навсегда занял самое важное место. Иначе было бы в нем пусто и тоскливо.

Муж вернулся из Петербурга злой, я его никогда таким не видела. Думаю, причина не в том, что случилось в феврале, не в положении на фронте, а только в том, что сорвалась выгодная сделка, на которую он рассчитывал. Я ведь тебе рассказывала о его поездке в Гельсингфорс. Теперь надежды разбогатеть у него нет, деньги из имения поступают очень редко, там бунтуют крестьяне. В общем, с деньгами стало плохо, но не это главное.

Я вдруг поняла, что больше так не могу. Вот дети, вот муж, дом — это все рядом, здесь. Без этого я своей жизни уже не представляю. И где-то там далеко прекрасные воспоминания о том, что с нами было. Как мне не хочется, чтобы эта память была осквернена семейной ссорой, ненавистью обманутого мужа. Еще, не дай бог, вызовет тебя на дуэль или застрелит в темном переулке, когда ты снова попадешь в Москву. Поверь, я этого не перенесу! Поэтому прошу тебя: прости и помни. Я наше прошлое не забуду никогда!

Кира, навсегда твоя.

P. S. Письмо, пожалуйста, сожги».

— Фельдшер знает. — Еще чуть-чуть, и Тася снова пустит слезу.

— Неужели? Мне все равно.

— Скоро все будут знать, что ты себя травишь морфием.

— Это пустяки…

— Если не уедем отсюда в город, я удавлюсь.

— Делай что хочешь. Только оставь меня в покое.

— Ты изверг! Зачем я полюбила тебя? Ах, боже мой, какая же я дура!

— Ой, ну сколько же можно об одном?! — У меня уже нет сил сдерживать себя.

Странно, но я только сейчас заметил, что Тася некрасива. Чем-то она напоминает мне бродячую собачонку, с которой позабавились, а потом прогнали за порог… И с какой стати я на ней женился? Ведь мог бы и подождать еще чуть-чуть, мог бы тогда встретить барышню, хотя бы чем-то похожую на Киру…

Я снова в забытьи. То ли это сон, то ли опять странное наваждение, вызванное морфием. Только моей милой Киры в этом наваждении больше нет. Есть темные тени, по сумрачным улицам идущие в неизвестность, в никуда. И я, словно бы скованный с ними одной цепью, бреду, бреду за ними следом. Господи! Да сделай же Ты что-нибудь!

Но вот я слышу голоса, вроде бы стою, затаив дыхание, у закрытой двери и стараюсь понять, что происходит там, в соседней комнате.

— Я не могу тебя понять. Неужели ты не видишь, что все эти неприятности в делах из-за того, что я несчастлив с тобой? А ты с таким удивительным равнодушием относишься к тому, что может быть причиной нашей общей беды.

— Почему никто и никогда не спросил, счастлива ли я? От меня умеют только требовать. Но кто-нибудь пожалел меня? Что вам всем нужно? Я родила тебе детей, и все последние годы слышу только про театр да про коммерцию… Деньги, деньги, деньги! Где их достать, как, наконец, разбогатеть. И, заимев солидный счет в банке, уехать за границу. Париж — мечта всей твоей жизни. «Комеди Франсез», Пляс Пигаль, посиделки у «Максима»… А я так… необходимый придаток, чтобы не ударить в грязь лицом перед почтенной публикой.

Счастлив князь Юсупов, и Голицын тоже счастлив, и ты будешь счастлив… но только не со мной.

— Я вижу, что ты не любишь меня.

— Ничего другого тебе дать не могу.

— Увы, я знаю твои мысли, и мне больно за семью.

— Ну и знай… Знай, что и сегодня мы должны были увидеться, но он не пришел. И мне тоскливо.

— Одумайся, Кира! Я все прощу, только не надо с ним встречаться. Так не должно быть!

— А я хочу! И ничего не могу с собой поделать.

— Я понимаю. Меня так долго не было. Ты оказалась в большом, незнакомом городе совсем одна. Рядом ни друзей, ни подруг… Но почему ты не общаешься с княгиней, с моей матерью?

— Для нее я не слишком родовита. Я выскочка, парвеню, ворона в эдаких павлиньих перьях!

— Ты не права, Кира! Господь с тобой! Мама желает нам добра. Уверен, у нее и в мыслях нет желания как-нибудь оскорбить тебя, унизить.

— Ты бы видел ее глаза, когда она смотрит на меня…

— Помилуй, Кира! Выдумки! Выдумки все это! — И после паузы вопрос: — Так что же делать?

Долгое молчание. И вот, наконец, я слышу до боли мне знакомый женский голос:

— Давай уедем! Уедем навсегда. Здесь ничего уже не будет.

И снова пауза.

— Возможно, ты права… А что, если все вернется на круги своя? Не знаю, как ты… я еще надеюсь.

— Ты слеп, Юрий! Слеп, как и всегда. Ты и меня не смог понять. Не понял и того, что в России происходит. Открой глаза! Прежнего уже не будет никогда!

— Но как же… Нет, я так сразу не могу… Мне нужно посоветоваться…

— С кем? Завтра всех твоих знакомых по лицею поставят к стенке или же повесят на столбах. Чего ты ждешь? Чтобы твои холопы снова пришли поклониться князю-батюшке, мол, мы никак не можем без тебя?

Тишина. Оба молчат. А может быть, целуются? Тьфу, черт! Опять я о своем. А тут, может быть, решается судьба.

— Что ж, пойду договариваться о паспортах.

Князь уходит, а я остаюсь в отчаянии, в тоске по загубленной любви… Так что же делать? Да только уповать на чью-то милость.

Господи! Прости и помилуй своего раба за все, что я тут натворил. Зачем Ты так жесток? Клянусь тебе всем дорогим на свете — я достаточно наказан. Знай, что я верю в Тебя! Верю всегда, даже если на время об этом забываю. Верю душой, телом, каждой клеточкой мозга. Верю и прибегаю к Тебе, потому что нигде на свете нет никого, кто бы мог мне помочь. Прости меня и сделай так, чтобы Кира вновь ко мне вернулась. И чтобы я избавился от пристрастия к наркотикам. Я верю, что Ты услышишь мои мольбы и вылечишь. Избавь меня, Господи, от той гнусности, в которую я сам себя низверг. Не дай мне сгинуть, избавь меня от морфия, от кокаина, избавь от слабости духа и дай надежду, что все еще можно изменить. Поверь, Господи, я исправлюсь!

И вот уже сумрак в комнате рассеялся, и кажется, что на душе немного полегчало…

Да, как же! Полегчает тут. А вы попробуйте жить, когда думаешь только об одном — о том, с кем и что она делает там, в своей квартире. Я тихо позвал:

— Кира!

Однако никто не входит в дверь. Никто не сядет на постель и не погладит меня ласково и нежно. Но почему?

Ну как тут не понять — они небось уже собирают свой багаж, а я по-прежнему валяюсь на кровати. Скорей, скорей в Москву!

5

Как ехал в поезде, что говорил, что делал, не в состоянии в точности припомнить. Все было словно бы во сне. Нет, не во сне, а в горячечном бреду, когда перед глазами возникают сцены одна другой ужаснее и отвратительнее.

Вот вижу сплетение тел на кровати в спальне… Сдавленные крики, стоны… Князь удовлетворенно улыбается, закуривает папиросу, а Кира гладит его по животу… Смеется…

— Ты знаешь, он такой забавный…

— Кто?

— Да тот офицерик, врач, с которым ты пересылал письмо.

— Знал бы, что он такой ходок, пристрелил бы еще там, в госпитале.

— Ну до чего ты у меня ревнивый! — снова рассмеялась.

— Как ты могла? С любовником на этом самом диване, на котором я читал тебе стихи.

— Какие еще стихи? Я что-то не припомню.

— Да-с, на этом вот диване…

Сказано это почти трагическим тоном, и вдруг:

— Ну и каков же он в постели?

— Юрий, господь с тобой! Я не могу тебе рассказывать буквально обо всем.

— Нет, расскажи! — настаивает.

— Да, в сущности, и говорить-то не о чем. Ну, нежный, ласковый… Но, видимо, после перенесенной болезни… как бы тебе это объяснить…

— Я понял! — Князь поперхнулся дымом и вот оглушительно хохочет…

От этого злобного хохота я снова просыпаюсь. На соседней лавке храпит пьяный штабс-капитан, командир батареи из конной артиллерии. Странный тип. И очень уж назойливый. Припоминаю, что говорил мне накануне… Ну да, все уши прожужжал.

— Открыть фронт немцам! И сейчас же! Только тогда мы будем избавлены от этой жидовской оперетки с трагическим концом, когда от воплей кастрированных теноров и оваций возбужденной публики может рухнуть здание российской государственности…

О чем это он? Какое здание? Какие тенора? Да можно ли так напиваться?

— Что нужно немцам — сахар, сало, хлеб? Да подавитесь, только помогите. Мы все теперь на собственном опыте узнали, что значит демократия со всеми этими гороховыми шутами вроде Керенского.

Опять не понял про шутов… еще про демократию и про «душку» Керенского… Ах, Кира! Как же ты могла?..

— Спасти Россию может исключительно монархия. Пусть кайзер наведет у нас порядок, а дальше уж мы сами как-нибудь…

В мозгах по-прежнему сумбур, но постепенно что-то проясняется. Я пытаюсь возразить:

— Боюсь, что за безумство мартовских дней нам предстоит очень тяжелая расплата.

— А для начала всех этих… с красными бантами… на фонари!

— Я, знаете ли, не настолько кровожаден…

Ощерился. Кровью налилось лицо, рука отчего-то тянется к нагану.

— Да вы социалист, доктор, как я погляжу! — Рот брызжет слюной, меня обволакивает вонючим перегаром. — Знаю я вас, университетских, все одним миром мазаны, мать вашу так!

Вот не хватало еще в лоб пулю получить от пьяного защитника.

— Нет уж, позвольте, штабс-капитан!

— А не позволю!

— Но я же вовсе не социалист.

— Не ври! По роже сразу видно!

— Я даже слова этого поганого не выношу.

— Так я и поверил!

— Я, как и вы, радею за монархию! — Я встал, для храбрости перекрестился и запел: — Боже, царя храни!..

Дальше в сознании провал. Могу предположить: штабс-капитан пытался задушить меня в объятиях… Ясно лишь, что, едва закончится одно кошмарное видение, взамен его непременно начинается другое… И так без конца, без смысла, без надежды…

Только теперь, припомнив подробности ночного спора, я осознал весь ужас происшедшего. Кира мне изменила, родину я уже почти что потерял, осталась судорожно бьющаяся жилка у виска. Стоит нажать на спусковой крючок, и вся эта не нужная мне жизнь вытечет за несколько мгновений…

Из коридора просачивается табачный смрад. Доносятся возбужденные голоса — тоже все о чем-то спорят. Мало им того, что было в марте! Бездари! Пропили Россию, продули, проиграли…

Вот и я тоже все, что только можно, проиграл. И нет мне теперь ни пощады, ни прощения… Я снова проваливаюсь в полузабытье.

Только в этой качающейся полутьме она и согласна появиться — порочная, эгоистичная женщина с невиданным, изощренным талантом обольщения. Княгиня! Ее нога в черном шелковом чулке… Халат словно бы случайно распахнулся, и стало видно кружево белья… Я слышу ее призывный шепот, еле различимый среди стука колес и воя ветра за окном…

И этому нежному шепоту ответил храп пьяного в стельку офицера.

Когда очнулся, поезд уже стоял у перрона Брянского вокзала. За окном серый полумрак, а в голове одна-единственная мысль: неужто все на самом деле кончено? Однако так не может быть, так не бывает, чтобы не оставалось никакой надежды. Даже у приговоренного к смерти есть последнее желание…

Только добрался до Обухова, отпустил извозчика и сразу к телефону:

— Барышня! Тридцать два ноль семь… Умоляю, поскорее… Ах, Кира! Кира, это я… Я только что с вокзала.

В трубке молчание. Потом слышу голос, но совсем чужой:

— Миша, я вас прошу, вы больше не звоните.

— Но почему?

— Мы скоро уедем за границу.

— А как же я?

— Я благодарна вам за все. За то, что помогли мне в трудную минуту. Оказались рядом, когда я умирала от тоски и одиночества… Но ничего уже не будет. Никогда!

— Но так нельзя!

— Господи, Миша! Мне тоже тяжело. Но здесь оставаться невозможно. Вы только посмотрите, что тут делается!.. Бежать, бежать непременно из Москвы!

— Нет!!!

— Миша, смиритесь!.. Все прошло! Забудьте. И я забыла, и вы не вспоминайте.

— Я застрелюсь! И ты будешь в этом виновата.

— Не мучайте меня! Подумайте, что будет, если я останусь. Что будет со мной и с детьми?

— Я буду вас защищать!

— Ради бога! Если вы любите меня, то отпустите!

— Кира! Сжальтесь!

— Если что-нибудь случится с дочерьми, я тебя возненавижу!

— Ты ведьма! Ведьма! Сначала завлекла, а вот теперь…

— Ты болен, Миша. Успокойся! Я верю, что у вас с Татьяной все будет хорошо. Прощай!

Княгиня вешает трубку. А я ошарашен тем, что она знает про жену. Предали!.. Зарезали!! Убили!!!

Я стал умирать днем двадцать второго декабря. День этот был мутноват, бел и насквозь пронизан отблеском грядущего через два дня Рождества. Впрочем, до Рождества ли тогда было?

Я видел, как серые толпы с гиканьем и гнусной бранью бьют стекла в трамваях. Видел разрушенные и обгоревшие дома. Видел людей, которые осаждали подъезды запертых банков, длинные очереди у хлебных лавок, затравленных и жалких офицеров в шинелях без погон…

Все это я воочию видел и попытался понять, что произошло. Но если голова моя была цела, то сердце было растерзано там, у подъезда дома в Обуховом. Возможно ли все происходящее понять, имея в груди своей израненное сердце?

Ах, право же, какие глупости! Рана неопасна… Пациент будет жить. Но надобно дать еще немного морфия, чтобы прекратить страдания…

По счастью, не так уж трудно раздобыть наркотики в Москве. Конечно, если очень, очень надо. Тем более врачу…

Ну вот… Наконец-то… Полегчало…

Как очутился у Патриаршего пруда, не помню… то есть не пойму… Вроде бы шел от аптеки Рубановского, что на углу Большой Садовой. Только собрался сесть на скамейку в сквере чуть передохнуть, но вот… Но вдруг увидел там, вдали, на Малой Бронной, очень знакомый силуэт. Нет, это был не коллега по фронтовому госпиталю, не дядин сосед из дома на Пречистенке и даже не случайный попутчик, с которым я ночь провел в одном вагоне. Самое удивительное, что это была женщина, притом очевидно, что брюнетка. Но кто — я не в силах был понять. Ясно было одно — надо непременно разъяснить себе, кто же такая эта женщина.

Эй, торопись! Тут главное — не мешкать. Да мне ли этого не знать! В мгновение ока я пересек сквер и двинулся за ней по Бронной. Однако странно, я и шагу прибавлял, и попытался бежать, расталкивая по пути прохожих, но ни на сантиметр не приближался к этой женщине. Меня поражала та сверхъестественная, немыслимая скорость, с которой она уходила от меня. Впрочем, я от нее не отставал. И нескольких секунд не прошло, как после Никитских ворот я был на Арбатской площади. Еще мгновения, и вот уже какой-то темный переулок, чуть покосившийся фонарь и нефтяная лавка на углу. Опять шумная, заполненная народом улица — кажется, это Пречистенка. Тут я ее чуть не потерял. Потом снова переулок, унылый, гадкий, ведущий в неведомую тьму. И вот здесь-то женщина окончательно исчезла.

Растерянно гляжу по сторонам, надеясь на помощь дворников, филеров и прохожих. Странно, но никому нет никакого дела до меня… И тут вдруг я сообразил, что женщина должна непременно оказаться вот в этом доме и обязательно на пятом этаже. Надо только подняться по лестнице, а там сразу повернуть направо. Да ясно же, как дважды два! Вбежал в подъезд, взлетел на пятый этаж, нашел нужную квартиру. Звоню… Внутри отозвалось… Но вот ведь, стою, стою, а никто не открывает. Стал колотить в дверь кулаками… Сколько можно ждать!

Ну, наконец-то: дверь отворила горничная и, ни о чем не спрашивая, ушла.

В громадной передней никого. Пусто, как в дождливый день на паперти. Из глубины квартиры послышались детские голоса. И мягкий, успокаивающий голос няни. Эх, мне бы так вот кто-нибудь сказал…

Я рассуждал примерно следующим образом: «Где она может быть? Да где ж еще, если скрыться можно только в спальне?» В передней пусто и в темном коридоре никого. То есть просто некому указать кратчайшую дорогу. Что делать-то?

По счастью, долго плутать мне не пришлось. Предмет своих поисков я обнаружил почти сразу же. И вот я в спальне. Там, под балдахином, на роскошной, сияющей снежной белизной постели лежала она, почти раздетая, в полупрозрачном пеньюаре. Уже ль та самая брюнетка, за которой я погнался? Мне показалось, что она кого-то ждет. Не знаю, может быть, меня… Поколебавшись немного, я подошел к ней, поклонился и собирался что-нибудь сказать…

Брюнетка вдруг перебила меня и проговорила низким голосом:

— Мишель, вы ужасны… Из-за вас я не спала всю ночь и вот решилась. Будь по-вашему. Я вам отдамся.

Я посмотрел на смуглое лицо, от которого на меня пахнуло то ли ладаном, то ли ароматом папиросы, взглянул в ее огромные глаза, но так ничего и не сказал. Я все никак не мог понять, та ли это женщина или же совсем другая. Вот иной раз пытаешься найти свой идеал, заранее представив его дивные черты в своем воображении, и вдруг обнаруживаешь что-то вроде бы похожее, но только совсем, совсем иное… Так та или не та?

Видя сомнение в моих глазах, брюнетка решила взять инициативу на себя. Закинула голову, страдальчески оскалив зубы, схватила мои руки, притянула их к себе и зашептала:

— Что же ты молчишь, мой соблазнитель? Ты покорил меня своею храбростью. Целуй же, целуй меня скорее, пока муж со службы не пришел.

Я пошатнулся, ощутив на губах что-то сладкое и мягкое, и ее глаза оказались у самого моего лица.

— Я отдамся тебе… — шептала она, пытаясь стащить с меня пиджак.

Тут что-то стукнуло меня, словно бы я ударился головой о притолоку, споткнувшись о порог… Один глаз женщины, то есть тот, что был зеленый, смотрел мне прямо в лоб, но вот другой… ну просто невпопад, был совершенно карий и что-то высматривал за моей спиною. Да неужели… Господи, подмена! И я прокричал:

— Мадам! Тетушка! Но это невозможно! Я болен. Я безнадежный наркоман!

— Я тебя вылечу, вылечу, — бормотала Маргарита Карловна, впиваясь мне ногтями в плечи. Она оскалилась от ярости, что-то еще произнесла невнятно. А потом…

Потом все кончилось.

Но вот очнулся. Лежа на белой простыне, пытаюсь вспомнить, кто я и откуда. Еще важнее разобраться — где? Нет, это не спальня, не постель… Мне кажется, что это смотровая. Да, да, смотровая моего дяди, гинеколога. Белая, ослепительно-белая, большая комната. Белее бывает только свежевыпавший снег в сельской глуши где-нибудь под Вязьмой или под Смоленском. Но это точно Москва!

Как я попал сюда? Да откуда же мне знать? Помню только, что не повезло с какой-то женщиной… Что там было? Погоня? Или подлая измена? Или просто жестокая расплата за какие-то грехи… Ясно лишь то, что дальше продолжаться так не может… Хотя бы потому, что мне этого не перенести.

Я достал из кармана револьвер, приложил дуло к виску, неверным пальцем нашарил спусковой крючок…

Тут снизу послышались очень знакомые мне звуки, сипло заиграл оркестр, и тенор в граммофоне запел: «О, час! Мой смертный час! Когда сразишь меня ты?»

Да это «Фауст»! Вот уж действительно «свезло». Дождусь только арии Мефистофеля. В последний раз. Больше никогда уж не услышу.

Оркестр то пропадал, то появлялся, но тенор продолжал кричать: «Если медлишь ты, я сам пойду к тебе навстречу!»

Сейчас, сейчас… Однако как быстро он поет!

Дрожащий палец лег на спусковой крючок… и в это мгновение грохот оглушил меня, сердце куда-то провалилось, мне показалось, что на мгновение погас свет. Я уронил револьвер.

Тут грохот повторился. Из прихожей донесся басовитый голос:

— Вот и я!

Я повернулся к двери. Неужто сам Мефистофель пожаловал собственной персоной?

В комнату вошел солидный господин. Соболья шапка, шуба, подбитая мехом, чуть ли не до пят, трость с набалдашником, на носу золоченое пенсне. В общем, так примерно я себе его и представлял.

— Доктор Кутанин, к вашим услугам, — сказал вошедший и поглядел на меня очень дружелюбно. — Ваш дядюшка… мне передали его просьбу, и вот я здесь. Чем могу помочь?

А ну как действительно поможет? Вот снял шубу, уселся со мной рядом и чего-то ждет.

— Дело вот в чем, коллега, — начал я, внезапно почувствовав, что надо бы ему рассказать все, буквально все как на духу, — дело в том, что меня в наркоманы записали, а ведь это же совсем не так… Жена твердит, чтобы я лечился. И самое главное, никто не желает меня слушать!..

— Не волнуйтесь, я выслушаю вас очень внимательно, — серьезно и успокоительно сказал Кутанин, — и в наркоманы вас рядить ни в коем случае не позволю.

— Так слушайте же: вчера вечером на Патриарших я встретил некую таинственною личность. Вроде женщина, но странная какая-то. Например, за ней погонишься, а догнать нет никакой возможности… Гнался я за ней по арбатским переулкам, по Пречистенке. Но только показалось, что догнал, как она юрк в какой-то дом…

Свой рассказ я сопроводил энергичными жестами, тем самым пытаясь передать врачу свое состояние в пылу погони. Надеялся, что хоть таким образом он меня поймет. Ну а что еще мне оставалось?

— И вот теперь вы добиваетесь, чтобы я помог вам эту даму разыскать? Правильно ли я вас понял? — спросил Кутанин, внимательно глядя на меня.

«Он умен, — подумал я. — Впрочем, среди врачей умные граждане совсем не редкость, это всем известно. А этот наверняка доцент… Да что доцент, наверняка уже профессор!» — и ответил так:

— Я сам ее найду. Вы только дайте мне справку, что я не морфинист. Умоляю! А то ведь как можно подойти к приличной даме с таким, как у меня, диагнозом? — Для убедительности сначала я решил пустить слезу, а потом, передумав, закричал: — Нет, даже не прошу, а требую, чтобы меня прямо тут, теперь признали окончательно здоровым!

— Ну что же, славно, славно! — спокойно отозвался Кутанин. — Вот все и разъяснилось. Действительно, какой же смысл здорового человека называть больным? Хорошо-с. Я вам сейчас же выпишу такую справку, если вы мне скажете… нет, не докажете, а только скажете, что вы здоровы. Итак, коллега, станете ли вы утверждать, что совершенно здоровы?

Предложение профессора мне понравилось, однако, прежде чем ответить, я еще подумал, перебирал кое-какие соображения в уме, наморщив лоб, и, наконец, сказал очень твердо и уверенно:

— Я здоров!

— Ну вот и славно, — проговорил с явным облегчением Кутанин. — А если так, то давайте рассуждать логически. Возьмем этот вчерашний случай у Патриаршего пруда. В поисках неизвестной женщины вы произвели такие действия, — тут Кутанин стал загибать длинные пальцы, внимательно глядя на меня, — бегали по улицам, расталкивая прохожих. Было?

— Было, — хмуро согласился я.

— Кричали, чтобы она остановилась. Так? Затем ворвались в дом за нею следом, а потом в квартиру. Так ли это было?

Я не возражал.

— А теперь скажите, — продолжал Кутанин, — возможно ли, действуя таким манером, добиться свидания с приличной дамой, не напугав бедняжку до смерти? И если вы человек вполне здоровый, к тому же врач, вы мне ответите сами: да никоим образом!

Тут что-то странное случилось со мной. Моя воля как будто раскололась, и я почувствовал, что слаб, что нуждаюсь в дружеском совете.

— Так что же делать? — спросил я на этот раз уже робко, нерешительно.

— Ну вот и славно! — снова повторил Кутанин. — Это резоннейший вопрос. Теперь я расскажу вам, что, собственно, произошло. — Он задумался на мгновение и продолжал: — Какое-то время назад вы познакомились с женщиной. Вы полюбили ее, были с ней близки, но по некоей независящей от вас причине вы расстались. Так ли это было?

— Так, профессор, — прошептал я, замирая от нехорошего предчувствия. «Откуда он все знает?»

— И вот с тех пор образ этой женщины преследует вас. Вам и мучительно вспоминать о ней, и сладостно. В итоге тяжесть утраты любимого человека стала для вас невыносима, и вы не нашли другого способа, кроме как прибегнуть к помощи наркотиков. Я прав или не прав?

Молчу, затаив дыхание, и только жду, что еще он скажет.

— Так вот что я бы вам посоветовал, коллега. Все то, что с вами произошло, изложите на бумаге. Все ваши переживания, всю боль, как бы ни трудно было это сделать. Причем пишите так, будто все это случилось не с вами, а с другим. Нет иного способа избавиться от наваждения, как переложить его на кого-нибудь другого. В данном случае на плечи выдуманного вами человека. Пусть он теперь и мучается! И помните, это вам поможет, а без этого у вас не выйдет ничего. Вы меня слышите? — вдруг многозначительно спросил Кутанин и завладел обеими моими руками. Взяв их в свои, он долго, в упор глядя мне в глаза, повторял: — Это вам поможет… Вы слышите меня?.. Это вам поможет… Вы получите облегчение…

— Профессор, но смогу ли я?

— Сможете, если жить хотите. — Он отпустил мои руки, но так же пристально смотрел в глаза. — Однако вот о чем хочу предупредить. Тут либо то, либо другое. Писателю наркотики противопоказаны.

— Но как избавиться от эффекта привыкания? — Я чувствовал, что наконец-то рассуждаю здраво. Во всяком случае, так мне показалось.

— Все очень просто, — пояснил Кутанин, — хотя простота эта весьма обманчива, поскольку трудно сделать первое усилие. Так вот, стоит вам начать писать, как в самом скором времени почувствуете, что боль куда-то отступает. Чем больше пишете, тем легче становится на душе. Но лишь одно условие: не напрягайте голову, пишите больше от сердца, от своих переживаний… А там, чем черт не шутит, станете известным писателем, прославитесь. И вот в один прекрасный день та женщина прочитает ваш роман… и тут она поймет, кого когда-то потеряла.

— Профессор! Если получится все так, я вам по гроб жизни буду благодарен!

— Ладно, ладно! Еще успеете отблагодарить. — Кутанин еле заметно улыбнулся. — Случится быть в Москве, так непременно заходите. Поужинаем вместе, сходим в оперу…

Ночью, едучи в расхлябанном вагоне обратно к месту службы, под Смоленск, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, я написал первый маленький рассказ. Потом еще и еще. И вот однажды решился и отнес очередной вышедший из-под моего пера рассказик в редакцию газеты. Там его почему-то напечатали. Потом напечатали несколько фельетонов. Вскоре, это было уже в Киеве, я бросил занятие врача и стал писать. И вот, наконец, понял, что пришло мое время. Время покорять Москву…

6

Надо сказать, что политики я прежде сторонился. Не потому, что считал ее чем-то слишком уж заумным для себя. Нет, если бы понадобилось, так непременно б разобрался. Только ведь мне оно совершенно ни к чему. Приобрести политический капитал, влияние на умы сограждан — такой задачи я никогда перед собой не ставил. Другие пусть этим занимаются, если нет таланта. В общем, я старался от политики увертываться. Однако то и дело она настигала меня, брала в свой оборот, иногда ставила в положение безвыходное… По счастью, обошлось. Что-то подсказывает мне — я и теперь как-нибудь от политики избавлюсь. Если бы так!

Где-то в четыре пополудни скорый поезд Киев — Москва вкатился под купол Брянского вокзала. И вот Москва — город надежд, немыслимых свершений. Город, в котором сбываются мечты. Город, в котором я был когда-то счастлив. И в то же время это город моей трагической, загубленной любви. Стоит ли возвращаться сюда, рискуя заново все пережить? Стоит ли заново копаться в прошлом, бродить по знакомым переулкам, вглядываясь в лица окружающих людей? А вдруг мелькнет то самое лицо? Да, жадно вглядываюсь, ищу. Да, все еще надеюсь…

Никак, однако, не пойму, то ли москвичи так сильно изменились, то ли они всегда отличались от иногородних, а я этого не замечал. Смотрю на них и удивляюсь. Куда подевалось их хваленое радушие? Зачем появилась суетливость, какая-то истеричность в их движениях? Зачем и куда они спешат? Даже не знаю, что подумать. Теряюсь в догадках, а в голову закрадывается нехорошее предчувствие — словно бы я не вовремя приехал, словно бы здесь меня никто не ждал. Единственное объяснение в том, что где-то на перегоне между Брянском и Калугой произошло нечто похожее на временной скачок, как если бы по нелепой случайности, помимо своей воли оказался я в машине времени. Только поэтому на моих глазах все это и случилось. Будто увидел то, что предназначено совсем не для меня.

Вот Брянский вокзал. Вот привокзальная площадь и за ней Москва-река. Вроде бы знакомый город, но не могу его узнать! То есть, почему все так, понять нет никакой возможности. Внешне горожане уже совсем не те. Однако новая одежда, прически — это все в порядке вещей. Я бы и сам не прочь надеть кое-что по новой моде. Не удивляют и огромные дома, очень высокие — чтобы рассмотреть их, надо голову задрать. Не смущает и то, что не звенят трамваи, что на улицах совсем не видно лошадей, а извозчики пересели все сплошь на гудящие, рычащие автомобили. Даже каменные ступени, ведущие куда-то в подземелье, даже это меня не может напугать. Говорят, будто бы туда упрятали трамвай. Что тут поделаешь — технический прогресс идет семимильными шагами. Я врач, а не технарь, однако это понимаю. И все же есть сомнение, туда ли я попал? Тот ли это город, в который так стремился?

Взяв извозчика и назвав знакомый переулок, я поспешил закрыть глаза. Нет, у дядьев гостить не собирался — мою измену медицине они, мягко говоря, не одобряли. Я же хотел всего лишь обозреть знакомые места, увидеть дом, в котором жила Кира. Ах, будь что будет! Только бы обошлось без неприятных приключений.

Но не прошло и нескольких минут — автомобиль затормозил. В чем дело? Эй, водила, да ты никак заснул! Я открываю глаза и вижу, что остановились у преграды. Улица перегорожена грузовиками, в кучу свалены доски, старая мебель, с ближайшего сквера волокут деревянные скамьи. Какие-то молодые люди долбят булыжную мостовую и камни сваливают в основание баррикады.

Что тут поделаешь? Расплатившись с водителем, я вышел из машины. Конечно, можно было бы вернуться на вокзал и некоторое время переждать. Но кто знает, надолго ли затянется вся эта бодяга?

Я огляделся. Среди людей, толпившихся вокруг, были студенты и профессора, врачи, артисты, журналисты, инженеры… Так я определил по умным лицам и по тому как бы естественному сознанию превосходства, которое увидел в их глазах. Уж это точно, здесь не было ни рабочих, ни солдат. Здесь были образованные, благовоспитанные люди. И вдруг такой бардак! Совсем как тогда, в октябре семнадцатого года…

Боюсь, мне этого не понять. Граждане, ведь революция вроде бы уже свершилась! Как там у них? Земля — крестьянам, мир — народам… И баррикады на Пресне, и восставший народ — все это было! И вдруг начинается опять… Эй, люди, что, вам делать нечего? Это самое я и хотел сказать, но промолчал… потому что вдруг увидел танк.

Он стоял не у реки, не возле набережной, а позади большого белокаменного дома, около одной из баррикад. Одинокий танк посреди толпы людей. Мне показалось, что пушка его была нацелена в направлении Малой Бронной. Только кому и зачем он угрожал?

Из башни танка показался солдат в комбинезоне, огляделся по сторонам, зевнул и, скрывшись в чреве танка, вновь задраил люк. Танк фыркнул, заработал двигатель, башня повернулась туда-сюда, словно бы выбирая цель… И вновь все стихло. Только кругом бурлила, хороводила неугомонная толпа.

Этот солдат потом мне часто вспоминался. Невольный участник драматических событий, он, видимо, до сих пор не смог понять, зачем посадили его в танк и что он защищал там, на площади, на берегу Москвы-реки, у большого дома.

Я обратился к одному из строителей баррикад:

— Милейший! А не подскажете, что тут делаете?

— Разве не видите? Строим баррикаду.

— Вижу, что строите, но не могу понять зачем.

— Вы, видимо, приезжий. — Он с сомнением стал разглядывать меня.

В свою очередь я тоже не терял времени даром.

Небольшого роста, весьма сердитый с виду гражданин. Одет как заядлый турист — то ли возвращался из похода, то ли собирался в лес, а тут вот такая передряга. На голове защитного цвета панама, на ногах солдатские сапоги. Из прочего обращает на себя внимание аккуратная черная бородка. Серые, чуть водянистые глаза смотрят строго, я бы даже сказал — нахально смотрят, вызывающе. Такое впечатление, что ощупывают сверху донизу, нигде не оставляя свободного места — ни за пазухой, ни в карманах пиджака.

«Дяденька, а я щекотки боюсь!» — так мне хотелось закричать. Однако промолчал, сдержался…

Вот он о чем-то задумался, прикусив нижнюю губу. Видимо, анализирует данные, полученные при поверхностном осмотре. Надо полагать, копался и в моих мозгах, я даже этого не исключаю… А любопытно все же, что он там нашел? Кто знает, может, есть там что-то, о чем я даже не подозреваю.

Итак, судя по всему, моим собеседником был приват-доцент столичного университета, возможно, с философского или, на худой конец, с филологического факультета. Да неужели так уж трудно ответить на вопросы сельского врача?

— И до чего ж дошла наша несчастная провинция! Живут там без газет, без книг, питаются только дикими, непроверенными слухами. И соответственно, в политике ну ничего не понимают, — подвел грустный итог своему исследованию приват-доцент.

— Так объясните… — Я все еще сохранял надежду.

— Как бы это попроще вам сказать… — Доцент брезгливо сморщился, в задумчивости закатил глаза. И молвил так: — Мы, гражданин, защищаем наши идеалы.

— Но от кого?

— Вам это будет сложно понять, — снова задумался, пошевелил губами. — В общем, от тех, у кого другие идеалы.

— Понятно. А чем ваши идеалы лучше тех?

— Ну вот! Я же сказал, что не поймете.

— Да как же вас понять, когда… — попробовал возмутиться я.

— Послушайте, гражданин, если не хотите нам помочь, так уходите. Достали уже своими дурацкими вопросами.

— А может, он шпион? — вмешался в разговор курчавый парень, ковырявший мостовую чуть поодаль. — Гляди, одет как-то не по-нашему. Надо бы для порядка проверить чемодан.

Да я не возражал. Столпились люди. На общее обозрение были выставлены пижама, две крахмальные сорочки, носовые платки, галстук в крапинку, наволочка с вышитым вензелем «М.А.Б.», узелок с горстью родной киевской земли… На дне чемодана покоились перевязанные бечевкой рукописи, моя надежда, мой насущный хлеб… Но не бумага привлекла внимание собравшихся.

— Эй, смотрите-ка, кальсоны! Да еще с тесемками. Теперь уж точно видно, что не наш.

Публика разглядывала исподнее, поворачивая так и сяк, словно наглядное свидетельство моих вредительских намерений, словно бы я предъявил поддельный паспорт. Мнения по этому поводу высказывались резко отрицательные.

— Такие вот чуждые элементы со своими коммунальными кальсонами тянут нас назад, к тоталитарному режиму. Кальсоны, как ничто другое, компрометируют наше дело, утаскивая борьбу за идеалы в сферу решения бытовых проблем, а то и вовсе в пошлый анекдот. Братья, будем бдительны! Здесь не должно быть места проходимцам! Долой кальсоны! Да здравствуют семейные трусы!

С этими словами весьма упитанный и очень жизнерадостный юноша с внешностью профессионального пророка — чем-то он напомнил мне знаменитого французского писателя — вскинул руку, указывая в сторону набережной Москвы-реки. Подумалось, уж не предлагает ли он меня топить?

От линчевания меня спас приват-доцент.

— Митя! Вам бы все шутить.

— Прошу прощения, Илья Борисыч! Но очень уж ситуация забавная.

— Не вижу ничего забавного. Ну что пристали к человеку? Эка невидаль, кальсоны!

Я уж было подумал, пронесло. Но вдруг слышу, и что самое обидное, от него же:

— А впрочем… Послушайте, вы не коммунист?

Однако странная логика — если коммунист, так обязательно в кальсонах?

— Я врач, — отвечаю. — То есть был врач, а теперь писатель.

— Врач? Это очень, очень хорошо, — радостно засуетился приват-доцент. — Это, знаете ли, очень кстати. С часу на час ожидаем штурм, а тут врачей и санитаров кот наплакал. Так я записываю вас…

— Куда это?

— В отряд.

Ну вот, опять мобилизовали. Сколько я уже всяких армий повидал! Красные, белые, желто-блакитные… Теперь вот эти размахивают триколором… Проблема в том, что, если откажусь, признают, чего доброго, засланным агентом, а тогда… Нет, об этом лучше уж не вспоминать — это я про Киев, про Петлюру. Петлюра — это же такая дикость! Еще тогда подумалось, что совершенно пропащая страна.

Наконец отстали от меня. А я задумался, поскольку вот что странно. Уж сколько времени с тех пор прошло, многое на первый взгляд переменилось — язык, одежда, манеры и привычки… А люди-то, как ни прискорбно это признавать, люди те же. Все-то им неймется, все-то тянет бунтовать! А спросишь их: «Зачем?» — так внятного ответа не дождешься. Эх, сколько я таких успел за эти годы повидать! Видимо, причина в том, что как была порода сомнительного свойства, такой она и остается. Да неужели навсегда? Неужто это и есть непременная основа выживания гомо сапиенс? Инстинкт самосохранения одних ведет на баррикады, других же заставляет лицемерить, приспосабливаться. Ну так и хочется сказать: «О нравы, нравы!»

И все-таки сохраняется слабая надежда, что все не так, что грустные мысли — это всего лишь отражение моей тоски по прошлому, которого уж не вернешь… Куда все подевалось? Все было просто и понятно. И ясно было, к чему следует стремиться. А что сейчас?

— Однако чего вы добиваетесь? — спрашиваю у парня, одного из тех, кто курочит мостовую.

— Свободы! — отвечает.

Я опять не понимаю… Ну неужели я такой тупой?

— Свободы от кого?

— От тех, кто свободу душит.

Какое же терпение требуется!

— Так какой свободы вы желаете? — набравшись наглости, допытываюсь я.

Вижу, что парень удивлен. Ему и в голову не приходит, что такие простые вещи надо объяснять.

— Ну как же… Например, свободы слова, то есть чтобы говорить все то, что захочу. Свободы иметь собственное дело, а не ишачить вечно на чиновников, на государство… Да много еще самых разных свобод…

Свобода слова! Мне показалось, что слышу трели соловья. Что солнце выглянуло из-за туч. Что посреди этого пасмурного августовского дня на липах стали распускаться почки… Нет, правда, что ли? Тогда я точно с вами, господа. Мне без такой свободы никуда. Мне она просто позарез необходима! Тут чемодан, набитый рукописями, не вечно же с ним таскаться по Москве…

Вдруг за спиной загремел хор возмущенных голосов:

— Сво-бо-ды! Сво-бо-ды! Сво-бо-ды!

Птичье пение стихло. В ушах гудело, как у звонаря на колокольне или во время артиллерийской канонады там, в районе Каменец-Подольского, на войне. А в голове словно бы сам собой возник вопрос:

— А что будет, если все заголосят одновременно?

— Ну что же вы непонятливый какой! — вскричал приват-доцент. Он тут как тут, словно бы посчитал своей обязанностью надзирать за мной. Ну как же без него? — Само собой, получат слово только те, кому есть что сказать, кто может произнести что-нибудь толковое, ценное для прочих граждан.

— Но кто же это? Кто? — спросил я, втайне надеясь на протекцию.

— Назначим вот комиссию, она и отберет наиболее достойных и проверенных, скажем так, благонадежных…

— А остальные? — огорчился я.

— Да пусть пока помалкивают… Ну вы же сами только что сказали, иначе будет гвалт.

Вот странно, еще несколько минут назад мечтал залезть на танк и разразиться речью. Я хоть и монархист в душе, однако же всегда готов приветствовать даже не вполне понятные мне, но, судя по всему, искренние, благородные порывы. Особенно если вижу скрытый смысл, который устраивает и меня… Но тут, вот именно тут никакого приемлемого смысла вовсе не улавливаю. Никак не могу избавиться от ощущения, что каждый думает только о себе. А кто же обо мне, несчастном, позаботится?

И потом, как же они станут договариваться, если победят? Ведь ясно же — ни свободы, ни справедливости на всех не хватит. В любые времена этот товар распределялся как привилегия: либо в соответствии с обозначенным сословием, либо по блату, либо по талонам. Теперь вот справку о благонадежности потребуют. А что будет, если вдруг решат, что я для них чужой? Тогда придется побираться, жить на пособие, ютиться по углам и, просыпаясь утром, сожалеть о том, чего со мной так и не случилось.

Но эти вот надеются — им-то уж точно повезет! Но самое ужасное, что ничего не слышат, не хотят понять, словно бы находятся под воздействием наркотика. Мне ли не знать, как это происходит…

Смотрю на них — вроде бы нормальные люди. Разве что все как один увлечены борьбой за власть. Но это было всегда. Всегда есть недовольные — их хлебом не корми, дай только свергнуть очередного самодержца и тирана. Нет чтобы поискать причину собственных несчастий в самом себе — но разве им придет такое в голову? Да, склонны к самообману, легкомысленны, скорее всего, в политике скверно разбираются. Да уж не лучше меня! Ну что ж… Зато наизобретали всяких приспособлений для удобства жизни — от автомобиля до телефона и биде. В общем, самые обыкновенные люди, напоминают прежних. Только погоня за миражами их испортила…

Вот так! Накрапывает дождь. Стал в чемодане рыться в поисках зонта… Так нет его! Неужто стырили при обыске?

Весь вымокший до нитки, я двинул в сторону Садового кольца. Пока добрался до Смоленской, почувствовал в желудке такую пустоту, как будто целую вечность голодал. И еще дал себе клятвенное обещание впредь подальше держаться от политиков.

Все, что случилось потом, до сих пор вызывает у меня недоумение и даже страх — о господи, да неужели снова? Я помню, помню о моей Кире, но боли и отчаяния уже нет. Есть только сожаление. А потому не должно быть вроде бы ни галлюцинаций, ни кошмарных снов, но вот ведь… И как такое объяснить? Как самому себе признаться в том, что происходят со мной вещи странные, словно бы созданные вовсе не моим, а явно посторонним, чуждым мне воображением.

А началось с того, что мне подсунули осетрину далеко не первой свежести. Кто-то говорил, что в столице с продуктами жуткий дефицит, а тут, говорят, решили напоследок подкормить мидовских чиновников. Было это в гастрономе на Смоленской, отчего чуть позже возникло желание этот самый гастроном спалить. А что еще можно предпринять, когда тебе в душу наплюют самым непотребным образом? Сначала вежливо улыбнутся, подобострастно эдак вот раскланяются и тут же самую натуральную тухлятину подсунут. Да лучше бы уж сразу обхамили! Я вспоминаю, как внимательно продавец смотрел в мои глаза — видимо, оценивал возможную реакцию клиента. То есть сейчас начнет скандалить или же потом? Только ведь невозможно, стоя у прилавка, распробовать ну буквально все. Да в этой толкотне и вовсе в глотку не полезет…

Как ни прискорбно это признавать, но в поджигатели я не гожусь. Самое большее, на что способен, — это написать на эту тему фельетон. Или рассказ. Или роман… А что, это ли не побудительный мотив? Давно известно, что пустой желудок способен вызвать прямо-таки адских масштабов вдохновение!

Положим, с вдохновением у меня не было и нет проблем. Если пропало вдохновение, найдется злость — в конце концов, это настоящему писателю без разницы. Однако прежде, чем браться за перо, следовало немного подкрепиться. О месте для ночлега я позаботился чуть раньше — какая-то тетка на вокзале сунула мне в руку карточку с адресом квартиры на Большой Садовой. Еле дошел до Патриаршего пруда и тут только понял, что ноги протяну, так и не добравшись до квартиры, если срочно чего-нибудь не съем. Рукописи, возможно, не горят, но зато уж точно отнимают силы. Особенно когда идешь пешком, к тому же еще пребываешь в мерзком настроении. Тут и потерянный зонт, и бородатый демагог в солдатских сапогах…

Но вот уже уселся на скамейку под сенью многолетних лип. Здесь не было дождя. Да в общем-то дождь почти утих, и я надеялся без помех перекусить чем бог послал — я ведь тогда еще не знал, что в гастрономе мне подсунули. Итак, расстелил газетку, достал из чемодана только что купленный батон, отломил горбушку и только собрался положить на нее ломоть моей любимой осетрины, как вдруг услышал громкое покашливание. Звук исходил от некоего гражданина — он двигался к моей скамейке вдоль пруда, по липовой аллее. Да, собственно, был уже в нескольких шагах. Что самое странное, уставился он прямо на меня.

Одет неизвестный был в стелившуюся по земле длиннополую шинель, так что невозможно было определить, в сапогах явился или же в домашних тапочках. Одной рукой отмахивал, как и положено строевому офицеру, другая же покоилась в кармане. Что он в это время там проделывал — то ли изображал фигу из трех пальцев, то ли держал на боевом взводе армейский пистолет… Да кто ж его разберет!

Не знаю отчего, но аппетит пропал. Пока неизвестный шел, я, начисто забыв про еду, смотрел на него и все силился понять, отчего лицо это мне кажется знакомым. То ли в толпе на вокзале промелькнуло, то ли на баррикаде у Москвы-реки стоял… Впрочем, в шинелях на баррикады никого не допускали.

Нет, посмотрите на него! Какова осанка, как гордо поднята голова, как презрительно сложены тонкие, холеные, словно бы из мрамора выточенные губы. Ну прямо князь!..

Князь?! И тут я вспомнил… Тогда, во время последнего свидания с княгиней, семейная фотография висела на стене. Да, да, как раз над тем диваном, где мы обнимались. Я только потом эту фотографию заметил — грустная Кира и ее муж в форме добровольца. Князь собирался на войну.

Первым желанием было бросить батон с копченой осетриной и бежать куда глаза глядят, подальше от этого пруда. Сразу скажу, вида утопленников я не переношу ни при каких условиях. Если придется умирать, не хочется вот так, с камнем, привязанным к ногам, или с пушечным ядром на шее. Я же не знал тогда, что пруд довольно мелкий, в нем и полутора метров нет.

Пока я размышлял о перспективах утопления, князь уселся на скамейку, откинул полы шинели, закинул ногу за ногу. Нет, вправду оказался в сапогах, домашние тапки только померещились. Вцепившись дрожащими руками в чемодан, я ждал. Только чего ж хорошего ждать можно от сиятельных?

— Так это вы? — Князь даже не представился.

— Мне кажется, вас не совсем верно информировали, — парировал я, изобразив подобие улыбки.

— Имейте мужество признаться, если уж нашкодили.

— Что за слова!

— Слова — это в основном по вашей части, — прошипел князь. — Зачем задурили Кире голову?

— Я не дурил. Я с чистою душой!

— Ха! Так я и поверил. — Он злобно рассмеялся.

Ну что тут возразишь, если тебе не верят?

— Послушайте, князь! Мы с вами взрослые люди. Можно ведь договориться как-нибудь…

— Это о чем же хотите договариваться? Испортили нам жизнь… Да при таком раскладе даже кусок в горло не полезет. — Тут он скосил глаза на мою еду.

Ну отчего так не везет? Только подумаешь, что избавился от страшных воспоминаний навсегда, а они оказываются тут как тут — прислали своего гонца. Вот он сидит рядом на скамейке, сопит, поглядывая на меня, наверняка какую-нибудь пакость приготовил. И что же остается мне? Что там советовал профессор… надо переложить свои заботы, страхи на другого. Всего-то навсего! Интересно, как бы он сам в этих обстоятельствах перекладывал?.. Этот вон снова пялится на осетрину. Надо же и совесть, наконец, иметь!

Честно скажу, я не собирался князя угощать. Был бы хоть какой-то толк от этого знакомства, уж я тогда бы жадничать не стал. Но тут передо мной личность явно подозрительная, кто бы сомневался. Другой на моем месте давно бы обратился «куда надо», дабы разъяснить этого неизвестно откуда взявшегося князя-иностранца. Кто знает, как и с каким заданием он сюда попал? Да пусть хоть доллары предложит за эту осетрину, так все равно же не продам!

Князь между тем продолжал:

— Я вот давно бы прошлое забыл. Однако княгиня каждое утро спрашивает, мол, не было ли писем из России. И что прикажете сказать?

— Не знаю… — Я и в самом деле этого не знал.

— Хоть бы написал разок, — милостиво разрешил князь.

— Так она мне запретила…

— И правильно сделала.

Надо признать, логика у этих князей похуже тухлой осетрины.

— Ну вот, поговорили. — Я стал собираться, раздумывая, не оставить ли ему батон. Батона мне не жаль — тут рядом есть булочная, я ее чуть раньше заприметил.

— Думаешь, тебе это сойдет с рук? — Князь метнул в мою сторону свирепый взгляд, затем, не меняя выражения лица, отломил кусок батона и положил на него пару ломтей осетрины. Моей осетрины, считаю это необходимым подчеркнуть!

— Да мне не жалко, — сказал я, сглатывая слюну. — Ешьте, не стесняйтесь, если очень хочется.

Как мало требуется человеку для того, чтобы избавиться от дурного настроения! Вот и наш князь — ведь только что сопел, не решаясь взвести курок и наказать своего соперника. А теперь, гляньте-ка, блаженство на лице, мысленно уже расправляется с батоном. Вот откусил, попробовал жевать…

Но тут, можно сказать, в самый ответственный момент, князь вдруг повел носом, опасливо покосился на меня и, чертыхнувшись, бросил недоеденный бутерброд в урну, стоявшую рядом со скамейкой. Послушайте! Эй! Да как посмел!

Между тем князь сплюнул, лицом побагровел, сжал кулаки и заорал так, словно бы я ему резал ногу без наркоза:

— Ну, гнида! Отравить князя вздумал? Так я ж тебя… — и сунул руку в карман своей шинели.

Кому из нас больше повезло? Мне, стараниями князя избежавшему промывания желудка, или ему самому, поскольку его тонкий аристократический нюх предотвратил катастрофу еще большего масштаба — я как-никак врач, а кто бы ему в случае чего помог?

В сущности, времени на раздумья уже не было. Не знаю, почему я бросился в сторону Садовой? Даже теперь мне не понять.

Дальше все происходило так, словно бы я оказался куклой в чьих-то грязных руках. Я и теперь уверен — все было тщательно подстроено. И неизвестно откуда взявшийся трамвай, и мокрая от дождя булыжная мостовая там, на перекрестке. Князь был всему виновник или же не князь, но в эти мгновения находился я попросту на волосок от смерти. Стоило ли пережить тиф, тяготы бегства от красных банд, стоило ли возрождаться к жизни после морфия, чтобы быть зарезанным вот так, вроде бы ни с того и ни с сего, ровно в тот момент, когда только приготовился сделать шаг к желанной славе и к успеху?

* * *

Итак, из Ермолаевского переулка, слегка притормозив на повороте, выкатился желто-красный трамвай. А я вдруг помимо своего желания остановился — так бывает, если мысль возникает на бегу. Кира! Кира там, в далеком, недоступном для меня Париже, стонет от тоски и одиночества и что ни день проливает слезы, вспоминая обо мне. Как же я это допустил, почему не использовал свой шанс, не остановил ее, не удержал? Почему случилось так, что оба мы несчастны? Я уже не думал ни о том, что где-то позади князь целится в меня из револьвера, ни о том, что даже подкрепиться не успел. Все мысли были только об одном, о Кире.

Тем временем, выйдя из переулка, трамвай стал заворачивать на Бронную, двигаясь к ближайшей остановке. А я даже не успел пройти за турникет — на бегу, да еще с тяжелым чемоданом в руках совсем не просто предаваться грустным мыслям. В общем, я остановился, чтобы перевести дух, а трамвай наддал. Логика описанной мной мизансцены такова, что я никак не мог оказаться жертвой катастрофы, даже будь у меня подобное желание. Даже если бы очень захотел! И только чуть позже, когда уже через улицу переходил, был остановлен жутким криком, раздавшимся позади меня. В мозгу так и холонуло: «Неужто все-таки зарезали? Так я и знал!»

Откуда появилась эта мысль, я не догадывался. Однако на всякий случай оглянулся. Там, позади, вцепившись в вертушку турникета, диким голосом вопил какой-то гражданин и, отшвырнув прочь с головы бейсболку, рвал на себе волосы и размазывал слезы по щекам. Судя по всему, случилось что-то страшное.

Когда я подошел, оказалось, что внешние признаки несчастья начисто отсутствуют. То есть на ближайшем к турникету участке мостовой было на удивление пусто — ни опрокинутого бидона с молоком, ни авоськи с рассыпавшимися по булыжникам продуктами. Да и вопящий гражданин на первый взгляд не производил впечатления сильно покалеченного — на вид то ли бывший регент, то ли почетный опекун, я в этих чинах и званиях не очень разбираюсь. Только жалобно хрустнул под ногой нечаянно раздавленный монокль, видимо случайно оброненный. Да бог с ним, с этим крохотным кусочком прозрачного стекла! И все же складывалось впечатление, будто что-то здесь произошло не так. То есть должно было произойти, но не случилось. Судя по всему, именно этим обстоятельством и был расстроен бывший регент. А впрочем, какой из него регент с такой-то непотребной рожей? Надо полагать, служил у сиятельного князя конюхом или денщиком.

Но даже если планировалось наказание за грехи, я не могу согласиться с тем, что оно адекватно содеянному мной. В конце концов, мог бы вызвать на дуэль. Да что там говорить — есть очень много способов, как покарать виновного, не прибегая к гильотине. Нет, отчего-то захотел покончить отрезанием головы. Вот ужас! Откуда только у князей такая жажда крови?

Я снова припомнил танк у баррикады и обещание ночного штурма. Ну почему так много в мире зла? Почему нельзя всем договориться по-хорошему? Ну, если всем нельзя, то для двоих не так уж сложно подыскать приемлемое, я бы сказал, разумное решение, которое устроило бы и князя, и меня. Но тут в голове возникла мысль, словно бы сам себе некстати возразил, словно бы уничтожил, превратил в прах едва возникшую надежду. А можно ли любимую поделить, если любишь ее не только ты, а любят двое? Да нет, конечно. Значит, остается лишь одно — избавиться от своего соперника. Желательно раз и навсегда.

Ах, князь! Задумано ловко, но вот не повезло же. Сорвалось! И благодарить за свое спасение я должен Киру. Киру, милую, незабвенную мою Киру! Если б не задумался о ней, так бы и лежал сейчас на Бронной, бездыханный, под трамваем.

Так или иначе, но злодейское покушение не удалось. Да попросту не было его! Не состоялось! И что ж тогда? Ну не могу поверить, что все это приснилось! И князь, и залежалая осетрина, и трамвай…

Я оглянулся на скамейку, ту самую, где несколько минут назад сидел. На мокрой от дождя газете пусто, а сытые, довольные вороны каркают, рассевшись на ветвях.

7

С грехом пополам добравшись до квартиры на Большой Садовой, получил ключи от комнаты и сразу рухнул на кровать. Да после тех испытаний, я бы даже так выразился — издевательств, что выпали на мою долю близ набережной Москвы-реки и у Патриаршего пруда, можно было бы два дня проспать! Однако утром баба Глаша, хозяйка квартиры, разбудила. Вот, говорит, у нас тут вроде бы наметилась очередная смена власти, так ты, будь добр, давай вперед, ну хоть за месяц заплати, а то ведь кто тебя знает, что за постоялец. Да я и то, честно скажу, стал сомневаться сам в себе с недавних пор. Особенно после того, как, сунув руку в карман пиджака, обнаружил там вместо ожидаемых рублей увесистую пачку долларов. Зато уж как обрадовал хозяйку — та руки была готова целовать. И чтобы сделать постояльцу что-нибудь приятное, сообщила:

— С деньгами оно ведь как — сегодня есть, а завтра нету. А тут как раз на четвертом этаже место ночного сторожа освободилось. Прежний-то уволился по причине душевного расстройства.

— Да что сторожить-то? — спрашиваю.

Она что-то говорит мне про музей, а я никак не в состоянии понять: откуда доллары? Смутно припоминаю, что по дороге в Москву то ли в карты выиграл, то ли, не дай бог, кого-то обокрал… Ах да! У иностранца, соседа по купе, было с собой что-то вроде походного, переносного казино. Страстный игрок, он и в дороге обойтись не мог без этого. Пока поезд добирался до Москвы, мы, запершись от посторонних глаз, играли в американскую рулетку. Он предпочитал ставить на черное или на «зеро», я же, как нетрудно догадаться, выбрал «три», «два» и «семь». Что ж, если не везет в любви… Однако иностранцу тоже подфартило — если бы не его пристрастие к «зеро», так мог бы вовсе без штанов остаться.

Словом, на первое время я кое-что припас. Однако не о том, чтобы оказаться в сторожах, мечтал, когда выходил из поезда на Брянском. Конечно, на торжественную встречу с оркестром не рассчитывал, но и параши выгребать, даже если есть будет нечего, не соглашусь. Впрочем, работу предлагают тихую, спокойную. Да и кому какое дело, чем я занимаюсь по ночам?

Ну что ж, писать я за последнее время привык, когда все спят, так что все неплохо складывается.

— Музей-то чей?

— Да я ведь толком и сама не знаю. Вроде какого-то писаки, сказки будто сочинял. Ты когда будешь сторожить, какую-нито книжку с полки возьми да почитай. Потом расскажешь, что за сказочник.

Я так и сделал. Но прежде чем взять в руки это чтиво, обозрел комнату, где размещается музей. Надо же для начала составить впечатление об авторе — что за фрукт, чем знаменит, каков круг почитателей. Ведь как-никак однофамилец, вряд ли родственник, хотя иногда кажется, что на фотоснимках узнаю знакомые черты… Да нет, все это ерунда. Такое просто невозможно! Писака этот вроде бы давно уж умер, но я-то здесь. Да никому еще не удавалось слезы проливать на собственной могилке! Тут чья-то мистификация или что-то перепутали. Я глянул в зеркало — совсем, совсем не то!

Надо сказать, обилие фотографий в рамочках на стенах теперь никого не удивит. Ничем не примечательный бухгалтер из стройтреста может выглядеть на них успешным бизнесменом, ловким обольстителем, даже титаном мысли в некотором роде. Это всего лишь оболочка, удачно обыгранный сюжет и результат искусной работы ретушера. Мне ли не знать, как это делается? Но вот я вижу рабочий стол, пишущую машинку «Ундервуд» и книжную полку, заставленную книгами. Беру одну из них, просто наугад.

Поначалу рассказ о бездомном псе меня не очень-то увлек. Много пришлось видеть за прошедшие годы такого, о чем никогда писать не стал бы, — и грязь, и разруху, и вконец опустившихся людей, готовых встать на четвереньки и лаять на прохожих, только б заплатили. А тут, видите ли, история про какую-то собаку. Помнится, у Чехова читал… Да нет, совсем не то — здесь из бездомного пса некий эскулап дерзает сделать человека, пересадив гипофиз какого-то бродяги. Это надо же такое выдумать!

Понемногу сюжет меня заинтересовал, да и персонажи были выписаны с блеском. Особенно понравился тот самый профессор-эскулап. Жаль только, что выбрал он себе занятие не слишком благородное, мягко говоря. Будь я на его месте, всем этим пациентам кое-что поотрывал бы вместо того, чтобы лечить… Впрочем, не исключено, что именно такое желание возникало и у автора. Жаль, по сюжету требовалось другое.

Что же до основной идеи, ради чего и писалась эта книга, думаю, что профессор был не прав. То есть ошибался-то, конечно, автор, считавший, что причина неудачи этого эксперимента лишь в плохой наследственности. Я же осмелюсь утверждать, что во всяком деле главное — терпение. И для того, чтобы из тупого, ничтожного, невежественного существа сделать достойного человека, нужно время. Время, воспитание, подходящая среда. Да если не спешить, то можно справиться с любой наследственностью. Вопрос только в том, сколько нужно ждать. И еще: захочет ли тот несчастный пройти трудный путь своего преображения только для того, чтобы убедиться — те самые воспитатели да эскулапы ничем не лучше пациентов, тоже люди не очень-то глубокого ума, разве что научились это тщательно скрывать да овладели ремеслом довольно сносно.

Тут мне припомнилось, из-за чего предшественника моего отправили в отставку. Душевое расстройство — так, кажется, хозяйка говорила. Решил бедняга сторож от нечего делать почитать, да сил не рассчитал. Чтение, оно ведь предполагает некую подготовленность ума, а то начнешь голову ломать — что да почему? Счастье, если сразу поймешь, мол, это все не для меня, а то ведь может оказаться вот такой упертый. Тогда беда!

За несколько ночей осилив все книги этого писателя, в итоге понял вот что. Прежде всего, никакой это не сказочник, да и не фантаст по большому счету. Тут баба Глаша облажалась. Любимый его жанр — это сатира, фельетон. Вполне логичное желание высмеять то, чего решительно не принимаешь. Есть, правда, и другой путь — написать трагедию, выбрать самое ужасное из того, что есть вокруг, и описать это на страницах книги. Однако вот что меня смущает. Если человеку и без того непросто, тяжело, если смотреть на то, что творится за окном, совсем невмоготу, станет ли он читать трагический рассказ о том, что сам переживает ежедневно? Да нет, не нужно ему этого. А вот сатира, фельетон, гротеск — это в самый раз! Трагедии же предназначены больше для эстетов.

Ну ладно, пусть так, но что сказать об авторе? Пишет хорошо, чем-то все это напоминает стиль моих рассказов. Я даже почувствовал, что и мне пора бы взяться за перо.

Но как-то ночью, когда уже разложил бумаги на столе, раздался стук в дверь. Настойчиво стучат, по-хозяйски. Звонок-то я отключил, чтобы мальчишки не тревожили. Дверь приоткрыл, цепочку не снимаю, мало ли что…

Смотрю, а там стоит она. В общем-то все при ней, только ресницы неописуемой длины, помады многовато да кожаная юбочка выше колен. Ну вот стоит, глядит на меня и улыбается. Я говорю:

— Мы по ночам не принимаем.

— Даже меня?

— А вы-то кто?

— Я от управдома.

Думаю с ужасом: неужто на соседа протекло? Трубы тут ржавые, изношенные. Капремонт не делали со времен царя Гороха… Да еще этот приблудный кот неведомо откуда появился. Кто знает, может быть, из-за него…

— Так вы по поводу сантехники?

— Нет, по другому…

Вот ведь проблема среди ночи! Как-то неинтеллигентно, то есть негоже девицу выставлять на улицу. А может, ей просто негде ночевать?

— Так от меня что требуется?

— Для начала диван или кровать…

Ну так и есть — бездомная. Только бы не оказалось блох! Да нет, вроде не похоже.

В общем, до утра еще часа четыре коротать. Книжки я уже перечитал, кот в основном молчит, да и вдохновение куда-то подевалось…

— Ладно, так и быть.

Заходит. На меня глазами зыркает, причем не просто так, а с каким-то тайным смыслом. Тут только стал соображать… Да ладно, почему бы нет? Как говорят, ничто человеческое мне не чуждо…

Где-то через час, когда провожал девицу до двери, спрашиваю:

— Сколько с меня?

— Управдому отдадите…

Так и не понял, то ли в квартплату включено, то ли пришлют квитанцию за отдельные услуги? Честно скажу, в первый раз было словно сон. Если бы не повторилось через ночь, так бы точно и подумал. Только в конце месяца дошло — видно, так принято платить здешним сторожам. Тогда, выходит, прежнего именно девицы доконали? А я-то думал, начитался книг…

Словом, жизнь понемногу обустраивалась. И как ни странно, времени хватало даже для того, чтобы писать. Вот только осталась нерешенной главная проблема — где печататься?

8

Когда попадаешь в незнакомый дом, первым делом начинаешь присматриваться, озираясь по сторонам в поисках того, за что бы зацепиться взгляду. Ищешь что-нибудь привычное, приятное. Вот и сейчас, попав в Москву, пытаюсь отыскать то, на что или на кого стоило бы опереться — место обитания, некую среду, где тебя приветят и поймут, где можно получить при случае совет либо обрести сочувствие после первой неудачи.

Нашлись добрые люди, подсказали — для будущего классика крайне важно иметь свой круг поклонников, что-то вроде клаки. Если кто не знает, так это организованная группа горластых почитателей — Миланская опера, Большой театр… Да ни один приличный тенор без клаки не возьмет даже пол-октавы! А уж о том, чтобы книгу прочитали, без этакой поддержки даже нечего мечтать.

Ладно, думаю, идея богатая, может пригодиться, хотя для начала книгу надо бы издать. Однако где же эту клаку взять, если нет у меня в Москве ни единого знакомого? Хозяйка, баба Глаша, конечно же не в счет. Можно было бы завести полезные знакомства и в музее, да жаль вот — приличного человека не заманишь по ночам. Да и кому какое дело до ночного сторожа? Только вот приблудный черный кот, да и тот занят в основном мышами. Что же остается — приходится идти в народ. С тем и пришел в литературный салон, назывался он довольно странно — «Евдохины субботники», а располагался в том же доме, где я комнату снимал. Ну что ж, Евдоха так Евдоха. Впрочем, как мне объяснили позже, это оказалось вовсе не имя, а фамилия. Семен Васильевич Евдох — так звали гостеприимного хозяина.

Каюсь, к началу мероприятия я изрядно опоздал, поэтому бутерброды с селедочкой сожрали — при мне последний кто-то доедал. Честно говоря, я бы тоже не возражал, чтобы немного подкрепиться. Увы, остался только чай, да и тот без сахара. Подумалось — вот до какой бедности довели литературу! Однако ведь живут, творят!.. Кажется, я что-то пробурчал про это вслух, потому что вдруг на меня со всех сторон зашикали.

Ладно, затаил дыхание, губы плотно сжал, так что силком не разомкнуть, и только смотрю по сторонам.

Посреди большой комнаты, оклеенной дешевыми, уже потерявшими первоначальный цвет обоями, стоит большой стол, покрытый желтой скатертью. Скатерть тоже не из самых новых, кое-где протерта чуть ли не до дыр. На столе дымится самовар, видимо, из тех, которыми пользовались еще в начале века. Да нет, на антиквариат никак не тянет, вполне обыкновенный экземпляр! Разливает чай дама средних лет, надо полагать, жена хозяина — скучная и бесцветная. Всего же в комнате расположилось полтора десятка человек — мужиков и дам примерно поровну. Никому из них я бы не отдал предпочтения, имея в виду дальнейшее знакомство. Вот разве что недурная, несколько растрепанная дама тоже средних лет — она сидела у окна и время от времени обводила всех томным взглядом.

Если бы меня спросили, для чего они сюда пришли, я бы не спешил с ответом. Надо посмотреть и разузнать, с кем-то познакомиться поближе. Ну а поначалу складывалось впечатление, что собрались в надежде услышать что-нибудь особенно приятное, как бы отвечающее потребностям души. Словно бы уже невмоготу смотреть белиберду по телеящику, словно бы все сплетни обсудили, так что докрасна раскалился телефон. Что еще им остается? Да только припасть к вечному, живительному, неиссякаемому роднику литературы. Речь прежде всего о беллетристике.

Ладно, с гостями вроде бы разобрались. Теперь предстоит понять, о чем глаголят авторы.

Вообще-то неблагодарное это занятие — слушать, не имея возможности сказать. Это, к примеру, как солдат в строю. Слушай, как тебя кроет матом старшина, и молчи, пока не спросит. А если уже нет никаких сил молчать?! Если нет мóчи соблюдать приличия, когда битый час тебе гундосят про мочу? Вот это: «В период развитого социализма было так: сдал мочу — значит, получил пропуск в большой мир. Не сдал — пеняй на себя…»

Так все же сдал или не сдал? И если сдал, тогда какие результаты? Да уж, надо непременно сообщить, а то ведь читатель может не понять, то ли у автора застарелый конфликт с «этим самым» пузырем, то ли неразделенная любовь к юмору, родившаяся в недрах студенческого туалета.

С ужасом думаю: вот если бы я свой исповедальный роман написал, следуя изгибам мочевых проток, сдобрив его сортирно-примитивными шуточками — что, если бы издали? Да впору утопиться после этого!

Молчу. И снова каюсь — в сознании отпечатались лишь вырванные из контекста фразы. Если б попытался воспринять услышанное все подряд, даже и не знаю — скорее всего, не дожил бы до конца этого сюжета. Вот слышу про «запах нечастой холостяцкой стряпни», про нездоровый образ жизни, а также про поиск плачущей сандалии — или мне это показалось? Но в основном — про роковые последствия «домовой слышимости» для автора всей этой галиматьи. Вот ведь бедняга! Доконали!

Слушаю дальше. Однако не пойму, то ли это подстрочник для перевода на китайский язык, то ли тезисы для доклада на съезде фармакологов… А публика-то что? Да публика, судя по всему, довольна.

Но вот мужика, закамуфлированного под женщину, если судить по длинным волосам, сменяет дама, стриженная под мужчину. Еще на полвершка — могла бы оказаться с абсолютно голым черепом… «Пытливо вглядываюсь в девичье лицо на фотографии: пристальные глаза под чуть припухлыми веками, ремешок сумки вокруг изящной кисти, узкий нос туфельки из-под платья…»

Предупреждаю возможное недоразумение — это не я вглядываюсь, это она. Я же, признаюсь, не смог бы так подробно описать. Для этого нужен даже не талант, а нечто куда более объемное. Ведь все это — и сумка, и туфельки, и ремешок, и кисть, и даже платье — почтенная дама умудрилась разместить на девичьем лице. Видимо, так образ требовал даже вопреки желанию автора. Ну ничего себе, личико девчонка откормила!

Вот снова, на этот раз про нечто уникальное — «нечеловеческие дома». Внимательно, напряженно слушаю, а в воображении возникают не дома и даже не квартиры с кухнями и спальнями, а почему-то люди. Да, да — люди с недостроенными лицами. Кто-то из них без уха, кто-то без носа, без щеки… Но это ничего, достроят. Только б чертежи не перепутали! А то ведь знаете, как у строителей бывает — лицо построят, а канализацию не подведут. И станут обитатели этого лица бегать во двор по самой крайней надобности. Вот так светлые мысли вылетают вон!

Молчу. Похоже, близится к концу… А я молчу. Если продлится еще хотя бы полчаса, то упаду под стул и никогда уже не встану…

Но вот, кажется, что-то интересное. Слушаю внимательно: «Нет на свете ничего прекраснее заросшего русского кладбища…» Довольно спорная мысль. Однако же допустим… «Лежит оно под густыми купами берез, теряется в зарослях боярышника, бузины и сивой, годами не кошенной травы, что стоит высокой, до пояса, стеной на месте бывшей здесь некогда ограды…» Надо признать, уже гораздо лучше. Чем черт не шутит, а ну как скажет что-нибудь достойное отечественной литературы. И что же слышу в завершение этого отрывка: «Случайный прохожий, следующий мимо неширокой полевой дороги, замечает эту своеобразную изгородь, возведенную матерью-природой взамен развалившейся человеческой…»

Как так? Опять?! Нет, ну это просто невозможно! В конце концов, «нечеловеческие дома» я еще могу переварить. Это если они по какой-то неизвестной мне причине обезлюдели. Но вот «человеческая изгородь» у кладбища… Это что же — там покойники стояли?! Вот ужас-то!..

Ну, слава богу, все. Покойников закопали, кресты поставили на могилках. Дальше — поцелуи, овации, комплименты и объятия.

— Эльза Карповна! А с чего все начиналось?

— Вы знаете, мое паскудное воображение, спущенное с цепи еще когда-то в раннем детстве…

Вот в это верю! Точно верю! Даже сюда доносится его собачий лай. Трясутся стены. Кто-то строчит на пишущей машинке. Потухла сигарета, но уже дымится абажур настольной лампы. Шедевр рождается в невыносимых муках… Ну, ну, родимая! Жги, наяривай, давай!

— Честно признаюсь, я не хотела быть литератором. Сейчас я очень хочу, потому что мне это приносит деньги… Еще на физфаке узнала, что Бродский получил Нобелевскую премию. Подумалось: а почему не я? Стала писать стихи… И вот, наконец, добралась до большой литературы.

— Ваша идеологическая линия… С кем вы как гражданка, как писатель?

Этот вопрос задал довольно упитанный господин, сидевший во главе стола, по другую сторону от самовара. Если судить по лоснящемуся лицу и явным признакам раннего выпадения волос, служил он продавцом в гастрономическом отделе или, на худой конец, чиновником в отделе по распределению жилплощади. Лысый господин — это и был Семен Васильевич Евдох. Вечно эти не по возрасту озабоченные мужики норовят задать каверзный вопрос прелестной даме. Однако и дама, видимо, не промах.

— Я не придерживаюсь какой-то строго определенной линии. Человек, обладающий собственной идеологической позицией, на мой взгляд, просто не умен. Потому что достаточно способная к мыслительной деятельности личность не станет себя ставить в рамки какой-либо системы. Мыслящий человек меньше всего хочет быть рабом. Если бы на меня влияли общепринятые правила, я бы приложила все усилия, чтобы от них избавиться.

Семен Васильевич удивлен:

— Вы не признаете принципы общественной морали?

— Да! Я выше и морали, и нравственности, — гордо заявляет дама.

— Но как же так, Лизонька? Это вроде бы не комильфо, — замечает кто-то из ее поклонников.

— Радость моя! Не комильфо — это то, что ниже. А я гораздо выше, знаете ли. — Судя по тону, Лизонька слегка обиделась.

Далее следует вопрос по существу:

— А как называется этот ваш роман?

— Название я выбрала простое — «Сезанн».

— Но почему именно Сезанн? Чем не понравился вам, скажем, Модильяни? — Это я спрашиваю.

— Ничего не могу к этому добавить.

Что ж, пусть будет Сезанн. Хорошо хоть не Ван Гог — было бы обидно за любимого художника. Ну ладно, с названием кое-как разобрались, а остальное…

Наконец, слово взял Семен Васильевич Евдох. Как и положено, по завершении культурного мероприятия следует подбить итоги.

— Дамы и господа! Я вот что вам хочу сказать. Как невыносимо, когда холодные, самовлюбленные, абсолютно полые люди примазываются к мировой культуре! Нет, это не мои слова. Но очень кстати вспомнилось. Честно говоря, я бы тоже не стерпел. Да можно ли молчать, когда чуть ли не дословно списывают, когда заимствуют светлые идеи, когда воруют у тебя, по сути, самое дорогое, что еще осталось в жизни — возможность писать то, что приходит в голову. Да что там говорить — грех, великий грех отбирать хлеб у тех, кто добывает его тяжким писательским трудом.

— Браво, мэтр, — поддержал патлатый мужик.

— Все именно так, — подтвердила бритоголовая Эльза Карповна.

— И вот еще что скажу, — продолжал Семен Васильевич. — Слава богу, есть еще у нас авторы, способные постичь суть происходящего в стране, дерзающие совершить гражданский подвиг ради своего народа. Честь и хвала им! — И уже под дружные овации: — Кстати, спешу вам сообщить, что госпожа Улючевская с романом «Сезанн» вошла в шорт-лист литературной премии.

Да кто бы сомневался… Сегодня премию дадут роману о бомжах под названием «Сезанн». Завтра «Эль Греко» обзовут поэму о путанах… Так и живем. Подумалось вот о чем. Неужто в литературе дела так плохи, что графомана превозносят до небес только за то, что он придерживается якобы прогрессивных взглядов, а сделанные второпях дневниковые записи называются романом?

И вот сижу на скамейке у пруда, раздумываю: стоит ли писать, если рассчитывать на эту вот читающую публику? А что мне остается? С другой стороны, если вдруг не повезет, причина вроде бы ясна — читатель виноват. Дальше больше — оказывается, не тот народ, не та страна. И вообще, все совсем не то — не то, что хочется. Однако нельзя же при каждой неудаче взять и поменять страну. Так только варежки весной меняют на перчатки.

9

Честно говоря, ко времени последнего приезда в Москву роман я с Божьей помощью все же написал. А что замыслено было на баррикадах, у гастронома на Смоленской, у пруда — так это осталось на потом. Надо же услышанное и увиденное сперва переварить, дождаться, когда в сознании возникнет некий образ. Правда, небольшую пьесу на эту тему я все же предложил театру. Ну а пока, продолжая по ночам сторожить музей на Большой Садовой, пытаюсь протолкнуть роман в какой-нибудь журнал. В первом же через неделю получил отлуп. А вскоре отказы эти на меня посыпались, как дождь на путника, оставшегося без зонта. Нет, думаю, так не пойдет. Что я им, пацан, чтобы бегать по редакциям! Сначала было решил пойти по адресу и дать кому-то в ухо… Но прежде чем скандалить, полагалось бы спросить:

— А почему отвергаете будущего классика?

Вот с этим и пришел. Маленькая комната, большую часть которой занимали огромный шкаф и письменный стол, по своему виду предметы вполне типичные для заводской бухгалтерии или судебной канцелярии. В этой убогой обстановке явно неуместным казался бронзовый канделябр, стоявший на столе, — видимо, подарок сослуживцев к юбилею.

Рецензент встретил меня вежливой улыбкой.

— Очень приятно, — промолвил он и поспешил представиться: — Перчаткин Кузьма Иванович. Прошу садиться.

Я сел на стул.

— А вас как зовут? — ласково глядя на меня, спросил Перчаткин.

— Афанасий… то есть Михаил… Михайлович. — Так растерялся… не знаю, что и говорю.

— Очень приятно! Очень! Ну-с, расскажите немного о себе. Где учились, с кем пришлось сотрудничать, кто давал вам первые уроки? — По-прежнему нежно глядя на меня, Перчаткин изобразил на своем лице внимание и даже малую толику сострадания, которое педагог испытывает к нерадивому ученику.

— Да вот, учился на врача. — Больше я и не знал, о чем сказать.

— Ну да! Да! Конечно! Теперь все классики учатся сначала на врачей. Почти как Гриша Горин или же Арканов…

— Это кто ж такие?

— Не знаете? Впрочем, откуда же вам знать, — посетовал Перчаткин. — Да, о чем это я?.. Литинститут когда изволили закончить?

— Я же говорю… медицинский факультет… там, в Киеве.

— Ну ясно, в Киеве. Кто бы сомневался. — Изобразив на лице некое подобие расстроенных чувств, Перчаткин, кряхтя, встал и подошел к огромному шкафу, доверху заполненному толстенными папками, по виду чуть ли не пудовыми. — Вот работенка-то! — вздохнул Перчаткин. — Тут семь потов сойдет, пока отыщешь нужный экземпляр. Вы перед тем, как нам отдать, не взвешивали?

— Кого?

— Да кого ж еще? Роман, — с усмешкой пояснил Перчаткин. — Если знать точный вес, я его сразу опознаю. У меня на это глаз наметанный. Может быть, хоть сколько там страниц, запомнили?

— Триста две страницы, — ответил я. — Это если не считать титульного листа.

— Значица, триста три, — задумчиво произнес Перчаткин и резким движением выдернул из шкафа знакомую папку с розовой тесемкой. Это и был написанный мной роман. — Ну что ж, — сказал рецензент, взвесив на руке папку с рукописью. — Здесь чувствуется несомненный талант. Способность описать пейзаж, подробности жизни главного героя, его биографию, родственников до пятого колена… Да, скажу вам, для этого нужна большая голова. — Он с сомнением покосился на мою вполне обычных габаритов голову. — Жаль только, нет у вас соавторов. Помнится, когда я работал цензором в академическом журнале, так там… Ну да это дело наживное. — Перчаткин развязал тесемки, водрузил на нос очки и стал читать.

В молчании прошло несколько минут…

Тут зазвонил телефонный аппарат. Неторопливо сложив в папку рукопись и завязав тесемки, Перчаткин снял трубку с аппарата и недовольным голосом столоначальника в главном офисе «Газпрома» сказал:

— Да! Слушаю! У аппарата! — И вдруг лицо его расплылось в очаровательной улыбке, глаза заискрились, как на рождественской елке бенгальские огни, морщины разгладились, и даже слышно было, как сердце застучало быстро-быстро. — Андрюша, ты ли это? Сколько лет! Ну, как здоровье, как семья? Так… так… Я очень рад… Рассказы? Что ты, дорогой! Конечно, все в порядке. Я сразу главному на стол… Да, да… записочкой сопроводил. Все, все как полагается… Да ты не беспокойся! Думаю, что в ноябрьский номер попадет. Так что с тебя причитается, Андрюша!.. Ну, будь! Увидимся, когда будешь в Москве.

Еще продолжая улыбаться, Перчаткин глянул на меня. Улыбка съежилась, морщины углубились, и на лице где-то в районе переносицы повис немой вопрос: а этому-то замухрышке что здесь надо? И вот, не скрывая огорчения, Перчаткин положил пухлую ладонь на папку. Ту самую, где обретался мой роман.

— Жаль! — Перчаткин смотрел на меня, не скрывая огорчения. — А ведь задумано просто гениально! Поверьте, я отвечаю за свои слова. Эх, можно было бы конфетку сделать. — Он даже прицокнул языком. — Но вот беда, тут очень много лишнего, такого, что категорически следует изъять. Это же явно не проходит. — И с сожалением развел руками. — Вот если бы вы сократили рукопись так, чтобы вместо двух кило она тянула граммов на пятьдесят… — Перчаткин внимательно глянул на меня. Ну точно так, как продавец, который втюхивал мне тухлую осетрину в гастрономе на Смоленской.

— Что ж… я, пожалуй… подумаю над вашими словами, — смущенно произнес я, ощущая томление в нижней части живота, как после съеденной тухлятины.

— Ну вот и хорошо! — Перчаткин снова улыбался, одной рукой отворяя дверь в коридор, а другой передавая мне папку с рукописью. — Приятно было познакомиться. Если появится желание, снова заходите… ну скажем, года через два.

Я встал, слегка покачиваясь, надо полагать, от долго го сидения. Засунул рукопись в портфель. И уже собирался распрощаться, как полуоткрытая дверь внезапно распахнулась настежь и в комнату ворвался человек.

Глаза, налитые кровью, искривленное гримасой ярости лицо… Не приведи господи повстречаться с таким вот ночью, в темном переулке. Раздался грохот — это повалился массивный стул, на котором только что сидел Перчаткин. Выхватив из шкафа самую увесистую папку, рецензент забился в угол, прикрываясь папкой на манер щита.

— Вот что, Перчаткин! — прорычал погромщик. — Я тебя предупреждал?

Выглянув из-за папки, Перчаткин закивал.

— Я тебе говорил, что в следующий раз буду морду бить?

В ответ раздалось невнятное мычание.

— Ну так не взыщи!

С этими словами вошедший вырвал из рук Печаткина папку и стал лупить его по голове.

Где-то в коридоре закричали. Завыла пожарная сирена. Раздался топот множества сапог.

— Ты слышишь меня, Перчаткин? Учти, в последний раз! В следующий раз приду с бейсбольной битой или с ледорубом.

И, погрозив на прощание кулаком, исчез столь же быстро, как и появился.

Потребовалось несколько минут, чтобы место происшествия привести в порядок.

— Вот… — прикладывая ко лбу массивный медный канделябр, произнес униженный Перчаткин. — Вот так всегда! Ночей недосыпаешь, недоедаешь, стараешься поскорее дочитать роман, а результат почти всегда один. — Перчаткин потрогал голову, и лицо его болезненно скривилось. — И ведь обидно то, что никто не понимает. Да что уж тут говорить, если только вы один…

Мне стало жаль беднягу. Я бы и сам не прочь набить такому морду, но надо же понимать — этим делу не поможешь. Это ж сколько придется лупить по головам, чтобы добиться нужного успеха! И тут у меня возникла странная, в общем-то шальная мысль. Мысль воплотилась в еще более диковинную фразу. Честно скажу, я от себя подобной прыти никак не ожидал.

— А не пойти ли нам слегка поддать? Как вам такая перспектива?

Перчаткин так и застыл, держась за канделябр. Видимо, не каждый день в редакцию являются с подобным предложением. Вместо того чтоб потребовать сатисфакции или по мордасам бить, вдруг приглашают в ресторан. Нет, в самом деле, это что, всерьез или насмешка? Мысли забегали по его лицу. Покружив на ограниченном пространстве от покрасневшего правого уха до саднящего левого виска, встревожив не на шутку оба глаза, мысль рухнула вниз, успокоившись в окрестностях полураскрытого от изумления рта. Глаза все еще зыркали по сторонам, в то время как рот, облизнувшись, произнес:

— Отчего же не пойти? Пойти, конечно, можно. Вот только это зависит…

— Платить за выпивку и закуску буду я. По случаю знаменательной встречи угощаю.

Судя по замедленной реакции, случившийся мордобой не обошелся без последствий. Перчаткин и без этого туго соображал, а тут и вовсе стал походить на инвалида интеллектуального труда. Во всяком случае, наш недавний разговор и столь заманчивое предложение в его сознании никак не уживались. Виданное ли дело, чтобы обиженные авторы предлагали выпить за свой счет!

— Да праздновать нам с вами вроде нечего, — заметил озадаченный моими словами рецензент, возвращая на место канделябр. Но, чуть подумав, махнул рукой и стал запихивать папки с рукописями в объемистый портфель, приговаривая: — Разве что как благодарность за совет, — и, вот уже немного осмелев, оправдывается: — При нашей-то зарплате, знаете ли, хватает только на булочку с кефиром. Да еще на белую головку по престольным праздникам…

И вот уже идем по Малой Бронной мимо Патриаршего пруда. Чуть дальше, в Большом Козихинском, как выяснилось, есть уютный кабачок в подвале. Тем временем Перчаткин увлеченно продолжает что-то объяснять. То ли оправдывается, то ли не в состоянии поверить в свое счастье:

— Я много в общем-то не пью, вы не опасайтесь… Нет, это не означает, что совсем не пью. Хорошую компанию всегда рад поддержать, особенно если… — Тут он настороженно замолчал, глянул мне в глаза и спросил заискивающе: — А вы не передумаете? — и даже чуть замедлил шаг.

Я мысленно пересчитал содержимое бумажника, прикинул, что при интенсивном разговоре должно хватить на три, ну, скажем, на четыре часа, и предложил поторопиться. Да он и сам не прочь был поскорее выпить.

* * *

Сидим за столиком. Стол накрыт на два куверта. В качестве аперитива — виски «Чивас ригал». В зале звучит приятная музыка, а по большому экрану, висящему на стене, проплывают кадры из старой кинохроники — дамы в широкополых шляпах с перьями, офицеры лейб-гвардии его величества гренадерского полка, банкиры и заводчики в цилиндрах… Ах, как давно все это было!

И вот, погрузившись в кресло и глядя на экран, я понемногу перебираю в памяти события прошлых лет. Вновь на Пречистенке стою у дома в Обуховом и вижу, как Кира уезжает. Бросает дом, родную страну и устремляется в Париж. А я за ней поехать не могу… Да, смелости не хватило, пусть так. Однако чего бы я мог таким образом добиться? Опять стоять под окнами ее дома где-нибудь в Кламаре или же в Клиши? Опять молить о свидании и прятаться от князя? Да нет, не нужен мне такой Париж! Такой Париж представляется мне скучным, неуютным, так что вряд ли…

После третьей рюмки «Абсолюта» разговор сам собой перешел на мой роман.

— Есть, есть все же элементы пошлости в вашем превосходно написанном романе, — рассуждал Перчаткин, запихивая в рот салат.

— Так превосходен или нет?

— Главная непристойность в допущении самой мысли о том, будто некто великий и всемогущий, творящий зло, доброжелательно следит за вами и намеревается вот с какой-то стати сделать именно вам, разлюбезному, добро…

— Но ведь это же нормально. Каждому по делам его…

— Не верю я в высшую силу. Верить надо в волеизлияние людей.

— Волеизъявление… — поправил я.

— Пусть так, — согласился рецензент. — Тут важен потаенный смысл, а не способ выражения.

— Ну, если так… — Меня никак не устраивало перерастание задушевной беседы в принципиальный спор философско-религиозного разлива с признаками мистики. А ведь от идеологической дискуссии до скандала всего лишь один шаг. Тут уж никак не обойтись без ругани и поливания друг друга соусом из-под салата оливье.

— Вот именно так! — словно бы подтвердил мои слова Перчаткин. — Что до меня, то я литературу без этого не мыслю. Если коллегиально, то есть всем литературным сообществом, решили, кому, как и зачем следует писать, так уж изволь этой установке соответствовать. А иначе спрашивается, за что боролись? Так неужто зря?

Перчаткин грозно глянул по сторонам, как бы намереваясь припечатать к позорному столбу любого, кто попытается ему перечить. И припечатает, и в черный список занесет! Однако захотелось несколько смягчить его воинственный пыл, и я осторожно выразил сомнение в действенности большевистских методов в литературе:

— А помните, как у Олеши: «В искусстве нет той площади, на которой можно взять Зимний!»

— Не говорите мне про этого гражданина.

— Это как? — Я был изрядно удивлен. Правду сказать, даже оскорблен столь нелицеприятным отношением к этому писателю.

— Да вот так уж! Не люблю его. Чуждый он элемент в нашем пишущем сообществе.

— Но почему?

— А потому! Мы тут из сил выбиваемся, каждый год выдаем на-гора роман, а то и по два. Ну а он что?

— Что?

— А ему все трын-трава! Он, видишь ли, пишет в день по строчке, да и то слишком много ему кажется.

— Но если писатель требователен к качеству своего труда…

— А жить на что? — возразил Перчаткин. — Литературных премий до черта развелось, но ведь на всю нашу братию этого не хватит! — В словах плодовитого рецензента сквозила тщательно скрываемая зависть и явно наблюдалось ничем не сдерживаемое озлобление.

— Если не нравится Олеша, тогда подскажите, как писать.

— Ну, это же просто, — оживился рецензент. — Сразу чувствуется, что в литинститутах не учились. Так вот, перво-наперво следует разбить пространство рукописи на несколько частей. Первую называете завязкой, вторую кульминацией, а третья… — Тут он замешкался. — Тьфу, черт, слово подзабыл. Словом, в третьей весовой части все всем должно быть ясно. Добавьте к этому знание грамматики, и успех у публики вам обеспечен.

— Мне кажется, рецепт ваш изрядно устарел, — осмелился возразить я. — Мой скромный опыт блужданий по редакциям подсказывает совсем другое. Возьмите для примера последний роман, который выдвинули на национальную премию. Что мы там видим? Обругать прежнюю власть, добавив несколько матерных словечек и сомнительного содержания метафор, — вот ныне слагаемые литературного успеха!

— Ну и что вам стоит?..

— Но я так не могу! — прокричал я, на мгновение забыв, где мы находимся.

— Странный вы человек, — молвил Перчаткин, налегая на закуску. — Кстати, жюльен очень даже ничего. Так вот, я и говорю… то вам успех всенародный подавай, то начинаете целку из себя изображать. Не надоело так корячиться?

Это уже слишком! Что он себе позволяете? К тому же за чужой счет. Еле сдержавшись, я ответил:

— Мне нашу литературу жаль!

— Да бросьте вы! — рассмеялся рецензент, утирая рот салфеткой. — Кому нынче нужна эта ваша… как ее… литература? Требуется ходовой товар, и тут сметливому человеку полное раздолье, надо лишь руку как следует набить. Тут уж ничего не поделаешь, поскольку слаб человек, а кушать хочется… — С этими словами Перчаткин потянулся к водке.

— Нет уж! Этого мы вам не позволим. — Заслоняя свет мозаичного плафона на стене, над столом нависло полтора центнера мослов, костей и сухожилий, для пущей важности помещенных в цивильный сюртук, необъятных размеров штаны и лакированные туфли-лодочки. От всего этого несло ароматами дешевого пива и коммунальной кухни конца сороковых годов. — А что, граждане! Не сообразить ли нам по портвешку? — С этими словами полтора центнера рухнули на стул. Стул крякнул, однако скидывать незваного седока не стал. Только вот плафон угрожающе закачался на стене, отчего по лицам заскользили испуганные тени.

Лицо Перчаткина сморщилось, словно кошелек, из которого извлекли единственный червонец.

— Дутов, ты бы хоть иногда разрешения спрашивал, когда встреваешь в разговор.

— А нечего напиваться по углам! Народ, он тоже хочет. — С этими словами Дутов налил водки в фужер и, опрокинув его в необъятных размеров пасть, изрек: — А правда, что ли, Улючевской снова премию дадут? Друзья! Чуваки! Во жопа-то будет!

— Если учесть, что ты сам ходишь в председателях жюри… — попробовал осадить Дутова Перчаткин, но не тут-то было.

— Это не я! Там страшные тролли заправляют. Мы, вменяемые человеческого облика, Улючевской не хотим. Чес-слово!

— Да ладно врать-то! — возразил Перчаткин. — Вы с ней друзья еще по пионерлагерю при Жигулевском пивзаводе.

— Ложь! Подлая клевета! — Дутов снова потянулся за бутылкой, но этот маневр был пресечен Перчаткиным, переставившим бутылку на противоположный край стола.

Огорченный Дутов посмотрел бутылке вслед и, видимо, под влиянием этого огорчения признался:

— Какие, однако, отменные мудаки теперь романы пишут. То есть о чем именно пишут, мне, по большому счету, все равно. Хреново, что продолжают писать… и пишут, пишут…

Мне показалось, что вот еще чуть-чуть, и Дутов свалится под стол, а нам с Перчаткиным придется тащить его до ближайшего такси на своих плечах. От этой перспективы стало грустно.

— Чтой-то ты сегодня очень уж смурной, — обращаясь ко мне, промолвил Дутов. — Чует мое сердце, что радости жизни тебя обходят стороной. Слушай, а давай мы тебя женим!

— С какой стати? — испуганно воскликнул я. — Я уже женат.

— Это поправимо, — успокоил меня Дутов. — Знающие люди советуют раз в десять лет сменить мебель в квартире и время от времени подыскивать новую жену. — Дутов с интересом посмотрел на меня. — У тебя с мебелью как? А то я тебе свою могу уступить по сходному тарифу. Ты не поверишь, до жути надоела. Смотреть на нее больше не могу!

— Да я как все. — Смущенный подобным предложением, я не решался отказать. — Что мебель? Стол, стул, кровать и этот… как его… приблудный кот. — Потом слегка замялся, так сразу и не сообразив, что еще надо бы присовокупить к списку.

Так в общем-то бывает. Привычное не замечаешь, а то, что видел только раз, врезается в память так, что никакими клещами из нее не вытащишь. Само собой, если вдруг окажешься в такой компании…

— Не густо! — Во взгляде Перчаткина возникло сострадание. Казалось, вот еще чуть-чуть, и цензор пустит обильную слезу. А там и роман мой напечатают.

Однако Дутов воспринял мое откровение совершенно по-другому.

— Вот человек! — вскричал он, вызвав недолгое замешательство среди посетителей и обслуги кабачка. Но Дутову этого было явно мало. — Нет, даже не человек, а человечище! Именно так! Именно только стол да пружинная кровать! А что еще нужно настоящему писателю? — С этими словами гигант сполз со стула и, бухнувшись передо мной на колени, заорал: — Я сейчас буду тебе ноги целовать! Смотрите все!

Вот он… то есть она. Вот он, надежда нашей русской словесности!

Я был вконец смущен. Сначала назвали талантливым писателем, а теперь вот связывают со мной какие-то надежды. Способен ли я их оправдать? Этот вопрос давно уже бередил мое сознание непризнанного классика. В общем, пришлось заказать еще одну бутылку.

— Ты не смущайся. — Дутов уже встал с колен и даже успел опрокинуть рюмку водки в бездонную утробу. По счастью, публика в зале, привычная к подобным вывертам, не реагировала никак. Лишь я воспринял все это серьезно.

— А где же тут сортир? — некстати промычал Перчаткин.

— Вон там, за коричневой портьерой. — Дутов помахал в сторону рукой. — Слева «Жо», а справа «Мы». Только смотри не перепутай. — И, проводив Перчаткина насмешливым взглядом, налил нам по рюмке. Затем приблизил вспотевшее лицо ко мне и часто задышал. — Я тебе вот что скажу, — прошептал Дутов, опасливо оглядевшись по сторонам, — Перчаткин твой, он та еще сволочь. Прежде в Главлите обитал, стоял, так сказать, на страже правопорядка и идеологии. А потом случилось так — недоглядел. По его вине, видишь ли, был опубликован некий роман, про игемона какого-то и про Христа. Да я сам не читал. Говорят, Перчаткин разрешил публикацию по пьяни. Так роман этот вызвал офигенное брожение в умах, в итоге и возникла вся эта заварушка. — Дутов скосил взгляд в сторону туалета и продолжал: — В наказание Перчаткина понизили в воинском звании и назначили цензором в журнал. Впрочем, теперь его должность как-то иначе называется. Но суть дела это не меняет, потому что таким, как он, надо яйца поотрывать, чтобы другим неповадно было! — И Дутов погрозил кому-то кулаком, сопроводив это действие звериным рыком. А затем произнес уже куда спокойнее: — Это я тебе точно говорю! Так что будь поаккуратнее с этим прохвостом и не очень-то болтай.

Я снова загрустил. Надо же было так нарваться! Мало того что грядет тяжелое похмелье, так еще и пьянка оказывается впустую. Впрочем, Дутов тоже особого доверия не внушал — обыкновенный выпивоха, неудачник на литературном поприще, скорее всего, влиятельный папаша пристроил своего оболтуса на хлебную должность в солидное издательство, да там он и застрял. Будет ли от него толк — это еще бабушка надвое сказала. Но вот то, что изрядно похудеет мой бумажник, это я усвоил однозначно. Ладно уж, отрицательный результат тоже может быть полезен. А разве не так появляется жизненный опыт у писателя?

Все было бы ничего, если бы не слова этого Перчаткина.

— Но неужели книги — это просто товар? Неужто в литературе заправляют лавочники? Куда же подевались настоящие писатели? — Этот крик души родился во мне на излете вечера.

— Да ни один из тех, кого печатаем, не только не писатель, но и вообще не понимает, что такое литература. Возьми хотя бы последнюю книжку этой… как ее… Ты только послушай, что пишет, цитирую по памяти. — И, закатив глаза, продекламировал: — «Среди извилистых луж с раздавленными волосами поступью рока возникла невесомо одетая женщина с пустыми длинноватыми руками…» А! Каково? Да тут нелепица на нелепице! Вообще, прости господи, пишет форменную чепуху.

Мы выпили еще по рюмке, и Дутов с явной грустью в голосе сказал:

— В общем, пиши или не пиши, никто не будет толком разбирать, что там у тебя написано? Одна дорога — в мусорное ведро… Само собой, если твой сосед не работает в издательстве. — Тут Дутов подмигнул и опрокинул в рот очередную рюмку.

Да где мне взять таких соседей? Тетка Глаша, добрая старушка… Торгующий девками управдом. Отставной милиционер в квартире, что напротив… Это что ж, выходит, все напрасно? Пиши или не пиши…

Тем временем у Дутова созрел тост.

— Я вот что хочу сказать: талантливые люди одиноки! Ну как примерно мы с тобой. — Он наполнил рюмки. — Зато вот бездари кучкуются, а потому добиваются успеха. — И с явной злостью поглядел по сторонам. — Так выпьем же за то, чтобы таланту тоже изредка везло.

Мы чокнулись и выпили. Странно, но мне вдруг стало очень хорошо. Особенно после того, как выпили с Дутовым на брудершафт. Перчаткин — тот не в счет. То ли навсегда пропал в занюханном сортире, то ли попросту сбежал. Похоже, не поверил в то, что удалось напиться на халяву.

Вечер, так грустно начинавшийся, медленно трансформировался в завершающую фазу, когда все люди братья, все женщины красивы, а сам ты и талантлив, и умен.

В общем, все пока идет как надо. Лишь бы успеть проспаться до утра…

10

Удивительное дело, можно подумать, что сон — это приговор. Но что тут возразишь, если стоит лишь закрыть глаза, как перед мысленным взором возникает Кира. Кира, сидящая у открытого окна, смотрящая с тоскою вдаль — туда, где чудится ей старая Москва, Пречистенка, Обухов переулок… и я. Ну конечно, я! Как может быть иначе? Вот ведь и князь это однозначно подтверждает.

О господи! Как хочется ее утешить! Сказать, что я по-прежнему люблю… Что, несмотря на все старания докторов, забыть ее не могу, какие бы ни прилагал усилия. Боль стихла, однако шрам остался на всю жизнь. И ничего, ну ничегошеньки мне с этим не поделать…

Ах, как хотелось бы снова Киру повидать! Все бы отдал, не пожалел бы даже своего романа. Только бы посмотреть на нее, сказать, что виноват… Но в чем?

— В том, что рога наставил князю.

Это еще кто? Видимо, почудилось. Чего только с похмелья не бывает? На то и сон…

— Нет уж, так просто не отвертишься!

Неужто снова князь? Да, узнаю по голосу — князь, он самый, собственной персоной.

— Чего пристал? Вроде бы все обговорили…

— Так ли?

— Так или не так, но этой мой сон. Я тебя сюда не звал.

— Я тебя тоже не приглашал в свою квартиру.

Ну до чего ж назойливый! Не то слово — пристал как банный лист!

— Ты поосторожней со словами, когда разговариваешь с титулованной особой.

— Вот еще! Как хочу, так и говорю. Тем более что нет теперь ни князей, ни привилегированных сословий. Мы все равны!

— Ха! Вот уж удивил! Кира все упрекала меня в наивности, а ты, как посмотрю, и вовсе не от мира сего. Нет, право же, чудак!

В прежние времена счел бы за честь поспорить с кем-то из сиятельных. Ну а теперь что толку? Чем он-то сможет удивить? Да я и сам все знаю…

— Ой ли?

— Тогда про Киру расскажи.

— Вон чего захотел! Нет уж, на это не надейся!

В сущности, пустой, пустопорожний разговор. Так могут болтать только нелюбимый муж и неудачливый любовник. Было бы у князя с Кирой все путем, не притащился бы в Россию из Парижа. Эй, князь! Чего тебе там не сиделось?.. Молчит. Видимо, я угадал. А если так… Если так, значит, есть еще надежда. И в самом деле, вот напечатают роман. Со временем за границей издадут, тогда и Кира прочитает… Но вместо шороха страниц слышу, как сопит над ухом князь.

— Вы так свободно вторгаетесь в мой сон… Жаль, что не Кира.

— Вот еще! И перестаньте ее так называть. Имейте уважение к титулу княгини.

— Я Киру уважаю не за титул.

— За что ж еще?

— Вам не понять.

— Так объясните!.. Сделай милость, — смеется.

Вообще-то все эти переходы с «ты» на «вы»… Ну я-то еще куда ни шло. Но князь!

— Послушайте, вы мне надоели.

— А ты возьми и донеси!

— Кляузы — это не по мне.

— Напрасно! Сообщил бы куда следует, а там, глядишь, и роман твой сразу же издали бы огромным тиражом.

— Не вижу связи, — говорю, а сам в общем-то задумался.

— Вот-вот, подумай, не спеши! — Князь еле сдерживает смех. — А что? Чем не вариант? Представь, приходишь в околоток… или как там у вас теперь… в НКВД и заявляешь, что по Москве бродит привидение, этакий фантом в обличье князя. Куда тебя после этого? Да прямиком в дурдом!

Князь оглушительно хохочет, буквально ржет, как жеребец! Как бы соседей моих не разбудил… Похоже, весело до сих пор живут сиятельные. Эх, мне бы их заботы!

— Да что ты знаешь? — Похоже, князь не на шутку возмущен. — Разве пришлось тебе жить на чужой земле? Скитаться по городам и странам? Закладывать последнее, чтобы дать образование детям? Разве видел ты тоску в глазах своей жены, лишенной родины, оторванной от подруг, которых раскидало по всему свету? — Князь перевел дух. — А приходилось просыпаться по ночам с мыслью, что жизнь прожил понапрасну? Что все, во что ты верил, теперь растоптано, разрушено и сожжено? Хоть вой от тоски, хоть бейся головой об стену…

Вот замолчал. Эй, князь! Так зачем же приходил?.. И откуда у князей такая страсть — таскаться ночью по чужим квартирам?

Вся эта мешанина из княжеских признаний и пьяных откровений Дутова с Перчаткиным могла бы оставить меня попросту без сна. Проснувшись, я ворочался в постели чуть не до самого рассвета, размышляя о судьбе писателя и строя несбыточные планы. Однако что толку, если зреет ощущение, будто все сделано не так, что уже прошло то время, когда можно что-нибудь исправить. Да, в чем-то князь был прав. Причем мы оба проиграли в этом деле. Все будто бы так, если б не одно но. Вот стал бы князь со мной говорить тогда, скажем, за год до Февраля, когда все покатилось, а затем и рухнуло? Стал бы исповедоваться, жаловаться на несчастливую судьбу? Да он бы мимо прошел, не глядя на меня, вполне довольный собой, уверенный в том, что достоин сладкой жизни, почестей и привилегий. Владелец поместий, деревенек, сын князя, внук князя… Бог знает, в каком он там колене, если верить родословной! Нет, князь, все рухнуло только для тебя. А я, даст бог, еще немного повоюю.

И вот под утро раздался телефонный звонок.

— С вами будет разговаривать Бэ Эн, — сказала трубка.

Бэ Эн… Да кто ж не знает Бориса Николаевича? Даже я… Однако с какой стати удостоился? Вроде бы писем ему не посылал…

— Мы тут с товарищами посоветовались и решили наградить тебя памятной медалью «За оборону демократии», — сообщил Бэ Эн. — Было предложение памятник тебе воздвигнуть у служебного подъезда… ну, там, где еще танк стоял… однако обслуга воспротивилась. Ему, говорят, такая честь, а нам по два раза в день на эту рожу пялиться. Так что не обессудь, чем богаты, как говорится, тем и рады.

Я сразу же представил Белый дом, вспомнил про то, как стоял под моросящим дождем. И баррикаду припомнил, и могучий танк… Но он-то откуда это знает?

— Да я что ж, я тоже рад, — промычал в ответ. — Только нельзя ли медаль заменить на что-нибудь пристойное?

— Это как же так? — опешил Бэ Эн. — Нешто я тебе на грудь красный фонарь повесить предлагаю?

— Ой, что вы, Борис Николаевич! У меня к медалям очень трепетное отношение…

— Ну так бери, если дают.

— Да я бы взял, но тут, понимаете, вот какое дело. — С трудом собравшись с мыслями после вчерашней пьянки, даже на время позабыв, что монархист, я осторожно высказал сомнение: — Демократия — это хорошо. Я даже очень рад, что отстояли. Вот только не могли бы вы призвать к ответу оглоедов из демократического… тьфу, заговариваюсь… из драматического театра. Там моя пьеса с августа лежит, причем безо всякого движения.

— Что за пьеса-то? — В трубке засмеялись. — Случаем, не про меня?

— Если есть такая насущная потребность, я напишу! — честно заявляю.

— Ладно, тогда вместо медали отправлю-ка я тебя в командировку на Урал. Года тебе на эту пьеску хватит?

— Тогда уж лучше медаль. — Я представил себе качество снабжения в каком-нибудь забубенном Златоусте, и мне отчаянно захотелось поработать… но только бы в Москве.

— Медаль так медаль, — с некоторым сожалением пробурчала трубка. — Ладно, пьесу мы другому автору поручим. Так что, будут другие пожелания?

— Не знаю, как сказать, — замялся я, с трудом подбирая нужные слова. — Мало того что театр… Тут вот еще… тут в журнале меня и вовсе задолбали. Мóчи нет дольше такое отношение терпеть.

— Это как же так! — взревела трубка. — Разве можно над заслуженными демократами издеваться? Нет, погоди, мы с ними разберемся. Ты только фамилию скажи.

— Как его… Чичиков… Чичерин… Ах да! Перчаткин есть такой. Вежливый господин, однако редкостная сволочь! Если приглядеться, оказывается, жулик еще тот! Да и вся их мерзкая компания… — Тут я припомнил отощавший кошелек. — Лицемеры, бездари и оголтелые мздоимцы!

— Я сам лицемерить не люблю, а другим и вовсе не советую, — не на шутку рассердилась трубка. — Ты погоди. Я сейчас Лаврентию скажу…

— Ой, вот только этого не надо! — Я уже пожалел о сказанных словах. — А нельзя ли как-нибудь иначе?

— Да ты пойми, садовая голова, у нас спокон веку эдак принято. Если, к примеру, ты чем власти не угодил — или на кол, или в штрафные роты.

— Как же так? Вы же у нас вроде либерал…

— Это кто тебе такую глупость сказал? — обиделась трубка.

— Сказывали…

— Фамилии назови!

— Ну вот опять… Вы их на кол, а меня потом совесть будет мучить.

— Откуда тебе знать? Может, я их министрами назначу… — Слышно было, как в трубке кто-то громко хохотал, а потом послышался знакомый бас: — Ладно, с Перчаткиным и компанией я разберусь. Ну а ты пиши, ежели что. Это если памятник себе захочешь. Только место заранее подбери, с народом согласуй, чтобы все было по понятиям.

Как же, согласуешь с ними. Да кому я нужен? Тут в трубке звякнуло, затем женский голос сказал:

— С вас семьдесят пять долларов за международный разговор.

— Как это так? — только и смог произнести.

— Все строго по тарифу, — разъяснила трубка.

— Да разве я не с Белым домом говорил?

— Именно так. Вам звонили из Вашингтона, округ Колумбия, Ю-Эс-Эй.

— Вот оказывается что… — К такому повороту я оказался не готов. Впрочем, кое-что у меня в загашнике все же оставалось. — А почему ж тогда вы требуете, чтобы я платил?

— Разговор за счет вызываемого был заказан.

Совсем, что ли, обеднели эти штатники?

Так и не разобравшись в том, кто имел наглость так мерзко подшутить, я с предельной ясностью понял лишь одно — публикации своих сочинений мне в ближайшее время не дождаться. С тем и заснул. Хотя какой уж сон после такого издевательства?

* * *

Только успел прилечь, как снова подняли с постели. На этот раз колотили сапогами в дверь. Вместе с сапогами пришла бумага весьма неожиданного содержания. Я бы не удивился, если бы опять из Вашингтона. Но нет, бланк с реквизитами Пресненского районного суда, притом с исходящим от семи ноль-ноль сегодняшнего дня, точнее, утра. Когда только успели? Мне бы с такой скоростью писать.

И вот, превозмогая головную боль, читаю:

«Милостивый государь! Извещаем Вас, что состоялось заседание суда по Вашей жалобе на решение по вопросу публикации Вашего романа. Председательствовал М. Дутов; докладывал дело К. Перчаткин; интересы жалобщика представлял член коллегии адвокатов Ф.О. Шустер.

В ответ на Вашу жалобу докладчик обнародовал встречный иск о взыскании с Вас одной тысячи долларов за напрасно потраченное им время на чтение романа. Суд рассмотрел иск и принял решение в пользу истца, присудив Вас к уплате указанной суммы. На это решение Ф.О. Шустер принес суду кассационную жалобу, находя, что при постановлении оного нарушены как закон, так и форма и обряды судопроизводства, поскольку документально подтвержденный хронометраж времени, затраченного г. Перчаткиным на чтение романа, к делу не приложен.

Выслушав мнение адвоката, суд постановил, что требования о возмещении ущерба со стороны г. Перчаткина не могут служить основанием для запрета на публикацию романа.

К сему прилагается проект договора с издательством на публикацию Вашего романа. Само собой разумеется, что договор вступает в силу после подписания его обеими сторонами и выплаты Вами долга г. Перчаткину. Иметь дело с недобросовестным автором наше издательство не желает».

Далее следовали подписи, гербовая печать. Был приложен и договор на двадцати пяти страницах.

Если бы не похмелье и не звенело после вчерашнего в ушах, я бы, наверное, лег спать, догадавшись, что это снова чья-то злая шутка. Злая и притом совершенно неуместная! Но как после этого заснешь? Только что двух придурков напоил, а тут им тысячу баксов выложи из своего кармана!

Вот прочитал договор. Господи! Да тут и вовсе неописуемый облом. По некоторым пунктам вроде бы просто отвечать — к примеру, не был, не имею, не состоял, в списках стукачей не значился… Но вот ведь требуют указать, за какую партию голосовал на выборах. Да я ни про какие выборы даже не слыхал!

За что же мне издевательство такое? Чем провинился? Перед кем? То, видишь ли, ночью с постели поднимают, а то звонки за мой счет раздаются по утрам.

И вот, сидя на кровати, до полудня пил кефир и перечитывал полученное мной послание. Надо же было как-то разобраться. Кто такой этот Шустер? Когда я успел его нанять? И не потребует ли он гонорар за то, что защищал меня в суде от посягательств двух уродов? А как еще их после этого назвать? В итоге понял только то, что объяснений следует искать в издательстве…

Осенний день встретил меня неприветливо и зло. Стараясь не глядеть по сторонам, я кое-как добрался по указанному в договоре адресу. Лифт не работал. Пешком поднялся на седьмой этаж. По дороге три раза думал повернуть назад, поскольку все равно ведь облапошат, надуют, обыграют…

В дальнем углу сумрачного и бесконечного коридора, на обшарпанной двери со свежими следами от чьих-то каблуков значилось: «Бюро претензий». Стену подле двери подпирал скучающего вида мужичок. Спрашиваю:

— Вы тут будете последний?

— Если бы! Тут у меня, изволите ли видеть, список есть. Если запишетесь, будете иметь номер… две тысячи триста шестьдесят один.

— Вот те раз! — Я недоумеваю. — Это когда же очередь-то подойдет?

Мужичок, прикрыв ладошкой гнилые зубы, захихикал:

— Да как раз к тому времени, когда напишешь новый роман.

— Неужели нет никакой другой возможности?

— А это зависит…

— Сколько?

— Пять баксов.

Вот ведь обираловка, подумал я. Но вслух ничего не сказал, достал бумажник и отсчитал требуемую сумму. Тут же гаркнуло из-за двери:

— Следующий!

И я вошел.

В маленькой комнате — письменный стол, стул и крохотный табурет для посетителей. На стене мужик то ли в рясе, то ли в армейской шинели, в полный рост. Приглядевшись повнимательнее, узнаю первопечатника Ивана Федорова. Под памятником, то есть под этим мужиком, красочный календарь на сентябрь месяц. А под календарем расположилась дама крохотного роста с тусклым, давно не целованным лицом.

Первое, на что обращал внимание каждый посетитель, — это была ее прическа. Волосы дамы стояли торчком, как неизбежное следствие скандала, возникшего между ней и парикмахером. Судя по всему, взгляды по вопросу оформления этой головы кардинально разошлись, а потому левая ее сторона окрашена была ярко-красным, правой же соответствовал ядовито-зеленый колер. Стрижка а-ля бобрик или полубокс также не была своевременно закончена. Не нужно было очень уж напрягать свои мозги, чтобы догадаться — злости у дамы после всех этих перипетий с прической хоть отбавляй, ну а повод для того, чтобы облаять посетителя, всегда найдется.

— Что там бурчите, гражданин? — Вижу, что даме невтерпеж.

— Я, собственно…

— Понятно. На какой срок вам задержали выплату? — что-то пишет.

— Как это… да за что же мне платить?

— Вам, гражданин, не нужен гонорар? — Вижу удивленный взгляд сквозь стекла роговых очков.

— Да, собственно…

— Заладил… Собственно, не собственно…

— Ничего я не заладил.

— А ну-ка, прекратить скандал! — И кулачком эдак легонько по столу.

— Я не скандалю, — спокойно возразил я.

— Не на базаре, гражданин, и не в ток-шоу! Издеваться над собой я никому не дам! — Вижу, что на глазах у дамы появились слезы, а пухлые щечки становились ярче левой половины головы, там, где еще сохранились кое-какие остатки шевелюры…

Признаюсь, даму стало жалко. Вот так, бывает, пожалеешь приблудного кота. Однако поживет он дома у тебя с неделю, так хоть на стенку лезь. Ну вот и тут… Жалко. Жалко, не то слово! А как подумаю, что предстоит потом… готов отказаться от мысли об опубликовании романа. Ну разве все ж таки попробовать…

— Мадам! Если бы я мог…

— Что?!

На меня смотрят огромные, расширенные окулярами глаза. Смотрят с такой надеждой, с такой потаенною тоской, что думаешь только о том, как бы и куда от них сбежать, затеряться в переулках, спрятаться среди прохожих. Минута промедления здесь может привести к самым огорчительным последствиям. Неосторожное движение даст повод подозревать меня бог знает в чем. Потупленный взгляд вызовет волну страстей, которые сильнее самого страшного цунами… Вот так Маргарита Карловна стягивала с моих плеч пиджак.

По счастью, раздумья над вариантами ответа и неизбежными последствиями оказались очень кстати. Пауза благополучно затянулась, и недостриженная дама успела образумиться, что называется, прийти в себя. Только заморгала ресницами, прогоняя слезы, и с едва заметным укором посмотрела на меня:

— Так, гражданин… Пройдемте… — Дама нетерпеливо машет рукой.

— Может, вы мне объясните?

— Я не обязана ничего вам объяснять.

— Но вот решение народного суда…

— Народный суд, гражданин, это не у нас. Мы полагаемся только на суд нашего читателя.

Я так и не понял: а читатель тут при чем? Он-то откуда смог узнать про мой роман? Разве что стырил рукопись и теперь она ходит по рукам. Страшно подумать, чем все это закончится! Стоит только представить, что на полке в магазине… под другой фамилией… Нет, я этого не переживу!

Весь в холодном поту, еле выбрался на улицу. Стою, зажмурив глаза, и думаю: вот если бы сейчас толкнули под трамвай, я бы, наверное, даже не противился… А все потому, что никому нет дела до меня, никто не скажет доброго слова, не подаст руки, не выделит талон на продуктовый дефицит и не оформит подписку на собрание еще не написанных мной сочинений…

И вдруг слышу:

— Не все так безнадежно, как вы думаете.

Голос этот возник у меня за спиной на переходе через Садовую, когда нескончаемый поток машин обтекал меня справа и точно такая же лавина накатывала с противоположной стороны. Казалось, что это карусель, что едут все по замкнутому кругу, словно бы желая подразнить меня, а то и довести до белого каления.

— Позвольте представиться: Сверчинский Аметист Григорьевич, — продолжил приятный баритон. — Заранее извиняюсь за вторжение, так сказать, в сферу ваших интересов. Но тут прошел слух, что у вас большие неприятности. Как бы это помягче сказать… кое-какие проблемы с публикацией поэмы.

— Стихов с рождения не писал, — парировал я в пустоту и сплюнул.

— Ну так еще напишете. Что-нибудь этакое, вроде «Мертвых душ», — уверенно возразил тот, что представился Сверчинским.

— Вам-то что с того?

— А вот, хотелось бы помочь талантливому человеку.

Тут наконец-то из-за спины появился некто с заросшим двухдневной щетиною лицом, на котором совершенно неуместно смотрелись растянутый в улыбке рот и крохотные глазки, выражавшие надежду и смирение.

— Так вы издатель, что ли? — Я покосился на его потрепанный портфель, стоптанные туфли и видавший виды пиджачок с кожаными нашлепками, чтоб не протирался на локтях.

— Скорее вечный посредник в деликатных делах, что-то вроде квартирного маклера или литературного, если позволите, агента. — И, заглянув в мои глаза, поспешно пояснил: — Вы не пугайтесь, я много не возьму. У нас по-божески, только вот деньги надо бы вперед, а то, знаете ли, предстоят немалые расходы.

— Как-то все странно это, — пробормотал я. — Такие дела не устраивают с первым встречным, да еще прямо посреди Садового кольца.

— Да кто же вас не знает? — вскричал небритый. — Давеча скандалили в Бюро претензий?

— Это не я…

— Ну вот! А говорили, что поэты у нас тихие, забитые, — чему-то обрадовался агент. — Но если требуются рекомендации, пожалуйста… у меня этого добра навалом. — И, сунув руку в карман, вытащил пачку мятых бумажек и стал размахивать ими перед моим лицом. — Кстати, не желаете грамоту о наличии голубых кровей?

— То есть? — Честно признаюсь, ничего не понял.

— Ну как же! Графское происхождение и все такое. Вас бы устроил титул князя Синебрюхова? Или предпочитаете с приставкой «фон»?

Несмотря на то что дворянство когда-то было для меня весьма болезненной проблемой, что-то мне подсказывало — не торопись! Глядя на эту потную, небритую физиономию, я понял вдруг, что меня пытаются «обуть», то есть самым натуральным образом использовать как дойную корову. Тут, наконец, загорелся нужным цветом светофор, я двинулся вперед, однако мнимый агент не отставал.

— Слушайте! Что вы ко мне пристали? Ищите в другом месте дураков.

— Напрасно вы так. Я к вам от чистого сердца. — Посредник вроде бы обиделся. — Да мог ли я поступить иначе, видя такие страдания на лице…

— Какие страдания? На каком еще лице? Да с чего вы взяли?

— А вот пойдемте-ка сюда. — Маклер мертвой хваткой вцепился в мой рукав и потащил к витрине ближайшего бутика. — Теперь смотрите на себя.

Я посмотрел в витрину. Оттуда на меня глянуло совершенно чужое мне, изможденное лицо с огромными мешками под глазами. Рано постаревший человек, у которого на лбу словно бы огненными буквами сверкала надпись: НЕУДАЧНИК!

— Это не я, — только и смог вымолвить.

В следующий момент за витринным стеклом появилась сердитая, если не сказать, зверского обличья рожа и стала на меня орать, весьма выразительно размахивая здоровенным кулаком. Из всего сказанного я понял только несколько матерных слов да еще слезную просьбу убраться подобру-поздорову. Надо полагать, моя внешность резко контрастировала с выставленным на витрине товаром, отпугивая потенциальных покупателей. Нет уж, пугало — эта работа совсем не для меня.

Вняв просьбе взволнованного коммерсанта, я отошел от витрины. И только тогда заметил, что исчезла и мерзкая рожа в витрине, и небритый маклер, а вместе с ним кое-какая мелочь из моего кармана и ремешок от часов. Понятно, что часы не могли существовать без ремешка, так что и они вместе с ним исчезли. Я оглянулся по сторонам и понял, что вот опять остаюсь совсем один…

11

Хоть бы пристрелил меня, что ли, кто-нибудь. А то лежу тут на диване, вроде бы все при мне — руки, ноги, голова. И мыслей полон воз. Только вот к чему мне эти мысли приспособить? С ними ведь куда ни сунешься — нет спроса, отвечают. Такие вот дела!

Странно еще и то, что наступили новые времена, а я словно бы завис там где-то. Как ни крути, кругом оказываюсь виноват. Словно бы, распятый на кресте, жду помилования, отмены приговора. И как после этого не сесть снова на иглу? Кто бы подсказал, что делать-то? Вот разве что Кутанин… Жил он когда-то в Обуховом переулке, рядом с домом Киры.

И вот я снова здесь. Снова вижу хорошо знакомый городской пейзаж. Внешне здесь ничего не изменилось, разве что облетела штукатурка со стен домов, да нет чугунных тумб, которые ограждали тротуар. Все то же самое, но уже без Киры.

Я подхожу к дому, где она жила. Останавливаюсь и смотрю на окна — вдруг кто-то выглянет? Вдруг промелькнет в окне знакомое лицо?.. Но нет, ожидание напрасно, это я прекрасно понимаю. И потому, мысленно как бы поклонившись прошлому, еле переставляя ноги, ухожу.

Но вот и тот подъезд, здесь, на третьем этаже, когда-то обитал Кутанин.

Можно было бы и догадаться — вместо него по тому же адресу живет совершенно посторонний гражданин. Нет ни пенсне, ни трости с набалдашником. Словом, ничего общего с тем, кто спасал меня в декабре, за два дня до Рождества, в холодной и неприветливой Москве семнадцатого года. Да неужели не найдется никого, кто бы помог в моем конкретном деле?

— Отчего же нет? Я полгода ходил у Михаила Павловича в учениках. До тех пор, пока он не сбежал.

— Да от кого?

— Будто не знаете? — И зло смотрит мне в глаза.

Да неужто я и здесь успел порядком начудить, вынудив к бегству знаменитого профессора? Ладно уж, одно к одному. За все готов нести ответ. Кстати, есть и в этом мозгоправе что-то такое, отчего я чувствую к нему доверие. Снова рассказываю все как на духу. А он, кстати, тоже наверняка уже профессор, слушает внимательно и кивает. Потом вдруг посмотрел в мои глаза и на полном серьезе заявляет:

— Жан-Батист! А какого черта…

— Вы это о чем?

— Да вот именно о том, на что вы жалуетесь.

— Вы про роман?

— Роман — это всего лишь частность. Психоаналитик смотрит глубже. — И так пристально глянул на меня, словно бы я весь, со всеми своими потрохами, располосованный вдоль и поперек, лежу на операционном столе, а он ощупывает руками мой мозг, стараясь найти в нем причину моих нынешних страданий. Эй, да что ты делаешь!

— Вы слышите меня, Жан-Батист?

Ну до чего же я тупой! Только тут понял, что он меня успел загипнотизировать и я теперь самый что ни на есть натуральнейший француз, Жан-Батист Мольер, со всем прочим, что к этому драматургу прилагается. Ну что ж, я бы и сам не прочь хоть ненадолго ощутить себя, скажем, на приеме у Людовика, однако ни одной подходящей мысли в сознании не возникает и только настойчиво напрашивается единственно возникшее из памяти «Уи!». Так и сказал:

— Уи, моншер.

Такой ответ явно не понравился профессору.

— Так как же, дорогой мой, вы с Армандой оплошали?

— Откуда ж было знать? — само собой вырвалось у меня, то есть, конечно, у Мольера.

Да что тут говорить, не повезло — запал на девчонку, а та оказалась его дочерью.

— Что ж, случаются промашки и у классиков. Разборчивее надо быть при выборе интимных связей.

— Я исправлюсь…

— Так ведь поздно уже.

Руки-ноги у меня похолодели.

— Что, и никакой возможности избежать летального исхода?

— Как вам сказать… Безнадежных ситуаций не бывает. Даже если голова лежит на плахе, остается надежда на появление гонца с помилованием, подписанным рукою короля.

Ну вот опять, словно бы читает мои мысли. И все же мне не верится…

— Так неужели же я там?..

— До этого дело не дошло. Однако всякое может быть, если не возьмете себя в руки, если не исправитесь.

— Я стараюсь…

— Плохо, видимо, стараетесь.

На что он намекает?

— Но вы должны понять. Мне трудно превозмочь себя.

— А и не надо ничего превозмогать. Однако никому еще не вредило воздержание.

— Сомневаюсь. — Я бы тут поконкретнее сказал, но тема-то уж больно скользкая.

— Я же не заставляю вас забыть об этом навсегда. Однако, дорогой мой, надо же знать меру! Ну что это такое, приехали в Москву и первым делом устраиваетесь вышибалой в бордель?

Так я Мольер все еще? Или снова в новом времени?

— Я не в борделе. Я в музей…

— Да ладно! Будто не знаете, чем занимается управдом в доме на Садовой?

— Чем же?

— Девками торгует!

— Я и не подозревал. Честно вам говорю…

— Ой ли?

Как оправдаться?

— Это чистая случайность, — отвечаю.

— Не стыдно врать-то?

Да уж, наивная мечта — обмануть гипнотизера.

— Профессор! Вы поймите, нужен стимул к творчеству.

— Так что, вам одного успеха мало?

— Зачем мне ваш успех, если я не сумею им воспользоваться?

— Вот вы и проговорились! — нагло улыбается.

— Разве? А вы… зачем вы пытаетесь мне помочь? Что толку вам с этих гонораров?

— Вы наши профессии даже не пытайтесь сравнить. Я помогаю людям, а вы думаете только о себе, о женщинах, об обжорстве и прочих удовольствиях.

Какие уж тут удовольствия, когда ночей не спишь, разрабатывая тему. И потом… Нет, этот явно не Кутанин! Тот понял бы меня наверняка. А этому пытаюсь возразить:

— Да что вы такое говорите! Кроме трудов по психологии, других книжек не читали? Хотя бы раз выбрались в кино или в театр? Да прочитав роман или сходив на спектакль, человек получает такой нравственный заряд, который со всеми вашими микстурами и порошками даже не сравнится!..

Ну вот, я уже почти кричу, а этот сложил руки на груди и улыбается.

— Итак, любезный, я очень, очень рад. Рад, что мы с вами сообща пришли к такому выводу. Есть ради чего бороться, есть! И тут уж никак нельзя отступать ни перед Перчаткиным, ни перед Дутовым. Я прав или не прав?

Я снова узнаю его — ну прямо вылитый Кутанин!

— Так что же посоветуете? — Я готов принять любой совет.

— Да что тут долго говорить. Стиснуть зубы и идти до победного конца. Быть может, лгать, юлить и изворачиваться, но непременно добиваться своего. А уж читатель разберется, стоило ли…

— Так все же, я здоров?

— Да здоровее не бывает!

В этом состоянии внушенного мне оптимизма я покинул дом, чтобы снова сесть за стол. Я знал, как нужно переделать мой роман. Вот напишу шедевр, тогда уж не отвертятся!

12

Только взялся переписывать роман, как вспомнил — пьеса! Как можно было про нее забыть? Уже больше месяца, как передал в театр, пора бы глянуть, нет ли там у них каких-то результатов.

Главреж не возражал — назначил день, когда можно прийти на репетицию. Да мне тут рядом — от Большой Садовой до переулка у Тверской ходу всего-то несколько минут пешком.

В назначенный день и час пришел, и вот стою перед театром. Старинное здание в этаком псевдославянском стиле, красочные афиши. А вот и фотографии актеров — это я уже в фойе. В общем, театр как театр. Если не везет пока с романом, так хоть бы с пьесой что-то получилось. Эх, только бы поставили!

Пьесу эту я написал всего за несколько дней в последних числах августа. О чем? Да обо всем, что тогда увидел, что почувствовал. И про демагога в солдатских сапогах, и про горлопана Митю. По-моему, совсем неплохо получилось.

У входа в зал меня встретила завлит, та самая растрепанная дама из литературного салона. На писателя наверняка не тянет, видимо, подвизается на ниве театральной критики. Должен признаться, она вблизи мне совсем не показалась, ничего особенного.

— Здрасте! — говорит. — А мы тут немного припозднились. Сейчас закончится прогон «Горя от ума», а там настанет черед и для вашей пьески.

Про «пьеску» — это мне понятно. Тут «Горе» — не то что у меня. Куда заезжему автору до Грибоедова! Тем более что до сих пор очень актуальна эта пьеса, как ни странно. Наверное, кто-то скажет: мол, совсем не так. Да, честно говоря, я и сам был поражен, когда, сидя как-то ночью за столом, вдруг представил события этой знаменитой пьесы в совершенно необычном ракурсе. Участники ГКЧП — ведь это же званые гости там, на балу у Фамусовых. Конечно, и слова, и мысли не совсем такие, но то же убогое мышление, желание подмять все под себя, не допуская возражений. Впрочем, не лучше их и те, кто, нацепив бронежилеты, пил водку, сидя в бетонированном подвале, дрожал от страха и мечтал о том, как бы не прогадать! Не прогадать, если власть свалится им в руки.

А вот и зал. Партер, галерка, бельэтаж… Увы! Это я к тому, что мне не повезло — застал только финал спектакля, там, где скандал и обличительная речь Чацкого. Про речь мне завлит любезно подсказала. И вот смотрю во все глаза. Ведь интересно же, как все у них получится. Стихи стихами, но здесь исключительно глубокий смысл. Гляжу — и что же вижу?

Из-за кулис выбегает некто в разодранной одежде, полуголый, в лучах прожекторов сверкает обнаженный зад. Ну а за ним — толпа преследователей. Эти смотрятся вполне пристойно, я бы сказал, экипированы по последней европейской моде. Кто-то в кринолинах, на ком-то галстук бабочкой или мундир. Словом, весьма почтенная, привилегированная публика. Только не пойму, чем тот бедняга этим помешал…

Но вдруг преследуемый на бегу споткнулся. Упал… Вот незадача, видимо, ушибся. А остальные подбегают и начинают бить его, дубасить ногами, кулаками. О господи! Да ведь совсем забьют!

И тут, прерываемый воплями ужаса и боли, раздается монолог бедняги Чацкого:

— Все гонят! Все клянут! Мучителей толпа…

И снова крики, стоны. На сцене суета… По счастью, вырвался, однако кровь, видимо, залила глаза, а потому напрочь потерял ориентацию в пространстве, просто не разглядел, куда бежать. И что это ему взбрело такое в голову? Эй, Чацкий, ты зачем полез на гимнастическую стенку?

Но лезет, лезет… До чего ж упорный! Мне бы так…

— Безумным вы меня прославили всем хором!.. — Это он орет.

Да полноте! Да кто бы сомневался! Да в здравом уме разве можно такое вытворять?

Но вот останавливается, и на тебе — изображает некое подобие креста. Я что-то с ходу не врубаюсь — зачем и для чего? Что это у него — нервный тик или насущная потребность? И так по нескольку раз — на метр поднимется, и снова изображает крест, и снова он ползет по стенке. Но вот добрался до самой верхотуры — да выше просто некуда! — вытер пот со лба и как завопит: «Вон из Москвы!» Кажется, кричал еще что-то про карету…

Под вой сирены опускают занавес. Несколько секунд — гробовая тишина… Затем овации приглашенной публики. Судя по всему, все в исключительном восторге. Целуют постановщика. Актерам, как положено, цветы. Да если мне так, я бы тоже… Только язык не поворачивается сказать, что буду рад.

Но вот уже и зрители потихоньку разошлись, а я по-прежнему сижу, недоумеваю, пытаюсь воедино собрать разбежавшиеся мысли, однако не могу. Ну просто никак не получается, ей-богу! А думать заставляю себя о том, куда попал, зачем сюда меня закинула судьба и что здесь из моей пьесы могут сделать, если так обошлись даже с весьма известным автором. Страшно — не то слово!

Тут он и подошел ко мне. Вероятно, плохо информированный зритель, встретив такого вот в фойе, мог бы подумать всякое, да попросту все что угодно, — сантехник, заплутавший в поисках протекающей трубы, рабочий сцены, отлынивающий от своих обязанностей, или комбайнер из сельского района, за трудовые успехи премированный билетом на спектакль. Ну разве что — и это в самом крайнем случае — артист, которому по роли положено подавать рассол страдающему от похмелья барину в последнем акте драмы из дворянской жизни. В нем все было логично и взаимосвязано — потухший взгляд, уж очень мелкие черты лица, волна тревоги и растерянности, время от времени пробегающая от уха и до уха. Да что там говорить — природа на нем явно отдыхала. Единственное, что не подлежит сомнению, — редкостное усердие во всех делах, во всех произносимых им словах, словно бы с пеленок тщится доказать, что абсолютно все ему по силам. Это и был главный режиссер Евстафий Никодимович, краса и гордость этого театра.

И вот, глядя на него, я еле шевелю непослушными губами и спрашиваю, указывая на гимнастическую стенку:

— Это тут при чем?

Главреж удивленно, с некоторой долей сочувствия смотрит на меня. Пожалуй, даже огорчен тем, что я не разобрался в мизансцене. И говорит:

— Если вам не понятно изображение креста, то его роль та же, что и у распятия…

Я снова за свое:

— Так при чем тут это?

— Видите ли, — терпеливо разъясняет режиссер, — у Чацкого точно такие же проблемы, как у Иисуса Христа. Вы не находите?

— Не думаю… — Я понемногу прихожу в себя.

— Ну как же! Иисус, как выясняется, был много умнее окружающих людей, и в том его беда!

— Я вовсе не уверен, что умнее. Да и ваш Чацкий попросту дурак, если ничего лучшего не смог придумать, кроме как карабкаться на стену…

Ох, лучше бы молчал! А потому что главреж весь покраснел как рак, ощерил пасть и, более не в состоянии сдерживать себя, взбирается на авансцену, расталкивает актерок и актеров и начинает на меня орать:

— Да что вы такое говорите?! Да можно ли руку на святое поднимать?! — и все примерно в том же духе, то есть по принципу: «Как ты, поганый смерд, посмел!»

Я сразу и не понял, отчего вот так. То ли за Иисуса он обиделся, то ли за беднягу Чацкого, которому тут и без меня досталось? Скорее всего, осерчал именно за то, что я и впрямь руку поднял на самое святое — ведь все это, как родимое дитя, плод неимоверного напряжения и усилий. Вот тужился он, тужился, и родился… спектакль. А мне-то что с того? Да пусть хоть целый полк гусар родит — мне все равно по барабану!

Вообще-то спорить с дилетантами не велика наука. Другое дело, если у дилетанта проблемы с головой — тут дискутировать выйдет самому себе дороже, да просто без толку! Однако из уважения к актерам, и прежде всего к исполнительнице роли Софьи, я счел возможным что-то объяснить. При чем тут Софья? Так даже Грибоедов признавал, что очень хороша собой.

Я встал. Встал если не в позицию, предназначенную для атаки, то, по крайней мере, так встал, чтобы всех видеть и чтобы все видели меня. Особенно та, светленькая.

— Евстафий Никодимыч! А также господа актрисы и актеры! Я вовсе не хотел обидеть ни вас, ни вас, ни вас, ни тем более Христа. — Я раздавал поклоны, надеясь таким образом как-то умерить их пыл, как-то подготовить, поскольку собирался сказать некие слова, для понимания которых требуется известное напряжение умственных способностей. — Тут дело вот в чем. Сказать «все люди добрые», это я цитирую Христа… сказать это — вовсе не свидетельство огромного ума. И вот почему. Основа нашей с вами жизни — это следование инстинктам. Вы все, наверное, их знаете — инстинкт самосохранения, инстинкт продолжения рода… Так вот один инстинкт может привести к предательству ради того, чтобы спасти себя. Другой предполагает алчность как средство достижения благополучия семьи и продолжения собственного рода. Печально, но это неоспоримый факт!

— Нет, только послушайте! — кричит главреж. — Он отвергает истину, что человек был совершенен изначально. Да можно ли ставить под сомнение каноны христианства?

— Речь не о сомнениях, а об инстинктах.

— Да нет никаких инстинктов! Человек с рождения чист и непорочен, а изменяется под влиянием окружающего зла…

— Зло — это что же, заразная болезнь? Так объясните, как передается. При чихе или половым путем? — Все эти доморощенные мэтры уважения у меня не вызывают.

— Нет, погодите. Да об этом же писали… — Главреж на минуту замолкает, морщит лоб, закатывает глаза. — Вот! Вспомнил! Итак, Га-Ноцри заявляет: «С тех пор, как добрые люди изуродовали Крысобоя, он стал жесток…» Все именно так, то есть изначально Крысобой был добр, а что же вы такое утверждаете?

Да мне ли не знать, что на самом деле там написано!

— Послушайте, Евстафий! Я вижу, вы не поняли, — стараюсь подобрать слова, чтобы не возбудить слишком уж чувствительную публику. — Фигуру этого Га-Ноцри автор описал, как бы это вам сказать, с некоторым подтекстом, что ли. Ну может ли нормальный человек настаивать на том, что говорить правду приятно и легко? Вот он попробовал и оказался прибит к деревянному кресту гвоздями. И между прочим, если верить ему, добрые люди это сделали.

— Так что, все люди изначально злые? Так оно, по-вашему?

Вижу, что в глазах главрежа появился нехороший блеск, сжались кулаки, шея напряглась, уже приготовился к атаке. Да и у актеров лица стали злыми. Эй, так может дойти и до греха. Мне только этого и не хватало! Даже та, что Софья, с негодованием воззрилась на меня. Да я же не знал, что все они крещеные!

Что-то здесь зябко стало, но все же отвечаю:

— Я вот что имел в виду. Человек рождается с надеждой, что все люди добрые. А станет он по жизни добрым или злым, уж это как у кого получится. Все потому что, наряду с инстинктами, есть в человеке еще нечто, называемое нравственным началом. Оно и удерживает нас от дурных поступков. Иногда даже в ущерб самому себе. Но вот бывает, что начало это недоразвито, не имеет нужной силы и потому, как ни прискорбно, ничего не получается.

Вижу, как глаза Софьи подобрели. Я даже подумал, не пригласить ли мне ее потом… Однако этот главреж меня достал — никак не унимается. Да кто мог знать, что вместо репетиции попаду не философский спор?

— А как же заповеди Христа: не лги, не укради… Это тоже глупости?

Ну что мне с ним поделать? Снова разъясняю:

— Тут все довольно просто. Вот предположим, я лгу, даже клевещу то ли на Христа, то ли на какого-то святого. Вы сможете заставить меня говорить правду, перестать лгать? И как? С помощью молитв, проповедей, увещеваний?

— Нет, ну можно ведь найти какой-то способ. Скажем, призвать на помощь логику, представить факты, свидетельские показания…

— А если у меня свой в этом деле корыстный интерес и потому начхать на вашу логику? Что будете делать?

Я с видом победителя смотрю на них, прежде всего на Софью, и, думая о предстоящем с ней свидании, забываю о том, что правда — это как лекарство. В чрезмерных дозах — самый настоящий яд! И продолжаю:

— Увы, господа, Добро беззащитно и беспомощно. Зло правит нашим миром, а вовсе не Добро. Вся штука в том, что, если Добро обзаведется силой, оно станет для кого-то Злом. И в то же время Зло, если посчитает нужным, может сотворить Добро. Иначе и впрямь в мире одна злость останется…

Что тут началось!

— Чур меня! Чур! — заорал главреж. — Вы только гляньте, православные, антихрист к нам пожаловал!

— Вы сатанист!

— Посланец дьявола!

— Коварный соблазнитель! — прокричала та, что Софья.

Ну, это уже слишком! Сначала чуть не записали в коммунисты, а вот тут…

— Да все не так! — снова пытаюсь объяснить. — И не посланец я, и не сатанист какой-то вовсе. А что до дьявола — нечего его бояться. Он соблазняет только самых слабых. Это всего лишь искусственный отбор. Вот так примерно режиссер подбирает актеров и актрис для роли. Вы же должны признать, что это чисто дьявольское искушение. Ну так и хочется актерку затащить к себе в постель. Да вот Евстафий Никодимыч сам подтвердит. Разве я не прав?

Прав или не прав — осталось неизвестно. А потому что ожидал меня совершенно непредсказуемый финал. Это как в карточной игре — везет, везет, а потом как обухом…

— Ату его! — прорычал главреж и спрыгнул с авансцены в партер…

Да, как ни прискорбно это признавать, но все же жаль, что логика в таких обстоятельствах бессильна. Впрочем, это я уже сказал. К тому же заповедь «Не убий», как выясняется, глупа. Тут Чацкого чуть не убили, а уж меня-то…

Как я добрался до служебного выхода, даже не припомню. В памяти остался лишь дружный хор возмущенных голосов, мелькание кулаков над головой, да еще та, светленькая, — Софья.

И все же, прав я или же не прав? То, что расторгнул с театром договор, — тут никаких сомнений. Ну а в остальном? Зачем стал обвинять в недомыслии блаженного Га-Ноцри? Зачем попытался отобрать надежду у людей, которым и без того непросто в этой жизни? Конечно, есть случаи, когда правда — это яд. Тем более если трудно доказать, правда ли на самом деле, а вовсе не очередной, привычный всем обман. Так что же делать? Приспособиться? Говорить то, что от тебя хотят услышать? Как бы не так! Нет, это совсем не для меня.

И вот еще — куда все подевалось? Во что превратился тот театр, который я боготворил когда-то, в благословенные, канувшие в Лету времена? Цирк, балаган? Или услада для эстетов? Вот так бездарный неудачник, мечтающий прославиться, может раздеться догола и пробежаться по Тверской. Внимание публики будет обеспечено…

Но что поделаешь, если и конформизм, и скандальная известность — совсем не то, чего бы я желал?

13

Он пришел ко мне через неделю, поздно вечером, когда я молча сидел за столом, положив голову на руки, и разглядывал замысловатые узоры на обоях. В этом сплетении линий мне виделись почему-то не виньетки и розанчики, а нечто непереносимое, кошмарное — словом, все то, что со мной за эти дни произошло. Вот рожа Дутова выглядывает из-за угла, вот гадко улыбается Перчаткин, вот нецелованная дама из Бюро претензий… А что, может, стоило ее поцеловать?

Самое ужасное было в том, что писать не было ни малейших сил. Ну просто ни миллиграмма вдохновения! Видимо, напрасно профессор так старался. Я стал перечитывать уже написанное, однако застрял на середине первой же строки. Вот так поднимаешься по лестнице с разбитыми ступенями и спотыкаешься на каждом шагу, рискуя сорваться вниз и покорежить голову. Да неужели мог такое написать? Это просто ужас!

Наверняка у меня поднялась температура, но отвращение вызывала даже мысль о том, что вот придется обращаться к докторам. Что сам когда-то был врачом, хотелось бы забыть, а вместе с тем про все, что со мной случилось.

Тут и возник тот самый маклер, на этот раз гладко выбритый, в приличном костюме, и сказал:

— Всем плохо. У меня с деньгами тоже туговато. А выход тут один. Пьесу нужно написать, причем совсем не то, что вы театру предлагали, а что-нибудь легкое для восприятия, незамысловатое. И непременно с либеральным уклоном! Вот продадим ее, а там и заживем. — Маклер уселся на диван и сладко потянулся.

Я тупо посмотрел на него:

— Я не могу ничего написать ни либерального, ни антилиберального, тем более еще с уклоном. И жизни этой я совсем не понимаю и даже не знаю, что такое либерал. Я от рождения монархист. Я вообще устал, и даже кажется, что у меня нет никаких способностей к литературе.

Маклер замахал руками:

— Да не берите в голову! Все это пустяки. Это от душевного расстройства, — и пояснил: — А либералов я знаю как облупленных. Так что давайте-ка комедию писать. Я вам партийные лозунги, сплетни, подробности интимной жизни и прочий компромат, а вы сотворите из этого нечто сногсшибательное. Знаю, вы сумеете! — и поспешил добавить: — Само собой, деньги поделим пополам.

— Но вы поймите… — Я попытался возразить.

— Вот и вы меня, любезный мой, поймите, — не сдавался маклер. — Одним талантом теперь не проживешь. Что талант? Разве это ходовой товар? Чтобы сварить, к примеру, сборную селянку или грузинское харчо, нужен готовый суповой набор. Это только в детских сказках так бывает, что суп можно сварить из топора.

При чем же здесь топор? Да и сравнение литературы с кулинарными изысками мне совсем не улыбалось. Так и сказал.

— Странно! — Маклер с виду изумлен. — Первый раз вижу литератора, который чурается метафор. Я где-то прочитал, что есть даже такой метаметаморфизм — вот каких высот достигло человечество! А вы погрязли тут в нештопаных носках, грязных полотенцах и запахе бычков в томатном соусе. — И он брезгливо посмотрел вокруг. — Да, с бытом у вас явно непорядок!

— Быт-то тут при чем?

— Так ведь, родной мой, с быта все и начинается. Шикарная квартира на пятом этаже. Гостиная, рабочий кабинет, библиотека, спальня в розовых обоях — да без всего этого творчество просто невозможно!

— Вам-то откуда знать? — В принципе я против таких удобств не имел ни малейших возражений.

Маклер перестал умничать и с виду поскучнел.

— Думаете, я всю жизнь обхаживал таких, как вы, рассчитывая на подачки? Нет, милый мой, были иные времена. Я тогда печатался под другой фамилией — вам она, должно быть, неизвестна. Была слава, были тиражи… А потом все рухнуло.

— Это как?

Маклер поглядел на меня, раздумывая — стоит ли говорить? Надо полагать, дело того стоило, и вот я слышу:

— Да что уж тут… Ясно же, что засосала среда. Что ни вечер — посиделки то в Доме актера, то в Домжуре, то в «Национале». Дамы очаровательные, все больше из актрис — скольким я цветы дарил, скольких целовал, скольких поутру выпроваживал из своей квартиры! Кстати, знаете — там, на Кудринской, есть угловой дом. Пять комнат, ванная, выложенная заграничным кафелем, кабинет, отделанный дубовым шпоном, люстры, сделанные на заказ…

— И что?

— А ничего. Все было, но теперь и след простыл.

— Пропили?

— Да если бы… — грустно усмехнулся маклер. — Как-то прихожу в Союз писателей, а там объявление в вестибюле, на стене: слушается персональное дело. И ниже написана моя фамилия. Думаю, вот те раз, кому это я не угодил? Кому то есть перешел дорогу? И вот что выяснилось. — Маклер вынул из кармана портсигар и закурил. — Дело в том, что незадолго до этого я имел несчастье закадрить дочку одного влиятельного… Впрочем, ни фамилии, ни должности не буду называть, не в этом суть. Дочка довольно смазливая была, однако интерес мой был в другом. Хоть я и достиг кое-каких успехов, но хотелось большего. Ну, сам понимаешь — ордена и звания, творческие командировки за рубеж. И вот как-то лежим в постели, а она и говорит: «Слушай, котик! А давай мы из тебя министра сделаем». Я отвечаю: «Делать больше нечего? Да мне и так хорошо». — «Но согласись, приятно быть женой государственного деятеля. Хоть и не первая леди, но есть все же кое-какой плезир». — «Какой плезир, если мы даже не помолвлены?» — «Да я к тому и говорю. Конечно, можно выйти замуж за писателя, но как-то, знаешь, боязно». — «Это почему?» — «А потому, что талант — штука хрупкая, уж очень ненадежная. Сегодня есть, а завтра смотришь — нет его». — «Так не бывает, — говорю. — Бабьи выдумки все это. Да я еще такого напишу!..» А она в ответ: «Ты целый год уже ничего не пишешь». — «Откуда ты взяла?» — «Я про тебя все знаю: с кем спал, кому и на кого подписывал доносы, кто на тебя, бездарного, ишачил, как какой-то негр…» — «Да не было этого! Брешут все завистники!» — «Ну, в общем, так: либо ты даешь согласие, либо завтра же…»

Маклер перевел дух и продолжал:

— В итоге что делать, согласился. Не враг же я себе! Для начала дали пост заместителя министра. Мне поручили курировать телевидение. Дело шло к нашей свадьбе, и вдруг… Как-то утром включаю радио — и что же слышу? Мой будущий тесть оказался причастен к внутрипартийной группировке, замыслившей тихий переворот там, на вершине власти. И началось! Связь моя с этой семьей была прекрасно всем известна. А потому, когда деятеля этого сослали третьим секретарем горкома куда-то на Восток, завистники словно бы с цепи сорвались. Пришили мне искажения в биографии, поперли из партии, как чуждый элемент. Да за потерю бдительности добавили — я ведь тогда много с иностранцами общался. Так бы и сгинул в лагерях, если бы не перестройка.

Маклер закончил свой рассказ, а мне стало жалко этого неудачливого человека. Жулик не жулик, а ведь столько всего он перенес. Подумалось: вот даже этот пострадал из-за любви.

— Да уж, досталось вам, — говорю.

— Не то слово, — согласился маклер. — Столько вытерпеть, так вознестись, а потом упасть — это не каждому дано. Рад, что понимаете. И потому особенно грустно мне от вас такое слышать.

— Вы о чем? — недоумеваю.

— Да вот о том, что нет в вас сострадания к человеку. — Вижу, он готов уже пустить слезу. — Ну почему? Почему написать пьесу не хотите?

Жалко мне его. Не то слово — очень жалко! Однако вынужден ответить:

— Вы меня простите, Аметист Григорич! Я вам сочувствую, но вы обратились не по адресу. Да, я могу писать. Но лишь о том, что хорошо знаю, что сам выстрадал, чем мучился, что пережил когда-то…

Тут что-то непонятное случилось с этим маклером — он стал преображаться буквально на глазах. Куда подевалось скорбное выражение лица, отчего в глазах появилась злость, которая бывает только у охотника перед тем, как нужно сделать выстрел?

— Ну уж и скажете! — усмехнулся маклер и продолжал, уже не глядя на меня: — Можно подумать, только он такой белый и пушистый. А на поверку? А на поверку не может обходиться без заимствований. Да ваш роман — наполовину откровенный плагиат.

— Это клевета! — Я выскочил из-за стола, намереваясь вышвырнуть негодяя за порог. — Как вы посмели! Я в суд подам! Потребую компенсации морального ущерба…

Маклер рассмеялся:

— Судя по всему, наш будущий классик не знает, с кем имеет дело, — затем сразу посерьезнел и заговорил так, будто обращался не ко мне, а к присяжным заседателям, исполняя роль обвинителя в суде: — Гражданин не помнит, что за квартиру задолжал, что вот уже три месяца живет здесь без регистрации и без прописки. И что уж вовсе возмутительно, пользуется гостеприимством столицы нашей родины, Москвы, даже не имея российского гражданства. Это как вам?

А я молчал, попросту не зная, что сказать, и холодея в ожидании того, что еще он скажет. Он и сказал, уже обращаясь не к присяжным, а ко мне:

— Так вы подумайте, а я еще зайду. Завтра. Непременно. Вместе с понятыми.

И тут же исчез, как будто ничего и не было. Только визитная карточка белела на столе. Я прочитал:

«Шустер Франц Отто, присяжный поверенный и мировой посредник».

Первое, что приходит в голову: таких чинов и званий просто нет. То есть когда-то были, а теперь из обращения изъяты. А коли так, значит, и Шустер этот явно фигура нереальная! Но как же нереальная, когда вот здесь, на диване, только что сидел? И тут я вспомнил… Ф.О. Шустер… тот, что защищал меня якобы в суде, — так это он? Вот ведь пройдоха! Да нет, скорее опытный профессионал. Сначала втерся в доверие, представившись Сверчинским, ну а теперь подлинную свою сущность обнародовал. Господи! Что делать? Шустеры, Сверчинские… Ведь обложили же со всех сторон!

14

А вот можно ли, сидя за стойкой бара в Палашевском переулке, представить себя в «Клозери де Лила» на бульваре Монпарнас? Вот вижу арку, а за ней многолюдную Тверскую… Да нет, конечно, это же Москва, а не Париж. Смущают разве что каштаны над головой да еще этот уголок западной цивилизации с вполне приличным кофе с коньяком. Да вот еще иномарки, проезжающие мимо. Впрочем, кто-то, может быть, припомнит, что это злачное заведение устроили на том самом месте, где стоял когда-то храм. Как просто! Что называется, от молитвы до похмелья…

И все же… Неужели я так немощен, что способен лишь на то, чтобы, сидя в баре, смолить сигарету за сигаретой и грезить о прекрасном? Так и хочется самому себе сказать: «Эй, неудачник! Бросил бы ты это занятие, разве не видишь, что оно тебе совсем не по плечу? Тут вон вокруг тебя киты и щуки плавают, а ты всего лишь маленький карасик, мелюзга. Проглотят тебя и не подавятся! Это если захотят».

Все верно. Но ведь не сам же я сюда попал. Значит, судьбе было угодно! Значит, это смещение времени случилось неспроста! А коли так, сохраняется надежда, что все когда-нибудь исправится. Главное, не опускать руки, ни в коем случае не поворачивать назад. Да, я еще им покажу!

И тут я вспомнил про визитную карточку, которую сунул мне в руки приват-доцент там, в августе, у Белого дома. Да где ж она? Я покопался по карманам и нашел. Все чин по чину — место работы, должность, номер телефона. А что, если позвонить?

Можете не верить, но Илья Борисович обрадовался:

— Ну как же, как же! Все прекрасно помню. Помню, как мы стояли под дождем… Эх, было время! Я бы сказал, время надежд и ожиданий. А вот теперь… — Голос его заметно погрустнел, а затем и вовсе стал злым и неприветливым. — Кстати, как же это вы, батенька, бросили отечество в трудный час на произвол судьбы?

— Я не бросал, — опешил я.

— Не станете же отрицать, что с передовой сбежали.

— Да нет же, не сбежал. Я только в аптеку отлучился за перевязочным материалом, за лекарствами. — Судорожно пытаясь найти приемлемый ответ, я продолжал врать как сивый мерин. — Мало ли что, а вдруг пришлось бы кому-то ногу отрезать?

— А потом? — Тот все не унимался.

— Ну а потом просто заплутал, я ведь приезжий, из Саратова. В итоге оказался на Манежной площади, а там меня опять мобилизовали.

— Ну что ж, тогда другое дело. — Голос в трубке заметно подобрел. — К счастью для вас, да и для нас, конечно, штурма так и не было.

— Да я всегда готов, ежели что… Могу и повязку наложить, и свечи прописать от геморроя.

— Ну, так и быть. Кто старое помянет… — Доцент явно избегал говорить на медицинские темы. — А вы, собственно, звоните-то зачем?

— Просто вспомнил о былом. В душе, знаете ли, так забередило. Думаю, а как там Илья Борисович?

— Приятно слышать. Да, да, приятно. Вот ведь и я о вас недавно вспоминал.

— Это еще в связи с чем? — Я навострил уши.

— Да тут, знаете ли, решили партию создать. Надоело вечно быть на побегушках. То защищай им Белый дом, то дай совет, как провести приватизацию. А если до распределения должностей доходит, так все мимо нас.

— Я тоже убедился, что не осталось никакого уважения к защитникам.

— Вот-вот! Вы совершенно правильно на сей раз мыслите. Чувствуется, что в столице уже немного оклемались, разобрались тут, что к чему. — Голос в трубке замолчал, и вдруг что-то грохнуло, словно бы мне дали в ухо, а затем трубка прокричала: — Но вы не сомневайтесь, мы еще себя покажем!

Вот ведь странно! Мы мыслили словно бы в унисон. Да, мы покажем, мы еще покажем… Только как же ему дать понять, что вот и я хочу? По счастью, Илья Борисович сам пошел навстречу:

— Так что, как вас… да, Михаил Афанасьевич… А что, если вам присоединиться к нам? Как такая перспектива?

— Да что ж… я с радостью, я готов.

— Ну вот и ладненько. Вы адрес продиктуйте, а я вышлю пригласительный билет. На днях состоится учредительный съезд. Надо признать, вы позвонили очень вовремя.

Ну, что касается времени, не знаю… Главное, чтобы занять подобающее место. На министерскую должность я, само собой, не претендую, а вот чтобы печатали без проволочек, это бы оказалось в самый раз.

Вот так я оказался на партийном съезде.

Некто в канареечного цвета пиджаке, мешковатых брюках и поношенных сандалиях на босу ногу неторопливо вышел из-за кулис на сцену. Если попытаться точнее описать, это был не по возрасту упитанный, притом несколько вертлявый молодой человек с необычайно кудрявой головой. Но дело было даже не в голове, и не в комплекции, и не в походке. Сразу обращала на себя внимание его уверенность в себе, в незыблемости собственного превосходства. Об этом красноречиво говорили глаза, взгляд ироничный и отчасти злой, которым он готов был сначала уничтожить собеседника, затем потоптаться на его могиле, произнести заупокойную молитву для порядка и только уже потом с сознанием выполненного долга отправиться домой. В этом я убедился еще тогда, в августе, в пасмурный дождливый день у Белого дома на берегу Москвы-реки. Да, это был тот самый Митя, которому так не понравились мои кальсоны. Кстати, я их не ношу с тех пор.

Выйдя на авансцену, Митя огляделся по сторонам, зевнул, затем высморкался в скомканный клетчатый платок и только тогда обратился к публике:

— Итак, граждане, если нет возражений, мы начнем. — При этом глаза его уперлись в первый ряд партера, а лицо выражало скорее вежливый вопрос, чем утверждение. Но вот он радостно кивнул и вслед за тем не торопясь продолжил: — Так вот, я и говорю. Есть мнение, что можно обойтись без всех этих привычных атрибутов бюрократии и партгосноменклатуры. Что имеется в виду? Столы, покрытые сукном, фанерная трибуна, портрет вождя где-то там, на заднике. — Не оборачиваясь, он ткнул пальцем в огромный занавес, маячивший за его спиной. — Не надо нам ни этих графинов с кипяченой водой, ни опостылевших выборов президиума, ни мордобоя при обсуждении повестки дня. Оставим это убогим оппонентам. Нам же давно пора перейти к реальной демократии.

— Браво! Бис! — послышалось с галерки.

— Благодарю. Благодарю. — Ведущий собрание раскланялся. — Маэстро, партийный гимн!

Все встали. Раздался нестройный хор голосов, по счастью заглушаемый звуками из оркестровой ямы… Пока присутствующие разевали рты, я все смотрел по сторонам, пытаясь разглядеть кого-нибудь из тех, кто в августе, под моросящим дождем, готовый ко всему стоял у Белого дома. Но то ли, распевая гимн, человек так преображается, что начисто теряет привычные черты, то ли тех, с баррикады, попросту здесь не было. Вот только голова приват-доцента с зияющей проплешиной посреди затылка маячила впереди, прямо перед сценой…

Когда в последний раз звякнули медные тарелки и что-то невнятное пропел басовитый геликон, публика стала вновь рассаживаться. Митя дождался, когда зал успокоился, а вслед за этим объявил:

— Следующим номером нашей программы… Гос поди! Да что я говорю! — Митя очень уж картинно, по-бабьи всплеснул руками, словно оправдываясь, и продолжал: — Мы ведь уже договорились. Не будет ни апрельских тезисов, ни программы партии. Зачем нам эта головная боль? — и сделал приглашающий взмах рукой, слегка наклонившись в сторону партера: — Илья Борисыч, окажите милость! Убедительно прошу!

Все снова встали. Зал взорвался овацией. Это продолжалось несколько минут. Илья Борисович тем временем поднялся по ступеням и вот теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу, на сцене. Видимо, сознание неизбежности подобного проявления всеобщего восторга не вызывало у него положительных эмоций. Слиться с массой, лобызаться с кем попало, быть ослюнявленным с головы до ног — такая перспектива его не увлекала. Самое главное — сохранять дистанцию. Надо дать понять, кто он и кто они. Впрочем, для демонстрации единства и сплочения можно было изредка и отступить от такого правила — вот, скажем, в августе, на берегу Москвы-реки…

Овации, как по команде, стихли. Публика заняла свои места. Зал замер в ожидании. Что-то будет… И он сказал:

— Дамы и господа! Коллеги! В этот торжественный момент, в эту годину тяжких испытаний, когда решается судьба не только нашей партии, но всей страны, я обращаюсь к вам с призывом: все на выборы!

— Бис! Браво! — раздалось из зала.

Оратор переждал овации и продолжал:

— Нам надо отбросить взаимные претензии и разногласия. Забыть про гнусные оскорбления, кровные обиды и грязные плевки. И, невзирая на превратности судьбы, идти вперед, к светлому зданию всеобщего благоденствия и свободы. Пойдем же все вместе, в едином порыве, нас никому не запугать!

— Мы с вами, Илья Борисыч! — донеслось из разных концов зала.

— Спасибо! Спасибо вам, друзья! — Илья Борисович вынул платок и приложил к глазам, делая вид, что прослезился. Затем, немного помолчав, он продолжал: — Впереди у нас серьезная, напряженная работа. Я допускаю, что не каждому из здесь присутствующих она окажется по силам, по плечу. Однако на место упавшего бойца сразу же встанет другой. Случайно оступившегося мы поправим. Ну а предателям место у расстрельной стены! — И тут же, криво улыбнувшись, уточнил: — Я, конечно, фигурально выражаюсь.

— Долой! Долой! — кричали из зала.

А я подумал: до чего ж красиво, чертяка, говорит! Наверное, юные студенточки в восторге от его лекций. И все же… И все же должен откровенно вам признаться, я даже думаю, что это кого-то огорчит: речь лидера не произвела на меня желаемого впечатления. То есть ничего особенного я не ожидал, однако надеялся разъяснить для себя кое-какие краеугольные вопросы.

Увы, мэтр по сути так ничего и не сказал. Мышление лозунгами меня ничуть не возбуждает. Я глух к сентенциям, основанным на весьма поверхностных, очень приближенных знаниях, и совершенно равнодушен к выводам, если так и не услышал аргументов. Увы и ах! Каюсь, я, кажется, даже задремал…

— Делай раз!

Я вздрогнул. Да нет, даже подскочил на месте. Что? Где? Кого? Я открыл глаза.

Тут снова повторился крик:

— Делай два! — и вслед за тем стоящий посреди сцены Митя поймал брошенную ему из-за кулис пачку на первый взгляд то ли входных билетов, то ли прокламаций, сорвал упаковку и, размахнувшись, что есть силы, бросил в зал.

И тут же снова кто-то крикнул:

— Делай три!..

Пачки летели одна за другой и тут же переправлялись в зал, веером разлетаясь над головами публики. Но удивительно дело, еще в полете бумага зеленела на глазах и даже кое-где на ней проступали водяные знаки.

— Класс, класс! — восхищенно закричали в зале, пытаясь поймать летящие листы.

Тут даже в задних рядах произошло движение. Оттуда послышались радостные голоса:

— Стой!

— Погоди!

— Да это ж доллары!

Тем временем сидящий в партере солидного вида гражданин вскочил на спинку кресла, подпрыгнул верх и вырвал из потока летящих ассигнаций целую пачку, еще нераспечатанную и с надписью на непонятном языке. Рухнув с двухметровой высоты на головы соседей, даже не извинился, а стал срывать банковскую упаковку. И вдруг как заорет:

— Мать честная, да здесь же фунты стерлингов!

На галерее начался переполох. Самые нетерпеливые уже пытались перелезть через барьер и прыгнуть вниз. На их счастье, вмешались бдительные контролеры. Тут же раздались разгневанные голоса:

— А нам!

— А как же мы!

— Пустите нас в партер, а то ведь не достанется!

Так начиналась фракционная борьба…

Не без труда выбравшись из зала, я поспешил в буфет, рассчитывая, что стакан холодной сельтерской внесет некую ясность в мой ум и даже позволит разобраться в происшедшем. Немало проплутав, поскольку не у кого было спрашивать дорогу — ни в коридорах, ни в фойе уже не осталось ни души, — я, наконец, нашел что было нужно.

На первый взгляд буфет был пуст. Вот только бармен неторопливо разбавлял водою пиво, нахально глядя мне в глаза. Воняло тухлой колбасой. Витрину украшали засиженные мухами бутерброды с сыром…

— Что, не досталось? — послышалось позади меня.

Я поглядел по сторонам. В дальнем углу за столиком сидели Илья Борисович и Митя, вполне довольные собой. Ну да, уже успели принять по рюмке коньяка…

— Так что же, ты совсем пустой?

Нет, одной рюмкой здесь не обошлось, судя по развязному тону.

— Да ладно тебе, Митя! — усмехнулся Илья Борисович. — Не видишь, человек в расстройстве. Кстати, рановато покинули зал. Там вот с минуты на минуту начнутся выборы, как же без вас?

Собутыльники расхохотались.

А мне захотелось им сказать… Сказать непременно грубое и едкое, так чтобы… И я сказал:

— По-вашему, это и есть подлинная демократия?

— Ну да!

— То есть ничего отвратительнее не смогли придумать?

— Да что пристал? — оскорбился Митя. — Не знаешь, что ли? Народ выбирает тех, кто им будет управлять. Все по закону, согласно процедуре…

— Митя, не спеши, — вмешался Илья Борисович. — Товарищу надо разъяснить не торопясь. Он ведь у нас, насколько помню, из Саратова?

— При чем тут Саратов? — озлился я. — Вы мне по сути готовы отвечать?

— Извольте! — еле сдерживая улыбку, согласился Илья Борисович и налил мне рюмку коньяка.

Я залпом выпил коньяк и так сказал:

— Вот предположим, я дурак.

Тут Митя радостно осклабился. Впрочем, ничего другого я не ожидал.

— Да, да. Дурак дураком! И доверяю вам, умным, представлять меня во власти. Проще говоря, от моего имени руководить страной.

Илья Борисович одобрительно кивнул. Митя на этот раз не нашел, что возразить.

— Итак, допустим, что на выборах я проголосовал за вас. Из всех предложенных мне кандидатур выбрал столь милые мне, узнаваемые лица. — Тут я не смог удержаться от иронии. — Так вот не кажется ли вам, что здесь налицо противоречие? Способен ли дурак отличить умного кандидата от такого же дурака, как он?

— Утрируете, любезный! — сказали оба кандидата в унисон. Мне даже показалось, что слегка обиделись.

— Ладно. Пусть я немного упрощаю. Что ж, давайте усложним. — Я не хотел сдаваться. — Тогда такой вопрос: способен ли не сведущий ни в политике, ни в экономике человек выбрать из предложенных ему разными кандидатами программ одну, самую лучшую? Ту, что обеспечит процветание его страны?

— Да и не надо! — буркнул Митя.

Признаться, такой наглости я даже от него не ожидал.

— Тогда зачем же выборы? Зачем эти манипуляции с валютой?

— Вот вы опять ничего не поняли. — Илья Борисович явно огорчился. — Конечно, есть разные способы захвата власти. Но предпочтительнее захватить власть демократическим путем.

— Да где же в этом демократия?

— Сам, что ли, не видишь? — не удержался Митя. — Ты посмотри в зал, ведь в этом участвует весь народ. Ну, если не весь, то лучшие его представители, элита!

Это слово, «элита», Митя произнес с особым придыханием. С таким чувством принято читать молитву, с такой убежденностью идут на эшафот… Честно скажу, я сразу не нашелся что сказать. Сидящих в зале я не знал, разве что видел их горящие глаза, видел загребущие их руки, набитые валютой их карманы… А что, может, он и прав. Может быть, это и есть элита? Вот просто так, без доказательств, по определению…

Я чувствовал, что выгляжу как последний идиот. Вот показалось, что опровергну на раз-два, с говном, что называется, смешаю, а что выяснилось? Похоже, стало всем понятно, что и страны не знаю, что не понимаю свой народ… Так что ж тогда я рвусь в писатели, если до понимания не дорос?

В этот самый момент в буфет ворвалась полураздетая, растрепанная дама, а вслед за ней гражданин с подбитым глазом. Дама, размахивая ассигнациями, на бегу кричала:

— Илья Борисыч! Это произвол! Мы с Петр Иванычем за вас проголосовали, все честь по чести, а теперь вот узнаем…

— Да, узнаем, — вторил ей подбитый.

— Узнаем, что всем достались доллары и фунты, а нам с Петром Иванычем поганые рубли…

— Да, только рубли! — подтвердил Петр Иванович. — И отчего ж такое к нам неуважение?

Даму попросту выворачивало наизнанку. Было очевидно, что желчь уже переливается через край и не найдется во всем свете подходящей силы, которая смогла бы компенсировать пережитое дамой унижение.

— Раньше надо было смотреть, чего берешь, — не удержался пьяный Митя.

— Цыц! — Илья Борисович бросил на Митю гневный взгляд и обернулся к пострадавшим: — Ксения Тимофевна! Голубушка! Было бы отчего переживать. Сейчас все вместе отправимся в ближайший банк и обменяем все по курсу. Делов-то! — Он нежно улыбнулся.

— Нет, это дело не пройдет, — вскричала дама. — Шмольцу вон достались евро, Букшанским выплатили в шекелях, а нам при всем честном народе… — Дама рухнула на стул и зарыдала.

— Но, Ксения Тимофевна! Теперь уже поздно все переиграть. Я же не могу аннулировать ваш голос.

— Смею заметить, два полновесных голоса, — прохныкал Петр Иванович.

— Тем более, — развел руками Илья Борисович. — Вот ведь оказывается, что целых два…

— Я требую отменить результаты выборов! — сквозь слезы прокричала дама. — Если не отмените, я дойду до прокурора!

— Да что там прокурор! — хохотнул Митя. — Давай уж сразу в Европейский суд.

— И до Европы дойдем, не беспокойтесь, — встал на защиту жены Петр Иванович. — Вы еще не знаете, на что Ксюшенька способна.

— Господа! Господа! Давайте не будем впадать в крайности. — Илья Борисович в меру своих сил пытался как-то разрулить эту ситуацию. — Даже в столь трудных обстоятельствах вполне возможно отыскать консенсус.

— Чего, чего? — снова завопила дама. — Отобрали мою честь, а взамен предлагаете консенсус? Да пропади он пропадом со всеми вами! — Ксения Тимофеевна вскочила со стула, гордо вскинула голову с истерзанной прической а-ля мадам Помпадур. — Петенька! За мной! Пойдем искать другую партию. С этими жлобами нам не по дороге. Пусть подавятся!

Супруги вышли вон, унося с собой рубли, а Илья Борисович так и остался стоять, почесывая голову. Затем посмотрел на Митю:

— Митя! Куда подевались доллары? Почему на этих не хватило?

— Да ладно вам! Что мне кидали из-за кулис, то и раздавал. При чем тут я? Надо спрашивать у спонсоров.

— Как же, у них спросишь, — мрачно подвел итог разговору мэтр.

А я, как был недоумении, так и остался при своих. Ни договора с издательством, ни хоть каких-то привилегий… Ну вот зачем приперся? Ведь сколько раз твердил себе: не суйся ты в политику! Да пропади они все пропадом — и съезд, и выборы, и эта парочка поддатых демагогов! Все кончено…

15

Пойду просить политического убежища! Так я и решил. Просто сил никаких нет ждать. Ждать, когда за тобой придут, предъявят мятую бумажку с надписью «Десять лет с конфискацией всех рукописей», да еще с пожизненным запретом на профессию. Ну а затем…

А что мне делать, если книги не печатают, не ставят пьесы? Чуть что не так — затаскают по судам. Нет, с этим следует кончать! То есть или — или. Если есть подозрения, пусть скажут мне в глаза. Я даже был готов явиться к ним с повинной. Только вот в чем повиниться — этого не знал. И так и сяк анализировал события последних дней, прикидывал, кому мог невзначай перейти дорогу, но, сколько ни копался в памяти, ничего внятного в голову не приходило. Разве что перед Тасей виноват. Но и она тоже хороша, зачем наябедничала на меня княгине? А впрочем, было все это уже давно, даже не очень верится, что было.

Господи, прости меня и помилуй за то, что согрешил. Самое ужасное, не знаю, в чем мой грех. Однако чувствую, что возмездие неотвратимо… Вот-вот что-то жуткое произойдет… Бог мой, я сойду с ума! В сущности, остается лишь одно — взять револьвер и застрелиться… Нет, это уже было, нельзя же каждый раз…

Да, все бы оказалось очень просто, если бы на меня донос кто-то написал. Тут все понятно, даже признания не требуется. А так, гадай или не гадай, но все равно выгадать, похоже, не удастся. Как говорится, от судьбы да от сумы…

На том и порешил. Оделся, сложил в портфель рукописи, мыло и мочалку, две смены нижнего белья, осколок от булыжника на Малой Бронной и пошел.

Правду сказать, первая мысль была — пойти сдаваться. Но останавливало сомнение: а с чем бы я пришел? Нет ни задокументированных фактов, ни письменных показаний свидетелей. Еще за психа ненормального сочтут, а там недалеко и до шестой палаты в Кащенке.

Столь же наивным было бы намерение доказать, что кто-то меня преследует по политическим мотивам. Какие тут еще мотивы, какие убеждения? Я бы по этой теме и двух слов не смог связать. Ну монархист, не либерал. А вам какое дело?

И тут вдруг захотелось мне домой. Ужасно захотелось, мучительно, отчаянно и даже нестерпимо! Чуть ли не бегом добрался до посольства.

— Здравствуйте! — Это я им говорю.

— Здоровеньки булы, пане добродзию, — вежливо мне отвечают.

— Тут такое дело у меня… домой хочу.

— Та скатертью дорога, — говорит один из них, криво улыбаясь.

Это как же их понять?

— Вы, видимо, не знаете. Но дом мой в Киеве, — поясняю.

— Ха, подивитися! Москали всю незалежную скупили. — Эти ржут.

— Да свой я, киевский! — убеждаю. — Вот и паспорт мой.

— Ну що вы брешете? Видали, вин з Киеву. — Похоже, один из них не на шутку разозлился. — А чому ж зараз говорити не на ридной мови, а на тарабарском языке?

— При чем тут мова? Я с детства на русском говорю.

— Що вин казав? — спрашивает другой.

— Говорит, що вин залетный.

— Та гони в шею этот сучий хвост!

— Как это в шею? В Киеве у меня семья!

— Та не журись. Найдешь себе другую кралю.

— Да что же это такое, в самом деле! Вы что… вы разве не слыхали про Киевскую Русь?

— Бачь, Опанас! Во гарно брешет!

Да провались оно! Я повернулся и, не прощаясь, пошел прочь.

— Хай живе вильна Украина! — послышалось мне вслед.

Податься, что ли, в монастырь? Нет, лучше в скит. Только чтоб рядом ни живой души на десять… нет, на двадцать километров.

Или сбежать в Париж? А что, может, удастся там о Кире что-нибудь узнать? Вот только хорошо бы с рукописью для начала разобраться.

Снова иду в издательство. Шестой этаж. Направо до конца. Бюро претензий. Этот, которому я пять баксов дал, сразу же меня узнал, без очереди к даме пропускает. Всегда бы так! Бледная дама под фотографией мужика в шинели говорит:

— Роман ваш отдан на отзыв в одну солидную организацию. Вы же у нас зарубежный автор? Так вот и надо бы определить, нет ли в тексте неустранимых искажений языка, двусмысленных оборотов, непонятных русскому читателю, завуалированного мата… А то ведь кто вас, незалежних, знает…

Ладно, иду по указанному адресу. А там вахтер. Стучусь. Прошу, чтобы впустили. Отвечает:

— Не положено.

— Но мне же очень, очень надо!

— С письмом сопроводительным приходи. Чтоб было по всей форме — на бланке с гербовой печатью и чтобы начальство подписало.

— Да нет у меня ни одного начальника!

— Как же так? Без этого нельзя.

— Я сам по себе. Пустите!

— Говорю же, не положено.

— Да там ведь обсуждают мой роман.

— Какой такой роман? Ничего не знаю…

Думаю, может, копию рукописи предъявить. Пусть с паспортом сравнит. Только как авторство ему докажешь, если подписался псевдонимом?

Тут дело вот в чем. Еще когда знакомился с книгами того однофамильца из музея, возникла страшная мысль. Ведь что может получиться — его неудачи могут приписать мне, ну а моя слава достанется умершему. Этого я не должен допустить. Поэтому и придумал псевдоним — Михаил Покровский. Так оно надежнее. Да только каждому балбесу всего не объяснишь…

— А если… — Тут я достал доллар из бумажника.

— Однако это же тебе не ресторан, — поначалу обиделся вахтер, а потом глянул на купюру повнимательнее и заулыбался. — Да, знаешь ли, бывали времена! Случалось, я за вечер столько набирал… А при теперешней инфляции… Да что тут говорить, профукали Россию…

— Так что же делать-то?

Не стану хорошего человека выдавать, но выход нашелся без труда — сбегал я за бутылкой в ближайший магазин и вот тихонечко, опасливо озираясь по сторонам и вздрагивая при каждом стуке, поднимаюсь по лестнице на второй этаж и по ковровой дорожке направляюсь в зал. Вроде бы там и проходит заседание здешнего ученого совета.

Сначала длинный коридор. Стены увешаны дипломами и благодарственными грамотами за достижения в деле улучшения родного языка. Потом огромное фойе — тут не до грамот, потому что по стенам сплошь бородачи в тяжеловесных рамах, начиная с Кирилла и Мефодия. Кто знает, возможно, борода у них нечто вроде отличительного знака, ярлыка. Нет, скорее уж памятной медали. А как еще может выглядеть медаль почетного строителя, если речь о строительстве языка?

Я перед входом в зал. И вот, прислонившись ухом к двери, внемлю доносящимся из зала голосам. Ну что поделаешь — попросту подслушиваю.

— Шутки шутками, уважаемые господа. Но как же так случилось, что наши признанные классики не смогли ничего такого написать? Да что писатели… ведущие литературоведы эту тему просмотрели. А ведь какие люди, какие имена! Ну, им-то, может, и простительно, коль выше крыши заняты работой, им еще изучать и изучать. Что Пушкин, что этот… как его… Федор Достоевский. Тут в общем-то понятно. А вот ведущий наш литературоведческий журнал с его многочисленной армией исследователей — он-то, они-то что? Прогавкали, профукали, опять же просмотрели?

— Издеваетесь? Нам деньги нужно зарабатывать, семью кормить, а вы тут с каким-то неизвестным автором. Да кому он нужен? Говорят, написал что-то про Булгакова, про роман его с княгиней, ну так и что? Мало ли чего жулик нафигачил! Да я не сомневаюсь, что архивы подчистил, домовые книги заново переписал, поддельные княжеские письма разослал в музеи. Тьфу на него!

— Ну, это вы слишком! А я бы ему так сказал: как-то не верится, гражданин хороший. Слишком уж гладко у тебя, да и сюжет замысловатый. Ну очень это подозрительно! Такого в природе просто не бывает. Так что, извини, вынужден прийти к выводу, что ты списал. Но у кого?

— Да-да! Я тут припомнил «Тихий Дон». Конечно, сравнивать не собираюсь, но сказывали, что ту историю сочинил белогвардейский офицер. Так, может, это самое и здесь?

— Господа! Мы забываем о деликатных обстоятельствах. Как-никак речь идет о замужней даме, да еще княгине. Вряд ли ее любовник пользовался курьером, чтобы нежные послания передавать. Скорее всего, на то был телефон.

— Так, может быть, телефонистка?

— А это мысль!

— Да! Да! Представьте, старая дева, бывшая курсистка с неудавшейся судьбой. Случайно подслушала разговор. Затем телефон поставила на прослушку, записи расшифровала… Ну и вот!

— Он что же, за телефонистками ухлестывал?

— Кто? Автор?

— А как еще к нему такие записи могли попасть?

— Возможно, родственник Булгакова.

— Для справки сообщаю. Родственников автора в 1916 году в Москве не обнаружено. Однофамилец был. Торговал стерлядью, карасями и севрюгой.

— Да, благословенные были времена! Стерляжья ушица с расстегаями…

— А водочка! Водочка! Настоящая, смирновская, да со слезой…

— Да, были времена!

— Господа! Не отвлекайтесь. Тут, недалеко есть ресторан…

— А-а-а-а-а!!!

— Терентий Францевич! Что с вами!

— А-а-а-а-а!!!

— Да что случилось-то? Приснился нехороший сон?

— Вспомнил! Вспомнил я этого Михаила Афанасьича! Я ж его тогда в ухо укусил!

— Так, давайте все отмотаем на начало. Где и когда вы познакомились?

— Да знать бы я его не знал!

— И все же?

— В школе. За одной партой мы сидели.

— За что кусался-то?

— А ты как думаешь? За дело!

— Позвольте, господа! Однако из того, что автор наш укушенный, вовсе не следует, что он враль, плагиатор и вообще — что очень нехороший человек.

— А кто?

— Ну просто повезло. Набрел на интересную тему и совершенно случайно, подчеркиваю, случайно написал роман. Науке известны и не такие случаи.

— Так что же будем делать? Я вот не знаю — то ли порицание выносить, то ли благодарить за нужную работу…

— А кому она нужна?

— Да ведь интересно.

— Мне лично нет. С княгинями сроду не вожжался.

— Да она б тебе и не дала.

— Это почему ж такое?

— Да талантом ты не вышел.

— Это почему ж не вышел? Да ты ваще туда сроду не входил!

— Господа! Не будем ссориться. Литературные таланты — это тема следующего заседания. Итак, что будем записывать в протокол?

— Кхе, кхе… Позвольте мне.

— Просим, просим… Слово имеет Терентий Францевич…

Тут я уже не выдержал. Казалось, вот еще чуть-чуть — ударом ноги дверь вышибу и ворвусь в актовый зал. Что вы себе позволяете? Да как можно такое говорить о человеке! Что Шустер, что эти — вот опять про плагиат. Сами-то, наверное, списывали, а сваливаете на других. Да можно ли унижать такими подозрениями человека? И если бы не уважение к Кириллу и Мефодию… В общем, я осторожно приоткрыл дверь и в образовавшуюся щель просунул голову.

На помосте или, точнее, на эстраде — даже не знаю, как это следует назвать, — стоял докладчик. Розовощекий, с окладистой белой бородой, он словно бы перебрался сюда на время со «стены бородачей» — тех, что в фойе стоят… то есть висят на страже. Висят без отдыха, без сна. Телохранители словесности, блюстители знаков препинания, борцы за чистоту сравнений и метафор…

Некстати вспомнилась зеленая елка с золотой звездой, подарки от Деда Мороза и Снегурочки. Все это было. Это было когда-то, и верится, что еще придет зима. Само собой, если ничто не помешает. Погода, ведь она нередко извивается ужом — вот ждешь от нее трескучего мороза, снега, а она неожиданно дождями поливает. Ну вот и тут, вместо того чтобы чирикать по-воробьиному, докладчик разливался соловьем:

— Господа! Как вам должно быть хорошо известно, культура постсоветская гетерогенна. Складывающийся в рамках гибридного регистра понятный большинству присутствующих в зале узус зависит фундаментальным образом от соотношения книжного и некнижного языков. Не буду вам напоминать, что признак книжности — это основное отличие языков в сознании носителей.

— Верно! Правильно! — кричали из зала.

— Можем ли мы утверждать, что представленный материал соответствует священному для нас принципу книжности? Нет и еще раз нет! Готов повторить это в любой аудитории и на любом европейском языке — от древнефламандского до идиш.

— Браво, мэтр! — послышалось из третьего ряда.

— Скажу больше. Автор романа — это вредный сорняк, который вреден для всех, вне зависимости от литературных предпочтений. Сорняк, который губит русскую литературу. Да что тут говорить — он губит все! Причем проблема не в порочной идеологии, потому что никакой идеологии в романе нет, а в завиральных идеях, которые, как у всякого мошенника, взяты напрокат неизвестно где и у кого и непонятно для какой цели.

— Требуем расследования! Плагиат здесь не пройдет! — закричали в зале.

— Переходя к сюжету, считаю необходимым особо подчеркнуть, что тема рукописи надумана и неоригинальна. А потому нет никаких оснований утверждать, будто представленный на наше рассмотрение материал является значительным достижением в области словесности. В конце концов, да мало ли с кем эта княгиня спала! И что же, о каждом таком случае следует писать роман?

— Запретить! Забаллотировать! — неслось из зала.

— Мало того что автор предает огласке интимные моменты жизни уважаемых людей, так он еще набрался наглости рассуждать об исторических реалиях державы. Да что рассуждать, даже делать выводы. Господа, но так нельзя! Мы не позволим выскочкам замахиваться на величие России!

Тут кто-то врубил гимн. Все как по команде встали…

— Кому еще там неймется! Что за шутки, господа? — судя по тону, возмутился ученый секретарь. — Немедленно уберите музыку.

В задних рядах возник переполох. Кто-то охнул, получив под дых, кому-то стало плохо… Но вот злоумышленника вывели, все успокоились. Тут я почувствовал — либо сейчас, либо никогда. Ворвался в зал и, выбросив руку в направлении трибуны, заорал:

— Вот вы, знатоки узуса и книжного регистра! Вы, претендующие на звание хранителей русского языка!

Попробуйте! Попробуйте написать что-нибудь получше! Да будьте вы так же талантливы, как Куприн, Бунин и Максим Горький, вместе взятые, вам и тогда это будет не по силам. А потому что все нужно пережить. И войну, и морфий, и возвратный тиф… Только тогда удастся рассказать и о загубленной любви, и о стране, и о своей несчастной жизни. А иначе… — тут я запнулся, не зная, что бы еще пообиднее сказать, — а иначе не выйдет ничего, кроме очередной, никому не нужной, бездарной диссертации!

Задние ряды в едином порыве поднялись. Раздались аплодисменты, переросшие в овацию.

— Просим! Просим!

Чего просят, я был не в состоянии понять. Только вежливый жест ученого секретаря разъяснил ситуацию: меня приглашали занять место на трибуне.

Я нерешительно двинулся в направлении докладчика, который от неожиданности происшедшего словно бы проглотил язык, к тому же напрочь потерял способность двигаться. Но вот я сам подошел к нему, и что же вижу? К моему изумлению, докладчиком и в самом деле оказался мой одноклассник по киевской гимназии. Тюря… Тюря… Какая же у него была фамилия? Знакомую личность не могла скрыть даже крашенная перекисью кудлатая борода — продукт поклонения моде середины девятнадцатого века. «Вот ведь свезло!» — чуть было не воскликнул я, но что-то во взгляде одноклассника заставило удержаться от объятий. И еще подозрение возникло. Выходит, и его переместили во времени на несколько десятков лет? В прежние-то годы зарабатывал на жизнь в бульварной газетенке, а теперь вот на передний край науки перекинули. Судя по всему, неплохо здесь устроился.

Я сдержанно произнес:

— Ну, здравствуй, Тюря!

— Убедительно прошу вас не морочить голову, — был его ответ. — Вы, собственно, кто такой?

— Ну как же, Тюря! Неужели ты меня не помнишь? — Честно скажу, я был огорчен столь скверным состоянием его ума. — Это же ты, сидя рядом на передней парте, то и дело меня в задницу щипал. А когда училка реагировала на крик, объяснял ей, что это я с младенчества такой неизлечимый неврастеник.

Дальше было вот что. Докладчик густо покраснел и спрятал за спиною руки. Надо полагать, подальше от греха. Понятное дело, что я поруганный свой зад не собирался предъявлять, да это наверняка оказалось бы излишним. Потому что задние ряды и без того просто уже корчились от смеха. А уважаемый докладчик, сбежав с трибуны, ринулся к дверям, теряя с каждым шагом крашеные волосы из бороды и свой авторитет среди научного сообщества.

Ну вот и нет его, исчез в дверях. Мир твоему словесному праху, неусыпный труженик и организатор литературного процесса! История твоих стенаний не забудет! А знатные бородачи там, на стене, твое отсутствие как-нибудь перенесут.

Ко всему этому надо бы добавить, что положительного отзыва на роман я не получил. Говорят, рукопись где-то затерялась. Нет! Еще раз пережить скитания по редакциям, пьянку с рецензентом, опять выслушивать суждения литературных бонз… Нет, это без меня. Увольте, граждане, увольте!

Осталась последняя надежда — обратиться к олигарху.

16

Как я попал к олигарху на прием, пусть остается тайной за семью печатями. А то ведь не позавидуешь ему — от просителей да прожектеров еле успевает отбиваться. Скажу только — помогло то, что оба с Украины, и он, и я. Он, конечно, тут уже не первый год, но душа к родным местам не охладела, есть все-таки что-то общее у провинциалов, решивших покорить Москву. Не стану рассказывать и о том, как раздевали догола — в поисках кинжала или микрофона обшарили каждый миллиметр тела, от лодыжек до завитка волос на моем затылке. Слава богу, что догадался накануне принять душ! Да что уж говорить — теперь опять тащиться в баню. В общем, после унизительных процедур и заполнения анкеты взяли подписку о неразглашении — как без этого? — и провели в рабочий кабинет.

Если в обыкновенных людях привлекают нередко глаза, иногда нос, на худой конец, оттопыренные уши, то этот гражданин имел, без сомнения, незаурядную верхнюю губу. Мало того что верхняя губа была впечатляющих размеров и довольно изысканных форм, она весьма удобно, по-домашнему расположилась поверх нижней, время от времени чуть уточняя позицию, дабы приладиться надежнее, и вместе с тем демонстрируя привычное состояние блаженства и уверенности в перспективе своего хозяина. Мне почему-то показалось, что вот-вот, следуя доселе не разгаданной закономерности, из-под нее выскользнет косточка какого-нибудь диковинного плода, элегантные пальчики бережно отринут ее на тщательно подготовленную почву, пройдет мгновение — а что такое мгновение по сравнению с вечностью, как не целая жизнь, — и косточка даст урожай. И можно будет снова вкушать. Вкушать и наслаждаться.

Впрочем, решающей приметой в его внешнем облике была вовсе не какая-то часть лица. И конечно, не тщательно ухоженное, подогнанное под общепринятые образцы солидности и нужных габаритов тело. И даже не румянец, нежный в периоды умиротворения и душевной благодати, но, несомненно, варено-свекольного происхождения за минуту-другую до того, как следовало бы идти на таран. Все это оставалось не более чем предварительным наброском личности, весьма далеким от анализа истинных ее достоинств. Но что там находилось у него внутри, какие страсти бушевали, какие грандиозные проекты прорабатывались, об этом не берусь судить. Просто потому, что прежде надо бы поближе познакомиться, как-то расшевелить его, заставить проявить душевные качества, тщательно скрываемые от своих сограждан. Ох, непростая это задача — понять, как заурядный фарцовщик стал денежным мешком.

Впрочем, особо напрягаться для установления контакта не пришлось, поскольку был у меня в заначке один вопрос, который просто обязан был задеть олигарха за живое.

С этого я и начал. Спрашиваю, даже не успев присесть, от самого порога:

— Как же так? То есть кто же вместо валюты подложил рубли?

— Какие еще рубли? — Вижу, что олигарх хоть и не врубается, но уже слегка задет моим вопросом.

— Да вот ведь, на съезде нашей партии. Илья Борисыч готов был со стыда сгореть, лишь бы не смотреть в глаза униженным и оскорбленным.

— Кому это? — Олигарх уже смущен.

— Будто не знаете?

— Кого?

— Ксению Тимофевну и Петра Иваныча. Даму, кстати, до невероятной степени унизили, то есть растерзали почти что догола.

— Ужас-то какой!

Вижу, что еще чуть-чуть и будет нужный результат. Я продолжаю:

— Мало того, некто весом в полтораста килограммов, получив рубли, от расстройства придавил собой десятый ряд партера.

— Да в чем дело-то? — Он уже почти кричит.

— А в том, что обещали твердую валюту, а на поверку привезли рубли.

— Ничего не знаю, — облегченно вытирает пот. — Сам доллары в коробку из-под соковыжималки положил. Ну не будете же вы требовать, чтобы я еще и вез, и раздавал? У олигархов так не принято.

— В столь важном деле можно было бы и поступиться принципом.

— Да кто же знал?

— А надо было знать!

— Ой! Только не давите! Все это ерунда. Ксению эту вашу приоденем, а придавленным заплатим за ущерб. Так что ничего особенного не случилось.

— Как это не случилось? — картинно возмущаюсь. — Обиженные грозят обратиться в суд.

— Ну, это и вовсе не проблема, — улыбается.

— Мало того, переметнулись к нашим конкурентам, — продолжаю.

— Это к Гришке, что ли? Да у него не партия, а форменный дурдом. Набрал бродяг где-то подзаборных и с ними нянчится…

— А имидж? Вас не волнует, как люди будут говорить о партии?

— Имидж мы подправим. У меня свой телеканал, газеты, радио. И нечего бояться — после ухода нескольких придурков партия только крепче станет. Крепче и благонадежнее!

Ничто его не проймет. Смотрю, улыбка во весь рот, вот потянулся, закинул руки за голову и говорит:

— Кстати, я вижу, вы и в политике, и в людях разбираетесь. А не хотите поработать на меня политтехнологом?

— Зачем это? — К такому предложению совершенно не готов.

— Как это зачем? За бабки… Нет, нет, не за деревянные.

— А не могли бы пояснить, что за технология?

— Ну как же, это просто! — Поглядел на меня эдак снисходительно и говорит: — Речь, в сущности, идет о том, чтобы общественное мнение скорректировать, как говорят, направить в нужное нам русло. Что я имею в виду? Ну, скажем, организовать акции протеста или наоборот — всенародную поддержку. Для этого используются не только газеты или телевидение. Нужно поработать и с начальниками на местах. Следует привлечь на свою сторону журналистов из газет другого направления, кое-кого из социологов… Есть и более тонкие методы. Ну вот хотя бы — я спонсирую премию по литературе. А как известно, кто платит, тот и заказывает музыку. — Вот хитро щурит глазки, усмехнулся. — Понятно, что премию получит нужный человек. Но дело, конечно, не только в материальной, что называется, поддержке, а в том, чтобы поднять его авторитет, добиться, чтобы его слушали разинув рот, верили всему, что он ни скажет. Вы же понимаете, сам я не могу этим заниматься. Да и не специалист я в деле одурачивания. Ну так как?

Вижу, улыбается, а мне что-то не по себе от его слов. Конечно, премия — это престижно и приятно, но вот благодаря кому, чему? Быть награжденным наравне с каким-то бездарем, который обслуживает олигарха?

В принципе я бы не против, поскольку мой бюджет уже трещит по швам. Но дело даже не в том, что есть сомнение — справлюсь ли с этой неизвестной мне задачей? Тут сразу вспомнилось, как подрядился сторожить музей. Сначала тоже зарплату обещали, в итоге выплатили девками. А ну как тут?

— Я бы предпочел сразу и всю сумму, — говорю.

— Какую еще сумму? — недоумевает.

— Да вот, чтобы информацию попридержать.

— Вы это о чем? — Вижу, насторожился олигарх.

— О том, как обещали доллары, а заплатили деревянными рублями.

Вот краской налилось лицо, из глаз — то ли искры, то ли молнии. Ну словно бы возник из преисподней.

— Что вы себе позволяете? Да я прикажу вас выгнать вон!

Он потянулся к кнопке вызова охраны, а я подумал: видимо, слегка переборщил. Нет, даже не слегка, а очень, очень сильно. Закрыл глаза. Ой! Что-то сейчас будет…

Но вот слышу:

— Ладно. Пошутили, и довольно. К счастью, у меня полный порядок с чувством юмора. Так все-таки что нужно от меня? Какие просьбы у Ильи Борисыча?

Что ж, это вполне разумно, олигарху ни к чему скандал, потому и пытается свести все к шутке. Да просто хочет избежать излишнего внимания широкой публики. Только недоумку могла в голову прийти чудовищная мысль — попытаться добиться своего с помощью скандала.

В общем, стою и не знаю, что сказать. Да не собирался я ни врать, ни шантажировать. Рассчитывал, что сам земляку что-нибудь предложит. Гляжу на его верхнюю губу и думаю: ведь все равно не выгорит, чего ни попроси. Ясно же было как божий день от самого порога. Тогда зачем все это? Сказал бы «здрасте», повернулся бы и адью, прощай! Прощай, надежда! Прощай, роман! Несбывшиеся желания, прощайте!

И отчего вдруг такое ощущение возникло? Да вроде бы совсем из ничего. Подумаешь, не понравилась верхняя губа! И все же… И все же, допустим, он поможет мне с романом. Допустим, даже рекламу сделают, прославят мое имя, растрезвонят обо мне на радио, на телевидении, в газетах. И буду я ему по гроб жизни благодарен. Причем со всеми неизбежными последствиями — уж это не хотелось бы перечислять. Пусть так. Ничего тут не поделаешь…

И вот стою я у порога, гляжу на эту верхнюю губу и представляю, как все могло бы быть. В деталях представляю, каждое слово, до последней буковки, до хитрого прищура глаз и снисходительной улыбки на его лице. И надо это мне?

— Здрасте! — говорю, затем поворачиваюсь и ухожу.

Только бы сегодня женский день не оказался в бане!

Так все и произошло, то есть ушел, не добившись ничего. Был ли разговор, не был ли — да это и не важно. Что уж тут говорить, если продолжаю сам себе то и дело удивляться. Вот вроде бы готов душу заложить, чтобы опубликовать роман. А вслед за тем начинаю сомневаться — стоят ли успех у публики и кое-какой достаток… стоят ли они того, чтобы ползать на коленях перед ним? Стоит ли такому продаваться? Стоит ли закладывать душу дьяволу?

Все дело в том — кому? Черти, они ведь тоже разные бывают.

17

Денег между тем почти не оставалось. Впрочем, как и надежд на изменение жизни к лучшему. Пришлось обращаться к проходимцу-маклеру. Тоже, конечно, не подарок, однако в издательских делах вроде разбирается, может что и подсказать. Тот принял меня, развалясь в диване, на подушках. Однако, угадав цель моего прихода, тут же отложил в сторону кальян.

— Ну что ж, очень, очень рад. Рад, что, наконец, решились. Я к тому, что могу предложить подходящий вариант. Учтите, это только для вас, со скидкой до двухсот процентов. — Маклер радостно ощерился.

— Так не бывает, — возражаю.

— Что ж, не устраивает двести, пусть будет пятьдесят. Какие могут быть претензии? Мои деньги — ваш товар. Но если вы получили шикарное наследство…

— Не в этом дело…

— Не в этом так не в этом. Я даже не стану возражать. — Тут маклер встал, видимо желая подчеркнуть торжественность момента. — Итак, внимание, вот что я предлагаю. Вы уступаете мне права на свой роман, а я выплачиваю за это единовременно… ну, скажем, пару тысяч баксов.

— Но это же воровство, грабеж средь бела дня! — От такой наглости я даже привскочил на месте.

— Ах, как же вы любите все преувеличивать! — Маклер недовольно сморщил длинный нос. — Я даже не успел всего сказать, а уже навешивают обвинения в членовредительстве, педофилии и еще бог знает в чем.

— Клевета! Я этого не говорил!

— Ну так я вас уверяю, еще скажете. Мой жизненный опыт подсказывает — в иных обстоятельствах и не такое произносят.

— Я вообще могу молчать.

— И правильно сделаете. Шустера никто не переспорит. Так вот, чтобы потом не обвиняли меня во всех смертных грехах… Тут в договоре, в пятом пункте. — Маклер близоруко напряг глаза, вглядываясь в текст. — Словом, если наберете за год требуемую сумму, сможете выкупить свой ненаглядный роман. Да, честно говоря, он мне и не нужен.

— Зачем тогда? — Я донельзя удивлен.

— Ах, господи! Да просто так, вложение капитала, не более того. Впрочем, вы в денежных делах профан.

С чем-то я могу и согласиться. Пожалуй, да, здесь я профан. Но в остальном… Прочие произнесенные маклером слова так и остались для меня загадкой. Увы, ясность наступила много позже. Ну а теперь что оставалось делать? В общем, договор я подписал.

— Кстати, — сказал маклер, помахивая листком в ожидании, когда высохнут чернила, — я тут прослышал, как встретили вас в родном посольстве. Ну просто ужас! Невиданное издевательство над достойными людьми. Как можно человека не пускать домой? — И, перестав махать, развел от удивления руками. — Так вот позвольте в знак нашей с вами дружбы и моего глубокого почтения преподнести… — Тут сунул руку в свой карман. — Вот вам наш, российский паспорт. Ну а второй пригодится на тот случай, если вдруг захотите от меня во Францию удрать. — Маклер хохотнул. — Здесь виза на целый год… Да, только вот с фамилией возникла неувязка. Видите ли, уже был один человек, ваш полный тезка, и притом, кажется, писатель. Так вот, я под другой фамилией вас записал. Чтобы, не дай бог, не возникло неприятностей от органов при пересечении границы. — Загадочно посмотрев в глаза, он протянул мне паспорта.

Я взял. Открыл тот, что для заграницы. На меня смотрело совершенно незнакомое, чужое лицо — то самое, что я узрел в витрине магазина при первой встрече с маклером. Немудрено, что под чужой фамилией. Подумалось: все лучше, чем ничего. Да и фамилия совпадала с псевдонимом — Покровский. Теперь, если что, не будет возникать сомнений в моем авторстве.

Ладно, Покровский так Покровский. Хорошо хоть, пополнился бюджет. Что ж, такое пополнение надо бы отметить — только уж наверняка не с Шустером. Тот небось рад был бы радешенек поддать на дармовщину. Однако жаль, пригласить-то больше некого. Вот говорят: не умеешь ты дружить. Это смотря что под этим понимать. Пустой треп, пересказ чьих-то шуточек, анекдоты с бородой — это без меня. Нет, в дружеском общении, в разговоре мне нужно найти свой интерес, нужно вдохновение. Только откуда его взять? Вот если бы повстречать ту блондинку из театра…

Так, не теряя надежду на возможность интересных встреч, оказался я в том самом кабачке, где успел отметиться с Перчаткиным. Пью виски, думаю о том о сем… И вдруг в зал ввалилась шумная компания. Время уже позднее, в прежние времена актеры после спектакля отправлялись в Дом актера — кто выпить, кто поужинать. Ну вот и эти, видимо. Теперь-то кабаки чуть не на каждом углу. Гляжу, глаз у меня наметанный — сразу вижу, что именно они, хотя в этом интимном полумраке, когда горят только тусклые плафоны вдоль стены, лиц невозможно разобрать. Сели за столик, что-то обсуждают. Им вроде бы смешно, а я как вспомню свой поход в театр, дискуссию с тамошним Евстафием, так сразу тошно мне становится. Что ж, еще виски заказал.

Сижу, слушаю музыку, однако чувствую — что-то здесь не так. Такое ощущение появилось, будто рядом остановился кто-то. Думаю, даже если с друзьями не везет, незачем знакомиться с каким-нибудь ханыгой из завсегдатаев. Если заговорит, сделаю вид, что не расслышал или просто со скуки задремал.

— С горя пьете или так? — А голосок такой, не сказать что тонкий, но очень ласковый, мужики вроде бы так не говорят.

Обернулся… Батюшки! Передо мной Софья, та самая, из театра. То есть не Софья, но как зовут, откуда же мне знать?

— Можно присесть? — спрашивает.

А я, старый болван, даже не привстал, чтобы подвинуть даме кресло.

Надо сказать, что вблизи она не совсем такая, как на сцене. Потому что грима нет? Пожалуй, да — грим некоторых старит. А тут юное, очень миловидное лицо, губы бантиком, тонкий прямой нос, светлые, чуть приглаженные волосы, пучком собранные на затылке. Так и смотрю на нее с раскрытым ртом.

— Это у вас после того случая или с детства? — говорит, присаживаясь.

— Вы о чем?

Смеется. Я бы тоже посмеялся, если б знал, что имеется в виду. Ах да! Видимо, тот скандал, что я учинил в театре.

— Вы уж меня простите, — говорю. — Зря все это затеял.

— Нет, почему же? Мне понравилось.

— Правда? А почему ж тогда кричали?

— Вы заметили? Даже не знаю… Все кричали, ну и я.

— Неужели я похож на соблазнителя?

— Вот вы о чем! Ну, если уж я сама села за ваш столик, так кто же кого тут будет соблазнять? — уже чуть ли не хохочет.

— Надеюсь, все же я… — пытаюсь подыграть.

— Ладно, пусть будет так. И чем собираетесь даму соблазнять? Кстати, я бы тоже выпила.

Виски — это не проблема. Официантка тут как тут. И после глотка скотча говорю:

— А я было подумал тогда, что, если встретимся случайно, обойдете стороной.

— Пожалуй, так и случилось бы, если бы не ваша пьеса.

— Что, понравилась вам? — Я в общем-то не удивлен.

— Очень! Да все наши в неописуемом восторге!

— И даже главреж?

— Ой! Только про него не спрашивайте. Я ведь из театра этого ушла.

— Да что случилось-то? Неужели я был прав?

— Все тютелька в тютельку! И распределение ролей, и постель…

— Выходит, постель вас разлучила? — улыбаюсь.

— Если бы… Скорее всего, он все это для проформы, понарошку, просто так. — Мне показалось, что слышу нотки сожаления.

— Да неужели?

— Ой! Не хочу об этом вспоминать.

— Так что, теперь вы без работы? — готов выразить сочувствие.

— Да нет, совсем наоборот. Я ведь после театрального училища играла в одной очень интересной мастерской, у своего приятеля. Он мой однокурсник. Теперь вот снова возвратилась туда. Кстати, наш худрук хочет с вами познакомиться, поговорить о постановке пьесы.

Странно, вроде бы должен радоваться, но почему-то язык не поворачивается благодарить за добрые слова. Еще совсем недавно мечтал о постановке, а вот теперь все словно сгинуло — нет никакого желания кого-то в чем-то убеждать, не вижу смысла тратить силы на бесплодные дискуссии. И даже вместе с актерами стоять на сцене в день премьеры и ловить восторженные взгляды здешней публики… Перегорело, ничего больше не хочу! Пусть «Гамлета» ставят с хеппи-эндом, пусть «Трех сестер» превратят в гулящих баб, пусть представляют на сцене лишь «перформансы». Мне побоку все это, мне это ни к чему. Не надо мне вашего театра! Так и сказал.

Вижу, что обиделась. Не за себя, а за театр.

— Ну, вы не правы. Нельзя же о театре судить по одному такому случаю. Конечно, многие теперь без ума от авангарда, но далеко не все. Да и причина этого прежде всего в отсутствии хороших новых пьес. Так мне кажется.

— Возможно, — говорю и тут же вспоминаю, что даже имени ее до сих пор не знаю. — Вы мне оставьте телефон, а я, так и быть, подумаю, стоит ли отдавать вам пьесу.

— Ладно, — отвечает мне с улыбкой. — Только вы не очень долго размышляйте.

Я подаю ей записную книжку, она что-то пишет. Говорит:

— Ну вот, пойду, а то мой худрук, наверное, заждался, — и посылает воздушный поцелуй кому-то за тем столиком, где сидят актеры.

Уходит. Вероятно, навсегда. Что ж, поручение выполнила, правда, нельзя сказать, что до конца. А потому что соблазнить автора, уговорив отдать театру пьесу, — это не так просто. Тут не обойтись без более близкого, даже интимного знакомства… Впрочем, может, я и впрямь еще подумаю. А пока раскрываю записную книжку, где красивым ровным почерком записан номер телефона, а под ним имя и фамилия…

Да, честно говоря, мне все равно — что Софья, что Екатерина. Пусть обе будут счастливы! А я уж как-нибудь…

18

В том доме на Большой Садовой, где я по ночам подрядился сторожить музей, жила-была девочка. Роста ниже среднего, телосложения хрупкого, я бы даже сказал, изящного. Но до того времени, когда можно будет рассуждать о ней как о красивой женщине, должно пройти еще лет пять, если не семь. Ну, в общем, девочка как девочка. Да я бы на нее даже не посмотрел, если бы не одно обстоятельство — звали ее… Кира.

Ну, Кира и Кира. Мало ли на свете имен? А эта — не дворянка, не дочь камергера и статского советника. И как ни старайся, не найдешь в ней знакомые черты. Однако воображение подсказывает то, чего, возможно, нет. И думаешь: а не была ли моя Кира в юном возрасте именно такой — взбалмошной, прелестной, шаловливой? Вот и отец все жалуется: мол, покоя никому от этой Киры нет.

А что, если попробовать вернуться мысленно назад? И даже вообразить то, чего и не было и не могло быть вовсе. Вот думаешь, что отдельные фрагменты прошлого никак не соединить, не склеить. Но если все же попытаться…

Уездный городок Карачев. Десяток верст до имения Шаблыкино. А там… Сцена, которую я много раз видел, представлял в мечтах. Пикник в приусадебном парке, на поляне. Дамы в кринолинах, офицеры лейб-гвардии конного полка, выборные от народа в дворянское собрание и местные помещики… Сытые, довольные всем люди. Скажи им, не поверят в то, что случится всего лишь через полтора десятка лет.

А рядом дети. Милые, беззаботные дети, играющие на лужайке. И среди них я, синеглазый мальчик в коротеньких штанишках. И она — девочка в белом платьице, с голубой лентой в волосах. Она кричит:

— Попробуй-ка догнать!

И я бегу за ней, бегу, вот-вот поймаю. Совсем немного уже, и догоню… Но нет, напрасный труд, ничего не получается. Она как белая бабочка — кажется, уже догнал, однако снова и снова ускользает. Еще чуть-чуть, последний мой рывок, вот протяну руку, и тогда… И вот тогда, крепко взявшись за руки, взлетим, стремглав пронесемся над лужайкой, над усадьбой и устремимся туда, где будем мы вдвоем — я, признанный писатель, и она. Прекрасная, дивная мечта…

Но тут вдруг в самый чудный момент раздвинулись кусты на окраине поляны, и оттуда показалось лицо той, подлинной, настоящей Киры. И, простирая руки, сияя огромными от ужаса глазами, она зовет:

— Миша! Михаил! Сюда! Сюда…

Да, это она, я узнаю. Я должен ей помочь! Да неужели способен лишь мечтать, предаваться сладким грезам? Я сделаю все. Все, что только в моих силах! Даже если придется поступить вопреки всему, даже если не суждено мне стать писателем.

Тогда зачем же здесь сижу? Да, да, бежать! Сейчас же, не откладывая на потом. Бегом в Париж!

* * *

По-быстрому рассчитался с хозяйкой, попрощался с соседями, собрал свой чемодан. Там, на углу Триумфальной и Тверской, очень кстати оказалась касса по продаже авиабилетов. Мне снова повезло — только что кто-то сдал билет, и вот я обладатель заветного пропуска в другую жизнь. Не повезло здесь, так непременно повезет в Париже! Но главное, конечно, это Кира.

И вот, наконец, я в зале ожидания аэропорта. Рейс на Париж откладывается — у диспетчеров снова забастовка. Чтоб не завыть от досады и тоски, пришлось тащиться в ресторан. У стойки бара знакомлюсь с соотечественником — писатель, хоть и давно живет в Москве, но родом-то из Киева! На радостях я готов его обнять. Чего не сделаешь после третьей рюмки! А он талдычит про какого-то Экзюпери, про его аэроплан… Говорит, был такой летчик, ну и, конечно, литератор. Да понял я — писателей этих пруд пруди! Нет среди них только меня…

— И вот, поверишь ли, сколь б ни летал, но каждый раз с замиранием сердца поднимаюсь я на борт, смотрю, смотрю на проплывающие мимо облака и вспоминаю Антуана.

А я, стыдно признаться, этого Антуана не читал. И даже в первый раз лечу. Нисколько не боюсь, но кто знает, чем закончится… Только б долететь! Только бы узнать что-нибудь о Кире!

Вот объявили наш рейс. Еще немного, и рассаживаемся по местам. Тот, что писатель, у окна, я рядом. Взлетаем. Чуть качнуло. Он уже спит — бедняга, видимо, умаялся. А я во все глаза гляжу на синее небо, на кучевые облака. И вижу землю под крылом — дороги, пашни, города… И все такое крохотное! Даже не верится, что это та самая земля. Вот пролетаем над рекой — да я даже в темноте ее узнаю! Блестит, вьется по равнине серебристой змейкой Днепр. Там где-то дальше дом, город, улица… Где-то там осталась и моя страна…

И вот еще о чем подумал. И что это писателям не сидится в Киеве? И даже в Одессе? И почему-то в Таганроге? Нет, непременно подавай им либо Москву, либо Париж…

19

Сразу скажу, Париж меня разочаровал. Погода мерзкая — здесь, видимо, не знают, что такое настоящая зима. Дождь, слякоть, серые дома под серым небом… Разве таким должен быть декабрь? В общем, все чужое, начиная с языка… Я уж не говорю про свои мытарства в поисках квартиры. В этом городе сдают для проживания все! Сдали бы и койку в лифте, но, к сожалению, там лишь сидячие места — размер кабины большего не позволяет. Мне почему-то вспомнился летний отдых в Крыму, под Судаком, — мы жили в комнатке, переоборудованной из куриного сарая. Нет-нет, здесь еще до такого не дошли. Но даже за крохотный чуланчик идет отчаянная борьба на грани выживания.

И все же мне повезло. Уже на излете сумрачного, неприветливого дня, прозябший, промокший и голодный, я нашел то, что искал. Уж как я радовался, когда узнал, что моя спасительница была из «бывших», то есть самых настоящих, потомственных русских дворян. Выслушав несколько корявых фраз, выученных мной по словарю, милая дама сжалилась надо мной и произнесла на еще более корявом русском:

— Дом номер шесть на рю Пуге, это в Клиши. Сообщите о своем прибытии консьержке. Кстати, и с ней желательно говорить по-русски. Вашей тарабарщины она явно не поймет.

И вот я уже вхожу в подъезд. Типичный для Парижа доходный дом — почти такие же строили в начале века и в Москве. Консьержка — немолодая дама, по виду не аристократка, нет, скорее учительница из гимназии. Строгая, как ей и подобает.

— Добрый вечер, мадам! Я к вам по направлению от…

— Да, знаю, мне только что звонили. Добрый вечер, месье! Позвольте ваш паспорт. — Внимательно разглядывает каждую страницу на просвет. — Вы не анархист? Не большевик?

— Что вы, мадам! Меня политика не интересует.

— Как странно! А я слыхала, что теперь в России это основное развлечение.

— Что вы имеете в виду?

— Ну как же! Говорят, каждый уважающий себя интеллектуал состоит в какой-нибудь карликовой партии. Это что-то вроде прежних кухонь, где обсуждали политические новости. А вместо колумбийских сериалов смотрят заседания парламента. Разве не так?

— Вообще-то я из Киева…

— Ах, ну да. Надеюсь, среди ваших родственников не было сподвижников Петлюры?

— Боже упаси, мадам!

— И то ладно. Что ж, можете располагаться, вот вам ключ. Меня следует называть мадам Ирэн… Кстати, чуть было не запамятовала… Что это вам не сиделось дома?

— Я, видите ли, любимую ищу…

— Ах, как интересно! — В глазах мадам появился интерес. — Так она что же, от вас или от большевиков сбежала? С кем? Надеюсь, с гвардейским офицером, а не с шантрапой какой-нибудь?

Не мог же я ей рассказать… Да и когда все это было!

— Он был француз. Гастон дю Пти-Туара, так его звали, — как-то сама собой всплыла из памяти эта фамилия.

— Увы, мой дорогой. — Мадам вздохнула, так примерно скорбят на похоронах. — В нынешние времена ни «дю», ни «ди»… даже привычное когда-то «де» встречается очень редко. Так что могу вам только посочувствовать. Вряд ли вы свою любимую найдете.

— Мне посоветовали обратиться в этот… как его… в Союз русских дворян…

— Фи, молодой человек. Кто вам такое насоветовал? Это не более чем чиновничья контора, собрание совершенно бесполезных людей. Там вы уж точно о своей любимой не узнаете. Подруга ваша могла выйти замуж, причем не один раз, здесь такое принято. Наверняка у нее уже совсем не та фамилия, и муж может быть не русский и даже не француз…

— Так что же делать? — Я в отчаянии.

— Я бы посоветовала вам поискать на кладбище.

— ?..

— На кладбище Сен-Женевьев-де-Буа попечительницей служит моя хорошая знакомая. Весь русский Париж она знает наперечет, как свои пять пальцев. Причем, несмотря на преклонные года, память у нее как у новейшего компьютера. Если намерены ее повидать, я дам рекомендательное письмо.

— Буду весьма признателен, мадам.

Так я ответил консьержке, но честно вам скажу — в то, что Киры уже нет, я до сих пор не в состоянии поверить. Хотя бы потому, что сам я жив. И еще потому, что стоит мне закрыть глаза, и перед глазами возникает подъезд ее дома, ужин при свечах и шепот милых губ… Я снова там, в Москве, в Обуховом переулке, весной семнадцатого года. И снова в моих объятиях она, единственная, неповторимая… Я снова в прошлом, хотя на самом деле валяюсь на тахте в крохотной квартирке, в Клиши, в столице Франции, в Париже…

Тут вдруг раздался тихий стук в дверь. Кого это принесла нелегкая? Вслед за тем дверь комнаты отворилась и показался некто в очках, без шапки, но с шарфом, скрывающим нижнюю часть лица.

— Что это? Господи! Откуда? — в ужасе забормотал я, еще не успев очнуться от воспоминаний. — Эй, сударь! Месье! Вы как здесь оказались?

Незнакомец внимательно глянул мне в глаза и, придвинувшись, негромко произнес по-русски:

— Успокойся! Помолчи немного. Ты здесь один?

— Ну да, один… — переведя дух, промолвил я, — а вы-то здесь при чем?

Незнакомец тревожно огляделся по сторонам и, убедившись, что в комнате нет больше никого, снял шарф, сбросил пальто прямо на тахту. Передо мной стоял пожилой господин, сгорбившийся, видимо, под тяжестью прожитых лет. Лицо его было испещрено глубокими морщинами, а в глазах — тоска и одиночество.

— Что, не узнал? Плохо, очень плохо. Если уж ты не узнаешь…

Эти слова заставили меня похолодеть, я было привстал, но колени надломились.

— Господи Иисусе! Ваше сиятельство, Юрий Михайлович. Да что же это? Как же так? Да почему такое?

В голове у меня все помутилось, и мысли запрыгали совершенно бестолково. Если этот — князь, то с кем же я на Патриарших… и потом во сне?

— Ах, как ты подряхлел, Миша! Боже мой, ну до чего ты старенький! — заговорил князь, волнуясь. — Но я все же счастлив, что застал тебя в живых. Я, признаться, и не думал, что увижу. Думал, что большевики тебя там уморили…

От княжеской ласки я расстроился и зарыдал тихонько, утирая глаза…

— Ну, полно, полно, перестань…

— Как… как же вы, откуда, князь? — шмыгая носом, спрашивал я. — Как же это я не узнал вас? Глаза у меня, что ли, слепнут? Очки-то на вас, очки, вот главное, и борода… Княгинюшка-то, господи, княгинюшка-то с вами?

Лицо у князя еще больше постарело.

— Умерла княгиня, двадцать лет уж минуло с того дня, — ответил он и задергал ртом, — в Нью-Йорке умерла от воспаления легких. Так и не сумела повидать родное гнездо, но все время вспоминала. Очень, очень часто вспоминала. И строго наказывала, чтобы я тебя поцеловал, если увижу. Она почему-то верила, что мы увидимся. Все Богу молилась. Видишь, Бог и привел.

Князь наклонился, обнял меня и поцеловал.

— Царствие небесное, царствие небесное, — дрожащим голосом пробормотал я. — Панихиду вот закажу, а тогда уж можно и на покой… Так на каком кладбище княгиню хоронили?

— На Сен-Женевьев-де-Буа. Впрочем, там же и я…

Тут фигура князя странным образом заволновалась, так колышутся шторы от сквозняка, а вслед за тем и очки, и пальто, и сам князь рассеялись в воздухе, как мираж. Только в мозгу моем звучали сказанные им слова…

Так я и не понял, то ли это призрак бывшего обитателя комнаты на рю Пуге со мной говорил, то ли, утомившись с дороги, я задремал и потому все это мне приснилось. Ну, в самом деле, в смерть княгини я никак не мог поверить. И вот бесконечно повторяю про себя: если я жив, тогда должна жить и она!

Но, как ни печально, поиски начать придется с кладбища.

20

На следующий день, наскоро позавтракав, я отправился на площадь Денфер-Рошеро, оттуда автобусом до Сен-Женевьев-де-Буа, а там до русского кладбища рукой подать. И вот стою перед почтенного возраста матроной. Седые букли, на носу очки — что про нее сказать? Преклонный возраст всех уравнивает, все на одно лицо.

Она сидит в кресле за столом, а я молчу и даже не знаю, как представиться. Впрочем, в рекомендательном письме мадам Ирэн должна была что-то написать. Но вот закончила читать, сняла очки и смотрит на меня. Смотрит, как околоточный на бездомного бродягу.

— Так вы недавно из России?

— Да, мадам.

— Что это вам дома не сиделось?

О господи! И эта все о том. Мадам, вам больше делать нечего?.. Однако не отвечать же вопросом на вопрос. Вот и молчу, раздумываю, как и что…

— Так что же, старые грехи заставили покинуть родину?

Надо же, видит словно бы насквозь. А что мне говорить? Ведь скажешь правду — не поверит. Соврешь — тоже не слишком хорошо…

— Уи… То есть ну да. В общем, что-то вроде этого.

— Вы православный?

— Не крещен.

— Оно и видно.

И что они все взъелись на меня? Та все выспрашивала про Петлюру, а этой не дает покоя мое отношение к попам. Если б признался, что крестили, нашла бы повод еще в чем-то упрекнуть.

— Ирэн тут пишет про какого-то Гастона. Так кто вам нужен, он или его жена?

— Видите ли, мадам… — чувствую, ей бесполезно врать. — Честно говоря, Гастон тут ни с какого боку.

— То есть как?

— Да просто вывернулась из памяти фамилия. По правде говоря, ищу я княгиню Киру Алексеевну Козловскую, дочь камергера и действительного статского советника.

— Зачем же вам она?

Мадам удивлена. Да все понятно. Одно дело — поиски жены какого-то Гастона, а тут, пожалуйте, не купеческая дочка, не курсистка, а самая что ни на есть натуральная княгиня, аристократия, голубая кровь.

— Мадам, если позволите, то о причинах я предпочел бы умолчать. Здесь, как бы это сказать… сугубо личные мотивы.

— Так, может, вы намерены ее убить?

— Да как вы можете! — Я и взаправду возмущен. Откуда только у нее такие мысли? Что, каждый приезжий из России — террорист, беглый олигарх или безнадежный наркоман?

— Ладно, не сердитесь. Вы должны меня понять. Я тут по мере сил забочусь об умерших, однако надо же иногда подумать о судьбе живых.

— Я понимаю.

Только куда уж мне понять? Ну неужели нельзя устроить так, чтоб обошлось без допросов и дознаний?..

Мадам попечительница между тем просматривает списки, время от времени кидая на меня оценивающий взгляд. То ли прикидывает, сколько с меня взять, то ли сомневается, можно ли доверить информацию безродному бродяге. Ну как ей доказать, что только мне и нужно верить?

Вот, кажется, нашла. Но смотрит на меня зло, совсем как прокурор.

— И кто вас научил так нагло врать?

— Вы это о чем, мадам?

— Да все о том же…

— Разъясните…

— Да что уж тут разъяснять! Ваша княгиня двадцать лет как померла, причем в весьма и весьма преклонном возрасте. — Мадам едва сдерживает возмущение. — Так как прикажете вас понимать? Вы что же, с младенчества были влюблены в старуху?

Вот незадача! Этого я как-то не учел. Просто-напросто об этом не подумал. Однако расскажи я правду, уж это точно, было бы гораздо хуже. Выходит, прав был князь…

— Мадам, даже не знаю, как сказать… Но вы же все равно ни слову не поверите.

— Так, новая история. Сначала был Гастон, потом эта княгиня… Месье, а вам не кажется, что вы совсем заврались? Надо бы и меру знать!

— Самое странное, мадам, что на сей раз я готов рассказать вам чистую правду. Ну вот ей-богу! Говорю как на духу.

— Вы же не верующий…

— Но выслушайте хотя бы! Все было так…

Пришлось ей вкратце рассказать и про знакомство с Кирой, и про расставание, и про мою болезнь… Когда описывал страдания морфиниста, только тут почувствовал в ее взгляде некое подобие сочувствия. Казалось бы, еще чуть-чуть, и старая дама повиснет на моих плечах и будет лить слезы, оплакивая несчастную любовь военврача… Но дальше предстояло признаться в том, что до сих пор сам не могу осмыслить. Ну просто не укладывается в голове… То есть как, сев в Киеве на поезд в четверг, вечером осьмнадцатого числа, оказываешься на перроне Брянского вокзала… в понедельник, и что совсем невероятно — как выясняется, через семь десятков лет!

— Бред!

— Мадам! Я же вас предупреждал…

— Могли бы придумать что-нибудь правдоподобнее. О-ля-ля! — Мадам с возмущением смотрит на меня. — Нет, это просто невозможно! Вы за кого меня принимаете, месье? За выжившую из ума старуху?

Ну что сказать? Вляпался по самое оно… Но главное, ведь я и сам бы не поверил. Сижу и жду. Сейчас зачитает приговор. Потом полиция, суд, лагерь для перемещенных лиц и высылка в кандалах на родину…

— Я не хочу! — вдруг заорал.

— Месье! Месье… вы не здоровы?

Вот не хватало еще милую старушку напугать. С ней тут случится удар, а с кого ж за это спросят? Конечно же с меня!

— Простите, мадам! В общем, если не верите, забудьте. — И так печально, задумчиво, даже трагически поглядел в ее глаза.

Несколько минут молчали. Само собой, мне это показалось вечностью…

— Ну так и быть. — Дама наконец-то сжалилась. — Вот вам номер участка, где похоронена княгиня, но больше не просите ни о чем. Я даже видеть вас не хочу. Adieu, monsieur!

— Спасибо и на том…

Аллеи кладбища безлюдны. Черная, намокшая от дождя земля и белые надгробия на могилах. И лепестки засохших цветов. И безмолвие, располагающее к воспоминаниям о былом… Где-то читал, что здесь похоронено величие России. Ну почему же только здесь — такие кладбища раскиданы по всей Европе. Немало «бывших» перебралось за океан…

— Как ныне сбирается вещий Олег… — грянуло за моей спиной.

Увлекшись своими размышлениями, я не заметил, как на аллее появился офицерский отряд. Экипированные по моде начала двадцатых годов, поручики, ротмистры и капитаны… Почему-то вспомнилось:

На затылках кивера,

Доломаны до колена,

Сабли, ташки у бедра…

Нет, здесь было все не то, эти уж явно не гусары. Я бы даже не сказал, что держали строй. Скорее уж напоминали необученных штатских, вырядившихся по торжественному случаю. Впереди вышагивал тучный подполковник. Позади него — штабс-капитан со знаменем в руках и по бокам двое подпоручиков с саблями. Вот уж не думал я, что кладбище — это самое подходящее место для парадов.

— Ну как вам мои гвардейцы?

Явление второе: те же и генерал! Рядом со мной стоял одетый по-цивильному господин и с упоением глядел вслед марширующему войску.

— Позвольте представиться, граф Трубчевский, в некотором роде попечитель этого отряда. С кем имею честь?

Я сказал, что приехал из России, что писатель.

— Ах, вот это напрасно, — огорчился граф. — В наше время развелось слишком уж много разного рода писак. А ежели что, то защищать отечество будет некому.

По поводу писак я пропустил мимо ушей. Куда интереснее тема про отечество.

— Ваше сиятельство, вы какое отечество имеете в виду?

— А то самое, которое всегда с тобой, — отрезал граф, но, видя мое недоумение, счел нужным пояснить: — Видите ли, любезный, смуты нынешнего века разбросали русских людей по всей земле, я бы даже сказал, что по Вселенной. Так можно ли в этих обстоятельствах говорить о каком-нибудь клочке земли? Нет и еще раз нет! Наше отечество не имеет никаких границ, оно там, где есть русский человек, и мы намерены защищать его из последних сил, а если надо будет — до последней капли крови.

— Прошу прощения, граф. Но я так и не понял, кого вы представляете?

— Мы дети и внуки русских эмигрантов первой волны, офицеров Конно-артиллерийского полка лейб-гвардии его величества, — отчеканил граф. — Наш полк покрыл себя неувядаемой славой еще в Великой войне, под Череповцом, под Каменец-Подольским. И вот в память о былых сражениях мы ежегодно встречаемся здесь, у дорогих нашим сердцам могил, и служим панихиду по усопшим офицерам.

Однако странное пренебрежение у золотопогонников к нижним чинам! И все же удивило меня совсем другое. Ведь это надо же! И мне пришлось служить примерно в тех местах. Наверняка кому-то из гвардейцев я зашивал раны и ампутировал конечности. Но вслух об этом не сказал. Да вряд ли стоило говорить — мы не в больнице, а на кладбище… И тут я вспомнил! А ведь муж Киры тоже служил в конной артиллерии.

— Ваше сиятельство! У вас, вероятно, есть список офицеров этого полка?

— Не сомневайтесь. Скажу вам больше, фамилии каждого я помню наизусть. — Граф, видимо, гордился своей памятью.

— Тогда вам не составит труда… Не воевал ли в составе вашего полка вольноопределяющийся, позже подпоручик князь Козловский? Кстати, в шестнадцатом году он как раз был под Каменец-Подольским.

— Князь, вы говорите? — задумался граф. — В двадцатом он вроде бы сражался у Деникина…

— Нет, я о другом. Мой князь в восемнадцатом эмигрировал во Францию.

— Ах так. — Граф даже в лице переменился. — И вы смеете мне об этом говорить?

— Ваше сиятельство, чем я провинился перед вами? — Я опешил.

— Да как же! Этот ваш Козловский в годину тяжких испытаний для отчизны посмел позорно, прямо вам скажу, вульгарно смыться с поля боя.

— Нет, это не так! Он был комиссован по ранению. — В память о княгине стоило соврать.

— Тогда другое дело, — смилостивился граф. — И тем не менее, увы, помочь вам не смогу. Списочный состав полка учитывает только офицеров, что воевали под знаменами Деникина или барона Врангеля. Мне, право, очень жаль.

Издалека послышалось:

— Так громче, музыка, играй победу! Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит…

— Ох, мне уже пора! Если возникнут еще какие-нибудь вопросы, смело обращайтесь, а мне надобно бежать. — Граф протянул визитную карточку и заковылял вслед за своим отрядом.

Надо сказать, что эта неожиданная встреча едва не выбила меня из колеи. Мыслимое ли дело возвращаться к трагическому прошлому под гром военных барабанов! У этих ряженых, похоже, свой резон, ну а меня влекла в аллеи кладбища совсем другая музыка — не похоронный марш даже, а некая грустная мелодия, родившаяся еще тогда, в ненастном декабре тысяча девятьсот семнадцатого года.

Но вот миновал и мемориал галлиполийцев, и надгробие на могиле несравненной Матильды свет Кшесинской. Где-то здесь должно быть то, что я ищу…

И вдруг замечаю фигурку женщины, склонившуюся над могилой. Призрачный, словно бы воздушный силуэт. Шаль на плечах, как крылья черной птицы. Казалось, вот произнеси хотя бы слово, и она исчезнет, растворится в небесах. Крохотная черная фигурка женщины у могильного креста…

— Кира! — едва слышно, почти не раскрывая губ, позвал я. И к своему удивлению, услышал:

— Да, это она. — Женщина обернулась, и я увидел, что это вовсе никакая не Кира. Просто девушка с букетов белых цветов. Девушка, стоящая у могилы Киры. — Вы были знакомы? — спрашивает она.

А я и не знаю, что сказать, потому что ком застревает в горле, что-то сдавило грудь, а на глаза наворачиваются слезы. Я смотрю на этот белокаменный крест и вижу высеченное на надгробии дорогое имя, и словно бы слышу ее слова, сказанные еще тогда, весной, за несколько месяцев до разлуки: «Теперь для меня ясно все… Я дождалась. Теперь ты никуда, Миша, не уедешь! Мы уедем вместе!» И я отвечаю: «Уедем! Уедем, любимая…»

Но вот, поди ж ты, не случилось…

И только тут я понимаю, насколько странные слова эта девушка только что произнесла. Знаком ли я? Что ей ответить? Я вдруг почувствовал тяжесть, словно бы и впрямь дожил до ста лет. Седой старик, склонившийся у надгробия любимой. Старый грешник, явившийся из прошлого замаливать грехи. А что, может быть, суждено меня простить именно этой незнакомке? Может быть, ей я сумею объяснить то, в чем сам себе до сих пор признаться не решаюсь? Да, где-то слышал, чистосердечное признание смягчает приговор…

Вот я смотрю на нее и вижу изящный, так хорошо знакомый мне овал лица, огромные карие глаза, с небольшой горбинкой нос и волосы… шелковистые пряди волос, выбивающиеся из-под темной шали.

— Vous êtes familiers?[2] — вновь говорит она, теперь уже по-французски.

— Ах, простите, — отвечаю я. — Задумался, потому и промолчал.

— Так что вас привело сюда? — Выговор у нее вполне хорош, разве что некоторые слова произносит с небольшим акцентом.

— Прошлое. Прошлое, мадемуазель… Не знаю, как вас называть. Кстати, позвольте представиться, Покровский Михаил. Писатель.

— А меня зовут Марина.

— Марина? — не могу скрыть удивления. — Так звали младшую дочь Киры Алексеевны. Мария, Марина, Мина…

— Вот как! — Вижу, что и она удивлена, заинтригована. — Да откуда же вы знаете?

Что ж, придется для начала чуточку соврать, в который уже раз за последние два дня. Ну а там уж видно будет.

— Видите ли, Марина, мне довелось разгадать одну загадку, связанную с именем молодой дамы из аристократической семьи. Речь о ее романтическом знакомстве во время Первой мировой войны с молодым военврачом. Заурядная в общем-то история, если бы не ряд обстоятельств, весьма драматичных и совершенно неожиданных. Пришлось изрядно покопаться в архивах, прочитать кое-какие письма, так я о Мине и узнал. А все дело в том, что этой аристократкой оказалась княгиня Кира Алексеевна…

— Этого не может быть! — Глаза Марины горят, и румянец на щеках, несмотря на то что нет мороза.

Такой гневной реакции я никак не ожидал. Для начала могла бы усомниться, но вот так сразу отвергать… Мне даже показалось, что такой ответ Марина подготовила заранее. Однако мне ли не знать, что на самом деле было…

А Марина продолжает в том же тоне:

— Зачем вам это? Зачем вы это выдумали? Неужели готовы ворошить прошлое только для того, чтобы добиться славы, нажить литературный капитал? Да можно ли подвергать сомнению репутацию порядочных людей? Как все это противно! Я не желаю больше слушать. — Даже отвернулась от меня.

Вот ведь! Я и не думал не гадал… Оказывается, и любовь моя, и тяжкая болезнь — все было ради славы? Как говорится, устами младенца… А не послать ли эту девочку к чертям! Что о себе возомнила? Что она может знать про мою любовь? Да как эта пигалица посмела!

Я чувствую, что вот еще чуть-чуть, и милый интеллигентный разговор перерастет в перебранку двоих обиженных людей. Она не смирится с тем, что не права, я тоже не смогу свое поражение признать. Нет, уж этого она точно не дождется!

— Да-а-а, не думал не гадал… — говорю, постепенно остывая.

— Вы о чем? — спрашивает. Вижу, что понемногу кровь отливает от лица.

— Так вам гораздо больше идет.

— Что? — недоумевает.

— Я говорю, когда вы сердитесь, вы не так милы.

Смутилась. Похоже, к комплиментам не привыкла.

— И не надейтесь, что заслужите прощения, — снова разрумянилась.

— За что? — Теперь уж я недоумеваю.

— Как за что? За клевету!

— Ну, это уже слишком, Марина. Это явный перебор. Да можно ли так бросаться грубыми словами?

— Можно! Я защищаю честь княгини Киры.

— Помилуйте, я и не покушаюсь на ее честь.

— Но ваши слова…

— Так вы же не даете мне сказать, ведь даже не дослушали…

— Господа! — вдруг раздалось за моей спиной.

Ну вот, явление четвертое. Не много ли для одного дня?

— Господа, кладбище не самое подходящее место для дискуссий. Не лучше ли вам успокоиться, уединиться где-нибудь под крышей и поговорить неспешно, по душам?

И вправду, мы даже не заметили, что начинался дождь. Столь же несомненным было и то, что здесь мы с Мариной ни о чем не договоримся. Я было хотел поблагодарить незваного советчика, однако, когда обернулся, увидел, что по аллее удаляется некто в длиннополой черной рясе, под зонтом — видимо, это был церковный служка. Нам оставалось лишь последовать его совету. Но, уходя, я еще раз посмотрел на белый крест и надпись стершимися позолоченными буквами. Там, рядом с именем княгини, была написана фамилия ее мужа. Все как положено — дата рождения и дата смерти. Число и месяц… Годом смерти был указан 1943 год… Но как же так? С кем же тогда я лобызался прошлым вечером?..

21

А где-то через час мы сидели в уютном ресторанчике на бульваре Сен-Мишель. Заказали по чашке кофе, а я позволил себе немного коньяка. И вслед за тем стал рассказывать Марине обо всем, что со мной случилось. Вполне оправданной особенностью моей исповеди было то, что говорил я от третьего лица, будто все это было не со мной, будто любил и мучился вовсе не я, а тот, что когда-то поздним вечером сел в Киеве на московский поезд. Но тут я ни словечка не соврал, и даже имя назвал подлинное — Михаил Булгаков.

Чем дольше я говорю, тем все задумчивее становится Марина. Можно сказать — смотрит на меня как завороженная, во все глаза, и слушает, слушает, затаив дыхание. Да, я бы так и написал, если бы не одно но. И в этом ее внимательном взгляде, и в том, как от волнения поднималась ее грудь, я чувствовал, наряду с искренним желанием понять, нечто скрытое от меня, в чем не дано мне было разобраться. Казалось, что ее мучает, терзает мысль — сказать или не сказать? Но что же?!

Я уже допил и кофе, и коньяк. Собственно говоря, осталось сообщить кое-какие частности. Да, в общем-то Марине все эти подробности были ни к чему. И я замолчал, даже не окончив фразу. И вдруг она мне говорит:

— Вы сказали, что они расстались в декабре, вскоре после октябрьских событий. Только ведь это не последняя их встреча.

Хоть я и был мысленно готов к такому повороту, однако от удивления выпучил глаза. Базедовой болезни у меня нет, но когда слышишь вот такое…

— Так что случилось? — спрашиваю.

Марина тяжело вздохнула и, подперев милое личико рукой, стала рассказывать. Все это было для меня как кошмарный сон. В лучшем случае как неминуемое раздвоение моей личности. Мог ли я предполагать, что вот со мной произошло нечто совершенно невозможное, а я об этом узнаю от постороннего лица? Словно бы жизнь в сомнамбулическом сне проспал, а теперь ее заново передо мной прокручивают.

— Моя бабушка, дочь княгини Киры, в тот год решила участвовать в конкурсе красоты на звание «мисс Россия». Тогда он проводился среди эмигранток благородного происхождения. Конечно же князь был категорически против, он считал участие в конкурсе позором для семьи. Поэтому бабушка свои намерения скрывала. Она ждала звонка от устроителей и каждый раз первой подбегала к телефону. И вот в очередной раз снимает трубку и слышит незнакомый голос. Говорят по-русски и спрашивают Киру Алексеевну. Бабушка отвечает, что ее нет дома, что княгиня будет позже. Тогда незнакомец просит передать ей, что будет ждать до вечера у входа в парк де Монсо со стороны авеню Ош, это совсем недалеко от нашего дома на улице Дарю. Странная просьба, однако он так настойчиво просил, что бабушка пообещала просьбу выполнить. Только она не знала тогда, что князь по параллельной трубке все подслушал. И даже догадался, кто звонит — это был он, знакомый княгини по Москве, Михаил Булгаков. И вот, как мне рассказывали потом, на свидание явился сам князь, причем не просто так, а с револьвером. Был очень жесткий разговор. Князь пригрозил убийством, если Булгаков не оставит Киру Алексеевну в покое. С тем и ушел. Ну а потом… — Тут Марина замолчала.

— Так что же было потом? — допытывался я, хотя не очень верил в то, что она мне рассказала.

— А дальше случилась самая позорная страница в истории нашей семьи. По существу, князь сдал соперника… сдал ОГПУ, написав донос в советское посольство.

— Не может этого быть! — воскликнул я. Даже подумалось, в себе ли она? Вот ведь выдумщица нашлась на мою больную голову!

— Я вас понимаю. Но дело в том, что незадолго до смерти княгиня все рассказала моей маме. Рассказала о том, как князь валялся у нее в ногах, просил прощения, говорил, что это было минутное затмение…

— И что же было потом?

— Княгиня долго болела. А князь был прощен лишь потому, что очень скоро из сообщений в газетах мы узнали, что Михаил работает в театре, что по его пьесе ставится спектакль. На этом все закончилось, будто бы и не было.

— Ну и дела! — Больше мне нечего сказать, просто ничего другого не приходит в голову.

Ведь, в сущности, все, что я услышал, — это какая-то фантастика, невероятный, немыслимый сюжет!

Прорваться через железный занавес только для того, чтобы встретиться с любимой. Этого я от себя никак не ожидал. Все что угодно — напиться вдрызг, снова сесть на иглу, написать слезливое письмо в правительство… Но чтобы вот так рискнуть своей свободой? Нет, это не про меня. Так, может, это тот, другой Булгаков? Или Марина здесь напутала.

— И когда все это было? — пытаюсь разобраться.

— В тридцать первом году.

— Но этого же не могло быть!

— Признаться, поначалу я тоже не поверила. Но вот читаю письма Булгакова, дневники его жены. И оказалось, что в середине июля тридцать первого года он якобы отправился в Зубцово, это где-то на Волге. Тут у меня возник вопрос: а кто его там видел? — Марина пытливо смотрит мне в глаза, словно бы я в состоянии ответить. — А между тем в Москве его не было около двух недель.

— Постойте, но где же он взял деньги для поездки за границу? Не думаю, что сумел разбогатеть.

— Скорее всего, брат помог. Прислал с оказией гонорар за постановку его пьес в Париже.

— А дальше? — Я уже увлечен ее исследованием. А вдруг и вправду что-то знает про меня?

— Дальше поездом. Через Варшаву и Берлин в Париж.

— Да кто же дал ему разрешение на выезд? Такое просто невозможно, полностью исключено. Будто не знаете, что тогда творилось?

— Знаю, знаю. Однако известно и то, что он был талантливым актером, у него был чудный дар перевоплощения. В «Пиквикском клубе» так замечательно сыграл, что публика была поражена, узнав, кто прячется под гримом. Вот я и подумала: а не мог ли Булгаков воспользоваться чужими документами для поездки за рубеж? Тогда же не было каких-то особенных устройств для проверки личности, даже отпечатки пальцев не снимали.

— Ну это уж нет! — Тут я категоричен. — Марина, вы не знаете специфики театра. Одно дело — грубый камуфляж, который при желании можно распознать, даже если сидите в первых рядах, прямо перед сценой. И совсем другое — это стоять лицом к лицу с сотрудником ОГПУ там, в Бресте, когда пересекаете границу.

— Откуда вы знаете, что это было в Бресте? — встрепенулась.

— А где еще? — Да я и сам удивлен тому, что вдруг подсказывает память.

Так что же это? Какие тайны прячутся в моей бедной голове? И не придется ли в самом скором времени признать, что все было именно так, как рассказала мне Марина? И между прочим, памятная встреча с князем у Патриаршего пруда, то ли попытка покушения, то ли мираж, — уж не навеяна ли она тем, что случилось за много лет до этого в Париже, у входа в парк близ улицы Дарю? Такое впечатление, что отпечаток прошлого перенесен в Москву по чьей-то воле из столицы Франции. И вроде бы все происходило там, но в памяти почему-то совсем по-другому отложилось.

— А не было ли трамвайной линии где-то поблизости от этого парка… де Монсо? — Я сам не понимаю, зачем спрашиваю.

— Да, трамвай ходил от площади Звезды и далее, по бульвару Курсель как раз мимо парка. Я специально интересовалась, пятый номер и тридцатый, — отвечает.

— Вот ведь как! Все словно бы одно к одному, — бормочу себе под нос.

А что тут еще сказать, когда голова кругом от всего услышанного?

— А вы не хотите написать роман? — вдруг спрашивает Марина. — Вот вы, мне кажется, говорили, что писатель.

— О чем писать-то? — Я занят своими мыслями и не сразу понимаю.

— Да о том, что было, — настаивает Марина. — Я про княгиню и про Булгакова, про его несчастную любовь.

— Я вроде бы уже написал… — смущенно признаюсь.

— Как? Правда?!

Марина в полном восторге. Чувствую, что готова меня расцеловать. Да я бы не прочь…

— Так давайте же! — теперь уже требует от меня Марина. — Гарантирую, что у вас роман с руками оторвут.

Тут я узнал, что ее двоюродный дядя, известный журналист, сейчас находится в Париже. Что скоро будет его свадьба с дочерью какой-то итальянской графини. Что у него, то есть у дяди, масса знакомств в издательствах и здесь, во Франции, и за океаном. Что вырос он в Нью-Йорке. И что туда же после войны перебралась княгиня Кира Алексеевна. Что в этом ей помог зять, работавший переводчиком в ООН. Что здесь в Париже многие без ума от книг Булгакова. А уж у них в Сорбонне его носить готовы на руках. Если же учесть, что это юбилейный год… В общем, на меня свалилась такая лавина информации, которую так вот, на ходу, переварить просто невозможно. Тем более что были еще кое-какие обстоятельства. Это я и попытался объяснить:

— Видите ли, в чем дело, у меня его нет… то есть романа этого я с собой не взял при отъезде из России. Эх, если б знать заранее…

Я и в самом деле не знал, что нужно предпринять. Что уж тут говорить — о возможности издать роман здесь, за границей, я и не подумал. А теперь рассказывать Марине все в подробностях было сложно, да и ни к чему. Тем более что, в сущности, ничего уже не сделать. Не стану же я просить у юной парижанки взаймы две тысячи баксов, чтобы выкупить у Шустера роман?

— Так что?

— Ну-у-у, я попробую…

— Ах, до чего же вы, русские, ленивые, какие-то непрактичные. Даже смотреть на вас после этих слов противно, — еле заметно улыбается.

Тоже мне, будто бы сама не русская. Видимо, надеется меня растормошить. Что ж, почему бы нет, то есть почему бы не попробовать?

В общем, я дал Марине слово, что приложу все свое усердие, чтобы… ну, чтобы роман оказался здесь, в Париже. Конечно, придется еще что-то дописать — я же не могу пройти мимо тех невероятных событий, о которых только что узнал. Ну а потом…

Но прежде чем продолжить свидание с Мариной, я должен, просто обязан сам себе кое-что в этом деле разъяснить. Прежде всего разобраться в причинах явного несоответствия между тем, что произошло в Москве, и тем, чему свидетелем я оказался здесь, в Париже. Недоумение мое вызвано тем обстоятельством, что там, в России, меня никто не узнавал, что в общем-то вполне логично. Ну вот приехал в столицу начинающий писатель, да мало ли таких! Да их по сотне приезжает каждый месяц! Непризнанные прозаики, завистливые критики, невезучие поэты…

Теперь же, здесь, все совсем другое. Оказывается, Булгакова готовы носить в Париже на руках. Вдруг выясняется, что он очень популярный, всеми признанный писатель. И самое неожиданное — что именно он был влюблен тогда в княгиню Киру. А я? А кто же тогда я? И поневоле возникает впечатление, что я — это всего лишь неудачный клон, жалкое подобие того Булгакова. Я бы даже так сказал — второе «я», возомнившее о себе бог знает что и вот пустившееся в самостоятельное плавание. Итог предугадать в общем-то нетрудно…

Так, может быть, самое время все прекратить? Признаться в том, что эксперимент был неудачен. Как невозможно сделать человека из бездомного пса, так невозможно жизнь заново прожить, при этом глядя на себя как бы со стороны. И не имея возможности ничего исправить. И вновь, в который уже раз мучаясь от сознания того, что вот и время уже не то, а ничего, по существу, не изменилось.

Но можно ли остановиться, так и не ответив на вопрос: а почему? Почему так все произошло? В чем смысл моего перевоплощения? В чем причина?

И вот решил: пусть все идет как есть, пусть продолжается до тех самых пор, пока не пойму всего. Дождусь, я непременно дождусь, пока круг событий не замкнется. Тогда вернусь к тому, с чего все началось, и, если угодно будет Богу, что-нибудь исправлю.

* * *

А после мы с Мариной бродили по Парижу. Дождь перестал, и даже выглянуло солнце. Жаль, ненадолго, потому что день клонился к вечеру.

Как хорошо пройтись по улице Нотр-Дам-де-Шан, выпить бокал вина за столиком в «Клозери де Лила». И даже вообразить, что здесь, вот именно на этом стуле сидел Хемингуэй и писал свои знаменитые рассказы. А в баре «Динго» на улице Деламбр встречался со Скоттом Фитцджеральдом… Увы, но этого бара уже нет.

— Ты не совсем прав, — говорит Марина. — Вообще-то питейное заведение там сохранилось. Только теперь это итальянский ресторан.

— Жаль, — говорю я.

— Ничего не поделаешь, коммерция.

Судя по всему, Марина тоже предпочла бы видеть здесь что-нибудь другое. Кстати, я и не заметил, как мы перешли на ты.

Уже стемнело, когда добрались до улицы Дарю. Уж очень мне хотелось посмотреть на дом, где жила когда-то Кира. Проходим мимо собора Александра Невского. И вдруг… и вдруг из раскрытых настежь дверей русского ресторана на углу с улицей Ренод донесся жалобный плач, ну словно бы кто-то душу изливал под звуки музыки:

Зачем тебя я, милый мой, узнала?

Зачем я полюбила вас?..

Как это? Почему? Стоило приезжать из Москвы в Париж, чтобы эти слова услышать здесь, в двух шагах от дома, где жила до отъезда в Америку княгиня. Конечно, содержание этой песенки не могло иметь никакого отношения ни к Кире, ни ко мне. Но эти слова…

Я остановился, посмотрел на Марину. Не знаю, в том ли дело, что я был немного подшофе, но мне захотелось прямо здесь, на улице, встать перед ней на колени и биться головой о тротуар, пытаясь вымолить себе запоздалое прощение…

Похоже, что Марина, очаровательная умница, взглянув на меня, о чем-то догадалась. Да, видимо, в этом городе фантастический сюжет воспринимается как должное. Мечта, воплощенная в реальность, здесь никого не удивит. Слова, даже шепотом произнесенные, способны произвести переворот в умах, а крик отчаяния заставит изменить ход всей истории. Ах, эта ночь! Волшебная ночь, когда разгадываются тайны и сбываются заветные желания!

И вот мы сидим на скамейке в парке де Монсо. Я снова вспоминаю, как все это было. Я уже не в состоянии понять, явь это или сон, сам ли я говорю с собой или рассказываю о своей трагической любви Марине.

— И почему же вы расстались?

Что я могу сказать? Даже если расскажу всю правду, все равно ведь не поверит. Тем более что я и сам не знаю, где правда, а где ложь…

— Какой же она была в то время?

Какой? Я смотрю на Марину как завороженный и повторяю слова, когда-то уже произнесенные, которые сами слетают с языка. Будто бы я снова с моей Кирой.

— Вы удивительно красивы. Вы добрая, чудесная… Вы одна на свете. Других таких прекрасных нет.

И она мне отвечает:

— Что это было, Миша? Все эти месяцы, годы? Сны? Объясни мне. Зачем же мы расстались?.. Я так хочу опять туда, вновь пережить наше первое свидание! А все остальное забыть, как будто ничего другого не происходило никогда!

Я притягиваю Марину к себе. Она не сопротивляется. Совсем как Кира тогда… И от волос снова пахнет ландышем, и снова я ощущаю шелест ее губ, шепчущих о чем-то сокровенном…

Ту ночь мы провели в гостинице. С кем я был, кого той ночью целовал — Марину или Киру? Думаю, и сама Марина этого не знала. Как после этого не верить в переселение душ, в немыслимое, чудесное перевоплощение?

Когда наутро выходили из гостиницы, я посмотрел на вывеску — отель «Батиньоль». Название это что-то мне напомнило… Да, да, словоохотливый хозяин, он рад-радешенек каждому посетителю зимой, рассказывал, что здесь когда-то было знаменитое кафе, любимое место встреч художников. Мане, Сезанн, Дега, Тулуз-Лотрек… А позже Гоген, Ван Гог… Какие имена! Конечно, свидание с Мариной к живописи не имело отношения, однако кто знает, что в большей степени пробуждает вдохновение — объятия милой женщины или свидание, хотя бы мысленное, с великим прошлым, которое олицетворяют эти имена?

Мы с ней расстались на площади Клиши. Марина взяла такси и отправилась домой, надеясь еще успеть на первую лекцию в Сорбонну, я же побрел по бульвару в сторону рю Аббатес, в Париже есть такая улица. Задумавшись об истоках творчества, о зыбкой, неуловимой связи чувственного восприятия и его материального, формализованного выражения — речь может идти о музыке, живописи, о литературе, — я даже прошел мимо поворота на улицу Пуге, где снимал квартиру, и незаметно для себя вышел на улицу Лепик. Странная, удивительная улица, другой такой в Париже нет. Ее изгибы столь же неповторимы, как изгибы тела женщины. Я поднимаюсь по ней на холм Монмартр, от быстрой ходьбы все чаще, все быстрее дышу, и кажется, что нахожусь в объятиях любимой. Мне чудится, что вот еще чуть-чуть и за ближайшим поворотом познаю то, к чему стремлюсь… Надеюсь, каждый, кто когда-то был влюблен, простит мне подобное сравнение. Простит или поймет…

Увы, за поворотом ничего особенного нет — все та же улица, все те же унылые дома…

Позавтракав в «Мулен де ла Галет», я повернул назад. И вот, спускаясь с Монмартра, снова прохожу по улице Лепик и вижу дом. Самый обыкновенный доходный дом под номером пятьдесят четыре. В Париже множество таких домов, но что-то заставило меня остановиться. Господи, да здесь ведь жил Ван Гог! Вот уж никак не мог подумать, что мы окажемся соседями — моя квартира в нескольких минутах ходьбы. Ну, разумеется, соседство чисто виртуальное, если рассматривать его во времени. Но место… Почему мне предложили квартиру именно на улице Пуге? Не странно ли? Или это снова поворот судьбы?

Великий художник, в основе его творчества была страсть, неутолимая страсть, которая не позволяла бросить кисти, пока не сумел закончить полотно. Вот мне бы так! В принципе это вполне реально, когда пишешь небольшой рассказ, где важно от начала до конца сохранить заданное настроение. Если же пишешь роман… Пожалуй, тут совсем не то. Ни днем, ни даже целым месяцем не обойдешься. И прихожу к выводу, что литература нечто куда более сложное, чем живопись. Здесь недостаточно выразительной формы, нужна мысль… Я вспомнил, что писал о живописи Илья Репин: «Душа живописи — идея. Форма — ее тело. Краски — кровь. Рисунок — нервы. Гармония-поэзия дают жизнь искусству — его бессмертную душу».

Да, не только мысль, но и поэзия! Однако вот ведь парадокс, я к этому выводу пришел совсем недавно: в прозе тоже есть своя поэзия, без этого она едва ли не мертва. Но как выразить в прозе свою душу? В живописи это сплетение линий, красок, форм, возникшее как бы по наитию. Живопись вовсе не основана на формулах, как утверждал Сера. Точно так же литература не может состоять из одних только описаний, диалогов, мыслей, высказанных автором и размещенных на пространстве книги согласно определенному закону. Завязка, кульминация, развязка… Пособие для малолеток, только и всего! Вот так и получается, что остается лишь писать то, что велит душа. Как, что, когда — она одна об этом знает. Никто, кроме нее! Да, честно признаюсь, когда сажусь за стол, заранее не знаю, что напишу. Ну разве что могу предполагать, будто полезными мыслями набита голова, какие-то сюжетные повороты приготовил. Так ведь душа все это по-своему перевернет!.. Нет, так нельзя! Но я же не смогу командовать душой. Так что же делать? Что?

И вот что я решил. Мне надо жить в гармонии с душой — тогда все, что задумал — все получится.

22

Вот в жизни как бывает. В кои-то веки представился реальный шанс издать роман, и надо же — роман вроде бы есть, он мой, это моей рукой написанные строки, но, как ни странно, прав на него у меня нет. От безысходности я готов был зарыдать. Иногда даже казалось, что стоит покончить со всем этим, бросившись с набережной в Сену. И если бы не декабрьский холод, если б не Марина, даже и не знаю, что и как…

Признаться, странный складывается альянс — очаровательная девушка и не первой молодости, да что уж тут говорить, просто стареющий мужчина. Можно подумать, что у нее влечение к одиноким несчастным мужикам. Конечно, приятно думать, что во мне она нашла нечто такое, что возвышает меня в собственных глазах. Так ведь на то она и Муза! Именно так — не мимолетное знакомство, не страсть, которая мгновенно улетучивается, стоит получить желаемое. Нет, только источник вдохновения. Точнее, чаша, которую мне предстоит испить до дна прежде, чем сотворить удастся что-то новое, что-то достойное признания, чем будем восхищаться мы оба — я и конечно же она.

А потому прочь! Прочь от страшных мыслей! Да я из кожи вон вылезу, но постараюсь добиться своего! Только бы найти денег, чтобы выкупить роман. Да я бы душу дьяволу продал, если бы это помогло! Увы, в моих услугах дьявол, похоже, не нуждается.

По счастью, судьба иногда выкидывает странные коленца. Случайное событие, даже весьма комичный эпизод способны натолкнуть на мысль, которую в иных обстоятельствах так бы и продолжал искать, не очень-то надеясь на удачу. О том, что может быть какая-то связь между графом Трубчевским и моим романом, я ранее не предполагал, однако, если есть возможность опубликовать роман, было бы крайне неразумно это знакомство не использовать.

Граф обитал на улице Буало, в южном пригороде Парижа. Весьма невыразительный пейзаж, улица узкая и длинная, как пожарная кишка, застроена скучными, однотипными домами. И ни одного трамвая! Здесь даже автобусы не ходят, так что пришлось до места добираться пешком. А вот и нужный адрес. Смотрю: кое-какая чахлая растительность за глухим забором, филер скучает у ворот. Всего лишь двухэтажное, не слишком респектабельного вида здание. Впрочем, немалая часть российских эмигрантов не отказалась бы и от таких хором.

Внутри все выглядело куда богаче. Нельзя сказать, что это напоминало петербургский Эрмитаж, однако не сомневаюсь, что любой парижский коллекционер, даже не торгуясь, выложит приличную сумму, чтобы только посмотреть на это чудо. Здесь все было проникнуто одной идеей — любовью к лошадям. Отлитые в бронзе скакуны. Картины в тяжеловесных, покрытых позолотой рамах изображали отдельные элитные экземпляры и целые табуны четвероногих. Морды лошадей можно было разглядеть и в деталях мебели. Даже орнамент на персидском ковре чем-то напоминал стройные ряды гарцующих на лошадях кавалергардов на Дворцовой площади. Мое же внимание привлек могучий торс вороного жеребца, служивший основанием настольной лампы под желтым абажуром. Но вот беда, как ни старался, обнаружить выключатель мне не удалось. Раздосадованный этим, я было подумал, что раз уж в таком пустячном деле не везет, то стоит ли надеяться на что-то большее… Но тут в комнату вошел сам граф.

— Бонжур, месье! Очень знакомое лицо… мы с вами не в Севастополе при эвакуации встречались?

— Нет, ваше сиятельство, гораздо позже… то есть попросту вчера. Вы помните… на кладбище… вы еще маршировали?

— Ну как же, как же! У меня прекрасная память, я вас сразу опознал. Присаживайтесь. — Он указал мне на диван, а сам уселся в кресло за дубовым письменным столом, украшенным лошадиными головами. — Так как же вас…

— Михаил Покровский, писатель из России. Я, ваше сиятельство, вот по какому делу осмелился вас побеспокоить…

— Слушаю, слушаю, любезный.

— Простите, что так вот… без звонка, без приглашения, как бы напролом… — Я мямлил, уже начиная сомневаться, стоило ли вообще затевать эту беседу.

— Так в чем, собственно, ваше дело? Говорите, не стесняйтесь.

— Даже и не знаю, как объяснить… — и вдруг, набравшись смелости, сказал: — А вот не могли бы вы одолжить мне две тысячи зеленых?

— То есть как это? — опешил непонятливый граф.

— Ах, ваше сиятельство, еще раз извините… Тут голова кругом… Мне бы… собственно, я доллары имел в виду. Поверьте, если бы не отчаянная нужда… А тут ну просто позарез! Вы не извольте сомневаться, верну все непременно, до копеечки.

Граф пошарил в коробке на столе и неторопливо закурил сигару.

— Мне, право же, очень неловко, голубчик… Но что поделаешь, вынужден вам отказать.

— Клянусь вам, я с процентами все доллары до последнего верну!

— Ах, дорогой мой! Прежде чем торговаться о процентах, надо бы усвоить, что он собой представляет, этот самый доллар. — Тут перед моим носом возник желанный зеленоватый клочок бумаги с водяными знаками, граф достал его из ящика стола и теперь смотрел на меня с видом лектора по распространению особо важных знаний. — Имейте в виду, доллар всемогущ! Он всюду! Вот вы взгляните-ка туда. Там стоит шифоньер из коллекции Генриха Брокара. По каталогу «Кристи» он стоит двести тысяч. А рядом бонбоньерка из усадьбы в подмосковном сельце Абрамцеве — ей цена от силы долларов пятьсот. Однако и шифоньер, и бонбоньерка одинаково мне дороги. А почему? А потому, что в приобретение всех находящихся в этой комнате вещей вложен труд нескольких поколений моих предков. Поверьте, тяжкий, непосильный труд, я знаю, о чем вам говорю. — Граф с явным укором глянул на меня. — Надеюсь, теперь вы понимаете всю бестактность своей просьбы?

— Поверьте, граф, я ничего такого не имел в виду…

— Ну как же… По сути дела, не приложив ни малейшего труда, надеетесь урвать из моего кармана кругленькую сумму, в то время как я должен пожертвовать одной из святых для меня вещей, выставив ее на аукцион. И для чего? Чтобы удовлетворить вашу ненасытную утробу.

— Граф, вы не правы. Я, слава богу, сыт… Да и зачем вам что-то продавать? Впрочем… — Тут мне подумалось: а может, граф не при деньгах? — Что, так и не дадите?

— Рад бы… Но уважение к предкам запрещает.

— Ну, что поделаешь…

Я поглядел по сторонам. Вновь обозрел ряды кобыл и жеребцов. И уже готов был решиться на отчаянный шаг, использовав в качестве орудия возмездия подставку от настольной лампы, как вдруг на ломберном столике увидал колоду карт. Что-то знакомое всплыло из моей памяти. Я вспомнил казино около сада «Аквариум» на Большой Садовой, американскую рулетку, зеленое сукно карточных столов…

— Играете? — спрашиваю у графа.

— Да, иногда я не прочь сыграть в подкидного дурака.

— Так что ж?

— Я, видите ли, играю исключительно на интерес. — Граф скорчил презрительную рожу и выпустил струю дыма прямо мне в лицо. — А с вас взять, судя по всему, абсолютно нечего…

— Граф, у меня и в самом деле ничего нет, кроме ничем не запятнанной фамилии.

— Прискорбно… То есть за фамилию я, конечно, рад. И вместе с тем весьма обидно. — Граф, судя по всему, расстроился, поскольку потерял партнера.

— Вот разве что роман… — пробормотал я.

— Чей? — заинтересовался граф.

— Мой.

— Полно, милейший, не смешите… Вот уж ни с того и ни с сего возник некий мифический роман.

— Да я не вру! Этот роман у меня готовы с потрохами оторвать. Но дело в том… чтобы вернуть на него свои права, я должен заплатить одному мерзавцу… тысячу долларов. — Назвать истинную сумму я не решился. Ну хотя бы так…

— Вот незадача! Уж как вам не везет. — Граф совсем развеселился. — Впрочем, я не ослышался? Речь только об одной тысяче? — погрозил мне пальцем. — Ай-ай-ай! Зачем же тогда просили вдвое больше?

— Так вы бы все равно не дали, — нашелся я.

— Ой, не скажите. Одно дело — расчеты в ассигнациях… — возразил мне граф. И призадумался. — А что, любезный, сыграем на роман? Если я выиграю, даю вам денег, чтобы выкупить роман, ну а затем он переходит в мою собственность.

Вот те на! Как странно складывается судьба — то весь будто в золоте, то попросту дурак. Так что же, играть или не играть? А что мне оставалось?

— Должен ли я вас так понять, что в случае моего выигрыша вы оформляете дарственную по тысяче долларов за кон. И не звоните в полицию в течение получаса после моего ухода? — спросил я.

— Ну, вы и нахал! — возмутился граф.

— Согласен по пятьсот за кон.

— По десять.

— По четыреста.

— Двадцать… и ни центом больше!

— Ладно. Принято… Так кто сдает?

— Все как обычно. Кому выпадает старшая…

— Идет… У меня туз.

— Десятка… Что ж, поехали.

Кому-нибудь довелось бродить по улицам Парижа в декабре? Монмартр, бульвар Клиши… Или, к примеру, Люксембургский сад, где мушкетеры обратили в бегство гвардейцев кардинала… Вот и у нас сражение. Все потому, что с графом режемся в подкидного дурака. А на кону роман… Ну кто бы мог подумать, что моя судьба зависит от королей, девяток и прекрасных дам, изображенных на глянцевых картонках?

Но вот смотрю: тройка на руках, семерка… двойка! Тройка ложится под девятку, семерка под валета, а двойка… двойка — под пиковую даму. Я выиграл! Три карты с теми самыми цифрами из телефона Киры. Ну разумеется, да кто бы сомневался… Ох, только бы не сглазить! Да неужто повезет?

Однако граф требует реванша. Возможно ли сиятельному отказать? Кстати, мог бы и обедом угостить — у меня с утра во рту маковой росинки не было. Весь день в поисках проклятых баксов. Но вот ведь редкая жлобина! А еще граф… Впрочем, одно другому не мешает.

Теперь сдает он…

— А что, не пора ли подписать нам договор?

— Вы мне не верите. — Граф ничуть не удивился.

— Так ведь времена теперь такие. Не ровен час, упадет вам на голову этот жеребец, — я указал на картину на стене, — и плакал мой роман.

— У меня жеребцы не падают, разве что на поле боя. А романы уж точно никогда не плачут, — возразил обиженный князь. — Впрочем, если вы настаиваете… Но тогда еще два кона…

Ближе к ночи я выходил из графской резиденции. Несмотря на непроглядную тьму, чреватую опасным столкновением у ближайшей подворотни, я чувствовал, что этот день прожит мной не зря. Такое ощущение давали мне заверенная нотариусом бумага и в придачу — двенадцать тысяч долларов во внутреннем кармане пиджака. Это вам не сто тысяч деревянных, которые разве что в сладком сне можно выиграть по внутреннему займу.

Совсем некстати из рукава выпали три карты — двойка, тройка, пиковая дама. Вот говорят, если не везет в любви… Но даже здесь не обойтись без некоторой доли удачи и везения. Впрочем, нужны еще и ловкость рук, и трезвая, по возможности, голова.

23

Граф оказался на удивление порядочным партнером. Я-то было подумал, что живым не выпустят из особняка, учитывая содержимое моих карманов. Но обошлось…

Совсем иначе было с Шустером. Звоню ему в Москву, естественно, предлагаю выкупить роман, а он в ответ заламывает немыслимую цену.

— Послушайте, Шустер! Мы с вами так не договаривались.

— А мы вообще ни о чем не договаривались.

— Ты шутишь?

— В делах предпочитаю не шутить.

— Но как тебе не стыдно?

— Ай, Мишенька! Ну при чем тут стыд?

— Но мы партнеры как-никак…

— Кто тебе сказал?

— Я морду тебе набью!

— Мишаня, ты попробуй дотянись сначала…

Переговоры длились не один день. Было произнесено немало обидных слов как в ту, так и в другую сторону. Хотелось бы верить, что нашу ругань не слушали телефонистки. В итоге Шустер согласился возвратить мне мой роман за пять тысяч долларов.

Вдобавок к этому пришлось пообещать и несколько процентов от гонорара за издание.

И вот, наконец, рукопись в моих руках. Стою у Центрального почтамта на рю де Лувр. Гляжу на бледное январское солнце, затянутое белой пеленой. Вдыхаю полной грудью парижский воздух и думаю. Думаю о том, что следует в первую очередь предпринять. Пожалуй, стоит позвонить Марине. Уж очень не терпелось выяснить, как скоро удастся опубликовать роман. О том, что предстояло написать еще одну главу, о странной встрече в июле тридцать первого года, я уже не думал. Да если надо будет, за неделю напишу.

На следующий день Марине удалось договориться о встрече со своим любимым дядей. Место для переговоров назначили в типично американском баре «Розебюд» на улице Деламбр. Это открытый даже по ночам кабак с неблагозвучным для русского слуха названием был особенно популярен у журналистов и киношников. Однако, на мой взгляд, ничего особенного — стандартный интерьер и атмосфера всеобщего запоя. Ну, если даже не так, то очень близко к этому. Еще более странным все это казалось, если название бара перевести на привычный для меня язык. «Розовый бутон» — трудно представить менее подходящую вывеску для такого заведения. Скорее уж этот образ соответствовал кондитерской с преобладанием в ассортименте пирожных с розанчиками из крема и озабоченных личными проблемами не очень юных дам. Впрочем, уточню: последние — только в виде клиентуры.

Поль, так звали журналиста, оказался весьма представительным молодым человеком, ростом выше меня чуть ли не на голову, с роскошной шевелюрой, весьма заметно отличавшейся от скромного сооружения из пучка прилизанных волос у меня на голове. Сразу скажу, что и своим видом, и манерой вести беседу Поль располагал к себе, и хотелось верить, что предстоит содержательный и, как говорят, продуктивный разговор. Ну вот, еще только дипломатических реверансов не хватало!

После взаимных приветствий и лобзаний дяди со своей племянницей — я даже ее чуть-чуть приревновал — речь, как и положено, зашла о дружбе и любви. Поль находился в предвкушении скорой свадьбы, его избранницей стала американка из богатой, влиятельной семьи, а Марина, судя по всему, завидовала и потому защищала точку зрения, будто выходцы из России должны сочетаться браком только с русскими. То есть только так, без исключений.

— Иначе нам не удастся сохранить то, что еще осталось от той, всеми любимой, исчезнувшей страны.

Поль возражает:

— Я бесконечно горд тем, что в моих жилах течет русская кровь. Однако не вижу ничего страшного, если мои дети станут гордиться и тем, что наполовину они американцы. Думаю, что одно с другим прекрасно уживется.

— Хочешь сказать, что между русскими и американцами много общего? — не унимается Марина.

— Да, именно так. Россия огромная страна. И Америка огромная страна. Это не могло не оказать влияние на наш характер. И русские, и американцы любят размах, большие, грандиозные дела.

— Однако русские не обладают той деловой хваткой, что свойственна американцам. У нас говорят — семь раз отмерь… Для большинства русских карьера не на первом месте. — Пора было и мне высказать свое собственное мнение.

— А я доволен своей карьерой. Удача в бизнесе меня бесконечно радует. Правда, злые языки начинают поговаривать, что без содействия будущего тестя я в журналистике не достиг бы ничего. Но стоит ли на это обращать внимание? В конце концов, на то и существует родня. Чем больше у тебя влиятельных и богатых родственников, тем более удачливым оказываешься ты сам. Ведь правда же?

Мне трудно было что-то возразить, поскольку на себе проверил действенность, точнее говоря, бездействие этого универсального жизненного принципа. Да уж, если нет подходящей для данного случая родни, вполне реально получить и раз, и два… и даже, если уж совсем не повезет, под зад коленом.

— Мне кажется, Поль, ты слишком большое значение придаешь успехам в бизнесе, карьере. Есть вещи более важные. Например, семья, — вновь возразила Марина.

— Иметь свое дело для меня — это как иметь своего ребенка. Холить, лелеять, воспитывать, радоваться его росту. Разве не это должно нас привлекать?

— Но подрастающий ребенок — это продолжение нашей жизни. А бизнес, прибыль — понятия куда менее значимые. Это всего лишь средства обустроить жизнь, сделать ее по возможности удобнее, — продолжала упорствовать Марина.

— Нет, я не согласен. На мой взгляд, главное в современном человеке — чувство собственности. Только имея собственность, ты чувствуешь себя полноценным человеком. Только тогда можно быть спокойным за продолжение рода, за будущее своих детей.

Мне бы промолчать, ну явно же не стоило раздражать будущего благодетеля. Но очень уж поразила эта его чванливость, так что я снова не стерпел:

— Понятно, можно оставить в наследство дом, сундук с каким-то барахлом. Но как передать свой ум, талант? Дети — это же не банковский счет, на который можно положить любую сумму, а талант не измеряется деньгами.

— Нет, я настаиваю на своем. Только имея возможность передать свою собственность детям, внукам, ты гарантируешь им достойную жизнь.

— Что же вы называете достойной жизнью?

— Ну как же, человек должен жить по совести, жизненная цель человека — это не погоня за богатством, она в духовности, в спасении наших душ. Ведь мы не одни на земле, мы существуем среди людей. И жить среди людей нам надо честно.

— Браво, Поль! Прекрасный ответ! — захлопала в ладоши Марина.

— Это, конечно, так. Однако не очень сочетается с приоритетом чувства собственности, — заметил я. — Если всего важнее именно она, то есть эта ваша собственность, тут уж не до честности, не до любви…

— Я бы так не сказал. — Поль задумался, ненадолго замолчав. — Вы знаете, мой дед рассказывал про одну пасхальную встречу, на которой были многие представители нашей родни — графы и князья, генералы, фрейлины, правнуки одной французской баронессы, был даже обер-форшнейдер двора его императорского величества, не говоря уже о товарище обер-прокурора. Все они сидели на одном большом диване, с каждым, кто входил в дом, христосовались, говорили добрые слова. Вот вам пример той самой безоглядной любви… если хотите, даже честности по отношению к совершенно посторонним людям.

Лобзания как признак честности… Ну что тут скажешь? Я мысленно как бы пожал плечами и стал рассматривать красочно оформленную стойку бара и голенастую девицу из тех, что составляют непременную принадлежность подобных заведений. Похоже, и Марина не знала, что сказать.

— Ох, извините меня, мне пора. — Поль словно бы о чем-то вспомнил. — Роман я обязательно прочту, не сомневайтесь. Ну а спор наш продолжим в другой раз.

Никто не возражал.

Мы расстались у дверей бара. Видимо, Полю с Мариной было о чем поговорить — надеюсь, о моем романе, — да и я был полон новых впечатлений. Главное, что рукопись по назначению ушла.

Я пошел по улице Деламбр, пересек бульвар Монпарнас и по узкой улочке Бреа вышел к Люксембургскому саду. Здесь, на скамейке под сенью огромных тополей, было самое подходящее место, чтобы обдумать то, что стало известно за последнее время, а там можно и начать писать. Так мне казалось поначалу. Да, вроде бы пора было взяться за перо… Однако совершенно некстати стали возникать сомнения.

Причина была в том, что я никак не мог решить, стоит ли использовать в романе тот удивительный сюжет, ту историю, о которой рассказала мне Марина. Вроде бы все очень увлекательно, но… Если уж откровенно говорить, вот что меня смущало. Дело не в том, что подобная поездка из Москвы в Париж была в то время просто невозможна. И даже мерзкий поступок князя, его донос не мог бы меня очень удивить. Да, были в его характере странные черты, я бы их объяснил плохой наследственностью…

Но почему никто из многочисленной родни в своих воспоминаниях не упомянул ни его, ни даже Киру? Ведь тот же Поль гордится своим дедом-генералом, не преминул рассказать о какой-то французской баронессе, которой он седьмая вода на киселе. А вот про русского князя, причем довольно близкого родственника, почему-то умолчал, не сказал ни слова. Да вот ведь у зятя Киры и у Поля — у них же общий дед, а он… Словно бы на воспоминания о князе было наложено негласное семейное табу. Но в чем причина — вот что меня в это время занимало.

Единственное объяснение состояло в том, что на стороне белых князь не воевал. Бросил бы на произвол судьбы жену и дочерей, присоединился бы к армии Юденича или, скажем, бежал к Каледину на Дон — да тогда бы его в Париже на руках носили! Даже если бы потерял семью, даже если бы дети умерли от голода, ну а Кира не перенесла сыпного тифа. Мне ли о кошмаре тех страшных лет не знать! И голодал, и умирал… однако вот ведь как-то выжил.

Выходит, князь теперь изгой. Если же еще и написать, о чем поведала Марина… Да, в этих обстоятельствах я бы никому не позавидовал. Счастье его, что уже мертв. Зато остались внуки, правнуки, Марина… Значит, так нужно написать, чтобы то, что случилось после нашей встречи в парке де Монсо, стало логическим следствием… даже торжеством любви!..

Ну и дела! Подобных перлов я от себя никак не ожидал. Виданное ли дело, подленький донос объяснять возвышенными чувствами?.. А почему бы, собственно говоря, и нет? В жизни всякое бывает. Вот ведь и мне приходилось бросать жену ради любви к другой… Оправдывает нас то, что оба мы, если уж правду говорить, любили только одну-единственную женщину. Одну для нас двоих… Увы, привычный для читателя любовный треугольник с предсказуемым итогом. Только кому же больше повезло?..

Из Люксембургского сада можно пройти по улице Феру к площади Сен-Сюльпис, туда, где живописный даже зимней порой тихий сквер. Однако нет, хотя фонтан со львами выключен, и не журчит вода, переливаясь через край, зато здесь полчища воркующих беспрерывно голубей, занятых заботой об обустройстве своей птичьей жизни, о продолжении голубиного рода. Но это же совсем не то! Не то, что нужно, мне бы что-то поспокойнее. Там, дальше, можно было выйти к Сене, но я повернул назад, по-прежнему размышляя о своем.

Ну вот, к примеру, князь. Только приехал в Париж и сразу же нарвался на скандал. Марина рассказывала, будто обвинил другого сиятельного в клевете на убиенных царственных особ. Толком ничего не добился, лишь заслужил репутацию сутяги и клеветника. А посему я бы не решился утверждать, что князю повезло. Что уж тогда можно сказать про то, что ожидало меня после разлуки с Кирой…

По узкой улочке Одеон несколько минут ходьбы до одноименного театра, далее мой путь лежал через Люксембургский сад, и, наконец, я вышел на авеню Обсерватуар. Сад Марко, чем-то напоминающий Чистые пруды… Только вот пруда мне здесь и не хватало! Ну да, скамейка, князь, размахивающий револьвером…

Присел было, но публика, гуляющая по дорожкам, никак не соответствовала тому, что я собирался написать. Ей-богу, прав, прав был Хемингуэй! О человеческих страстях, о любви и о страданиях следует писать, сидя в кафе в компании с крепкой сигаретой и бокалом шардоне. А где-нибудь на скамейке в тени каштановых аллей можно сочинить разве что энциклопедию про птичек или про зверюшек. Или про комнатных собачек, прогуливающих по аллеям пожилых матрон.

Я снова на бульваре Монпарнас. А вот и «Клозери де Лила». Устроившись в дальнем углу полупустого зала, я стал писать…

Несколько дней прошли в работе. Но вот, наконец, отдаю Полю последнюю главу. Теперь остается только ждать. Даже с Мариной не хочу встречаться. Весь то ли как натянутая струна, то ли как выжатый лимон. В любом случае от меня в эти дни никакого толку. Как можно думать о другом, когда там все решают без меня? Да тут никакая ловкость не поможет, даже если в рукаве припрятал три туза! А Поль, словно бы нарочно, все тянул с ответом.

Не знаю, как для кого, но долгое ожидание для меня невыносимо. Я места себе не находил, слонялся по комнате, не отвечал на звонки Марины. Правда, один раз мы встретились, и я, как мог, пытался ее успокоить, хотя конечно же успокаивать нужно было меня. Но что поделаешь, если ей казалось — либо я пью горькую, либо подсел снова на иглу. Видимо, такие подозрения вызывал мой угрюмый вид, опустошенный взгляд, и даже возникала мысль, будто я хочу со всем покончить. Нет, убеждал я Марину, ты не права, со мной будет все в порядке, вот только дождусь, что они там решат. В иной ситуации я был бы в восторге от ее заботы — кто сможет отказаться от внимания любимой женщины? Но тут на карту поставлена судьба, судьба писателя. Либо я добиваюсь своего, либо жизнь, как выясняется, прожита напрасно. Однако приближалось Рождество, и тут уж я понял, что свихнусь, если так и останусь взаперти.

Надо сказать, что Новый год здесь не в почете. И парижан можно в общем-то понять — языческие праздники уже давно вышли из моды. И все же в новогоднюю ночь улица полна, на Елисейских Полях гуляет молодежь, шампанское льется рекой, только и знаешь, что увертываться от объятий и поздравлений слегка подвыпивших и совершенно незнакомых личностей.

Совсем другое — Рождество. Семейный праздник, встреча с родственниками, о которых в иных обстоятельствах даже не стоит вспоминать. В соборе Александра Невского праздничная литургия собирает весь цвет эмигрантской знати, естественно, кроме тех, кто перебрался в свое время через Ла-Манш или же за океан. И все равно — князья и графы, их верные спутницы и дети от мала до велика, потомки камергеров, генералов, шталмейстеров двора его величества и фрейлин вдовствующей императрицы. Крепка эмигрантская семья!

Как ни упрашивала меня Марина, я даже посмотреть на крестный ход не захотел. Нет, все это не для меня. Кто я и кто они? Честно говоря, я и сам еще не разобрался. Однако стоять среди роскошно разодетой публики и глазеть по сторонам — это мне не улыбалось. Но вот что еще хочу сказать — пусть никого не удивит моя реакция на предложение Марины. В прежние времена это бы звучало дико — да можно ли себе представить, чтоб Рождество праздновали без меня! Теперь же все не то. И опустел наш дом там, на Андреевском спуске, и близких, милых моему сердцу людей жизнь разметала по белу свету, а многих уже с нами нет. А без родных — какое это Рождество?

И лишь когда Марина предложила ночь провести в «Лидо» — тут я согласился с превеликим удовольствием, поскольку уже чувствовал, что на пределе. И кстати, вот еще одна причина моего согласия — в «Лидо» должен был прийти и Поль со своей невестой. Ну, тут уж я не отстану от него.

В «Лидо» я раньше не бывал — все как-то повода не находилось. Здесь тоже роскошь, но рассчитанная на иную публику, попроще. Красочно, иногда даже элегантно, но не более того. В общем, рассчитано где-то на любителя. Ну и, конечно, на туристов. К тому же вот что еще меня смущало — танцовщицы были, как на подбор, выше меня чуть ли не на голову. Хотя о близком знакомстве с кем-нибудь из них я не помышлял, но все же чувствовал себя не вполне комфортно.

Итак, я оказался в веселой компании журналистов, художников, молодых актеров и актрис. Последние, как выяснилось, в основном знакомые Марины. Я только тут узнал, что она занималась в театральной студии. Что ж удивительного, если увлечение театром у нее в роду — достаточно вспомнить службу князя Юрия Михайловича в дирекции императорских театров и дебют будущей княгини в домашнем спектакле в Петербурге. Зов прошлого или стойкая наследственность? Да тут не разберешь. Узнав о театральных опытах Марины, я выразил желание хоть одним глазком взглянуть, но получил отказ. Увы, придется ждать, пока не завершатся репетиции. Все в общем-то понятно — после того, что между нами было, Марине не хотелось бы предстать в образе незавершенном, незаконченном, что называется, кое-как. Если бы речь шла о неопытности в любви, тут можно многое простить, поскольку есть удачная замена опыту — искренность, доверие к партнеру. В театре же надо быть профессионалом или же заниматься чем-нибудь другим.

Пожалуй, точно так же нужно относиться и к литературе. Нельзя садиться за стол лишь иногда — если есть подходящее настроение или когда в голову взбредет. Надо постоянно совершенствовать свой стиль, манеру письма, выразительные средства. Иначе может случиться так, что вот возникнет гениальная идея, некий образ, а у тебя не хватит возможностей, чтобы его реализовать. Об этом и говорили за столом — о том, чем дилетант, художник-любитель отличается от профессионала.

Несмотря на нежную любовь к Ван Гогу, в живописи я был полнейший профан. Во всяком случае, она меня никак не возбуждала. Видимо, все дело в том, что в пору моей юности верхом совершенства признавался кубизм и прочая мазня. А после на смену поиску изысканных форм пришло весьма убогое, банальнейшее содержание — оформленный в примитивную форму агитпроп. Об этом даже вспоминать не хочется. Что было в моде теперь, я еще не знал. Поэтому только слушал. Спасибо Марине, ее друзья предпочитали говорить по-русски. Ну а при необходимости Марина обеспечивала перевод.

— Лиз, ты не права. Художник должен быть свободен. И никаких запретов, никаких заповедей типа «не убий», «не навреди». Да пусть своим искусством он даже кого-нибудь убьет, зато может явиться миру нечто невиданное, невообразимое.

— Ну да, чтобы любоваться этим, сидя на толчке. — Тощая, как игла, Лиз язвительна и неколебима. — Рома, рынку нужен ходовой товар. Есть спрос на Кандинского, Ван Гога, Модильяни… Ну а мазню твоего новатора кто будет покупать?

— Ты рассуждаешь, как лавочница. Ван Гог был гениален еще до того, как его картины стали выставлять на аукционах «Сотби».

— Ну да, а умер в нищете. Кто виноват?

— Виновато время…

— Вот-вот! Пригвоздим его к позорному столбу!

— Кстати, новаторы сто лет как перевелись. — Это вступает в спор неряшливо одетый юноша с кудлатой шевелюрой, как и положено художникам. — В живописи теперь невозможно обойтись без плагиата. Даже Пикассо фрагменты «Герники» слямзил у Сюрважа.

— Что ты говоришь? — Лиз поражена. — Чего ж не отсудил?

— Да как можно с мэтром ссориться? Тогда вообще ни одной картины не продашь.

— Вы все ничего не понимаете! — В спор вмешивается Андре, низкорослый брюнет с рано облысевшей головой. — Нужно создавать новую культуру, не скованную никакой моралью. Тогда и картины, и книги будут нарасхват.

— Я бы уточнил. Так непременно будет, если вместе с моралью убрать заодно и мысль, — уточняет Стив, журналист, приятель Поля.

— С какой стати?

— Да потому, что если глуп, то купишь все, что тебе предложат. — Стив издевательски хохочет.

— Да, да! Поэтому и пытаетесь нам промывать мозги, властители дум и мастера печатного слова, — притворно возмущается Роман.

— Ну, это не совсем так. — Чувствуется, что Стиву эта тема неприятна.

— Андре! И все же как можно обойтись вовсе без морали?

— Иначе человечество не выживет! Как только начинается дискуссия на тему «морально или не морально», прогресс останавливается, начинается застой. Все то же самое, что в бизнесе или в науке.

— Кому на хрен нужен твой прогресс, если мораль будет деградировать? — негодует Лиз.

— Я же говорю, здесь суть проблемы выживания!

— Лиз! Лиз! Успокойся! Андре хочет переспать с одной из тех девиц, что галопируют по сцене. Вон с той, грудастой. Вот и несет ахинею, чтобы привлечь внимание к себе.

— Не нужно ахинеи! Достаточно только содержимого кошелька. Спорим, что затащу ее сегодня же к себе в постель! — Лиз, слегка покачиваясь, встает из-за стола и направляется к эстраде.

Пока успокаивали Лиз, пока все рассаживались по местам, самое время было подобраться к Полю, чтобы расспросить, что там с моим романом. Вот только смущало присутствие Элен, его невесты. Довольно рослая блондинка, под стать здешним танцовщицам, не слишком привлекательная, на мой вкус, но что еще более важно — я сразу же терялся под ее взглядом. Наверное, так смотрит владелец шикарного авто на продавца хот-догов на улице Чикаго или же в Нью-Йорке. Взгляд то ли презрительный, то ли пронзающий тебя, словно бы ты не человек, а некое бестелесное создание, фантом — стоит на тебя подуть, и улетишь ко всем чертям со всеми твоими вопросами и никому не нужными, бездарными романами! Я даже подумал: а стоило ли приходить сюда, чтобы убедиться в почти что очевидном? Да, здесь была своя жизнь, а я, явившийся из прошлого, был явно не нужен никому…

— Ах, как я жалею, что так поздно родилась! — вдруг говорит Марина.

Вот как! Это, конечно, было лестно для меня. Марина, как всегда, права. Ведь если бы не разница в возрасте, все могло быть по-другому…

— Но разве нам с тобой так плохо сейчас? — недоумеваю.

Смеется. Что же тут смешного? Прижалась в моему плечу и шепчет:

— Успокойся. Мне, кроме тебя, никто не нужен. Я — о другом. А дело в том, что в Сен-Жермен-де-Пре, неподалеку от Сорбонны, есть одно место, джазовый клуб. Мы частенько там бываем. Кстати, тебе нравится джаз?

Не знаю, что и сказать. За те несколько месяцев, что мотался по Москве, мне приходилось слышать разговоры о джазе, но не более того. Мое увлечение музыкой в прошлой жизни ограничилось вокалом — колоратурное сопрано, бас, баритон… А что, если джаз — это музыкальное воплощение кубизма? Уж так мне не хотелось при Марине попасть впросак, что промычал невнятное:

— Зависит от того, кто исполняет…

— Так ведь и я о том! — воскликнула Марина. — Ты знаешь, какие музыканты там играли лет двадцать — тридцать назад? Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Майлз Дэвис… Да всех не перечислить!

— Вот ты о чем…

Я слегка обескуражен еще и потому, что никогда не слыхал таких имен. Но тут интереснее совсем другое — что было бы, окажись я в Париже четверть века назад и будь соответственно моложе? Наверняка приударил бы за Алекс — Марина говорила, так зовут ее мать… О господи! Ну что за мысли, что за дикие слова! Надо полагать, это нынешняя молодежь на меня влияет. Тут ничего не поделаешь. У каждого приятного явления есть оборотная сторона.

— А знаете, — говорит Марина, — давайте-ка поедем в «Бильбоке»!

— Отличная идея! — подхватывает Поль. — Я тамошнюю музыку просто обожаю.

— Да, да! Поль с детства мечтал жениться на мулатке, — брезгливо замечает Элен. — Она в этом подвале уже лет пятьдесят поет.

— Ах, милая, не будь занудой! — восклицает Поль, с улыбкой прижимая к себе будущую супругу.

Ну что ж, я буду только рад, поскольку уже невмоготу это терпеть, от многоцветья в глазах рябит, а длинноногие девки с натренированными мышцами большой симпатии у меня никогда не вызывали.

Джазовый клуб «Бильбоке» располагался недалеко от Сены, на углу улицы Сен-Бенуа и улицы Аб-бей. По сути, это три небольших зала, расположенные один над другим, с эстрадой на среднем ярусе.

Войдя туда, я сразу же окунулся словно бы в другой, прежде неведомый мне, недоступный мир. Черные, красные тона, желтый приглушенный свет и волшебные, чарующие звуки. Крохотная эстрада едва вместила рояль и несколько соединенных вместе барабанов. Сбоку прилепился контрабас. И все — пианист, контрабасист и тот, за барабанами, были черны как антрацит. Прежде я таких лишь в цирке шапито встречал. Причем все трое, не отрывая рук от инструментов, с каким-то жутким, немыслимым восторгом взирали на Нее. Это была Она, та самая мулатка, я тут же догадался. Но как она пела! Как! Это надо слышать!

Она пела так, что все оперные дивы, а я за свою жизнь их немало повидал, вдруг, окажись они здесь, съежились бы до размера клавиши на том рояле, а после стремглав бежали от позора, что называется, куда глаза глядят. Глаза же тех, кто находился здесь, никого не замечали — только эта певица на крохотной эстраде, богиня и властительница, фея, обольстительница, девка с Пляс Пигаль, убитая горем женщина и заботливая мать, поющая колыбельную у кроватки сына… И тут же, тут же раздавались пронзительные крики, которые бывают только в ночь любви. Так может петь только она!

Блюз сменялся блюзом, дальше — знаменитый стандарт Take five. И «Караван» — вершина джазового искусства! Если бы не Марина, я так бы и прожил жизнь, даже не догадываясь, что может быть такое.

Потом уже, узнав, что начиналось это в Новом Орлеане, мне захотелось непременно туда, в Америку. Жаль только, что там не было Киры… Что интересно, Поль, видя мои широко раскрытые в изумлении глаза, застывшую улыбку на губах, подошел, положил руку на плечо. Словно бы проникся вдруг симпатией, почувствовал во мне родственную душу. А я даже пошевелиться не решался, чтоб не спугнуть это наваждение, этот дивный сон. Марина тоже, как и я, словно бы находилась в этом сне, там, вместе с музыкантами… И вместе с ними переживала эту бурю страстей, вела задушевный разговор с появившимся на сцене тенор-саксом и слушала, как объясняется в нежных чувствах к ней тромбон. Ах, эту ночь я не забуду никогда! Что тут добавить, если даже не вспомнил, что собирался поговорить о чем-то с Полем.

Уже под утро мы оказались на улице Лафит. Здесь жила Колетт, подруга Марины по театральной студии. Мы подвезли ее на такси, держа путь к моему дому — я полагал, что в это время бдительную консьержку удастся обмануть и мы с Мариной без лишних разговоров поднимемся в квартиру. Колетт уже помахала на прощание рукой, но тут я обратил внимание на видневшееся в конце улицы мрачного вида сооружение, похожее на церковь. Видимо, сохранилось подспудное желание еще как-то по-особенному отметить эту ночь. Если не помолиться перед алтарем, то хотя бы вспомнить о былом, глядя на знакомые образы святых апостолов на почерневших от времени иконах… Мы отпустили такси, благо до улицы Пуге было совсем недалеко, и не спеша направились к храму.

Увы, это сооружение не имело отношения к православию. Вместо привычных куполов я рассмотрел трех ангелов на крыше. Скорее всего, это Вера, Надежда и Любовь. Чуть ниже на фронтоне надпись по-латыни — Пресвятой Деве Марии Лоретантской. А в глубине портала, еле различимые за колоннадой, проглядывали еще какие-то полустертые слова. Я подошел поближе, но так и не смог понять — мои познания во французском языке были слишком скудны, чтобы прочитать буквы, разрушенные временем. Помогла Марина:

— Liberte, Egalite, Fraternite, — и повторила на русском: — Свобода, равенство, братство.

— Откуда здесь взялись эти слова?

— Что тебя смущает? — откликнулась Марина. — Это же напоминает заповеди Христа.

— Разве? Что-то не припомню. Такое я прежде слышал только на собраниях масонов.

— Так ты масон? — Марина с удивлением взглянула на меня.

— Да нет. Был пару раз… из любопытства. — Потом подумал и сказал: — Правду говоря, еще надеялся, что помогут опубликовать роман.

— Вот все вы так, — хмыкнула Марина. — Святое дело стараетесь приспособить под себя.

— Что там святого? Одни слова…

— Так для тебя свобода — это только слово?

Я вспомнил танк у Белого дома, вспомнил бородатого защитника моих прав. Припомнил все, что обсуждали за бутылкой коньяка в «Лидо», — в России революция, власть захватил народ, ну и все остальное, что полагалось говорить в подобных случаях. Вот только предсказать, что будет дальше, — этого никто не смог.

— Марина, давай это прекратим. А то, не дай бог, поссоримся…

— Нет, ты все-таки скажи!

Я понял, что не удастся ее остановить. Так что же — врать, только б не ушла? А там и Поль, глядя на Марину… Но самое главное — роман! Был бы на ее месте тот, бородатый, я знал бы, что сказать. Уж он бы у меня утерся! Но милая женщина, чем она-то виновата? Марина — она ведь как малое дитя. Любит красивые платья, безделушки… любит красивые слова. Ну как ей объяснить, что власть и свободу невозможно совместить, что людям дана только иллюзия свободы?

Похоже, Марина уже что-то поняла. А я смотрю ей вслед и не могу пошевелиться. Сейчас вот повернет за угол, сядет в такси и… Но нет, остановилась. Теперь уже она смотрит на меня. Смотрит растерянно, как будто что-то не то сказала именно она, вовсе не я. Но как же так? Ведь еще мгновение, и мы навсегда могли бы потерять друг друга…

Та ночь в моей квартирке была на диво хороша, и утомительна, и удивительно длинна. Долгая, нескончаемая ночь без сна…

И вот на следующий день случилось неожиданное — звонит Поль и предлагает написать сценарий фильма, взяв за основу мой роман. Я будто этого и ждал. Тут же, без раздумий согласился, но с одним условием. Главную роль сыграет юная Марина. Поль удивился, но в принципе не возражал, хотя по возрасту Марина не очень подходила — ей предстояло сыграть женщину старше на целых десять лет. Меня как автора это не смущало, скорее наоборот. Тут дело не в полном соответствии образу и даже не в актерском мастерстве — Марине предстояло не играть, а жить на экране своей жизнью, всего-то навсего, больше ничего не требовалось. Жаль, конечно, что Поль настоял на том, чтобы отложить издание романа до того, как выйдет фильм. Но в этом есть кое-какая логика — успех нашего фильма может стать хорошей рекламой для романа. Что ж, Поль теперь ищет режиссера и продюсера. А я не смог удержаться и рассказал обо всем Марине. Сначала был легкий шок, несколько капризных слов, сомнения… а потом объятия. Признаться, я именно это и предполагал. Подобные сцены не редкость в биографии художника, писателя…

24

Раздался стук в дверь. Ах, как не вовремя! Вот только сел за стол, только наметился новый сюжетный ход, так нет, непременно отвлекут, словно бы чувствуют, когда меня посещает вдохновение. Что ж, приходится идти и открывать.

Передо мной стояла на вид еще довольно молодая привлекательная женщина, одетая, что называется, по последней моде.

— Бонжур, месье. Вы позволите войти?

Не дожидаясь моего согласия, дама прошла в комнату, я за нею следом. И вдруг слышу:

— Да, примерно это я себе и представляла… И где же? Вот на этой тахте?

Я даже оторопел — вот так сразу? Помнится, я на сегодня никого не вызывал. Да после знакомства с Мариной у меня и в мыслях ничего такого не было. Смотрю на нее, жду объяснения. Вдруг щеки ее порозовели.

— Ах, мне кажется, что вы могли неправильно понять меня…

— Что вы, что вы, мадам. Да вовсе нет.

Она присела на стул, спиной к той самой тахте, закурила длинную, тонкую сигарету с золоченым мундштуком и стала рассматривать меня. Я было подумал, что вот так смотрела Маргарита Карловна там, в Обуховом, когда я провожал Киру. Но нет, пожалуй, что не так. Подобный взгляд я уже встречал, но гораздо раньше, еще когда знакомился с родителями Таси. Так выбирают товар где-нибудь в Пассаже — нет ли признаков, что мех потрачен молью, ровно ли шов прострочен на подкладке? А то ведь может оказаться, что шуба-то с чужого плеча — смотрите-ка, инициалы «М. Б.» вышиты за отворотом!

Судя по этому взгляду, меня было решено не покупать. Больше того, даже мысли такой у мадам не возникало. Но если это так, тогда зачем пришла? Я перебрал в уме кое-какие варианты, но ни один не подходил. Вот разве что…

— Да, я забыла вам сказать. Меня зовут Алекс, а Марина моя дочь. — И все это, с понятным чувством глядя мне в глаза.

Тут все и стало на свои места. Хотя, честно говоря, я бы предпочел, чтобы меня в этой мизансцене вовсе не было.

— Очень приятно… То есть я хочу сказать, приятно, что у Марины столь очаровательная мама.

— Давайте обойдемся без излишних комплиментов.

— Я весь внимание, мадам.

— Я бы предпочла, чтобы вы называли меня Алекс.

— Я весь внимание, Алекс.

— Так-то лучше. — Она сделала глубокую затяжку, загасила сигарету и начала…

По мне, так могла бы и не начинать, если бы не одно существенное но. Хотя заранее было ясно, что скажет, но все-таки это мать Марины, а потому… В общем, все пришлось услышать — и обвинения в совращении малолеток, и что такого урода ей не приходилось встречать, и то, что я маньяк, сбежавший из лечебницы для психов, что, перепортив всех молоденьких в Москве, теперь вот взялся за Париж. Ну, если не за весь Париж, то за потомков русской аристократии, которой и без того досталось…

Наконец, исчерпав весь свой внушительный запас обидных слов, Алекс замолчала. Я тоже молчал. В отличие от нее, мне была важна причина, а не результат. Желание матери предельно ясно — уберечь юную дочь от влияния взрослого мужчины. Ну хотя бы потому, что близкие отношения при столь заметной разнице в возрасте, да еще и в материальном положении — это муветон, попросту абсурд! Такие соображения Алекс наверняка впитала с молоком матери, это меня не удивляет. Но вот зачем она пришла сюда, рискуя и в самом деле нарваться на маньяка? Могла бы как-то иначе выразить неудовольствие — скажем, нанять пару крепких мужиков… Да чтобы меня изрядно напугать, хватило бы одного биндюжника. Так почему, мадам? В чем причина вашего прихода?

Словно почувствовав, услышав мой незаданный вопрос, Алекс снова закурила.

— Как некстати все это! Если б вы знали, Михаил, как все это некстати…

— Чем я могу помочь, мадам?

— Мы же договорились. Алекс. Признаюсь, меня стало раздражать слово «мадам». Видимо, потому, что оно немного старит. Вы не находите?

— Могу лишь сказать, что, если бы тогда, у могилы княгини, я повстречал вас, а не Марину… — Я решил, что можно и слегка слукавить. — Почел бы за честь… То есть был бы рад нашему знакомству.

Тут я смешался, поскольку почувствовал, что говорю что-то не то. К счастью, Марина этого не слышит.

Алекс улыбнулась и посмотрела на меня, как принято писать в подобных случаях, долгим и задумчивым взглядом.

— Возможно, я была не совсем права. Вы мне простите все то, что я тут в сердцах наговорила.

— Ну что вы, Алекс! Мне весьма лестно сознавать, что столь привлекательная особа пришла сюда ради меня. — Я развел руками, не зная, что бы еще такое, приятное, сказать. Мой запас комплиментов явно не подходил для подобных случаев.

— Да вы шалун. — Алекс рассмеялась.

Вот так нередко нелицеприятный разговор перерастает в задушевную беседу. Надо только обнаружить ту струну, затронув которую можно услышать дивную мелодию, а не бабий вой на коммунальной кухне. И все же непонятен столь резкий переход. Видимо, дело не во мне или же не во мне одном. Что же такое с ней случилось? Я так и спросил.

— Ах, Михаил! Я так несчастна, — вздохнула Алекс. — А тут еще Марина и вы…

— Так что случилось-то?

— Вы знаете… Вы теперь почти что свой… В общем, муж мне изменяет.

Сказала и смотрит на меня, как будто я обязан спасти ее от позора и тоски… Как будто бы именно я и никто другой. Мне, конечно, лестно, когда называют своим, но что могу сказать в ответ? Выразить сочувствие? Дать поплакаться в жилетку? Или протянуть свежий носовой платок? Да и не нужно ей все это. Тогда зачем пришла?

— Алекс, если я чем-то вам смогу помочь…

— Ой, да что вы можете? — махнула безнадежно рукой.

И вдруг посмотрела на меня как-то по-особенному. Товар, конечно, залежалый, но ведь на крайний случай-то и он сойдет.

Увы, мне эта ее идея не понравилась. Честно скажу, никак не улыбалась. И дело даже не в том, что не хотел Марине изменять. Клятву верности я ей не давал, так что в иных обстоятельствах все было бы возможно, но… Но здесь все было не так. И неожиданный визит, и жалоба на мужа, и эти ее слова: «Да вы шалун!» Все это укладывалось совсем в другую схему. Во мне росло убеждение… Я просто чувствовал подвох. Ах, эта Алекс! Сразу припомнились повадки князя. Донос, угрозы… Теперь вот и до провокации дошло. Да, эта, видимо, вся в деда.

Я посмотрел на ее сумку — в ней уместился бы и диктофон. А после дать прослушать Марине наш разговор и уж непременно то, что произойдет в постели. Не надо быть провидцем, чтобы описать реакцию… Да, чуть не влип. Вот ведь какой невиданный расклад! Единственный способ избежать скандала в том, чтобы сейчас же выпроводить ее отсюда! Но как?

Я вдруг схватился за живот и стал оседать на пол.

— Боже мой! Что с вами? — Алекс поднялась со стула и с ужасом смотрит на меня.

— Да вот опять… Вы уж меня простите, мадам… Но эта французская еда… лягушки в пряном соусе…

— Ах, извините, мне пора! — Держа надушенный платок у своего рта, Алекс устремилась к выходу.

Ее и след простыл. А я вдруг почувствовал, что и в самом деле прихватило. Такое может случиться с каждым — даже с тем солдатом, который выиграл свой бой…

* * *

Как же я был удивлен, когда примерно через час в комнату вбежала Марина и уже с порога, чуть не плача, прокричала:

— Ты знаешь, мой отец бабник и отъявленный лгун!

Нетрудно было догадаться, откуда ветер дует. Наверняка уже успела прослушать диктофон…

— Успокойся, — говорю. — Все это выдумки!

— Да нет же, я точно знаю. Колетт, моя подруга… Вот сучка-то!

Таких слов я от нее не ожидал.

— Марина, как так можно?

— А что бы ты сказал, если бы я наставила тебе рога?

Не знаю, что и думать. То ли она меня за кого-то другого принимает, то ли просто не в себе и потому несет черт знает что. Но все равно же так нельзя! Тем более что мне рога никто не наставлял. Пусть только попробуют! Да я им… Чувствую, что вот еще чуть-чуть, и стану психовать.

— Ну что вам нужно от меня?!

Марина смотрит на меня изумленными глазами. Кажется, я опять не то сказал. Только они ведь даже времени не дают, чтобы подготовиться, ситуацию обдумать. Идут одна за другой. Эй, кто там следующий за дверью?

Но нет, в комнате тишина, только по карнизу стучит капель, да за стеной Шарль Азнавур оплакивает чью-то несчастливую судьбу. Ну вот и я, вместо того чтобы успокоить, поддержать Марину, сам расхныкался.

— Этого я от тебя не ожидала…

— Да я и сам… Ты меня прости, — нежно целую ее руку. — Но как-то все одно к одному.

Марина улыбнулась. Вот удивительный характер! Обиды моментально забывает. Во всяком случае, даже виду не подает, что затаила злобу. Конечно, если речь идет о любящих ее, близких и любимых ею людях.

— Ах, бедненький! Совсем тебя бабы доконали. — И стала гладить меня по голове. Совсем как Тася тогда, в сельской больнице под Смоленском…

И вот уже опять. Мы устали от объятий. Да можно ли от любви устать?

— Ты никогда не говоришь про то, как любишь…

— Я просто без ума от тебя!

— Ведь врешь, — опять смеется.

— Как можно? — притворно возмущаюсь. — Впрочем, я, конечно, не всегда безумен. Только когда мы вместе.

— Это уже ближе к истине. И я тоже… я больна тобой!

Больше не надо слов. Потому что есть нечто более выразительное, чем слова…

Но вот откинулся на подушку, закуриваю сигарету.

— А как же с Алекс и твоим отцом?

— Не знаю, — смотрит задумчиво в окно. — Они же взрослые люди. Как-нибудь разберутся сами. Только очень все противно. Ах, если бы не ты…

— Что — я?

— Знаешь, тогда на кладбище, у могилы… Я туда пришла, потому что стало очень грустно. Потому что чувствовала, что совсем одна. А там — княгиня Кира и я. Надеялась, что она поймет, что-нибудь подскажет.

— И подсказала?

— Конечно! Разве ты не понял? Теперь есть ты и я.

В те чудные дни я и подумать не мог о том, что нам придется когда-нибудь расстаться.

25

И вот я снова лечу. Рейс из Парижа в Нью-Йорк знаменитого «конкорда». Еще полгода назад не мог об этом и мечтать. Да что тут говорить — о том, что будем делать фильм, ни единой мысли не было. Мне бы радоваться, но мешает некая неясность, невнятно сформулированное опасение. А дело в том, что тесть Поля согласился финансировать наш фильм с одним условием. Он, видите ли, имел обыкновение лично переговорить, разобраться, что там автор написал в сценарии. Да по большому счету я не против. Даже несмотря на то, что ради этой встречи вынужден тащиться за тридевять земель. Но что будет за условие, Поль мне не сказал, будто бы и сам еще не знает.

Довольно скучное это занятие — лететь над океаном. Внизу только вода или облака. Сам по себе полет меня уже не удивляет, разве что возникли новые ощущения, которых не было, когда из Москвы летел в Париж. Особенно поразила тишина после того, как преодолели звуковой барьер — возникло подозрение, что падаем. Успокаивала мысль, что не для того меня так мучила судьба, чтобы развеять прах над океаном. Впрочем, если бы удалось сделать все задуманное, то на излете жизни не возражал бы против подобного финала. Естественно, если обойдется без попутчиков.

Когда подлетали к городу, вспомнились слова Максима Горького про «челюсть с неровными черными зубами». Я бы так не сказал. Не потому, что не испытываю тяги к физиологическим сравнениям, но просто впечатление было несколько иное. Вот будто бы вижу игрушечные домики, построенные из песка детишками на побережье океана. Заботливо построенные, с окнами, с дверями. Тут много улиц, парки, площади и автострады. Дети этим своим творением вполне довольны. Им кажется, что создали нечто совершенное, незыблемое на века. Но так ли это? Подует ветер или птица мимо пролетит, задев сооружение крылом, и вся эта диковина вдруг рухнет, как и не было.

Однако стоит въехать в город, и воображение подсказывает совсем другое. Оказывается, я крохотный муравей, случайно заплутавший в этом лабиринте. Нью-Йорк давил на меня. Он подавлял кричащей рекламой, пестрыми толпами людей, громадами высотных зданий, нависших над моею головой. Видимо, Поль специально повез меня через центральные районы города. Но вот с какой целью? Удивить? Вызвать восхищение? Или показать, что я лишь маленькое, ничтожнейшее существо в сравнении с этим окаменелым монстром? Да, собственно, какое ему было дело до моих личных впечатлений?

Номер мне забронировали в отеле «Алгонкин». Название довольно странное, что-то связанное с индейскими аборигенами. Поблизости Таймс-сквер и театральный Бродвей. К тому же, как не преминул мне сообщить Поль, в этом отеле останавливались Хемингуэй и Фолкнер. Что тут сказать — приятная компания!

Переговоры решили не откладывать в долгий ящик. Время — деньги. Так вроде бы говорят американцы. Да мне и самому не терпелось внести ясность в наш проект, и прежде всего разобраться, что там за условие.

Тесть Поля жил на Пятой авеню. Насколько я понял, там располагалось все его семейство. Втайне я надеялся, что обойдется без застолий, ненужных встреч с близкими и дальними родственниками Поля, которых было видимо-невидимо. Во всяком случае, так можно было предполагать, если припомнить рассказы о генералах, обер-прокурорах и прочих представителях богатой родословной.

Внутри дом не отличался какой-то уж излишней роскошью. Все было устроено по-деловому. Правда, в личные покои меня никто не собирался приглашать.

Тесть, седовласый господин с чуть полноватым, тщательно ухоженным лицом, энергичный и подвижный не по возрасту, представился как Джон, и можно было начинать. Поль выступал еще и в роли переводчика.

— Только давайте без церемоний, по-простому, — предложил мне Джон. — Если с чем-то не согласны, сразу возражайте, не стесняйтесь. Иначе получится только вежливый, но совершенно никчемный разговор, как на приеме у английской королевы.

Такой подход меня вполне устраивал.

— Да я в общем-то согласен, — отвечаю.

— Вот и прекрасно.

Далее Джон попросил меня пересказать сюжет. Судя по всему, лирическая линия его интересовала мало, а вот мой взгляд на политические события, которые происходили много лет назад, его особенно занимал. Время от времени Джон прерывал меня и как бы вставлял в сценарий собственные комментарии. Я даже уверен был, что по окончании встречи мне передадут подписанную им стенограмму встречи. То ли на память, то ли как непременное руководство к действию.

— В том, что произошло в России в этом веке, есть немалая доля нашего труда, — говорил Джон, попыхивая сигарой. — Мы как тот катализатор, который ускоряет естественный процесс. Во всяком случае, всегда готовы поделиться нашим опытом. Еще в семнадцатом году мы к вам направили миссию Элио Рута по согласованию с премьером Керенским. Жаль, что тогда не удалось. — В его глазах мелькнула грусть, но тут же словно бы о чем-то вспомнил: — Кстати, не мешало бы в ваш сценарий ввести американца. Важно показать преимущество нашего образа жизни, дать зрителям ориентир, чтоб не блуждали в потемках, а видели впереди свет демократии.

— Да я не против. Только откуда его взять?

— Не понял… То есть как откуда?

Джон смотрел на меня примерно так же, как таможенник, который обыскивал мой багаж в аэропорту. Похоже, и Полю вопрос этот не понравился.

— Ах, извините, — чувствую, что не то сказал. — Я это к тому, что среди знакомых княжеской семьи не было ни одного жителя Америки.

Вижу, Поль с облегчением вздохнул, да и на лице Джона вроде бы разгладились морщины.

— Ну, это не проблема. Нужно только поискать. — Джон задумался. — Вот ведь наверняка Рут имел широкий круг общения. Думаю, что разобраться в этом деле для вас не составит особого труда.

— Что ж, я попытаюсь, — говорю без энтузиазма.

— И не откладывайте на потом. Надеюсь, недели для этого вам хватит?

Неделя в Нью-Йорке — это уже было кое-что! Что же касается сделанного мне Джоном предложения, то числился у меня в романе один невзрачный тип, знакомый князя, англичанин. Пусть станет теперь американцем. В конце концов, оба англосаксы. Надеюсь, британская королева не обидится.

Деловая часть встречи была завершена, однако беседа продолжалась уже в более приятной обстановке, за бокалом виски. Однако и тут никуда не деться от политики. Финансы финансами, но, судя по всему, Джон был в курсе важнейших мировых проблем. Вот и события в России его весьма интересовали.

— Думаю, что все у вас будет хорошо. Пришли новые люди к власти, образованные и умные. Мы же, как я уже сказал, готовы поделиться своим опытом. А опыт построения демократии у нас богатый. Вот скоро выборы, снова народ будет выбирать, и, несомненно, выберет достойного президента, а не какого-то там саксофониста типа Клинтона.

— Вы простите меня, Джон. В политике я не силен, однако вот что немножечко смущает. — Чувствую, что виски развязывает мне язык, но ничего не могу с собой поделать. — Конечно, Америка богатая страна и может многое себе позволить. Но зачем сотни миллионов долларов тратить на избирательную кампанию, если можно найти им более достойное применение в общих интересах?

— Поясняю. Цель этих финансовых затрат — доказать преимущества нашего кандидата, его интеллектуальное превосходство над соперником. Дело это непростое, требуется вовлечь в процесс как можно более широкие слои народонаселения.

— А почему не сделать проще? Ну, скажем, разослать всем гражданам программу кандидата, биографию.

— Вы не понимаете специфики процесса, Майкл. — Джон отхлебнул виски и продолжал: — Народ, он тоже разный. Кому-то ничего не надо разъяснять, он сам все понимает. А есть и такие, которым нужно вдалбливать, причем помногу раз. К тому же американцы очень ценят общительность кандидата, им надо посмотреть на него вживую, а если повезет, похлопать по плечу и даже руку своему избраннику пожать. Поэтому приходится колесить по всей Америке. Главное, никого при этом не обидеть, иначе назло нам пойдет и проголосует за другого кандидата.

— Выходит так, что нужно всем понравиться. Наобещать как можно больше. А в тонкостях политики народ все равно не разбирается… — Я чувствовал, что снова говорю что-то не то, однако не мог остановиться.

Впрочем, на Джона тоже подействовало выпитое виски. Будь мы оба помоложе, наверное, не дошло бы до такого предела откровенности, когда все мысли, как на аукционе, выставляют напоказ. Естественно, в расчете на то, что заплатят подороже. Но тут, конечно, дело было не в деньгах. Я-то ожидал — чем больше говорю, тем больше услышу возражений, а там, глядишь, и разберусь, что тут к чему. Однако, как ни странно, Джон и не думал меня опровергать.

— Все именно так, — усмехнувшись, согласился он. — Народ, он как дитя. Пока не поднесешь ему на блюдечке, да не погладишь по головке, да колыбельную на ночь не споешь… В общем, в этом деле нельзя полагаться лишь на случай, мы просто обязаны держать руку на пульсе времени.

— Но стоит ли тогда тратиться на выборы? А что, если двум партиям между собой договориться, кому в ближайшие четыре года будет принадлежать власть?

— Нет, так нельзя. Народ должен быть уверен, что именно он властвует. Это ради всеобщего спокойствия. К тому же и договориться очень сложно. Хотя у демократов и республиканцев программы, по большому счету, не отличаются ничем, но вот интересы разные.

— Я этого не знал…

Джон, словно бы сочувствуя мне, изобразил скорбную мину на лице.

— В том-то и дело, Майкл. Все ваши заблуждения от недостатка информации. — Но вот уже махнул рукой и улыбнулся. — Закончите ваш фильм, и приезжайте-ка в Нью-Йорк. Поживете здесь, тогда и вопросов станет меньше. А может быть, и насовсем останетесь. Нам талантливые люди ох как нужны, вы здесь не пропадете. Кстати, у меня есть надежные партнеры и в издательствах, и в Голливуде. Так что можете рассчитывать…

— Неужели вам своих талантов не хватает, Джон?

— Хватает, это не вопрос! Но тут ведь вот какая штука. Стоит эмигранту пожить у нас с десяток лет, обзавестись собственностью, заиметь солидный счет в банке, как наблюдается некий нежелательный эффект. Ну словно бы у него мозги жиреют. Увы, это обратная сторона благополучия. Так что время от времени нам просто необходимо влить свежую кровь. Иначе может произойти то же, что некогда случилось с Древним Римом. Ну да вы и сами знаете.

Честно скажу, перспектива ожирения мозгов меня нисколько не прельщала. Даже если случится только через десять лет. А что потом? Вспоминать о славном прошлом и поучать вновь обращенных, как нужно действовать, чтобы добиться быстрого успеха? Нет уж, простите, это совсем не для меня.

И вообще, стоило ли тащиться в такую даль, чтобы получать наставления, что и как писать? Да пусть своими советами подавится! Вот именно это я бы и сказал, если бы речь шла о моем романе. Однако у фильма есть своя специфика. Тут я и в самом деле дилетант. А потому приходится, разинув рот, внимать. Только, что мне ни говори, останусь при своем мнении, даже если придется сделать так, как Джон потребует.

Была еще одна цель у этой неожиданной поездки. Уж если появилась такая редкая возможность, хотелось бы хоть что-то новое узнать о Кире — чем увлекалась, круг знакомых… Да что говорить, я просто обязан разобраться, какой же она стала после того, как перебралась в Нью-Йорк.

Адрес дома, где жила когда-то Кира, Поль мне сообщил и даже предложил подвезти до места. Однако я бы предпочел обойтись при этой встрече с прошлым без свидетелей. Он высадил меня на Второй авеню, где-то у Семьдесят девятой стрит, а дальше я пошел пешком. Иду, поглядывая по сторонам и подмечая интересные подробности. А вдруг пригодится, если захочу написать о своем открытии Америки…

Это случилось на перекрестке. Только я повернул за угол, намереваясь обозреть окрестности Восьмидесятой стрит, как передо мной возникли двое дюжих полицейских. И где они таких берут? Видимо, приходится изрядно посидеть на спецдиете, прежде чем обретешь нужные кондиции. Но вот пока я об этом размышлял, копы достали револьверы и, наставив их на меня, принялись что-то орать. Если бы кричали по-русски или на латыни, знал бы, что ответить, но вот тут… Только догадался поднять руки, однако и этого им показалось мало.

— Да что вам надо-то? — кричу.

И вдруг слышу:

— На колени, мать твою! А не то дырку в голове сделаю!

Эти слова на чистом русском языке произнес белобрысый коп с бульдожьей мордой…

В голове промелькнуло: вот она, хваленая их демократия! Стоит человека в чем-то заподозрить, как все — девять граммов и душа из тела вон. Только и останется, что безымянная могила на пригородном кладбище. А то и вовсе бросят труп на пустыре.

Силу, признаться, я и прежде уважал. Но чтобы встать на колени перед этими… Да пусть хоть все тело продырявят! С какой стати буду признавать, что в чем-то виноват? Пусть для начала представят доказательства, зачитают мне мои права. Да где, в какой их декларации записано, что человек должен стоять перед ними на коленях?

Откуда что взялось, я этого не знал. Да, в сущности, никогда не замечал за собой подобной смелости.

И от Петлюры, и от красных приходилось драпать. А потому что одно дело — обругать кого-то в разговоре или написать на эту тему фельетон, но тут, когда дуло сорок пятого калибра смотрит прямо мне в глаза… тут требовалось совсем другое. И только уже потом, когда все завершилось по-хорошему, подумал: а не в том ли здесь причина, что есть большая разница, перед кем вот так стоять? Перед большим начальником пасть ниц не очень-то зазорно, особенно если от него зависит, как сложатся обстоятельства дальнейшей моей жизни. Но вот от этих чего хорошего мне ждать? Ни вида на жительство, ни гонорара за издание романа… Только лишь мат-перемат на непонятном языке.

Уже толпа собралась, что-то мне кричат. Видимо, советуют, что нужно подчиниться. А я стою, держу руки над своею головой и думаю: зачем только нелегкая занесла меня сюда? Ведь если пристрелят, даже у могилки некому поплакать. Марина далеко. Поль тоже, по большей части в Европе околачивается. От Джона сострадания и вовсе не дождешься. Тогда зачем? И вот только решил, что самое время опуститься на колени, как внезапно крики смолкли.

Когда открыл глаза, копы уже убрали револьверы, а тот, мордастый, с кем-то разговаривал по рации. Затем подходит ко мне и говорит:

— Сэр! Извините! Неувязка вышла. Тот, кого мы искали, уже задержан. Тут неподалеку. Могу ли чем-то вам помочь?

Да я бы от помощи не отказался, потому что руки мысленно так и держу над головой. И словно сознание поделилось надвое. Одна половина вроде бы довольна тем, что обошлось. Другая же не решается продолжить путь, поскольку там, за следующим углом, меня наверняка ждет снова пара полицейских, и снова я окажусь перед все тем же страшным выбором — стоять или же пасть?

— Похоже, сэр, вам не по себе, — глядя мне в глаза, заметил коп.

— Да уж… — только и смог вымолвить.

— В таком состоянии лучшее средство — это выпить. Тут неподалеку есть приличный бар. Если подождете немного, я сменюсь, тогда вместе опрокинем по стаканчику. Идет?

— Почему бы нет… — говорю без удовольствия.

— Тогда пойдемте, я вас провожу. Только одно условие — не напивайтесь до моего прихода.

Ему вроде бы смешно, а мне сейчас ничего в глотку не полезет.

Но вот через каких-то полчаса сидим за столиком, пьем виски. Передо мной уже не коп. Простой рязанский мужик, только, как бы это сказать, слегка облагороженный. Да здесь они словно бы все на одно лицо — китайцы, негры, русские… Все ходят примерно одинаково. Судя по интонациям, одно и то же говорят. Я уж не скажу про их улыбки. И даже мысли у них во многом совпадают. Не знаю, как на самом деле, но именно так мне показалось.

— Нет, ты не прав, — возражает Боб.

Боб, то есть Борис, и вправду оказался из Рязани. Закончил там военное училище, а в армии, по сути, не служил — почти что сразу попал под сокращение. И вот какими-то неведомыми мне путями оказался в Штатах. Боб предпочел об этом не говорить, только сказал, что поначалу жил в Израиле, но там его хотели заставить воевать.

— А на хрена мне такая радость — погибать за чьи-то интересы?

— Но ведь в полиции тоже есть свой риск…

— Э-э-э, не скажи, — ухмыльнулся Боб. — У нас с этим очень просто. Чуть что не так, открываем огонь на поражение. Нет, правда, с какой стати мне из-за какого-то подонка жизнью рисковать?

— Ты и в меня бы стал стрелять?

Боб перестал ухмыляться и задумался.

— Ты знаешь, хорошо тебе вот так… А вот была у тебя семья, невыплаченный кредит за квартиру, попробовал бы ты прожить на пособие по безработице… Да я на все сто уверен, не стал бы долго размышлять. Выстрелил бы, и вся недолга!

— И не было бы раскаяния?

— Ты, часом, не из Армии спасения? — рассмеялся Боб, но потом снова посерьезнел. — Когда выполняешь долг перед своей страной, все прочие прибамбасы побоку! Вот так, и только так!.. Ладно, кончай выпендриваться. Давай лучше еще выпьем.

Так я и не дошел в тот день до дома Киры. Даже подумал, что кто-то намеренно этому препятствует. Но почему? Кого или что я могу там потревожить? Мне бы только в окно взглянуть. А вдруг отодвинет занавеску? А вдруг мелькнет в окне знакомое лицо?

Но нет. Напрасные мечты. На следующий день я битый час простоял у дома. Ну хоть бы одна занавеска шелохнулась! Все без толку. Тогда зачем пришел?

Мало того что прогулка по Второй авеню оставила мало приятных впечатлений, да вот и прочие мои попытки вернуться в прошлое оказались бесполезны.

Поль рассказал, что к северу, у дальней оконечности острова, на берегу какого-то пруда живет одна из внучек Киры Алексеевны. А вдруг повезет, и эта встреча поможет мне понять, что же случилось тогда, в страшном декабре семнадцатого года, и почему мечты так и не стали для меня реальностью?

Должен признаться, что внучка Киры мне не приглянулась. Даже усомнился — туда ли я попал? Хотел было извиниться и повернуть назад, однако присутствие Поля не позволяло этого сделать. Еще подумалось: а что, если и Кира была такой вот в старости? Впрочем, если речь идет о родном, близком тебе человеке, внешность не играет роли. Это несомненно, если прожил рядом много лет. Но вот случись мне встретить Киру в столь почтенном возрасте, какая была бы у меня реакция? Узнал бы? Или бежал стремглав, как от страшного видения?.. Нет, такое просто невозможно! Да потому что — Кира! А тут совершенно незнакомый, посторонний человек. Да нужно ли было мне ее увидеть, чтобы додуматься до этого?

В общем, поездка и впрямь оказалась бесполезной. О жизни Киры здесь, в Нью-Йорке, я не узнал ровно ничего. То ли не захотела рассказать, то ли не помнила.

Чтобы как-то отвлечь меня от грустных мыслей, Поль предложил посетить джаз-клуб. Мое почтение к этому жанру в музыке он мог отметить еще в Париже, в «Бильбоке». «Блю нот», конечно, со своим парижским собратом не сравнится. Разве что вывеска весьма оригинальная — огромный черный рояль, раза в полтора больше обычного, висел над самым входом. Внутри же заведение вполне обыкновенное. Довольно просторный зал, эстрада подсвечена синим светом, незатейливые столы, которые подходят скорее уж для придорожной забегаловки. Да и сами музыканты меня, если честно говорить, разочаровали — техничные, нет слов, однако души в их исполнении я так и не почувствовал. Возможно, дело в том, что в «Бильбоке» я был с Мариной. А здесь лишь Поль — ну это же совсем не то!

Куда больший интерес вызвало у меня заведение напротив «Синей ноты». «Черная кошка» стала пристанищем нью-йоркских битников еще с шестидесятых годов. Тут чувствовалось что-то реальное, живое. Рассказывали, что ни одна ночь не обходится без драк, что нет проблем ни с наркотой, ни с девками. Такое заведение вполне соответствовало моим представлениям о нынешней Америке. Впрочем, личное мнение — это отнюдь не приговор.

А на четвертый день меня вызывает Джон. На этот раз встреча проходила в его офисе, поскольку предстояло подписывать договор. Понятно, что не обошлось без Поля.

— Итак, что надумали, Майкл?

— Это вы о чем?

— Ну как же? Нашли подходящего американца?

— Ах, это… Есть у меня один вариант. Наш князь решил заняться добычей золотишка, так вот американец, ветеран Клондайка, ему в этом помогал. Как вам такой сюжет?

— Нет, не пойдет. — Джон весьма категоричен. — У зрителей может возникнуть впечатление, будто американцы приехали в Россию наживаться, грабить. А вы должны рассказать о священной миссии.

— Да где же ее взять?

— Вот вы опять о своем! — В словах Джона появилось раздражение. — Что у вас было по истории?

— Это тут при чем? — недоумеваю.

— Как это при чем? А наши поставки? А лендлиз? Неужели это не находит в вашем сердце отзвука?

По счастью, вмешался Поль:

— Джон, события фильма должны происходить с шестнадцатого по тридцать первый год.

— Что значит — должны? Кому это потребовалось?

— Просто таков сюжет.

— Ну так передвиньте сюжет на двадцать лет вперед. В конце концов, кто платит деньги?

Поль словно бы в рот воды набрал, не зная, что сказать. А у меня после таких слов одно желание — выйти вон, найти ближайший бар и там до чертиков напиться! Еще свежа в памяти та встреча, около Восьмидесятой стрит. Гляжу на Джона — нет, на полицейского вроде не похож. Но вот ведь тоже так и норовит поставить на колени.

Итак, можно ли все переиграть? Допустим, Кира уже никакая не княгиня, а, например, жена номенклатурного начальника. Понятно, что главный герой — военврач, приехавший за новым назначением в столицу. При этом Кира с мужем никак не может эмигрировать, а потому отправляется в ГУЛАГ с клеймом жены шпиона, диверсанта и врага народа. Пусть так… Но вот смогу ли я об этом рассказать, если не был там, если толком ничего не знаю? Одно дело — написать о том, что пережил, а совсем другое — перечитать рассказы очевидцев или высасывать из пальца то, чего и не было. Ну как тут поступить? Пришлось снова напрягать свою фантазию. Ведь в этом деле так — не сможешь удовлетворить заказчика, успеха не добьешься.

— Джон! А что, если вернуться к вашей прежней мысли?

— Что вы имеете в виду?

— Да вот вы упоминали Элио Рута. Я тут покопался в книгах и нашел, что сопровождал эту миссию в поездке по России будущий родственник княгини, некий дипломат. И более того, князь был знаком с его отцом по фотографическому обществу. Тогда это увлечение было модным, впрочем, как и сейчас. Так вот я и подумал: а что, если продолжить эту линию и познакомить князя с Рутом?

— Отличная мысль! — Джон не скрывал своего восторга. — Да, Майкл, вижу, что я в вас не ошибся. — И, уже ставя подпись под договором, повторил: — Так вы подумайте о том, чтобы перебраться к нам сюда, за океан.

На том мы и закончили. После того как был подписан договор, я собирался, не мешкая, отправиться в аэропорт, только бы больше не видеть ни Джона, ни мордатых полицейских, ни этой богатой, процветающей Америки. Чем виновата Америка, я бы не смог точно указать, но было предчувствие, что добром все не закончится.

Однако Поль уезжать не торопился. Как он мне разъяснил, рекламировать будущий фильм нужно уже сейчас. И для начала стоило бы заинтересовать рассказом о знакомстве Булгакова и княгини самую продвинутую часть публики — студентов и преподавателей местного университета. За время съемок фильма брошенное в землю зерно может дать хороший урожай, поскольку эта тема станет основой для написания статей и диссертаций.

Что ж, по большому счету я не возражал. Даже готов был придумать по ходу дела новую историю, вроде той, что поначалу рассказал Марине. Вот каждый раз — хотел бы правду рассказать, так ведь все равно же не поверят!

С этой истории о том, как я, то есть Михаил Покровский, задумал докопаться до тайного смысла «закатного» романа — речь о «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова, — я и начал свою лекцию в главной аудитории университета. Надо сказать, что роман я к этому времени прочитал и даже сделал кое-какие неожиданные выводы, не совпадающие с мнением признанных литературоведов. Впрочем, кому, как не мне, знать подлинный смысл того, что там написано.

Зал полон публики. Естественно, в основном это студенты. Есть среди них и хорошенькие, даже очень привлекательные лица юных леди. Насколько я понял, присутствующие изучали русскую литературу, довольно сносно знали наш язык. И вот я говорил, описывая этапы своего исследования, доказывал, почему те или иные люди мне представляются реальными прототипами персонажей этого романа. Однако, учитывая нынешний интерес к событиям в России, сделал упор на политике, на моей интерпретации «бала сатаны». Впрочем, ради рекламы будущего фильма пришлось отдать дань и лирической линии сюжета — рассказать о нежных чувствах, которые автор испытывал к княгине. Ну а как без этого?

Когда закончил свой рассказ, зал стоя аплодировал. Признаюсь, я этого не ожидал. Хотя чему тут удивляться — фамилия Булгаков свое дело сделала. Затем посыпались вопросы:

— С чего все началось?

— А начиналось очень просто, вы не поверите, с трамвая. Как-то я натолкнулся на статью в журнале, фамилию автора уже не помню… Так вот этот автор утверждал, будто трамвай по Малой Бронной не ходил и что Булгаков все придумал. Надо ли говорить, что моему возмущению не было предела!

— Но извините… Насколько мне известно, жены Булгакова в один голос заявляли, что трамвая не было.

— Женам вообще доверять нельзя… По крайней мере, в технических вопросах. А если серьезно, то трамвай этот я видел собственными глазами.

— Не может быть…

— Да, да! Вот такой я старый.

— И что же, видели тот самый турникет, трамвай и даже гибель Берлиоза?

— Нет, председателя МАССОЛИТа зарезали еще до меня… — Смех в зале. — А вот до Ермолаевского переулка я по малолетству так и не добрался, хотя точно такой же турникет, который описан у Булгакова, видел у выхода с бульвара в Малый Козихинский переулок. Видел и рельсы, и трамвай…

— Ну ладно! Допустим, убедили. А как вам в голову пришла такая дикая мысль, будто барон Майгель из главы «Великий бал у сатаны» — это Тухачевский?

— На первый взгляд и в самом деле мысль дикая. Это вы правильно сказали. Да, честно говоря, я и сам поначалу сомневался. Но дело в том, что в последних редакциях романа события московских глав однозначно датированы 1937 годом. И вот перечитываю главу о бале сатаны, и возникает такой ассоциативный ряд: Майгель — Мигель — Михаил — Тухачевский. А почему бы нет? Вдруг правда речь идет об опальном маршале? Решающими стали слова Воланда: «Злые языки уже уронили слово — наушник и шпион. И еще более того, есть предположение, что это приведет вас к печальному концу не далее чем через месяц». А между тем и визит в Москву Воланда, и бал сатаны происходят в мае, тогда же был арестован Тухачевский. И менее чем через месяц состоялся суд, а затем — расстрел. Ну а дальше я стал раскручивать идею и нашел еще ряд аргументов в пользу этой версии.

— И все же почему именно вам открылся тайный смысл знаменитого романа?

— Как вы поняли, я вырос на Патриарших, а потому события, описанные в романе, да и сам Булгаков, не раз посещавший эти места, мне ближе и понятнее, возможно, больше, чем другим исследователям его творчества… Итак, началось с трамвая, затем заинтересовался биографией и личностью Булгакова, однако ни о каком серьезном исследовании в то время даже не помышлял. И вот однажды наткнулся на загадочную фразу в дневнике Булгакова, я ее уже упоминал: «Около двух месяцев я уже живу в Обуховом переулке в двух шагах от квартиры К., с которой у меня связаны такие важные, такие прекрасные воспоминания моей юности и 16-й год и начало 17-го».

— Фраза и в самом деле непонятная. Но ведь, наверное, булгаковеды пытались ее разгадать?

— Ясное дело, что пытались. В итоге один из биографов Булгакова так написал: «С чем связана эта запись, кто скрывается за буквой К., мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем».

— И как же вам удалось добраться до самой истины?

— Я мог бы сказать, что это был титанический труд… Представьте себе, нужно просмотреть списки жителей ближайших окрестностей Обухова переулка в 1916 и в 1917 годах и среди них найти ту очаровательную даму, фамилия или имя которой начинались с буквы «К».

— И как только терпения хватило!

— Просто мне повезло. Стал просматривать списки всех жителей Москвы за 1916 год, и вот на третий день наткнулся на упоминание княгини Киры Алексеевны Козловской, жившей по адресу: Обухов переулок, дом номер шесть. Это наискосок, буквально в нескольких шагах от дома номер девять, в котором жил Булгаков в декабре 1924 года вместе с Любовью Белозерской, второй своей женой. Так вот, в инициалах есть две начальные буквы «К», это не считая той же буквы в титуле княгини…

— Вам действительно повезло. Очень похоже на подарок.

— До сих пор не понимаю, чем заслужил. Собственно говоря, это подарок не мне, а всем поклонникам творчества Булгакова.

Аплодисменты в зале.

— Мне очень понравилась история знакомства Булгакова с княгиней. — Это говорит весьма приятной внешности юная особа. — На мой взгляд, все довольно убедительно. Очень интересно и то, что рассказ о семье князей Козловских стал поводом для обсуждения мировоззрения близких к ним людей, родственников, друзей, знакомых… Но вот на что я обратила внимание — в ваших словах иногда сквозит этакое презрительное отношение к либералам.

Ну что тут скажешь? Столь коварного вопроса от юной леди я никак не ожидал. Да если бы узнали, что перед ними убежденный монархист, наверняка бы закидали гнилыми помидорами и вынесли из аудитории вперед ногами. Впрочем, не знаю, как у них тут принято. Вот потому и отвечаю:

— Презрительное? Вовсе нет. Скорее сочувственное. Причем сочувствую я самой идее…

— Как это так? — В словах юной особы сквозит недоумение, а по залу прокатился ропот.

Тут следует пояснить, что я все еще находился под впечатлением небывалого успеха. Все ж таки первое выступление перед публикой, полный зал, аплодисменты. Да на моем месте каждый бы воспарил туда, откуда очень долго и очень больно падать… Увы, столь ценные мысли появились у меня уже потом, ближайшей ночью, когда маялся без сна. А здесь, забыв обо всем на свете, говорю так, как будто нахожусь в дружеской компании:

— Дело в том, что стремление к свободе заслуживает, безусловно, уважения. Если не восхищения. Вы, наверное, не знаете… был когда-то такой фильм «Это сладкое слово свобода». Слово-то сладкое, но беда в том, что человек еще не достиг той степени совершенства, чтобы позволять ему делать все, что в голову взбредет.

Произнося эти слова, я чувствовал, что увлекаюсь. Однако желание развить успех, получить власть над аудиторией, несло меня вперед. Откуда в моей голове возникали аргументы, где находил подходящие слова? Ведь прежде, как только мог, избегал разговоров о политике. Но, оказавшись здесь, в Нью-Йорке, я был уже не в состоянии молчать. Я словно бы продолжал спор с Джоном и жаждал непременно доказать, что прав не он, а я.

— Однако одними запретами тоже не удастся ничего хорошего добиться, — слышу возражение от очень уж серьезного юноши в очках.

— Верно. Но вот позвольте вас спросить: можно ли давать свободу преступникам?

— Конечно нет.

— А людям психически ненормальным, скажем, буйнопомешанным?

— Думаю, что нет. До тех пор, пока не вылечат.

— Ну а теперь ответьте вот на какой вопрос. Можно ли давать свободу людям, для которых не существует нравственных ограничений, которые готовы лгать, давать взятки, выискивать любые способы, чтобы обойти закон и увеличить прибыль?

— Хотелось бы для начала понять, кто будет тестировать людей. И как определить, соответствует ли человек заданным критериям?

— Да нет, никого не надо проверять. Несовершенство человеческой породы — это факт неоспоримый.

— Но есть законы… — не унимается очкарик.

— За выполнением законов следят все те же люди. Те же в том смысле, что такие же.

— И что делать?

— Выход один: совершенствовать породу. А по мере ее улучшения предоставлять все больше свобод.

— И какие же ограничения свобод вы предлагаете?

— Да ничего я не предлагаю. Просто сомневаюсь в правильности того, что власти делают. А результат может оказаться весьма и весьма прискорбным.

— Вы скептик, каких больше не сыскать…

— Совсем наоборот. Нас слишком много.

Произнося эти слова, я обводил взглядом сидевших в этом зале, надеясь увидеть сочувствие или понимание в глазах. Не знаю, так ли это, но мне показалось, что говорил не зря.

На этом лекция закончилась. Кое-кто попросил у меня автограф. Кто-то предложил продолжить спор. Да я бы с удовольствием, но не сейчас. Дайте насладиться успехом после выступления! Однако одна студентка оказалась очень уж настойчивой. По виду я бы ей и семнадцати не дал, очень миниатюрная, но не в моем вкусе, к сожалению. Все уже разошлись, и вот Энжи, так она представилась, предлагает взять у меня интервью для их студенческой газеты. Увы, в России до этого так и не додумались. Ну что ж, хотя бы здесь…

Однако не успел я ответить на все ее вопросы, как за стенами аудитории послышались чьи-то взволнованные голоса. Распахивается дверь, которую я вроде бы не закрывал, и в аудиторию входят двое полицейских… Опять?! Да сколько можно? Что я еще тут натворил? И в чем причина этого визита?

— Сэр! Вам необходимо пройти в участок вместе с нами.

— Это еще зачем?

Спасибо Энжи, все дословно переводит.

— Сэр! Обвинения в сексуальных домогательствах вам предъявит прокурор. А пока вы вправе хранить молчание и…

Дальше последовала обычная процедура задержания. Ведут по коридорам — хорошо, хоть без наручников. Сзади Энжи семенит, на ходу пытаясь объяснить:

— Ведь ничего же не было…

— Вас, мисс, осмотрит врач. Не исключено, что обнаружит признаки насилия.

А я даже не знаю, что сказать. Это же сколько можно? Что я им — мальчик для битья? Или, может быть, засланный казачок из погрязшей в разврате и анархии России?

В участке мне предложили ознакомиться с неким документом:

«Жители района Гринвич-Виллидж считают своим долгом выразить возмущение безобразным поведением заезжего русского писателя в стенах Нью-Йоркского университета. Его попытку склонить к развратным действиям студентку мы расцениваем как вылазку враждебного нам существа, как плевок в лицо американской демократии. Оставляя в стороне сущность его выступления перед студентами университета, выступления лживого и клеветнического, выставившего уважаемых людей в самом неприглядном виде, мы выражаем крайнее удивление позицией администрации университета, допустившей это мероприятие. Мы также уверены в том, что таким людям, как Михаил Покровский, не место в свободной демократической стране и более того — на всем Американском континенте. Мы ожидаем от администрации университета заявления об отмежевании от действий писателя-клеветника, писателя-развратника. От имени тысяч жителей района мы спрашиваем: куда идет Нью-Йоркский университет — к свободе или к пропаганде секса и насилия?»

Под этими словами было несколько десятков подписей. Когда только успели их собрать?

После допроса очутился в камере. О чем ночью передумал, лучше бы не вспоминать…

А вот наутро меня вызывает полицейский чин и говорит:

— Сэр! Вы должны покинуть территорию Соединенных Штатов и ближайшим рейсом вылететь в Европу. Если бы не вмешательство влиятельных лиц, все могло быть много хуже. Я должен проводить вас в аэропорт.

Уже в самолете Поль раз сорок извинился за этот инцидент. А в завершение, когда мы по глоточку выпили, сказал так:

— Надо же понимать, кому и что можно говорить. Одно дело — спорить с Джоном или же со мной. Но вот когда речь идет о подрастающем поколении — с ними так нельзя. Надо же щадить их неокрепшее сознание.

В ответ я только глубоко вздохнул. А Поль продолжал меня воспитывать:

— Ох, и досталось мне от Джона! Знал бы ты, чего мне стоило его переубедить. Узнав об этом инциденте, он сказал: «Да так этому блаженному и надо!» Когда же я пояснил, что под угрозой фильм, в который вложено немало денег, Джон смилостивился… Только поэтому ты здесь.

Честно говоря, мне на все на это было наплевать. Словно бы вычеркнул уже из памяти. И даже уверен был, что никогда об этом ничего не напишу и никому рассказывать о своих злоключениях не стану. А задумался я вот о чем. Вот так когда-то, но только в грузовом отсеке самолета тело Киры возвращалось из Америки назад, во Францию, в Сен-Женевьев-де-Буа, чтобы упокоиться под мраморной плитой на русском кладбище. Ну вот и я лечу, словно бы вслед за ней, словно бы пытаюсь ее догнать, чтобы сказать что-то очень важное. Но так уж происходит, что не успеваю, что всегда опаздываю. Увы, даже в Нью-Йорке не сбылось.

Нет, правда, этот город не по мне. Прав был Хемингуэй: жить там просто невозможно.

26

Вскоре после возвращения в Париж я написал сценарий. Впрочем, это слишком громко сказано, поскольку написал нечто среднее между сценарием и расширенным синопсисом. Однако выяснилось, что поторопился. И дело было не в том, что новичок, сроду ничего не писавший для кино. Причина оказалась не во мне, совсем в другом.

А дело в том, что Поль нашел режиссера не в Париже, как я предполагал, а по каким-то неизвестным мне причинам — в Москве! Я был изрядно удивлен, даже слегка обескуражен, поскольку успел посмотреть немало здешних фильмов и даже составил достаточно высокое мнение о мэтрах французского кино. Увы, все старания впустую!

Настал день, когда этот самый режиссер прилетел в Париж. В гостинице «Роял Монсо», на четвертом этаже, в шикарном номере deluxe должно было состояться собеседование. Имя у режиссера оказалось не простое, во всяком случае, для моего слуха непривычное — Илиодор. Я знал, что было время, когда в моде были довольно странные имена — Владлен или, скажем, Сталина, с ударением на последнем слоге. Из каких составных частей сложилось это имя, так и не сумел понять, в голову лезла только всякая чепуха вроде «Лио дорогая». Хотя не исключено, что смысл запрятан в этом «или» — как некий символ всегдашнего сомнения, без которого не мыслит жизни потомственный интеллигент.

Да бог с ним, с именем, был бы человек хороший! Но тут ведь самое загадочное не в происхождении имен — неясно было, как следует обращаться к этому приезжему по имени. Возможно, Эльдар? А вдруг обидится? Чуть позже я придумал ему прозвище, так было для меня удобнее. Но пользовался им, только в очередной раз проклиная себя за то, что ввязался в эту авантюру.

Когда мы с Полем в условленное время приехали в отель, Илиодора в номере не оказалось, и мы спустились в бар. Там мое внимание сразу привлек усатый и не возрасту лысоватый господин с удивительно располагающим лицом вагонного кондуктора или начальника поездной бригады. Так и хотелось его спросить: «А я вас раньше не встречал на Курском вокзале или в поезде Ташкент — Москва с двумя чемоданами, набитыми чарджоускими дынями?»

Лоб «бригадира» был настолько изрезан поперечными морщинами, что впору было высаживать рассаду, если бы не зимняя пора. Видимо, чрезмерное умственное напряжение не прошло бесследно для не слишком приспособленного для размышлений организма. Так в общем-то бывает — здоровый увалень вместо того, чтобы взять в руки кирку или совковую лопату, берется за дело, которое ему не по плечу. Главное для него, чтобы престижно было и чтобы впечатление на публику производило. Как он достиг успеха — особый разговор. Скорее всего, дело тут не в нем — во вкусах публики. Не знаю, так ли это было, однако не припомню случая, когда бы меня первое впечатление подвело.

Тем временем «бригадир», расположившись у стойки бара, нашептывал что-то на ухо хорошенькой девице, а она попеременно то похохатывала, то краснела, отчего настойчивость подвыпившего ухажера приобретала и вовсе непристойные черты. Из-под распахнувшейся рубашки выглядывала полосатая майка, ремень сам собой сполз вниз с объемистого живота. Еще немного, и могло произойти непоправимое… По счастью, тут вмешался Поль.

Пока они троекратно лобызались и говорили друг другу комплименты, я попытался представить себе, что можно от этого ловеласа ожидать. Фильмов его я не смотрел, то есть если даже видел, то наверняка до конца не досидел, поэтому и впечатление не берусь составить. К тому же, как я уже сообщил, личность эта мне сразу не понравилась. Но отчего у Поля такое предпочтение? Неужто не нашлось другого? Это вряд ли. Разве что общие интересы или близкое родство.

Примерно так оно и оказалось. Позднее мне не единожды приходилось слушать про дружбу двух семейств еще в благословенные времена, в годы расцвета императорской России, — совместные пикники, катание на велосипедах, что-то там про дворянское собрание. Кстати, глава одной семьи был губернский предводитель, другому куда меньше повезло — пришлось ограничиться уездом. Я тут усвоил лишь одно — что оба моих собеседника потомки предводителей. Вот ведь подфартило!

К этому времени Илиодор роман мой прочитал. Я предложил сразу, не откладывая в долгий ящик, обсудить сценарий, но не тут-то было. Первое, что я услышал от него по делу, — «неправдоподобно!». Так он аргументировал свою позицию не раз, постепенно я к этому привык. А удивляло то, что Поль, прежде восхищавшийся романом, в основном помалкивал.

— Нет, ребята! Так дело не пойдет, — возражал Илиодор, сверкая великолепными белыми зубами. — Княгиня не могла запасть на этого военврача. Какой-то плюгавый костоправ неизвестного происхождения… Вы бы еще кучера в постель ей подложили! Давайте-ка сделаем из него графа или, на худой конец, потомка какого-нибудь знатного дворянина, бежавшего в Россию от Французской революции. Это было бы в самый раз!

Ну, я, конечно, ни в какую! Все должно быть только так, как написал. А мне в ответ очередное возражение:

— Я по своему богатому опыту точно знаю, что знатная дама не способна просто так взглянуть на мужика, будь он хоть семи пядей во лбу. Даже если мордашка у парня привлекательная. Даже если фигура у него, например, как у меня. — Тут он постарался втянуть в себя живот и расправил плечи. — Нет, братцы, все это ерунда! Если физиономия не промелькнула в «ящике» хотя бы десять раз, парню не светит ни фига! — Это «ни фига» он произнес особенно отчетливо, буквально по слогам, видимо считая эти слова самым веским доказательством.

Я возразил:

— Но телевизора не было в то время…

— Тогда каждый день в течение месяца в газетах. И непременно в светской хронике, чтобы княгиня могла заранее для себя решить — спать ли с ним или не спать.

— Но при тогдашнем качестве фотографий…

— Ну, парни, вам не угодишь! — Илиодор всплеснув руками, умолк. Надо полагать, подыскивал другие варианты.

А я тем временем гадал, куда может завести нас подобный разговор и не придется ли огорчить Марину после этой встречи. Да потому что вся затея, в сущности, ради нее. Ну что поделаешь, если по душе Марине карьера драматической актрисы?

Илиодор тем временем созрел:

— Сделаем так. Пусть они будут знакомы еще с детства. Он, кстати, мог бы тогда быть сыном кучера или, если не нравится, пусть станет сыном дьячка из деревенской церкви. Позже, благодаря милости ее отца, получит образование, окончит университет. И вот через много лет они встречаются совершенно неожиданно в том самом переулке. Кстати, дался вам Обухов! Почему бы не перенести встречу поближе к Патриаршим — там есть прекрасная натура. Вот, скажем, Малый Козихинский переулок — чем не подойдет?

Я в принципе был не против, пусть будет сын дьячка. Мог бы согласиться и на то, что еще в детстве у них возникло взаимное влечение. Но отказаться от Обухова переулка я не в состоянии! Так и сказал:

— Если без Обухова, тогда я пас.

Тут уж Поль не выдержал:

— Ну, в самом деле, хоть ты и режиссер, но выдвигаешь слишком уж завышенные требования. Тогда весь роман придется заново переписать.

— Ёксель-моксель! При чем же тут роман?! — вскричал Илиодор. — Да плевать мне на роман! Делайте с ним что захотите! Но я не способен ставить неправдоподобное кино!

Я бы уточнил: все несколько иначе — этот «бригадир» не способен ставить абсолютно ничего! Не исключено даже, что мы по-разному это слово понимаем. Ставить… Кстати, та смазливая девица из бара, может быть, она бы ему для дела подошла…

Наконец, почувствовав, что спор заходит слишком далеко, Поль предложил пообедать, а затем с новыми силами продолжить разговор. Да я в общем-то не возражал.

И вот мы уже в роскошном зале ресторана. Собственно говоря, здесь, в отеле, буквально все утопает в роскоши. Величественный стиль выдержан во всем — от туалета до покоев, в которых жили министры, генералы…

— Вы знаете, господа, в моем номере после войны останавливался сам Чарли Чаплин. Очень это приятно и символично. — «Бригадир» просто упивался значительностью собственной персоны.

А я бы так ему сказал: не думаю, что тебе это поможет. Однако снова промолчал. Пока есть аппетит, пока есть такая уникальная возможность — тесть Поля, Джон, оплачивал расходы, — надо набираться сил, а то ведь этот «бригадир» способен столько кровушки попить… Да десять Дутовых с Перчаткиным на такое не способны!

Пока он разглагольствовал, я молча доедал десерт. И тут подумал вот о чем. Ну до чего же странные коленца выделывает иной раз судьба! Отель располагался на авеню Ош, в двух кварталах от парка де Монсо и, самое главное, от улицы Дарю, где жила когда-то Кира. Ну кто поверит, что это чистая случайность? Судьба, опять судьба! Куда она ведет, я этого не знал, но вот сейчас привела меня сюда, в компанию с зятем финансиста и с известным режиссером, которому приглянулся именно отель «Роял Монсо».

Есть, впрочем, и простое объяснение этому событию. Говорят, что православие в России нынче снова входит в моду, а потому появление маститого приезжего из Москвы именно здесь, неподалеку от собора Александра Невского, никого не удивит. Надо же приличия соблюсти, поставить свечечку, пожертвовать малую толику доходов на добрые дела. А там самое время попросить, чтоб кое-какие грехи заодно уж отпустили…

В общем, как ни крути, приходится признать — от «бригадира поездной бригады» мне не спастись. Уж раз решил вписаться в это дело — так стисни зубы и терпи! Обманывай, юли, но добивайся своего — да, вроде бы это мне советовал профессор.

Прошло три месяца. Если б не Марина, даже и не знаю… наверное, мог бы ноги протянуть. Бесчисленные доработки, нуднейшие согласования, споры чуть ли не на грани международного скандала. Илиодор использовал любую возможность, чтобы доказать, будто я не так все написал, что бездарь, неуч, не способный соорудить приемлемый сценарий. Хотел даже выписать сценариста из Москвы, однако Поль настоял на том, чтобы меня оставили в покое. Только какой уж тут покой, когда придирка за придиркой, да еще при каждом случае следует намек на не вполне достойное происхождение. Что тут скажешь? Иной раз готов был даже согласиться. Ну виноват! Как есть, ваше высокоблагородие, виноват! Виноват в том, что рожей вот не вышел, что сын деревенского дьячка.

И как только красавицу дворянку ухитрился соблазнить? Каюсь! Каюсь! Да я готов вынести любое унижение, только, барин, не губи! Только позволь дождаться того чудного мгновения, когда наш фильм выйдет на экраны. И что особенно хотелось видеть, два имени в титрах — Марины и мое. Не важно, что там будет всего лишь псевдоним — да по большому счету это пустяки! Была бы честь, а уж заслуги как-нибудь поделим. Так я рассуждал, так успокаивал себя. И все бы ничего, если бы однажды не случилось то, чего не ожидал, не мог и помыслить о таком, никак не мог предвидеть.

Для съемок загородных сцен рассматривалось несколько вариантов. Во-первых, замок Монт-Роял близ Шантильи, всего лишь в получасе езды на север от Парижа. Прелестное сооружение, когда-то вроде бы охотничий домик, но по моим понятиям — огромный дом. Затем Шато-Десклимон, где-то между Шартром и Версалем. И наконец, Шато-дю-Кло-Люсе недалеко от замка Амбуаз — но этот располагался подальше от Парижа, в долине Луары, недалеко от Тура. Первые два из упомянутых мной замков в последние годы были переоборудованы под отели, что могло вызвать некоторые затруднения при съемках — кто знает, как отреагируют на это постояльцы? А перспектива выложить кругленькую сумму за аренду всей территории на два месяца — Поля это никак не возбуждало. Но дело даже не в деньгах.

Как только мне показали фотографии замка Кло-Люсе, я понял — вот оно! Да, конечно, это поместье имело мало общих черт с карачевским имением родителей Киры, однако найти во Франции нечто подобное оказалось невозможно. В России же имения камергеров и князей были доведены до такого состояния, что хоть плачь! Или жди десять лет, пока отреставрируют, и неизвестно, на какие деньги. Но вот что меня привлекло — замок Кло-Люсе почти один в один являлся копией усадьбы Ивановское, находившейся во владении князей Козловских. Правда, здесь было сочетание белого камня и красного кирпича, в то время как в Ивановском все здания побелили в традициях того времени. И все-таки даже внешнее сходство здесь не главное, поскольку выяснились обстоятельства более существенные.

После того как покопался в справочниках, вот что обнаружил. В замке Амбуаз, перестроенном под королевскую резиденцию, в конце XV века жил будущий король Франции из рода Валуа. Однако, на мой взгляд, куда больший интерес, чем сам Франциск I, представляет его сестра, известная всем Маргарита Наваррская. Удивительно красивая женщина, чем-то напоминающая Мону Лизу. Весьма образованная к тому же, из-под пера ее вышло несколько довольно популярных среди высшей знати книг. А если учесть, что по соседству, в замке Кло-Люсе, провел последние годы жизни сам великий Леонардо, почетный гость французского короля, тогда просто не остается никаких сомнений. Да, только здесь!

Тут я подумал вот о чем. Илиодор кичился тем, что жил в тех же покоях, что и Чарли Чаплин. Должно быть, это придавало ему силы, внушало убеждение в собственной правоте — да потому, что других-то аргументов просто не было! Честно говоря, если великого Чарли воспринимать только как актера, я бы отчасти согласился с этим выводом — все «бригадиры» отличные комедианты, как на подбор, особенно когда приходится играть себе подобных. Но вот ведь и меня привлекло то обстоятельство, что жил здесь когда-то Леонардо. Почему? Что мне с того, что спал на той же кровати, что и он, — если кровать, конечно, сохранилась? А не в том ли дело, что в жизни Леонардо тоже была несчастная любовь?

Увы, история подлинных свидетельств на этот счет не сохранила. Напротив, бытует мнение, что женщинам предпочитал он мальчиков или мужчин. Но в чем причина? Откуда вдруг такой излом? Ведь ясно же — не вполне эквивалентная замена! На мой взгляд, объяснение может быть в одном — сначала страсть, безумное влечение, а затем неожиданный разрыв. Ну словно бы ножом по сердцу полоснули! Я в качестве спасения выбрал морфий, а вот он…

Впрочем, все это лишь домыслы. Но есть что-то общее в том, что случилось с ним и произошло со мной. То общее, что заставляет по-новому взглянуть и на роман, и на сценарий.

27

Когда работаю, я забываю обо всем. Не слышу, не вижу ничего — лишь чистый лист бумаги и привычный скрип пера. Да хоть из пушки пали — не обращу внимания! Но вот проходит время, чувствую, что мысль уже не так резва, что оскудело мое воображение… Нужен отдых. Тогда брожу по замку, разглядываю лепнину потолка, шикарное убранство залов. Мысль отдыхает, а образы возникают и накапливаются в голове как бы сами собой, без моего участия.

Вот прохожу мимо одной из комнат. Дверь приоткрыта. Даже не знаю, зачем я заглянул. Там у окна стоял Илиодор, а рядом с ним Марина. Можно было подумать, что высматривают что-то интересное в саду или обсуждают очередную мизансцену. Чуть притворил дверь, чтобы меня не видели, стою, смотрю и слушаю.

— Ну вот, опять он что-то пишет. Я рад, что его здесь нет. Мне нужно с вами поговорить, Марина.

— О чем? Ну говорите.

— Не знаю, как начать. — Илиодор словно бы в растерянности поводит взглядом по сторонам и неожиданно бухается перед Мариной на колени.

— Что с вами? — вскрикивает Марина.

— Единственная! С тех пор как ты поселилась здесь с этим стареющим жлобом, жизнь потеряла для меня прежний смысл… Работаю, ем, пью, а думаю только о тебе… Я засыпаю и просыпаюсь с одной мыслью: лишь бы тебя увидеть, лишь бы обнять эти нежные плечи, прикоснуться к твоим коленям. — С этими словами Илиодор прижался лицом к ее ногам и, обхватив их, попытался повалить Марину на диван…

— Перестаньте! Что вы делаете?

Марина вырвалась и теперь стоит, с недоумением глядя на Илиодора.

— Ты ангел! Ты отрада для моей души… — твердит Илиодор, продолжая ползать перед Мариной на коленях. — Ах, если б ты знала, как я страдаю от мысли, что рядом со мной в этом же доме ты, в одной постели с этим бездарем. Зачем он тебе? Отдайся мне, и я сделаю тебя счастливой!

— Илиодор, вы, наверное, пьяны!

— Дорогая, ненаглядная!

— О господи! Помогите! Куда все подевались?

Марина оглядывается по сторонам — мне даже показалось, что меня увидела. Я отшатнулся от двери. А между тем все только начиналось…

— Я тебя хочу! — что есть мóчи завопил Илиодор, стоя на коленях. — Ну пожалуйста! Хотя бы один раз. Что тебе стоит? А у меня будет божественное воспоминание на всю оставшуюся жизнь. — Произнося эти слова, «бригадир» вскочил с колен, расстегнул брючный ремень и стал стягивать штаны.

— Илиодор! Вы с ума сошли! Опомнитесь! Сейчас же прекратите! Как вы можете?! — Эти слова Марина выкрикивала уже на бегу, пытаясь увернуть от его объятий. Если бы не спущенные штаны…

Возможно, следовало бы написать, что на меня нашел столбняк, что ноги внезапно приросли к полу. Но это же неверно! Столь же нелепым кажется предположение, будто я был заворожен тем, что увидел там, за дверью. Опять же нет, потому что всякое со мной бывало! Отчасти в оправдание могла бы возникнуть мысль, что вот будто бы Марина способна отдаться чуть ли не любому, даже этому похотливому козлу. Не стоило также забывать о том, что подобное зрелище обычно привлекает ожидаемым итогом, когда наконец-то парочка уляжется в постель. Но нет, еще раз нет! В случившемся на моих глазах меня интересовал вовсе не процесс, тот самый, что принято теперь называть емким словом action, но мое собственное отношение к тому, что происходило на моих глазах. Я словно бы со стороны пытался рассмотреть, как поведу себя в этих обстоятельствах я. Я! А вовсе не Марина.

Понятное дело, когда видишь, как озабоченный субъект носится по комнате за твоей подругой, это не повод для того, чтобы заниматься анализом особенностей своего мировосприятия, то есть наличия или отсутствия неких предрассудков. Однако же чем дольше это продолжалось, тем более желанной становилась для меня Марина, словно бы страсть, как зараза, постепенно переползала от этого придурка на меня, захватывая все более обширные области в моем мозгу. И вот когда я убедился в том, что больше это держать в себе нельзя, мне ничего другого уже не оставалось, как, внезапно распахнув дверь, схватить пробегающую мимо Марину за руку, рвануть к себе и тут же захлопнуть дверь, для надежности прислонившись к ней спиною.

Марина стояла передо мной, не произнося ни слова, часто дыша. И только смотрела на меня какими-то дикими, бессмысленными глазами. Однако всего того, за чем я некоторое время наблюдал, словно бы уже и не было. То есть попросту не происходило никогда. Так спасшемуся после жуткой катастрофы услужливое подсознание сообщает: «А ведь и не случилось ничего! Ни многочисленных жертв, ни пострадавших. А если не было, так и переживать особенно не стоит». И в самом деле, единственное, что теперь заботило меня, — это страсть и требующее action неудержимое желание…

Жизнь вообще штука довольно-таки комическая временами.

А вскоре после этого между мной, Илиодором и Полем случился любопытный разговор.

— Нет, ребята, так дело не пойдет, — снова стал качать права Илиодор. — Конечно, Марина хороша собой, однако француженка не может играть русскую княгиню.

— Ну что ты говоришь! — возмутился Поль. — Кому же, как не ей, она ведь княжеского рода, ее прадедушка — самый настоящий князь…

— Да ладно, зрителю до лампочки все эти причиндалы. Тут нужен дар божий! Тут нужна настоящая актриса, а не девица с родословной. Короче, я настаиваю на замене.

— Но как же быть? — Поль готов уже подчиниться диктату режиссера. — Где нам ее искать? Опять же сроки поджимают…

— Да незачем далеко ходить. — Илиодор вынимает фото из бумажника. — Вот, в центре, это я. А как вам та, что с краю, пухленькая?

— Послушайте, вы что же, считаете, что в нее можно без памяти влюбиться? — Я поражен таким примитивным пониманием своего сценария.

— А почему бы нет? Сами же говорили, что подоплека этой связи в том, что наш герой желает приобщиться к аристократическим кругам.

— Это всего лишь мысль. Но ведь была еще любовь! Если бы все дело было в том, что не сбылись подобные желания, стоило ли садиться на иглу? Да и к тому же после октябрьских событий о какой аристократии можно говорить?

— Как это о какой? — Илиодор нежно гладит фотографию. — Ну ладно, хрен с вами! Не годится пухленькая, могу вам предложить другую. Там все как надо — актриса в третьем поколении, чуть ли не римский профиль, глаза как Тихий океан. К тому же русская, без кровосмешений. Но если и тогда…

— Согласен. — Поль смотрит на меня, я вижу, что эта канитель ему изрядно надоела. — Вызывайте, я дорогу оплачу. Посмотрим, что за дива.

А через два дня к дверям замка подкатывает такси. Выходит довольно стройная брюнетка. Я бы не сказал, что с римским профилем, но в общем-то вполне приемлемо. Смотрю, приглядываюсь… И что я вижу? Это же Екатерина, та самая, которая пыталась уговорить меня отдать театру пьесу. Когда брюнеткой стать успела? Вот потому только сразу не узнал. Ну что ж, если учесть, что темные волосы были и у Киры…

— Вам к лицу даже этот цвет волос.

— Ах, это вы? Я так и предполагала, хотя не успела прочитать сценарий. — Катя улыбается.

— Ну вот, теперь прочтете. Впрочем, вас уже предупредили? — Я намекаю на то, что ничего еще не решено.

— Да, да! Я знаю, что будет конкуренция. — И смотрит с сомнением, даже с надеждой на меня. — Надеюсь, вы не против?

— Против чего?

— Ну, там посмотрим, — говорит Катя. — Если позволите, я с дороги освежусь.

Уходит. А я думаю, что будет, если Илиодор с ней переспит? Какие еще муки предстоит мне вытерпеть, чтобы Марина получила роль княгини? Да надо ли мне все это?

Вот прозвучал гонг. Это означало, что через полчаса обед. С него-то все и началось.

Когда две симпатичные девицы оказываются за одним столом, внимание рассеивается. Трудно решить, кому стоит больше уделять внимания. Заговоришь с одной — обидится другая. Станешь по очереди комплименты раздавать — рискуешь получить сразу двух врагов вместо одного. Так ничего и не решив, уткнулся в тарелку с консоме, отдав все остальное на волю случая…

Вот подали десерт, а за столом уже собирается гроза.

— Я слышала, в Москве сейчас проблемы с едой, — говорит Марина, обращаясь к Кате. — На полках в магазинах ничего, только гуманитарная говядина…

— Вовсе нет, — отвечает Катя. — Проблемы в прошлом. Когда есть деньги, можно многое себе позволить.

— Ах, вот в чем дело! То-то вы заметно пополнели.

— С чего вы взяли?

— Не знаю, как у вас, а здесь с такой фигурой можно получить разве что роль мамаши Кураж, да и то где-нибудь в глухой провинции.

У Кати, кажется, кусок пирога застревает в горле. Вот поперхнулась, извиняется, выходит из-за стола.

— Марина, ну зачем ты так? — Вижу, что Поль огорчен, ему ни к чему подобные проблемы.

Илиодор закуривает сигарету и чему-то улыбается, а я не знаю, что сказать. Все потому, что и Марина дорога, но Катя тоже не чужая. Хоть и не пили с ней на брудершафт, но есть приятные воспоминания — признаюсь, я уже тоскую по Москве.

А вечером Катя прибегает вся в слезах.

— Зачем только я сюда приехала?

— Да полно вам…

— Я никому здесь не нужна! И роль княгини вовсе не мне была обещана…

— Послушайте, Катя! Даже если вам не достанется эта роль, в сценарии есть много других интересных персонажей…

— Да-да! Мне только роли Маргариты Карловны и не хватало, — плачет. — Завтра же уеду!

— Ну погодите. Что-нибудь вам подберем. К тому же неразумно отказываться от бесплатного отдыха во Франции. Вот будет перерыв в работе, съездим с вами в Париж, развеемся немного.

— А я не хочу! Ничего мне этого не надо. А тут еще этот ваш Илиодор чуть ли не сватается…

— Ну что поделаешь, бабник. Такая уж порода.

— Был бы не женат…

— Да что вы, Катя? От вас такого я никак не ожидал. — Я и вправду удивлен.

— А почему бы нет? Не первая и не последняя…

— Но как же ваш худрук?

— Ой, да какая на него надежда? Крохотный театрик на двадцать мест. Сцена занимает половину зала.

— Ну, тут решайте сами. Но будь я женщиной, я бы за него… Нет, правда, даже под угрозой, что жизнь закончу под трамваем!

Просохли слезы. Вот уже смеется…

А я подумал: как странен этот мир! Как непоследовательны те, что делают его прекрасным для мужчины! Сегодня слезы льет из глаз, а завтра будет насмешничать и надо мной, и над Мариной. Уж я-то знаю, ночь не будет спать, а непременно придумает что-нибудь к утру.

Но где-то за полночь раздался стук в дверь моей спальни. С Мариной мы так не договаривались. Она почему-то не хотела признаваться в нашей связи Полю, и потому встречались мы только изредка, когда он уезжал по своим делам. Так что никаких догадок по поводу ночного визитера не было.

Открываю дверь — там Катя, в одной ночной рубашке. И быстренько мимо меня в постель.

— Одной мне холодно и грустно, — объясняет. — Надеюсь, не прогонишь?

К счастью, комната Марины в другом крыле, рядом с Полем. Там же Илиодор. А я специально выбрал апартаменты на отшибе, чтобы спокойно поработать. Если возникнет необходимость — даже по ночам. Но вот теперь, в эту самую ночь, надеялся выспаться после хлопотного дня.

И что прикажете делать? Прогнать? Грубо указать на дверь, чтоб неповадно было? Но как-то не поднимается рука, да и язык не поворачивается. Девочка пришла за утешением, ей одиноко здесь, а я вот так…

Что ж, присаживаюсь на постель и говорю тихо, но настойчиво:

— Зачем же ставишь меня под удар?

— Илиодора испугался? — улыбается.

Ну до чего же девица непонятливая!

— Тут, видишь ли, вот какой расклад. Илиодор — всего лишь наемный режиссер. А финансирует фильм Поль на деньги тестя. Так вот Марине мы отдали роль только потому, что так пожелал ее дядя Поль. — Тут я слегка слукавил, как без этого? — Ну что, теперь тебе понятно?

— Нет, — отвечает. — Про все это мне уже Илиодор сегодня рассказал. Я только не пойму, чем я-то перед тобой успела провиниться?

Если уж Илиодор до чего-то докопался, так этот уж наверняка начнет трепать. Вряд ли Полю скажет, поскольку тогда и фильм поставит под удар. Однако Кате наверняка сообщил про нас с Мариной. Гляжу на нее, в ее огромные, синие, как Тихий океан, глаза, и все пытаюсь понять — ну вот зачем сюда явилась? А ей смешно, видите ли.

— В своем романе ты куда более решительный. Не такой квелый, как сейчас.

— Тут дело не во мне, в Марине.

— Слышала я про ваш альянс, — произнесла это то ли с сожалением, то ли с издевкой. — Вот только не пойму, зачем это тебе нужно. Ну что ты в ней нашел?

— Ты не поймешь…

— Да знаю, напомнила тебе княгиню. Но так нельзя всю жизнь… Что, свет клином сошелся на мечтах о великосветской даме?

— Сошелся, не сошелся, а вот так.

— Но были же у тебя другие женщины?

— Были. Но тогда я еще не знал Марину…

Катя смотрит на меня, но уже без улыбки, видимо, с сочувствием. Так смотрят на дитя, заболевшее ветрянкой. Мол, поболеешь, и пройдет. Да если бы! Нет, все-таки завидует. Только кому — Марине или мне? Да, по большому счету тут не в чем и некому завидовать!

— И что будем делать? Мне уйти?

— Останься…

Не знаю, почему так, но вот и Катя тоже чем-то напомнила мне Киру. И правда, есть у нее чуть заметная склонность к полноте. И кожа такая же нежная и чистая, как у Киры. Я даже маленькую горбинку на носу у Кати разглядел. Не стану упоминать интимные подробности, однако должен признать, что и тут много общего у Кати с Кирой. Чем ближе утро, тем словно бы все дальше Марина отодвигалась от меня. И вот уже лица не разглядеть, когда пытаюсь вызвать ее образ из закоулков памяти. Остался разве что некий силуэт…

А утром все началось как бы сначала, сызнова. Или, если угодно, продолжилось — особой разницы тут нет. Это как старый граммофон с заезженной пластинкой — гундосит что-то, слов не разберешь, только мелодия понятна. Вот и теперь в ушах застряли обрывки непонятных фраз, и нескончаемый хоровод кляуз, и какофония истерических признаний. Пожалуй, лишь Илиодор чувствовал себя в своей тарелке — ему ли не знать, как все это бывает. Он явно рассчитывал на какую-то выгоду лично для себя. То ли ожидал, что Поль увеличит гонорар, то ли надеялся под шумок затащить кого-нибудь из девиц в свою постель. Мне-то до всего этого какое дело?

Катя, судя по всему, тоже имела свой резон. Если есть возможность побороться за роль, надо использовать это на все сто процентов. Но вот на кого собиралась сделать ставку, так и не сказала. Вряд ли на меня. Несмотря на взаимную симпатию, я для нее был слишком «квелый». Мог, конечно, при удобном случае слово за нее замолвить, однако вижу — поняла, что не готов предать Марину. К слову сказать, я был уверен, что и Марина не предаст меня. Ну а свидание с этой девочкой — это не в счет, надо же было как-то успокоить. И все бы хорошо, но только в уголке сознания возникла постепенно мысль: а может, стоило обычными средствами обойтись? Налил бы ей рюмку коньяку, погладил по головке и уложил в постель — но только не в свою, а в Катину, в ее же комнате. Тогда бы не возникло ощущения, что вновь что-то сделано не так, что может наступить неизбежная расплата.

Постепенно все улеглось, как-то обустроилось. Марина, что называется, осталась при своем, а Катя получила роль одной из подруг юной Киры, княжны с очаровательным именем Анжелика. В качестве компенсации за относительную неудачу образовался некий альянс между главным оператором фильма и моей новой протеже. Я даже не исключаю, что дело может завершиться свадьбой. Так я же и говорю, все, что ни делается — все к лучшему.

Но вот как-то ближе к вечеру, после съемок, прогуливаюсь по парку, размышляя о том, как бы мне переделать сцену, которую готовились снимать. Уже смеркается. Где-то на лугу поют цикады. Над головой проносятся стрижи, нашедшие пристанище под крышей дома. В общем, все как у нас, в милой сердцу, но отвергнутой, покинутой России. Разве что чисто, убрано, в парке не найдешь ни сухостоя, ни гнилого пня. Даже напрашивается определение — стерильно. Но я здесь о другом.

Итак, брожу в тени раскинувшейся вокруг замка вековой дубравы. Вдыхаю струящиеся надо мной ароматы леса. Кусты орешника обступают меня, как верные хранители этих мест, со всех сторон. Немудрено и заблудиться… И вдруг слышу разговор. По голосам довольно просто узнаю — это Поль с Мариной. Что-то в их словах заставило меня остановиться и прислушаться.

— И долго так будет продолжаться? — спрашивает Поль.

— Что ты имеешь в виду?

— Зачем ты избегаешь меня? И это после того, что между нами было.

— Ты сам во всем виноват. Иди к своей неподражаемой Элен и оставь меня в покое.

— Господи! Но почему? Как ты не хочешь понять? Женитьба для меня — это тот же бизнес. Так было в нашем роду всегда. Невесту выбирали из знатной, влиятельной семьи, чтобы, объединив материальные ресурсы, связи, добиться большего в жизни и для себя, и для детей. Что здесь особенного?

— А любовь?

— Любовь сама по себе. Ну вот припомни-ка свою прабабку Киру. Любила одного, а предпочла жить с князем.

— Я так не могу.

— Значит, между нами ничего уже не будет?

— Не знаю…

— И все же?

— Оставь меня! — плачет.

— Марина! Если бы я мог…

— Ты мерзкий! Ты не можешь ничего! Из-за тебя я… — некстати замолчала.

Я слышу звуки быстро удаляющихся шагов. Стою и думаю. И перевариваю то, что только что услышал. А ощущение такое, будто снег выпал в сентябре!

Ах, бедная, несчастная Марина! Как ей не повезло! Тут мне припомнились ее слова о том, что русские должны жениться исключительно на русских… Но что же произошло «из-за него»? О чем или о ком недоговорила? Неужто сказано было про меня?

Стою прижавшись к стволу дерева и чувствую, как сам деревенею. Как превращаюсь в вековой дуб и словно бы корнями прорастаю в землю. Вот так бы и остался здесь — полузасохшее дерево, не нужное абсолютно никому. Осколок прошлого, затерявшийся во времени.

Да пропади оно пропадом, это кино!.. Да если бы не роман, который должен скоро выйти из печати, я давно бы это бросил… Нет, вру! Вот говорил как-то, что не прощу, что не могу, не в состоянии простить измены. Но что же делать, если все совсем не то, если обманула, уничтожила, унизила… Да уж, наверняка порочная, как все у них в роду! Все, кроме моей Киры… В итоге понял лишь одно — здесь меня уже ничто не держит. Украдкой собрал вещи, вышел через заднюю калитку и — в Париж! Ну а фильм… Да как-нибудь доснимут без меня.

И вот уже, сидя в поезде, пытаюсь снова для себя понять — когда она лгала? Тогда или сейчас? Или же, не задумываясь, просто доверяет чувствам и повторяет как заклинание — «ты и я». Чем чаще повторяет, тем все больше верит. Это как молитва…

Да нет же, зачем все усложнять? Диагноз тут предельно прост — типичнейший самообман! Сегодня уверяет себя в одном, а завтра… завтра все зависит от настроения, от случая. Даже от погоды, от того, кто как на нее взглянул, от отметок на экзаменах, от слов, сказанных ее подругой, от фильма, просмотренного на ночь, или от того, какой приснился сон.

А что, если бедняжка попросту запуталась? Так одинокий путник бредет неведомо куда и уверяет себя в том, что цель близка, что вот еще чуть-чуть… Ну вот и я бреду. Только у меня своя тропа.

И все же что это — лицемерие или распущенность? Я не могу разобраться, как так можно — говорить, что любишь, не любя. Предпочитаю промолчать. Или сказать, что без ума. Она же, судя по всему, сама не знает, любит ли кого-то. Но кого?

Что ж, это все ее проблемы. Только пусть их решает без меня.

28

А утром следующего дня, после моего возвращения из Амбуаза, звонит Трубчевский, тот самый граф, и говорит, будто у него есть тема для приватной беседы деликатного характера. Я конечно же соврал — после бессонной ночи хотелось только спать:

— Граф, вы простите, но тут очень срочная работа. Иначе все деньги, что удалось изъять из вашего кармана, можно сказать, коту под хвост.

— Если бы вы знали, о чем речь…

— Откуда же мне знать? — Чувствую, если не дам сказать, он не отстанет. — Ну так и быть, слушаю. Только не томите!

— По телефону не могу. В общем, если коротко… есть у меня кое-какие материалы на вашего нынешнего благодетеля.

— Это на кого же?

— Да на Поля…

— Что-нибудь про детские шалости или про то, что недоплатил налог за прошлый год? — После того как князь продул мне в подкидного дурака, язык как-то не поворачивался называть его «сиятельством».

В трубке ненадолго замолчали.

— А вам известно, что дед его жены был видным членом фашистской партии и даже министром в кабинете Муссолини?

— Все вы врете! — Я и впрямь обиделся и за Поля, и за себя, и за Марину. За себя — это в том случае, если я и вправду влип.

— Если не верите, приезжайте и во всем сами убедитесь. Там есть еще кое-что похлеще. Этот режиссер, он тоже, оказывается, хорош! Вы бы узнали у него, чем занимался его двоюродный дед в оккупированном фашистами Смоленске. Итак, любезный, я вас жду. Я выслал за вами мой «понтиак». — И граф повесил трубку.

Вот ведь что выясняется! И уже в который раз! Стоит лишь познакомиться с удачей, как эта ветреная дама тут же готова изменить. Причем с первым встречным, прямо у тебя на глазах. Как говорится, ни стыда ни совести! Только какой уж стыд, если своим успехом будешь обязан родственнику бывшего фашиста. Тут даже не стыд, тут откровенное бесчестие, публичный позор, гневные тирады в прессе, запрет на публикацию романа. А как же Поль? Да что же станется зятю влиятельного деятеля, вхожего в Белый дом? Подумаешь, кто-то там набедокурил, а ему за это отвечать? Ему-то нет наверняка. А кто меня защитит в этом случае?

Должен сказать, и на фильм, и на этого Илиодора мне было наплевать — даже если в дивизии СС «Мертвая голова» был целый полк, состоящий из его ближайших родственников. Но тут уже чудились аршинные заголовки в прессе: «Сторонник Муссолини написал роман!», «Чернорубашечники финансируют писателей?», «Фашизм в литературу не пройдет!». Самое страшное, если это отразится на репутации княгини. Так что скандала нельзя было допускать. Вылезу из кожи вон, но найду выход из этой ситуации.

И тут подумал: а ведь это может быть изящный ход. Лучший способ рекламы — небольшой скандал, только вовремя устроенный, да еще под пристальным контролем. Даже денег не потребуется — сами напишут, сами растрезвонят, сами же в итоге убедятся, что все было не так. Поначалу я решил скандалов избегать, но вот именно здесь тот редкий случай, когда можно поступиться принципом — уж очень прибыль велика!

Я вдруг представил себя в зале заседаний суда. Главный прокурор, присяжные, судья, адвокаты потерпевших, переводчик с французского на русский и наоборот — все честь по чести, как положено. А на скамье подсудимых один лишь я. И взгляды публики, судейских, фоторепортеров устремлены все только на меня.

Но вот судья открывает заседание:

— Слушается дело: Французская республика против Михаила Покровского, — затем обращается ко мне: — Подсудимый, вы признаете себя виновным? — спрашивает судья.

— Нет, ваша честь! — гордо отвечаю.

— Слово для обвинения предоставляется прокурору.

— Уважаемый суд! Дамы и господа! Вот я смотрю на этого господина и думаю: на какую низость способен человек ради удовлетворения собственной утробы! Каких еще мерзостей можно от него ждать, если мы не положим этому конец? Речь о книге, которую вы, должно быть, прочитали — ее издали уже на нескольких европейских языках. Ну как же, разве можно не обратить внимания на этот гнусный пасквиль, которым зачитываются все от мала до велика, в автобусах и самолетах, в метро, на лекциях в университете и даже на работе? А между тем роман этот никогда бы не увидел свет, если бы не одно крайне важное для нашего дела обстоятельство. Как показало следствие, к финансированию издания романа причастен некий фонд, глава которого когда-то запятнал себя сотрудничеством с режимом Муссолини. Я вовсе не берусь утверждать, что были какие-то уголовно наказуемые деяния за этим любителем спагетти, но факт остается фактом — и Муссолини, и автор этого романа черпали деньги из одного источника. Может ли наше правосудие мимо этого пройти? Нет и еще раз нет! Я требую запретить распространение романа на территории Франции раз и навсегда! Что же до автора, то это судебное разбирательство станет для него серьезным предостережением на будущее — литературу надо делать чистыми руками! Я все сказал. Благодарю вас за внимание.

Судья:

— Подсудимый, а где ваш адвокат?

— Я сам себя буду защищать, ваша честь.

— Извольте.

И вот что я сказал, то есть что бы сказал, будь у меня такая уникальная возможность:

— Уважаемый суд! Дамы и господа! Послушал я тут вашего прокурора, и невыносимо грустно стало. Нет, вовсе не потому, что моему роману грозит запрет, а мне — общественное порицание. Это я бы как-нибудь стерпел. Я даже готов простить прокурору оскорбления, если бы они относились исключительно ко мне. Но, подвергая остракизму мой роман, вы ставите под сомнение все, что там написано, — и тяготы тех лет, и болезнь главного героя, и его несчастную любовь. Эй, прокурор, любовь-то чем вам помешала?

Аплодисменты в зале, но тут вмешивается судья:

— Подсудимый, придерживайтесь существа дела.

— Да я стараюсь, ваша честь. Я, честно говоря, польщен! Польщен вниманием со стороны закона. Не каждый день в Париже судят мой роман.

Тут возникает прокурор:

— Здесь не роман судят. Обвиняют только вас.

— Да в чем?

— В том, что…

— Да понял, понял. Я готов признать, что есть недостатки и в этом на редкость хорошо написанном романе. И даже обязуюсь учесть ваши замечания при переиздании.

— Вот вы опять, — это снова прокурор, — опять увиливаете. Вы признаете, что именно фонд пособника фашистов финансировал роман?

— Вы правы. Не будь финансисты так прижимисты, можно было бы поэлегантнее роман оформить. Честно говоря, обложка мне совсем не по душе. Я обещаю, мы это постараемся исправить.

— Не надоело передергивать? Вы почему не отвечаете на мой вопрос?

— Но ведь и вы тоже не ответили. Чем помешала вам любовь?

Смех в зале.

— При чем же здесь любовь? — негодует прокурор.

— Как это при чем? Да ведь роман об этом. А вы-то думали о чем?

— Я ничего не думаю. Мое дело — обвинять, а ваше — отвечать на мои вопросы.

— Вот ведь хорошо устроились.

Хохот в зале. Судья просит успокоиться.

— Ладно, — соглашается прокурор. — Пусть ваш роман будет про любовь…

— И на том спасибо!

— Не перебивайте, а то мысль теряю.

— Чтобы потерять что-то, надо бы для начала это самое иметь.

— Ваша честь! Он издевается!

— Ваша честь! А не найдется ли у вас более смышленого прокурора? Этому никак не угодишь. А ведь я стараюсь.

Судья таращит на меня глаза, будто перед ней какой-нибудь маньяк, а не писатель, и говорит:

— Нет уж, давайте продолжать. Так у нас во Франции положено.

— Ладно, — говорю, обращаясь к прокурору. — Ваша взяла! Все я в романе переврал, все выдумал. И не было никакой любви к княгине, только банальный адюльтер. Все так! И делайте теперь со мной все, что желаете. А кто и на какие деньги роман мой издавал, так это вы у них спросите. Кстати, ваша честь, вы сами-то роман мой прочитали?

Судья эдак небрежно говорит:

— Уи! Но это к делу не относится.

Я возражаю:

— Как это не относится, когда речь о моем романе? Понравилось или нет? — Смотрю на судью так, как следователь смотрит на допросе.

— Я даже не знаю, что сказать.

Шепчет что-то. Вижу, растерялась.

— Нет, ваша честь, так дело не пойдет. В суде говорят правду и только истинную правду. Ведь так?

— Вы правы… Но мой судейский ранг, но эта мантия…

— Да сбросьте вы эту свою мантию! Говорите, вам понравилось?

— Уи! И даже очень!

Думаю, всем понятно — меня оправдали вчистую, по всем статьям. Зал аплодировал стоя, издатель сообщил, что намечен дополнительный тираж, главный прокурор четвертого округа Парижа с горя написал просьбу об отставке, а потом…

Но нет, похоже, я несколько увлекся. Конечно, было бы замечательно, если бы все было так, как описал. Однако прежде надо кое-что понять. С чего все началось? Не грязная ли это инсинуация? Не провокация ли спецслужб? А может, просто чья-то злая шутка? Я тут соорудил восхитительный сюжет, а на поверку, может быть, все окажется впустую… В общем, так и не придя ни к какому выводу, решил, что лучшее, что теперь смогу, — на месте в этом деле разобраться.

Но вот наскоро позавтракал, оделся, спустился по лестнице и, весь в нетерпении, выбежал из дому. У поворота на улицу Кусту стоял большой черный автомобиль, кажется, это был «понтиак» — в автомобилях я слабо разбираюсь. Возле него двое рослых мужчин в черных плащах о чем-то разговаривали между собой, а позади, почти впритык с автомобилем, припарковалось самое обычное парижское такси, таких было в городе немало. Тут же на углу обретался полицейский в форме. В общем, ничто не указывало на возможность того, что произошло потом.

До сих пор я считал, что мне с квартирой повезло. Тихая, почти безлюдная улочка. Рядом бульвар Клиши и знаменитый «Мулен Руж». В нескольких кварталах — не менее известная Пляс Пигаль. Надо признать, я и туда изредка захаживал. Ну а в довершение — прямо напротив моего дома располагался Институт красоты. Словом, полный набор для склонного к забавным приключениям мужчины, приехавшего поразвлечься в европейский город.

Будучи в полной уверенности, что мне ничего плохого не грозит, я направлялся к «понтиаку». Заметив меня, один из мужчин занял место водителя, а другой услужливо распахнул передо мной дверцу. Я сел на заднее сиденье, рядом со мной расположился тот, второй. И вот машина, проехав через улицу Пуге, свернула на бульвар Клиши и помчалась в направлении знакомого мне парка де Монсо. Должен сказать, что в парижских бульварах и улицах я теперь неплохо разбираюсь. Удивило лишь то, что тот полицейский сел в такси и оно двинулось за нами. Да нет, это уже похоже на манию преследования!

Проехали знаменитую площадь Звезды, оставив слева Елисейские Поля, и вдруг… вдруг поворачиваем направо, в сторону Нейи. Однако там, дальше дорога на северо-запад, к Гавру, а чтобы повидать графа, мне обязательно надо было отправиться на юг… Увы, стоило только заявить о своих претензиях, как все дальнейшее оказалось для меня покрыто мраком.

Как стало известно уже гораздо позже, путь мой из Парижа на родину был таким: накачанное наркотиками полубессознательное тело внесли на борт советского теплохода под видом женщины, у которой начинались роды.

Офицер-пограничник не нашел ничего другого, как спросить:

— А где же муж?

Поскольку я, по понятным причинам, был немного не в себе, ответил за меня сопровождающий, тот самый, в черном плаще:

— Муж этой дамы — судовой врач. Как раз готовит операционную. Уж очень сложный случай, говорят. Что-то там связанное с пуповиной, так что придется, видимо, делать кесарево сечение.

Офицер понимающе кивнул.

— Но почему не в нашей клинике?

— Будущая мать высказала пожелание, чтобы ребенок родился на советской территории.

— Нашли место где рожать!

Все это время я тихо стонал и, как утверждают, беспрерывно матерился, само собой, на русском языке. Увы, на пограничников это не произвело никакого впечатления. Русский мат для французов с давних пор привычен, ну а вопли роженицы — это еще не повод, чтобы запрещать выход судна в море. В общем, французская таможня дала добро без лишних проволочек, и наш корабль взял курс на Ленинград. А через несколько дней тело переправили по назначению, то есть в Москву, в подземную тюрьму на Лубянской площади.

Соседом моим по камере оказался Моня Шустер.

29

Все время, пока меня везли, я не имел возможности здраво оценить события. Какое уж тут здоровье, если напичкали бог знает чем. Только подъезжая к Москве и глядя через зарешеченное окошко автозака на проплывающий мимо зимний пейзаж, я стал понемногу осознавать, где я и что со мной сделали. Но вот почему — это оставалось для меня загадкой.

Понял я лишь одно — в этом деле самые фантастические домыслы напрасны. Все потому, что столь серьезный, деловой подход — речь о том, как было обставлено это похищение, — однозначно указывал на заинтересованность в самых высших сферах. Кто все это организовал и кому я умудрился помешать — эта мысль мучила меня, пока вели по коридорам, пока в одиночной камере отлеживался два дня. Увы, мне в голову не пришло связать все это ни со звонком Трубчевского, ни с неожиданным визитом Алекс. И даже теперь, оказавшись в этом кабинете, я продолжал спор с самим собой — все ли я сделал так, как следовало, или где-то сплоховал?

Передо мной сидит немолодой уже человек с глубокими залысинами на продолговатой голове и лицом школьного учителя, уставшего от бесконечного вранья учеников и еще больше — от необходимости ставить двойки. На столе, в свете настольной лампы, особенно ярком в тусклом полумраке комнаты, лежит раскрытая папка с документами, и человек, лицо которого в тени, неторопливо просматривает один документ за другим, перекладывая их слева направо. Я завороженно слежу за этими монотонными движениями и оказываюсь совершенно не готов к тому, что сидящий за столом, продолжая рассматривать очередную бумагу, вдруг неожиданно обращается ко мне:

— И что же мне с вами делать? — и после короткой паузы зачем-то добавляет: — А?

Я тупо молчу, не решаясь что-нибудь сказать. Одно дело — прочитать трагическую исповедь бывшего зэка, и совсем другое — оказаться вот так, лицом к лицу со своей судьбой на ближайшие семь лет колонии строгого режима, притом без малейшей надежды на амнистию.

— Как же это вы, Михаил Афанасьевич, так вляпались? — снова спрашивает ведущий допрос и снова после паузы добавляет: — И зачем?

Тут, вероятно, следовало бы пасть на колени и, воздев трясущиеся мелкой дрожью руки к сидящему за столом, прокричать: «Не губи, батюшка! Все сдуру! Бес попутал!»

Но я опять молчу. Что-то подсказывает мне — еще не время каяться.

— Вы что же думаете, вам все можно? — продолжает допытываться то ли дознаватель, то ли следователь. А кто его разберет? Другой бы на его месте от нетерпения уже давно побагровел, но тут, видимо, проявилась специфическая реакция организма. Лицо его покрылось сетью мелких морщин, совершенно не изменившись в цвете, а глаза… глаза явили мне свидетельство столь глубокого страдания, что я даже усомнился: а кто же кого на самом деле тут допрашивает?

Но все разъясняется само собой, потому что слышу:

— Уж как мне не хочется вас к стенке ставить, а ведь, наверное, придется.

Молчу. Даже если б захотел, не в состоянии ничего сказать. После такого заявления в голове ни мыслей, ни слов… даже нескольких букв не обнаружится.

— Так что, будете продолжать работать на Антанту?

— Это не я! — только и смог произнести. Челюсти словно свело, язык намертво присох к нёбу, и приходилось делать немалые усилия, чтобы произнести хотя бы что-то внятное.

— Как же не вы? Вот передо мной ваша рукопись. Тут все факты изложены в хронологическом порядке, причем предельно коротко и ясно. Да следователю тут делать нечего, обвинительное заключение практически готово. Осталось только сформулировать приговор.

— Но я же все это, вы меня простите, выдумал! — кричу.

— Ну вот опять. На вашем месте я бы сразу в содеянном признался. Ведь сколько бумаги исписали, сколько чернил на это извели, и все только для того, чтобы кого-то разыграть? Нет уж, позвольте не поверить.

— Но это не розыгрыш! Это высокохудожественная проза.

Похоже, я слегка переборщил. Даже дознаватель усмехнулся.

— Так ваша фамилия как? Часом, не Гоголь? Может, Чехов? Что вы мне байки тут рассказываете? От вас же за версту контрреволюцией несет. — И, враз переменив тон, как заорет: — Фамилии! Адреса явок! Степень личного участия в этом преступлении!

— В каком? — Я по-прежнему не в состоянии понять.

— Долго будем голову морочить? — Следователь порылся в бумагах на столе. — Вот же черным по белому у тебя написано, что нелегально прибыл в Париж. Встретился с эмиссаром белоэмигрантского центра, с князем… как его… и через несколько дней вернулся в Москву. А дело представил так, будто все время провел лежа кверху пузом на песочке где-то под Саратовом, на Волге.

— Простите, я что-то не совсем… Мне кажется, что вы здесь путаете. Я ничего не представлял, да и не мог я сам собой прибыть в Москву. А все потому, что был же анонимный донос в советское посольство, ну а потом его, то есть меня, похитили и вывезли в Россию.

— Нет, это ты все стараешься запутать. Взяли тебя два дня назад прямо на репетиции в театре, вот потому ты здесь. Я же спрашиваю, чем ты в Париже этим летом занимался. — Следователь уже терял терпение. — Тебе же русским языком говорят, что доноса никакого не было!

— Как не было?.. Да что вы говорите? Неужели… Вот ведь спасибо, вот порадовали. — Я был готов его расцеловать. И в самом деле, как же тут не радоваться? Я рад был и за князя, рад за княгиню, за Марину. А что еще в этих обстоятельствах могло быть как бальзам на мою израненную душу? Я стал лупить себя по ляжкам, приговаривая: — Не было доноса, не было! Не было доноса ни-ко-гда!

Дознаватель выпучил на меня глаза:

— Вы что, подследственный? Что это с вами? Такие штучки здесь не пройдут. Давайте зубы мне не заговаривайте! И ненормальным не прикидывайтесь. Вот так! Короче, признавайтесь, кто вам помог, кто сделал загранпаспорт? Или вы его украли?

— Да ничего такого не было.

— Признайтесь, или будет хуже!

— Но я это придумал! — кричу.

— Ах, как это у вас интересно получается. Придумываете именно то, что затем на самом деле происходит. — Следователь ткнул пальцем в какой-то документ и стал потрясать в воздухе рукописью моего романа.

Страницы разлетались по полу, а мне все не удавалось вспомнить, успел ли я их пронумеровать. Вот так приговоренный склоняет голову под топором и думает только о том, как бы камзол ненароком не попортили. Так то камзол, а здесь полтысячи страниц, написанных к тому же скверным почерком. Да чтобы все опять собрать… Эй, а нельзя ли как-нибудь поаккуратнее?!

Все эти мысли мучают меня, грохочут барабанным боем в голове. А следователю отвечаю:

— Ну не было этого!

— Врешь!

— Как мне вам доказать?

— Признайтесь, и сразу полегчает.

— Послушайте! Но что же сделать, чтобы мне поверили?

— Не стройте из меня дурака! Да может ли человек так правдиво, до мельчайших деталей описать то, чего сроду не видал и чего с ним не было?

— А если все приснилось?

— Перестаньте лгать!

Я снова задумался. А все-таки видал или не видал? Парк де Монсо. Князь с револьвером… Сомнительно, чтобы он поверил, будто это мне приснилось. Так как же объяснить?

— Может быть, и видел, — промямлил я.

— Ну вот! Наконец-то сдвинулось!

Следователь строчит уже что-то на машинке, а я прикидываю и так и сяк. Надо было срочно что-нибудь придумать. Только чтобы он ко мне не приставал.

— Да. Вроде бы видел. Вот как примерно вас сейчас. Только не припомню где.

— Вот вы опять меняете показания. То будто сочинили, то приснилось, то видели, но неизвестно где. Долго собираетесь испытывать мое терпение?

— Да… то есть нет… — Я совсем запутался.

— Ну, знаете ли!

— Что? — спросил, холодея при мысли о последствиях.

— А вот что. Либо вы рассказываете всю правду как на духу. Либо продолжаете мне голову морочить, и тогда я вам не позавидую. — Следователь сжал кулаки и смотрит на меня, как на колорадского жука, сидящего на картофельной ботве. Еще чуть-чуть, еще немного, и прихлопнет.

— Вы все равно мне не поверите, — захныкал я и тут же рассказал про свою встречу с мнимым князем там, на перекрестке, у Патриаршего пруда. И как я чуть было не угодил под тот трамвай. И как потом в романе все переиначил, переместив события в Париж, в окрестности парка де Монсо и улицы Дарю.

Следователь, внимательно выслушав меня, задумался. Кажется, поверил.

— И кто они, этот в картузе и другой, в шинели?

— Да откуда же мне знать? Чего пристали?

— Эй! Эй! Не забывайте, где находитесь!

— Я постараюсь, — отвечаю шепотом просто потому, что сил больше никаких нет.

Судя по всему, и следователь порядком от меня устал. Вот нажал кнопку под столом. Вошел конвой.

— Арестованного в камеру! — произнес не глядя.

На душе у меня стало чуть светлее, и я отправился в долгий путь по коридорам тюрьмы. Как я уже сказал, в камере мне ждал Моня Шустер.

Как оказалось, Франц Отто — это был его рабочий псевдоним. Нечто создающее у клиента впечатление солидности, внушающее уважение. Сразу подумает: раз немец, значит, можно доверить и жизнь, и кошелек. Это не то что всякие там Егоры да Иваны. Так объяснял мне Моня в камере внутренней тюрьмы, что на Лубянке. И был он, безусловно, прав — когда сидишь на нарах, тут не до церемоний. Франц Отто — это ж надо выдумать! Я в свою очередь пересказал все, что было на допросе. И даже то, как описал в романе события тридцать первого года, поездку в Париж и возвращение в Москву. Я говорил, а Моня глубокомысленно кивал. И вдруг он заявляет:

— Так ведь сейчас тот самый тридцать первый год.

— Как?! — только и смог произнести.

— Чему ты удивляешься?

— Но вот тогда там, на Садовом кольце, где ты ко мне пристал…

— Во-первых, я не приставал. А во-вторых, какие у тебя претензии? Разве я договор нарушил?

— Речь не о договоре. Речь о времени.

— И что?

— Да вот именно то, что тогда был девяносто первый год.

— Ты спятил, что ли?

Кто спятил все-таки — он или же я? Сначала в будущее волокут вопреки желанию, теперь вернули назад. Только успеешь осмотреться, прикинуть, что к чему, только собираешься должным образом судьбой распорядиться, как на тебе! Да можно ли так над человеком издеваться?

Об этом я размышлял, разглядывая миску с чечевичной похлебкой. Есть почему-то не хотелось, а Моня, чавкая, нахваливал эту бурду. Вот странное дело: один всем будто бы доволен — это если не врет, другому даже в горло не полезет. В чем причина? И почему я всякий раз оказываюсь в положении то бродяги, то изгоя, то подозреваемого в преступлении? Можно подумать, что заранее все сговорились. Но зачем? Что вам всем нужно от меня?

И вот уже в который раз припоминаю… Да-да, мой путь. Путь, который должен вроде бы пройти, чтобы понять. Что ж, версия как версия, имеет право на жизнь. Но неужели только так можно заставить человека задуматься и в чем-то усомниться. Зачем все эти мытарства? Да ни к чему это хорошему не приведет!

— Миша! Ты все слишком усложняешь. — Моня кусочком хлеба вычистил до блеска свою миску и вот теперь, сытый и довольный, воззрился на меня. — Пользуйся тем, что тебе дают, и не пытайся плыть против течения. Там, — он ткнул пальцем в потолок, — там знают гораздо больше нашего, можешь мне поверить. А мы с тобой лишь щепки, попавшие в водоворот.

— Но как же выплыть? Что нам делать?

— А и не надо ничего! Все будет как положено, потому что все уже за нас решили.

— Положим так. Но что?

— Ложись-ка спать. Остальное узнаешь на допросе.

Моня сладко зевнул и лег на нары. Но как же тут заснешь, когда, можно сказать, решается судьба?

И тут я вспомнил надпись там, на храме близ улицы Лафит. Свобода… В чем смысл этого загадочного слова? Не в том ли, что она желанна? А то, что желанно, могут отобрать… Да, можно отобрать жизнь, родину, любовь. Отличие в том, что все это реально. Но можно ли лишить ощущения свободы? Как там у Хемингуэя? Ну словно бы это праздник, который всегда, везде с тобой!

И все же многое зависит от того, где ты и с кем. Кому-то в развеселой компании неловко, неудобно — он скован тем, что никого не знает или же просто к веселью не привык. Другой же, оказавшись на краю земли, где нет людей, где нет законов, нет обязательств перед обществом, нет никакой морали, нет даже опостылевшей семьи, — он вроде бы вполне свободен. Твори что хочешь! Иди куда глаза глядят, без страха и без цели! Только какая уж свобода, если не знаешь, что нужно делать и главное — зачем?

Вот потому теперь, сидя здесь, в тесной камере, на нарах, мучительно пытаюсь для себя понять, свободен я или же нет. Если учесть, что на окне решетка, стальная дверь закрыта на засов, смешно даже размышлять об этом. Вроде бы так. Однако свободен ли владелец шикарного авто, ползущего в дорожной пробке по бесконечно длинному шоссе, так что не остановиться, не свернуть? Найдется ли человек, которому дано будет в этих обстоятельствах то самое ощущение свободы?

И вот еще одно — Марина. Я представляю ее лицо, глаза, а в них — немой укор. Как будто бы я виноват во всем. Может подумать, что сбежал… Молчит. И только губы беззвучно шепчут: «Что со мной будет?»

Однако больше беспокоит совсем не то. Что бы там следователь ни говорил, сомнения остаются. Я вспоминаю рассказ Марины о предсмертной исповеди княгини. Так был ли донос на самом деле, или Кира все придумала? Но зачем? Возможно, Марина меня просто разыграла… Да нет, не станет ставить под удар семью. Единственное объяснение в том, что своим неожиданным признанием княгиня решила отомстить мужу за свою судьбу. За то, что пришлось покинуть родину, скитаться в поисках пристанища по городам и странам и сожалеть о том, что так и не случилось с нею и со мной. Признаюсь, я был бы рад, если хотя бы так… если бы на излете жизни княгиня поняла — вина за трагедию страны, за наш разрыв ложится и на них, достойных, благородных и сиятельных.

А впрочем, все гораздо проще. Ведь, если верить Шустеру, сейчас всего лишь тридцать первый год и нет еще на свете ни Марины, ни даже Алекс. И не блуждал я еще с романом по Москве, не обивал пороги редакций журналов и издательств. Не получал отказов, не слышал лицемерных рассуждений о том, что вот не то и не так, как следует, пишу. Не слышал упреков в том, что заимствую сюжеты, что претендую на роль, которая явно не по мне. И не было еще бессонных и трагических ночей, когда готов был выстрелить в висок, покончив разом и со всем, бесповоротно…

Да, можно было бы радоваться избавлению от печалей и забот, от неизбежности разлук, от скучных и ненужных разговоров. Но только не сейчас, не здесь. Зачем мне это избавление, если нет свободы?

Ночью был вызван на допрос. Опять бесконечная игра. Все козыри у него, но только мы не в подкидного дурака играем. И вот на исходе третьего часа чувствую, будто что-то здесь не так. Словно бы все делается против логики. А логика, как никогда, проста: вот приговор, вот суд, и отправляйся на этап. Смотрю в его глаза и все пытаюсь угадать — что дальше-то?

А дальше было вот что.

— Есть тут один вариант… Не знаю, подойдет ли вам, но мне бы очень хотелось, чтобы все завершилось по-хорошему.

Я весь внимание. Он продолжает:

— Там прочитали ваш роман. — Глазами указывает на потолок. — Роман понравился. Мы даже готовы вам простить тот нелегальный, возмутительный вояж без нашего ведома в Европу. Поверьте, ничто человеческое нам не чуждо, особенно когда в деле замешана любовь. Все так, если бы не одно но. — Следователь замолчал, долго смотрит на меня и, глубоко вздохнув, говорит следующее: — Как ни крути, был все же нарушен закон, а значит, виновный должен понести какое-никакое наказание. Однако можно посмотреть на это и с другой стороны. Только представьте, что в Париже вы выполняли задание ОГПУ…

Следователь замолчал, а я уже прокручивал в мозгу варианты своего ответа. Ясно, что меня пытаются завербовать. Настойчиво, вульгарно, примитивно. Однако какой же из писателя сексот? Смогу ли я кого-нибудь предать, ну, скажем, князя или же Марину? Впрочем, я уже писал — Марины в это время даже в перспективе не было. Это уже легче. Но князь… Что он мне наговорил и что можно было бы квалифицировать как мое предательство? Да я же чуть ли не дословно обо всем в романе написал! Чем не довольны? Что еще им надо?

— А ничего не надо, мы и так все знаем, — отвечает он. — Я даже с вас расписку брать не буду. Речь о согласии сотрудничать. Удивлены? — Следователь лукаво смотрит на меня, а я и не знаю, улыбаться или плакать. — Все дело в том, что нам талантливые люди позарез нужны. Если не хватает в магазинах колбасы, можно на время затянуть пояса, как-то это пережить. А что делать, если нет талантов? Тут доктора бессильны, школы и университеты помочь не в состоянии, потому что никто не знает, как рождается талант. — Тут он перевел дух и посмотрел на меня ласково, примерно так смотрят на неразумное дитя. — И ваш арест, и бесконечные допросы, и чечевичная похлебка каждый день… все это только для того, чтобы вы поняли. Поняли, что вам так больше жить нельзя.

Тут следователь замолчал. Грустно посмотрел в окно и сказал:

— Думаю, что в самом скором времени вы в этом разберетесь. Ну а пока извольте отправляться домой, на прежнюю квартиру. Будете там пока что под надзором. Да, и, кстати, приглядитесь-ка к своим соседям. Вы ведь неплохой психолог, самому небось будет интересно, что да как…

Что он имел в виду, я так и не уразумел вначале. Но, конечно, был очень, очень рад. Жить мне предстояло под надзором Шустера — ну, этому я уже не удивляюсь. Вот только мой роман… Впрочем, ведь сказано уже, что роман там прочитали.

30

Дом этот чуть ли не сразу после постройки стал знаменит. Чем-то он привлекал внимание журналистов и писателей. Словно огромный кусок яблочного пирога, для большего удовольствия густо намазанный сверху медом. Я бы сказал, что это уже чересчур, но ведь кому-то нравилось…

Жили здесь люди уважаемые, мастеровитые — всех не стану перечислять, о них и так уже что только можно и нельзя успели рассказать. Тем более что теперь нет никакого смысла повторяться — пирог уже зачерствел, а сверху сплошь засижен мухами. Есть и такие, что в нем завязли навсегда.

Когда-то тут обитали художники, артисты, инженеры, профессора. Был даже один король! Всего лишь табачный король, ну так что же? Во всей России не было товара лучше, чем папиросные гильзы от Катыка. К слову сказать, не только Абрам Катык был из караимов. Бессменный и всеми уважаемый управдом — да что я говорю! — гениальнейший из всех московских управдомов Сакизчи тоже был выходцем из Крыма. Много легенд в прежние времена ходило о квартирантах дома. Тут жил и миллионщик-фабрикант, имевший намерение покончить с жизнью, — по счастью, выстрелом лишь испортил потолок. Тут и жена художника-кубиста с лицом словно бы списанным с одной из его картин, — как утверждают, прообраз героини «Зойкиной квартиры». Уж я-то знаю, что это не она, однако возражать не стану — любовь к писателю часто держится только на легендах, пусть неправдоподобных, но зато чем-то привлекательных.

Однако сдается мне, что, сообщая о жильцах этого дома, досужие рассказчики и авторы воспоминаний все же что-то утаили или, возможно, перепутали. Не знаю, из каких соображений, но это так. Вот, скажем, Сакизчи — мне ли не знать, чем занимался на досуге. Да в прежние времена желающим развлечься гос подам было известно, что нет лучше девок, чем у предприимчивого караима! Читаю дальше список жильцов: Анна Садуковна Пигит. Да уж не дочь ли прежнего владельца дома? Но вот оказывается, что нет о ней нигде ни слова, будто и не было наследников у богатого купца.

И тут я вспомнил то, о чем мне говорил следователь на Лубянке, как раз перед нашим расставанием: «Приглядись к соседям».

Вот оно что! Оказывается, я здесь не только под надзором, но вроде бы даже на задании. Чем эта Анна насолила органам, я тогда не знал. А если вдруг окажется хорошенькой? Чем черт не шутит…

Как выяснилось, Анна занимала одну из комнат в бельэтаже — когда-то вся квартира принадлежала их семье, теперь же и семья разбежалась кто куда, да тут еще эти вошедшие в моду «уплотнения». Словом, девица, по словам управдома, жила одна, что, надо признать, меня вполне устраивало. Знал бы я, в какую историю влезаю, не торопился бы Лубянку покидать.

Предлог для нашего знакомства нашелся пустяковый. Да кто же не знал ее отца? Ну а раз так, стрельнуть папироску, когда соседи некурящие или попросту сквалыги, да еще на улице пурга — это же самое оно! Ну не тащиться же мне в магазин за куревом!

По счастью, мою находчивость соседка оценила. Усмехнулась, глядя мне в глаза. Глаза, впрочем, были невеселые, да и лицо вызывало во мне только грусть, словно бы я знал наверняка или, скорее, чувствовал, что итог нашего знакомства будет для нее печален. Но только бы не для меня! Да что тут говорить, дама была явно не из тех, с кем хочется бодрствовать до самого утра и чтобы потом она сама в постель кофе подавала.

— А вас-то как занесло в эти края? По виду не сказать, что вы из «бывших». Ну а уж к нынешним явно не имеете никакого отношения.

— С чего бы так? — недоумеваю.

— Да вот весь какой-то неухоженный, помятый. Да и одеты не по моде.

— Вы правы. Я только что два дня как из Бутырской тюрьмы… — Не мог же я рассказать ей про Лубянку, про следователя, про наш молчаливый договор.

— За что это вас? По виду и не скажешь, по какой статье. Позвольте, угадаю… — наморщила лоб, по терла переносицу и изрекает: — Торговля женщинами или кокаин.

Да что же это?! Можно ли так говорить? В таком бесстыдстве даже чекисты меня не обвиняли. А тут на вид воспитанная, образованная женщина, и вдруг такая жуть! Я даже не нашелся что ответить.

— Ну что ж. Если не хотите говорить, настаивать не собираюсь. А все же интересно, вы наш или не наш? — Выпустив мне в лицо струю едкого дыма, она скривила тонкие губы и с явным недоверием посмотрела мне в глаза.

И как прикажете это понимать? Сначала угощают папиросой, а затем устраивают допрос. Все как положено — мы через это проходили. Что же ей сказать?

— В той, прошлой жизни я, видите ли, считался монархистом.

— Ах так! — В глазах появился интерес. — Полагаю, в Дикой дивизии Шкуро… поручик или есаул?

— Что вы! Что вы! Да какой же из меня казак? Я врач…

— Ну да! Конечно! Только докторишки не хватало. Теперь же вся Москва — сплошь бухгалтеры, врачи и адвокаты. А где нуждающейся женщине достойного мужика сыскать?

Но как же так? Чем я-то оказался недостоин? Сперва нахально запишут в сутенеры, теперь же мой мозг вообще отказывался что-либо понимать. Каким таким боком моя профессия могла отразиться на потенции мужчины? Конечно, бывают вредные производства, но чтобы подозревать в бессилии врача…

— Мадам! Не знаю, что вам и сказать. Но если требования разумные, скажем так, в приемлемых размерах, то я готов… — Сказано это было без особого энтузиазма, но вы должны меня понять.

В ответ послышался смех. Она уже откровенно издевалась. Эти ее желтые прокуренные зубы, эта лошадиная пасть… Я уже пожалел, что согласился выполнить задание. Но что мне оставалось?

— Голубчик! Вы меня превратно поняли, — пояснила дама. — Я вовсе не о том. Мне нужен человек решительный, способный в определенных обстоятельствах защитить меня… Лучше, если бывший офицер.

— Так вы о телохранителе. — Тут я и сам уже готов был рассмеяться.

— Можно и так сказать. — Дама глядела на меня и уже не улыбалась. — Так я могу рассчитывать?

— Даже и не знаю. Мадам, если отрезать руку или зашить распоротый живот…

— Скорее наоборот, — загадочно возразила дама, и тут же последовал вопрос: — Стрелять, надеюсь, еще не разучились?

— Смотря зачем и, естественно, куда. — Я уже чувствовал, что меня хотят завлечь в ловушку, и потому отбивался, как только мог, одновременно пытаясь понять, куда все это приведет в самом крайнем случае. Только бы не опять в подземную тюрьму там, на Лубянке!

Тут дверь отворилась, и в комнату вбежала взволнованная женщина. Кричит сразу, от порога:

— Фаня, я нашла!

— Не сейчас, Анюта. У нас гость, вот по-соседски забежал. Так из какой, говорите, вы квартиры?

— Да тут со двора, на четвертом этаже…

— Я слышала, — кивает Анна. — У нашего Мони новый сосед, вроде бы писатель…

— А мне говорит, что из военврачей, — проскрежетала Фаня, буравя меня взглядом.

Молчу, не зная, что сказать. Если бы не эта Анна…

— Что тут особенного? Чехов тоже из врачей. Не удивлюсь, если у них это войдет в привычку. — Анна криво усмехается. — Врачи забросят пациентов и займутся сочинительством, а безработные юристы начнут свергать правительства, обещая рай земной.

— Да уж, — хмуро замечает Фаня. — Нынешние способны всю страну пустить в распыл.

— Но как же так? — Я возражаю. — Власть надо уважать, иначе будет анархия, а там…

— Вот ведь еще один убогий! — сквозь зубы цедит Фаня и смотрит как-то очень выразительно на свою подругу. — А что, может, и его…

— Только не здесь и не сейчас. Потом, — с обворожительной улыбкой глядя мне в глаза, отвечает Анна.

О чем это они? Неужто про меня? А на языке вертится вопрос: да что ж им надо-то?

— Вам этого не понять.

Где-то я такое уже слышал…

— Так объясните! Неужели власть создана только для того, чтобы ее свергать?

— Мы за народную власть. Когда каждый сам себе хозяин. Когда трудится только на себя. Когда сам решает, где ему жить и что делать…

— А государство?

— А государство не должно мешать.

Да я бы тоже не против, чтоб не вмешивались. Но ведь бывают ситуации, когда надо людям помогать. Вот и со мной может всякое случиться.

— Должен быть естественный отбор, — поясняет Анна. — Выжить должен только самый сильный.

— Что, только один?!

— Ну, не до такой же степени…

— А все же, что будет с остальными?

— Это как получится… — Фаня криво усмехнулась и снова слишком уж выразительно глядит на Анну.

Я уже понял, что мне пора, а потому поспешил откланяться, сославшись на то, что меня ждет пациент, старый сифилитик с неоперабельной саркомой горла. Дамы, по счастью, меня не попытались удержать.

* * *

Шустер моей вылазкой оказался крайне недоволен. Выслушав доклад, он покопался в шевелюре и сказал:

— Эх! Надо было мне пойти. Уж я бы разобрался, что они там затевают.

Я возразил:

— Да какой из тебя казачий офицер! По глазам видно, что лазутчик.

— Ты-то не сразу разглядел.

— А что ты хочешь? Я по образованию врач. Теперь вроде бы писатель. В охранке никогда не служил. Но опыта вот понемногу набираюсь. Только зачем он мне?

— Как это зачем? Дело закончим, тогда станешь сочинять детективные романы.

— Ну уж нет! Этого мне только не хватало. — От Мониных слов мне стало не по себе. Да этих детективщиков в любые времена сверх всякой меры. Не мне с такими умельцами тягаться. Чтобы сменить тему, я спросил: — А на кой ляд вам сдалась эта самая Анна? И Фаня? Сначала меня на Лубянке мордовали, а теперь собираетесь взяться за милых дам?

Моня насупил брови:

— Во-первых, никто тебя не мордовал. И будь добр, не изображай бывалого зэка или защитника прав униженных и угнетенных. У тебя это скверно получается. Во-вторых, знал бы ты, сколько эти дамы натворили в прошлом дел! Обе, и Анна Пигит, и Фанни Каплан, числились в боевой организации эсэров. А познакомились на каторге. Такие, брат, дела… — И подвел итог: — Вот и приходится следить, как бы чего не натворили.

Моня посмотрел на меня с явной укоризной, а мне только и осталось, что руками развести. Это же надо, как он изменился с тех пор, как стянул мои часы у магазина на Садовой! Вот ведь что делает с человеком серьезная профессия. Да мне бы так…

По-прежнему смущало только это смещение во времени. Причем без всякого согласования со мной. Я уже отчаялся понять, какой теперь год, какая власть. Все эти Фанни, Анны, прочие эсэры, отставные казачьи есаулы и еще бог знает кто — все они будто бы реальны. Но я-то кто? Я уже устал бесконечно повторять, что политика — это не мое, не писательское дело. Не для того рожден, чтобы кого-то свергать, чтобы на митингах охаивать власть, не важно, плохая она или хорошая. Есть люди, которые лучше меня в этом разбираются. Тут кто-то скажет: назовите имена. Да откуда же мне знать? Вот Моня, он при деле, у него и спрашивайте. С уверенностью могу сказать одно — Моня и другие, подобные ему, какая бы ни была власть, найдут себе занятие по нраву и никогда не останутся без прибыли.

Я вспомнил, как стоял у Белого дома под дождем. Вспомнил энтузиазм строителей баррикад. И вспомнил взгляд бородатого Ильи — злой, словно бы насквозь пронизывающий взгляд вершителя народных судеб. Вот так примерно Фанни смотрела на меня там, в комнате. Мне даже показалось, что между ними что-то общее — нет, внешность не сравнишь, но вот нутро… Я бы не удивился, если бы Илья оказался внуком Фанни. Прав был Федор Михайлович — бесы, бесы среди нас! Только на время сменят свое зверское обличье, прикинутся добренькими, притворятся паиньками, а потом… Случись что, так словно бы с цепи сорвутся!

Но что делать мне? Какова во всем этом моя роль? То ли, не разобравшись, что к чему, отбросить мысли и следовать эмоциям, то ли попытаться все же понять. Да, трудное это дело, особенно если не хватает информации. Спасти могут жизненный опыт и знакомство с логикой. Ничто другое не в состоянии помочь. Да потому что очень трудно отличить правдоподобную ложь от истины. И лишь на склоне лет человек наконец-то понимает, что все, что делал, все не так — не так писал, не так любил и даже поклонялся не тем идолам, которым следовало бы… Что тут поделаешь? Грустно это.

31

После нашего разговора Моня поспешил к начальству, а я, проводив его до входной двери, решил прилечь. Очень уж много событий случилось за последний день. Иной раз слоняешься по квартире без толку, мечтаешь, кто бы позвонил или чтобы у соседей случился очередной скандал — все ж развлечение. А тут такие люди, такие имена! К этому времени я уже не удивлялся, если память подсказывала то, о чем мне ни при каких условиях не следовало знать, или, наоборот, только намечались события, о которых мне было доподлинно известно, — и покушение на Ленина, и суд над Фанни Каплан…

Я направлялся к своей комнате, как вдруг из темноты прихожей передо мной явился… призрак. Собственно говоря, видна была только голова. Длинные волосы, расчесанные на пробор. Узкие, презрительно сложенные губы. Немигающий, направленный строго на меня взгляд. И борода… примерно такая же, как у богатого купца, а не лопатой, как у дворника. А посреди обветренного, морщинистого лица — попорченный оспой впечатляющих размеров нос и чувственные ноздри, которые раздувались при каждом вдохе. В моем мозгу никак не укладывалось, что передо мной живой, плоть от плоти человек, а не оптический обман. Казалось, это тень, возникшая в неверном свете уходящего дня, который догорал там, в конце длинного сумеречного коридора.

Я вздрогнул и почему-то сказал:

— Ах!

Призрак вышел из темноты и криво усмехнулся:

— Живой, живой я! Что мне сделается?

Тут только я его узнал.

— Господи! Неужто сам Распутин?

— Я самый и есть, а ты кто будешь? — И, видя мое смущение, поторопил: — Ну, что надо-то? Ты не стесняйся, говори.

— Да нет… Да вроде бы ничего…

— Так кто таков? — снова спросил он.

— Писатель…

Распутин сел на край стоящего в прихожей сундука и тяжело вздохнул:

— Ох, не люблю я энтих писак. Все они врут. И про Христа врут, и про меня, — и потянул меня за рукав фуфайки. — Да ты садись, в ногах-то правды нету.

— И кто ж это про Христа наврал? — спросил я, присев рядом с Распутиным.

— Да тут гугнявец один такого понаписал… Вот под трамвай бы его, тады и будет знать, как над людями издеваться! — Распутин смачно выругался. — А потому что от беса все у него, от нечистой силы! Как смел такое написать! Да нешто он не православный?

— Я уж не знаю, чем он вам не угодил…

— Да как же, сам взгляни. — Распутин достал из кармана шубы небольшую, свернутую трубкой книгу и, потрясая ею в воздухе, заорал: — Да за такое я б ему яйца оторвал!

Где-то вдалеке хлопнула дверь, сонный голос попросил, чтоб не мешали спать, и все умолкло.

Я глянул на обложку. Там словно бы из небесной глубины, из бесконечного звездного пространства выглядывала личность очень странного, но чем-то знакомого мне господина. Изрядно исхудавшее, до блеска выбритое лицо, прилизанные волосы с идеально сделанным пробором и, самое главное, монокль в одном глазу… Батюшки! Да это же я сам! От неожиданности у меня задергались ноги, я даже подскочил на сундуке. Такую же точно фотографию, помнится, я отдал Полю. Выходит, что же, издали в Париже мой роман? Но как же так? И отчего я сам об этом ничего не знаю?

— Что, и тебя достало? — посочувствовал Распутин. — Да я вот тоже, как это прочитал… ты не поверишь, ну до чего же стало худо!

Достав из-за пазухи початую бутылку шустовского коньяка, Распутин сделал глоток, что-нибудь на полтора стакана, и протянул оставшееся мне:

— На-ко, прими чуток. Верь мне, сразу полегшает.

Я приложился к горлышку. Да там и осталось всего-то ничего…

Что будет, если он меня узнает? От этой мысли сначала бросило в жар, пот стал заливать глаза, а я тем временем, стараясь оттянуть неизбежную расплату, держал возле рта уже опустевшую бутылку из-под коньяка. Так, прикрываясь бутылкой, и стоял. По счастью, монокля в глазу не было, да и волосы немного растрепались… Я осторожно глянул на Распутина. И вдруг почувствовал, что вот еще немного и влага на моем лице заледенеет — мне стало холодно, как будто голого бросили в сугроб. Нет, этого я не переживу! А все потому, что Распутин смотрел на меня так, ну прямо так, как тот самый следователь в кабинете на Лубянке. Точь-в-точь! Я даже подумал, уж не он ли допрашивал тогда. Да нет вроде…

— Эко присосался! — Распутин вырвал у меня из рук бутылку, встряхнул, крякнул с сожалением и бросил в угол, за сундук. — Вот так оно всегда! Стоит хорошему человеку помочь в сурьезном деле, как сам-то оказываешься на бобах. Да кабы знать… И до чего же хочется напиться!

Честно говоря, и я не возражал. Напиться, забыться вечным сном и чтоб никогда уже не просыпаться!

Распутин вновь сердито глянул на меня, потом вдруг улыбнулся и сказал:

— А знаешь что? Поедем-ка сейчас со мной, хошь?

Такой развязки я не ожидал, а потому не сразу сообразил — все, что ни делается, оказывается к лучшему. В том положении, в котором я с недавнего времени оказался, не приходилось выбирать. А вдруг и в самом деле… Вдруг поможет?

Я промямлил:

— Григорий Ефимыч, да я здесь вроде как бы под надзором…

— Это Моня, что ль, за тобой тут глядит? Да плюнь ты на него! Банкир он голожопый, только и всего. — И, достав из-за пазухи по виду пачку долларов, стал ею потрясать в воздухе, приговаривая: — Вот он где у меня! Да я его раздену догола! Нашел кого бояться! — Затем немного помолчал, по-прежнему не отводя взгляда от моего лица, вздохнул и с явной горечью в голосе сказал: — Ну дык что? Иди вещички собирай! Бежать, бежать надо из Москвы. Поганый это город.

Дорога на вокзал заняла гораздо больше времени, чем я предполагал. Сотни вооруженных солдат запрудили улицы. У офицеров и у штатских — у каждого красный бантик на груди. Даже курсистки, милые барышни, что-то восторженное кричат, пытаясь перекрыть шум взбудораженной толпы. Словно бы вот еще чуть-чуть, и на всех прольется золотой дождь, и манна небесная накроет улицы Первопрестольной плотным покрывалом взаимной любви и нескончаемого благоденствия. То и дело слышались возгласы:

— Долой тиранов! Да здравствует свобода!

Подумалось: только бы не опять в девяносто первый год!..

Огромный рыкающий автомобиль двигался по Садовому кольцу. Кое-где приходилось останавливаться, так много было людей. Если бы еще не палисады вдоль домов… Но вот свернули на Смоленскую улицу, и тут уж наш водила как следует наддал.

Распутин съежился на заднем сиденье, уткнулся носом в воротник и старался не смотреть по сторонам. Его приметная шевелюра была спрятана под картузом. Только шуба могла бы его выдать. Да что поделаешь, пришлось ее поменять на шинель чиновника, моего соседа по квартире. Благо путь наш лежал на Брянский вокзал и далее — в южные края, туда, где Григорий Ефимович то ли надеялся переждать время этой смуты, а то и вовсе — имел намерение отправиться куда-нибудь в Париж или Берлин и снова жить припеваючи, благодаря содействию российских банкиров и графинь, заранее перебравшихся в Европу.

Что поразило меня, так это отсутствие вокзальной суеты. Спокойствие и порядок, только военные патрули, да вот еще плакат, призывающий пожертвовать средства для помощи раненым на германском фронте. Сам-то Распутин ничему не удивился. Сбросив потертую шинель и форменный картуз, уверенным шагом, по-хозяйски направился к купейному вагону. Там его встретили двое топтунов, откуда-то снова появилась шуба… Накинув шубу, Распутин остановился на краю перрона, оглянулся, смачно сплюнул и полез в вагон. Я поспешил за ним. По счастью, на этот раз со мной уже не было набитого рукописями чемодана… Ни рукописей, ни наивных надежд добиться славы и успеха — даже это рас терял.

Но вот уже устроились на мягких диванах в отдельном, богато отделанном купе. Тут же появился проводник в белом накрахмаленном кителе, с салфеткой на руке, склонился в уважительном поклоне:

— Чего изволите, Григорий Ефимыч? Может быть, чайку?

— Два стакана давай! Ну и закуски под мадеру. Мадеру-то завезли? — метнул суровый взгляд на проводника Распутин.

— Как же, как же! Не извольте беспокоиться. Вот, полный шкафчик и закуска как положено. — Проводник услужливо распахнул дверцу и радостно осклабился.

— Давай ее сюда! Да не лезь ты со своим… — Распутин отстранил проводника и ловким движением откупорил бутылку.

— А не слыхали, Григорий Ефимыч, про прорыв Брусилова? Как там на фронте-то?

— Да хрен с ними, и с фронтом энтим, и с Брусиловым! Все равно впустую. Токи тыщи православных зря положат, а это грех. — И глянул свирепо на проводника: — Чего стоишь-то? Пшел вон, юродивый!

Проводника как ветром сдуло.

Ну вот, сидим мы, пьем. После того, что видел в городе, правду сказать, осталось лишь одно желание — напиться! Смутило только сообщение проводника… И снова где-то в дальнем уголке сознания возникла мысль: уж как-то странно все идет, словно бы шиворот-навыворот. Может, и прав был Моня Шустер? Может, и вправду перекинули меня из Парижа в тридцать первый год, ну а затем пошло… Дальше голова отказывалась понимать, да и можно ли все это осмыслить, если прямо на моих глазах огромное Колесо Истории вертелось вспять?

Тем временем первая бутылка опустела. Пришел черед второй…

— Хороший ты мужик, Михаил, — проговорил Распутин, опрокинув в рот стакан мадеры, — да только суеты в тебе много. Вот ты скажи, зависть мучает тебя? А ведь это тоже грех. Все хочешь возвыситься над людьми, чтобы разные там дамочки у ног твоих валялись… Да мне ли, грешному, этого не знать?

Честно говоря, занятый своими мыслями, я так и не смог сообразить, к чему это он и как ему ответить. Да и что тут говорить — было такое впечатление, что видит он меня насквозь, все знает про меня, даже то, о чем я сам не подозреваю.

— Ну, что голову повесил? — Распутин усмехнулся. — Ты, может, и ученее меня, и обходительнее с бабами, а ведь такой же, как и я. Жадный до этого дела, а коли получишь что, так еще поболе хочется. Разве не так?

— Может быть, и так…

— Ты на меня не серчай, — продолжал он, хлебнув еще мадеры. — Я хоть и битый, хоть и весь израненный, даже отравить меня пытались… И все равно… А потому что сила во мне есть! Вот ведь и каждый человек должен найти в себе такую силу. Силы-то, они разные, а главное, что крепость в человеке должна быть… Ну, как вот в этой мадере!

Распутин плеснул мне еще в стакан, но, глядя на то, как я поморщился, потому что уже изрядно перебрал, так сказал:

— Пить не хошь? А зря. Ежели в тебе силы не хватает, вино, оно будет в самый раз. Ну не хошь — как хошь. Ладно, тогда на, скушай расстегая. По моему заказу испекли, — и, взяв в руку пирог, попытался запихнуть его мне в рот.

Что-то в этой настойчивости меня насторожило. Уж не задумал ли…

— Ха! — засмеялся он, словно бы читая мои мысли. — Да ведь и я давеча тоже так подумал. Потому-то и заставил хлебопека самолично пробу снять. И вот гляжу, как откусил он, стал жевать. И до того мне стало жалко, вырвал у него изо рта пирог и сам сжевал. Очень уж мне эти расстегаи нравятся.

— Да мне вроде бы тоже, — промямлил я, откусывай кусочек пирога.

— Нет, что-то все-таки с тобой не так. — Распутин посмотрел в мои глаза и погрустнел. — Что квелый такой? Пей, милай, пей! Что, душа не принимает? Дак ты ее заставь! — Он стукнул могучим кулаком по столу, отчего у меня возникло подозрение, что вот напоят меня силой, а потом…

И опять словно бы читает мысли.

— Да ты не бойсь! Пишут обо мне всяко, а ты не верь… Людишки, они жадные, завистливые. Писаки никчемные, одним словом. — Распутин сплюнул прямо на пол и растер сапогом. — А вот спросил бы я писателев энтих, пошто, значит, пишете? Ты сам-то знашь?

— Ну как же. Если есть талант и появились интересные мысли…

— Эх, вижу, что и ты ничего не понимашь. Потому как не в таланте дело, а в потребности души. А душа, она, соколик, дело темное…

— Разве писательство — это тоже грех?

— Грех греху рознь, — задумчиво произнес Распутин. — А только и то надобно понять, что грех в жизни — это главное. Без греха этой самой жизни нет, потому как покаяния нет. А без раскаяния, знай, немощь тебя одолеет, и тогда уж точно от бесовских козней не отвертишься.

— Так что же? То, что я пишу, — это покаяние?

— В том-то и дело, что без раскаяния-то душу свою не поймешь. А не сумеешь в себе самом, грешном, разобраться, тогда чего ж берешься о других судить?

— Да я вот только пытаюсь их понять. Все что-то ищу, анализирую…

— Эх, милай, много больно головой живешь. Нешто словами все расскажешь? Сердцем надобно, чтобы душа сама писала…

Кутанин! Точно так же говорил Кутанин. Но только тот профессор, дипломированный психиатр, а здесь обыкновенный мужик. И надо же, все-то знает. Вот если бы и мне так… Да что ж, наверное, теперь не суждено. Вот если бы все начать сначала…

Распутин еще что-то говорил. Но я уже не слушал его. И вот, наконец, забылся тяжким сном.

32

Когда проснулся, была ночь. В окно светила полная луна, а поезд вроде бы стоял на какой-то станции. Распутина уже нет в купе — ни шубы, ни сапог, даже бутылки из-под мадеры куда-то испарились.

И тут я вспомнил! Вспомнил наш с Распутиным разговор. В сознании стали возникать слова, которые он настойчиво вбивал мне голову. Да, да! Покаяние и грех. То есть конечно же наоборот — сначала грех, а после покаяние. На что он намекал? Не мог же он знать всего, что произошло со мной.

Но вот сижу, смотрю в ночную мглу, вижу обезлюдевший перрон, тускло освещенный вход в здание вокзала чуть поодаль… Он-то конечно же не мог. Но я-то знаю…

Знаю, что была когда-то Тася, милая, наивная простушка Тася, не раз пытавшаяся меня спасти — от морфия, от тифа, от тоски, которая неудачника преследует всю жизнь. Может, оттого ее и бросил, что вот решил избавиться от несчастий, от невзгод? Может быть, уже не верил в наивные мечты, будто успех в жизни гарантирует родство с влиятельным семейством? Верил или же не верил, теперь уж это все равно, потому что все рухнуло внезапно, безвозвратно холодной осенью, в безумном, страшном октябре…

Что было потом? Люба? Та не в счет. Можно и так сказать — взыграла плоть. Да, пожалуй, еще ее фамилия — лестно было бы познакомиться с князьями. А впрочем, нет, фамилия тут ни при чем. Наверняка же было что-нибудь другое. Вот удивительно, стал постепенно забывать — помню только ее округлый зад и стройные ноги бывшей танцовщицы. Однако хочется понять: а почему же все-таки расстались?

Да-да, вспомнил! Потому что другую повстречал. Своими повадками чем-то напоминала мне графиню. Изящный профиль, стать благородная, привычки избалованной жены богатого вельможи. Все поучала, как надо жить, чтобы добиться известности и славы. Потом и вовсе прибрала к рукам. Нет, не хочу об этом вспоминать…

Если отбросить легкий флирт, мимолетные знакомства, встречи с начинающей актрисой, что еще? О чем еще не рассказал? Что попытался скрыть? И отчего постарался избавить свою память?..

Ну вот опять! Опять боюсь. Боюсь найти и потерять. Боюсь, что не смогу на этот раз избавиться от боли. Я чувствую, что вот она близка, уже скребется в мозг, захватывает легкие и горло… Я не могу уже кричать! А если б смог, что крикнул?

— Кира!..

Увы, ни крика нет, ни шепота, ни отклика. Есть только ночь и тишина. Да, надо бы успокоиться. Чтобы понять… Но как разобраться в том, что было, если боль насилует мой разум?

* * *

Так что же было? Была ли настоящая любовь, или вела меня одна лишь страсть, желание сполна насытиться любовью, чудесными мгновениями насладиться? Ну вот, когда встречались в квартире в Обуховом, любил? Или любовь проснулась позже и не давала покоя всю оставшуюся жизнь? Кто даст ответ?.. Никто! А потому что только сам, я сам должен в этом разобраться.

Но что из того, если признаюсь, что поначалу не любил? Да, была страсть, неутолимая, иссушающая страсть. И вот… И вот разом ничего не стало. Возможно, Кира поняла что-то такое, что сам я от себя скрывал. Но что?

Ну можно ли считать грехом желание стать одним из них, попытку выбиться наконец-то из низов? Достойно ли обманывать женщину, внушая ей любовь, а самому думать лишь о том, что будет после свадьбы, после того, как станешь полноправным членом аристократической семьи со всеми их чинами, наградами и привилегиями? Что — было? С Тасей — может быть… Но с Кирой… Нет, с Кирой это невозможно. Я же не полный идиот, чтобы мечтать о женитьбе на княгине.

Но что-то все-таки произошло. Даже не хочется об этом вспоминать. А потому что была попытка разрушить в общем-то счастливую семью. Внешне — банальный адюльтер, внезапно переросший в нечто большее. Но так ли уж внезапно? Возможно, был ка кой-то план. Чей — мой? Да откуда же мне знать? Вот больше делать нечего, как только размышлять о чьих-то планах! И кстати, князь ведь тоже был не без греха — сказывали, театрал, а сам за танцовщицами ухлестывал. Так должен ли я признаться в том, что был нечестен с этим князем?

Положим, зря Кире не решился рассказать про Тасю. Зря! А как все объяснить, когда страсть затмевает ум, когда только и думаешь о том, как прикоснуться к ее губам, как вместе воспарить туда, где только мы? Я и она. Она и я… Ну, скажем, виноват. Пусть так. И что теперь — каяться и биться лбом о стену? Ведь ничего же не удастся изменить. И невозможно повернуть вспять время. Вот разве что…

И тут я начал понимать, понимать то, о чем догадывался, но не мог поверить… Господи! Да неужели Ты даешь мне шанс? Ах, сделай так! Я прошу Тебя! Поверь — что только можно, я исправлю. Только бы повидать ее хоть раз. Я должен ей объяснить, должен рассказать, как все на самом деле было…

Тут неожиданно в дверь купе раздался стук. В открывшуюся щель заглянул проводник и говорит:

— Ваше высокородие! Извиняйте, что среди ночи разбудил. Тут, изволите ли видеть, вот какое дело. Местов в купейном вагоне больше нет, а появился пассажир… Так ежели к вам?

— А он не офицер? — Подумалось, только б не запойный.

— Нет, что вы! Это барышня…

— Ты что, любезный, обалдел?

— Так я же и говорю, местов-то больше нет. Да это всего на час, ежели позволите. В Орле-то точно места освободятся. Так как?

— Ну, разве что до Орла…

Проводник засуетился:

— Прошу вас, барышня, — и отступает от двери на шаг.

В купе вошла молодая женщина. Изящный, почти воздушный силуэт, темная шаль на плечах. Кажется, будто в купе влетела птица… Проводник вносит чемодан и саквояж, еще о чем-то говорит. А я, словно завороженный, смотрю и не могу оторвать взгляд от ее лица, наполовину скрытого в тени. Вот расстегнула пальто и опустилась на диван подле меня… Я вижу огромные карие глаза, с горбинкой нос и шелковистые волосы, рассыпавшиеся по плечам. И замечаю, что на руке нет обручального кольца… Она или не она? Знаю ли я ее? Ясно лишь, что она меня не знает.

Она открывает ридикюль и достает цветы. Чудесные белые цветы, маленький букетик свежих ландышей. Глядит на них, и улыбается, и думает о чем-то о своем… Но вот на глаза набегает грусть, лицо, еще недавно разрумянившееся от ночной прохлады, стремительно бледнеет, руки бессильно опускаются…

А я по-прежнему не могу понять. Что это? Ты мне снишься, Кира? Зачем здесь эти майские цветы? Откуда эта печаль в твоих глазах? Неужто я виноват в том, что с нами так и не случилось?

И я шепчу ей:

— Любимая, прости меня!

Примечания

1

Как интересно ты проводишь время, моя милая княгиня! (нем.)

2

Вы были знакомы? (фр.)

Content

Владимир Колганов
Покаянные сны Михаила Афанасьевича

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания