Ханнес Ростам

…Ваш маньяк, Томас Квик

Моим детям

Нам хочется, чтобы нас любили или хотя бы почитали, хотя бы боялись, хотя бы поносили и презирали. Нам хочется внушать людям хоть какое-нибудь чувство. Душа содрогается от пустоты и жаждет общения любою ценою.

Яльмар Сёдерберг «Доктор Глас»

Предисловие

Позвольте мне рассказать вам историю серийного убийцы Томаса Квика. В течение тридцати лет он лишит жизни почти тридцать человек: взрослых женщин и мужчин, подростков и детей. Впервые это произойдет в 1964 году, когда ему исполнится всего четырнадцать лет, но тот способ, которым он это совершит, отразится на всех его последующих деяниях. Все это — зверские убийства, когда он насилует, пытает, убивает и расчленяет своих жертв. Он пьет их кровь и ест их плоть, уносит с собой части тела в качестве трофеев, чтобы питать свою фантазию в поисках новой жертвы, а под конец избавляется от них, дробя на мелкие части, закапывая или просто выбрасывая в канаву.

Учитывая количество жертв и зверский характер убийств, Томас Квик — не обычный серийный убийца по меркам классической криминологии. Он занимает одно из ведущих мест в рейтинге серийных убийц криминальной истории всего западного мира, а в том, что касается некоторых особенно омерзительных подробностей совершенных им преступлений, можно утверждать, что он — явление уникальное. И существует лишь одна проблема в том образе, который в течение пятнадцати лет доминировал в наших средствах массовой информации и в нашем сознании: все вышесказанное — неправда. Все это вымысел. Томас Квик не только никого не убивал — он даже не встречался ни с кем из своих жертв. Он — плод воображения, воплотивший в себе зло в своих крайних проявлениях и по всем основным пунктам созданный другими, а не им самим.

И вот теперь Ханнес Ростам рассказал нам правду. Историю Стюре Бергваля, который родился в 1950 году в Корснэсе в окрестностях Фалуна,[1] еще с юности страдал физическими и психическими недугами, провел в психиатрической клинике почти половину жизни, с юных лет злоупотреблял алкоголем, наркотиками и обычными лекарствами. Ростам повествует о том, как наш правоохранительный аппарат рука об руку с психиатрией превратили психически больного человека, наркомана и мифомана[2] в серийного убийцу.

Как ни странно, все получилось предельно просто — Ростам не только написал книгу о том, как все было на самом деле, но и сумел вывести на чистую воду подонков, которые создали всю эту ложь.

Сомневающиеся и скептики существовали всегда, еще с девяностых годов, когда серийный убийца Томас Квик начал буйствовать в нашем сознании, так что в чисто временном аспекте Ханнес Ростам появляется в этой истории довольно поздно. К тому же он не больно смахивает на Джона Уэйна,[3] Джеймса Бонда или отечественного Карла Хамильтона.[4] Длинный и тощий журналист, обычно негромкий и корректный, иногда тихо улыбающийся, который создал три телепрограммы о Нашем Собственном Серийном Убийце и на последних минутах заставил его признаться, что тот, к сожалению, все придумал, а также разъяснить зрителям, почему он это сделал и кто ему в этом «помогал».

В точности как в фильмах моего детства, где реальность описывалась в черно-белых тонах, а в последний момент всегда появлялась кавалерия под звуки фанфар, стук копыт и с саблями наголо. В этот раз произошло примерно то же самое — под предводительством журналиста, ведущего независимое расследование, в чем-то главном напомнившего Джона Уэйна из моего детства. При всем уважении к скептикам и сомневающимся — но именно эта маленькая когорта отважных журналистов, исследователей и юристов поднимает свой голос за доброе дело, доводит до конца разумные сомнения и к тому же упорно выступает с открытым забралом вне зависимости от обстоятельств. Не будь Ханнеса Ростама, многие из нас продолжали бы жить со своими заблуждениями, в то время как большинство решили бы проблему, перекинувшись в мыслях на что-то другое.

Мне не хотелось бы говорить, что Ханнес Ростам по пути к правде о Томасе Квике написал историю шведской правоохранительной системы, — по той простой причине, что такого рода произведения редко являются интересным чтивом. Однако в данном случае дело обстоит как раз наоборот. Книга Ростама хорошо написана, а история хорошо изложена. В ней описываются шведский правоохранительный аппарат, охваченный моральным, юридическим и интеллектуальным расстройством, а также шведская система психиатрической помощи, напоминающая разве что образчики советского периода, о которых, как нам до сих пор казалось, мы могли лишь читать — и когда читали, все это, слава богу, не имело к нам никакого отношения.

Подводя итоги, хочу выразиться предельно просто: эта книга рассказывает о том, как шведские полицейские, прокуроры, адвокаты и судьи — при благосклонной поддержке разнообразных врачей, психологов, так называемого мнемоэксперта и бесчисленного количества журналистов, а также просто деятелей культуры — сделали из психически больного человека «самого ужасного серийного убийцу в истории человечества».

Это жуть, это правда — и читается на одном дыхании.

Лейф Перссон

Часть первая

Когда знаешь ужасную правду о том, как поступал Томас Квик со своими жертвами, когда слышишь его дикий звериный рев, возникает только один вопрос: неужели перед нами человек?

Пелле Тагессон, репортер криминальной

хроники, газета «Экспрессен»

от 2 ноября 1994 года

Сэтерская судебно-психиатрическая больница, 2 июня 2008 года

Серийный убийца, садист и каннибал Стюре Бергваль не принимал посетителей семь лет. Легкая дрожь в предвкушении встречи с ним охватывает меня, когда я прохожу через контрольно-пропускной пункт региональной клиники судебной психиатрии в городе Сэтер.

— Ханнес Ростам, шведское телевидение. У меня назначена встреча со Стюре Бергвалем…

Я положил свое журналистское удостоверение в стальной выдвижной поддон под бронированным стеклом, отделяющим меня от охранника. Он констатировал, что визит заявлен заранее, разрешен и утвержден.

— Проходите через шлюз. Не прикасайтесь к двери!

Повинуясь шероховатому голосу из динамика, я миновал автоматическую дверь, затем прошел через два металлодетектора и затем — сквозь еще одну автоматическую дверь в холл, где санитарка перерыла все содержимое моей сумки.

Я последовал за моей сопровождающей сквозь запутанную систему коридоров, лестниц и лифтов. Стук женских каблуков по бетонному полу. Тишина, звяканье ключей перед каждой новой железной дверью, попискивание электронных замков, лязг бронированных дверей.

Томас Квик сознался почти в тридцати убийствах. Шесть судов единодушно признали его виновным в убийстве восьми человек. После последнего суда в 2001 году он взял «тайм-аут», вернул свое прежнее имя Стюре Бергваль и замкнулся в себе. За те семь лет, что прошли с тех пор, то и дело возникали ожесточенные дебаты о том, действительно ли Квик серийный убийца или просто мифоман. Что думает об этом сам главный участник событий, никто не знал. И вот мне предстояла встреча с ним. Лицом к лицу.

Санитарка привела меня в большое пустое отделение, где на полу красовался свежий, еще блестящий линолеум, и жестом велела войти в небольшое помещение для свиданий.

— Он сейчас придет, — сказала она.

Мне стало не по себе.

— А вы будете ждать за дверью, пока я с ним общаюсь? — спросил я.

— Это закрытое отделение, здесь нет персонала, — коротко ответила женщина.

Словно прочтя мои мысли, она достала откуда-то маленькую коробочку.

— Дать вам сигнализацию?

Я посмотрел на нее, потом на маленькую черную коробочку.

Стюре Бергваль находится в этой больнице с 1991 года. Его считали таким опасным, что ему позволялось покидать бункер раз в шесть недель для поездки на машине, при условии, что его сопровождали три санитара. «Сумасшедшему надо иногда видеть горизонт, чтобы совсем не сойти с ума», — подумал я.

Теперь предстояло за несколько секунд определить, нужна ли мне в этой ситуации сигнализация. Я не нашелся что ответить.

— Кроме того, в соседней комнате есть кнопка вызова, — продолжала санитарка.

«Она издевается надо мной?» — промелькнуло у меня в голове. Она, как и я, прекрасно понимает, что ни одну из жертв Квика не спасла бы кнопка сигнализации в соседней комнате.

Мои размышления прервал почти двухметровый Стюре Бергваль, появившийся в дверном проеме в сопровождении двух санитаров. На нем были застиранный джемпер когда-то фиолетового цвета, поношенные джинсы и сандалии. Неуверенно улыбнувшись, мужчина протянул мне руку, слегка наклонившись вперед, избавляя меня тем самым от необходимости подходить к нему слишком близко.

Я разглядывал руку, которая, если верить ее владельцу, лишила жизни не менее тридцати человек.

Его ладонь была влажной.

Санитары исчезли.

Я остался наедине с каннибалом.

Человек из Сэтера

Неприятные новости принесли средства массовой информации. Как всегда.

Репортер «Экспрессен» торопился, поэтому сразу перешел к делу:

— Один мужик из Фалуна признался в убийстве вашего сына Юхана. Как вы можете это прокомментировать?

Анна-Клара Асплунд, только что вернувшаяся с работы, стояла в пальто, держа ключи от дома в прихожей. Звонок телефона она услышала, когда открывала дверь.

— Я немного тороплюсь, — пояснил журналист. — Завтра ложусь на операцию, мне будут удалять грыжу. Хочу до того отправить в редакцию статью.

Анна-Клара не поняла, о чем он говорит. Одно она осознала — что кто-то решил снова расковырять старые раны, что с этого дня, 8 марта 1993 года, ей придется снова вернуться в тот кошмарный сон.

Сорокадвухлетний пациент Сэтерской судебно-психиатрической больницы признался в убийстве ее сына, сообщил журналист. «Я убил Юхана», — заявил мужчина. Анна-Клара задалась вопросом, почему полиция рассказала об этом газете «Экспрессен», а ей — нет.

Для Бьерна и Анны-Клары Асплунд кромешный ад начался 7 ноября 1980 года. Как принято говорить, в самую обычную пятницу. Все ужасные события происходят в самый обычный день. Приготовив завтрак своему одиннадцатилетнему сыну Юхану, Анна-Клара сказала ему «Пока!» и поспешила на работу. Когда около восьми утра сын вышел из дома, ему надо было пройти до школы около трехсот метров. До школы он так и не дошел и с тех пор бесследно исчез.

Уже в первые сутки полиция подключила мощные ресурсы — вертолеты, датчики обнаружения тепла, прочесала местность, но никаких следов мальчика обнаружить не удалось.

Исчезновение Юхана стало одной из величайших загадок в истории криминалистики. Родители без конца давали интервью, снимались в документальных фильмах и участвовали в дебатах. Раз за разом рассказывали они, каково это — потерять единственного сына, ничего не знать о его судьбе, не иметь даже могилки. Но это не дало никаких результатов.

Анна-Клара и Бьерн расстались, когда Юхану было три года, однако сохранили добрые отношения и поддерживали друг друга в том пути на Голгофу, который им пришлось пройти после исчезновения мальчика, в неутешительном общении с журналистами и правоохранительными органами.

Оба на очень ранней стадии пришли к выводу, что Юхана похитил бывший сожитель Анны-Клары. Они сочли, что мотивом стали несчастная любовь и безграничная ревность. А затем ситуация вышла из-под контроля.

Бывший сожитель утверждал, что в то роковое утро спал в своей постели до девяти утра. Однако свидетели показали, что он вышел из дома в четверть восьмого. Другие свидетели наблюдали его машину возле дома Асплундов около восьми утра. Его друзья и коллеги по работе подтверждали, что после исчезновения Юхана он вел себя весьма странно. И даже его лучший друг обратился в полицию и рассказал, что тот похитил Юхана, он в этом уверен.

В присутствии двух свидетелей Бьерн Асплунд заявил бывшему сожителю Анны-Клары:

— Ты убийца, ты убил моего сына, и тебе не уйти от ответственности. Теперь я буду говорить каждому, кого встречу, что ты убил Юхана.

Тот факт, что человек, к которому были обращены эти слова, не протестовал и не пытался подать на Бьерна в суд за клевету, воспринимался родителями как еще одно доказательство его виновности. Таким образом, существовали улики, свидетели и мотив преступления, однако отсутствовали весомые доказательства.

Через четыре года после исчезновения Юхана его родители обратились к адвокату Пелле Свенссону, дабы возбудить частное обвинение против бывшего сожителя Анны-Клары, — необычная мера, предполагающая, среди прочего, значительный экономический риск в том случае, если они проиграют процесс.

После скандального процесса суд первой инстанции подтвердил, что обвиняемый похитил Юхана. Тот был осужден за похищение людей и приговорен к двум годам лишения свободы. Это стало уникальным событием и большой победой для Анны-Клары и Бьерна Асплунд.

Однако успех в суде первой инстанции скоро сменился поражением: суд второй инстанции после обжалования приговора защитой год спустя признал бывшего сожителя невиновным. По решению суда Анна-Клара и Бьерн должны были выплатить судебные издержки противной стороны в размере 600 000 крон, однако впоследствии были освобождены правительством от уплаты этой суммы «из милосердия».

После этого прошло еще семь лет, и никаких следов Юхана не обнаружилось. Его убийцу тоже никто больше не искал.

И вот теперь Анна-Клара стояла в холле с ключами от двери в одной руке и телефонной трубкой в другой. Она пыталась переварить ту информацию, которую сообщил ей репортер, — что следствие по делу об исчезновении ее сына возобновлено и что пациент психиатрической клиники признался в совершении убийства. Однако никакого комментария, подходящего для публикации в газете, она так и не смогла произнести.

Анна-Клара связалась с полицией Сундсвалля[5] и получила подтверждение тому, что сказал репортер. На следующий день в «Экспрессен» она прочла — пациент психиатрической клиники заявил, что задушил Юхана и зарыл тело.

Репортер дозвонился также до Бьерна Асплунда, который отнесся к новой информации весьма скептически. Он по-прежнему считал, что Юхана убил тот человек, против которого они возбудили частное обвинение, однако счел необходимым кое-что добавить.

— Если выяснится, что Юхана лишил жизни совсем другой человек, мне придется проглотить досаду, — сказал он журналисту «Экспрессен». — Главное — все же получить окончательный ответ.

«Экспрессен» продолжала следить за развитием событий, и через несколько дней Анна-Клара Асплунд смогла прочесть дополнительные детали по поводу признания пациента Сэтерской больницы.

— Я встретил Юхана у школы и обманом заманил в свою машину, — заявил «человек из Сэтера», как его стали называть, газете «Экспрессен» 15 марта. — Затем я поехал в лес, где изнасиловал мальчика. Я не собирался его убивать, но потом меня охватила паника, и я задушил Юхана. После этого я зарыл тело так, чтобы его никто не нашел.

«Человек из Сэтера», которому к тому времени исполнилось сорок два, был, судя по всему, очень болен. Еще в 1969 году он совершал сексуальные нападения на мальчиков. А в 1990 году он вместе с более молодым сообщником был арестован за ограбление банка в Грюксбу в окрестностях Фалуна и помещен в Сэтерскую больницу, где во время психотерапевтической беседы признался в убийстве Юхана. По словам газеты «Экспрессен», он сказал так:

— У меня нет больше сил жить со всем этим. Мне бы хотелось довести это дело до конца. Я хочу прощения и примирения, чтобы идти дальше.

«У тебя нет сил?» — подумала Анна-Клара и отложила газету.

Старший прокурор Кристер ван дер Кваст, энергичный мужчина лет пятидесяти с ухоженной бородкой и коротко остриженными темными волосами, был известен своей способностью излагать собственную точку зрения таким мощным голосом и с такой убежденностью, что она воспринималась как истина и его подчиненными, и журналистами. Короче говоря, этот человек излучал уверенность в себе и с удовольствием возглавил полки, указывая им единственно правильное направление.

В конце мая ван дер Кваст созвал пресс-конференцию. Перед лицом полных ожиданий журналистов он заявил, что «человек из Сэтера» указал различные места, где зарыл части тела Юхана Асплунда, и что полицейские эксперты разыскивают руки жертвы в одном месте в окрестностях Фалуна. Остальные части расчлененного тела спрятаны в лесах, окружающих Сундсвалль, однако, несмотря на поиски с привлечением специально обученных собак, никакие находки в указанных местах пока не сделаны.

— Но если мы ничего не нашли, это еще не значит, что там ничего нет, — добавил прокурор.

Однако никаких доказательств, привязывающих подозреваемого к исчезновению Юхана Асплунда, не обнаружилось, и ван дер Квасту пришлось признать, что у него нет оснований для возбуждения уголовного дела. Впрочем, как он пояснил, подозрения остаются: хотя в данном случае доказательств нет, доказана причастность «человека из Сэтера» к еще одному убийству.

Ван дер Кваст рассказал собравшимся, что еще в 1964 году «человек из Сэтера» убил своего ровесника из Векшё, четырнадцатилетнего Томаса Блумгрена.

— Те сведения, которые сообщил «человек из Сэтера», столь подробны и так согласуются с данными следствия, что в нормальной ситуации я без колебаний возбудил бы уголовное дело.

Рассуждение являлось вдвойне гипотетическим — во-первых, потому, что срок давности по этому убийству, составлявший тогда двадцать пять лет, на тот момент уже истек, во-вторых, потому, что «человек из Сэтера» на момент совершения преступления сам был четырнадцати лет от роду и, таким образом, не подлежал уголовной ответственности. Однако убийство Томаса Блумгрена имело большое значение для дальнейшего хода расследования: тот факт, что «человек из Сэтера» начал убивать в возрасте четырнадцати лет, его неоспоримо компрометировал.

Между тем Кристер ван дер Кваст не сообщил, каким именно образом доказана причастность «человека из Сэтера» к убийству Томаса Блумгрена. А поскольку уголовное дело в этом случае не могло быть возбуждено, данные следствия не стали достоянием общественности. Впрочем, адвокат «человека из Сэтера» Гуннар Лундгрен полностью разделял мнение прокурора и счел показания своего клиента достойными доверия.

Интерес СМИ к «человеку из Сэтера» не иссякал, и выяснялись все новые неприятные детали о прошлом подозреваемого, его личности и ориентации. Он уже предпринимал попытку изнасилования и убийства девятилетнего мальчика в больнице Фалуна, как написал в газете «Дала-Демократен» репортер криминальной хроники Губб Ян Стигссон: «Когда мальчик закричал, мужчина попытался его задушить. 43-летний подозреваемый сам рассказал на допросе, как схватил мальчика за горло и сдавил так, что кровь хлынула изо рта жертвы».

По заявлению в «Дала-Демократен», врачи еще в 1970 году предупреждали, что «человек из Сэтера», скорее всего, детоубийца — газета цитировала судебно-психиатрическое заключение, где говорилось, что он страдает «конституционально обусловленным, ярко выраженным сексуальным извращением „pedofilia cum sadismus“». Он был признан «не просто опасным, а при некоторых обстоятельствах — исключительно опасным для жизни и здоровья других людей».

12 ноября 1993 года Губб Ян Стигссон рассказал читателям, что полицейское расследование деяний «человека из Сэтера» включает в себя уже пять убийств. Помимо Юхана Асплунда в 1980 году и Томаса Блумгрена в 1964-м, его жертвами, как подозревают, стали пятнадцатилетний Альвар Ларссон из Сиркёна, пропавший в 1967-м, сорокавосьмилетний Ингемар Нюлунд, убитый в Упсале в 1977-м, и восемнадцатилетний Улле Хёгбума, бесследно исчезнувший в Сундсвалле в 1983-м.

По словам Стигссона, «человек из Сэтера» признался в совершении всех пяти убийств. Журналисты один за другим стали называть его первым в Швеции настоящим серийным убийцей.

«Он рассказывает правду об убийствах мальчиков», — заявила «Экспрессен» в заголовке статьи на всю страницу от 17 июня 1994 года. К тому моменту «человек из Сэтера» сознался в совершении еще одного убийства, и следователи наконец-то продвинулись в своей работе. На этот раз речь шла о пятнадцатилетнем Чарльзе Зельмановице, пропавшем после школьных танцев в Питео в 1976 году.

«Человек из Сэтера» признался, что вместе со старшим товарищем отправился в Питео в поисках мальчика, которого они намеревались сексуально использовать. Приятели встретили Чарльза и обманом заманили его к себе в машину. В лесу «человек из Сэтера» задушил мальчика и расчленил тело. Некоторые части тела он прихватил с собой.

По словам следователей, Квик не только сообщил столь подробные сведения, что части тела убитого удалось найти, но и указал, какие именно части тела забрал домой.

Впервые у ван дер Кваста появились доказательства, которые полиции не удалось добыть в следствии по остальным делам: признание, подтверждаемое частями тела, и рассказ, показывающий, что «человек из Сэтера» обладал сведениями об убийстве, которыми может обладать только исполнитель преступления.

«Этот сорокатрехлетний мужчина — убийца на сексуальной почве», — констатировала «Экспрессен» в статье от 17 июня.

— Мы знаем, что он говорит правду о двух убийствах, — подтвердил ван дер Кваст.

На первых полосах газет

Когда психотерапевт «человека из Сэтера» Биргитта Столе ушла в июле 1994 года в отпуск, возникла некая тревога — как же он сможет обходиться без частых психотерапевтических бесед, которые так важны для него. В понедельник 4 июля персонал запланировал обед в ресторане гольф-клуба в Сэтере. «Человека из Сэтера» должна была сопровождать юная студентка-психолог, замещавшая Столе на время отпуска.

Она и ее пациент покинули 36-е отделение без четверти двенадцать и направились пешком в сторону площадки для игры в гольф, когда мужчина вдруг заявил, что ему срочно нужно в туалет. Извинившись, он зашел за полуразвалившееся здание, когда-то являвшееся основным корпусом Сэтерской больницы. Едва скрывшись из виду, пациент вовсю припустил по тропинке, которая вела через лес к улице Смедьебаксвеген. В соответствии с заранее намеченным планом, там уже ждала машина «Вольво 745» с заведенным мотором. На водительском сиденье находилась молодая женщина, а рядом — двадцатилетний мужчина, бывший пациент Сэтерской больницы, выписанный с испытательным сроком. «Человек из Сэтера» прыгнул на заднее сиденье, машина рванула с места и унеслась прочь.

Все сидевшие в автомобиле были возбуждены и смеялись по поводу того, что побег прошел точно по плану. Мужчина, расположившийся спереди, протянул пакетик с белым порошком. «Человек из Сэтера» с большим знанием дела открыл его и, послюнявив палец, собрал содержимое до последней крошки. Поднеся палец ко рту, он языком поместил горькую смесь на нёбо, затем откинулся назад и закрыл глаза.

— Зверски вкусно, — пробормотал он, рассасывая амфетаминовую пасту.

Молодой друг протянул беглецу одноразовое лезвие, пену для бритья, синюю кепку и футболку и настойчиво потряс его за плечо:

— Давай! Нам нельзя терять время!

В то время как «Вольво» свернул на трассу 70 в сторону Хедемуры, начинающий психолог стояла возле павильона и размышляла, пора ли ей уже начать волноваться. Крикнув и не получив ответа, она вскоре констатировала, что ее пациента за углом здания нет — как нет и ни в каком другом месте. Девушка и представить себе не могла, что добродушный и доверчивый пациент в состоянии обмануть ее таким бесстыдным образом, однако после нескольких минут безуспешных поисков вынуждена была вернуться в 36-е отделение и сообщить, что мужчина сбежал.

К этому моменту беглец уже был побрит и переодет. Он наслаждался свободой и амфетаминовым опьянением. Между тем поездка продолжалась по трассе 270 на север.

Когда полиция Борленге объявила «человека из Сэтера» в розыск, прошло сорок две минуты с момента его бегства, и никто понятия не имел, что он приближается к Оккельбу на стареньком «Вольво».

Вечерние газеты немедленно подхватили информацию и срочно отпечатали внеочередные приложения о бегстве. «Экспрессен» выкрикнула новость во весь голос:

ПОЛИЦЕЙСКИЕ ГОНКИ

по следу сбежавшего «человека из Сэтера»

«Он очень опасен»

До этого момента пресса из соображений журналистской этики не разглашала личность «человека из Сэтера», но когда самый опасный человек в стране сбегает из закрытого учреждения, интересы общественности требуют фамилии, портрета и биографических сведений:

«44-летний „человек из Сэтера“, сменивший имя, сегодня называет себя Томасом Квиком. Он сознался в пяти убийствах мальчиков, полиция и прокурор располагают доказательствами его участия в двух из них. Мужчина рассказал „Экспрессен“, что его мечта — жить в лесу со своими собаками, а сегодня ночью полиция разыскивала его в лесах вокруг Оккельбу».

Когда женщина, сидевшая за рулем, поняла, в каких преступлениях подозревается Томас Квик, удали у нее сразу поубавилось. Где-то в Хельсингланде она остановилась у заброшенного хутора и высадила обоих мужчин. Там они обнаружили два незапертых велосипеда, которые удалось привести в порядок, и отправились в сторону ближайшего населенного пункта. Во время поездки путникам попадались многочисленные полицейские машины, многие их обгоняли, буквально над ними зависал полицейский вертолет, однако странная пара на ржавых велосипедах ни у кого не вызвала подозрений.

Большая группа полицейских в защитных жилетах с автоматами и собаками до полуночи прочесывала лес, так и не обнаружив никаких следов.

Переночевав в палатке, приятели поутру разошлись в разные стороны.

Действие амфетамина закончилось, навалилась усталость, и побег уже не казался таким увлекательным.

Пока полиция продолжала поиски в лесу, на бензозаправку в маленьком поселке Альфта пришел мужчина в бейсбольной кепке.

— У вас тут найдется телефон, которым я мог бы воспользоваться? — спросил он.

Хозяин заправки не узнал человека, портрет которого украшал первые страницы всех газет, — он спокойно позволил незнакомцу воспользоваться телефоном. Мужчина позвонил в полицию Больнеса.

— Я хочу сдаться, — произнес он.

— Кто это — я? — спросил полицейский на другом конце провода.

— Квик, — ответил Томас Квик.

Побег вызвал к жизни интенсивные дебаты по поводу расхлябанности судебной психиатрии. Больше всех возмущался начальник главного полицейского управления страны Бьерн Эрикссон.

— Досадно, когда такое происходит, — заявил Эрикссон. — Таких особо опасных личностей можно по пальцам пересчитать — кажется, можно было бы следить за ними получше. Мы в полиции ставим защиту интересов общественности выше реабилитации.

Критика была направлена против Сэтерской больницы, однако 10 июля 1994 года страничка дебатов «Дагенс Нюхетер»[6] опубликовала статью в защиту этого учреждения. Слово взял сам Томас Квик, показав журналистам где раки зимуют. Он восторгался работой персонала и условиями в Сэтерской больнице:

«Меня зовут Томас Квик. После моего самовольного ухода из Сэтерской больницы в прошлый понедельник четвертого июля и невероятной газетной истерии, последовавшей за этим, мои имя и внешность известны всем.

Я не намерен оправдывать свой поступок, однако хочу подчеркнуть ту успешную работу, которая ведется в клинике и о которой репортеры всегда забывают в остервенелой погоне за новостями и сенсациями. В результате даже интеллектуальные силы добра терпят поражение в своей попытке перекричать не на шутку разошедшихся журналистов».

Многих поразил этот текст, показывающий, что Квик — человек образованный и умеющий складно излагать свои мысли. Впервые общественность смогла заглянуть в сознание серийного убийцы, узнать о том процессе, который привел к признанию Томаса Квика в стольких убийствах.

«Когда я попал в региональное судебно-психиатрическое отделение Сэтерской больницы, в моей памяти не хранилось никаких воспоминаний о первых двенадцати годах моей жизни. Эти годы детства были вытеснены сознанием, как и те убийства, в которых я теперь признался и которые расследует полиция Сундсвалля».

Томас Квик на все лады расхваливал сотрудников, которые помогли ему восстановить вытесненные воспоминания об убийствах, и описывал, как психотерапевты поддерживали его, когда он вел свой полный страданий рассказ:

«Мой стыд, сожаление и скорбь по поводу того, что я натворил, не знают предела — эта тяжесть выше человеческих сил. Я несу ответственность за то, что совершил ранее, и тем самым — также за то, как буду поступать в дальнейшем. Те преступления, которые я совершил, невозможно искупить, но сегодня я могу поведать о них. Я готов сделать это в том темпе, в котором это будет для меня возможно».

Квик сообщил, что сбежал из больницы не для того, чтобы совершить новые убийства, — на самом деле он намеревался покончить с собой.

«После того, как мы с моим товарищем расстались, я тринадцать часов просидел с обрезом в руках, направляя дуло то себе в лоб, то в рот, то в грудь. Я не смог. Сегодня я беру на себя ответственность за вчерашние события — вероятно, именно чувство ответственности помешало мне совершить самоубийство и заставило позвонить в полицию, чтобы сдаться. Во всяком случае, мне хочется так думать».

Чарльз Зельмановиц

18 октября 1994 года в суд первой инстанции Питео прокурор Кристер ван дер Кваст подал ходатайство с краткой формулировкой:

«В ночь на 13 ноября 1976 года в лесу в окрестностях Питео Квик лишил жизни Чарльза Зельмановица 1961 года рождения путем удушения».

Процесс в Питео должен был начаться 1 ноября, и перед этим первым судебным рассмотрением признаний Квика СМИ опубликовали новые детали относительно детства подозреваемого. Если раньше жуткими историями Квика интересовались в основном репортеры криминальных хроник вечерних газет, то теперь к освещению дела всерьез подключились и утренние газеты.

1 ноября 1994 года «Свенска Дагбладет»[7] опубликовала статью, прекрасно иллюстрирующую то представление о Томасе Квике, которое с этого момента стало восприниматься как неоспоримое. Журналист Янне Матссон писал:

«Томас Квик рос пятым ребенком в семье, где было семеро детей. Отец работал санитаром в учреждении по реабилитации наркоманов, мать — уборщицей и завхозом в ныне закрытой школе. На сегодняшний день обоих родителей нет в живых. […] То, что скрывалось за внешним фасадом, долго оставалось семейной тайной. Томас Квик, по его собственным словам, когда ему не было и четырех лет, постоянно подвергался сексуальным домогательствам со стороны отца: тот принуждал его к оральному и анальному сексу.

Во время одного из таких случаев происходит то, что сказалось на всей последующей жизни и сексуальной ориентации Квика: внезапно появившаяся мать становится свидетельницей происходящего. От пережитого потрясения у нее случается выкидыш, и она с криками обвиняет четырехлетнего Томаса в том, что он убил своего младшего брата. Отец также пускается в упреки и обвинения, утверждая, что мальчик соблазнил его.

После этого случая отношение матери к сыну было окрашено ненавистью. Вину за все произошедшее она возложила на сына, которому эта ноша оказалась не по плечу.

По словам Квика, она как минимум один раз пыталась убить его. Он говорит также о том, что с этого момента мать стала вместе с отцом участвовать в сексуальном принуждении сына».

Далее Янне Матссон констатирует, что Квик еще в подростковом возрасте совершил два убийства:

«В возрасте 13 лет Квику надоели приставания отца, и он вырвался из его рук во время очередной попытки изнасилования. В тот раз Квику очень хотелось убить отца, однако он говорит, что не решился этого сделать.

Вместо этого он перенимает извращенные привычки родителя, однако в еще более садистском и болезненном варианте. Полгода спустя, в возрасте 14 лет, он убивает своего сверстника из Векшё. […] Спустя три года, 16 апреля 1967-го, еще один 13-летний мальчик погибает от рук Томаса Квика».

Хотя участие Квика ни в одном убийстве не было доказано, хотя он пока не был осужден, СМИ исходили из того, что он виновен. То же самое касалось его рассказов о родителях, которые якобы подвергали своего сына систематическому насилию и покушались на его жизнь.

Отношение СМИ к происходящему в те годы можно объяснить тремя фактами: во-первых, признаниями самого Квика, во-вторых, категоричными утверждениями прокурора Кристера ван дер Кваста, что существуют прочие доказательства причастности Квика к другим убийствам. В-третьих, эти утверждения перемежались данными о сексуальных посягательствах Томаса Квика в отношении четырех мальчиков в 1969 году, а также выдержками из заключения судебно-психиатрической экспертизы о его опасности для общества.

Таким образом родилась полная и в каком-то смысле логичная история монстра-убийцы, которого теперь должны были осудить за первое из его серийных убийств.

В статье в «Свенска Дагбладет» вновь цитировалось заключение психиатра, обследовавшего Квика в 1970 году, согласно которому Квик страдал «конституционально обусловленным, ярко выраженным сексуальным извращением pedofilia cum sadismus».

Суд первой инстанции города Фалуна осудил тогда Квика за сексуальное насилие над мальчиками, и он был передан на лечение в судебно-психиатрическую клинику. Через четыре года врачи сочли Квика, которому тогда исполнилось двадцать три года, здоровым и приняли решение о выписке.

«Задним числом можно сказать, что отпускать его, конечно, было неправильно», — подводила итоги статья, в конце которой репортер предвосхищал решение суда по поводу виновности Квика в убийстве Чарльза Зельмановица: «Они выпустили заряженную бомбу, начиненную болью и тоской. Позднее эта тоска заставит Квика и его приятеля-гомосексуала из Питео надругаться над 15-летним мальчиком, убить его и расчленить тело».

Хотя многие жуткие подробности уже были опубликованы в прессе, встреча с Томасом Квиком в суде Питео стала для слушателей настоящим шоком. Журналисты соревновались в выражении отвращения к монстру, сидевшему на скамье подсудимых.

«Как может человек быть настолько жесток?» — так звучал заголовок в газете «Экспрессен» после первого дня судебного заседания.

Эксперт по делу Квика Пелле Тагессон писал: «Когда знаешь ужасную правду о том, как поступал Томас Квик со своими жертвами, когда слышишь его дикий звериный рев, возникает только один вопрос: неужели перед нами человек? Те события, ход которых восстанавливали вчера в суде Питео, должно быть, относятся к самым ужасным сценам в судебной истории Швеции. „Человек из Сэтера“, Томас Квик, предстал перед судом по обвинению в убийстве Чарльза Зельмановица. Он рыдал, но никто не испытывал к нему жалости».

В «Афтонбладет» Керстин Вейгль писала, что Томас Квик — «за гранью человеческого понимания». К счастью, по этому поводу высказался мнемоэксперт Свен-Оке Кристианссон; он смог объяснить то, чего не понять обывателям.

«Не думаю, что сознание обычного человека может воспринять поступки, совершенные им. Это непостижимо, поэтому включаются защитные механизмы, — заявил Кристианссон, однако добавил, что в поступках Квика есть своя „логика“. — С четырехлетнего возраста Квик подвергался сексуальному насилию со стороны отца. Таким образом, у него отняли детство. Будучи не в силах жить с этим страхом, он пытается переложить свои негативные чувства на кого-либо другого. Его преследует иллюзия, что он может возродить свою жизнь, погубив чужую. Однако облегчение наступает ненадолго. Через некоторое время он снова должен кого-то убить».

Уже после первого дня судебного заседания все сомнения по поводу виновности Томаса Квика развеялись.

«Этот человек — серийный убийца, педофил, некрофил, каннибал, садист. Он очень серьезно болен», — писала газета «Афтонбладет».

Снятый в лесах Питео видеофильм, где Квик со слезами и душераздирающими стонами разъясняет, как он убил Чарльза Зельмановица и расчленил его тело, не оставил равнодушным никого из присутствовавших в зале суда.

Керстин Вейгль продолжала:

«Услышав эти звуки, лично я уже не могла сомневаться. Слова вырывались из его груди толчками, мощными конвульсиями, словно его тошнило. Да, это правдивый рассказ. Семнадцать лет спустя после убийства Квик указал те места, где были обнаружены части тела мальчика. Он сел на камень, на котором осквернил и расчленил тело. Затем он точно рассказал, где и что спрятал».

Судебный процесс в суде первой инстанции города Питео в ноябре 1994 года стал для прокурора Кристера ван дер Кваста легкой победой. Суд присяжных единогласно признал Томаса Квика виновным в убийстве Чарльза Зельмановица.

Еще больше поверив в свои силы, следователи продолжали разматывать клубок. До этого момента они были заняты тем, что проверяли, где находился Квик на момент совершения всех нераскрытых убийств мальчиков по стране, а также в тех случаях, когда мальчики исчезали при загадочных обстоятельствах. Однако уже через неделю после суда в Питео вся работа следствия была поставлена с ног на голову. Томас Квик позвонил домой младшему следователю полиции Сундсвалля Сеппо Пенттинену и сказал:

— Наверное, было бы хорошо, если бы меня допросили по поводу двойного убийства, произошедшего в Норрботтене десяток лет назад. Я знаю, что находился однажды в том месте…

Аккаяуре

Маринус и Янни Стегехюз из Нидерландов — бездетная супружеская пара, ему было тридцать четыре, ей — тридцать девять. В течение трех лет они копили деньги на отпуск своей мечты в Скандинавских горах, и вот летом 1984 года поездка состоялась.

На рассвете 28 июня они покинули дом в городе Альмело и без остановки доехали до Эдесхёга в провинции Эстерготланд, где у Маринуса жили родственники. Денег на поездку удалось собрать немного, возможности для ночевок в отеле не было. После трех дней в Эдесхёге пара двинулась дальше в Финляндию, где жили их друзья, с которыми они познакомились благодаря участию в церковном хоре.

Покинув Мустасаари в Эстерботтене, Янни и Маринус направили свою «Тойоту Королла» на север, к настоящим приключениям. Маршрут пролегал по Северному Калотту[8] через Нордкап и далее через Скандинавские горы, где супруги собирались пожить в палатке без всякого определенного плана. С нетерпением ожидали они возможности половить рыбу, понаблюдать за жизнью животных и сделать фотографии величественной природы.

Поездка оказалась куда более экстремальной, чем они того ожидали: дождь, ветер и температура около нуля. Их одолевали комары. Однако ситуация только ухудшалась. Поломка мотора возле Виттанги закончилась вызовом эвакуатора, ночевкой в отеле и дорогостоящим посещением автомастерской.

Лишившись таким образом почти всех отложенных на дорогу денег, супруги покинули Кируну и направились на юг.

Вечером 12 июня они поставили палатку на мысе у озера Аккаяуре[9] с северной стороны. Янни сделала отметку в своем дневнике:

«Добрались до Национального парка Шёфаллет. Красивая природа. Поснимали. По дороге удалось сфотографировать северных оленей, видели горностая.

В 16.30 поставили палатку в лесистой местности. Комары продолжают донимать.

От Кируны ехали 150 км под проливным дождем. Потом небо прояснилось.

Сейчас опять дождь».

Они установили примус у входа в палатку, чтобы хоть как-то защитить его от дождя, и приготовили скромный ужин — сосиски и бобы из консервной банки.

Около полуночи в ночь на среду 13 июня в полицию Йелливаре позвонил Матти Ярвинен из Гётеборга, проводящий отпуск в горах, и сообщил, что обнаружил мертвое тело в палатке на одной из туристических стоянок у озера Аккаяуре.

Инспектор криминальной полиции Харри Брэнстрём и его помощник младший инспектор Энар Якобссон немедленно отправились в путь под дождем и, преодолев восемь миль,[10] оказались в том месте, которое описал турист. Вскоре они обнаружили обрушившуюся двухместную палатку. Осторожно подняв опоры, напарники потянули за молнию входного отверстия. Зрелище, представшее их глазам, описано в полицейском протоколе:

«Вдоль левой длинной стороны находится труп мужчины в возрасте от 30 до 40 лет. Тело лежит на спине. […] Окровавленные фрагменты имеются в первую очередь на лице и в районе затылка, а также на правом плече. Большое количество крови обнаружено на правой стороне свитера возле шва рукава на уровне соска. На остальных видимых частях свитера — пятна крови. Убитый имеет колотые и резаные раны на правом плече, на правой кисти, с левой стороны шеи, а также с правой стороны груди возле соска. В районе рта следы сильного удара. […]

Справа от мужчины, если смотреть от входа в палатку, находится труп женщины. Ее голова, лежащая одной щекой на полу, расположена на уровне бедер мужчины. Труп лежит на правом боку, тело изогнуто под углом почти 90 градусов. Левая рука вытянута под углом 45 градусов к телу. Верхняя часть тела завернута в узорчатый пододеяльник, аналогичный тому, в котором лежит мужчина. Пододеяльник залит большим количеством крови».

Снаружи в нескольких шагах от палатки полицейские обнаружили то, что потенциально могло являться орудием убийства, — нож для мяса марки «Falcon» с узким лезвием, изготовленный в Швеции. Лезвие было отломано — позднее его обнаружили между рукой и телом женщины. Оно отлетело, когда нож с силой вонзился в тело и наткнулся на кость.

Между палаткой и озером стояла серо-зеленая «Тойота Королла» с нидерландскими номерами. Машина была заперта, внутри царил полный порядок, и ничто не указывало на то, что в машину проник посторонний.

Полиции вскоре удалось идентифицировать погибших. Находки, сделанные на месте преступления, свидетельствовали о том, что двойное убийство было совершено в припадке безумия.

Наутро тела доставили в Умео, где судмедэксперт Андерс Эрикссон провел доскональную экспертизу. В обоих протоколах вскрытия он описал огромное количество колотых и резаных ран.

Следователи установили, что убийца в приступе ярости наносил удары ножом через брезент палатки, атакуя спящую пару. И женщина, и мужчина проснулись во время нападения. У обоих были обнаружены раны на руках, свидетельствовавшие о попытках закрыться от ударов, однако ни один из них не успел даже выбраться из своего спального мешка. Все произошло очень быстро.

Новость об этом убийстве всколыхнула всю Швецию. Пожалуй, больше всего людей ужаснула трусость неизвестного, который напал на беззащитную спящую пару; или, может быть, анонимность этого безликого насилия через брезент, когда жертвы не имели никакой возможности понять, что происходит и кто на них напал; или та безумная ярость, на которую указывало количество ран, — одновременно с тем, что осмотр места происшествия указывал на полное отсутствие у преступника мотива или личной выгоды. Убийство супругов Стегехюз было таким странным и непостижимым, что оставалось единственное возможное объяснение: буйнопомешанный убийца разгуливает на свободе.

Зверское убийство среди дикой шведской природы имело большой резонанс и за пределами страны. Началось следствие, полиция допросила около тысячи человек — без всякого результата.

Когда затянувшееся расследование убийства успешно заканчивается, как правило, выясняется, что имя убийцы фигурировало в материалах следствия, однако о том мужчине, который десять лет спустя признался в преступлении, в деле до этого момента не говорилось ни слова. Второй момент, несколько сбивший с толку следователей: Томас Квик, до того позиционировавшийся как убийца мальчиков, внезапно признался в совершении жестокого убийства супружеской пары тридцатилетнего возраста.

На первом допросе, проведенном 23 ноября 1994 года, Квик рассказал, как доехал на поезде от Фалуна до Йоккмокка, где хорошо ориентировался, поскольку провел там целый год, будучи учеником Саамской народной школы в 1971–1972 учебном году. Украв возле Музея саамской культуры велосипед, он поехал на нем прочь без всякой определенной цели, случайно оказавшись на дороге, ведущей на запад от Порьюса до заповедника «Стура Шёфаллет».

На туристической стоянке возле Аккаяуре на глаза ему попались супруги Стегехюз, и позднее вечером он напал на них с охотничьим ножом, который имел при себе.

Рассказ Квика звучал неубедительно. Он и сам заявил, что не знает точно, имеет ли отношение к этому убийству. Сомнения у него вызывал в первую очередь характер насилия. Смутило его и то, что одной из жертв стала женщина.

На втором допросе Квик изменил свой рассказ. Теперь в нем фигурировал помощник, которому он заранее назначил встречу в Йоккмокке. Помощником оказался известный преступник-рецидивист по имени Йонни Фаребринк: тот в отличие от Квика фигурировал в деле ранее.

Томас Квик сказал, что они приехали на пикапе Фаребринка к озеру Аккаяуре, где совместно убили ножом чету Стегехюз. Последовали новые допросы, и рассказ Квика становился все более подробным и детальным. Квик поведал о том, что повстречался с бывшим одноклассником, а также о том, что они с Фаребринком навестили еще одного человека, живущего в Порьюсе (этот человек был назван по имени).

Сведения о наличии у Томаса Квика помощника при убийстве четы Стегехюз просочились в прессу. В тот момент Йонни Фаребринк сидел в тюрьме, осужденный на десять лет за другое убийство. В ответ на просьбу газеты «Экспрессен» прокомментировать заявление Квика он воскликнул:

— Что за чушь! Я не знаю этого парня. Никогда с ним не встречался.

Однако после четырех месяцев расследования прокурор ван дер Кваст был совершенно уверен в своей правоте.

— Признание Томаса Квика совпадает с теми фактами, которые удалось выяснить следователям, — сообщил он в интервью «Экспрессен» 23 апреля 1995 года. — Могу сказать, что чем глубже мы копаем, тем больше находим доказательств того, что Томас Квик не лжет и не фантазирует. Квик находился неподалеку от Аккаяуре в момент убийства, и он прекрасно знает эти места с тех пор, как учился в народной школе в Йоккмокке.

Томас Квик признался в совершении семи убийств, и это — если, конечно, он говорил правду, — делало его самым ужасным кровавым серийным убийцей в истории Швеции. Двое опытнейших полицейских из «группы Пальме», занимавшиеся расследованием убийства премьер-министра, были переброшены на следствие по делу Квика. То же самое произошло и с начальником «группы Пальме» Хансом Эльвебру. Таким образом, расследование получило высочайший приоритет.

9 июля 1995 года из аэропорта Арланда вылетел специально нанятый частный самолет, направляющийся в Йелливаре. В роскошных креслах самолета сидели Томас Квик, его психотерапевт Биргитта Столе, прокурор Кристер ван дер Кваст, мнемоэксперт Свен-Оке Кристианссон, а также еще несколько полицейских и санитаров. Цель поездки — реконструкция убийства супругов Стегехюз.

В самолете находился также Гуннар Лундгрен, адвокат Квика. Поскольку речь шла о самом громком и «престижном» деле Швеции, провинциальный адвокат типа Лундгрена был уже неактуален. После совещания с Сеппо Пенттиненом и Кристианссоном решили, что Квика будет теперь защищать знаменитый адвокат Клаэс Боргстрём. Последний согласился взяться за это дело, однако в тот момент находился в самом начале пятинедельного отпуска, поэтому Гуннару Лундгрену по необходимости предоставили кожаное кресло в самолете.

На следующий день Томас Квик провел следователей полиции до Порьюса и далее по Западной трассе, в конце концов свернув на маленькую лесную дорожку, ведущую к месту стоянки у озера Аккаяуре. Там полицейские эксперты восстановили место преступления таким, каким оно выглядело в ночь на 13 июля 1984 года. Ханс Эльвебру и инспектор криминальной полиции Анна Викстрём участвовали в подготовке на месте.

Примус, спальные мешки и прочий реквизит были расположены в точности так же, как в ночь убийства. На лужайке поставили палатку, специально выписанную из Нидерландов, идентичную той, в которой спали супруги Стегехюз. В палатке слева на месте Маринуса Стегехюса лежал Эльвебру, а справа на месте Янни Стегехюз — Анна Викстрём.

Вооруженный деревянной палочкой, призванной изображать нож, Томас Квик подкрался к палатке. Он накинулся на нее, начал остервенело наносить удары через брезент, затем проник внутрь через вход. Он рычал и завывал, в то время как Анна Викстрём в полном ужасе звала на помощь. Квика схватили, реконструкция была прервана.

Его действия ни в чем и ни в какой мере не соответствовали известным фактам о последовательности событий.

После перерыва реконструкцию продолжили — на этот раз Квик осуществил ее очень сосредоточенно и в полном соответствии с имеющимися данными. В спокойной беседе с Пенттиненом Квик рассказывал о том, как наносил удары, как действовали они с помощником Йонни Фаребринком, а также продемонстрировал, как вырезал в торце палатки длинную полосу и проник внутрь в образовавшееся отверстие.

Когда семь часов спустя реконструкция была завершена, и следователи, и прокурор остались довольны результатом. «Все прошло очень-очень хорошо, — прокомментировал ван дер Кваст, считающий, что во время реконструкции Томас Квик убедительно показал, что именно он убил голландскую чету. — Он хотел изобразить в деталях, как осуществлялось убийство, и смог это сделать». («Экспрессен» от 12 июля.)

Росло число истинных и мнимых экспертов, пытающихся объяснить, какие жизненные впечатления и обстоятельства превратили мальчика Стюре Бергваля в серийного убийцу Томаса Квика. Известная журналистка Керстин Винтерхед описывала в «Дагенс Нюхетер» дом, где он вырос, как «молчаливый и скрытый от внешнего мира. Дом, куда никто не приходил в гости, где не видно было детей, играющих неподалеку».

Здесь вновь описывается детство Квика: насилующий отец, жестокая мать, в том числе — две попытки убийства. Высказывается мнение, что трансформация в убийцу произошла после последней попытки изнасилования со стороны отца, которая имела место в лесу, когда Томасу было тринадцать лет. Томас хотел убить отца, но изменил свои намерения, увидев того жалким, со спущенными штанами.

— Я убежал оттуда. И всего один шаг отделял меня от убийства, которое я совершил в Вэкшё полгода спустя, когда мне уже исполнилось четырнадцать, — пояснил Томас Квик.

— На самом деле ты тогда убил самого себя? — спросила Керстин Винтерхед.

— Да, я убил самого себя, — подтвердил Квик.

В данном случае, как и во всех остальных, Томаса Квика признали и преступником, и жертвой. Убийства на самом деле являлись воплощением тех актов насилия, которым он подвергся в детстве. В соответствии с этой теоретической моделью строилось психотерапевтическое лечение Квика в Сэтерской больнице. Подобную точку зрения разделяли и следователи.

Братья и сестры Томаса Квика, а также их дети восприняли чудовищные описания необъяснимой жестокости супругов Бергваль в СМИ с бессильным гневом и стыдом. О Стюре вообще перестали говорить — при вынужденном упоминании родственники называли его просто «ТК». Стюре Бергваль перестал существовать.

Молчание растянулось на годы. Но в 1995 году старший брат Стен-Оке Бергваль выступил от имени семьи. В книге «Мой брат Томас Квик» он изложил свою версию детства в родительском доме. От имени всей семьи Бергвалей он поставил под сомнения травматические воспоминания брата.

— Я не сомневаюсь, что для него все это правда. То, что людей в процессе психотерапии поощряют к созданию ложных воспоминаний, — достаточно известный факт, — заявил он в интервью «Экспрессен» и добавил, что его родители никак не могли совершить то, что говорит про них Томас Квик.

Стен-Оке объяснил, что написал книгу не ради экономической выгоды, а ради того, чтобы вернуть себе то детство, которое Томас Квик отнял у него своими заявлениями. Одновременно он хотел защитить доброе имя родителей, которые уже не могли сами опровергнуть обвинения Квика.

— Я не берусь утверждать, что мы росли в идеальной семье, однако никто из моих братьев и сестер не может вспомнить ничего такого, что подтверждало бы его рассказ. Мы вовсе не были изгоями и не жили в отрыве от мира. Мы много общались с людьми, путешествовали, навещали родственников на Рождество и в семейные праздники.

Однако в отношении преступлений, в которых признался Томас Квик, Стен-Оке не питал никаких сомнений.

— Когда я услышал о том, что какой-то мужчина сознался в убийстве Юхана Асплунда, я сразу интуитивно почувствовал, что это мой брат. И я был уверен, что в процессе следствия выявятся другие случаи.

В январе 1996 года начался судебный процесс в суде первой инстанции города Йелливаре по делу об убийстве у озера Аккаяуре. В Питео Томас Квик настоял на том, чтобы его допросы в суде проходили при закрытых дверях, но в Йелливаре он держался на суде с большой уверенностью. Представ перед публикой, он убедительно описал убийство голландской четы. Он рассказал, что хотел найти мальчика-подростка, и поэтому приехал на поезде в Йоккмокк, где повстречал группу немецкой молодежи и наметил одного из парней себе в жертву.

На украденном дамском велосипеде Квик подъехал к магазину «Домус» и там встретился с Йонни Фаребринком — «жутким типом, сумасшедшим, постоянно пребывающим в глубокой депрессии». После попойки они оба направились к Аккаяуре, где стояла палатка супругов Стегехюз. По словам Квика, у Фаребринка был какой-то «зуб» на голландцев, в то время как сам он обдумывал изнасилование немецкого подростка, увиденного им в Йоккмокке. При столкновении с голландской парой у Квика возникло впечатление, что тот парень — их сын.

— Когда женщина отреклась от своего сына в ответ на мой прямой вопрос, я вышел из себя, — рассказал Квик в зале суда.

Убийство пары, ранее казавшееся совершенно непостижимым, теперь, после выяснения подробностей, подчинялось некоей логике — хотя и больной логике.

— Я пытался притянуть ее к себе, чтобы она оказалась со мной лицом к лицу, — хотел видеть ее страх перед смертью, — говорил Квик. — Но на это у меня не хватило сил — я просто наносил удар за ударом.

Адвокат Клаэс Боргстрём спросил, что вызвало у него такую ненависть к этой женщине.

— Своим отрицанием она полностью идентифицировалась с «М», на которую она к тому же была похожа чисто внешне, — ответил Квик.

«М» — так называл Квик свою мать. Таким образом, убийство Янни Стегехюз являлось убийством матери Квика.

Родственник четы Стегехюз, у которого супруги проживали в первые дни своего отпуска, приехал в Йелливаре, чтобы попытаться понять, зачем кто-то лишил жизни Янни и Маринуса. Услышав рассказ Квика о двойном убийстве, родственник так прокомментировал это газете «Экспрессен»:

— Квик — подонок, он недостоин того, чтобы жить дальше.

Результаты процесса по делу об убийстве возле Аккаяуре невозможно было предсказать заранее. Некоторые фрагменты в рассказе Квика вызвали вопросы — в первую очередь данные о сообщнике. Следователи не обнаружили никого и ничего, что подтверждало бы данные Квика о Йонни Фаребринке: никто не видел их вместе, а факт пьянки, в которой они якобы участвовали, отрицался другими «собутыльниками». Поэтому Йонни Фаребринк не привлекался к ответственности по этому делу.

Местная художница, учившаяся в 70-е в той же народной школе, что и Квик, утверждала, что с большой вероятностью видела его на железнодорожной станции в Йелливаре в момент убийства рядом с Аккаяуре.

Кроме того, суд счел доказанным, что накануне убийства Квик находился в Йоккмоке, — за счет свидетельских показаний хозяйки украденного велосипеда. Она подтвердила, что передачи на велосипеде не работали — в точном соответствии с описанием Квика.

Следователь Сеппо Пенттинен, проводивший все допросы Квика, показал в суде, почему Квик изменил свой рассказ в процессе следствия. Он объяснил это тем, что «Квик вынужден защищать свой внутренний мир, придумывая нечто находящееся близко к правде». Однако, по словам Пенттинена, в главном воспоминания Квика отчетливы и ясны.

Свен-Оке Кристианссон разъяснил, почему Квик испытывал трудности при рассказе о своих убийствах. Он назвал два противоположных механизма психологической защиты, связанных с функцией памяти. Помнить то, что травмирует нас, с одной стороны — стратегия выживания, с другой — «мы не можем без конца помнить все плохое, что с нами случилось в жизни». Кристианссон пояснил, что для человека важно уметь забывать.

Функции памяти Томаса Квика были обследованы Кристианссоном и признаны нормальными. Мнемоэксперт заявил также, что в данном случае ничто не указывает на ложный характер признаний подозреваемого.

Судмедэксперт и технический эксперт убежденно свидетельствовали в суде, что Квик описал на допросах все значительные травмы, нанесенные паре Стегехюз, и что его рассказ подтверждается результатами судмедэкспертизы и обследования места происшествия.

Суд учел также свидетельские показания Сеппо Пенттинена о том, что Квик уже на первом допросе подробно описал место убийства, и указал в своем решении: «На основании приведенных доказательств суд считает неоспоримым, что Томас Квик совершил вышеназванные преступные деяния. Обстоятельства совершения преступления таковы, что его можно классифицировать как убийство».

Тем самым Томаса Квика осудили в общей сложности за три убийства. Однако это было еще только начало.

Йенон Леви

Общепризнанное определение серийного убийцы взято из материалов ФБР и предполагает, что некто совершил три убийства или более в разные моменты времени. Между тем человека, совершившего несколько убийств подряд, без периода «остывания», ФБР относит к категории «неистовых убийц».

Пока что Томас Квик был осужден «всего лишь» за три убийства, совершенных в два захода, и тем самым по формальным критериям не тянул на серийного убийцу. Однако в процессе следствия по делу об убийстве возле Аккаяуре список его признаний сильно расширился, и у него появились все шансы стать полноценным серийным убийцей.

Признания не всегда делались в полиции. Репортер «Экспрессен» Пелле Тагессон в августе 1995 года рассказал, что в интервью Квик признался, что «совершил убийство в Сконе» и намеками взял на себя ответственность за садистское убийство на сексуальной почве Хелены Нильссон в Хёрбю в 1989 году. В том же интервью Квик признался в убийстве двух мальчиков в Норвегии, а также двух мужчин в центральной Швеции.

Кристер ван дер Кваст был очень недоволен тем фактом, что Квик сделал признание в СМИ, обойдя тем самым и своих психотерапевтов, и следователей.

— Остается лишь надеяться, что он и мне тоже признается, — прокомментировал ситуацию прокурор.

Подбрасывая ниточки и обмолвки об убийствах то следователям, то психотерапевтам, то журналистам, Квик вел игру в кошки-мышки, которая раздражала не только ван дер Кваста.

Роль СМИ и газетчиков в расследовании была велика и не до конца понятна, однако Томас Квик имел право свободно встречаться с представителями любых изданий и всегда читал, что о нем пишут. Ван дер Квасту пришлось смириться с тем, что он узнал из газет о «новом» убийстве Квика, произошедшем в Даларне. Этот факт, кстати, сразу же навел следователей на мысль о скандальном убийстве Йенона Леви, гражданина Израиля, на окраине Рёрсхюттана 11 июня 1988 года.

Йенон Леви, двадцатичетырехлетний турист, был найден убитым возле лесной дороги в Даларну. Масштабное расследование привело к тому, что появился и подозреваемый, однако доказательств оказалось недостаточно для передачи дела в суд.

Убийство в Рёрсхюттане так и просилось в следствие по делу Квика. Примерно через месяц после возвращения с реконструкции на берегу Аккаяуре Томас Квик позвонил домой следователю Сеппо Пенттинену, который написал по поводу этого разговора меморандум:

«В среду 19 августа в 19.45 нижеподписавшемуся позвонил Квик. Он заявил, что очень плохо себя чувствует в психическом плане и хочет рассказать о том, что его гнетет. Касательно убийства израильтянина в Даларне Квик утверждает, что у него был сообщник».

Квик сообщил, что они встретили Йенона Леви на маленькой улочке в Упсале. Сообщник, говоривший по-английски, побеседовал с Леви, тот поехал с ними в машине Квика в Даларну, и там сообщники в полном единодушии убили израильтянина.

«Квик держал его, пока второй бил его кулаками, а также „тяжелым предметом из багажника“. Тело оставили на месте избиения, никаких попыток его скрыть не предпринималось. Тело лежало скорее на спине, чем на боку, и точно не на животе.

Квик упоминает, что он отслеживал информацию об убийстве в прессе, но не мог смотреть на фотографии и читать то, что было написано в газетах».

Признание Квика в убийстве Йенона Леви не вызвало энтузиазма у следователя Сеппо Пенттинена. Он заявил Квику, что об этом убийстве так много писали в прессе, что вряд ли Квик сможет сказать нечто не являющееся общеизвестным фактом.

Однако когда следствие по убийству рядом с Аккаяуре было окончено, с Квиком провели первый допрос по поводу Йенона Леви. На этот раз Квик заявил, что был один, когда обратил внимание на Йенона Леви и уговорил его поехать с ним в Фалун. Неподалеку от Салы они остановились возле дачи, где Квик убил Леви камнем, нанеся ему два удара по голове. Затем положил тело в багажник, и машина поехала дальше. В Рёрсхюттане Квик свернул на лесную дорогу и сбросил труп в лесу.

Расследование убийства Йенона Леви затянулось и оказалось мучительным для всех сторон. Показания Квика постоянно менялись. То он говорил, что у него был сообщник, то утверждал, что действовал один. Менялись и место убийства, и сведения о том, где он впервые увидел Леви. Еще более сумбурными были ответы Квика по поводу орудия убийства.

В начале следствия Томас Квик заявил, что орудием убийства был камень, однако это не соответствовало действительности. На последующих допросах он предлагал домкрат, баллонник,[11] лопату, топорик, шампур, полено или удар ногой. Все эти предложенные варианты также оказались неправильными.

В течение года Сеппо Пенттинен провел с Квиком четырнадцать допросов, а также следственный эксперимент и ряд реконструкций. На второй реконструкции Квик сообщил, что орудие убийства имело «деревянную структуру».

— Ты видишь что-нибудь, что подходит по длине? — спросил Пенттинен, показывая руками расстояние около метра.

Квик мгновенно пошел и поднял с земли дубину примерно такой длины, очень кстати лежавшую неподалеку.

Однако Кристер ван дер Кваст считал, что постоянно меняющиеся показания Квика не снижают степень их правдоподобности.

— Сложность заключается в том, что воспоминания об убийстве фрагментарны и не структурированы, и иногда ему нужно много времени, чтобы связать различные детали в единую картину, — пояснял он, эхом повторяя слова психотерапевтов Квика из Сэтерской больницы.

После полутора лет психотерапевтических бесед, полицейских допросов и многократных следственных экспериментов Квику удалось наконец соединить фрагментарные воспоминания в более-менее связный рассказ. В нем говорилось, что сначала Квик с сообщником силой заставили Йенона Леви сойти с перрона в Упсале на парковку и сесть в машину. Затем сообщник удерживал Леви, приставив ему нож к горлу, в то время как Квик отвез всю компанию к месту убийства.

10 июля 1997 года прокурор ван дер Кваст подал в суд Хедемуры ходатайство о рассмотрении дела. Описание совершенного преступления было кратким:

«В момент времени между 5 и 11 июня 1988 года Томас Квик лишил жизни Йенона Леви в Рёрсхюттане, нанеся удары тупым предметом по голове и корпусу последнего».

Это был третий процесс, на котором Томаса Квика судили за убийство, совершенное им, по его собственному признанию, с помощью сообщника. И в третий раз названый им сообщник в зале суда не присутствовал. В решении суда подельник назывался по имени и фамилии, подробно описывалось его участие в убийстве Йенона Леви, но, поскольку он все отрицал, а доказательств не имелось, подозрения в отношении его пришлось отклонить. «Допрос NN по данному делу не привнес бы ничего значимого», — высказался Кристер ван дер Кваст.

Суд Хедемуры вынужденно констатировал, что «во время процесса не были приведены доказательства, подтверждающие участие Томаса Квика в совершенном преступлении». Однако суд счел рассказ Томаса Квика об убийстве связным и лишенным прямых противоречий. Квик сообщил множество верных сведений о месте убийства, об одежде убитого и нанесенных ему повреждениях — детали, которые, по мнению суда, соответствовали фактам, полученным во время обследования места происшествия и при вскрытии.

Квик упомянул также еще некоторые специфические подробности, говорящие в пользу того, что он убил Йенона Леви. Например, он описывает резной деревянный нож с металлическими деталями в вещах убитого, о котором тот рассказал в открытке, отправленной матери.

Сеппо Пенттинен объяснил суду, что отклонения в показаниях Квика совсем не удивительны. Так, долгий путь к правильному орудию убийства выглядел совершенно естественным, поскольку у Пенттинена «возникло ощущение, что Томас Квик все время знал, что это была дубинка, однако из чувства стыда не решался об этом рассказать». Пенттинен дал также показания в суде по поводу того, как формировалась история Квика и как проводились допросы, чему суд уделил особое внимание. По мнению суда, Квик сообщил столь исключительные данные об убийстве, что логично предположить — они известны только исполнителю преступления.

28 мая 1997 года Томас Квик был осужден за убийство Йенона Леви.

«В целом суд считает, что показания Томаса Квика имеют силу доказательств. За счет признания и прочих данных следствия неоспоримо доказано, что Томас Квик совершил данное преступление. Таким образом, Томас Квик объявляется виновным в том, что он умышленно лишил жизни Йенона Леви».

Томаса Квика передали на лечение обратно в психиатрическую больницу.

Теперь он был осужден за четыре убийства, совершенные в три разных момента времени, и с этого момента даже по строгой классификации ФБР мог титуловать себя серийным убийцей.

Тереза Йоханнесен

Во время расследования убийства Йенона Леви Томас Квик продолжал вспоминать о том, как он лишил жизни других людей.

Одно из новых признаний касалось убийства девятилетней Терезы Йоханнесен, которая бесследно исчезла в воскресенье 3 июля 1988 года из своего дома в жилом квартале Фьель в окрестностях Драммена в Норвегии.

Исчезновение Терезы Йоханнесен стало наиболее громким событием в правовой истории Норвегии и привело к самому масштабному полицейскому расследованию, которое когда-либо проводилось. На самом интенсивном этапе этим делом занимались сто полицейских. В первые годы они допросили 1721 человек. В общей сложности в полицию поступило 4645 сообщений, было зарегистрировано 13 685 наблюдений и передвижений автомашин и людей в районе. Но безрезультатно.

Весной 1996 года шведская и норвежская полиция начали интенсивно сотрудничать по делу об исчезновении Терезы Йоханнесен и двух африканских беженцев, пропавших из лагеря для беженцев в Осло в марте 1989 года. Томас Квик признался в убийстве всех троих.

Опыт подсказывает, что серийные убийцы зачастую следуют некоему modus operandi.[12] Одни находят свою жертву в пределах конкретной географической местности, другие придерживаются определенного типа жертв: мальчики, проститутки, влюбленные парочки и так далее. Есть также те, которые всегда убивают своих жертв одним и тем же способом, как Тэд Банди, заманивавший своих жертв — во всех без исключения случаях белых женщин из среднего класса — в машину и там убивавший ударом лома по голове.

Поэтому многие со скепсисом восприняли тот факт, что Квик презрел свои прежние предпочтения и сознался в убийстве девочки, к тому же жившей в Норвегии. Даже адвокат Томаса Квика Гуннар Лундгрен, до этого момента слепо веривший подзащитному, скептически отнесся к этому новому признанию.

— Все это очень странно и не похоже на его обычное поведение, — сказал он.

Руководитель следствия Кристер ван дер Кваст вынужден был согласиться, что данное убийство представляет собой отклонение от предыдущих стереотипов поведения и посему следователи «должны посмотреть более широко» и понять, что убийце приносил сексуальное удовлетворение сам процесс убийства.

26 апреля 1996 года Квик выехал из Сэтера в сопровождении группы полицейских, санитаров из психбольницы, мнемоэксперта Свена-Оке Кристианссона, психотерапевта Биргитты Столе и прокурора Кристера ван дер Кваста.

Квика сопроводили во Фьель, где он описал полиции, как встретил Терезу Йоханнесен, как бил ее головой о камень до потери сознания, а затем запихнул в свою машину и увез. Он рассказал также, что в этом месте в 1988 году находился банк, что на земле лежали доски и что сейчас балконы перекрашены в другой цвет. Все эти сведения подтвердились, и Квику заявили, что он является подозреваемым в убийстве Терезы.

На следующий день Квик повел длинный караван машин по трассе Е 18 в сторону Швеции. Вблизи местечка Эрье процессия свернула на лесную дорогу, где Квик обещал привести полицейских к куче камней, под которой он спрятал тело жертвы.

По дороге Квик рассказал, что он расчленил тело на мелкие части и утопил их в центре лесного озера Ринген. После некоторых сомнений следователи приняли решение осушить озеро, чтобы найти части тела Терезы.

В течение семи недель продолжалось самое дорогостоящее обследование места происшествия в истории Скандинавии. Озеро было осушено, весь осадок на дне — собран, пока не дошли до отложений возрастом десять тысяч лет. Воду и ил пропустили через фильтры и дважды осмотрели, но в них не удалось обнаружить даже самого крошечного кусочка кости.

— Томас Квик либо солгал, либо ошибся местом. Есть основания поставить под сомнения правдоподобность его показаний, — заявил полицмейстер Драммена Туре Йонсен, когда 17 июля были остановлены последние насосы у озера Ринген.

Когда норвежцы еще раз пересмотрели гигантские по своему объему материалы по делу Терезы Йоханнесен, то не обнаружили ни одного наблюдения за перемещением людей или машин, которое удалось бы связать с Томасом Квиком.

Многие были убеждены, что в расследовании убийства Терезы можно поставить точку, как и, возможно, во всем следствии по делу Квика.

Спустя год Томас Квик снова вернулся в лес в окрестностях Эрье в сопровождении эскорта из следователей и психотерапевтов.

— Ему это стоило огромного труда. Длительное пребывание под конвоем является для него большим испытанием, — сказал задним числом адвокат Квика Клаэс Боргстрём.

— Теперь я убеждена, что именно Квик убил Терезу, — заявила Инге-Лисе Эвербю, представитель прокуратуры Драммена. — У нас есть доказательства того, что он действительно побывал в том лесу. И у нас имеются серьезные улики, указывающие на то, что он находился в Драммене, когда девочка пропала.

Полиция обнаружила дерево с символом, который, по словам Квика, он там нарисовал, пилу-ножовку, которую, по признанию Квика, он оставил на месте преступления, к тому же обнаружили плед, якобы принадлежавший Квику.

Но самой главной находкой полиции стало обнаружение останков человеческого торса в том месте, где Квик, по его утверждению, сжег тело Терезы. Возле одного из таких мест полицейская собака Зампо обозначила наличие человеческих останков. Среди пепла эксперты отыскали обгоревшие предметы, являвшиеся, по заключению экспертизы, обломками детских костей.

«Жертва Квика найдена!» — выкрикивала газета «Дала-Демократен» 14 ноября 1997 года заголовком на всю первую полосу.

Кристер ван дер Кваст победоносно заявил, что впервые удалось отследить поведение Квика от признания до обнаружения останков жертвы. Он назвал кусок кости Терезы знаком прорыва во всем следствии.

«Останки человека возраста Терезы Йоханнесен были замечены в том месте неподалеку от Эрье, где Томас Квик, по его собственному утверждению, спрятал тело девятилетней девочки в 1988 году», — подвел итог Губб Ян Стигссон в «Дала-Демократен».

Находки в лесу Эрьескуген привели к тому, что расследование полностью изменило направление. Теперь следователи сосредоточили все силы на следствии по делу Терезы. Уверенный в своей правоте прокурор смог 13 марта 1998 года подать ходатайство против Томаса Квика в суд города Хедемуры.

— В данном деле в центре внимания будут находиться объективные доказательства, — заявил ван дер Кваст.

Тут произошло нечто странное — вопрос о возбуждении уголовного дела за убийство, совершенное в Норвегии, рассматривал суд города Хедемуры. Судебное заседание проводилось в Стокгольмском суде в особом зале. Последняя мера была продиктована «соображениями безопасности».

Кристер ван дер Кваст заявил, что Квик рассказал о тридцати уникальных деталях, свидетельствующих о его причастности к убийству.

— Квик сообщил исключительные сведения такого объема и характера, что они однозначно привязывают его к месту и к жертве, — утверждал он в своем заключительном слове.

Адвокат Клаэс Боргстрём не имел иной точки зрения по поводу доказательств вины своего клиента:

— Не представляется возможным сделать иного вывода, кроме того, что мой подзащитный действительно совершил данное преступление.

Произнося последнее слово в суде, Томас Квик попытался дать психологическое объяснение причин, заставивших его убить Терезу:

— Моя вина тяжела и мучительна, но мне бы хотелось, чтобы вы поняли — я отображал переживания из своего собственного несчастного детства.

Как и ожидалось, суд Хедемуры счел неоспоримым тот факт, что Томас Квик убил Терезу Йоханнесен, и приговорил его к продолжению принудительного лечения. Теперь Квик был осужден за пятое убийство.

Скептики

Голоса тех критиков, которые выражали сомнения в виновности Квика еще во время расследования двойного убийства у Аккаяуре, вызвали очень ограниченный интерес и вскоре были забыты. Однако весной 1998 года, когда рассматривалось дело об убийстве Терезы Йоханнесен, разразилась настоящая война, приведшая к ожесточенному и, казалось, бесконечному противостоянию.

Ссора началась со статьи в разделе «Дебаты» издания «Дагенс Нюхетер», написанной журналистом Даном Ларссоном, бывшим шахтером из Мальмбергета, сменившим профессию и ставшим репортером криминальной хроники в «Норрлендска Сосиальдемократен». Он освещал судебное разбирательство по делу об убийстве Чарльза Зельмановица и супругов Стегехюз и придерживался мнения, что Квик невиновен. В своей статье Ларссон указал на целый ряд сомнительных обстоятельств, в том числе на тот факт, что следствие по всем делам велось одной и той же хорошо сыгранной командой. Он подчеркнул также, что Квик при рассмотрении каждого убийства, за которое его судили, называл сообщников, участие которых вызывало большие сомнения.

Четыре дня спустя «Дагенс Нюхетер» опубликовала статью Нильса Виклунда, доцента судебной психологии. Он писал:

«Судебное разбирательство дел Томаса Квика уникально во многих отношениях. Вся западная система правосудия строится на состязательности сторон, где суд пытается установить истину, взвешивая аргументы обвинения, с одной стороны, и аргументы защиты — с другой».

Виклунд говорит о том, что во время процессов над Томасом Квиком состязательность была полностью отменена, так как прокурор и адвокат придерживались одной и той же позиции. Его наблюдения подтвердил проходивший в тот момент очередной процесс, на котором адвокат не только четко занял позицию в пользу виновности своего клиента, но и обратился к журналистам, участвующим в дебатах, призывая их «одуматься и осознать свою ответственность».

«Многократные попытки адвоката прекратить общественные прения возмутительны и недопустимы. Ему самому надлежало бы потребовать независимой экспертизы в рамках судебного разбирательства», — высказался Виклунд.

Тональность дебатов стала еще более резкой, когда отец Юхана Асплунда Бьерн потребовал привлечь к уголовной ответственности Кристера ван дер Кваста. Бьерн Асплунд считал, что ван дер Кваст совершил должностное преступление, не возбудив уголовное дело против сообщника Квика в деле об убийстве Терезы Йоханнесен. Квик назвал сообщника и описал, каким образом тот содействовал похищению девочки, а также как тот изнасиловал ее в машине на парковке.

«Если исполняющий обязанности прокурора ван дер Кваст считает показания Квика заслуживающими доверия, — писал Бьерн Асплунд, — как получилось, что названный по имени и известный полиции (и Квасту) человек не был вызван на допрос в суд?»

Поскольку пособничество в убийстве и грубом сексуальном использовании детей являются преступлениями, при рассмотрении которых предусмотрено общественное обвинение, Асплунд счел, что Кваст нарушил свой долг и должен быть привлечен к ответственности за должностное преступление.

Анна-Клара и Бьерн Асплунд с самого начала следили за ходом судебного процесса. Оба были убеждены, что признания Квика — ложные. Поэтому они упорно боролись за то, чтобы «оторвать Квика от Юхана».

К дебатам подключились другие СМИ, появились новые критики. В их числе оказалась адвокат Керстен Коорти, которая в программе новостей шведского телевидения заявила, что не верит в виновность Квика, причем это касается всех убийств. Она назвала процессы по делу Квика «крупнейшим правовым скандалом двадцатого века».

Еще более серьезная критика была опубликована на странице дебатов в «Свенска Дагбладет» 12 июня 1998 года. В статье «Дело Квика — полное поражение правоохранительной системы» психолог свидетельских показаний Астрид Хольгерссон обвинила команду, состоящую из прокурора, полицейских и психологов, в том, что они «были односторонне нацелены лишь на то, чтобы найти подтверждение виновности Квика в этих убийствах».

Астрид Хольгерссон просмотрела протоколы нескольких расследований и привела конкретные примеры того, как Кристер ван дер Кваст подсказывает Квику «правильный ответ». По словам Хольгерссон, к тому моменту было достаточно широко известно, что Квик в начале следствия давал много неправильных сведений, однако систематического анализа его показаний не проводилось. Вместо этого суд уговаривали принять ненаучные объяснения того, почему Квик давал неправильные показания. Психолог приводит пример из решения суда по делу об убийстве Йенона Леви:

«Суд отмечает, что „заключительная версия сформировалась в течение нескольких допросов“, однако не предпринимает никакого критического анализа того, каким именно образом она сформировалась. Суд просто принимает психологические разглагольствования о том, что „Квику было трудно говорить о некоторых деталях“».

Мишенью Астрид Хольгерссон стал Свен-Оке Кристианссон, чей вклад в следствие она называет неэтичным и ненаучным, поскольку он «путем внушения и манипулятивных методов» пытался помочь Квику создать рассказ, не противоречащий фактам о преступлениях. Хольгерссон подчеркивает также, что Кристианссон является свидетелем обвинения и одновременно с этим суд призывает его «в качестве судебного эксперта высказаться по поводу ценности результатов его собственного обследования». Принятие на себя такой двойной роли, по мнению Хольгерссон, — неэтичный поступок. Кроме того, Кристианссон «односторонне воздействовал на общественное мнение, вопреки принципам работы психологов в суде, распространяя свое субъективное мнение по вопросу о виновности в своих лекциях о „серийном убийце“ Томасе Квике».

В антологии «Recovered Memories and False Memories» (Oxford University press, 1997) Кристианссон выступил со статьей, где утверждает, что Квик является серийным убийцей, в то время как именно по этому вопросу и должен был вынести решение суд. Хольгерссон цитирует статью Кристианссона о вытесненных воспоминаниях Квика, актуализированных во время психотерапии:

«Воспоминания об убийствах вызвали невыносимую тоску, так как они являлись воплощением действий сексуально-садистского характера, которым будущий серийный убийца подвергся в детстве».

Астрид Хольгерссон отметила:

«Как уже было упомянуто выше, не существует никаких фактов, никаких документальных подтверждений предположению, что Квик является серийным убийцей, что в детстве он подвергался сексуальному использованию или что такого рода переживания характерны для серийных убийц».

Члены группы, которую Хольгерссон называет «сектой Квика», — прокурор Кристер ван дер Кваст, следователь Сеппо Пенттинен, психотерапевт Биргитта Столе и мнемоэксперт Свен-Оке Кристианссон — поджали хвост и промолчали. Вместо них в защиту следствия выступил Клаэс Боргстрём. Ему тоже досталось, так как многие критики возмущались его пассивностью во время следствия и суда.

Отвечая на критику Хольгерссон, он воспользовался сатирическим и ироническим приемом, опубликовав в «Свенска Дагбладет» статью под заголовком «Невероятная отвратительная конспиративная теория».

«Следует поблагодарить Астрид Хольгерссон за ее научно обоснованные выводы по поводу этих ужасных событий, которые не дадут тем, кого они лично затронули, покоя до конца дней. Все, что ей нужно сделать, — это перелистать несколько папок и посмотреть несколько видеоотрывков, и затем правда ляжет к ногам почтеннейшей публики».

Вражда по поводу Квика достигла кульминации в августе 1998 года, когда вышла книга Дана Ларссона «Мифоман Томас Квик», посвященная убийству у Аккаяуре. Ларссон утверждал, что убийство на мысе у озера Аккаяуре совершил человек, занимавшийся бодибилдингом и употреблявший амфетамин, алкоголь и анаболические стероиды. Губб Ян Стигссон отрецензировал книгу на полосе новостей в газете «Дала-Демократен» под заголовком «Новая книга о Квике — постыдная фальшивка». Хотя газета выделила под рецензию целую полосу, Стигссон завершил свою статью словами: «Недостатков в собранных для книги материалах так много, что места не хватит их перечислить. Поэтому анализ книги продолжится в следующем номере „ДД“».

На следующий день вышло продолжение «рецензии». На этом этапе вражда по поводу Квика собрала всех участников в два враждующих лагеря и перешла в непримиримую борьбу авторитетов, где ни одна из сторон уже не могла ни на миллиметр отступить от своей позиции.

Трине Йенсен и Грю Сторвик

Томас Квик продолжал сознаваться в новых убийствах. К лету 1999-го их насчитывалось двадцать пять, за пять из них он уже был осужден. Все нарастающая масса нерасследованных убийств, в которых он признался, подвигла «Дагенс Нюхетер» удостоить его почетного титула «одного из самых ужасных серийных убийц в мире».

Однако после противостояния по поводу Квика ситуация внезапно изменилась. Не посеяли ли дебаты зерно сомнений в умах репортеров криминальных хроник? Или же они и общественность несколько пресытились Томасом Квиком?

Во всяком случае, газетный архив говорит яснее ясного — Томасу Квику перестали посвящать крупные заголовки на первой полосе. Ничего не изменилось даже после того, как «убийце мальчиков» Квику весной 2000 года было предъявлено обвинение в типично гетеросексуальных убийствах молодых женщин в Норвегии: семнадцатилетней Трине Йенсен, найденной убитой и изнасилованной в августе 1988 года, и двадцатитрехлетней Грю Сторвик, убитой в июне 1985-го. Обе они проживали в Осло, и их тела были обнаружены в ближайших окрестностях города.

Эксперты выявили следы спермы в теле Грю Сторвик, и Томас Квик признался, что совершил с ней половой акт перед убийством, несмотря на свою однозначную гомосексуальную ориентацию с 13-летнего возраста. Эти два новых убийства означали, что Томас Квик из убийцы мальчиков превратился во «всеядного» серийного убийцу без каких-либо преференций, повторяющихся стереотипов поведения или географических ограничений.

Анализ ДНК полностью исключил возможность того, что сперма могла принадлежать Томасу Квику, однако даже это обстоятельство не привлекло особого внимания. В газете «Экспрессен» приговор по шестому и седьмому убийствам Квика освещался лишь маленькой заметкой.

Суд первой инстанции города Фалуна констатировал, что прямые доказательства отсутствуют, но, как и прочие суды, принял ожидаемое решение.

«При общей оценке всех предоставленных сведений суд пришел к выводу: признания Квика подтверждаются материалами следствия в такой степени, что факт совершения им тех деяний, в которых его обвиняет прокурор, неоспорим».

— Нет никакой необходимости обсуждать, лжет он или нет. Он обладает квалифицированными знаниями об убийствах, — прокомментировал решение суда Свен-Оке Кристианссон.

«Без прямых доказательств Томас Квик был осужден вчера за убийство Трине Йенсен и Грю Сторвик», — упомянула норвежская «Афтенпостен».

И на этом все успокоились.

Юхан Асплунд

История о Томасе Квике начинается с Юхана Асплунда и им же заканчивается.

Когда во время психотерапевтического сеанса в 1992 году Томас Квик начал вспоминать детали убийства Юхана, он был очень неуверен в том, что имеет какое-либо отношение к его исчезновению. Скорее всего, он и не подозревал тогда, что к нему вернутся воспоминания еще почти о тридцати убийствах.

Если бы Томас Квик начал с признания в убийстве Йенона Леви, дело попало бы в полицейский округ Авесты[13] вместо Сундсвалля. Однако убийство Юхана оказалось первым, и потому дело Томаса Квика легло на стол к прокурору ван дер Квасту и в полицию Сундсвалля, где руководить следствием доверили младшему следователю по наркоделам Сеппо Пенттинену.

Легко понять, что Сеппо Пенттинен мечтал стать тем, кто раскроет убийство Юхана Асплунда — крупнейшую загадку в криминальной истории Сундсвалля. В течение всех лет, пока шло следствие по делу Квика, полиция тратила колоссальные ресурсы на поиски соответствующих доказательств.

После того, как был оглашен приговор «убийце» Грю Сторвик и Трине Йенсен, следствие с новыми силами взялось за убийство Юхана, как уже много раз происходило раньше.

— Теперь на очереди Юхан Асплунд, — заявил ван дер Кваст.

— Опять! — язвительно прокомментировал Бьерн Асплунд. — Наверняка найдется новое убийство в Норвегии, о котором Квик предпочтет поговорить.

Однако на этот раз следователи твердо решили довести дело Юхана до конца, предъявив обвинение и вынеся приговор.

В День всех влюбленных 2001 года ван дер Кваст позвонил Бьерну Асплунду и сообщил, что теперь у него достаточно доказательств, чтобы возбудить уголовное дело в отношении Томаса Квика по обвинению в убийстве Юхана.

Бьерн и Анна-Клара положительно отнеслись к этому решению и выразили готовность поддержать обвинение.

— Мы хотим, чтобы все это закончилось хотя бы двадцать лет спустя, — сказали они. — Но во время суда мы будем критически оценивать каждую деталь.

— Те сведения, которые сообщил Квик, показывают, что он находился в физическом контакте с Юханом, — заявил прокурор на пресс-конференции в связи с возбуждением уголовного дела. — Описание им многих предметов в квартале Бусведьян указывает на то, что он находился там в утро исчезновения жертвы.

Однако родители Юхана разбили в пух и прах доказательства прокурора.

— Он не убивал моего сына, — с уверенностью заявил Бьерн Асплунд, отметив, что никаких прямых доказательств в этом деле и на этот раз нет. — Я считаю, что он не виновен ни в одном из убийств.

По мнению Асплунда, главным пробелом в истории Квика было то, что приговоры по его делу ни разу не обжаловались в высшей инстанции. Однако теперь эта ситуация изменится.

— Если вопреки нашим предположениям суд вынесет обвинительный приговор, мы обжалуем решение в суде второй инстанции. Тогда, возможно, феномен Томаса Квика лопнет как мыльный пузырь.

Во время судебного разбирательства суд счел, что Квик дает детальное описание жилого квартала Бусведьян, и это доказывает, что он был там в то утро, когда исчез Юхан. Он смог также описать мальчика, живущего в том же доме, что и Юхан. Большое значение для суда имело то, что Квик сумел рассказать, как выглядел джемпер, надетый на мальчика. Он сообщил также специфические данные об особенностях тела Юхана.

Суд Сундсвалля, оценив все имеющиеся в деле материалы, признал неоспоримым, что Квик совершил вменяемое ему преступление. 21 июня 2001 года Квик был осужден за восьмое убийство.

И только теперь родители Юхана узнали, что поскольку они поддержали обвинение, то не имеют права обжаловать решение суда, признавшее Квика виновным.

Тем самым дело Юхана Асплунда было доведено до логического конца.

Тайм-аут

В ноябре 2001 года произошло сразу три события.

10 ноября в газете «Дагенс Нюхетер» была опубликована статья историка Леннарта Лундмарка под заголовком «Цирк вокруг Томаса Квика — правовой скандал».

«Приговоры судов по делу Томаса Квика — позор не только для шведской правоохранительной системы, но и для шведской журналистики, — писал Лундмарк. — Вне всяких сомнений, вся эта история еще будет пересмотрена».

Несколько дней спустя, 14 ноября, профессор криминологии Лейф Г. В. Перссон проехался по поводу следствия по делам Квика на Днях юриспруденции на выставке в Альвшё. Начав с пренебрежительной оценки умственных способностей следователей, Перссон закончил тем, что сомневается, совершил ли Квик хотя бы одно из тех убийств, за которые он осужден.

На следующий день Томас Квик опубликовал свою третью статью в разделе дебатов «Дагенс Нюхетер»: «Томас Квик после обвинений в мифомании. Я прекращаю участие в полицейских расследованиях».

«Я намерен взять тайм-аут — вероятно, длиной в жизнь, от тех полицейских расследований, которые касаются моих признаний в нескольких убийствах».

Томас Квик сурово отозвался о Лейфе Г. В. Перссоне, Керстин Коорти и других, кто ставил под сомнение его признания и сделал невозможным продолжение сотрудничества со следователями.

«Год за годом сталкиваться с совершенно необоснованными утверждениями кучки фальшивых знатоков, будто я — якобы мифоман, и видеть, насколько некритично воспринимают СМИ заявления этой ничтожно малой группы, исключительно тяжело.

Я вынужден отказаться от дальнейшего участия в полицейской работе еще и ради близких потерпевших, которые, как и суды, восприняли доказательства лжецов. Я не хочу, чтобы они снова, раз за разом, чувствовали неуверенность по поводу того, что произошло в действительности».

Три месяца спустя Томас Квик вернул себе свое прежнее имя, Стюре Бергваль. Человек, возникший десятью годами раньше, перестал существовать.

Эпоха Томаса Квика завершилась.

Однако дело Томаса Квика продолжало жить своей жизнью на страницах газет, где доказательства и приговоры все больше оспаривались. Теперь даже полицейские, участвовавшие в расследованиях, начали выступать и рассказывать о своих сомнениях.

А в Сэтерской больнице сидел Стюре Бергваль и молчал, год за годом.

Когда я навестил его 2 июня 2008 года, его тайм-аут продолжался уже почти семь лет.

Почему замолчал Томас Квик? Действительно ли потому, что правдоподобность его показаний была поставлена под сомнение Лейфом Г. В. Перссоном и другими скептиками? Или существовали иные, скрытые причины?

Почему они признались?

Журналистом я стал довольно поздно, в тридцать семь лет. Однако вскоре мне удалось продать шведскому телевидению целый ряд историй для передачи о журналистских расследованиях «Стриптиз». Работа была увлекательная, энергия из меня била через край, и мне казалось, что все идет как по маслу. Скоро меня приняли на постоянную работу.

На самом раннем этапе мой интерес обратился к журналистике в области криминологии и права, и уже через пару лет мы вместе с репортером Янне Юсефссоном сделали материал, имевший такой успех, какой мне самому уже не превзойти. Речь шла о наркомане Осмо Валло, чья смерть случайно совпала по времени с одним событием: стокилограммовый констебль наступил на спину лежащему на земле в наручниках Валло. Однако, по словам ответственных судмедэкспертов, никакой связи между смертью Осмо Валло и действиями констебля обнаружить не удалось.

Наше журналистское расследование вынудило правовой аппарат провести еще две экспертизы тела Осмо Валло, которые установили, что смерть наступила в результате того, что констебль наступил ему на спину.

За репортаж об Осмо Валло мы с Янне Юсефссоном были удостоены Большой журналистской премии, кроме того, в мои первые годы работы журналистом я был награжден несколькими отечественными и международными премиями и дипломами.

Этот успех дал мне большую свободу действий на телевидении, где начальство стало воспринимать меня как постоянного поставщика выигрышных репортажей.

После десяти лет работы в качестве ресечера, когда я работал в одной команде с репортерами Юханом Бронстадом и Янне Юсефссоном, в 2003 году началась моя карьера репортера. Я начал ее самой политически некорректной и табуированной темой, какую только можно себе представить: серией репортажей по так называемому «делу Ульфа» — о мужчине, который, несмотря на то что он отрицал свою вину, был осужден на восемь лет тюремного заключения за сексуальное принуждение собственной дочери. После репортажа в программе «Миссия: расследование» осужденный потребовал пересмотра дела и, отсидев три года в тюрьме, вышел из зала суда оправданным.

Вероятно, именно это послужило толчком к тому, что сентябрьским вечером 2007 года зазвонил мой домашний телефон. Я услышал голос пожилого человека, который спросил, не я ли делаю репортажи для телевидения о старых делах. Он рассказал о волне пожаров («более пятидесяти пожаров») в Фалуне и его окрестностях, которые имели место в 1975–1976 годах.

Я подумал, что это сильно смахивает на всякие «ужастики», которые мне приходилось выслушивать в огромных количествах.

— В этих пожарах признали виновными целую группу детей и подростков, — сказал мужчина. — Я особо не думал об этом все эти годы, но сейчас, на склоне лет, это стало меня мучить. Поэтому я звоню вам, чтобы вы помогли мне восстановить справедливость.

— А именно?

— Дело в том, что человек, устроивший все эти пожары… это был я…

У меня волосы на голове встали дыбом. Я понял, что не смогу устоять перед соблазном узнать, правду ли говорит этот человек.

— О’кей, я готов найти решения суда и прочие материалы о тех пожарах, чтобы проверить ваши рассказы. Как я могу с вами связаться?

— Никак, — ответил мой анонимный собеседник. — У меня дети, я живу вдали от Фалуна и не намерен раскрывать свое имя.

— Вы всерьез думаете, что я собираюсь потратить несколько недель работы, чтобы «помочь вам восстановить справедливость», даже не зная, кто вы?

— Я позвоню через две недели. Если вы прочтете материалы по тем пожарам, то сможете задать мне контрольные вопросы. Обещаю, что вы убедитесь — я действительно «пироман из Фалуна».

Все вышло так, как и сказал анонимный абонент. Он снова позвонил через две недели, и во втором нашем разговоре я на основании прочитанных мною к тому времени решений суда и газетных статей задал ему несколько вопросов, на которые он с уверенностью ответил.

Существовала только одна проблема: из десяти подозреваемых юных поджигателей, допрошенных полицией, девять сознались в своем участии. Дело было расследовано, закончено и закрыто. Однако неизвестный продолжал упорствовать: подростки невиновны.

Я разыскал всех до единого и услышал от каждого один и тот же рассказ — что никакого отношения к пожарам они не имели и что вся эта история с пироманией испортила им жизнь. Их посадили в следственный изолятор, подвергали суровым допросам. Следователь, ведущий допрос, отказал им в возможности пригласить адвоката и позвонить родителям. Но если они признаются, их отпустят. Они признались.

Подростки признались, чтобы вырваться из невыносимой ситуации. Однако их признание стало основой для решения социальной службы — они оказались в детских домах. Во взрослом возрасте они скрывали эту часть своего прошлого от своих детей и супругов. Мое появление и попытки снова разбередить старые раны привели их в отчаяние. Большинство из них категорически отказалось участвовать в съемках репортажа.

Губб Ян Стигссон освещал охоту за пироманом из Фалуна в 1975–1976 годах и написал по этому поводу бесчисленное множество статей. Когда я входил в его кабинет в «Дала-Демократен» ясным январским днем 2008 года, в голове у меня не было и мысли о Томасе Квике.

Губб Ян Стигссон сидел за своим заваленным бумагами столом, забросив на него ноги в деревянных башмаках и заложив руки за голову. Он не поднялся, чтобы поприветствовать меня, а лишь сухо кивнул на стул для посетителей по другую сторону стола. На стуле громоздились пожелтевшие кипы газет, пролежавшие там, казалось, не один год.

Я оглядел необрамленный пожелтевший диплом, висевший на одинокой скрепке над черной шевелюрой Стигссона.

«Большая премия Клуба публицистов 1995 года.

Награждается Губб Ян Стигссон за интенсивную и терпеливую работу в качестве репортера криминальной хроники в течение 20 лет».

Когда мы закончили с моим делом, касавшимся пиромана из Фалуна, Стигссон устремил на меня пристальный взгляд карих глаз.

— Мы должны вместе разоблачить врунов, которые распространяют всякую чушь о Томасе Квике, — предложил он на своем певучем диалекте. — Те, кто утверждают, что Квик лжет, просто не в курсе дела.

Его слова меня не удивили. Стигссон был самым начитанным энциклопедистом журналистского сообщества и по-прежнему придерживался своей линии в распре по поводу Квика спустя десять лет после ее начала.

К тому же я не впервые выслушивал аргументы Стигссона — он не один год пытался убедить меня проанализировать дело Квика, который, по его мнению, был виновен во всех тех восьми убийствах, за которые его осудили. На это я возражал, что невелик журналистский подвиг — подтвердить, что приговор суда справедлив. То, что несколько критиков настаивали на невиновности Квика, ничего, по сути, не меняло.

По случайному стечению обстоятельств всего неделей ранее я обсуждал это дело с главным антагонистом Стигссона, Лейфом Г. В. Перссоном.

— Томас Квик — всего лишь склонный к патетике педофил, — сказал мне Перссон. — Осудив этого беднягу, полицейские, прокуроры и психотерапевты оставили на свободе истинных убийц. Очень грустная ситуация. Строго говоря, величайший правовой скандал в истории нашей страны. Помни о том, что нет никаких доказательств виновности Томаса Квика, помимо его признаний.

— Но ты ведь не можешь отрицать, что Квик рассказал множество подробностей о погибших, месте убийства и травмах, нанесенных жертвам? — возразил я. — Как ему это удалось?

Перссон почесал бороду и проворчал со своей неподражаемой интонацией:

— Все это полнейшая чушь, нелепые криминологические байки, распространяемые придворными репортерами Квика, следователями и прокурорами. В первых допросах по каждому делу Квик ничего толком не знает.

«Придворные репортеры Квика» — это у Перссона было такое прозвище для Губба Яна Стигссона, поскольку прочие «придворные репортеры» перестали писать о Квике еще много лет назад. Ничто так не выводит из себя Стигссона, как манера профессора криминологии потешаться над предыдущими преступлениями Квика. Взять хотя бы строки из одной газетной хроники, написанной Перссоном:

«Квик был известен полиции задолго до того, как стал серийным убийцей. В молодости он не раз попадал в кутузку за разнообразные и совершенно нелепые мелкие преступления, непревзойденные в своей глупости».

Каждый такой пример Стигссон досконально запоминал. Перссон действовал на него как красная тряпка на быка.

— Лейф Г. В. Перссон называет многократные попытки сексуального насилия и покушения на убийства в отношении детей нелепыми мелкими преступлениями! — От возмущения голос Стигссона звучит более надрывно, чем обычно, и в конце концов он срывается на фальцет, произнося свои речи, которые мог продолжить с любого места: — Томасу Квику еще в молодые годы был поставлен диагноз «педофилия и садизм» — pedophilia cum sadismus. Он был признан «не просто опасным, а при некоторых обстоятельствах — исключительно опасным для жизни и здоровья других людей». И это написано еще в тысяча девятьсот семидесятом году! А в семьдесят четвертом он напал с ножом на мужчину в Упсале и так его порезал, что тот чудом остался жив. И такие поступки Г.В. называет «нелепыми мелкими преступлениями»! Ты понимаешь, с какими нечестными людьми приходится иметь дело?

Губб Ян Стигссон часто и охотно цитирует заключения судмедэкспертов и решения суда.

Вооруженный точными формулировками, он всегда может обрушиться на своих оппонентов, указывая на фактические ошибки в их высказываниях и статьях.

Вкупе с Лейфом Г. В. Перссоном самым ненавистным для Стигссона человеком был писатель и журналист Ян Гийу. Стигссон потряс у меня перед носом парой листов бумаги со статьей, которую он посылал в дебатную полосу национальных газет и получил назад с отказом.

— В книге Гийу «Защитник ведьм» в главе о Томасе Квике я насчитал сорок три фактические ошибки! Вот уже несколько лет я пытаюсь вызвать его на публичные прения. Однако он не решается со мной тягаться! А газеты не принимают моих статей на эту тему, — продолжал он.

Не без некоторого облегчения я попрощался со Стигссоном и вышел на негостеприимную улицу зимнего города, чтобы продолжить работу над репортажем о пиромане из Фалуна, который все больше превращался в репортаж о таком феномене, как ложные признания.

Зачем человеку признаваться на полицейских допросах в тяжких преступлениях, которых он не совершал? Это представляется почти невероятным, и большинство людей убеждены, что сами-то они никогда бы так не поступили. Девять подростков из Фалуна сознались в многочисленных поджогах, а позднее утверждали, будто невиновны, во что поначалу мне было трудно поверить.

Однако начав читать научные исследования по ложным признаниям, я понял, насколько это распространенное явление. И оно возникло не вчера. Когда в 1932 году было совершено похищение полуторагодовалого сына Чарльза Линдберга, мегазвезды, легендарного летчика, в одиночку пересекшего Атлантику, около двухсот человек выступили с признаниями своей вины. Примерно столько же за все эти годы сознались в убийстве премьер-министра Улофа Пальме.[14]

Американская организация «Innocence Project», которая с момента своего основания в 1992 году смогла при помощи современных технологий ДНК оправдать двести восемьдесят два невинно осужденных человека, констатировала, что двадцать пять процентов из них полностью или частично признали свою вину на допросах. Тот факт, что они позднее взяли назад свои признания, не помог им в суде.

Среди людей, делающих ложные признания, широко представлены дети, подростки, люди с низким интеллектом, психически больные и наркоманы. Когда им задним числом задавали вопрос, почему они признались, наиболее распространенный ответ звучал так: «Мне хотелось поскорее вернуться домой».

Изучение феномена привело меня к выводу, что многие крупные правовые скандалы нашего времени строятся на ложных признаниях. Например, драконовские, но ошибочные приговоры по делу «бирмингемской шестерки»[15] и «гилфордской четверки»[16] в Великобритании. Швеция выступала в этой связи как одно из немногих правовых государств, где проблема ложных признаний до сих пор была почти неизвестна.

Я отправился в Нью-Йорк, чтобы взять интервью у профессора Саула Кассина, одного из самых выдающихся исследователей этой темы в мире.

Саул Кассин нисколько не удивился, узнав, что подростки из Фалуна сознались в поджогах. Самым удивительным ему в этой истории показалось то, что тринадцатилетняя девочка, посаженная в одиночную камеру и подвергавшаяся суровым полицейским допросам, продолжала отрицать свое участие в преступлении в течение трех суток.

— Очень редкий случай, чтобы ребенок тринадцати лет продержался три дня, — сказал Саул Кассин. — Большинство признаются через несколько часов или в первые сутки.

Профессор Кассин подтвердил свои утверждения целым рядом поразительных случаев, когда подростки сознавались в тяжких преступлениях, к которым однозначно не могли иметь отношения.

Когда я общался с «подростками», сознавшимися в поджогах, им было уже за пятьдесят, и в конце концов восемь из них согласились участвовать в съемках моего документального фильма. Они испытывали огромное облегчение от возможности наконец-то рассказать свою историю, а полицейские, проводившие расследование, признали, что оно проводилось не лучшим образом и что им так и не удалось установить истину касательно поджогов.

Фильм показали на шведском телевидении под рубрикой «Документ» 30 марта 2008 года. Он заканчивался моими словами:

«Не могу не задаться вопросом: сколько еще на свете людей, признавшихся в тяжких преступлениях, которых они не совершали?»

Письмо Стюре Бергвалю

Я понятия не имел, кто из этих двоих прав — Губб Ян Стигссон или Лейф Г. В. Перссон. Все дебаты по поводу Томаса Квика казались начисто лишенными смысла. Шесть единодушных решений суда признали Квика виновным в восьми преступлениях. Стало быть, судьи сочли неоспоримым, что он совершил все эти деяния. Однако несколько вполне разумных людей утверждали, что он невиновен во всех тех преступлениях, за которые осужден.

«Но это же просто невозможно, — думал я. — Если имелось достаточно доказательств, чтобы осудить Квика за восемь убийств, то наверняка относительно легко показать, что Перссон, Гийу и другие скептики ошибаются».

С другой стороны, если Квик невиновен, то верны слова Лейфа Г. В. Перссона о том, что это величайший правовой скандал в истории Швеции.

Лично у меня не было никакого собственного мнения по поводу виновности Квика, и тем более я не претендовал на то, чтобы установить истину в данном вопросе. Моя идея заключалась всего лишь в том, чтобы сделать документальный фильм о самих дебатах и ярких личностях, в них участвующих.

Впрочем, вероятно, имелась некая интуитивная связь между только что приобретенной информацией о ложных признаниях и горячим желанием взяться за Томаса Квика, которого многие более десяти лет называли главным серийным псевдоубийцей в стране.

После того как вышел в эфир документальный фильм о пиромане из Фалуна, я прочел несколько книг, посвященных Томасу Квику, и 22 апреля решился написать ему первое осторожное письмо.

«Стюре Бергваль, случайно натолкнувшись в антиквариате на Вашу книгу „Оставаться“, читаю ее с большим интересом, хотя и с некоторым неприятным чувством.

[…]

Мне известно, что Вы много лет назад отвернулись от журналистов, и глубоко понимаю Ваш выбор, однако хочу все же задать вопрос, можно ли с Вами встретиться. Хочу подчеркнуть, что это не является просьбой об интервью! Ничто из того, что мы будем обсуждать на этой встрече, не будет опубликовано — я просто хотел бы с Вами побеседовать. Я глубоко убежден, что такая встреча могла бы многое дать не только мне, но и Вам».

Ответ пришел несколько дней спустя: меня ждали в Сэтерской больнице.

Мои беседы с Яном Ульссоном

Готовясь к встрече, я стал читать решения суда и статьи, написанные по поводу этого дела. Объем материала был ужасающий.

29 мая 2008 года, за три дня до моей первой встречи со Стюре Бергвалем, я позвонил Яну Ульссону.

Комиссар криминальной полиции на пенсии Ян Ульссон имел за плечами свыше тридцати лет опыта работы в качестве специалиста по расследованию убийств и криминолога. Он работал заместителем начальника технического отдела стокгольмской полиции и возглавлял группу по составлению профиля преступника в Национальном полицейском управлении. Меня же более всего интересовал тот период в его карьере, когда он являлся начальником криминологической части следствия по делу об убийстве голландской четы у озера Аккаяуре и Йенона Леви в Рёрсхюттане.

Ульссон не стал скрывать, что считает Томаса Квика ошибочно осужденным и что собственноручно писал дебатные статьи об этом правовом скандале. Поскольку он к тому же сам являлся полицейским, это обеспечивало ему совершенно особое положение в пестрой компании скептиков, ставивших под сомнение виновность Квика.

Мне хотелось услышать его собственный рассказ о том, какие факты убедили его в том, что Квик осужден невинно. Он любезно нашел время для этого разговора и в свойственной ему задумчивой манере изложил более десяти обстоятельств, давших ему повод усомниться в виновности Квика. Его рассуждения касались тех двух дел, в которых он лично принимал участие. В моем понимании критика Ульссона сводилась к трем недостаткам, имевшим ранг системных ошибок.

Во-первых, следователи односторонне искали подтверждения признаниям Квика. Сведения, говорившие об отсутствии его вины, игнорировались и далее не исследовались.

Во-вторых, один и тот же прокурор возглавлял предварительное следствие по всем делам, и допрашивал Квика всегда только один следователь. После первого решения суда следователям стало почти невозможно сомневаться в словах Квика — и ситуация лишь усугублялась с каждым новым приговором. По мнению Ульссона, следователи стали «заложниками заключенного».

В-третьих, состязательность процесса означает, что процесс является битвой между прокурором и защитой. Поскольку адвокат Клаэс Боргстрём не ставил под сомнение доказательства виновности Квика, вся система дала сбой.

После двух продолжительных интересных бесед с Яном Ульссоном я прочел дебатные статьи, написанные им в разные годы. Статья в «Дагенс Нюхетер» в разделе «Дебаты» от 3 октября 2002 года заканчивается такими словами:

«Томас Квик утверждает, будто он убил всех этих людей. Обращаюсь к нему с призывом: заткни рот всем тем, кто сомневается и вселяет сомнения в окружающих. Посрами меня за то, что я дерзнул поставить под вопрос правдивость твоих слов. Все, что для этого нужно, — представить одно явное доказательство. Какую-либо часть тела, которые, по твоим словам, ты сохранял на память, какой-либо предмет, украденный тобой у жертвы. В ожидании этого я призываю прокурора поднять вопрос о пересмотре дела».

Я сам подумывал о том, чтобы предложить себя в качестве инструмента, при помощи которого Стюре Бергваль мог бы заткнуть рот Яну Ульссону, Яну Гийу, Лейфу Г. В. Перссону, Нильсу Виклунду и прочим, утверждавшим, что он все придумал. Если у Квика и вправду имелись «тайники» с припрятанными частями тел, он мог спокойно рассказать о них мне, не выдавая их полиции, что, как утверждалось, являлось психологическим барьером и не позволяло ему сообщить о местоположении трупов. Я намеревался предложить свои услуги в том, чтобы принести какой-либо предмет из его тайников, отдать его на анализ, — и все вопросы были бы сняты.

Я сидел, погруженный в эти наивные рассуждения, и тут ход моих мыслей прервал телефонный звонок. Посмотрев на дисплей, я понял, что настало время третьего разговора с Ульссоном.

— Привет, это Янне. Ян Ульссон. Я хотел сказать тебе одну вещь, которая пришла мне в голову. Своего рода совет.

— С удовольствием приму его, — сказал я.

— Ты сейчас читаешь все протоколы допросов Квика. Подумай вот о чем: случалось ли ему хоть раз сообщить какие-либо сведения, ранее неизвестные полиции? Мне кажется, ты должен обратить на это внимание.

Я поблагодарил за совет и пообещал ему следовать. Совет был очень хорош.

В тот вечер я размышлял над теми деталями, о которых Квик рассказал на допросе и которые, по утверждению полицейских, не были им ранее известны: шрам от экземы на сгибе локтя у Терезы Йоханнесен, указание на место сожжения, где были обнаружены останки ребенка, расположение ударов ножом в палатке возле Аккаяуре, уточнение дороги к тому месту, где было найдено тело Грю Сторвик, все детали убийства Томаса Блумгрена в 1964 году. И так далее…

Если «скептики» знали, каким образом Квику стали известны все эти подробности, то мне они, во всяком случае, этого не объяснили.

Отшельник

Когда санитары оставили нас вдвоем в комнате для свиданий, Стюре Бергваль поставил на стол две чашки и термос с кофе. Я выудил из кармана парочку помятых булочек из кондитерской в Сэтере. Некоторое время мы беседовали о пустяках — о моей поездке на машине из Гётеборга, о наступлении весны и прочих банальностях.

Мы поговорили о том, что Бергваль сидит в закрытом учреждении еще с тех пор, как премьер-министром Швеции был Ингвар Карлссон, а Михаил Горбачев управлял Советским Союзом! Стюре попал в Сэтер до того, как был создан первый сайт в Интернете.

— Я ни разу не разговаривал по мобильному телефону, — сказал Стюре, который из телепередач знал о том, что все теперь ходят с трубкой у уха.

— Как можно пережить такую долгую изоляцию? — спросил я. — Как ты проводишь время?

Рассказ потек легко, как река, словно Стюре давно ждал повода поведать об этом.

— Мой день начинается ровно в пять двадцать девять. Обычно я просыпаюсь сам, но все равно ставлю будильник. Потом я слушаю по радио программу «Эхо» и в пять тридцать три встаю. После выполнения утренних процедур в пять пятьдесят четыре я спускаюсь в столовую, чтобы взять кофе и кефир. Я так точен — санитары говорят, что по мне можно сверять часы!

Он откусил кусок булочки и запил его глотком кофе.

— Ровно в шесть ноль пять я звоню в звонок, чтобы меня выпустили. Ровно в шесть ноль пять! Это единственный способ выжить в такой обстановке, — пояснил он. — Я должен четко следовать своему графику. Придерживаться его всегда и во всем.

Я понимающе кивнул.

— Сегодня — две тысячи триста шестьдесят седьмой день подряд, когда я выхожу на прогулку в прогулочный дворик.

Стюре выжидательно посмотрел на меня.

— Две тысячи триста шестьдесят семь дней, — потрясенно повторил я.

— Прогулка по двору занимает ровно час двадцать минут, по маршруту в форме восьмерки. В семь двадцать пять я принимаю душ, пью кофе и читаю газеты. Затем начинается моя работа по решению кроссвордов. Я подписываюсь на множество газет со сложными кроссвордами — и ни один из них никогда не оставил нерешенным. Иногда мне требуется несколько дней, чтобы найти решение для оставшихся слов, но я всегда его нахожу. Иногда я отсылаю их в редакцию от имени кого-нибудь из персонала, чтобы не привлекать внимания, и много раз выигрывал мелкие призы, лотерейный билет или что-то в этом духе. Это для меня как работа. Кроссвордами я занимаюсь с половины девятого утра до четырех часов дня. В течение дня у меня всегда включено радио. Я слушаю только первый канал! Мои любимые передачи — «Тенденции», «Родственные связи», «Эхо дня», «Мир знаний» и «Родной язык». В шесть вечера я ухожу в свою комнату и после этого не желаю, чтобы меня беспокоили. Начинается вечерняя программа — в основном это просмотр телевизора. В двадцать один тридцать я ложусь. В десять часов я гашу свет и засыпаю.

Все обстояло именно так, как я и подозревал. Стюре Бергваль не поддерживал никаких контактов ни с одним человеком за пределами больницы. Ни с кем. И даже не общался с другими пациентами.

— Стюре, ты признался в совершении целого ряда убийств. И ты осужден за восемь из них. Ты по-прежнему придерживаешься своих признаний?

Некоторое время Стюре молча смотрел на меня, потом проговорил:

— Мои признания остаются в силе.

Мы оба задумчиво сказали «гм», обдумывая это важнейшее обстоятельство, имеющее значение для всего последующего разговора. Я рассматривал загадочного человека, сидящего передо мной.

Либо он самый ужасный серийный убийца всей Северной Европы, либо мифоман, которому удалось обвести вокруг пальца всю шведскую правоохранительную систему.

Его внешний вид не давал никаких указаний к тому, какая из этих альтернатив наиболее вероятна.

— Тебя охраняют строжайшим образом, — попытался я продолжить тему.

Стюре внимательно слушал меня.

— Клиника, кажется, на сто процентов защищена от возможных попыток побега — стальные двери, бронированные стекла, сигнализация.

Он произнес «угу», подтверждая мои слова.

— Мне интересно узнать, что бы произошло, если бы ты вернулся обратно в общество?

Теперь Стюре уставился на меня непонимающим взглядом.

— Ты снова взялся бы за старое — начал бы убивать и расчленять детей?

Его тяжелый взгляд стал еще более печальным.

— Нет-нет-нет! — Он покачал головой и застыл, уткнувшись взглядом в свои колени. — Нет, я не стал бы этого делать.

Я не сдавался.

— Так что бы произошло, если бы тебе разрешили жить в обществе — под наблюдением?

— Врачи считают, что меня надо держать здесь, в тюремной больнице…

— Я знаю, — прервал его я. — Я читал, что они пишут по этому поводу. Но я спрашиваю тебя. Ты производишь впечатление совершенно нормального человека. Ведешь себя разумно.

— Да? — спросил он на высокой ноте и улыбнулся так, словно я сморозил невероятную глупость. — А разве я не нормальный человек? — задал он риторический вопрос.

— Получается, что нет. Тебя считают самым опасным буйнопомешанным душевнобольным в Швеции. Разве ты этого не понимаешь?

Стюре не обиделся на меня, но вопрос — что бы произошло, если бы Стюре Бергваля выпустили на свободу, — остался без ответа.

Вопрос был задан не случайно.

Человек, сидевший передо мной, казался дружелюбным и деликатным. Трудно совместить эту картинку с образом жестокого садиста, серийного убийцы, которым его принято считать.

И какие же я мог сделать из этого выводы?

«Никаких», — подумал я.

Молчание было нарушено появлением санитаров 36-го отделения, которые пришли, чтобы увести серийного убийцу в его камеру.

Мы попрощались, не договорившись о новой встрече.

Дядюшка Стюре

Следующее лето я использовал для чтения материалов следствия, а заодно связался с полицейскими, которые работали по делу Квика, а также с родными и друзьями Стюре Бергваля, родственниками его гипотетических жертв и названных им сообщников. Список казался бесконечным. Многие откликались и охотно шли на контакт, но по понятным причинам сложно было установить связь с теми, кто лечил Квика в Сэтере. Мои ожидания практически равнялись нулю, когда я набрал номер домашнего телефона бывшего главврача Сэтерской больницы Йорана Чельберга.

Йоран Чельберг не пришел в восторг, когда я рассказал о своих планах сделать документальный фильм о Томасе Квике. Я уточнил, что не планирую обсуждать вопрос о его виновности, а лишь хочу осветить процесс ведения следствия и лечения. Тогда он заметно смягчился.

Казалось совершенно естественным, что дело Томаса Квика угнетало Йорана Чельберга, однако оставалось загадкой почему. Бывший главврач неодобрительно отнесся к действиям прокурора ван дер Кваста, а также самокритично высказался по поводу лечения.

— Но, как бы то ни было, обязательство сохранять профессиональную тайну делает для меня невозможным обсуждение конкретного пациента, — пояснил он.

Я спросил, как бы он отнесся к беседе со мной, если бы Стюре освободил его от обязательства сохранять конфиденциальность. Чельберг не готов был ответить сразу, но пообещал подумать над этим.

Очевидно было, что он воспринимает все это дело амбивалентно. Что-то мучило его — что-то, о чем ему очень хотелось рассказать. Но он колебался. Я почувствовал, что мой звонок поставил Йорана Чельберга перед своеобразной дилеммой.

— Я лояльно отношусь к Сэтерской судебно-психиатрической клинике и к тем, кто там работает, — проговорил он. — С другой стороны, я не хочу участвовать в сокрытии правового скандала.

«Что он такое говорит? — подумал я. — Правовой скандал?» Усилием воли я скрыл свое возбуждение. Стало быть, вот как бывший главврач Сэтерской больницы оценивал дело Томаса Квика, — правовой скандал!

Йоран Чельберг дал понять, что его тревога связана с тайм-аутом Квика. Он сообщил, что по собственной инициативе спрашивал нескольких судей о возможности пересмотреть дело Квика и услышал, что это невозможно в принципе. На этом он оставил свои попытки.

Сколько я ни ломал голову, так и не смог догадаться, какие же основания видит Йоран Чельберг для пересмотра дела.

За годы работы в качестве специалиста, проводящего журналистские расследования, я выучил одно правило — нельзя забывать о важности хронологии. Всегда надо стараться определить, в каком порядке происходили события, чтобы исключить невероятное — некоторые вещи не могли происходить одновременно — и отличить причину от следствия.

Именно педантично пересортировав свидетельские показания по поводу смерти Осмо Валло и расположив их на оси времени, я смог доказать, что версия происшедшего, представленная полицией, не подчиняется здравому смыслу. Таким же образом удалось опровергнуть обвинения против мужчины в «деле Ульфа», доказав, что он находился в другом месте в тот момент, когда якобы осуществлял сексуальные посягательства на собственную дочь. После волнений в Гётеборге также помогла сортировка во времени — на этот раз сортировка многочисленных видеоматериалов, снятых в ходе перестрелки на площади Васаплатсен, благодаря чему мы с Янне Юсефссоном смогли показать реальный ход событий.

Поэтому голова моя была переполнена размышлениями касательно следствия по делу об убийстве Йенона Леви в 1988 году. Убийство произошло на территории полицейского округа Авеста, где комиссары криминальной полиции Леннарт Ярлхейм и Вилли Хаммар провели впечатляющую работу по установлению всех событий жизни Томаса Квика в хронологическом порядке от колыбели до Сэтерской больницы.

То, что им удалось установить, можно кратко изложить следующим образом.

В 1956 году семья Бергваль переехала в квартиру по адресу Брюксгатан, 4 в Корснэсе, что в окрестностях Фалуна. Отец Уве умер в 1977 году, и с этого момента Стюре вел хозяйство и ухаживал за больной матерью Тюрой до самой ее смерти в 1983 году.

В эти годы Стюре находился на длительном больничном из-за психических расстройств и получал деньги из больничной кассы. Вместе с пенсией матери это давало возможность мало-мальски существовать. Он много общался с братьями и сестрами и их семьями, был очень привязан к племянникам. Дома он плел традиционные коврики из полосок ткани, вел хозяйство и общался с матерью и ее подругами.

Жизнь Стюре Бергваля, кажется, пошла в гору, когда в августе 1982 года он вместе с братом Стеном-Уве открыл табачный магазинчик в Фалуне. Год спустя умерла их мать. Стюре остался в родительском доме один.

У магазинчика по вечерам болтались подростки, особенно часто там ошивался одиннадцатилетний мальчик, которого мы условно назовем Патриком Улофссоном. Он начал помогать Стюре в мелких делах и охотно ухаживал за его собакой — шотландским дирхаундом по кличке Пейа. Таким образом, Стюре вскоре подружился со всей семьей Улофссонов.

В 1986 году магазин братьев Бергваль закрылся, и Стюре остался без работы. Он открыл киоск на площади Дроттнингсплан в Грюксбу с новым партнером — мамой Патрика, Маргит Улофссон.

Новый киоск вскоре сделался местом встреч для местных подростков, которые все чаще стали собираться дома у Стюре. Тогда же Стюре начал учиться в автошколе, и 27 марта 1987 года ему с немалыми проблемами удалось получить права. Его первой машиной стал красный «Вольво ПВ» 1965 года выпуска. Популярность Стюре еще более возросла, когда он на своей двадцатидвухлетней машине начал организовывать поездки в Стокгольм на концерты знаменитостей хард-рока. Бергваль свозил мальчишек на концерты «Кисс», «Айрон Мэйден», «W.A.S.P.».[17]

Если раньше Стюре довольствовался деньгами из больничной кассы, то теперь он стал владельцем магазина. В те годы его часто приглашали выступить ведущим лотереи или распространителем газет, и, по словам очевидцев, он пользовался большим уважением у клиентов, товарищей по работе и работодателей.

Патрик Улофссон проводил все больше времени в доме Стюре, временами жил у него с согласия родителей. Связь между Стюре и семьей Улофссон настолько окрепла, что Стюре отмечал с ними Рождество.

Однако история закончилась катастрофой. Супруги развелись, между госпожой Улофссон и Стюре пробежала кошка, киоск обанкротился, а Патрик ушел из родительского дома. Последняя точка в жизни Стюре в Грюксбу была поставлена в тот момент, когда экономическая ситуация Стюре и Патрика вынудила их совместно ограбить банк «Гутабанкен».

Это ограбление было непостижимо по своей глупости: Стюре являлся клиентом этого банка, находившегося в соседнем доме рядом с его бывшим табачным магазином. Утром 14 декабря 1990 года грабители ворвались в дом главного бухгалтера банка и взяли его семью в заложники. Они замаскировались при помощи маски Деда Мороза и черной шапки. На всякий случай Стюре говорил с финским акцентом, о чем через некоторое время забыл. Разумеется, обоих легко опознали, и они были задержаны сразу после ограбления.

Патрику уже исполнилось восемнадцать, поэтому его приговорили к тюремному заключению на срок три с половиной года. Стюре подвергли судебно-психиатрической экспертизе и приговорили к принудительному лечению в Сэтерской судебно-психиатрической клинике. Там он с тех пор и находился — за исключением тех дней, когда ему предоставляли краткий отпуск, чтобы съездить в Стокгольм, Хедемуру и другие города в Даларне и Норрланде.[18]

Однако мое внимание привлек период, предшествовавший ограблению.

Во время продолжительных допросов подростки рассказывали, как Стюре строил для них футбольные ворота, организовывал квесты, готовил попкорн. В течение некоторого времени Стюре снимал дачу, где мальчики частенько ночевали целой компанией. Однако он никогда и ни при каких обстоятельствах не приставал к ним — никто из мальчиков даже не подозревал о гомосексуальной ориентации Стюре. Однажды несколько человек собрались у него дома, чтобы посмотреть ужастик. Когда стало совсем страшно, Стюре взял одного из мальчиков за руку. По дороге домой они обсуждали это событие.

— Странно, когда взрослый мужик держит за руку тринадцатилетнего пацана, — удивлялись они.

Длительные и невинные отношения с подростками в Грюксбу никак не согласовывались с образом серийного убийцы, который маниакально насиловал, осквернял, убивал и расчленял мальчиков.

Я связался с парнями из Грюксбу и встретился с одним из них лично. Ни один из них не мог связать образ Томаса Квика с тем Стюре, которого они, как им казалось, так хорошо знали.

Переполненный разнообразными мыслями, я снова отправился в конце августа в Даларну встретиться со Стюре.

По пути туда я остановился у здания суда города Фалун, чтобы полистать протоколы следствия по делу об убийстве Грю Сторвик. Перевернув страницу, я почувствовал нечто похожее на удар в солнечное сплетение, когда увидел первую фотографию ее тела, снятую экспертами. Убийца небрежно выкинул тело жертвы на замусоренную парковку. Еще почти девичье обнаженное тело лежало лицом на асфальте. Убийца не удовлетворился тем, чтобы убить Грю, — он еще и выставил ее, беззащитную, на всеобщее обозрение.

Фотография произвела на меня неожиданное впечатление. Я был подавлен, смущен и сбит с толку увиденным. Внезапно мне открылась та серия неописуемых трагедий, о которых говорилось в признаниях Квика, — вне зависимости от того, виновен он в них или нет.

Если Квик осужден невинно, то приговоры суда дали амнистию всем настоящим убийцам, которые сотворили все это с Грю Сторвик и другими жертвами.

Именно это говорил мне Лейф Г. В. Перссон, но смысл его слов дошел до меня лишь сейчас. Я снова посмотрел на снимок Грю в материалах дела. Он был сделан 25 июня 1985 года. На дворе стояло 28 августа 2008 года — через год и десять месяцев выходит срок давности по этому убийству.

Через 660 дней убийца — если это кто-то другой, а не Томас Квик, — ускользнет безнаказанным.

Сэтерская больница, 28 августа 2008 года

Едва мы со Стюре уселись, я поспешил спросить его, что он думает о времени в Грюксбу.

— Когда я читаю протоколы допросов парней из Грюксбу и других людей, которые знали тебя тогда, у меня создается впечатление, что это был очень счастливый период в твоей жизни.

— Да, это было чудесное время, — подтвердил Стюре. — Пожалуй, самое лучшее в моей жизни.

Стюре поведал о различных эпизодах, предаваясь счастливым воспоминаниям, — о собаках, которые были у них с Патриком, о встрече Рождества с семейством Улофссон.

— Но все это закончилось печально, — напомнил я ему.

— Да, просто ужасно! — проговорил Стюре, нервно потирая руки.

— А каково было семье Патрика, — продолжал я. — Ты втерся к ним в доверие и нанес такой страшный удар. Разве не так?

Стюре кивнул. Долго молчал. Я видел, как он размышляет. Внезапно он закрыл лицо руками и разрыдался так, что затрясся всем телом.

— Прости меня, но это так страшно, что просто невыносимо об этом думать, — выдавил он из себя между всхлипываниями.

Пожалуй, я никогда раньше не видел, чтобы зрелый мужчина так безудержно рыдал. Как ребенок. Это было и трогательно, и жутко.

Я испугался, что разрушил все, что мне удалось за это время построить, но вскоре Стюре взял себя в руки, вытер слезы и подошел к запертой двери.

— Подожди меня, я сейчас вернусь, — произнес он и нажал на кнопку.

Вскоре появился санитар и выпустил его. Через пару минут Стюре вернулся с жестяной коробкой, где лежали сотни фотографий его детства, молодости и взрослой жизни. Мы долго сидели и перебирали их. На многих снимках Стюре позировал или строил рожи в камеру.

Во мне заговорил телепродюсер, и его волновал один-единственный вопрос — как уговорить Стюре одолжить мне это сокровище?

На одной из фотографий я увидел женщину лет тридцати пяти. Сидя в кухне, она улыбалась в объектив. Стюре поднес снимок к моему носу.

— Странное дело. Это единственная женщина, с которой я когда-либо занимался сексом, — проговорил он.

В его голосе мне почудились нотки гордости.

— Единственная? — изумленно переспросил я. — Точно?

— Да. Только с ней. На то были особые причины, — загадочно пояснил он.

Много позднее я узнал, что это за «особые причины». Дело в том, что в какой-то период жизни Бергваль мечтал о собственных детях и размышлял о том, что, возможно, сможет жить с женщиной, несмотря на свою ориентацию. Однако ничего не вышло.

Для меня же снимок и то, что рассказал Стюре, имели совершенно иное значение. «Грю Сторвик, — подумал я. — Проститутка из Норвегии, убитая и выброшенная на парковке. В ее теле была обнаружена мужская сперма. Женщина на фото — не Грю Сторвик! С которой, по твоим утверждениям, ты совершил половой акт, перед тем как ее убить».

Почему Стюре поведал мне такую интимную подробность? Проговорился? Или сознательно пытался навести на эту мысль? Нет, мы никогда не беседовали о Грю Сторвик или других убийствах — откуда ему знать, что мне известно о его признании в сексуальной связи с норвежкой? Вот такие мысли крутились у меня в мозгу, пока мы продолжали рассматривать снимки.

Когда время моего визита почти подошло к концу, я чуть рассеянно спросил:

— Ты не мог бы дать мне на время несколько своих фотографий?

— Конечно, — кивнул мой собеседник. — С удовольствием.

Я ограничился пятью: Стюре в своем киоске, Стюре и парни во время поездки на рок-концерт, Стюре, с ужасом глядящий в свой пустой бумажник, Стюре за кухонным столом, Стюре, позирующий возле дачи семьи Улофссон, где якобы был убит Йенон Леви.

То, что Стюре дал мне эти снимки, было жестом доверия. Уходя, я знал, что Стюре будет участвовать в съемках моего документального фильма. Тем или иным образом.

Находка

Итак, конец лета 2008 года. И Губб Ян Стигссон, и Лейф Г. В. Перссон были очень мной недовольны.

— Если ты еще не понял, в чем тут дело, то у тебя точно в башке одна капуста! — сердито проговорил Перссон.

Стигссон тоже считал меня умственно отсталым — раз я еще не понял, что Квик как раз и есть тот серийный убийца, которым его провозглашают решения суда.

— Возьми, к примеру, убийство Терезы Йоханнесен. Терезе было девять лет, когда она пропала из жилого квартала Фьель в Норвегии третьего июля тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Семь лет спустя Квик признается в убийстве. Сидя в Сэтерской больнице, он может подробно описать Фьель, показывает полиции дорогу туда, рассказывает, что в восемьдесят восьмом году там находился банк, знает, что балконы домов перекрасили, — все сходится! Он рассказывает, что тогда во дворе строили детскую площадку и что в стороне валялись доски. Откуда Квик мог все это знать? — задал он риторический вопрос.

— Ну, если то, что ты говоришь, соответствует действительности, то он, по крайней мере, побывал на том месте, — согласился я.

— Именно! — воскликнул Стигссон. — А затем привел полицейских в лесной массив, в котором убил девочку и спрятал тело. Там обнаружились фрагменты костей, принадлежавших человеку в возрасте от восьми до пятнадцати лет. На одном из обломков кости виднелся след от пилы! Томас Квик показал, где он спрятал полотно от ножовки, соответствующее выемке в кости. — Стигссон покачал головой. — И после этого они утверждают, что нет никаких доказательств! Это убийственные доказательства, как написал канцлер юстиции Йоран Ламберц, проанализировав все решения суда по делу Квика.

— Да, звучит очень убедительно, — сказал я.

У Губба Яна Стигссона был такой радикальный, непримиримый и однобокий взгляд на Томаса Квика, что я избегал спорить с ним. Однако я все же испытывал некоторую благодарность к нему. За счет своих знаний он стал для меня ценнейшим собеседником и к тому же щедро делился материалами из объемистого дела. Один раз скопировал для меня все триста статей, которые написал о данном деле.

Но его главной заслугой стало то, что он замолвил за меня словечко среди своих единомышленников — Сеппо Пенттинена, Кристера ван дер Кваста и Клаэса Боргстрёма. Не знаю, с кем и о чем говорил Стигссон, но его связи открыли передо мной многие двери.

Пенттинен не отверг меня, когда я позвонил ему, несмотря на свою большую подозрительность по отношению к журналистам, желающим поговорить о Томасе Квике. Он однозначно заявил, что не намерен давать интервью, — этого он вообще никогда не делал, однако прислал материалы, которые мне, с его точки зрения, следовало прочесть, в том числе свою собственную статью «Взгляд следователя на загадку Томаса Квика» в «Скандинавской криминальной хронике» от 2004 года, где он среди прочего пишет: «Чтобы осветить уровень доказательств, легших в основу обвинительного приговора, можно привести дело об убийстве Терезы Йоханнесен из Драммена в качестве типичного примера».

Ван дер Кваст также особо отметил следствие по делу об убийстве Терезы, утверждая, что в этом деле доказательства против Квика наиболее веские. И если Стигссон, Пенттинен и ван дер Кваст были совершенно единодушны, то у меня не оставалось сомнений в том, за какое дело взяться, чтобы досконально изучить его тонкости и понять, обоснованы ли утверждения о правовом скандале.

Томас Квик сообщил о своих жертвах такие подробности, которые могли быть известны только полиции и преступнику. Иногда он также упоминал детали, неизвестные полиции. Так написано в обвинительном приговоре суда.

В отдельных случаях оставалось необъяснимым, откуда он мог знать, что некоторые убийства вообще имели место. Это касалось в первую очередь норвежских убийств, о которых шведские средства массовой информации практически не писали. Как мог Томас Квик, сидя в Сэтерской больнице, рассказывать, например, об убийстве Грю Сторвик и Трине Йенсен? И как он мог указать дорогу к уединенным местам, где были найдены их тела?

Мне показалось, что те, кто сомневался в правдивости заявлений Квика, слишком легко сбросили со счетов содержание его рассказов. Некоторые из так называемых «уникальных сведений» Квика можно было объяснить, другие так и оставались загадкой после того, как я детально изучил материалы следствия.

Квик сообщал о повреждениях, нанесенных жертвам, излагал детали о месте преступления, одежде и личных вещах жертв, о которых, похоже, не говорилось в СМИ.

Откуда Квик вообще мог узнать о том, что девятилетняя девочка по имени Тереза пропала во Фьеле в июле 1988 года? Суд Хедемуры осознал важность этого вопроса и рассмотрел его.

В решении по делу об убийстве Терезы суд пишет: «Та информация о событии, которую Квик мог получить через СМИ, как стало известно в суде, являлась весьма ограниченной». Сам Квик дал показания по этому поводу. «Он не помнит, чтобы читал что-нибудь об этом до того, как сделал свое признание», — записано в решении суда.

Общий объем материалов по делу Томаса Квика составляет более 50 000 страниц. Я решил расположить на оси времени то, что касалось Терезы Йоханнесен, и уселся читать протоколы допроса и документы тех времен, когда Квик начал рассказывать о ее исчезновении. Как вообще они со следователем вышли на тему Норвегии?

В материалах следствия я нашел отчет о том, что Квик общался с норвежским журналистом Свейном Арне Хаавиком. Поначалу Томас Квик не вызвал к себе никакого интереса в Норвегии, но в июле 1995 года Хаавик написал ему письмо, где сообщил, что работает в крупнейшей норвежской газете «Верденс Ганг», которая только что опубликовала большую серию статей о Томасе Квике. Теперь Хаавик просил об интервью с серийным убийцей.

В полицейском отчете сказано:

«Вскоре после этого Томас Квик позвонил Хаавику и попросил его прислать все газеты, в которых говорится о нем и его убийствах в Норвегии.

Хаавик выслал Томасу Квику выпуски газеты от 6, 7 и 8 июля 1995 года».

Серия статей открывается материалом на три полосы от 6 июля 1995 года. Вся первая полоса занята судьбоносной фотографией Томаса Квика, глядящего прямо в объектив.

«Шведский серийный убийца признается: Я УБИЛ МАЛЬЧИКА В НОРВЕГИИ».

На развороте Томас Квик позирует в футболке, джинсах, сандалиях и белых носках. Репортеры повествуют о его «зверских убийствах» и раскрывают тайну: «В обстановке полной секретности шведская и норвежская полиция в течение нескольких месяцев расследовала убийство мальчика в Норвегии».

— Я могу подтвердить, что часть нашего расследования связана с норвежским мальчиком, о котором Квик рассказывает, будто лишил его жизни. Проблема заключалась в том, чтобы установить личность погибшего, но у нас есть свои соображения, что это за мальчик, — говорит главный прокурор Кристер ван дер Кваст на страницах «Верденс Ганг».

На следующий день серия статьей продолжается. Теперь Квик рассказывает, что мальчику, которого он убил в Норвегии, было «лет 12–13, он ехал на велосипеде».

Серия завершается 8 июля большой статьей под заголовком «Здесь исчезли вероятные жертвы Квика». Снимок, занимающий половину газетной страницы, изображает лагерь для беженцев в Осло, а на небольшой фотографии во врезке видны два африканских парнишки.

«Из этого заброшенного лагеря для беженцев в Скуллерудсбаккен в Осло предположительно исчез мальчик, в убийстве которого сознался серийный убийца Томас Квик.

В марте 1989 года два мальчика шестнадцати и семнадцати лет бесследно исчезли из приюта Красного Креста для одиноких несовершеннолетних».

Стало быть, когда Квик в первый раз упомянул Норвегию, речь шла об убийстве мальчика. Но откуда взялись эти сведения?

Я стал пролистывать материалы следствия обратно и обнаружил, что в ноябре 1994 года Квик рассказал Сеппо Пенттинену о темноволосом пареньке лет двенадцати славянского происхождения, которого называл «Душунька». Мальчик в его сознании был связан с Линдесбергом и норвежской деревушкой, которая, по его словам, называется «Мюсен».

Пенттинен обратился в полицию Норвегии и спросил, числится ли у них пропавший мальчик, соответствующий описанию Квика. Такого мальчика у них не нашлось, однако норвежские коллеги послали информацию о двух подростках 16–17 лет, искавших политического убежища, которые пропали в Осло.

После статьи в «Верденс Ганг» эти сведения стали предсказанием, которое обязано было сбыться.

После долгого периода намеков и недомолвок Квик в феврале 1996 года признался Пенттинену, что он убил двух африканских мальчиков в Осло в марте 1989 года. Пенттинен тут же стал готовить поездку в Норвегию.

В последующих допросах я прочел, что Квик отрицает, будто узнал о норвежских убийствах из газет, хотя есть доказательства того, что он заказал и получил всю серию статей в «Верденс Ганг». Он утверждает также, что не видел фотографий пропавших мальчиков-беженцев.

Я с абсолютной уверенностью мог констатировать следующее.

Квик активно искал информацию о возможных убийствах в Норвегии, он использовал сведения, полученные во время допросов, а потом солгал, что не получал никакой информации о преступлениях.

В серии статей, присланных Квику из Норвегии, содержались и еще кое-какие ценные сведения. Рядом с основной статьей виднелась небольшая заметка, где «Верденс Ганг» размышляла над тем, не замешан ли Квик в деле, ставшем самой обсуждаемой криминальной загадкой Норвегии.

«Тереза Йоханнесен пропала из района Фьель в Драммене 3 июля 1988 года. Исчезновение послужило началом самого крупномасштабного расследования в истории Норвегии.

Квик утверждает, что в этот период он совершал убийства в Норвегии».

В заметке не содержится никаких подробных описаний самой Терезы или Фьеля, однако приводится целый ряд важнейших данных: имя девочки, а также время и место ее исчезновения.

Доказано, что Томас Квик имел доступ к этой информации в конце июля 1995 года, и потому неудивительно, что он на первом допросе смог рассказать: Терезе было девять лет и она пропала из Фьеля летом 1988 года.

Однако с теми вопросами, которых не касалась статья в «Верденс Ганг», дело пошло куда хуже.

Как и во многих других случаях, признание Квика в убийстве Терезы Йоханнесен началось на сеансе психотерапии. В его сознании «всколыхнулось множество событий», как пишет Биргитта Столе, о которых она должна сообщить. Квик рассказывал бессвязно, и «Столе охарактеризовала ситуацию английским словом twisted[19]», — отметил у себя Пенттинен.

В среду 20 марта 1996 года рассказ, по замыслу участников, должен был быть изложен целиком. Биргитта Столе и Томас Квик пришли к девяти часам в музыкальный зал Сэтерской больницы, где их уже ждали Сеппо Пенттинен и инспектор криминальной полиции Анна Викстрём.

Пенттинен попросил Квика описать район Фьель.

— Я вижу дома, — проговорил Квик. — Там нет высотных зданий, в основном коттеджи.

Возможно, само название «Фьель» дало Квику неверные ассоциации, поскольку он описывает место как деревенскую идиллию с неплотной коттеджной застройкой, — возможно также, злую шутку сыграло с ним норвежское слово «район» — bydel.[20] Он говорит, что приехал туда по гравиевой дороге.

— Это маленький населенный пункт, — уточняет Квик на допросе.

На самом же деле Фьель — типичный «бетонный» район 70-х с высотными домами, развязками, торговым центром и населением 5000 человек на ограниченной площади.

Квик говорит все тише, под конец переходит на шепот:

— Это так тяжело, черт подери!

Если Пенттинен на момент допроса знает, насколько плохо описание Квика согласуется с реальностью, то он умело это скрывает. Он продолжает задавать вопросы.

Пенттинен: Ты знаешь, в какое время суток все это происходило?

ТК: Где-то около полудня.

Пенттинен: Что для тебя означает «около полудня»?

ТК: Ну, это в середине дня.

Пенттинен: Ты помнишь, какая была погода?

ТК: Погода довольно хорошая, облака стоят высоко. Лето…

Тереза пропала двадцать минут девятого вечера. А утверждения Квика о хорошей летней погоде никак не соответствуют тому, что как раз в то время, когда пропала девочка, на Фьель обрушилось рекордное за последние десять лет количество дождей.

После допроса Сеппо Пенттинен еще раз повторяет данные, приведенные Квиком, о внешности и одежде Терезы:

«Он утверждает, что у нее светлые волосы до плеч, развевающиеся, когда она бежит. На ней брюки и, возможно, куртка. Позднее он сообщает на допросе, что помнит что-то розовое и что у него остались воспоминания о футболке с пуговицами. На ней трусики в цветочек. У нее на руке часы, и Квик говорит, что ремешок узкий с простой пряжкой и что у него осталось воспоминание о розовом или светло-зеленом в связи с часами».

Невероятно, но факт — все эти данные совершенно неверны, и можно с уверенностью говорить о том, что Квик попал пальцем в небо, как утверждали скептики.

В изначальном полицейском расследовании по поводу исчезновения Терезы большое внимание уделялось словесному портрету девочки, в котором подробно описывались все детали и ее одежда. В деле имеется и последняя фотография.

Девочка на цветной фотографии стоит у кирпичной стены и смело смотрит прямо в камеру. Волосы у нее черные, как воронье крыло, кожа смуглая, глаза темно-карие. Счастливая улыбка обнажает отсутствие двух передних зубов.

Квик рассказал также о больших передних зубах Терезы. Может быть, они успели вырасти с того момента, когда был сделан снимок?

Я позвонил Ингер-Лисе Йоханнесен, матери Терезы, и она сказала, что зубы у нее даже не начали расти.

Описание блондинки в рассказе Томаса Квика — всего лишь стереотипное представление о норвежской девочке, версия наугад, имеющая большие шансы на удачу — со статистической точки зрения. Но все оказалось совсем не так, кроме тех данных, которые Томас Квик прочел в маленькой заметке в «Верденс Ганг».

Побочный след

Вечером 23 апреля 1996 года небольшой эскорт полицейских машин въехал через Эребру и Линдесберг по трассе Е 18 в маленький поселок Эрье на Свенсвейен в направлении Осло. В белом микроавтобусе на среднем сиденье рядом с полицейским Сеппо Пенттиненом восседал Томас Квик.

Цель поездки заключалась в том, чтобы Квик показал, где и как он убил двух африканских мальчиков-беженцев и девятилетнюю Терезу Йоханнесен.

Сведения, которые сообщил Квик, полностью соответствовали описанию двух мальчиков, пропавших из приюта Красного Креста для беженцев на окраине Осло. По пути в Норвегию он указал дорогу туда. До поездки он нарисовал здание — деревянный дом с некоторыми уникальными деталями декора. При подъезде к месту выяснилось, что дом выглядит именно так, как на его рисунке.

Квик указал дорогу к местечку Мюсен, где якобы был убит один из мальчиков. Тела мальчиков Квик затем увез с собой в Швецию, где каннибализировал своих жертв, прежде чем зарыть их в Линдесберге.

Инспектор криминальной полиции Тюре Нессен рассказал мне, как Томас Квик и следователи отправились к футбольному полю Линдесберга. Там криминологи оцепили и стали раскапывать большой участок, указанный Квиком. Пес Зампо, натренированный на поиск трупов, также пометил это место. Когда, несмотря на это, никаких частей тела обнаружить не удалось, Квик заявил, что он ошибся и что надо искать у футбольного поля Гульдсмедсхюттан. Несмотря на упорные раскопки и помощь служебных собак, на этом месте также ничего обнаружить не удалось.

Пока раскопки в Гульдсмедсхюттан шли полным ходом, произошло нечто из ряда вон выходящее: Тюре Нессен получил сообщение, что обе жертвы, останки которых ищут полицейские, живы и здоровы. Оба перебрались из Норвегии в Швецию, где один из них поселился. Второй же проживает в Канаде.

Два из трех норвежских убийств Томаса Квика внезапно испарились, однако расследование третьего велось с удвоенной энергией. И после двух лет следствия и двадцати одного допроса о Терезе Йоханнесен, во время которых Квик менял свой рассказ бесчисленное количество раз, его знания об убийстве были сочтены столь исключительными, что суд Хедемуры признал его виновным.

С моими познаниями в психологии свидетельских показаний и после открытия вклада журналиста Свейна Арне Хаавика как источника информации я осознал, что свидетельства Квика недорого стоят. Между тем оставались другие доказательства: указание на место в лесу Эрьескуген, обломки костей…

Настало время совершить поездку в Драммен, так что я позвонил следователю Хокону Грёттланду и напросился в гости.

— Ждем, — заверил он.

Следственный эксперимент в Эрьескугене

В сентябре 2008 года мы с оператором Ларсом Гранстрандом пересекли границу в том самом месте, что и следователи по делу Квика по пути в Норвегию двенадцатью годами раньше.

В полицейском участке Драммена мы встретились с Хоконом Грёттландом, который участвовал во всех следственных экспериментах с Квиком в Норвегии.

— Он не такой, как мы, — он не рационален и не логичен, — сказал Грёттланд.

Далее он пояснил, с какими трудностями сталкивались следователи в работе с Томасом Квиком.

— Квик говорит «да» и одновременно мотает головой. Он говорит «слева», а подразумевает «справа». Не самая легкая задача — интерпретировать слова Томаса Квика.

Сам он совсем его не понимал, пожаловался Грёттланд. А вот Сеппо Пенттинен и Биргитта Столе понимали, что имеет в виду Квик.

Хокон Грёттланд участвовал в следствии по делу об исчезновении Терезы Йоханнесен с самого начала, с июля 1988 года. Затем он входил в норвежскую группу полицейских, занимавшихся Томасом Квиком. Грёттланд был уверен, что тот убил Терезу Йоханнесен.

— Что тебя так в этом убедило? — поинтересовался я.

— Представь себе, что Квик сидит в закрытой больнице в Швеции и рассказывает подробности про Терезу, Фьель и Эрьескуген. А потом мы выезжаем туда и проверяем — все сходится!

Я согласился, что это трудно объяснить иным способом, нежели признанием вины Квика.

Грёттланд отвез нас во Фьель, где проживала со своей мамой Тереза. Мы проехали мимо торгового центра и того видеомагазина, куда Тереза отправилась в тот день, чтобы купить сладостей на 16 крон и 50 эре, лежавших у нее в кармане. Грёттланд припарковал машину и указал нам на большой газон, за которым высился длинный многоэтажный дом — Лауриц Хервигсвей, 74. Грёттланд указал на окна на шестом этаже.

— Вон там она жила. А вот здесь стоял Квик, когда Тереза возвращалась, — сказал Грёттланд и махнул рукой на склон, спускающийся вниз к дороге, по которой мы только что приехали. — Здесь он схватил ее.

Я посмотрел на дом и насчитал восемь этажей. Тридцать пять больших окон на каждом.

Стало быть, Томас Квик украл Терезу под обзором 280 окон и на глазах у матери, которая сообщила, что стояла на балконе и высматривала ее.

— Боже мой, это все равно что украсть ребенка на футбольном поле на виду у полных трибун, — шепнул мне на ухо фотограф.

Никто никогда не наблюдал Томаса Квика на месте преступления или рядом с жертвами тех тридцати убийств, в которых он признался. Он ни разу не оставлял следов. Из этого я мог заключить, что он соблюдал предельную осторожность.

Как уже было сказано выше, во время следствия по делу об исчезновении Терезы полиция допросила 1721 человека, однако ни один из них не видел ничего такого, что указывало бы на Квика. Ни одно из 4645 добровольных обращений в полицию не соответствовало образу Томаса Квика. Я посмотрел на балкон Терезы и констатировал, что все происходило при открытом занавесе.

— Затем он ударил ее головой о камень на склоне, сходил за машиной и погрузил девочку в багажник, — пояснил Грёттланд.

— Но ведь это было невероятно рискованно! — воскликнул я.

— Да, ясное дело, — ответил комиссар.

На следующий день я встретился с коллегой Грёттланда, Оле Томасом Бьеркнесом, который также участвовал в следствии по делу Квика. Он показал мне церковь в Хэрланде, где Квик якобы убил Терезу. Затем мы отправились в лес Эрьескуген и проехали несколько километров по тряским лесным дорогам, прежде чем прибыли в то место, где Квик отделался от тела девочки.

Бьеркнес преподавал в Норвежской полицейской академии. В тот день он как раз читал лекцию о следствии по делу Квика, и у него случайно оказались с собой три видеокассеты из норвежских следственных экспериментов с Томасом Квиком. Тщательно стараясь скрыть свой интерес, я спросил, можно ли посмотреть эти записи.

К моему большому удивлению, Бьеркнес протянул мне кассеты. Я взял вожделенные коробки с надписью VHS и поклялся, что он получит их назад до моего отъезда из Норвегии.

В тот же вечер я разыскал в Драммене телепродюсерскую компанию и с величайшим трудом уговорил ее сотрудников одолжить мне на одну ночь оборудование для копирования видео. В восемь вечера, сидя в номере отеля, я взялся за дело. На трех кассетах содержалось около десяти часов материала, и мне приходилось каждый час менять кассету на том аппарате, при помощи которого я копировал записи.

Самые интересные записи были сделаны камерой, направленной на лицо Квика в салоне машины, в то время как другая камера снимала через лобовое стекло. На экране можно было видеть Квика и частично Сеппо Пенттинена, сидящего справа от него, тогда как дорога показывалась в маленьком вставном окошке слева.

Глаза Квика неконтролируемо вращаются, то сходясь у переносицы, то глядя в одну точку безумным взглядом. Зрелище, поражающее воображение и исключительно неприятное. Томас Квик, которого я видел в этих записях, казался совсем другим человеком, чем тот, с кем я общался в Сэтерской больнице всего неделей раньше. Меня заинтересовал вопрос, что же могло вызвать такое изменение личности. Его манера говорить тоже была совершенно иная.

Чтобы не заснуть, я заставил себя просмотреть весь фильм во время копирования. Местами там ничего не происходило, и смотреть на экран было убийственно скучно. Поездки на машине, где за полчаса никто не проронил ни слова, или такие фрагменты, когда оператор отложил камеру, не выключая, и она продолжала снимать автомобильное сиденье. Однако поскольку я копировал, то не мог перемотать вперед и вынужден был отсмотреть каждую минуту.

Стрелки часов на стене моего номера перешли далеко за полночь, и я вставил в аппарат очередную кассету.

На этот раз снимает ручная камера в машине, едущей позади автомобиля Квика. Квик велит машинам остановиться, но камера продолжает снимать. В записи слышно, как один из санитаров заглядывает в автомобиль Квика и предлагает ему лекарство.

Санитар: Можешь проглотить ксанор?

ТК: Угу.

Санитар: Сможешь принять его без воды?

ТК: У меня… Кока-кола…

В записи Томас Квик говорит медленно и тягуче, словно ему сложно выговаривать слова.

Санитар: Вот, положи в рот. Одной достаточно? Может, сразу примешь еще одну?

ТК: Да, можно…

Ответ Томаса Квика — нечто среднее между речью и плачем, звук, издаваемый человеком, которому очень-очень плохо.

Я слышу, как Томас Квик принимает еще одну таблетку, и поездка продолжается.

Препарат ксанор — успокаивающее средство из класса бензодиазепинов, отнесенное к разряду наркотических препаратов, печально известное тем, что вызывает мощную зависимость и дает множество серьезных побочных эффектов.

То, что я сейчас увидел, окончательно убедило меня: Томас Квик не просто выглядит пьяным, а действительно находится в состоянии сильного наркотического опьянения. Тут я вспомнил слова Йорана Чельберга. Может быть, именно это он имел в виду — Квику давали столь сильнодействующие лекарства, что есть основания сомневаться в достоверности его признаний? Я стал смотреть дальше с неослабевающим интересом. Усталость как рукой сняло.

И вновь я поменял кассету. Теперь Томас Квик сидит в первой машине кортежа, состоящего из четырех-пяти автомобилей, направляющегося в Эрьескуген. Он ведет за собой длинную процессию, состоящую из прокурора, следователя, адвоката, психотерапевта, мнемоэксперта, нескольких водителей и санитаров, а также большого количества шведских и норвежских полицейских. Квик заранее сообщил, что покажет карьер, где захоронено тело Терезы. Карьер расположен в Эрьескугене — он знает дорогу.

Кортеж едет на восток по трассе Е18 в сторону Швеции, и Квик жалуется, что вдоль дороги постоянно появляются дома. Он говорит, что это очень раздражало его в тот раз, когда он убил Терезу. В конце концов ситуация становится критической. Указатели предупреждают о приближении шведской границы, а Квик четко указал, что тело зарыто в Норвегии.

ТК: Мы приближаемся к границе, и я должен найти дорогу, до того как…

Пенттинен: До того, как мы подъедем к границе?

ТК: Да.

Пенттинен: Именно как ты описывал раньше.

ТК: Да.

Пенттинен: Ты узнаешь это место, Томас?

ТК: Да.

Место, которое, по утверждению Томаса, он узнает, — это церковь Клунда. После долгих переговоров организаторы поездки решают свернуть на лесную дорогу, ведущую вправо. Там стоит шлагбаум, и Квик заявляет, что и в прошлый раз он там стоял, «но через него легко было проехать».

Однако следователь Пенттинен сомневается, правильный ли путь они выбрали, и переспрашивает, действительно ли описанное Томасом место находится на этой дороге.

ТК: Там должно быть плоское место… типа того, что… И потом еще такое, как будто там раньше было что-то вроде… мне и на допросе было трудно это объяснить… Откуда берут гравий…

Пенттинен: Карьер?

ТК: Да.

Автомобильный кортеж продолжает свой путь по лесной дороге, которая оказывается очень длинной. Машины трясутся по ней. Километр за километром. Уже совершенно ясно, что эта дорога для лесозаготовочных машин вряд ли приведет к карьеру.

Квик сказал, что по церкви можно будет сориентироваться, какое расстояние нужно проехать, но церковь давно уже скрылась из виду.

ТК: М-м. Мне кажется, что… что мы очень далеко заехали в лес по сравнению с тем, какие у меня остались воспоминания о той поездке.

Пенттинен: Так. Мы заехали слишком далеко — или как?

ТК: Я не знаю.

Квик говорит, что «ориентиры вдоль дороги были», и поездка продолжается. Я замечаю, что Квик что-то бормочет, едва ворочая языком. Он говорит, что ему тяжело ехать. Через некоторое время он начинает жестикулировать.

Пенттинен: Ты машешь рукой. Что ты имеешь в виду?

ТК: Не знаю.

Пенттинен: Едем дальше?

ТК: Да, едем дальше. Лиса должна быть красная.

Пенттинен: Я не слышу, что ты говоришь.

ТК: Лиса должна быть мертвая.

Пенттинен: Листья?

ТК: Еврейский мальчик.

Пенттинен: Еврейский мальчик должен быть мертвым?

Томас Квик, кажется, погрузился в свой мир, и Пенттинен обеспокоен.

Пенттинен: Томас, ты меня слышишь?

ТК: Угу.

Однако Томас на самом деле где-то совсем в другом месте.

Пенттинен спрашивает снова: «Ты меня слышишь, Томас?»

Квик снова выдавливает из себя «угу».

Пенттинен: Мы подъехали к развилке. Ты должен решить, куда нам дальше ехать, Томас. Вправо? Ты киваешь вправо.

Машина сворачивает вправо.

Пенттинен: Здесь дорога отходит влево.

ТК: Еще немного вперед.

Пенттинен: Едем дальше?

ТК: Угу.

Пенттинен: Прямо вперед.

ТК: Мы можем ехать, пока ты не… чтобы мы могли…

Пенттинен: Развернуться?

ТК: Угу.

Замедленная речь Томаса Квика теперь сменилась одними «угу», и вскоре он вообще закрывает глаза.

Пенттинен: Ты закрыл глаза. Как у тебя дела?

ТК: Остановитесь. Приехали.

Караван останавливается. Квик сидит молча, сомкнув веки. Территория, где остановилась машина, никоим образом не соответствует его описанию, данному раньше. Здесь нет открытого пространства, тем более карьера. Минивэн остановился на середине длинного спуска в норвежском лесу посреди сильнопересеченной местности.

Квик, выйдя из машины, поднимается на холм, за ним следуют Сеппо Пенттинен, Биргитта Столе, Клаэс Боргстрём и инспектор криминальной полиции Анна Викстрём.

Пенттинен: Отсюда можно дойти пешком до того места, где спрятана Тереза?

ТК: Да.

Квик настолько неустойчиво стоит на ногах, что Столе и Пенттинен вынуждены поддерживать его с двух сторон, крепко держа под руки. Сразу бросается в глаза, что для них это не впервой.

Совместными усилиями они поднимаются на холм, где вся группа останавливается и стоит в молчании. В конце концов тишину нарушает следователь.

Пенттинен: Ты смотришь вниз, вон на тот изгиб дороги. И при этом ты киваешь. Там что-то особенное? Попытайся описать это.

ТК (без всякой интонации, почти шепотом): Изгиб ведет… шаги вверх.

Пенттинен: Что ты сказал? Что делает изгиб?

ТК: Ведет шаги вверх.

Очень трудно добиться чего-то вразумительного от Квика, который находится в сильном наркотическом опьянении.

Пенттинен: Ты видишь отсюда то место?

Квик стоит неподвижно. Его глаза закрыты.

Пенттинен: Ты киваешь с закрытыми глазами.

Квик открывает глаза и видит что-то внизу под склоном. Они приходят к выводу, что это куча камней.

— Может быть, попробуем спуститься к той елке? — предлагает в конце концов Квик.

Они идут в направлении маленькой ели. Дойдя до места, снова стоят в молчании. Квик что-то шепчет, слов не разобрать. Ему помогают закурить.

— Изгиб в ту сторону? — спрашивает он, указывая рукой.

— Да, в ту, — подтверждает Биргитта Столе.

— Я посмотрю на нее, — говорит Квик и начинает двигаться в ту сторону, куда показывает.

Земля усыпана сухими ветками, идти по ней трудно. Томас топает по еловым веткам, Пенттинен берет его чуть выше локтя, когда Квик внезапно срывается и кричит:

— Ах ты свинья! Проклятая свинья! Чертова гребаная свинья!

Квик топочет ногами и размахивает руками, но его тут же останавливают. Он оказывается внизу под целой кучей полицейских и санитаров. Сеппо Пенттинен поворачивается к камере, словно желая удостовериться, что это событие соответствующим образом зафиксировано. На лице Пенттинена — выражение триумфа, когда он смотрит в камеру, снимающую этот драматический момент.

Кто-то предупредил прокурора Кристера ван дер Кваста о том, что в норвежском лесу происходит нечто важное. И вот он появляется в кадре, одетый в блестящий черный костюм. Квик лежит на земле и рычит, глухо и ритмично.

Все присутствующие знают, что с Квиком произошло перевоплощение, что он превратился в одну из нескольких личностей, сосуществующих в нем. Сейчас его телом и душой владеет фигура, которую он и его психотерапевт называют Эллингтоном — злой образ отца, убийца.

— Томас, — умоляюще зовет Пенттинен, в то время как Квик продолжает издавать нечленораздельные звуки.

Биргитта Столе также предпринимает попытку установить контакт со своим пациентом.

— Стюре! Стюре! Стюре! Стюре! — зовет она.

Но Квик продолжает оставаться Эллингтоном и только рычит в ответ.

— Пропал навсегда! — глухо говорит он и снова рычит. — Пропал навсегда! Люди будут топтать твою свиную морду! — вдруг выкрикивает он.

Квику помогают встать, и вся группа в молчании поднимается на холм, где Томас садится спиной к камере. Пенттинен, Столе и Анна Викстрём обнимают его. Они долго сидят молча.

— Расскажи, — просит Пенттинен.

— Подожди, — раздраженно отвечает Квик. — Я должен…

— Что ты хочешь нам поведать? — спрашивает Биргитта.

— Нет-нет! Не мешайте мне!

Квик еще не готов говорить. Никто не спрашивает, где же та куча гравия, которую он обещал показать. И что он имел в виду, когда говорил, будто Тереза находится на территории с «утрамбованной землей».

Квик начинает шепотом, едва слышно, говорить, что «Тереза ушла навсегда, когда я оставил ее». Мальчики еще были, но она ушла навсегда. «Тело Терезы находится между елью и холмом», — говорит он.

— Этого недостаточно, Томас, — говорит Пенттинен. — Это слишком абстрактно.

Ситуация безвыходная. Квик не предоставил ни тела, ни карьера, ни утрамбованной земли. А Пенттинена не устраивает размытое утверждение, будто Тереза спрятана где-то в лесу. Он требует подробностей.

Квик просит разрешения побеседовать наедине с Клаэсом Боргстрёмом. Магнитофон останавливают, Квик и Боргстрём отходят в сторонку.

Когда пятнадцать минут спустя камера снова включается на запись, Квик бессвязно, заплетающимся языком рассказывает о том, как «мальчик раздавлен машиной на утрамбованной земле». Он утверждает, что только что поднимался на холм и видел лесное озеро «с определенными камнями». В этом месте «спрятана рваная девочка», говорит он.

Квик хочет обозначить треугольник в лесу, где находится тело Терезы. Совместными усилиями устанавливается треугольник, нижняя грань которого проходит между сосной и «почти до самого озера». Относительно этой линии верхняя точка треугольника расположена «на две трети от высоты холма».

Закончив эту изнурительную процедуру, группа направляется к лесному озеру. Пенттинен поясняет, что он должен держать Квика под руку, «учитывая то, что случилось раньше».

Квик рычит в ответ.

— Тебе трудно смотреть на озеро? — спрашивает Пенттинен.

Квик рычит.

— Скажи так, чтобы мы тебя поняли, — просит Пенттинен.

Теперь они подошли вплотную к воде.

— Сейчас, когда мы проходим мимо озера, ты на что-то реагируешь, — снова подает голос Пенттинен. — Ты узнаешь его? Да, ты киваешь. Что это означает?

— Я хочу, чтобы мы прошли туда, за озеро, — наконец произносит Квик. — Возможно, мне понадобится помощь.

Теперь Квик в таком состоянии, что он вообще почти не может идти. Совершенно очевидно — ему дали еще успокоительных таблеток.

— Я не могу нести тебя, ты же сам понимаешь, — говорит Пенттинен.

Но Квик, похоже, уже ничего не понимает. То, что он говорит, разобрать невозможно, и он с большим трудом передвигается, хотя его поддерживают с двух сторон.

— Мы подождем, Томас, торопиться некуда. Мы будем идти, пока ты стоишь на ногах.

— Можно мне посмотреть на озеро? — спрашивает Томас.

— Но ведь у тебя закрыты глаза! — восклицает Пенттинен. — Попытайся открыть их. Мы здесь, поблизости.

Квик спрашивает, там ли Гюн. Гюн — его сестра-близнец, с которой он не встречался несколько лет.

Анна Викстрём поясняет, что она не Гюн, и уточняет:

— Это я, Анна.

Квик продолжает стоять с закрытыми глазами.

— Я должен посмотреть на озеро, — говорит он.

— Мы здесь, — повторяет Пенттинен.

— Попробуй посмотреть, — призывает Викстрём.

— Я смотрю, — возражает Квик.

— Почему ты так бурно реагируешь? — интересуется Пенттинен.

— Потому что камни там…

И снова у Квика заканчиваются слова. Некоторое время спустя он просит разрешения пообщаться с Биргиттой без камеры и микрофона. Когда видеокамера снова включается через двадцать минут, Квик выдает новый рассказ. Клаэс Боргстрём сообщит, что он рассказал. Ни на какие вопросы касательно новой истории Квик не реагирует.

Чувствуется, что Пенттинен проникся серьезностью момента, однако он явно встревожен тем, что Квик за последние несколько часов изложил несколько различных версий того, что произошло с Терезой. Он знает, что нормальное для Квика поведение включает в себя «осознанные отклонения» в передаче моментов, которые являются для него психологически трудными. Теперь следователь желает убедиться, что новая версия и впрямь является истинной.

— Прежде чем Клаэс начнет рассказывать, я хочу сделать одно уточнение, — говорит Пенттинен. Он наклоняется к Квику и говорит задушевным тоном: — Те два места, которые мы сейчас засняли и на которые ты четко указал — это стопроцентные сведения? Без вариантов и отклонений?

Томасу трудно дается речь, однако он заверяет, что на сей раз говорит правду:

— Отклонения в моем рассказе пока касались гра…

Такое ощущение, что на полуслове садится батарейка.

— Гравия? Карьера с гравием? — подсказывает Пенттинен.

— Да, именно, — кивает Квик.

Едва Квик покидает свою позицию, настает очередь Клаэса Боргстрёма произнести речь на камеру, стоя на фоне лесного озера.

— Произошло следующее. Поначалу в первой точке он расчленил труп Терезы в этой своеобразной расщелине. То есть там нет никаких частей тела. Даже крупных кусков костей. Затем он принес части тела, после того как расчленил его, сюда и положил их вот в этой низине. Затем он выплыл на середину озера и выбросил части тела, за которыми возвращался на берег и которые забирал в процессе. Некоторые из них утонули, а некоторые уплыли в разные стороны. Так что в его рассказе есть третья точка — и это озеро.

Вот что Клаэс Боргстрём хотел передать от имени своего клиента. На этом следственный эксперимент в Эрьескугене был окончен — закончилась и последняя кассета.

На экране гостиничного телевизора заплясали черные точки, и я чувствовал себя примерно таким же потерянным, как Томас Квик, когда оглядел в утреннем свете свой номер в отеле «First Hotel Ambassadeur» в Драммене. Переписывание заняло почти двенадцать часов, будильник показывал восемь утра. Меня совершенно заворожило то, что я увидел в записи: большая делегация ответственных шведских чиновников, которые послушно следуют за пациентом психиатрической клиники, пребывающим под воздействием сильнейших препаратов и явно не понимающим, где он находится. Неужели они могли этого не заметить? «Нет, — подумал я. — Это просто невозможно». Неужели они поверили, что он знает, где находится тело Терезы? После того как он рассказал о карьере, не найдя карьера, — у ели, затем указал на треугольник в лесу и наконец заявил, что тело расчленено и утоплено в лесном озере.

Трудно смириться с мыслью, что группа высокообразованных представителей ряда академических дисциплин не поняла сути этого спектакля. С наигранной или искренней доверчивостью все восприняли слова Квика всерьез, в результате было принято решение, что озеро следует осушить.

Множество полицейских из различных округов Норвегии участвовали в работе в течение семи недель при содействии Министерства обороны и внешних экспертов. Поначалу собрали пробы почвы в тех местах, которые указал Квик, затем весь материал вручную просеяли и обследовали судебные археологи, прибегнув к помощи служебных собак. После этого безрезультатного сизифова труда началась еще более сложная работа по осушению маленького лесного озерца. Тридцать пять миллионов литров воды было откачано из озера и профильтровано; осадок на дне собрали до глубины, где находились отложения 10 000-летней давности. Когда вся эта работа не дала результатов, осадок профильтровали еще раз — но ни малейшего фрагмента тела Терезы так и не нашли.

Исключительно дорогостоящее расследование и полное отсутствие результатов неизбежно приводили к выводу, что рассказ Квика не соответствует истине.

Отсутствие находок после осушения озера требовало объяснений от Томаса Квика. Тут он снова изменил свой рассказ, заявив, что спрятал тело Терезы в карьере, где добывают гравий.

Пока норвежцы обыскивали каждый квадратный метр леса, Квика раз за разом допрашивал Сеппо Пенттинен. И поиски в лесу Эрьескуген продолжались до тех пор, пока эксперты — наконец-то! — не наткнулись на остатки костра, где обнаружили обгоревшие фрагменты костей.

Одним из исследователей находок из леса Эрьескуген был норвежский профессор Пер Хольк. Вскоре после начала исследования он пришел к выводу, что некоторые обломки костей, вероятно, принадлежат человеку в возрасте от пяти до пятнадцати лет.

Кто мог возразить против заключения профессора кафедры анатомии университета из Осло, гласившего, что останки ребенка найдены как раз в том месте, где Квик, как он утверждает, сжег тело девятилетней девочки? И все же…

История показалась мне слишком странной, чтобы я мог так запросто поверить в нее.

Я собирался проанализировать то дело, которое, по мнению прокурора, имело самую прочную доказательную базу, — убийство Терезы Йоханнесен, и теперь пытался подвести итоги, дабы понять, на каких позициях я оказался после проведенного анализа. Увиденное убедило меня, что Квик не убивал Терезу. Это беспокоило и к тому же доставляло массу неудобств. Мне становилось все сложнее общаться с разными сторонами в вопросе о виновности Квика.

Кроме того, я обнаружил нечто, о чем никто, кажется, не подозревал: тот Стюре Бергваль, с которым я познакомился в больнице Сэтера, не имел ничего общего с пациентом психушки, который под именем Томаса Квика бродил кругами по лесам и что-то бормотал о том, как он убивал, расчленял, осквернял и поедал свои жертвы. Я нашел и разумное объяснение этому несоответствию: Квика в больших количествах накачивали психотропными препаратами, отнесенными к разряду наркотических.

Дойдя до этого места в своих рассуждениях, я понял, что пора остановиться. Мои знания и догадки пока оставались на уровне гипотез. На многие вопросы еще предстояло найти ответы. В первую очередь я подумал об обожженных костях ребенка, найденных в Эрьескугене, — как раз в том месте, где Квик, по его словам, сжег тело Терезы.

Однако в Швецию я возвращался в больших сомнениях, понимая, что пополнил собой ряды скептиков.

По возвращении я позвонил Стюре Бергвалю. Тот с немалым любопытством отнесся к моей работе. Я рассказал о своих поездках во Фьель и в Эрьескуген и о встречах с норвежскими полицейскими.

— Ух ты, сколько усилий ты на все это потратил! Даже побывал в Норвегии и Эрьескугене?

Мой трудовой подвиг произвел на Стюре сильное впечатление, однако более всего его интересовало, к каким выводам я пришел.

— Что ты думаешь по поводу всего этого? — спросил он меня.

— Честно говоря, поездка в Норвегию и то, что я там увидел, навели меня на некоторые размышления.

— Тогда мне очень хотелось бы, чтобы ты поделился своими соображениями, когда приедешь сюда в следующий раз, — заявил Стюре.

Я мысленно проклинал свою болтливость, из-за которой моя очередная встреча со Стюре грозила стать последней. Мы договорились, что я приеду в Сэтер через неделю, 17 сентября 2008 года.

Я решил быть с ним до конца откровенным. Если он надумает выставить меня вон, то так тому и быть.

Сэтерская больница, 17 сентября 2008 года

Когда мы в третий раз встретились в комнате свиданий в Сэтерской больнице, Стюре Бергваль сразу начал с главного:

— А теперь я хочу услышать, что ты на самом деле думаешь обо всем этом.

Это был неприятный вопрос.

Квик сказал когда-то, что взял тайм-аут потому, что некоторые люди с недоверием отнеслись к его признаниям. Что произойдет, если и я начну в них сомневаться?

Я постарался упаковать горькую пилюлю в изрядную долю самоуничижения:

— Я не присутствовал при убийствах, я не присутствовал на суде. Поэтому я не могу знать, что правда, а что нет. Единственное, что мне остается, — это работать с гипотезами.

По глазам Стюре я видел, что он следит за ходом моих мыслей и принимает оговорки.

— Когда я был в Норвегии, мне выпал случай как следует изучить видеозаписи твоих выездов в лес на следственный эксперимент. Я могу рассказать тебе, что увидел: ты получал препараты, вызывающие зависимость, — сильнодействующие лекарства. Ксанор в больших количествах. Во время следственных экспериментов у тебя такой вид, словно ты находишься в состоянии сильного наркотического опьянения. И когда ты приехал в Эрье, чтобы показать то место, где погребена Тереза, создается впечатление, будто ты понятия не имеешь, как из этой ситуации выкручиваться.

Мой собеседник слушал очень внимательно. Его выражение лица выглядело сосредоточенным, однако ничто не указывало на то, как Стюре воспринимает мои слова.

— Ты не мог показать полиции гравиевый карьер, который обещал, — продолжал я. — Ты не мог показать им тело Терезы. Ты вел себя так, словно никогда ранее не бывал в тех краях. — Взглянув на Стюре, я пожал плечами, демонстрируя свою растерянность. — Я не знаю, как все обстоит на самом деле. Но, как я уже сказал тебе по телефону, все это заставило меня задуматься.

Бергваль сидел, уставившись в одну точку. Долгое время мы оба не произносили ни слова. И снова я нарушил молчание:

— Стюре, ты понимаешь, что именно это я увидел в тех фильмах?

Стюре по-прежнему молчал, лишь кивнул и пробурчал «угу». Я подумал, что он, по крайней мере, не рассердился на меня. То, что я хотел сказать, было сказано. И мне нечего добавить.

— Но… — пробормотал Стюре и снова умолк. Потом заговорил медленно, с большим чувством: — Если я действительно не совершал ни одного из этих убийств…

Он снова умолк и на какое-то время вперил взгляд в пол. Внезапно он подался вперед, развел руками и прошептал:

— Если это так — что мне делать?

Я увидел отчаяние в глаза Стюре. Он выглядел совершенно потерянным.

Раз за разом я пытался что-то сказать, однако все произошедшее настолько потрясло меня, что я не мог выдавить из себя ни звука. Наконец я услышал свой голос, который произнес:

— Если дело обстоит так, что ты не совершил ни одного из этих убийств, то сейчас тебе выпал уникальный шанс.

В крошечной комнатке повисла столь натянутая пауза, что напряжение ощущалось почти физически. Мы оба понимали, что происходит. Стюре был близок к тому, чтобы сообщить мне, что все сказанное им за те годы, когда он назывался Томасом Квиком, — ложь. В принципе он уже сказал это.

— Тебе выпал уникальный шанс, — повторил я.

— Я живу в отделении, где все поголовно верят в мою виновность, — тихо проговорил Стюре.

Я кивнул.

— Мой адвокат уверен, что я виновен, — продолжал он.

— Я знаю, — ответил я.

— Шесть судей признали меня виновным в восьми убийствах.

— Я знаю. Но если ты невиновен и готов рассказать правду, то все это не имеет ни малейшего значения.

— Думаю, нам сейчас придется прерваться, — сказал Стюре. — Это слишком большой кусок, чтобы я мог проглотить его за один раз.

— Могу я прийти снова?

— Ты всегда долгожданный гость. В любое время.

Даже не помню, как я вышел из здания больницы: в памяти сохранилось лишь то, как я стою на парковке у машины и разговариваю по телефону с руководителем проекта Юханом Бронстадом со шведского телевидения. Вероятно, я довольно бессвязно рассказывал ему об этой поворотной встрече и о том, как она завершилась.

Вместо того чтобы поехать домой в Гётеборг, как изначально планировалось, я отправился в сэтерский отель и снял номер на сутки. Долго и бессмысленно бродил взад-вперед по номеру, пытаясь сосредоточиться. Осознал, что мне больше некому позвонить, чтобы поделиться переполняющими меня впечатлениями.

Мне было строжайшим образом сказано, что запрещается звонить Стюре после шести вечера. Часы показывали без двух минут шесть. Я позвонил по телефону для связи с пациентами 36-го отделения. Стюре подозвали к телефону.

— Я только хотел спросить, как ты себя чувствуешь после нашей встречи, — сказал я.

— Спасибо, хорошо, — ответил он. — Я чувствую, что со мной происходит что-то хорошее.

Голос Бергваля звучал бодро, и это придало мне мужества.

— Я остался в Сэтере, — признался я. — Можно я приду навестить тебя завтра?

Его ответ последовал незамедлительно, без малейших размышлений:

— Приходи!

Поворот

— Я не совершил ни одного из тех убийств, за которые был осужден, и ни одного из всех остальных, в которых я сознался. Вот так обстоит дело.

На глаза Стюре навернулись слезы, голос изменил ему. Он пристально смотрел на меня, словно пытаясь заглянуть мне в душу и понять, верю я ему или нет.

Единственное, что я знал, — что он солгал. Но лжет ли он мне сейчас или лгал тогда, когда признавался? Или в обоих случаях? Ответа я не знал, но шансы разобраться во всем этом выросли на порядок.

Я попросил Стюре рассказать мне всю историю с самого начала, чтобы я смог ее понять.

— Когда я в тысяча девятьсот девяносто первом году попал в Сэтер, то питал надежду, что пребывание в больнице поможет мне сделать шаг вперед, лучше познать и понять самого себя, — неуверенно начал он.

Его жизнь была сломана, самооценка упала до нуля. Он искал экзистенциального подтверждения, хотел стать кем-то, ощущать осмысленность бытия.

— Меня давно интересовала психотерапия, в особенности психоанализ, и именно на этом пути я надеялся обрести веру в себя, — пояснил он.

Один из врачей отделения, Чель Перссон, который, к слову сказать, не был психотерапевтом, сжалился над ним, однако Стюре очень скоро понял, что он не слишком интересный пациент. Когда Чель Перссон попросил его рассказать о своем детстве, Бергваль ответил, что у него не осталось никаких особых воспоминаний, — ничего, достойного внимания, в его детстве не происходило.

— Довольно скоро я понял, что нужно предъявить свидетельства из детства, травматические воспоминания о драматических событиях. И какова же была реакция, когда я начал рассказывать нечто в этом духе! О, какой был успех!.. Потом речь пошла о том, что я сам подвергался сексуальным посягательствам и избиениям, в результате чего и стал преступником. История рождалась на сеансах психотерапии, а создание моих рассказов облегчалось бензодиазепинами.

Стюре страдал зависимостью от бензодиазепинов еще тогда, когда поступил в Сэтерскую больницу в апреле 1991 года, и со временем препаратов становилось больше, а дозы увеличивались. По словам Стюре, это являлось результатом того, что происходило на психотерапевтических сеансах.

— Чем больше я рассказывал, тем больше бензо мне назначали. А чем больше я их глотал, тем больше мог рассказать. В конце концов я получил практически неограниченный доступ к лекарствам — к наркотикам.

Стюре утверждает, что постоянно пребывал под воздействием препаратов все те годы, пока шло расследование убийств.

— Ни одной минуты я не находился в трезвом состоянии. Ни единой минуты!

К бензодиазепинам очень быстро формируется зависимость, и вскоре Стюре уже не мог жить без лекарств. Он «актуализировал вытесненные воспоминания» во время психотерапевтических сеансов, признавался то в одном, то в другом убийстве, участвовал в одном расследовании за другим. В обмен на это он получал положительное внимание со стороны психотерапевтов, врачей, журналистов, полицейских и прокуроров. И неограниченный доступ к наркотикам.

Я задумался по поводу тех, кто окружал Квика в те годы, пока шли следствия, — адвокат, прокурор, полицейские.

— Осознавали ли они, что ты был «под кайфом»? — спросил я.

— Наверняка! Во-первых, они знали, что я принимал ксанор и все такое, но самое главное — мое поведение явно показывало, что я находился в состоянии наркотического опьянения. Как можно было этого не заметить? Это просто невозможно!

В том, что последнее утверждение — чистейшая правда, я лично имел случай убедиться при просмотре сделанных в Норвегии записей. Невозможно было не заметить: Бергваль настолько одурманен, что временами не в состоянии говорить и передвигаться. А прием препаратов происходил совершенно открыто.

— Употребление лекарств когда-либо обсуждалось между тобой и твоим адвокатом?

— Нет! Никогда.

— Никто не ставил под сомнение использование этих средств?

— Никогда в жизни. Я даже не слышал, чтобы кто-нибудь задал хоть малейший вопрос по этому поводу.

По словам Стюре, врачи, психотерапевты и санитары совместными усилиями обеспечивали ему постоянный свободный доступ к наркотическим препаратам.

— Да, сегодня это кажется непостижимым, но тогда я был благодарен им за то, что никто не задавался этим вопросом. Это означало, что я мог продолжать употреблять наркотики.

Стюре утверждал, что постоянно находился в состоянии наркотического опьянения в течение десяти лет. За это время он помог осудить самого себя за восемь убийств, которых не совершал.

Затем все внезапно прервалось.

— Однажды, должно быть, в середине две тысячи первого года, поступило указание нового главврача Сэтерской больницы Йорана Чельберга. Все препараты отменить. Никаких бензодиазепинов. Меня охватила полнейшая паника при мысли об абстиненции и побочных эффектах.

Я подумал о словах, произнесенных бывшим главврачом Йораном Чельбергом в беседе со мной несколькими месяцами раньше, — что он не желает «участвовать в сокрытии правового скандала». Кажется, я начинал догадываться, что думал Чельберг по поводу Квика, убийств и приема лекарств.

Стюре считал, что его признания в убийствах и свободная выдача препаратов — своего рода молчаливый уговор между ним и Сэтерской больницей, но теперь договор внезапно оказался разорван. Стюре отреагировал бурно — гневом, озлобленностью и страхом.

— Как я смогу жить без лекарств? Как я смогу существовать — чисто физически?

На этом этапе Стюре сидел на таких огромных дозах бензодиазепинов, что количество препаратов пришлось постепенно снижать в течение восьми месяцев.

— Это было трудное время. Я практически не выходил из своей комнаты. Единственное, на что у меня хватало сил, — это слушать радио «Р1».

Бергваль скрестил руки на груди, ухватившись пальцами за собственные плечи.

— Я лежал на кровати вот так, — проговорил он и сильно затрясся.

— Стало быть, ты неожиданно протрезвел и почувствовал себя здоровым. Но тут оказалось, что ты осужден на пожизненное заключение за восемь убийств.

— Да.

— И ты сам способствовал этому!

— Да. И я не находил никакого выхода. Рядом со мной не было никого — ни одного человека, к которому я мог бы обратиться за поддержкой.

— Почему?

Мой собеседник замолк, с удивлением посмотрел на меня, потом рассмеялся и ответил:

— А куда бы я обратился? Позвонить своим адвокатам я не мог, они способствовали тому, что меня осудили. Я оказался совершенно один в этой ситуации…

— Ни одного человека, с которым ты мог бы поговорить?

— Нет, мне никого не удалось найти. Наверняка такие люди существовали…

— Те, кто окружает тебя в отделении сейчас… тебе известно, как они относятся к вопросу о твоей виновности?

— В общем и целом, думаю, они считают меня виновным. Правда, мне кажется, что среди сотрудников есть исключения. Но это никогда не обсуждается.

После статьи в «Дагенс Нюхетер» в ноябре 2001 года, когда Квик объявил о своем тайм-ауте, полицейские допросы прекратились. Вскоре после этого Кристер ван дер Кваст закрыл все дела, по которым в тот момент шло следствие. Квик прекратил принимать журналистов и погрузился в молчание, продолжавшееся почти семь лет.

Однако было и еще одно, никому не известное обстоятельство. В то же самое время Стюре прекратил посещение психотерапевтических сеансов. Без лекарств он не мог ни о чем поведать. Он не хотел продолжать рассказы о сексуальных посягательствах в детстве и убийствах во взрослом возрасте, да и не мог ничего сообщить без бензодиазепинов. Именно наркотические препараты снимали тормоза, что позволяло ему участвовать в психотерапевтических сеансах и полицейских допросах.

— В течение нескольких лет я вообще не встречался с Биргиттой Столе. Потом мы начали встречаться раз в месяц для «социальной беседы». Но, как проклятие, в этих беседах звучали ее слова: «Ради родственников погибших ты должен продолжать свою историю». Для меня это было продолжением кошмарного сна!

Но самое ужасное заключалось в том, что Стюре почти не помнил того, что происходило с ним в бытность его Томасом Квиком. Общеизвестно, что большие дозы бензодиазепинов отключают когнитивные способности — процессы обучения просто не работают.

Поначалу я подозревал, что Стюре симулирует потерю памяти, но вскоре убедился, что он и вправду понятия не имеет о событиях, рассказать о которых было бы в его интересах. Я осознал, что это обстоятельство делает почти невозможным отказ от собственных показаний.

— Очень надеюсь, что в карточке есть записи по поводу тех средств, которые мне давали. Я ведь даже не знаю, отмечались ли они.

То, что сообщил Стюре, означало, что вся история с Томасом Квиком — не только правовой, но и крупномасштабный медицинский скандал. Пациент закрытой психиатрической клиники, которому назначено неправильное лечение: непрофессиональная психотерапия и бездумное применение препаратов. Приговоры за восемь убийств являлись последствиями этого неправильного лечения. То есть если Стюре говорит правду. А как я мог проверить правдивость его слов?

— Для меня было бы очень ценно посмотреть твою медицинскую карточку, — сказал я.

Стюре вдруг смутился.

— Я не уверен, что хочу этого, — проговорил он.

— Почему?

Он помедлил с ответом.

— Мне чудовищно стыдно при мысли, что кто-то посторонний прочтет, что я говорил и делал в те годы.

— О господи! Вся страна читала о том, как ты насиловал детей, убивал, расчленял, поедал их тела! Чего еще тебе стесняться? Кажется, дальше уже просто некуда.

— Не знаю, — повторил Стюре. — Но я должен обдумать это дело.

Его ответ вызвал у меня подозрения. Может быть, Стюре стремится скрыть от меня карточку, поскольку в ней содержится иная правда?

— Тогда подумай над этим, — сказал я. — Но если ты хочешь, чтобы истина увидела свет, важна полная открытость с твоей стороны. Правда и ничего, кроме правды…

— Да, ты, конечно, прав, — пробормотал Стюре. — Просто мне ужасно стыдно…

После долгого и исчерпывающего разговора мы попрощались. Когда я собрался идти, а Бергваль — нажать кнопку звонка, чтобы вызвать санитара, мне вдруг вспомнилась одна важная вещь.

— Стюре, можно я задам тебе один вопрос, над которым я размышляю уже полгода?

— Да?

— Что ты делал во время своих отпусков в Стокгольме?

Он широко улыбнулся и ответил без секундного колебания. Его ответ заставил и меня улыбнуться.

Часть вторая

Если вы утверждаете, что полиция вместе с психологом заставили шведские суды осудить невиновного человека, то я могу ответить вам, что в истории права такого еще ни разу не случалось. Тот, кому удастся это доказать, сотворит величайшую в мире сенсацию!

Клаэс Боргстрём, адвокат защиты

Томаса Квика в период с 1995 по 2000 год,

в интервью автору от 14 ноября 2008 года

Жизнь во лжи

Я стою у дверей комнаты для свиданий и жду, чтобы охранник выпустил меня. Но прежде Стюре должен ответить на мой вопрос.

В материалах следствия отмечены увольнительные Томаса Квика для поездок в Стокгольм. После возвращения из одного такого отпуска он предпринимает «гипнотическое путешествие в машине времени» и внезапно оказывается в состоянии сообщить шокирующие детали об убийстве Томаса Блумгрена в Векшё. Во всяком случае, именно так его психотерапевт интерпретировала внезапное пробуждение воспоминаний.

— Сейчас я тебе расскажу, — с триумфом в голосе произносит Стюре. — Я сидел в библиотеке в Стокгольме и читал статьи в газетах о Томасе Блумгрене. Да-да, сидел и прокручивал микрофильмы. Записывал все важные детали и срисовывал изображение сарая для хранения велосипедов. Затем я тайно провез все это в Сэтер и еще почитал свои заметки, прежде чем от них избавиться.

Хотя я давно подозревал, что дело обстояло именно так, жутковато слышать, как Стюре рассказывает о своей инфернальной дерзости. Господи, зачем он потратил столько труда, чтобы сбить с толку следствие?

По словам Стюре, он вовсе не ставил своей целью обмануть следователей. Ему важно было убедительно разговаривать с психотерапевтом, оставаться интересным пациентом.

— В библиотеку я пошел под влиянием Челя Перссона, — поясняет Стюре. — Постарайся понять, какие огромные ожидания возлагались на меня в психотерапии. Мы встречались на сеансе три раза в неделю по часу. Я рассказывал и рассказывал, но не мог дать никаких убедительных сведений. Между тем Чель Перссон и [врач] Йоран Франссон хотели что-то представить Пенттинену и Квасту. Сообщить что-то о Томасе Блумгрене показалось мне достаточно безопасным — ведь срок давности по этому убийству уже вышел, и обвинение мне не грозило.

Я слышу слова, которые произносит Стюре, но, как ни стараюсь понять, в голове все это не укладывается.

— И это еще не все, — продолжает Бергваль, глядя на меня так, словно собирается сделать мне подарок. — Кроме того, у меня есть алиби в деле, касающемся убийства Томаса Блумгрена! Очень мощное алиби!

Я пока еще не успел переварить то, что он сказал о библиотеке.

— На Троицу в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году мы с моей сестрой-близняшкой проходили конфирмацию, — возбужденно рассказывает Стюре. — Конфирмация продолжалась два дня! В нашем родном Фалуне! В народных костюмах! Мы участвовали в ансамбле народного танца, а потом все вместе прошли конфирмацию.

— Ты в этом полностью уверен? Именно в этот день, именно в этот год?

— Да, — с нажимом повторяет он. — Я все время волновался, что они узнают про конфирмацию. Ведь мои родственники знали об этом. И мои товарищи, проходившие конфирмацию вместе со мной. Выяснить это было проще простого!

Тут является охранник, чтобы выпустить меня, так что мы быстро прощаемся.

Потрясенный до глубины души, я шагаю под холодным осенним ветром к припаркованной машине. Мне есть над чем поразмыслить — пищи для размышлений хватит до самого Гётеборга.

Тот факт, что Стюре Бергваль отказался от своих признаний по всем убийствам, полностью меняет мой план работы над задуманным документальным фильмом.

Сомнения Стюре по поводу медицинских карточек скоро проходят, и он разрешает мне приобщиться к материалам, о которых я даже и мечтать не мог. Во-первых, это его медицинская карточка и график приема препаратов, однако постепенно выясняется, что он сохранил массу корреспонденции, дневников, частных записок и старых протоколов следствия.

Стюре отдает мне все, что я хочу взять, и даже не заботится о том, чтобы перечитать те документы, которыми он меня снабжает.

— Я чувствую себя совершенно уверенно. Я знаю, что в этих материалах нет ничего, говорящего против меня. Впервые мне нечего скрывать. Нечего!

— «Истина сделает нас свободными»,[21] — отвечаю я шутливым тоном, однако в моих словах звучит невольная серьезность.

Если новая версия Стюре правдива, то он должен испытать колоссальное облегчение.

В первое время после полного превращения Стюре мы часто говорим о том, какими ужасными будут последствия, если он солжет мне, какое несчастье принесет нам обоим малейшая ложь. Сердцем я чувствую, что он говорит правду. Я знаю это. Но из чистого инстинкта самосохранения я намерен сомневаться в каждом его слове.

В глазах окружающего мира он главный безумец страны — человек, которому нельзя верить. Если теперь он заявит, что все придумал, это мало что изменит.

Кроме того, все приговоры судов против Томаса Квика опираются на косвенные доказательства. Я понимаю, что мне придется проанализировать — и отбросить — каждое из этих доказательств. Если хотя бы одно из них окажется невозможно объяснить как-то иначе, кроме того, что Стюре виновен, — весь его рассказ рухнет, как карточный домик.

Совместно с ресечером Йенни Кюттим мы должны создать документальный фильм из двух частей, который выйдет в эфир 14 и 21 декабря 2008 года. В нашем распоряжении три месяца.

Каждый день у нас возникают новые вопросы к Стюре, и зависеть от телефона для пациентов отделения становится неудобно. Мы обзаводимся простеньким мобильным телефоном, который отсылаем в Сэтер, и вдруг у нас возникает возможность общаться так часто, как нам нужно.

У Стюре Бергваля нет денег, чтобы оплатить юридическую помощь, в которой он нуждается, но адвокат Томас Ульссон, с которым я познакомился при работе над «делом Ульфа», соглашается взяться за это дело pro bono, бесплатно для клиента.

Мы с Йенни Кюттим всецело отдаемся проверке сведений Стюре и переработке того колоссального материала, который оказался в наших руках. Карточки Стюре начинаются с 1970 года и включают сегодняшний день. Они подтверждают рассказ Стюре о бездумном назначении лекарств.

Чтение этих документов производит шокирующее впечатление. Нашему взору открывается почти непостижимый медицинский скандал.

Появление серийного убийцы

После неудавшегося ограбления банка в Грюксбу в 1990 году Стюре Бергваль обследовался в Государственной клинике судебной медицины в Худдинге. В социальном исследовании на одиннадцати страницах куратор[22] Анита Стерски кратко пересказала жизнь своего пациента на тот момент: сексуальные посягательства на мальчиков в 60-е годы, последовавшее за тем решение суда, приговорившее его к лечению в закрытой лечебнице, пребывание в Сидшёнской больнице в Сундсвалле, затем выписка с испытательным сроком и учеба в Высшей народной школе в Йоккмокке. «Но затем все пошло наперекосяк, — пишет Стерски. — СБ попал в компанию гомосексуалов, злоупотреблявших наркотиками и алкоголем. Несмотря ни на что, он ощущал некое единение с группой — она давала ему чувство идентичности, пусть и негативной».

Впервые Стюре поместили в Сэтерскую больницу в январе 1973 года. Он был выписан с испытательным сроком, начал учиться в Упсале и вел себя образцово до марта 1974-го, когда напал с ножом на мужчину-гомосексуала и чуть не зарезал его до смерти. В протоколе социального исследования перечислены другие случаи помещения на принудительное лечение, выписки с испытательным сроком, а также описаны ситуации «стремления к смерти» и попытки самоубийства. В 1977 году состоялась окончательная выписка из Сэтерской больницы. Анита Стерски писала о влечении Стюре Бергваля к мальчикам и о том, что он «понял, что реализовывать свои инстинкты недозволительно». «Одной из важнейших причин, позволяющих СБ контролировать свои желания, является то, что он полностью отказался от наркотиков и алкоголя».

Далее следовало описание нескольких лет его жизни в Грюксбу: киоск, общение с Патриком, пенсия, которую ему перестали платить, разорение, экономические проблемы, работа ведущим лотереи и наконец неудавшееся ограбление «Гутабанка».

В своем экспертном заключении Стерски пишет: «Во время наших бесед СБ часто пребывал в сильном напряжении, нервничал и иногда разражался рыданиями, которые, впрочем, быстро проходили. При разговоре на особенно щекотливые темы у СБ начинались истерические припадки, во время которых он жевал, тянул и рвал свою бороду, закрывал глаза и трясся в судорогах или в течение нескольких минут сидел неподвижно с закрытыми глазами, так что с ним не удавалось войти в контакт. […] По моему мнению, СБ страдает серьезными психическими расстройствами и нуждается в лечении в закрытой психиатрической клинике. Такого рода лечение должно быть предоставлено ему в больнице для пациентов, требующих особого ухода, по причине его опасности».

Мне Стюре рассказал о том почти бездонном отчаянии, которое он испытывал в тот период:

— В Грюксбу мне жилось замечательно. Много друзей, работа ведущим лотереи в Фалуне. Я пользовался большой популярностью у пожилых тетенек. Многие специально приходили в те дни, когда я работал. Я выкрикивал результаты, продавал жетоны, заботился о тетеньках, приносил им кофе, перешучивался с ними. Благодаря мне им было там хорошо и уютно. Мне самому это нравилось, работа подходила идеально. Попав в тюрьму за ограбление банка, я сжег за собой корабли. В один день я потерял все — родных, друзей, работу… Я и раньше совершал серьезные проступки, но это было давно, в молодости, в шестидесятые-семидесятые годы. После ограбления я даже не представлял себе, как смогу смотреть в глаза братьям и сестрам. Я остался совсем один, мне не к чему было возвращаться. У меня не осталось ничего.

Время, проведенное в Худдинге, дало Бергвалю, по его словам, две вещи.

— В судебно-психиатрической клинике в Худдинге я узнал, что даже самый ужасный серийный убийца, такой как Юха Вальяккала, может вызывать восхищение у некоторых сотрудников. Его поместили в особый изолятор, где за ним круглосуточно присматривали. Юха и его преступления вызывали смешанное чувство ужаса и восторга.

Юха Вальяккала вместе со своей финской девушкой Маритой вырезали целую семью в Омселе в провинции Вестерботтен в 1988 году. После того как их обоих задержали в Дании, Юха был направлен на обследование в клинику судебной психиатрии в Худдинге. Хотя прошло немало времени с тех пор, как он покинул клинику, его присутствие в отделении очень ощущалось.

— Некоторые сотрудники постоянно обсуждали со мной Юху и его убийства — я стал для них единственной отдушиной в их потребности поговорить о нем, — рассказывает Стюре. — Я заметил, что даже самый отвратительный преступник может вызывать восхищение и поклонение.

Это было первое. Второе, как поясняет Стюре, — Анита Стерски рассказала ему о «потрясающей форме психодинамической терапии», которую практикуют в Сэтерской больнице. С этим видом лечения он связывал большие ожидания.

Темно-синий «Вольво» миновал гольф-клуб города Сэтер, на небольшой скорости свернул на Йонсхуттевеген и двинулся вдоль зеленого берега озера Юстерн. Пассажир, сидевший на заднем сиденье, понятия не имел, что достигнет международной известности и по количеству убийств переплюнет таких корифеев, как Джек Потрошитель, Тед Банди[23] и Джон Уэйн Гейси.[24]

Однако дело происходило ранней весной 1991 года, кучи веток, собранные для костра вальпургиевой ночи,[25] еще не сгорели в огне, и Томаса Квика по-прежнему звали Стюре Бергваль. Он еще не подозревал о том, что его история будет в течение десятилетий волновать и занимать психологов, врачей, ученых, журналистов и немалую часть шведского правоохранительного аппарата. В тот момент он даже не мог представить, что знаменитые исследователи с международным именем станут называть его случай уникальным, не имеющим аналогов в мире, и отслеживать его необычную судьбу.

Когда Стюре Бергваль поступил в Сэтерскую больницу, само понятие «серийный убийца» еще было относительно новым для массового шведского сознания. Несколько громких случаев в США заставили федеральную американскую полицию (ФБР) ввести в оборот этот термин и выработать новые методы, в том числе составление психологического портрета преступника, с целью выследить трудноуловимых убийц. Феномен стал предметом обширных исследований среди американских криминологов и бихевиористов[26] во второй половине 80-х, а через несколько лет тема стала активно эксплуатироваться писателями и кинорежиссерами.

Той весной на сцену уверенной походкой вышел новый антигерой популярной культуры, представленный Ганнибалом Лектером в экранизации романа Томаса Харриса «Молчание ягнят». Блестящий серийный убийца помогает в фильме следователям полиции, подбрасывая им инфернально запутанные ниточки, ведущие к убийце по прозвищу Буффало Билл, имеющему привычку сдирать кожу со своих жертв с целью сшить из них себе костюм. Доктор Лектер дает умные и психологически верные зацепки в виде анаграмм и личных вопросов агенту ФБР Клариссе Старлинг, часто снабжая их учеными комментариями и цитатами римского императора Марка Аврелия. Однако намеки сверхинтеллигентного каннибала столь изысканны и загадочны, что их слишком трудно истолковать.

Стюре не мог пойти в кино, однако он взял этот фильм напрокат на видеокассете и вместе со всей остальной Швецией подробно изучил, кто такой серийный убийца и как проходит охота на него.

Одновременно вышел бестселлер «Американский психопат»,[27] в котором садист, миллионер и серийный убийца Патрик Бейтман ищет развлечений и спасения от жизненной скуки, изощренно и равнодушно пытая своих жертв дрелью и другими электроинструментами. Библиотека Сэтерской больницы обзавелась этой книгой, которую Стюре тут же взял и прочел.

— Главный герой романа Патрик Бейтман невероятно умен — мне кажется, это было для меня важнее всего. Я увидел, что можно быть очень умным — и при этом стать серийным убийцей. «Молчание ягнят» и «Американский психопат» приобрели определенный статус — о них писали в разделе «Культура» изданий «Дагенс Нюхетер» и «Экспрессен». Таким образом, и я заинтересовался серийными убийцами, — вспоминал Стюре.

Для Стюре Бергваля самоопределение в качестве интеллектуала оказалось исключительно важным, и он отметил, что его врачи и психологи заинтересовались новым феноменом. И с почти невероятным совпадением во времени успешные творения популярной культуры вскоре продублировались реальными событиями.

Теплым июльским вечером 1991 года два офицера полиции не спеша объезжали известный своей преступностью район Милуоки в штате Висконсин, когда молодой чернокожий мужчина выбежал им навстречу в наручниках на запястьях.

Человека звали Трейси Эдвардс, и он возбужденно рассказал о «странном типе», который надел на него наручники, прежде чем ему удалось сбежать из квартиры.

На звонок полицейских в дверь квартиры 213 немедленно открыл ее владелец Джеффри Дамер, красивый и ухоженный молодой человек тридцати одного года от роду, не выказавший никаких признаков беспокойства. Он с улыбкой изъявил готовность принести из спальни ключи от наручников своего друга. Полицейские увидели в Дамере человека, вызывающего доверие, к тому же его квартира выглядела необычно для этого района опрятной и хорошо обставленной. Однако что-то заставило одного из полицейских настоять на своем желании лично осмотреть спальню, где находился ключ.

В спальне полицейский обнаружил резервуар с тремястами литрами кислоты, в который были положены для растворения три трупа. Его коллега открыл холодильник и увидел четыре человеческих головы, поставленные в ряд на стеклянной полке. Еды в холодильнике не было, только части человеческих тел. Еще семь черепов хранились в шкафу, а в рыболовном садке Дамер выставил пенис одной из жертв.

Этот приятный молодой мужчина респектабельной наружности одурманивал своих жертв наркотиками, затем буравил в их черепах отверстия и заливал туда различные химические жидкости. Покончив с этим, он насиловал их, расчленял и под конец поедал некоторые части тела.

Чем можно объяснить подобное поведение? И как назвать человека, виновного в таких злодеяниях? Газеты изо всех сил старались найти подходящее название. «Сатана», «каннибал из Милуоки» и «живое чудовище» — вот лишь некоторые прозвища, которыми награждали Джеффри Дамера, однако силы слов не хватало, чтобы его описать.

Но какие бы чудовищные подробности ни выяснялись по поводу Джеффри Дамера, вскоре СМИ рапортовали о серийном убийце, который оказался куда ужаснее, — «дьявол из России», виновный как минимум в пятидесяти трех убийствах.

И вновь человек, оказавшийся самим воплощением зла, внешне выглядел безобидным и дружелюбным. Пятидесятипятилетнего Андрея Чикатило описывали как скромного школьного учителя, жившего с женой и двумя детьми в городе Новочеркасске на юге России. За двадцать семь лет совместной жизни его жена ни разу не заподозрила, что муж скрывает от нее какие-то ужасные тайны.

Серийным убийцей мог оказаться любой — ты, я, сосед или твой возлюбленный.

В течение двенадцати лет погони за русским серийным убийцей российская полиция[28] арестовала несколько других человек. Одного из этих несправедливо подозреваемых убедили признаться и к тому же успели расстрелять за убийство, которое потом оказалось одним из убийств Чикатило. Второй подозреваемый покончил с собой в тюрьме до суда.

В первую осень пребывания Стюре Бергваля в Сэтере неизвестный преступник начал отстреливать незнакомых ему людей из снайперской винтовки в Стокгольме и его окрестностях. До того, как раздавался выстрел, на жертве успевали заметить крошечное красное пятнышко, что заставило вечернюю прессу окрестить преступника «лазерным человеком».

8 ноября «лазерный человек» выстрелил в свою пятую жертву — единственную, которая скончалась. Национальное управление полиции ощущало на себе всю тяжесть понимания того, что «лазерный человек» будет продолжать убивать иммигрантов, пока его не задержат. Ситуация усугублялась тем, что полиция понятия не имела, где или по крайней мере в каких кругах такого злоумышленника искать.

Образ действий «лазерного человека» соответствовал многим клише, характеризующим серийных убийц. Он выбирал свои жертвы по принципу неевропейского происхождения; он оперировал в ограниченной географической местности; он не имел никаких связей со своими десятью жертвами; он был дисциплинирован и не оставлял следов. Однако «лазерному человеку» обычно не удавалось достичь своей цели, а именно убить — из всех его жертв только пятая умерла от полученных ран. Считается, что это объяснялось счастливой случайностью — убийца неправильно смонтировал глушитель на своем оружии.

Испытывая фрустрацию по поводу того, что первые четыре жертвы выжили, «лазерный человек» отказался от своих прежних привычек. К пятой жертве он подкрался сзади, приставил дуло к затылку тридцатичетырехлетнего мужчины и нажал на спусковой крючок. В такой ситуации даже неправильно смонтированный глушитель не мог спасти погибшему жизнь.

В Сэтерской больнице Стюре Бергваля поместили в психиатрическое отделение среди пациентов, совершивших тяжкие насильственные преступления. Их статус определялся тем, насколько интересными были их жизнь и преступления. На фоне этих личностей Стюре выглядел бледно.

Особый пациент

Чель Перссон и Йоран Франссон были врачами Сэтерской больницы в начале 90-х, к тому же в течение долгих лет дружили и часто работали в паре.

Еще во время следствия, до того как Стюре Бергваль был приговорен к принудительному лечению, Йоран Франссон подписал квитанцию о получении 650 крон за психиатрическую экспертизу неудачника-грабителя. Заключение, на профессиональном языке именуемое «справка П7», делается для того, чтобы определить, нуждается ли обвиняемый в широкомасштабной судебно-психиатрической экспертизе. Оценка вероятной опасности не входит в обязанности того, кто выдает «П7». Еще в меньшей степени от него требуется рассуждать по поводу вероятных нераскрытых преступлений данного лица. Однако именно это Франссон счел своей главной задачей:

«Те преступления, за которые он был осужден ранее, демонстрируют высокую степень сексуального извращения, где вероятность рецидива обычно высока, поэтому представляется странным, почему он не был повторно обвинен в аналогичных преступлениях».

Предположение Йорана Франссона о том, что Стюре Бергваль совершил покуда не выявленные тяжкие преступления, оказалось буквально пророческим. Задним числом Франссон сам признался, что такое заключение было неуместным.

— Я сожалею, что написал это. Такие вещи в «П7» не пишут. Однако оказалось, что я был прав, — сказал он в интервью «Дала-Демократен» в июне 1996 года.

Убежденность, что в прошлом обвиняемого скрываются до поры неизвестные преступления, скоро укоренилась в сознании тех, кто отвечал за лечение Стюре Бергваля. А кто ищет, тот находит.

Медицинские карточки, листы приема лекарств и прочие документы дали мне подробную картину пребывания Стюре в Сэтерской больнице начиная с первого дня. Стюре без всякой задней мысли прошел все обязательные медицинские обследования при поступлении, по команде раздевался и одевался, спокойно перенося действия фельдшера: тот светил ему в зрачки карманным фонариком, стучал по коленкам резиновым молоточком и осматривал кожу на предмет уколов и других важных признаков.

На следующий день Бергваль встретился с врачом, который впоследствии дважды изменил его судьбу. Главврач Йоран Чельберг проводил первичную беседу со Стюре и сделал в карточке следующую запись:

«Он держался спокойно, разговаривал разумно и, казалось, полностью понимал суть предстоящего лечения. У него уже есть привычка к пребыванию в закрытой психиатрической клинике. Мы поговорили в общих чертах о его ситуации и его трудностях. […] Время от времени у него возникают сильные приступы страха, и даже во время нашей беседы он то и дело становится напряжен, слезлив и начинает прерывисто дышать. Впрочем, постепенно успокаивается. В целом в разговоре производит впечатление человека, хорошо идущего на контакт».

Когда Йоран Чельберг поставил под сомнение назначенное лекарственное лечение, его удивил мощный протест со стороны Стюре. Чельберг решил пока оставить лекарства, однако отметил в карточке, что Стюре, «судя по всему, зависим от той небольшой дозы сабрила, которую принимал в течение многих лет».

Вскоре жизнь Бергваля в Сэтере потекла своим чередом. По записям в карточке можно сделать вывод, что он быстро освоился и стал вести незаметный образ жизни.

Однако в той же карточке содержатся повторяющиеся отметки, указывающие, что Стюре обращался к сотрудникам отделения, привлекая их внимание к тому, что плохо себя чувствует и его преследуют мысли о самоубийстве.

«Стюре Бергваль приходит сегодня утром и просит о встрече с врачом. „Мне нужно выговориться“. По его словам, он много размышляет по ночам, его мучает страх, он потеет и рыдает».

Хотя Перссон не психотерапевт, он сжалился над Стюре и разрешил тому иногда приходить к нему пообщаться. Неформальные беседы все более приобретают характер психотерапевтического сеанса. Постоянно повторяющаяся тема — что Стюре не видит смысла в жизни, что он должен покончить с собой. Он испытывает большую скорбь по поводу того, что после ограбления банка потерял своего лучшего друга Патрика, который на двадцать два года моложе его. Как старший из них, он ощущает также свою вину за то, что Патрик сидит в тюрьме. Перссон делает отметку в карточке 24 июня 1991 года:

«Когда разговор заходит об этом или о похожих вопросах, у пациента начинается тик, он прерывисто дышит, издает странные хрюкающие звуки. Сегодня во время обхода санитары доложили, что в отделении такого не наблюдалось. Других проблем не возникало».

Стюре Бергваль, похоже, горит желанием начать психотерапию, однако это оказывается труднее, чем он думал. Ибо независимо от того, являлись ли его приступы страха, тики и хрюканье истинными реакциями или актерской игрой, врачи оставались хладнокровны. Они просто-напросто не считали Стюре интересным пациентом. 2 июля Чель Перссон записывает в его карточке:

«В последние дни пациент испытывает нарастающие неприятные симптомы — страх, бессонница, мучительные размышления. У него возникают суицидальные мысли, тем не менее он признается, что не решится навредить самому себе. Такого рода настроения сопровождали его многие годы, то затихая, то вновь активизируясь, однако он сообщает, что намеревался покончить с собой вечером накануне ограбления. Он говорит, что выбрал место, где предполагал съехать с дороги на машине, но когда настал момент осуществления плана, он увидел на заднем сиденье машины свою собаку. Теперь, по его утверждению, ему нужно своеобразное подтверждение того, что он плохой человек и должен наложить на себя руки».

Из карточки явствует, что Йоран Франссон отменил сильнодействующий препарат сомадрил («который так чудесно вибрирует в мозгу»), вызывающий зависимость, и теперь врачи пытаются подобрать препараты на замену. Но Стюре утверждает, что другие лекарства лишь усиливают у него чувство депрессии. В конце концов ему снова назначают сомадрил, и на некоторое время в отделении воцаряется покой. 10 июля Йоран Чельберг отмечает:

«Общая оценка суицидальной угрозы приводит к тому выводу, что в настоящий момент я не вижу необходимости в дополнительных мерах безопасности. Уже само то, что пациенту предоставляется возможность поговорить об этом, дает ему облегчение. Следует также указать, что мысли о самоубийстве в основном коренятся в своего рода экзистенциальной проблематике, то есть, когда пациент оглядывается на свою жизнь и видит, какой трудной она была, он чувствует себя неудачником. Ничего депрессивно-меланхолического или психотического в его рассуждениях нет. В остальном можно сказать, что он хорошо адаптировался в отделении. Им владеет искреннее желание изменить свою судьбу, однако он понимает, что самостоятельно с этой задачей не справится. В своих рассуждениях пациент демонстрирует высокий интеллект, охотно оперирует теоретическими понятиями. Одновременно он осознает, что это его способ взглянуть на себя со стороны».

В течение лета Стюре неоднократно отпускают в увольнительные на несколько часов в сопровождении персонала, и он осуществляет эти выходы без всяких проблем. Беседы с Челем Перссоном продолжаются, однако врачи сомневаются в целесообразности психотерапевтического лечения. 9 сентября Перссон записывает в карточке Стюре:

«С тех пор как пациент переехал в 31 отделение, т. е. вскоре после поступления в клинику, он умолял назначить ему психотерапевтические сеансы. В оценке того, насколько он подходящий кандидат, мнения разошлись, к тому же приходится учитывать наши очень ограниченные возможности. Поэтому в качестве временного решения я начал эту серию встреч с пациентом под рубрикой „беседы с врачом“. Выяснилось, что пациент использует время с искренней мотивацией обдумать свое прошлое, свое поведение и свою жизненную ситуацию.

Беседы пробуждают у него чувство тоски, вызывают мышечное напряжение, однако пациент просит о новых встречах, поскольку они помогают ему навести порядок в собственных мыслях».

Поведение Стюре во время бесед амбивалентно. С одной стороны, он просит о контакте с врачом, с другой — он закрыт. «Он предпочитает выражаться абстрактными понятиями, вместо того чтобы рассказывать о конкретных событиях своей жизни, — пишет Перссон и продолжает: — Центральным в его мироощущении на сегодняшний день является отсутствие оправдания своему существованию. В отделении он ведет себя образцово, однако мы не можем доверить ему свободу перемещения, до тех пор пока оцениваем, что он слишком закрыт, недоступен и его трудно понять».

Стюре и раньше посещал психотерапевта. На тех сеансах, как и сейчас, его просили рассказать о своем детстве. Тогда он ответил, что у него не осталось каких-то конкретных воспоминаний, имея в виду, что детство в многодетной и достаточно бедной семье не содержало в себе ничего увлекательного. Стюре заметил, что Чель Перссон ищет травматические переживания детства, и ощущение Бергваля, что он неинтересный пациент, укрепило его общее отношение к себе как к неудачнику. Даже как психопат он не состоялся.

Мне Стюре объяснил:

— У меня были интеллектуальные интересы, однако не было образования, и я испытывал комплекс неполноценности по отношению к братьям и сестрам. Они все закончили университеты, имели академические профессии, в то время как я являлся неудачником и испытывал колоссальное чувство одиночества. Я боготворил психоанализ и был полностью зациклен на том, чтобы начать проходить такую глубокую психотерапию. Однако я не ставил себе целью разобраться со всякими странными мыслями и идеями в моей собственной голове. Я стремился к социальному контакту. Быть интеллектуалом, сидеть и строить свободные ассоциации в разговоре на равных — вот что влекло меня. Во многом речь шла о том, чтобы получить подтверждение — я интеллектуал.

Психотерапия в Сэтерской больнице строилась на так называемой теории объектных отношений. Это ответвление психоанализа возникло в 1930-е. В нем огромное внимание уделяется первым годам жизни ребенка. Вкратце можно сказать: все сводится к тому, что нарушения личности часто объясняются физическим и сексуальным насилием со стороны родителей. Поскольку люди в общем и целом не имеют воспоминаний о столь раннем периоде своей жизни, важной задачей психотерапевта становится умение «воссоздать» эти воспоминания или интерпретировать смутные ощущения так, чтобы они стали понятными и вписывались в психотерапевтические модели. Центральная идея этой теории заключается в том, что мучительные воспоминания могут вытесняться и даже «диссоциироваться», то есть попадать не туда, поэтому психотерапевт должен быть готов к поиску реальных событий, стоящих за метафизическими и зачастую символическими рассказами, воспоминаниями и снами.

В Швеции первым проповедником теории объектных отношений стала Маргит Нурель. В 60-е годы она вышла из психоаналитического сообщества, чтобы создать свое общество «холистического» психоанализа, а затем вышла и из него. Когда Стюре Бергваль поступил в Сэтерскую больницу, эта семидесятилетняя дама, ветеран в области теории объектных отношений, осуществляла коучинг[29] психологов и психотерапевтов клиники. По словам Стюре, сотрудники относились к ней с безграничным почтением, и сам он в своих записках именовал ее «великой».

В больничной библиотеке он основательно изучил теории, на которых строились психотерапевтические методы лечения клиники, — так он рассказал мне.

— Вскоре после моего перевода сюда, в Сэтерскую больницу, я начал читать Алис Миллер,[30] которая писала о ребенке и родителях. Она считает, что ребенок полностью зависим от родителей и потому не может справиться с воспоминаниями о родительском насилии. Такого рода воспоминания слишком тяжелы, поэтому они вытесняются и становятся недоступны сознанию. Вскоре я заметил, что теории Алис Миллер очень соответствуют теоретическим основам моей клиники, — что именно в детстве надо искать объяснения поведению взрослого человека. И что тяжелые воспоминания вытесняются. Когда мы с Челем Перссоном стали встречаться для бесед, я прекрасно понимал, какие идеи были у него в голове, и умел сформулировать свои мысли так, что они оказались восприняты позитивно. Эту адаптацию собственного прошлого я произвел для того, чтобы добиться желаемого — человеческого контакта.

Эти контакты Стюре Бергваль использовал для обсуждения самых разных вещей, в том числе содержания знаменитого бестселлера Брета Истона Эллиса:

— Мне было очень важно иметь возможность обсудить эту книгу с Челем, сопоставить фантазии Патрика Бейтмана с моими собственными. Роман «Американский психопат», рассуждения Алис Миллер о вытесненных воспоминаниях, идеи клиники — все это создало благодатную почву для произрастания серийного убийцы. Следует помнить, что в этой клинике проходят лечение люди, совершившие преступления, связанные с насилием. Я находился в этой среде, общался с этими людьми — я стал частью всего этого. И в конце концов мне захотелось тоже принадлежать к этому миру — ведь ничего другого у меня не было.

Наркомания и терапия

С помощью Челя Перссона Стюре начал «воскрешать в памяти» травматические воспоминания детства — настолько болезненные, что они подверглись «фрагментаризации» и вытеснению. Постепенно восстанавливались фрагменты воспоминаний, которые в конечном итоге складывались в события, а те, в свою очередь, образовывали подробный рассказ об ужасном детстве, окрашенном насилием, сексуальным принуждением и смертью.

Усилия Стюре на сеансах психотерапии воспринимались очень положительно — его хвалили как никогда в жизни.

Результатом рассказов Бергваля стало то, что он получил «поощрение» в форме свободы передвижения, рамки которой постепенно расширялись. Записки Перссона, ниже — от 2 октября, приобретают все более положительный тон:

«Беседы с пациентом раз в неделю продолжаются. Он то открыт, то снова закрывается. Когда он закрыт, то надевает на себя маску беззаботности, и становится очевидно, что он очень устал от самого себя».

К концу осени Стюре уже доверено три часа свободного перемещения в день — судя по записям санитаров, он ведет себя безукоризненно.

Перссон записывает, что уход за пациентом «не создает никаких проблем», а также что он всегда «вежлив и готов к сотрудничеству». По желанию Стюре беседы теперь проводятся два раза в неделю, отмечает Перссон 4 ноября. «Центральное место в наших беседах занимает его чувство изгойства. Он не решается показать себя и находит мало оправданий своему существованию».

Прежние медицинские карточки Стюре и ранние приговоры рассказывают о жизни, где значительное злоупотребление алкоголем, наркотиками и препаратами раз за разом создавало для него серьезные проблемы. Но эта проблематика ни разу не затрагивается в записях.

Зато легальное прописывание Стюре медикаментов нарастает как снежный ком, однако обстоятельно зафиксированное злоупотребление препаратами не находит отражения в психотерапевтических беседах. Для того, кто читает карточку много лет спустя, это кажется полнейшей загадкой, как и тот факт, что Стюре охотно говорит о себе как о насильнике, серийном убийце и каннибале, но не как об алкоголике и наркомане.

Уже в первые месяцы пребывания в Сэтере Стюре обнаружил, что и среди персонала, и среди пациентов есть люди, которые ему симпатичны, но есть и те, кого он с трудом переносит. И в обоих лагерях есть те, кто может быть ему полезен. Один из тех, кого Стюре и любит, и использует, — двадцатидвухлетний Йимми Фагерстиг, интеллигентный и неоднократно судимый за насильственные преступления рецидивист, тело которого полностью покрыто татуировками.

— Помню, как Стюре попал в отделение. Я сразу подумал, что он — инородное тело. Умный мужик, множество идей в голове. Но у него были приступы страха и стремление к смерти. Он не раз просил меня убить его каким-нибудь деревянным предметом мебели. Ложился на пол и умолял: «Убей меня, Йимми!»

Постепенно Стюре возвышается в глазах Йимми — и не потому, что всех обыгрывает в «Скрэббл», а потому, что он осужден за разбой. Оба играют за одну команду, хотя Стюре старше и опытнее.

— Мне показалось, что это очень круто — грабануть банк, переодевшись Дедами Морозами! Так что на этом он ехал некоторое время, — рассказывает мне при встрече Йимми.

Их связал общий интерес к наркотикам, и на Йимми глубокое впечатление произвела потрясающая способность Стюре добиваться дополнительной выдачи препаратов.

— Он кидался на пол в комнате отдыха и начинал орать на все отделение. И тут они прибегали не с дозатором, а с целой банкой. «Сколько тебе, Стюре?» Умнющий мужик! Он разыгрывал приступы страха и получал столько гальциона и ксанора, сколько душа пожелает.

Вскоре врачи догадались, что Стюре не ограничивается препаратами, назначаемыми ему в отделении, — он также снабжает себя нелегальными наркотиками. Важнейшим источником для Стюре был Йимми Фагерстиг.

— У нас наркотики водились в таком количестве, что нам звонили с воли, — рассказывает Фагерстиг. — Если в Хедемуре кончались психостимуляторы, они звонили мне. «Само собой, приходите в девять», — отвечал я.

«Порыбачить баночкой» означало, что заключенные спускали баночку с препаратами на веревке через вентиляционное окно. Когда баночку поднимали снова, в ней лежала оплата.

Осенью и зимой 1991 года Стюре считается настолько надежным и стабильным, что ему разрешается самостоятельно посещать воскресную службу в церкви Сэтера и бегать в одиночку вокруг озера Юстерн.

Но 18 декабря он преподносит врачам и санитарам неприятный сюрприз, не вернувшись из увольнительной вместе с другим пациентом. Из карточки:

«Мы ждем до 18 часов, когда истекает время свободного перемещения. В отделении не появляется. Телефакс в 18.19. Полиция Фалуна поставлена в известность».

При обыске комнаты Стюре обнаруживаются прощальные письма врачам и санитарам, в которых Бергваль признается, что решил покончить с собой.

«Пациент и его спутник, судя по всему, сбежали. Пациент оставил у себя в комнате целую пачку прощальных посланий, большинство из которых датированы сентябрем и октябрем, но в них сделаны добавления в день побега. Среди прочего пациент просит прощения за свой поступок. Он дает подробные инструкции по поводу того, как надлежит поступить после его смерти, а в последней приписке указывает, что его тело будет находиться в небольшом радиусе от здания больницы. Однако позднее выясняется, что в первой половине дня пациент неоднократно приходил в кассу и интересовался своей пенсией, которая на тот момент еще не поступила. Сотрудники обыскали местность вокруг больницы, однако ничего не обнаружили. Сегодня от полиции прибыло сообщение, что пациент и его спутник, по всей вероятности, взяли машину напрокат в Сала».

На следующий день Стюре с другим пациентом возвращаются в Сэтер на арендованном «Вольво». Стюре признается, что накануне принял амфетамин и что они побывали в Оре и в иных местах. Он сказал, что целью побега было покончить с собой, врезавшись в скалу у дороги, но он не смог реализовать свой план, поскольку с ним в машине находился еще один пациент. Своему врачу Челю Перссону Стюре объясняет побег так — его замучила совесть, поскольку он купил амфетамин на территории больницы.

Записи в карточке после побега показывают: врачи заподозрили, что Стюре самостоятельно принимает медикаменты и получает их не только от врачей больницы. Персоналу дается указание обыскивать Стюре после увольнительных, и его несколько раз засекают при попытке пронести в отделение запрещенные препараты.

На психотерапевтических сеансах Стюре начал рассказывать все более ужасные подробности своего детства. Он сообщает Челю Перссону, что раньше у него не было никаких воспоминаний об этих событиях, но теперь жуткие картины возникают в памяти одна за другой. Все начинается с того, что родители были к нему холодны и равнодушны к его потребностям. Затем пробуждаются воспоминания об отце, который использовал его сексуально с трехлетнего возраста.

Мать Стюре Тюра Бергваль была известна в Корснэсе как добрая и внимательная женщина, заботившаяся о семье и по большей части содержавшая семерых детей. Во время терапевтических бесед с Челем Перссоном к Стюре возвращаются воспоминания, разоблачающие двуличие матери. Он рассказывает, что она пыталась утопить его в проруби, когда ему было четыре года. Стюре потерял сознание, однако в последний момент был спасен отцом. В другой раз мать пыталась отделаться от Стюре, толкнув сына на рельсы перед мчащимся трамваем. Каким-то образом ему удалось выжить и после этого покушения.

Воспоминания Стюре о поступках родителей становятся все чудовищнее, и в конце концов вся семья оказывается втянутой в ужасные события — в качестве жертв и преступников.

Чем более экстремальные воспоминания возвращаются к Стюре во время терапии, тем более позитивно Перссон относится к своему пациенту:

«Со временем он стал охотнее раскрываться во время контакта, не боится анализировать самого себя и свое сексуальное извращение, что явно привело его к более осознанному отношению к себе, в том числе он осознал, насколько „больным“ было временами его поведение, хотя раньше он пытался это вытеснять и отнекивался. О пациенте можно сказать, что он двойственная натура: он демонстрирует и сдержанность, и сговорчивое, почти заискивающее поведение в отделении, а за этой маской скрывается буря чувств, которые он не решается показать или обозначить словами».

Записи Челя Перссона от 9 апреля говорят о том, что Стюре бывает спокоен, добродушен и приветлив в повседневной жизни в отделении. Однако во время психотерапевтических бесед было замечено, что это всего лишь маска, за которой скрывается его «двойственная натура». Терапия же направлена именно на то, чтобы раскрыть эту самую двойную натуру.

В той же карточке Перссон отмечает:

«Пациент проанализировал впечатления своего детства. Ранее они, кажется, были надежно вытеснены из сознания, но теперь пробудились новые воспоминания. Он проанализировал также свои сны. Кратко можно сказать, что обстановка в семье была крайне напряженная, у пациента в детстве практически не было пространства для реализации своих потребностей».

В этих заметках Чель Перссон ходит кругами, как кот вокруг горячей каши, поскольку стремится как можно дольше сохранить свою тайну. По его мнению, ему удалось в рамках психотерапии помочь Стюре вернуть себе давно вытесненные воспоминания о чудовищном насилии, которому он подвергался в детстве.

По бытующим в Сэтере представлениям, Перссону удалось справиться с этой задачей, поскольку он опытный и талантливый психотерапевт.

Весной 1992 года Стюре помещают в закрытое 36-е отделение, однако ему предоставляется все большая свобода. Редкие записи в карточке рассказывают, что он ходит на прогулки, бегает вокруг Юстерна и ездит в отпуск в Авесту. Иногда у него бывают приступы страха, и тогда ему дают стесолид и другие наркосодержащие препараты, преимущественно бензодиазепины.

Ближе к лету врачи приходят к выводу, что Стюре настолько стабилен, что 6 июня ему разрешают полную свободу перемещения, то есть он может беспрепятственно находиться в обществе в дневное время.

Однако за гармоничной картиной, создаваемой записями в карточке, скрывается истинный драматизм, разыгрываемый три раза в неделю, — с бурей чувств и рассказами о сексуальном насилии и избиениях. Чель Перссон понимает, что правда о Стюре не может просачиваться постепенно — она будет иметь эффект разорвавшейся бомбы. В тот день пациент и его терапевт попадут на первые полосы газет. Но время еще не пришло. Терапия должна продолжаться еще некоторое время.

Поход на пляж

Четверг 25 июня выдался теплым и солнечным — прекрасный день для похода на пляж озера Юстерн вместе с Терезой, сотрудницей отделения, к которой Стюре испытывал особую симпатию. С ней легко общаться, и она не тяготится его компанией. Лежа на пляже и загорая, они рассеянно переговаривались о жизни Стюре и о его прежних преступлениях.

— Интересно, что бы вы подумали обо мне, если бы узнали, что я совершил нечто по-настоящему тяжкое?

Тереза вопросительно посмотрела на Стюре:

— В каком смысле — тяжкое?

— Нечто очень-очень серьезное. Сама понимаешь. Как бы это повлияло на отношение ко мне?

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Нечто очень серьезное? Лучше скажи ясно, что ты имеешь в виду.

— Я могу дать тебе подсказку.

— Давай.

Некоторое время Стюре размышлял в полном молчании, потом произнес по буквам:

— У-Бе.

— Убе?

Тереза посмотрела на спутника с тревожной улыбкой:

— Стюре, я что-то ничего не понимаю.

Весь этот разговор выглядел странным, даже немного неприятным, но она не хотела этого показывать. Не так уж трудно догадаться, что может означать «нечто тяжкое» для пациента психиатрической клиники, уже совершившего разбойное нападение, сексуальное насилие над ребенком и нанесшего тяжкие физические повреждения. Терезе удалось сменить тему, однако, едва вернувшись в отделение, она доложила о словах Стюре.

Йоран Франссон и Чель Перссон вели Стюре Бергваля вдвоем — Чель Перссон отвечал за психотерапию, а Йоран Франссон нес ответственность за реабилитацию пациента в целом. Придя на следующий день в отделение, Франссон тут же получил рапорт о происшествии на пляже и пригласил Бергваля для беседы в музыкальный зал. Когда Стюре вошел, Франссон закрыл за ним дверь.

— Стюре, меня очень-очень встревожило то, что я услышал сегодня утром в отделении. Твой вопрос Терезе вчера на пляже, — уточнил он. — Твое «У-Бе».

Стюре опустил глаза.

— Ты имеешь полную свободу передвижения, потому что мы верили — ты в состоянии баланса, мы знаем, чего друг от друга ожидать. Помнишь, мы говорили об этом позавчера на обходе?

Стюре пробурчал «угу», однако ничего не пожелал добавить.

— Ты прекрасно понимаешь, что мы встревожились. Нечто по-настоящему тяжкое? Что это значит? И подсказка — буквы У-Бе?

Стюре смотрел в пол.

— Ты сам-то знаешь, что означают буквы У-Бе?

— Да. Я знаю. Само собой. Но я не могу этого объяснить. Во всяком случае, не сейчас.

— Но почему ты это сказал? Для этого наверняка есть какие-нибудь основания?

Стюре снова пробурчал «угу». Франссон молчал.

— Все это, — стал осторожно пояснять Стюре, — моя обычная манера отталкивать от себя людей, которые меня ценят.

— Ты никого не отталкивал! Тереза написала рапорт о том, что ты сказал, — она обязана была это сделать. Ты должен понимать, что все это создает проблемы для всех нас. И твое свободное хождение сегодня… Ты понимаешь, какие неприятные чувства мы теперь испытываем по этому поводу?

— Я могу отказаться от прогулок. Я готов это сделать, — прошептал в ответ Стюре.

— С этого момента я отменяю всякое свободное перемещение. Никакого хождения, пока мы не выясним, что все это значит.

Бергваль стоял молчаливо и неподвижно, опустив голову.

— Мы вынуждены проявлять осторожность, когда ты начинаешь говорить такими загадками, Стюре.

То, на что намекнул Стюре на пляже, — будто он совершил нечто «по-настоящему тяжкое», — подтверждало догадки Франссона, которые возникли у него еще в то время, когда он проводил оценку вменяемости Стюре и заподозрил, что тот виновен в других тяжких преступлениях, совершенных в промежутке между насилием над мальчиками и ограблением банка в 1990 году.

— Это означает, что я больше не рискну выражать свои чувства, — тихо проговорил Стюре. — Что я не могу рассказывать Перссону о том, что я чувствую.

Франссон встретился с ним глазами.

— Обещаю тебе, Стюре. Никаких проблем — пока ты не начинаешь говорить загадками. Мы поразмыслим над тем, что случилось. И потом еще вернемся к этой теме. Хорошо?

С этими словами Франссон вышел из музыкального зала.

Через десять дней Стюре снова получил свободу перемещения. Тревога, возникшая после разговора на пляже, кажется, ушла в прошлое. Теперь активно ведется подготовка к его выписке из больницы.

Стюре Бергваль обращается в Бюро по регистрации населения с заявлением, где изъявляет желание сменить имя на Томас Квик,[31] — его заявка одобрена. Он хочет окончательно порвать с прошлым и начать новую жизнь с незапятнанным именем. С 15 августа он снимает маленькую однокомнатную квартирку на Нюгатан, 6Б в Хедемуре и «чувствует себя отлично». Единственное, что омрачает его жизнь, — это размышления по поводу того, на какие деньги обставить свой новый дом. В остальном же в течение всего лета в карточке имеются лишь заметки о том, как ему снижают дозы препаратов, как он упорно тренируется в беге и как он безукоризненно возвращается из увольнительных, во время которых совершает поездки в Хедемуру, Авесту и Стокгольм.

Переезд затягивается. В сентябре становится ясно, что Томас не сможет платить за свою квартиру, и он отказывается от нее. Он остается в Сэтерской больнице — в ноябре его переводят в отделение подготовки к выписке.

Однако в то время как ответственные лица клиники готовят Томаса Квика к выписке, втайне начинают разворачиваться драматические события.

Игра сменяется серьезностью

Продолжая сеансы психотерапии с Челем Перссоном, Томас Квик вспоминает, что он ездил в Сундсвалль и убил Юхана Асплунда. Исчезновение Юхана Асплунда являлось самым сенсационным событием 80-х, поэтому Квик не уверен, что воспоминания истинные. Перссон решает, что они вместе отправятся в Сундсвалль 26 октября 1992 года, чтобы посмотреть, не прояснится ли память на месте.

Чель Перссон проверяет адрес, однако при первой попытке они сбиваются с пути. Много лет спустя на суде по поводу убийства Юхана Перссон выступил в качестве свидетеля и сообщил, что, «возможно», по его инициативе «они свернули в сторону жилого массива Бусведьян».

И это более чем возможно — судя по рапорту самого Перссона и тем сведениям, которые он позднее сообщает на полицейском допросе. Когда они подъезжают к дороге, ведущей вправо и помеченной «Бусведьян», именно Перссон предлагает свернуть туда. Квик не возражает, однако не может сказать, верно это или неверно.

В одной из точек жилого массива у Квика случается такой мощный приступ страха, что Перссону приходится прервать свою частную попытку выезда на место преступления. Реакция интерпретируется как признак того, что Квик убил Юхана.

После краткого пребывания в Бусведьяне они наобум катаются по окрестностям Сундсвалля, пока не добираются до горы Норра Стадсбергет, где на Квика снова накатывает приступ страха и он утверждает, что именно тут произошло убийство.

После возвращения в Сэтер Перссон ни единым словом не фиксирует происшедшее. Вместо этого разговоры об убийстве Юхана продолжаются скрытно, ни полиция, ни руководство клиники не ставятся в известность, хотя сам Перссон убежден, что его пациент совершил убийство.

Если бы врач Чель Перссон не уехал в отпуск в феврале 1993 года, вероятно, прошло бы немало времени, прежде чем рассказы Томаса Квика об убийстве получили огласку.

Но теперь он исчез, а Квик, привыкший вести эти дикие разговоры три раза в неделю, обратился к Биргитте Столе, тогда тридцативосьмилетнему психологу, также преданной поклоннице теории объектных отношений.

«Наши беседы будут выполнять для Стюре роль клапана, поскольку курс психотерапии, который он прошел, воскрешает в памяти так много материала, что ему необходимы устойчивые моменты в виде встреч со специалистом», — записала Столе в карточке.

Но Биргитте Столе не удалось стать тем клапаном, который она себе представляла. Используя ее собственную метафору, можно сказать, что пароварка взорвалась при первой же встрече. То, что поведал Квик, привело ее в такой ужас, что она немедленно связалась с Йораном Франссоном, ответственным за лечение Квика.

— Стюре рассказал, что он убил двух человек — двух мальчиков, — сообщила ему Столе.

Йоран Франссон не признался, что его напарник Чель Перссон держал его в курсе психотерапевтического процесса. Если бы выяснилось, что он, ответственный за лечение Квика, знал о том, что Квик признался в двух убийствах, и не сообщил об этом куда следует, его дела были бы плохи.

С появлением Биргитты Столе вся завеса таинственности, окружавшая до этого момента признания Квика, рухнула. Йоран Франссон размышлял над ситуацией одиннадцать дней, ничего не предпринимая. 26 февраля он сел за стол и записал в карточку Квика:

«Психотерапевт пациента в настоящий момент находится в отпуске. Тем временем пациент обратился к двум ключевым лицам отделения, а также к психологу Биргитте Столе и сообщил, что совершил два убийства — одно в возрасте 16 лет, другое примерно 10 лет назад. Речь идет о двух мальчиках, которые считаются пропавшими, но их тела не найдены. Я объясняю ему, что это, разумеется, будет иметь правовые последствия и что он должен обратиться в полицию, если хочет иметь возможность примириться со своим прошлым. Он это прекрасно понимает, однако, по понятным причинам, очень боится».

Запись оставляет впечатление, что Томас Квик внезапно признался в двух убийствах, ранее неизвестных в Сэтерской больнице, хотя об одном из них — об убийстве Юхана Асплунда — он говорил еще с октября 1992 года, а его врач начал самостоятельное расследование. Но теперь, когда тайна раскрыта, Франссон, видимо, осознал всю неуместность того, что судебно-психиатрическая клиника скрытно начинает расследовать убийство, в котором признался пациент, не сообщая об этом в полицию.

Ситуация застала Квика врасплох: до настоящего момента, пока он обсуждал это с Челем Перссоном, все казалось увлекательным, простым и неопасным. Ему скорее казалось, что это всего лишь интеллектуальная игра, очень стимулирующая его. И вдруг Йоран Франссон заговорил о заявлении в полицию, уголовном деле и судебном процессе. В результате того, что Стюре проболтался Биргитте Столе, открылся ящик Пандоры, и теперь его собственные слова начали жить своей жизнью, грозной и пугающей. Повернуть время вспять уже было невозможно, как невозможно загнать все сказанное в закрытый мирок психотерапевтического кабинета.

Вернувшись из отпуска, Чель Перссон снова вернулся к терапии и позднее записал в карточке Квика:

«Далее выяснились исключительно тяжелые воспоминания нескольких эпизодов из детства пациента, когда его, судя по всему, чуть не убила собственная мать. Самым серьезным из них является попытка утопления зимой в озере Рунн. Наиболее травматические события в жизни пациента, похоже, происходили с ним в возрасте 3–5 лет — впрочем, сексуальное насилие продолжалось и после этого возраста, хотя и с меньшей интенсивностью».

То, что теперь сделало Квика бесценным сокровищем клиники, были не сами факты насилия, а их связь с его собственными преступлениями во взрослом возрасте. По теории объективных отношений, насильственные преступления, совершенные взрослым Стюре, являлись воплощением того сексуального насилия, которому Стюре подвергался в детстве, или, как записал в карточке Перссон:

«Параллельно с пробуждением этих жутких воспоминаний, которые временами предстают кристально ясными, все четче прорисовываются картины убийства Юхана Асплунда. Воспоминания об этом деянии поначалу имели форму фантазий, похожих на сон, но постепенно превращались в отчетливые отдельные картины. По мере того, как пациент перерабатывал эти образы сексуального насилия и убийства Юхана Асплунда, они сплетались в его сознании со страшными картинами из собственного детства — и деяние стало представляться как психологическое воплощение пережитого трудного детства, которое можно рассматривать с различных позиций».

В один прекрасный день в феврале 1993 года Йоран Франссон постучал в комнату Томаса Квика и вошел к нему. Он хотел узнать, как Квик относится к своим признаниям. Квик ответил, что его чувства сегодня совсем не так отчетливы, какими они были раньше, и что он во всем сомневается.

— Я хочу дать тебе шанс самому обратиться в полицию. Если в течение двух недель ты не обратишься туда лично, я вынужден буду составить заявление, — объяснил Франссон.

Квик понял, что полицию придется проинформировать, но сказал, что совершенно не уверен, сможет ли он сообщить достаточно сведений об убийстве Юхана.

— Ты должен письменно подготовиться к допросу, — посоветовал Франссон. — И, конечно же, мы пошлем с тобой нашего сотрудника, который будет присутствовать при допросе.

Идя навстречу пожеланиям Франссона, Квик постарался как можно больше поведать об убийстве Юхана Асплунда. Он тут же убедился, что это совсем не то же самое, что делиться воспоминаниями на психотерапевтической беседе с Челем Перссоном. Франссон отметил это событие в карточке:

«Он описывает это скорее как фантазии, и он не уверен, имело ли все это место на самом деле, однако теперь его фантазии получили подтверждение в ходе продолжающейся психотерапии. Я напрямую напомнил ему, что он на прошлой неделе дважды отвечал уклончиво на мой прямой вопрос, были ли у него еще такие случаи. Лично мне представляется странным, что между этими преступлениями прошло 13 лет. Тогда он ответил мне, что у него есть смутные представления или фантазии по поводу еще двоих, одного из них звали Петер, а другого — Микаэль. Порядок указывает на хронологическую последовательность. Однако он не уверен, действительно ли эти двое пали от его рук».

Стюре поведал мне, какие мучения он пережил в те две недели, которые дал ему на размышления Йоран Франссон. Если он признается, что солгал во время терапии, возможно, ему удастся выбраться из затруднительной ситуации. Но поверят ли ему? Что скажет Чель Перссон? И Франссон? Он обдумывал несколько возможных выходов из ситуации, но ни один не показался ему реалистичным. В конце концов он связался с Франссоном и попросил его обратиться в полицию. А дальше — будь что будет.

Младший инспектор полиции Йорген Перссон приезжает в Сэтерскую больницу около одиннадцати часов утра в понедельник 1 марта 1993 года. Спустя полчаса он обустроился со своим магнитофоном в помещении, временно выделенном для допроса, и поприветствовал подозреваемого. Чель Перссон выступает в качестве свидетеля при допросе. Убедившись, что магнитофон работает, Йорген Перссон усаживается в кресле поудобнее.

— Ну что ж, Стюре. Тогда давай потихоньку начнем разговаривать. Стало быть, я представляю полицию Борленге, и на самом деле мне ничего не известно — помимо того, что ты здесь, в Сэтерской больнице, начал рассказывать некоторые вещи, о которых хотел бы поговорить со мной. Так что я ничего не знаю о прошлых расследованиях и все такое, разве что читал что-то в прессе. То есть я совершенно, так сказать, не подготовлен.

Допрос идет вяло, несмотря на все усилия Йоргена Перссона. Наконец он выдавливает простой вопрос, который заводит Квика:

— Так что же все-таки произошло? Что именно ты помнишь, Стюре?

— Я одолжил у знакомого машину, — говорит Квик, — отправился в ночную поездку и постепенно добрался до Сундсвалля. Получается, я отправился из Фалуна в вечерней тьме и добрался до Сундсвалля, когда еще было темно.

— Хорошо, — одобрительно кивает младший инспектор. — А что ты делал потом? Куда ты поехал?

— Это была поездка без плана, просто без всякого… Точнее, у меня не было определенной цели. Но, во всяком случае, я оказался в окрестностях Сундсвалля.

— Кто владелец автомобиля? У кого ты его одолжил?

— Имя я сейчас не вспомню. Зато помню фамилию. Юнгстрём его звали.

— А откуда ты знал этого Юнгстрёма? Это твой родственник? Или знакомый?

— Нет-нет, знакомый. Мы с ним обычно встречались в бассейне «Лугнет».

Квик рассказывает Йоргену Перссону о том, как он в «Вольво» Юнгстрёма прибыл на парковку в жилом квартале Бусведьян к северу от Сундсвалля.

— Ты помнишь, какие там были фасады — какого цвета или из какого материала или что-нибудь такое?

— Тогда, пожалуй, следует сказать, что я с моим свидетелем допроса… мы были там прошлой осенью, так что, может быть, те воспоминания… короче, с воспоминаниями все сложно, — поясняет Квик.

— Ты побывал там и видел это место? Так что ты знаешь, как выглядят дома, — ты это хочешь сказать?

— Да.

Получив эту во всех отношениях специфическую информацию, младший инспектор полиции решает не углубляться в вопрос и продолжает:

— И что ты делал дальше — после того, как приехал на парковку?

— Я постараюсь говорить прямо и использовать ту методику, которую я могу использовать. Я искал мальчика, и я обратил внимание, что там поблизости расположена школа. И вот мимо меня идут два мальчика, но вскоре они расходятся, и я окликаю… в смысле после того, как они разошлись. Не знаю, шли ли они вместе, но, по крайней мере, они появились одновременно. Тот мальчик, который, так сказать, идет мне навстречу, — куртка на нем расстегнута, а я кричу ему, что… короче, прошу его о помощи, говорю, что задавил кошку, и он подходит к машине, я забираю его в машину и уезжаю оттуда, и еду к… Стадсбергет в Сундсвалле и убиваю его там, стало быть. И этот мальчик, стало быть, и есть Юхан Асплунд.

Квик замолкает.

Младший инспектор полиции Перссон, похоже, не знает, что ему делать дальше. В его присутствии только что было сделано полноценное признание в самом сенсационном убийстве последних десятилетий в Сундсвалле — убийстве одиннадцатилетнего мальчика, который пропал 7 ноября 1980 года.

— Так-так, — вздыхает Йорген Перссон. — И все это ты так много лет носил в себе?

— Я носил это в себе все эти годы, но неосознанно, — загадочно отвечает Квик.

Допрос продолжается вопросами об одежде Юхана, но Квик может сказать только то, что на нем была куртка темно-синего цвета.

Внезапно младший инспектор осознает, что допрашивает подозреваемого в убийстве без адвоката. Это очень серьезный момент, и Йорген должен что-то предпринять. Он произносит:

— Послушай, для того, чтобы все было по правилам, я должен тебе сказать, Стюре… Поскольку ты говоришь, что ты его убил, ты становишься подозреваемым в убийстве — ты это понимаешь?

— Конечно, — отвечает Квик.

— Да-да, — продолжает Йорген Перссон. — А как ты относишься к вопросу об адвокате? Я могу продолжать беседовать с тобой, а адвоката мы обсудим потом. Или ты хочешь адвоката? На каком этапе ты хотел бы подключить адвоката?

— Да, вопрос, конечно, непростой, — констатирует Квик. — Об этом мы как-то не подумали.

— Не подумали, — подтверждает свидетель допроса Перссон. — И я ничего не могу сказать по этому поводу.

— Мы ничего не можем сказать, — соглашается Квик.

— А я не адвокат, — говорит Чель Перссон.

— Нет, — кивает Квик. — Мне кажется, если мы хотим соблюсти все формальности, как положено, то он должен присутствовать с самого начала.

Не получив поддержки ни со стороны своего врача, ни со стороны полицейского, Томас продолжает развивать свою мысль:

— Адвокат может быть важен в том отношении, что он будет выступать как бы нейтральной силой во всей этой истории. По-моему, это было бы очень хорошо.

Но так не получается. Йорген Перссон отключает магнитофон и «обсуждает этот вопрос», как он записывает потом в протоколе. И когда магнитофон снова включается на запись, допрос продолжается — без адвоката.

Когда я пятнадцать лет спустя читаю Стюре Бергвалю о том, как он достаточно обоснованно выступал в пользу того, чтобы с самого начала прибегнуть к помощи адвоката, он произносит:

— Мне так больно слышать, как все это получилось. Возмутительно. И прекрасно узнаю всю ситуацию, свое желание пойти навстречу Челю Перссону. Если бы я признался, что все, о чем я рассказывал на психотерапевтических сеансах, было выдумкой, я поставил бы Челя в дурацкое положение. Да и самому опозориться перед Челем мне тоже не хотелось.

В течение нескольких месяцев три раза в неделю он обсуждал убийство со своим врачом, который неожиданно стал свидетелем на допросе и по отношению к которому Стюре, находящийся на принудительном лечении, попал в исключительную зависимость.

— В этой ситуации для меня было просто невозможно признаться, что я лгал на протяжении сотен психотерапевтических бесед, — вздыхает Стюре.

Я прошу его пояснить, что он имел в виду на том допросе 1993 года, говоря, что адвокат мог бы быть «нейтральной силой во всей этой истории».

— Я имел в виду, что адвокат мог бы стать противовесом Челю Перссону и мне, что он мог бы спросить: «Все это действительно правда, Стюре?» И посоветовать нам не торопиться.

Когда допрос продолжается, Квику приходится подробно рассказать, как он обманом заманил Юхана, как затащил его в машину и ударил головой о приборную доску, так что тот потерял сознание.

— Что происходит затем? — спрашивает младший инспектор полиции.

— Мы уезжаем из этого района, и я по-прежнему не знаю, куда мы едем, но через некоторое время мы прибываем к Стадсбергет в Сундсвалле, и я паркуюсь там. Я достаю Юхана из машины, и мы заходим довольно далеко в лес. Там происходит сам… стало быть, там я его и задушил.

Позднее во время того же допроса Перссон спрашивает его, куда он дел тело.

— Оно под большим камнем, в каменистом месте, — отвечает Квик.

— Когда тело оказалось там? — уточняет Йорген Перссон.

— Тогда же, в то же утро.

— Угу, — кивает Йорген. — Ну что, сделаем перерыв на обед?

Во второй половине дня допрос продолжается с того места, на котором они прервались, с событий на Стадсбергет, где Квик, как он утверждает, задушил Юхана и спрятал тело.

— И как ты это делаешь — когда душишь его? — спрашивает Йорген Перссон.

— Ну, это, руками, — отвечает Квик.

— Произошло что-нибудь особенное перед тем, как ты задушил его?

— Нет, ничего такого.

Но когда ему задают дополнительные вопросы по поводу того, с какой целью он заманил Юхана к себе в машину, Квик вспоминает, что он изнасиловал Юхана, прежде чем задушить его.

— И потом, когда он мертв, — что ты делаешь? Я имею в виду — ты сказал, что он оказался под кучей камней, я это имею в виду.

Тут рассказ принимает новый и совершенно неожиданный оборот:

— Я снимаю с него обувь и то, что у него на ногах, — не знаю, как это лучше назвать. И тут я не совсем уверен. Мне кажется, хотя я точно не знаю, что его одежду я прячу на… на… ну, там, где мы находимся. Я сворачиваю одежду и прячу под камнями или что там еще есть. Затем я иду за одеялом, которое лежит у меня в машине, и заворачиваю его. И мне кажется, что я не прячу его тело на Стадсбергет, а уезжаю с ним прочь. И я еду примерно тем же путем, которым мы приехали, и беру на север, то есть мы снова выезжаем из Сундсвалля и продолжаем ехать на север в сторону Хэрнёсанда. И мне кажется, что я вдоль дороги нахожу маленькую лесную дорогу, на которую сворачиваю, и нахожу место, где прячу его.

Квик рассказывает про место, своего рода «углубление в ландшафте», где он нашел несколько камней, которые можно поднять. Переместив их, он кладет туда тело, а затем возвращает камни на место. Йорген Перссон терпеливо выслушивает все версии Квика по поводу того, что произошло — или, может быть, произошло, однако цепляется к деталям в его рассказе:

— Давай вернемся вот к какому моменту, Стюре. Ты сказал, «мне кажется» по поводу тела. Ты уверен, что снова загрузил его в машину и уехал с ним, или ты точно не знаешь?

— Точно не знаю.

— То есть, возможно, тело все-таки лежит на горе Стадсбергет, верно?

— Да, — признает Квик.

Теперь младший инспектор Перссон задумался по поводу другой детали во время допроса, которая показалась ему странной.

— Откуда ты знаешь, что вы едете к Стадсбергет? Ты знал название этого места? Меня это заставило задуматься.

Квик поворачивается к Челю Перссону и отвечает, глядя на него:

— Это я знаю в результате нашей совместной поездки — что это место называется Стадсбергет. Раньше я этого не знал — так мне кажется.

— Расскажи, как прошла та поездка, — просит Чель Перссон.

Но Йорген Перссон не дает Квику рассказать о поездке. Вместо этого он обращается к свидетелю допроса:

— Стало быть, вы ездили туда — в Сундсвалль?

— Мы там были. Именно так.

В материалах допроса не содержится ответа на вопрос, что психотерапевт и Квик делали в Сундсвалле на горе Стадсбергет и зачем они поехали туда.

Зато есть другой вопрос, очень интересный, с точки зрения оперативной полицейской работы: Квик рассказывает, что вся машина изнутри была перепачкана кровью. Он подробно описывает, как помыл машину внутри и смыл все следы крови на заправке по пути домой. Во время той остановки он воспользовался случаем позвонить матери, с которой жил, и сказал ей, чтобы она за него не беспокоилась.

Квик обращается к своему врачу:

— Понимаю, что я навязчив, Чель, но не мог бы ты проверить, поставили ли они кофе?

Чель Перссон покидает помещение, чтобы принести кофе, и младший инспектор Перссон, улучив минутку, спрашивает, что произошло во время той поездки в Сундсвалль, которую предприняли он и его психотерапевт. Чтобы младший инспектор понял цель этой поездки, Квик должен объяснить ему, как память поступает с травматическими переживаниями.

— Это событие было полностью скрыто от моего сознания. В осознанной памяти сохранились лишь фрагменты. Мы с моим психотерапевтом долго и интенсивно работали. Мы встречались три раза в неделю в течение длительного срока, и постепенно эти барьеры стали ослабевать. На восемьдесят процентов я знал, что убил Юхана, но у меня оставалась внутренняя лазейка, что это невероятно и не может быть правдой. И тогда мы делаем следующее — мы едем в Сундсвалль, и я не знаю, куда надо ехать. Мой врач сидит за рулем, а я сижу рядом, и вот мы приезжаем в Сундсвалль, и я не знаю, куда дальше.

— Именно так, — подтверждает Чель Перссон, который только что вошел в комнату с кофе.

— Но постепенно я начинаю узнавать это место, — продолжает Квик.

— Могу добавить, что я-то знал, куда нам ехать, — указывает Чель Перссон.

— Да, именно так, — говорит Квик.

— Но я хотел, чтобы ты сам показал мне дорогу туда. Я заранее узнал, где жил Юхан. Я хотел, чтобы ты привел нас туда, и я дал тебе это сделать в какой-то степени, и мне только чуть-чуть пришлось помочь тебе, — добавляет Чель Перссон.

Квик рассказывает, как он узнал место, когда они проезжали универмаг «Obs!», и смог указать примерное направление. Однако он оказался не в состоянии указать, где надо свернуть с главной дороги, о чем ему тут же напоминает Чель Перссон.

— Да-да, — кивает Квик.

— Я заметил, что мы едем не туда, — говорит Перссон.

Наконец они добрались до дома Юхана, и Квик хочет рассказать, как он отреагировал, увидев дом.

— Да, и тут я понял, что у меня была лазейка, что это невероятно, что этого не может быть. Но когда мы оказались там, я увидел все это и понял, что это правда.

— Тогда ты это почувствовал?

— Да, совершенно верно.

— И теперь ты абсолютно уверен, что это правда?

— Да, после той поездки. Именно та поездка закрыла… замкнула…

Полицейский Перссон выслушивает рассуждения Квика и пытается понять его метафоры по поводу лазейки и того, как поездка в Сундсвалль замкнула круг. Одновременно он, кажется, понимает, что в рассказе отсутствуют конкретные сведения, указывающие на то, что Квик бывал в Сундсвалле раньше и что он убил Юхана. Его смущает, что признание сделано сейчас, двенадцать с половиной лет спустя после самого события.

— Стюре, ты что-нибудь предпринимал для того, чтобы сообщить своему окружению, что это сделал ты? — спрашивает он.

— Я не знал, что это сделал я, — отвечает Квик.

— Ты не знал?

— Именно это и есть самое трудное.

Квик объясняет, что он, как и все, читал газетные статьи об исчезновении Юхана и еще тогда подумал, что он мог совершить такое. Однако вытеснил все эти мысли. Он описывает длительный процесс психотерапии, в результате которого в его памяти постепенно начинают пробуждаться воспоминания об убийстве Юхана.

— Поначалу скорее как фантазии, — уточняет Чель Перссон.

— Да, именно, — соглашается Квик.

— Так-так, — произносит младший инспектор. — Стало быть, ты не бывал там потом и ничего не менял — не искал одежду, не изменял положения тела?

— Нет, — с уверенностью утверждает Квик.

— Ты в этом совершенно уверен? Или все же есть некоторая вероятность того, что ты там был?

— Нет, мне кажется, такой вероятности быть не может, нет.

— Мы прервались, когда добрались до Стадсбергет и обнаружили, что деяние произошло там. После этого мы прекратили поиски и поехали в клинику, — поясняет Чель Перссон.

— Точно, — соглашается Квик.

— Да, больше ты и не мог, — говорит врач Перссон.

— Так-так, — говорит полицейский. — Вы не заходили в лес и ни к чему не прикасались?

— Мы вошли в лес на несколько шагов, — отвечает врач.

— Всего на несколько шагов, — подтверждает Квик.

— Ты узнал это место, и мы тут же отправились назад, — говорит Чель Перссон.

Во время этого первого допроса Квик признается еще в одном убийстве мальчика, имевшем место до 1967 года где-то в Смоланде — возможно, в Альвесте. Квик рассказывает, что он ехал на машине с мужчиной на десять лет старше себя, которого мы будем называть Сикстеном Элиассоном. Сикстен был гомосексуал, но, будучи членом Армии Спасения, вынужден был скрывать свою ориентацию за брачным фасадом.

— У него был такой черный… как называются эти машины? — спрашивает Квик.

— «Студебеккер», — подсказывает Чель Перссон.

— Да, именно так, — говорит Квик.

— Очень необычная марка, — уточняет врач.

— Да. — Квик вдруг вспоминает, какая же именно машина была у Сикстена. — Это была «Изабелла».

— «Боргвард Изабелла», — поправляет Чель Перссон.

— Точно, — соглашается Квик.

— А что произошло с тем мальчиком?

— Его спрятали. Я его спрятал.

— Где ты его спрятал?

Квик снова поворачивается к своему психотерапевту:

— Об этом я тебе рассказывал, правда? О той полусгнившей лестнице, которую я поднял и под ней образовалось пространство?

— Ты говоришь — лестница? — удивился Перссон.

— Это была большая лестница, так сказать, частично покрытая травой и землей, и на самом деле она уже почти сгнила. Но когда я поднял ее, за ней потянулся поверхностный слой земли.

— Да-да, ею давно не пользовались…

— Точно, и она много лет пролежала в лесу.

Младший инспектор Перссон спрашивает, знает ли Квик что-нибудь еще о мальчике. Как его звали? Откуда он взялся? Сколько ему лет?

— Ну, он был моего возраста или на пару лет моложе. И его, как мне кажется, звали Томас.

— Тело мальчика нашли после убийства?

Квик не может припомнить, чтобы они обсуждали это на психотерапевтическом сеансе, и обращается к Челю Перссону, который тоже не помнит, говорил ли Квик что-нибудь по этому поводу. Квик поясняет, что тело, как ему кажется, не могли найти еще много лет.

Хотя Квик без всяких обиняков признается в убийстве Юхана из Сундсвалля и Томаса из Смоланда, полицейский не удовлетворен.

— У меня возникают мысли, что, может быть, был кто-то еще, кого… кого ты убил, — аналогично тому, о чем ты сейчас рассказал.

— Нет, — качает головой Квик. — Учитывая тот факт, насколько хорошо эти события были скрыты в моем сознании, я, конечно, не могу категорически ответить «нет». Я могу сказать только: «Нет, не думаю». Вот так я могу ответить на этот вопрос.

— Но есть ли в твоих мыслях некий период, где, как ты чувствуешь, может быть что-то еще? Есть ли у тебя какие-нибудь воспоминания, что-то в тебе, что подсказывает?..

— Нет, никаких воспоминаний, — терпеливо отвечает Квик, но Йорген Перссон не сдается.

— Но что-нибудь в твоих мыслях, что заставляет тебя думать, что был еще кто-то?

— Нет, ничего другого не было, и, как я только что сказал, это оказалось настолько скрыто в глубинах сознания, настолько хорошо запрятано, что я не могу исключить возможность, что это произошло.

— У тебя есть еще какие-нибудь смутные воспоминания о чем-нибудь?

— Нет, — отвечает Квик.

Возможно, доктор Перссон рассказал о «фантазиях и представлениях» Квика по поводу «Петера и Микаэля». Как бы там ни было, полицейский не сдается. Раз за разом он пытается добиться от Квика признания в других убийствах.

— Я подумал — может быть, имеется еще что-то скрытое, — с нажимом говорит он. — О чем у тебя есть смутные представления или какие-то мысли.

Но все бесполезно. Квик отказывается признаться, что он совершил еще какие-то убийства, и в конце концов Йорген Перссон предлагает на этом закончить.

Допрос продолжался три часа, и Квику предъявлено подозрение в убийстве.

В полицейском участке Борленге старший прокурор Ларс Экдаль получает устный отчет о допросе. И это первый и последний раз, когда полиция Борленге имеет дело с Томасом Квиком.

Бесцельные поездки и кружные пути

Поскольку убийство Юхана Асплунда произошло в Вестерноррланде, это дело попало на стол прокурора Кристера ван дер Кваста в региональной прокуратуре в Хэрнёсанде.

Кристеру ван дер Квасту было сорок восемь лет от роду, он родился и вырос в Стокгольме. После получения юридического образования некоторое время работал помощником судьи в суде первой инстанции в Сёдерторне в последние годы 60-х, после чего стал помощником прокурора в Умео и Эстерсунде.

После прохождения стратегически важного курса экономики среднего и крупного бизнеса он был в 1986 году назначен окружным прокурором Хэрнёсанда, где его специализацией должна была стать экономическая преступность. В 1990 году социал-демократы заявили, что экономические преступления станут приоритетной областью для правоохранительной системы, и в том же году ван дер Кваст был назначен старшим прокурором. Его главный успех в бытность окружным прокурором — дело так называемой фирмы консультантов по лизингу, в котором фигурировали более двадцати обвиняемых и по которому в 80-е годы последовало несколько процессов, — закончился, однако, обжалованием приговоров, снижением сроков и оправданием в суде второй инстанции. Кроме того, экономическая преступность в лене Вестерноррланд была не столь обширна, так что ван дер Квасту приходилось заниматься и другими делами. Его единственное на тот момент расследование убийства — зарезанной ножом Эвы Сёдерстрём — дало нулевой результат. В 1992 году он целиком посвятил себя делам о превышении скорости.

Телефонный звонок из прокуратуры Борленге 1 марта 1993 года, должно быть, возвестил о наступлении долгожданных перемен. Правда, не менее десяти сумасшедших уже признались в убийстве Юхана Асплунда. А теперь к ним еще добавился пациент Сэтерской психиатрической клиники.

Между тем признание надлежало проверить, и для этого Кристеру ван дер Квасту понадобился следователь. Выбор пал на Сеппо Пенттинена, следователя по наркоделам из Сундсвалля, который после двадцати трех лет безупречной службы по-прежнему носил звание младшего инспектора полиции, аналогично самому ван дер Квасту привык заниматься делами совсем иного рода и до этого момента был никому не известен.

Однако вскоре эта ситуация коренным образом изменилась.

Едва новые следователи закончили свой первый допрос в Сэтерской клинике, как Анне-Кларе Асплунд позвонил репортер из «Экспрессен» и сообщил, что «какой-то мужик из Фалуна» сознался в убийстве ее сына Юхана.

Затем прошло совсем немного времени, и репортер криминальной хроники Губб Ян Стигссон нашел тайный источник — «одного из следователей», как он выражается в статье, — давший ему главный сюжет в его журналистской жизни. Его первая статья о Томасе Квике была опубликована в «Дала-Демократен» 10 марта 1993 года под заголовком «Житель Фалуна признается в убийстве исчезнувшего мальчика».

«Если данное признание истинно, это означает, что самое скандальное дело Швеции наконец-то раскрыто», — писал Стигссон. «Один из следователей» поведал ему, что окончательные доказательства еще не найдены, тело Юхана не обнаружено.

Хотя история выглядела достаточно неубедительно и «человек, имеющий доступ к материалам следствия, выразил сомнения в рассказе мужчины», Стигссон не мог удержаться, чтобы не раскрыть личность подозреваемого. Он пишет, что человек, признавшийся в убийстве Юхана, — «сорокадвухлетний житель Фалуна, известный похититель директора банка из Грюксбу». Тем самым вопрос о том, что это за житель Фалуна, стал абсолютно ясен всем, кто когда-либо знал Стюре Бергваля.

На следующий день Стигссон продолжил освещение следствия и заявил, что «житель Фалуна указал место, где похоронено тело Юхана».

— Он сообщил сведения о нахождении тела, с которыми можно работать, — заявил руководитель следствия Кристер ван дер Кваст газете «Дала-Демократен». — Разумеется, это для нас исключительно важно. Расследование до нынешнего момента тормозилось тем, что тело так и не было найдено.

Статья была проиллюстрирована большой фотографией Стюре Бергваля в полный рост и его пса Апфолда, шотландского дирхаунда — по всей вероятности, единственного представителя этой породы в Фалуне. «Из соображений журналистской этики» лицо Стюре затемнено. Несколько дней спустя в руках Стигссона оказалась фотография Стюре на велосипеде. И снова газета «защитила его личность», затуманив лицо.

Когда утечка информации о следствии прекратилась, Стигссон обратился к грабителю Ларсу-Инге Свартенбрандту, сидевшему в Сэтерской больнице вместе с Квиком.

— Он наверняка говорит правду, — заявил тот газете «Дала-Демократен».

В субботу 13 марта Чель Перссон во второй раз отправляется с Томасом Квиком в Сундсвалль. С ними в машине находятся Йоран Франссон и санитар из больницы. Возле Мюре в Ньюрунде они встречаются с Кристером ван дер Квастом, адвокатом Гуннаром Лундгреном, а также инспектором полиции С. Г. Карлссоном и младшим инспектором криминальной полиции Сеппо Пенттиненом.

Пенттинен садится за руль той машины, в которой едет Квик, и все направляются в сторону Стадсбергет в Сундсвалле. Поездка проходит нормально, если не считать нескольких мощных приступов беспокойства у Квика по поводу того, что ему предстоит. Когда они прибывают на место, Квика ведут по той самой тропинке, по которой он уже прошел однажды с Челем Перссоном.

На этот раз прогулка пробуждает у Квика сильный приступ страха, так что Франссону и Перссону приходится вести его под руки. Квик дает понять, что он хочет свернуть вправо, но это вызывает такие тяжелые симптомы страха, что он «откидывается на руки сопровождающих его врачей».

В конце концов они добираются до того места, где Квик, как он утверждает, убил Юхана. Он садится на камень, разводит руки под углом сорок пять градусов и заявляет, что в этом секторе он спрятал одежду Юхана. Когда его просят выразиться более точно, он начинает путаться и не может сказать ни насколько глубоко в лесу полицейские должны искать, ни как выглядит место, где находится тайник. Борясь с тяжелым приступом, он рассказывает, как отнес Юхана обратно в машину.

Йоран Франссон пишет в своем отчете:

«Пациент побывал на допросе после того, как признался в убийстве мальчика Юхана Асплунда из Сундсвалля, которое долгое время оставалось нераскрытым. На следующей неделе планировался выезд на место преступления, но, поскольку произошла утечка информации из полиции, а интерес прессы огромен, мы провели выезд сегодня в обстановке величайшей секретности. […] Во время похода по лесу у Стадсбергет у пациента наблюдали нарастающие симптомы страха, он то и дело терял ощущение реальности и попросил нас отвести его назад, что и происходит после конкретных указаний времени и места. Последний участок дороги нам с Челем приходится буквально нести его. Его охватил сильный ужас, он прерывисто дышит. Чтобы избежать гипервентиляции, мы даем ему подышать в полиэтиленовый пакет».

«После непродолжительного отдыха и посещения туалета, а также подкрепившись кофе и бутербродами, Квик сообщает, что он в состоянии продолжить выход на место преступления», — отмечает в своем отчете Сеппо Пенттинен.

Поездка продолжается по неопределенному маршруту в соответствии с указаниями Квика, который испытывает затруднения на каждом повороте и у каждой развилки. Квик утверждает, что он «скорее всего, ехал проселочными дорогами» до универмага «Obs!», что, как вскоре выясняется, невозможно, он «вроде вспоминает», что он ехал так-то, или «у него осталось впечатление», что он ехал сяк-то.

Полицейским приходится вносить в маршрут «некоторые коррективы», а Квик явно держится очень неуверенно и «пытается логически вычислить, какую дорогу он бы выбрал». Йоран Франссон поясняет в карточке, как осуществлялись поиски:

«Пациент руководствуется чувствами, которые Чель [Перссон] помогает ему интерпретировать. Когда ему кажется, что он узнает какой-либо фрагмент местности, у него начинается тяжелый приступ с острой болью в груди. Сейчас у него к тому же сильная головная боль. Снова гипервентиляция, снова предлагается подышать в полиэтиленовый пакет. Ему дается еще 5 мг стесолида и 2 цитодона от головной боли».

После двухчасовых метаний по инструкциям Квика, как явствует из карточки, его просто-напросто решили не слушать:

«Полицейский предлагает другую дорогу, на которую он отреагировал, и когда мы едем по этой дороге минут десять, то попадаем в места, которые он ранее довольно подробно описал на полицейском допросе. Здесь у него снова начинается тяжелый приступ, однако он лучше держит себя в руках, чем в прошлый раз».

Машины въезжают на открытое пространство, припарковываются. Сеппо Пенттинен записывает в своих заметках по поводу выезда на место преступления:

«В 16.15 Квик выходит из машины и говорит, что узнает место. В машине у него был тяжелый приступ страха, и он не мог заставить себя смотреть вправо, где виднеется край скалы с каменными глыбами. Он проходит пешком по правой стороне огороженной территории, намереваясь указать то место, где спрятал тело Юхана Асплунда. На этом этапе его окружают врачи и санитар. Ему трудно поднять глаза на край скалы».

Теперь Томас Квик признается, что расчленил тело Юхана. Он указывает «с определенной долей уверенности», где он спрятал голову и где полиции искать остальные части тела. После трех с половиной часов он совершенно измотан, и Кристер ван дер Кваст приходит к выводу, что подозреваемый сообщил все, что мог сообщить. Следственный эксперимент, связанный с расследованием преступления, завершается.

Весной 1993 года среди патрульных со служебными собаками, экспертов и прочих специалистов, прочесывающих указанные Квиком места, по-прежнему высок уровень оптимизма. А читатели «Дала-Демократен» могут каждый день отслеживать, как происходят поиски тела Юхана Асплунда, благодаря отчетам Губба Яна Стигссона.

19 марта публикуется седьмая статья о Квике за десять дней. «Результат равен нулю», — сообщает Стигссон. Разочарование очевидно.

— Мы оказались в очень странной, необычной ситуации, — поясняет в статье Кристер ван дер Кваст. — В отличие от других случаев, у нас есть человек, признающийся в совершении тяжкого преступления. Нам же предстоит каким-то образом подтвердить, что он говорит правду.

В ходе полицейских допросов, проводимых параллельно с поисками, Квик излагает все новые и новые версии произошедшего. 18 марта он заявляет, что распилил тело на несколько частей при помощи ножовки. Сеппо Пенттинен уточняет, как ему удалось отделить голову от тела.

— Тебе было тяжело запустить пилу в мягкие ткани? — спрашивает он.

— Да, — соглашается Квик. — Довольно неприятное занятие.

Он говорит, что оставил голову на гребне холма в Овике на окраине Сундсвалля. Затем поехал к другой горе, донес тело Юхана до вершины и там сбросил в пропасть.

21 апреля Квик рассказывает вместо этого, что он замотал тело Юхана в коврик из машины. Голова осталась в Овике, а остальные части тела были уложены в картонную коробку с надписью «Корснэс Брэд». Он поехал в сторону Хэрнёсанда и остановился возле моста Сандбрун, где выбросил коробку со всем ее содержимым в реку Онгерманэльвен. В конце концов допрос пришлось прервать из-за сильного приступа страха у пациента.

Машину, которой пользовался Стюре во время убийства Юхана, он, по его словам, одолжил у одного своего знакомого гомосексуала. Казалось бы, ничего странного. Пока следователи не взялись за проверку этого обстоятельства.

Владельца автомобиля, которого мы здесь будем называть Турд Юнгстрём, телефонный звонок привел в состояние шока. Он не мог взять в толк, почему сотрудник криминальной полиции желает с ним встретиться. Однако ему удалось добиться, чтобы допрос проводился в нейтральном месте, вдали от чужих глаз — в номере 408 отеля «Scandic Hotel» в Фалуне.

— Я не знаю никакого Томаса Квика и никакого Стюре Бергваля, — заверил Юнгстрём.

Только когда Сеппо Пенттинен описал внешний вид Стюре Бергваля, память Юргстрёма прояснилась.

— А может, это тот самый Стюре, который сейчас находится в Сэтерской больнице?

Его Юнгстрём помнил. Он рассказал, что они были знакомы лет десять-двенадцать назад.

— Мы виделись раз семь-восемь и занимались сексом, — признался он. — Мы встречались в сауне в спортивном комплексе «Лугнет». Наши встречи всегда происходили по вторникам, потому что это был мой единственный выходной. Я работал тогда продавцом в продовольственном магазине.

По словам Юнгстрёма, свидания всегда происходили одинаково. Он приезжал в «Лугнет» на машине, а Стюре — на велосипеде из своего дома в Корснэсе.

Следователь спросил его, не владел ли он в 1980 году случайно голубым «Вольво»?

Юнгстрём ответил, что у него за всю жизнь перебывало много всяких машин, по большей части «Вольво», но ни одной голубой среди них не было. А темно-синяя не подойдет?

Протокол допроса оставляет однозначное впечатление, что Юнгстрём отвечает на вопросы откровенно и всячески старается угодить. Но когда младший инспектор полиции Карлссон стал утверждать, что Юнгстрём одолжил свой «Вольво» Стюре Бергвалю, готовность Юнгстрёма к сотрудничеству внезапно закончилась.

— Ничего подобного! Я очень берегу свои машины и никогда в жизни никому их не одалживал. Кроме своей жены, разумеется, — добавил он.

Турд Юнгстрём ответил честно на самые щекотливые вопросы, но категорически отрицал, что давал свою машину Стюре. Допрос закончился тем, что следователям не удалось ни на миллиметр сдвинуть его с этой позиции.

На следующий день Кристер ван дер Кваст заявил журналистам, что Томас Квик назвал человека, одолжившего ему машину, использовавшуюся во время убийства. Но в его описании владелец машины предстает скользким типом, любой ценой пытающимся уйти от ответственности.

— Поначалу он вообще отрицал, что знаком с сорокатрехлетним подозреваемым, но потом вынужден был признать это. У них были отношения такого рода, что сведения о них могут сегодня очень повредить этому человеку, если его имя будет предано огласке.

На следующий день после допроса Турда Юнгстрёма Сеппо Пенттинен отправляется в Сэтер, чтобы допросить Квика. При допросе присутствует Йоран Франссон.

— Давай немного поговорим о том, как у тебя с водительскими правами, и все такое, — начинает Пенттинен. — Когда ты получил права?

— В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, — отвечает Квик.

Все присутствующие должны отметить странность этого ответа.

— В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом? — переспрашивает Пенттинен с искренним удивлением.

Он подъезжает с одной, с другой стороны, переспрашивает, но ответ остается неизменным. Стюре получил свои первые водительские права в 1987 году и до того не имел никакого водительского опыта.

— А сама поездка по окрестностям Сундсвалля — у тебя не возникало, так сказать, затруднений при перемещении в одиночку на машине? — интересуется Пенттинен.

— Нет, вовсе нет. Никаких проблем, — заверяет Квик.

На следующий день Пенттинен навещает Эву, младшую сестру Квика.

— Эва, ты считаешь, что Стюре мог уверенно вести машину в тысяча девятьсот восьмидесятом году?

— Нет, я никогда не видела Стюре за рулем машины до тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, — отвечает она. — Он научился ездить только в восемьдесят седьмом — перед тем, как сдать на права.

Эва вспоминает, что Стюре всегда был плохим водителем, — у него возникали проблемы с переключением передач и после того, как он получил права.

Турда Юнгстрёма срочно вызывают на допрос в тот же вечер. Несмотря на большие усилия со стороны следователей, он непоколебим.

«Юнгстрём не меняет своего мнения, он на 100 % уверен, что не одалживал Стюре Бергвалю свою машину», — отмечает Пенттинен в протоколе допроса.

На следующий день, 18 марта, он снова приезжает в Сэтерскую больницу, чтобы расколоть этот крепкий орешек — загадку с автомобилем. Сеппо раскладывает перед Квиком набор цветных карточек. Квик останавливается на цвете под кодовым названием Tintomara 0040-R90B.

— Такой светлый? — восклицает Пенттинен. — Цвет машины?

— Угу.

— Так… Тогда я должен сообщить тебе, что мы связались с Юнгстрёмом. Мы беседовали с ним не далее как вчера вечером, и выяснилось, что в названный период времени он не владел голубым автомобилем «Вольво».

— Угу.

— Как ты к этому относишься?

— Ну, как я могу к этому относиться? Как есть, так и есть.

Запросив данные автомобильного реестра Дорожного управления, Сеппо Пенттинен получил чуть позднее сведения о том, что за две недели до убийства Юхана Юнгстрём купил «Вольво 244» 1981 года выпуска в фирме «Фалу Мотор АБ». И машина была не голубого, как утверждал Квик, а красного цвета.

Рассказ Квика означал, что продавец продуктового магазина Турд Юнгстрём купил в кредит новехонький автомобиль «Вольво», стоимость которого соответствовала его годовой зарплате, и тут же одолжил его случайному знакомому, безработному Стюре Бергвалю, который не умел водить машину и не имел прав.

Кроме того, Квик поведал, что тело Юхана залило кровью весь салон машины, а отрезанные части тела транспортировались в багажнике в картонной коробке, которая настолько пропиталась кровью, что у нее отвалилось дно. Поэтому полиция отследила местонахождение старой машины Юнгстрёма и изъяла ее для экспертизы у тогдашнего владельца. Если рассказ Квика соответствовал действительности, если в машине транспортировался расчлененный труп, то разумно предположить, что в ней должны были остаться следы в виде пятен крови. Государственная криминально-техническая лаборатория обследовала сиденья машины, коврик в багажнике и другие открытые поверхности, не обнаружив никаких следов крови.

Юнгстрём клялся жизнью, что никогда не одалживал свою машину Стюре. Его не подозревали в совершении противоправных деяний — только в том, что он одолжил свой «Вольво», и трудно было найти причины, по которым он стал бы защищать убийцу. На допросе он правдиво рассказал о своей гомосексуальности и ответил на другие щекотливые вопросы, в то время как Квик раз за разом попадался на лжи, бесконечно меняя свои версии. Однако же следователи сделали вывод, что Квик говорит правду, в то время как Турд Юнгстрём лжет.

26 апреля Томас Квик, Чель Перссон, Сеппо Пенттинен и инспектор полиции Бьёрн Юнассон отправляются в местечко Рюгген в нескольких милях к востоку от Фалуна, чтобы искать одну из рук Юхана Асплунда.

Квик должен сперва сориентироваться, так что он отправляется на прогулку по местности вместе с Перссоном. После часового променада они возвращаются к следователям, но только для того, чтобы сказать, что им нужно еще время. После полутора часов у Квика начинается такой тяжелый приступ страха, что он должен «отдохнуть», и на место подъезжает служебная машина. Проведя в ней некоторое время со своим врачом — и, предположительно, приняв лекарства, Квик заявляет, что готов показать, где спрятана рука.

Однако ему не удается найти высохшее русло ручья, в котором, как Томас утверждал ранее, он спрятал руку, — в этой местности есть лишь небольшая канава. Квик говорит бессвязно: подробно описывает фонарик, который был при нем, когда он прятал руку, упоминает о камнях, под которыми он ее укрыл, вспоминает охотничий нож, который тоже закопал, и шлагбаум, который был закрыт. Однако ни к какой руке Квик собравшихся не приводит.

Позднее на место прибывают эксперты, обследуют местность, но ничего интересного не находят. В очередной раз Квик пообещал указать место, где он спрятал части расчлененного им трупа, и полицейские в результате ничего не обнаруживают.

Чель Перссон с разочарованием пишет в карточке, что история Квика «полицейскими и прокурором воспринята как не самая достоверная. Тот факт, что ничего не удалось обнаружить, разумеется, еще более увеличивает сомнения».

5 мая адвокат Квика пишет письмо Кристеру ван дер Квасту. Из письма следует, что Гуннар Лундгрен проводит подробные «консультации» с Квиком, который выказывает огромное желание раскрыть дело об убийстве Юхана. Адвокат заканчивает письмо следующими словами:

«Однако он заявил мне, что больше никаких сведений сообщить не может, и теперь хочет, чтобы Вы решили, возбуждать ли уголовное дело по данному случаю или закрыть его».

Обдумав все это в течение двух недель, ван дер Кваст созывает пресс-конференцию, на которой сообщает, что у него недостаточно оснований для возбуждения уголовного дела против Квика, хотя подозрения остаются и расследование продолжается. Но на самом деле следствие засыпает мирным сном среди летней жары.

Когда я читаю протокол предварительного следствия, мне становится очевидно, что Томас Квик не сообщил ни единой подробности, показывающей, что ему что-либо известно по поводу исчезновения Юхана. Вместе с тем многое указывает на то, что он все это выдумал.

Но в Сэтерской больнице продолжается психотерапевтическое лечение Томаса Квика — и никаких сомнений в его виновности там ни у кого не возникает.

В конце мая Чель Перссон пишет, что Квик не сомневается — убийство Юхана произошло в реальности, и ситуация, когда никаких находок на месте преступления не было сделано, является неудовлетворительной. Он утверждает также, что у Квика есть «фантазии и мысли по поводу других убийств».

Карточки Квика свидетельствуют о многочисленных тяжелых приступах страха и неоднократных попытках самоубийства во время следствия. Когда допросы прекращаются, страх проходит, и в июле Квик снова получает право на свободное перемещение. 2 августа ему отменяют стесолид, а неделю спустя из списка назначений исчезают и другие бензодиазепины. Квика переводят в другое, открытое отделение.

«Уровень его опасности значительно снижен, и в настоящий момент он находится в необычайно хорошем психическом состоянии», — пишет Чель Перссон. Эта гармоничная картина завершается мрачным предзнаменованием в виде отметки, что в тот же день звонил Сеппо Пенттинен, — сказать, что расследование продолжается, как прежде.

Однако, хотя подозрения в убийстве Юхана Асплунда остаются, а по нормам уголовно-процессуального права в этом случае обязательно содержание в камере предварительного заключения, Томаса Квика никто ни в какую камеру не сажает, и он по-прежнему не имеет никаких ограничений в пользовании телефоном, чтении газет и посещениях.

В последующий период в карточке содержатся лишь указания на то, что Квику даны увольнительные для поездок в Борленге, Авесту и Хедемуру. А также несколько поездок в Стокгольм. Никаких указаний на цели данных поездок в карточке не имеется.

Не приходится сомневаться, что в кулуарах ведутся переговоры о том, на что будет направлено следствие в дальнейшем. В отношении Юхана Асплунда еще осталось немало вопросов, требующих уточнения, но даже Чель Перссон не верит, что Квик может дать какие-либо сведения по данному делу. Вместо этого между полицейскими и врачами обсуждается преступление, по которому уже вышел срок давности, — убийство Томаса Блумгрена в Векшё в 1964 году.

Путешествие во времени

После консультаций между Сеппо Пенттиненом и врачами Квика принято решение о новых допросах, при которых будут присутствовать Йоран Франссон и Чель Перссон.

22 сентября Томас Квик без сопровождения едет в увольнительную в Стокгольм. Йоран Франссон, давший одобрение на эту поездку, как обычно, ничего не отмечает в карточке по поводу цели данного мероприятия.

Когда Томас Квик во время первых полицейских допросов касательно убийства Юхана Асплунда сознался в другом убийстве, «до 1967 года, где-то в Смоланде, возможно, в Альвесте», он рассказал также о своем помощнике Сикстене и его необычной машине, а также о том, что жертву, предположительно, звали Томас.

Теперь, семь месяцев спустя, настало время вооружиться фактами. В Королевской библиотеке Квик заказывает старые газеты из архива.

Убийство Томаса Блумгрена — одно из самых знаменитых убийств 60-х годов, о нем написано очень много.

Без двадцати десять в канун Дня Святой Троицы 1964 года Томас Блумгрен закрыл дверь родительской виллы на Риддарегатан в Векшё.

— Не волнуйтесь за меня! Я скоро вернусь! — крикнул он родителям.

Тон свидетельствовал, что это сказано наполовину в шутку, однако с немалой долей серьезности. В прошлый раз, когда он ушел погулять в Народный парк, родители опозорили его, приехав и забрав сына домой. На этот раз он отправился вниз по улице Даккевеген и обогнал по пути нескольких жителей Векшё, которые направлялись туда же, но шли не торопясь, прогулочным шагом. Некоторые из них обратили также внимание на мужчину, стоявшего среди деревьев в небольшой рощице в том месте, где Даккевеген пересекается с прогулочной тропой Ульриксбергспроменаден.

В последовавших позднее полицейских допросах свидетели описали этого человека как мужчину лет сорока пяти, ростом около 175 см, тучного телосложения, с непокрытой головой и зачесанными назад волосами, в темном пиджаке, белой рубашке и с темным галстуком. Он не из этих краев, таково было всеобщее мнение. Некоторые проявили любопытство и с особым вниманием оглядели человека, который стоял один в таком странном месте. Однако он игнорировал пристальные взгляды и продолжал спокойно стоять в кустах, казалось, высматривая кого-то.

Без десяти десять мужчина заметил мальчика, приближающегося к нему по Даккевеген. Томас свернул с улицы и направился в рощицу, как раз к тому месту, где стоял незнакомец. Здесь он обычно срезал путь в Народный парк.

Посмотрев на сцене коктейль-шоу Инг-Бритт, Томас не пошел домой, как обещал маме с папой. Вместо этого он отправился прогуляться по парку, и когда мальчик проходил мимо тира, хозяин заведения Петер Тёрнквист попросил его сходить и купить ему хот-дог. За услуги Томас получил несколько жетонов на стрельбу и пострелял несколько серий.

Когда Томас наконец вышел из парка, было уже очень поздно. Домой он опаздывал на час — и ему оставалось жить всего несколько минут.

Тем временем автомеханик Улле Блумгрен и его жена Берта так разволновались, не дождавшись возвращения сына, что снова отправились на его поиски. В половине второго Улле позвонил в полицию, но, несмотря на усиленные поиски и прочесывание местности, мальчика не нашли.

В половине одиннадцатого в День Святой Троицы завхоз Эрик Андерссон отправился в велосипедный сарай своего зятя на Даккевеген, 21, чтобы взять несколько луковиц. Открыв дверь, запертую снаружи на замок, он сразу же увидел безжизненное тело мальчика, лежащее ничком в сарае среди велосипедов и инструментов. Его одежда была разорвана, ремень — расстегнут, пуговица на брюках — оторвана, а лицо было залито кровью.

Судя по всему, Томас Блумгрен подвергся жестокому изнасилованию с летальным исходом.

После поездки Томаса Квика в Стокгольм Чель Перссон записывает в карточке, что его пациент «как будто совершил путешествие во времени» и что «все воспоминания вернулись к нему». Ранее Квик даже не мог точно сообщить, в каком городе произошло убийство, теперь же он неожиданно рассказывает об убийстве в Векшё в 1964 году с поражающими воображение подробностями.

В понедельник 27 сентября Пенттинен снова приезжает в Сэтерскую больницу.

— Если мы начнем с временно́го аспекта, ты можешь уточнить, когда в течение 60-х это произошло? — спрашивает Пенттинен.

— В шестьдесят четвертом, — без тени сомнения отвечает Квик.

— Ты уверен?

— Да.

— Каким образом ты можешь сказать, что это произошло именно в тот год?

Квик отвечает, что связывает это с другим событием, имевшим место весной 1963-го.

— Некоторые знаки, — уточняет Чель Перссон, который присутствует на допросе.

— Да, — подтверждает Квик.

— Не знаю, стоит ли в это углубляться… Это не имеет никакого отношения к тому событию в Смоланде, — продолжает Перссон. — Это связано с тем, чему подвергался ты сам.

Перссон намекает на то, что Квик по время психотерапевтического сеанса рассказал о последней попытке отца его изнасиловать, что якобы имела место в лесу в 1963 году. Убийство Томаса Блумгрена — воплощение последнего сексуального посягательства отца на Стюре, если следовать теориям, царящим в Сэтерской больнице. От сексуального посягательства в лесу, как позднее пояснит Квик, «всего один шаг» до Народного парка в Векшё в канун Дня Святой Троицы 1964 года.

По времени Квик относит событие к поздней весне и помнит, что «цвели сирень и черемуха».

Сеппо Пенттинен сам почитал материалы предварительного следствия об убийстве Томаса Блумгрена. Один свидетель видел в Народном парке мальчика с прической «под „Битлз“».

— В те времена очень модны были прически «под „Битлз“», — прощупывает почву Пенттинен. — Ты когда-нибудь был поклонником этой моды? Тебе нравилось носить такие длинные волосы?

Нет, Квик никогда не был поклонником этой моды.

— А у тебя есть фотографии того периода, на которых видно, как примерно ты выглядел?

Томас не знает.

— Фото с конфирмации или что-нибудь типа того? Я помню, что мы ездили домой к твоей сестре и рассматривали семейные снимки, там были и твои старые фотографии — я только не помню, какого именно периода.

— Я тоже не знаю, — коротко отвечает Квик.

Он предпочитает рассказать о танцплощадке и киоске лотереи в парке. Все очень точно. Но названия города он не может выговорить — это слишком травматично.

— Могу сказать, что это городок в Смоланде, и он начинается на «В», — говорит он.

— В данном случае не может быть сомнений, что ты имеешь в виду Векшё, не так ли?

Квик кивает.

На допросе 1 марта Квик утверждал, что убийство произошло в Альвесте или Юнгане. Чель Перссон поясняет Пенттинену, что Квик вынужден указывать неверные географические названия, так как Векшё вызывает слишком сильные чувства.

— В каком-то смысле он старается сделать вид, что всего произошедшего не было, — поясняет он.

Те же психологические механизмы приводят к тому, что Квик неверно показывает дорогу, когда они выезжают на место. Все дело в том, по словам доктора Перссона, что Квик «не решается сказать напрямую, о чем речь».

Пенттинен прерывает психологические рассуждения, спросив Квика, как тот добрался до Векшё, поскольку тому было в то время четырнадцать лет и жил он в Корснэсе в окрестностях Фалуна, в пятидесяти пяти шведских милях от Векшё.

— В Векшё я приехал на машине, — отвечает Квик.

— С кем же? — интересуется Пенттинен.

— Не хочу говорить.

На допросе от 1 марта Квик рассказал, что приехал с солдатом Армии Спасения Сикстеном Элиассоном в его автомобиле «Боргвард Изабелла». Однако теперь Квик заявляет, что он не намерен отвечать на вопрос, с кем он приехал, — ни сейчас, ни потом. И не скажет, по каким причинам он молчит об этом.

Вместо этого Квик повествует, как он пришел вечером в Народный парк, где, как он помнит, Томас стоял у киоска, где можно было стрелять или кидать в цель.

Чель Перссон недоволен. Он рассказывает Пенттинену, как происходит психотерапевтический сеанс. Воспоминания пробуждаются так отчетливо — ему кажется, что Квик все переживает заново, со всеми репликами, чувствами и запахами.

— Это как гипнотическое путешествие на машине времени, — поясняет Перссон.

Во время сеанса было ощущение личного присутствия, которого он совсем не чувствует во время допроса с Пенттиненом. Доктор объясняет разницу тем, что во время сеанса у них нет вопросов и ответов, как делает Пенттинен.

— Я даю ему свободу, — говорит Перссон. — А сам слушаю и как бы следую за ним. Разумеется, это вызывает очень сильные чувства.

— Стало быть, невозможно достичь такого состояния в нашем разговоре, когда мы сидим вчетвером вокруг стола? — спрашивает Пенттинен.

— Нет, это невозможно, — говорит Квик.

— Не получится, — соглашается Чель.

— Ну что ж, тогда придется нам придерживаться обычной практики беседы, — разочарованно вздыхает Пенттинен.

Однако Чель Перссон считает, что не все потеряно.

— Мне кажется, он может очень хорошо рассказать о том, что выяснилось во время того сеанса.

Перссон поворачивается к Квику и уточняет:

— Когда ты совершил поездку во времени…

Пенттинен спрашивает у Квика, действительно ли он этим занимался.

— Да, этим мы и занимались, — отвечает Квик.

После этого Квик рассказывает о Томасе, который был мал ростом и тщедушен. На голову ниже его, рыжий, в красном нейлоновом плаще. Когда Томас собирается уходить из Народного парка, Стюре просит своего тайного водителя следовать за ним. Они отходят от парка метров на двести, водитель нагоняет их и хватает Томаса за руки. Он держит его запястья, в то время как Стюре хватает мальчика сзади, зажав правой рукой нос и рот Томаса. Из носа жертвы начинает течь кровь, вскоре тело становится безжизненным.

Водитель поражен таким драматичным развитием событий и бежит за машиной.

— Я поднимаю его и несу. Кладу в сарай и запираю дверь. Потом приезжает машина, и мы уезжаем оттуда.

По пути назад тайный водитель повторяет:

— Этого не было, этого не было…

Рассказ Квика об убийстве двадцатидевятилетней давности действительно поражает подробностями. Все настолько сходится с известными фактами, что Сеппо Пенттинен вряд ли мог хоть на секунду усомниться в истинности этих воспоминаний. Квик сумел с удивительным обилием деталей нарисовать план велосипедного сарая, где спрятал тело. Все это — несмотря на то, что он был там не дольше минуты и в полной темноте. Это тем более удивительно, если учесть тот факт, что за полгода до того он рассказывал, как спрятал тело Томаса под сгнившей лестницей в лесу. Тогда он также заявил, что задушил мальчика, сдавив ему шею, а не закрыв рот и нос, что является истинной причиной смерти.

Создается впечатление, что убедительность нынешней версии отменяет все былые сомнения.

Даже убежденный скептик Лейф Г. В. Перссон поколебался в своей убежденности, когда позднее ознакомился с рассказом Квика об убийстве Томаса Блумгрена. Квик сообщил, что кровь из носа Томаса стекла ему на правую руку и он потом прикоснулся к груди мальчика через нижнюю футболку. Криминологи обнаружили именно в этом месте кровавый отпечаток руки, словно убийца желал убедиться, что сердце перестало биться. Лейф Г. В. Перссон прокомментировал слова Квика по поводу кровавой руки: «Чертовски ядовитая история».

Вскоре после этого Йоран Франссон выдал Квику очередное разрешение на увольнительную без сопровождения, и во вторник 19 октября тот снова отправился в Стокгольм. На следующий день его снова допрашивали касательно убийства в Векшё, и он оказался в состоянии дать корректные ответы на все вопросы следователя.

В карточке Стюре можно прочесть описание Челя Перссона от 22 октября насчет фантастического прорыва на сеансах:

«Путешествия в прошлое оказались такими целостными, что к пациенту вернулись все воспоминания о минувших событиях, включая те мысли, которые у него возникали, различные чувственные впечатления, запахи, реплики самого пациента, реплики окружающих и так далее».

Чель Перссон был убежден, что он путем своих психотерапевтических методов лечения сумел актуализировать вытесненные воспоминания Стюре, связанные с убийством Томаса Блумгрена. С сожалением он вынужден констатировать, что «материал по поводу Юхана Асплунда еще ожидает решительного проникновения, поскольку многие детали по-прежнему слишком трудны, чтобы пациент смог справиться с такими сильными чувствами, в первую очередь чувством незащищенности и агрессивности, которые связаны у него с данным событием».

Знания Томаса Квика по поводу убийства Томаса Блумгрена были восприняты как настоящий прорыв в следствии, и теперь Кристер ван дер Кваст не сомневался, что участие Квика в этом его первом убийстве очевидно. Одновременно, по словам прокурора, укрепились подозрения и по поводу убийства Юхана.

Однако подозреваемого в двух убийствах никто и не думал сажать под замок. Хотя Томас Квик был ранее приговорен к принудительному психиатрическому лечению и после этого стал подозреваемым как минимум в двух убийствах, прокурор и врачи клиники были единодушны в том, что он и в дальнейшем может свободно находиться в обществе и ездить в увольнительные без сопровождения.

Алиби Стюре

Когда мы с ресечером Йенни Кюттим заказываем в архиве старые газеты об убийстве Томаса Блумгрена, становится очевидно, что все верные данные, указанные Квиком, в них упомянуты. Мне Стюре рассказывает, что ему особенно запала в душу аэрофотосъемка Векшё, где была прорисована дорога от Народного парка до велосипедного сарая. На фотографии отмечен также дом Томаса Блумгрена. Эту фотографию мы нашли в «Афтонбладет» от 19 мая 1964 года под заголовком: «ПУТЬ К СМЕРТИ».

Полицейскому Свену Линдгрену из Векшё восемьдесят пять лет, однако его память ясна, как зеркало, когда он рассказывает об убийстве Томаса Блумгрена, произошедшем сорок четыре года назад, которым он занимался вплоть до 1989 года, когда по нему вышел срок давности.

— Я точно знаю, что Томас Квик не виновен в убийстве Томаса Блумгрена, — заявляет мне по телефону старый полицейский.

Голос его звучит глухо, и он настолько туг на ухо, что мне приходится выкрикивать по одному слову, чтобы он понял мои вопросы.

Свен Линдгрен настолько уверен, поскольку ему известно, кто истинный убийца. Его тогдашний коллега, комиссар криминальной полиции Рагнвальд Блумквист, кажется, может рассказать об этом деле более подробно, и вскоре я уже сижу в машине по пути в Смоланд.

Блумквист встречает меня в Векшё в аккуратной вилле 60-х годов. Он также с ходу отметает все вопросы о причастности Томаса Квика к убийству.

— Нам удалось составить подробнейший план всех перемещений Томаса Блумгрена в тот вечер — от того момента, как он вышел из дому, до того, как он покинул Народный парк. Получилась, в принципе, непрерывная цепочка событий и встреч с людьми в парке. В этой истории просто нет места постороннему мальчику, которым был тогда Томас Квик.

Одним из важнейших доказательств того, что Квик не убивал Томаса Блумгрена, являются показания «главного и очень надежного свидетеля», который сидел в машине у ворот парка перед закрытием. В половине двенадцатого он видел, как Томас Блумгрен выходил из парка в сопровождении мужчины лет сорока. Они пошли в направлении все той же рощицы, где этого мужчину чуть ранее наблюдали другие свидетели.

Квик утверждал, что они с Томасом Блумгреном вместе были в парке и вместе оттуда вышли. По словам Рагнвальда, это просто невозможно.

То же самое заявил журналистам Свен Линдгрен, когда впервые услышал о признании Квика, — его слова напечатаны в газете «Дала-Демократен» от 3 ноября 1993 года: «Если бы там находился какой-то посторонний мальчик, у нас были бы о нем хоть какие-то сведения. Поэтому я во все это не верю».

Рагнвальд Блумквист рассказывает, что полиции в конце концов удалось идентифицировать «мужчину из рощи»: в январе 1971 года ему предъявили обвинение и по решению сюда Векшё он был задержан как подозреваемый в убийстве. По словам «главного свидетеля», задержанный был идентичен тому человеку, вместе с которым Томас Блумгрен покинул парк. Мужчина провел в камере предварительного заключения долгое время, однако его адвокаты обжаловали эту меру, а суд второй инстанции освободил обвиняемого из-под стражи, однако с минимальным перевесом — три судейских голоса против двух. Комиссары из Векшё приняли решение суда второй инстанции, однако и по сей день считают, что «с полицейской точки зрения дело раскрыто».

Когда я читаю материалы в прессе за 1964 год, мне становится очевидно, что в следствии с первого дня шли утечки, как из дырявого корыта. Практически все сведения полицейских об убийстве и травмах, полученных мальчиком, немедленно попадали в газеты. Несколько статей сообщают, что подозревают «гомосексуальное убийство», но не уточняют, на чем основаны эти утверждения. Полиция обнаружила доказательства, указывавшие в этом направлении, но именно эти сведения им удалось сохранить в тайне.

Я еду с Рагнвальдом Блумквистом в Народный парк, и там он объясняет мне, где находились различные свидетели и каким путем Томас Блумгрен покинул парк в сопровождении «мужчины из рощи». Блумквист показывает, где располагалась роща, и, поскольку человек, задержанный тогда по подозрению в убийстве, уже умер, Блумквист считает, что может раскрыть мне ту единственную тайну, которую полиции все эти годы удавалось сохранить.

— Мы взяли пробы земли и растительности в пролеске и сдали на анализ.

Ремень Томаса был распущен, брюки расстегнуты. В брюках и трусах Томаса обнаружили фрагменты растительности. Технический анализ показал, что фрагменты растений, земля и прочее происходят именно из этой рощи. Стало быть, штаны с него спустили в роще, где вся эта растительность произрастает.

Сведения о том, что брюки и трусы были спущены с Томаса и что мальчик лежал на земле в роще, сохранялись в тайне до того момента, как Рагнвальд Блумгрен рассказывает мне об этом. Поэтому Томас Квик не мог прочесть об этом в газетах — и не мог поведать. По его словам, они отправились прямо к велосипедному сараю.

Несколько свидетелей слышали крик в этом месте примерно в то время, когда исчез Томас. Однако полиция не сообщала о том, что одна пожилая дама выгуливала свою собаку прямо рядом с рощей. Собака остановилась, стала лаять, повернувшись мордой к роще, и отказывалась уйти. Полицейские были уверены, что кричал Томас, а убийца пытался заставить его замолчать. Поскольку дама с собакой не уходила, мужчина не решился отпустить руку, которой зажимал рот Томасу, и задушил его до смерти.

Полицейские из Векшё отказываются понимать, как Кристер ван дер Кваст мог утверждать, что Томас Квик имеет отношение к убийству. Еще более странным представляется то обстоятельство, что ван дер Кваст не захотел призвать на помощь тех, кто знал это дело как свои пять пальцев. Рагнвальд Блумквист и Свен Линдгрен испытали большую фрустрацию в связи с тем, что им не позволили участвовать в допросах Квика.

— Мы ведь так много знали — в том числе такого, что нигде не было зафиксировано. Если бы нам дали допросить Квика, мы бы мгновенно поймали его на лжи.

В этом Блумквист и Линдгрен были совершенно единодушны. Однако Кристер ван дер Кваст не собирался давать им такого шанса.

Мистерия становится еще более загадочной, когда мы проверяем сведения Стюре о том, что на время этого конкретного убийства у него было стопроцентное алиби. Йенни Кюттим разыскала нескольких сверстников Стюре, проходивших конфирмацию вместе с ним, которые подтвердили — все так и есть. Я звоню Свену-Улофу, который живет сегодня в Свярдшё в Даларне.

— Именно так, — говорит он. — Мы проходили конфирмацию в Коппарбергской церкви в 1964 году в канун Дня Святой Троицы. Все мероприятие продолжалось два дня. Обряд конфирмации состоялся во второй половине дня в субботу. Нам, конфирмантам, устроили настоящий экзамен, задавали множество вопросов. А потом нас привели к причастию во время воскресной службы. Мне особенно запомнилось, что Стюре нес сосуд для крещения.

Причиной этого последнего факта являлось то, что семья Бергваль относилась к пятидесятникам — они не были крещены в Шведской церкви. Поэтому Стюре и его сестра-близнец Гюн должны были перед конфирмацией пройти обряд крещения. Свен-Улоф переслал мне фотографию, где Стюре несет чашу для крещения.

Я потрясен. У Томаса Квика появилось алиби на самое важное убийство. Ибо именно на детальном рассказе об убийстве Томаса Блумгрена строится все последующее отношение к Квику как к убийце. То, что он начал убивать еще в возрасте четырнадцати лет, стало прекрасной основой для мифа о буйнопомешанном серийном убийце Томасе Квике.

— Потом он сказал, что как раз в те выходные съездил в Векшё и убил там кого-то, — говорит Свен-Улоф с улыбкой, которая ощущается даже по телефону.

— Тебе было об этом известно?

— Да, — отвечает он с певучим дальским произношением. — Ясное дело, я слежу за судьбой своих друзей! Конечно, я все знаю. Так что в том убийстве он точно не виноват. Во всяком случае, мы ни на минуту в это не верили.

Об этом Свен-Улоф и многие другие знакомые Стюре из Даларны размышляли в течение долгих лет. Они просто-напросто считали, что тут что-то не сходится.

Гюн, сестра-близнец Стюре, говорит то же самое. Кроме того, она рассказывает, что следователи по делу Квика допрашивали ее. Им было прекрасно известно о его алиби.

Это еще одно невероятное сообщение. Мы запросили все материалы следствия и протоколы допросов по делу Квика, в том числе так называемые «черновики» — неразобранные рабочие материалы, которые нигде не регистрируются, однако подлежат хранению и являются официальными документами.[32] Нигде среди десятков тысяч страниц этих документов мы не находим протокола того допроса Гюн.

Другая загадка касается водителя, который, как утверждал Стюре, отвез его в Векшё. Почему водителя Сикстена не допросили? Что он мог сказать по поводу того, что Стюре указал на него как на своего сообщника в убийстве четырнадцатилетнего мальчика? Этот вопрос настолько очевиден, что я просто должен связаться с ним. Однако мне не удается раздобыть его номер телефона.

Вместо этого я нахожу адрес и вскоре отправляю букет цветов Сикстену Элиассону в Даларну. Возможно, мой пыл излишен, поступок неэтичен, но я заказываю по Интернету «Цветограмму» и отправляю свое пожелание с доставкой до двери Сикстена в Даларну:

Позвони мне!

Ханнес

0708–84-ХХ — ХХ

Когда звонит мобильник, я прошу прощения за свою дерзость и объясняю, по какому поводу хотел с ним переговорить. Голос Сикстена кажется таким несчастным оттого, что кто-то снова разворошил прошлое, что меня начинает мучить совесть, однако любопытство берет верх.

— Все, что я мог сказать, я сказал полиции.

— То есть тебя допрашивали во время следствия?

— Да-да. Три раза!

— И что ты сказал по поводу утверждений Квика, будто ты отвез его в Векшё в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году?

— Все, что я мог сказать, я сказал следователям. Я не совсем здоров, и все это и так достаточно испортило мне жизнь.

— Но ты можешь хотя бы сказать мне, отвозил ты его или нет?

Вскоре мне приходится смириться с тем, что Сикстен не намерен говорить ни слова по поводу своей роли в этом деле, но он уже дал мне информацию куда более весомую, чем я мог рассчитывать. Где-то существуют протоколы трех допросов Сикстена — стало быть, как скоро они будут у меня в руках, всего лишь вопрос времени.

Но и этих протоколов допросов нет в материалах предварительного следствия. Мы обращаемся к Сеппо Пенттинену и Кристеру ван дер Квасту, но они говорят, что понятия не имеют о каких-либо сокрытых протоколах допросов. Мы с Йенни еще раз перебираем многочисленные бумажки и заметки, но все напрасно.

Зато мы обнаруживаем, что по этому пути уже прошли до нас другие.

24 ноября 1995 года газета «Дала-Демократен» ударила во все барабаны. Целый разворот отводился последней сенсации Губба Яна Стигссона:

«РЕПОРТЕР „ДД“ РАСКРЫВАЕТ, КТО ПОДВЕЗ КВИКА»

«Я совершенно уверен в личности этого человека», — пишет Губб Ян. По его словам, человек, сидевший в тот вечер за рулем машины, «в течение тридцати одного года покрывал убийцу». Стигссон сообщил следствию, что он знает, кто подвозил Квика. К величайшему удивлению Стигссона, Кристер ван дер Кваст совершенно не заинтересовался этой информацией. Он просто-напросто отказывался взять трубку, когда Стигссон ему звонил.

— Ужасно раздражает, когда раз за разом звонишь ван дер Квасту, чтобы сообщить нечто важное, и слышишь в ответ, что он в принципе не отвечает на звонки, — сказал тогда Стигссон коллеге из редакции.

Губб Ян Стигссон заявил о поведении Кристера ван дер Кваста омбудсмену юстиции на том основании, что тот «отказался от возможности получить сведения, имеющие значение для следствия».

В письменном ответе омбудсмену Кристер ван дер Кваст заверяет, что имя водителя следствию неизвестно.

В своей статье Губб Ян Стигссон размышляет, как ему теперь поступить с этой сенсационной информацией:

— Вопрос исключительно сложен. Велик риск, что этот человек находится на грани нервного срыва. Важно, чтобы он сообщил как можно больше сведений, которыми располагает, чтобы помочь раскрыть как можно больше убийств.

Теперь Сикстен Элиассон задним числом дал мне разъяснение всей этой странной ситуации: Кристер ван дер Кваст ни под каким видом не хотел раскрывать ни Стигссону, ни кому-либо другому тот факт, что указанный человек был трижды допрошен и смог убедительно доказать, что Квик оболгал его.

Вместо этого ван дер Кваст продолжал утверждать, что Квик имеет отношение к убийству Томаса Блумгрена.

Битва врачей

После успеха с убийством в Векшё Томас Квик признался, что он убил также тринадцатилетнего Альвара Ларссона, который исчез в 1967 году на острове Сиркён в коммуне Урсхульт, выйдя из дома за дровами. Кроме того, Квик признался, что он убил восемнадцатилетнего Улле Хёгбума, который пропал после школьного вечера в Сундсвалле 7 сентября 1983 года. Квик снова принимал сильнодействующие препараты. Следователи не знали, что и подумать об этих постоянных новых признаниях. «Является ли он первым в Швеции серийным убийцей?» — вопрошала газета «Дала-Демократен» от 8 ноября 1993 года.

Губб Ян Стигссон писал, что к уже сделанным признаниям в убийствах Юхана Асплунда и Томаса Блумгрена добавились еще три. Участие в этих убийствах Томаса Квика сейчас проверялось: «Если выяснится, что это правда, 43-летний палач Юхана занесет свое имя в историю шведской криминалистики как первый настоящий серийный убийца».

Когда в Сэтерской больнице выявился первый в Швеции настоящий серийный убийца, началась игра в кошки-мышки, как в «Молчании ягнят», однако без утонченной элегантности, свойственной американскому прототипу. В качестве примера можно привести тот случай, когда Томас Квик хотел навести следствие на исчезновение Улле Хёгбума, которым занималась полиция Сундсвалля, конкретно — полицейский участок Сеппо Пенттинена. В допросе по поводу Томаса Блумгрена Квик пожелал назвать некоторые важные вехи своей жизни. Пенттинен записывает в протокол:

«Среди прочего он называет 1983 год. Говорит, что в тот год умерла его мать, и в ту же самую неделю „происходит во многих отношениях драматическое событие“. У Квика тенденция к приступам страха, когда он рассказывает это, и он не хочет говорить открытым текстом, что подразумевает под этим высказыванием. Вместо этого он предлагает подкинуть подсказку в виде строки из известной детской песенки. После этого он говорит: „Мамочкин сыночек Улле“».

Сеппо Пенттинену без труда удалось расшифровать шараду услужливого серийного убийцы. Исчезновение Улле Хёгбума, проходившее по его полицейскому округу, стояло на втором месте после дела Юхана по уровню газетной шумихи, к тому же оставалось криминальной загадкой, где у полиции не было ни малейших следов и ни малейшего намека на подозреваемого.

Новые имена Альвара и Улле были занесены в список потенциальных жертв Квика.

За несколько месяцев до этого в должность главврача Сэтерской больницы вступил Йоран Чельберг — теперь он в конечном итоге нес ответственность за лечение Томаса Квика. О признаниях в убийствах Юхана Асплунда и Томаса Блумгрена уже много чего было написано в газетах, и уже на четвертый день своего пребывания на посту главврача Чельберг решил обсудить этот вопрос с врачами Квика. Чельберг пояснил, что свободное перемещение во время следствия и увольнительные для человека, подозреваемого в двух убийствах, вызывают у него сомнения. Йоран Франссон заверил, что они с Челем Перссоном держат ситуацию под контролем. Они подчеркнули также, что все это осуществляется по договоренности с полицией и прокурором.

Франссон намеренно скрыл от главврача, что они с Йораном Перссоном втайне продолжали свое параллельное расследование. Вместе с Квиком оба врача потихоньку вернулись в Рюгген, чтобы продолжить поиски спрятанной там руки Юхана. В какой-то момент Квик, оставшись без наблюдения, отошел к «тайнику», где, как он утверждал, нашел два пальца. Когда врачи спросили, что он с ними сделал, он ответил, что съел. После этого события Перссон и Франссон сговорились с Квиком не упоминать этот случай при следователях. Несколько дней спустя они снова приехали в Рюгген в поисках тела Юхана, однако ничего не нашли. Затем они еще не раз отправлялись в поездки и искали части тела в нескольких других местах.

В начале 1994 года Чельберг узнал, что Квик на психотерапевтическом сеансе сознался еще в одном убийстве. Из его заметок:

«14 января другой сотрудник проинформировал меня, что пациент сообщил о шести убийствах мальчиков и что воспоминания о них стали возвращаться к нему».

Видимо, шесть убийств переполнили чашу терпения главврача, и он снова вызвал Челя Перссона для беседы.

«Я сообщил ему, что не поддерживаю свободного перемещения и что не буду защищать ни его, ни Фрассе [Йорана Франссона], если что-нибудь случится. Фрассе еще раньше сказал мне, что для него будет катастрофой, если что-нибудь произойдет. Чель тоже считает, что это было бы катастрофой, но просит меня не вмешиваться».

После этого разговора Чель Перссон ушел на больничный, и Чельберг мучился, как ему теперь вести себя в сложившейся ситуации. Когда он позвонил «Фрассе», чтобы обсудить свое решение отменить свободное перемещение и увольнительные Квика, его встретило сообщение, что тот тоже на больничном.

Томас Квик находился в тот момент в открытом 37-м отделении, парном к закрытому 36-му, где содержались под замком преступники, совершившие тяжкие преступления, связанные с насилием. Пост обоих отделений находился на территории 36-го, и именно туда отправился Томас Квик выпить чашечку кофе ранним утром 21 января 1994 года.

После краткого совещания с персоналом Йоран Чельберг пришел к Квику и сообщил о своем решении отменить свободное перемещение. После этого Квика поместили в 36-е отделение, где находились наиболее опасные преступники.

Сидевший на больничном Чель Перссон был очень недоволен эти решением — неделю спустя он позвонил Чельбергу и заявил, что возмущен поступком главврача. Он сказал, что такие меры могут заставить серийного убийцу Томаса Квика покончить с собой до того, как он успеет сознаться в своих преступлениях и предстать перед судом. Перссон назвал случившееся «скандалом национального масштаба».

Йоран Чельберг считал его утверждение противоречивым, однако этот разговор настолько взволновал его, что он тут же позвонил в 36-е отделение и справился о здоровье Квика. Во время разговора он сделал отметку, что «персонал не заметил в поведении пациента ничего особенного. В момент нашего разговора он сидит и играет с сотрудниками в „Скрэббл“».

Осознание того факта, что в Сэтерской больнице находится серийный убийца, создало внутреннее напряжение не только между сотрудниками, но и между медиками, с одной стороны, и полицейскими — с другой. Очень скоро Йоран Чельберг обнаружил, что его решение посадить Томаса Квика под замок вызвало волну возмущения у полицейских, имеющих отношение к следствию. В тот же день ему позвонил ван дер Кваст и разъяснил, что отмена свободного перемещения ставит под удар успех дальнейшего следствия.

Ван дер Кваст считал, что Томас Квик «должен что-то получить» в обмен на свои признания, однако никакой поддержки главврача не дождался. Напротив — Чельберг пришел в ярость от того, что прокурор сует свой нос в условия лечения и содержания его пациентов. Свободное перемещение и увольнительные в обмен на признания в убийствах? «Такого рода сделки я не поддерживаю и участвовать в них не собираюсь», — отметил Чельберг в карточке.

Конфликт с ван дер Квастом не испугал Чельберга. Хуже оказалось то, что все больше сотрудников собственной клиники обращались против него.

Разочарование Томаса Квика Чельбергу было понятно, однако настоящие проблемы создала реакция его врачей Перссона и Франссона.

Чель Перссон и ранее планировал уволиться из Сэтерской больницы и перейти на новую работу в психиатрическую клинику Святого Ларса в Лунде и теперь начал активно добиваться того, чтобы забрать своего пациента. Квик подлил масла в огонь, угрожая, что прекратит сотрудничать с полицией, если ему не позволят продолжать психотерапевтические сеансы с Перссоном. Чельберг воспринял все это как шантаж чистейшей воды.

В феврале 1994 года ван дер Кваст снова позвонил руководству Сэтерской больницы, излагая свое мнение о том, как следует организовать лечение Квика, и «указал на важность продолжения близкого контакта с доктором Челем Перссоном в интересах проводящегося следствия».

Когда усилия Челя Перссона забрать с собой Томаса Квика ни к чему не привели, он вместо этого нашел для него место в судебно-психиатрической клинике в Векшё. Однако тамошний главврач Улле Дроттвед отказался от предложения Перссона продолжить терапию с Квиком. Им будут заниматься собственные сотрудники клиники.

Кристер ван дер Кваст, прекрасно понимавший, что дальнейшее расследование полностью зависит от психотерапевтических сеансов Челя Перссона, снова вмешался в медицинские вопросы, позвонил Дроттведу и уговорил его дать Перссону возможность продолжать вести психотерапию с Квиком.

И снова главврач Йоран Чельберг был поставлен перед фактом — его не спросили и даже не проинформировали. «Это произошло по причине вмешательства людей, не работающих в больнице и не являющихся медиками», — сердито записал Чельберг в карточке, явно имея в виду ван дер Кваста.

В период, предшествовавший переводу, многие пожелали принять участие в заварушке. Йоран Франссон, находясь на больничном, продолжал общаться с Томасом Квиком по телефону для пациентов отделения. Молодая студентка-психолог, которая в период отпусков временно работала психотерапевтом Квика, тоже вступила в бой. В письме Квику она пыталась объяснить ему решение Йорана Чельберга о переводе его в закрытое отделение:

«Когда стало очевидно, что ты совершил шесть убийств, когда ты проходишь трудный процесс воскрешения связанных с ними воспоминаний, разумно, что тебя держат на более строгом режиме. Боюсь, началась бы всеобщая паника, если бы общественности стало известно, что серийного убийцу отпускают на свободные прогулки. Ты же знаешь, как реагируют обыватели и пресса…»

Когда больничный Челя Перссона подходил к концу, он заявил, что отказывается возвращаться в клинику, если ему не разрешат работать на четверть ставки и заниматься только Томасом Квиком. Никаких обходов, никаких других пациентов. В противном случае он снова уйдет на больничный.

Эта мысль была изложена Чельбергу на совещании 7 февраля, после чего Перссон провел телефонное совещание с ван дер Квастом, планируя дальнейшие полицейские допросы. Затем он вышел из здания больницы и отправился домой.

Среди всех этих разгоравшихся конфликтов следствие проводило новые допросы.

Из записей Йорана Чельберга становится ясно, что в это время он вообще начинает испытывать сомнения по поводу того, как ведется психотерапия с Томасом Квиком. Ранее Чельберг и Перссон случайно встретились в поезде и разговорились о том, как она будет проводиться, если Квик переедет в Векшё.

Чель рассказывает, что сейчас чувствует на себе большую ответственность за психотерапию. Я же невольно задаюсь вопросом, психотерапия ли это. Чель утверждает, что он по большей части сидит молча и что пациент начинает вспоминать, едва доктор опускается на стул.

Йоран Франссон, который продолжал оставаться на больничном, сообщил 21 февраля, что не намерен возвращаться на работу в клинику, поскольку чувствует, «что против него готовится заговор и кто-то тайно желает ему зла».

В заметках на память по поводу этого разговора Йоран Чельберг пишет, что у Франссона «явная паранойя». Иными словами, атмосфера в региональной клинике Сэтера накалилась до предела.

Чель Перссон так и не вернулся к исполнению своих обязанностей в Сэтерской больнице, зато со всей энергией посвятил себя организации перевода Томаса Квика. Сам он собирался работать в клинике Святого Ларса в Лунде и дважды в неделю ездить в Векшё для проведения психотерапевтических бесед с Квиком.

Перед самым отъездом Квика Перссона проинформировали о тех правилах, которые действовали в клинике в Векшё: среди прочего — о том, что все виды бензодиазепинов категорически запрещены. Возникла непредвиденная проблема. Согласится ли на это Квик? Но даже если согласится, он должен пройти детоксикацию, прежде чем его переведут в Векшё.

28 февраля Чельберг пишет:

«Начато снижение дозы бензодиазепинов для ТК. К сожалению, я до конца не представлял себе, что ему назначены такие высокие дозы. Он сам мотивирован к скорейшему снижению».

Мне Стюре Бергваль рассказывает, что все это были пустые разговоры:

— Для меня стало шоком, что в Векшё не подают бензо. Поначалу Чель говорил, что все уладится, что он договорится с их главврачом, Дроттведом. Когда же они на это не согласились, Чель сказал, что все утрясется, когда я уже буду на месте.

Для Томаса Квика детоксикация проходила очень мучительно, однако он очень хотел, чтобы все наконец осталось позади. Ведь когда он переедет, «все утрясется».

3 марта Чельберг отмечает, что «ТК страдает от абстинентного синдрома, однако настаивает на быстром снижении».

Две недели спустя Томаса Квика перевозят в региональную судебно-психиатрическую клинику Векшё, где прямо с порога выясняется, что там все не так, как в Сэтере. Надежды на то, что вопрос о назначении бензодиазепинов «утрясется», немедленно обратились в прах. Квик узнал, что клиника в Векшё уделяет большое внимание «вопросам безопасности, определению четких границ дозволенного и оценке степени риска».

Переезд закончился разочарованием и для Челя Перссона, который предвкушал продолжение своих успешных сеансов с Квиком. По словам Стюре Бергваля, Перссон приезжал к нему два раза для проведения психотерапии, но оба раза напрасно.

— Я не мог выдавить из себя ни слова. Без бензо я ничего не мог рассказать, так что мы просто сидели и смотрели друг на друга, — рассказывает он и смеется, вспоминая эту сцену.

Знаменитый пациент из Сэтера не оправдал надежд персонала клиники в Векшё. В его карточке появилась такая запись:

«Пациент находится в нашем отделении адаптации в течение двух недель. Его воспринимают как исключительно сдержанного, закрытого для контакта. Через своего терапевта Челя Перссона пациент сообщил, что не может адаптироваться к тем формам лечения, которые практикуются в нашей клинике. Терапевт Чель Перссон также придерживается мнения, что не может продолжать свою психотерапию в той обстановке, которая здесь царит».

Томас Квик общался с персоналом исключительно через Челя Перссона, и руководство клиники вынуждено было констатировать, что невозможно сочетать различные идеологии, принятые в Сэтере и Векшё, а «это означает, что мы не можем удовлетворить пожелания пациента в отношении свобод, приема лекарств и т. д.».

Когда была сделана эта отметка в карточке, Томас Квик уже позвонил в 36-е отделение Сэтерской больницы и сказал, что больше не может. Он хочет вернуться.

— Завтра же мы приедем и заберем тебя, — немедленно ответили ему.

На следующий день три санитара приехали в Векшё, чтобы забрать его. Стюре весело рассказывает о поездке на машине обратно в Сэтер:

— Это было потрясающе! Едва мы уселись в машину, они достали бумажный пакетик с таблетками стесолида! Я снова почувствовал себя дома.

Они сделали остановку в Гренна и пообедали в ресторане, а в Эребру остановились, чтобы купить сладостей. Когда они прибыли на место, весь персонал встречал Томаса Квика с распростертыми объятиями. Впереди всех стояла Биргитта Столе.

И лишь теперь все приняло серьезный оборот.

Биргитта Столе принимает дела

После возвращения в Сэтерскую больницу 30 марта 1994 года Томас Квик переехал обратно в свою прежнюю комнату, и врачи назначили умеренный прием бензодиазепинов. После этого в клинике, так долго раздираемой противоречиями, наступило долгожданное спокойствие.

Однако уход психотерапевта Челя Перссона оказался для Квика тяжелейшей потерей. Биргитта Столе записала в карточку, что после пребывания в Векшё Квик очень настроен продолжать терапию и решительно считает, что это должно происходить в Сэтере, ибо только тут он чувствует себя уверенно. Он попросил Столе помочь ему, и она согласилась.

После ухода со сцены врачей Франссона и Перссона Биргитта Столе смогла выйти вперед как неоспоримый победитель в ожесточенном бою, в котором ей даже не пришлось участвовать.

В три часа дня 14 апреля 1994 года в музыкальном зале 36-го отделения собирается новая команда Квика — на четырех черно-красных полосатых стульях восседают Сеппо Пенттинен, Томас Квик, Биргитта Столе и адвокат Гуннар Лундгрен. Как пятое колесо, на отдельном стуле сидит доцент психологии Стокгольмского университета Свен-Оке Кристианссон. Он присутствует в качестве мнемоэксперта, питающего большой интерес к серийным убийцам.

Перед допросом Томас Квик заявил, что должен сообщить важную информацию об убийстве Юхана Асплунда. В течение дня он проглотил большие дозы бензодиазепинов. Рассказ его затянут, но Сеппо Пенттинен терпеливо слушает, задает вопросы и пытается сдвинуть повествование вперед.

Однако под конец долгого допроса возникают серьезные проблемы, ибо Квик через Биргитту Столе сообщает, что врачи вели собственное расследование.

ТК: Я думаю, что… что мы сделали конкретные находки.

Пенттинен: Что именно?

ТК: Два… два… один такой и один такой…

Пенттинен: Так-так, ты смотришь на кости среднего пальца. И где же сейчас эти находки?

ТК: Я должен выйти, тогда Биргитта скажет, где они.

Томас Квик выходит из помещения, и Биргитта Столе берет слово, чтобы пересказать то, что выяснилось в процессе психотерапевтической беседы по поводу найденных пальцев Юхана.

— Дело в том, что все это очень трудно, — неуверенно начинает она. — Мне он рассказал такое. И вот… Э-э… потому что он рассказал мне, что он нашел в сухом русле ручья пальцы от кисти, показал их Йорану и Челю, а потом съел их, так что на нынешней момент они недоступны.

Пенттинен молчит.

То, что два врача вели частное расследование и скрывали информацию от следователей, вероятно, уже само по себе шок. Еще хуже обстоит дело теперь, когда утверждается, будто Квик съел единственное доказательство, имевшееся во всех материалах следствия.

Краткое сообщение Биргитты Столе записали на пленку, чтобы потом распечатать и огласить в тот день, когда будет возбуждено уголовное дело по обвинению в убийстве Юхана Апслунда. Сеппо Пенттинен не желает больше ничего слушать.

— Хорошо, — говорит он. — Допрос прерывается в шестнадцать ноль шесть.

Преемник Челя Перссона Биргитта Столе не занималась частным расследованием, а решила сотрудничать с полицией на полную катушку. Не менее трех раз в неделю она проводила психотерапевтические беседы с Томасом Квиком, и едва появлялось что-то способное представлять интерес для полиции, она немедленно докладывала об этом Сеппо Пенттинену.

Главная сложность заключалась в том, что когда Квик поступил в 1991 году в Сэтерскую больницу, он и не подозревал, что совершил какие бы то ни было убийства. Эти воспоминания были полностью вытеснены — как и эпизоды сексуального насилия, которому он подвергался в детстве.

Под руководством Столе Томасу Квику предлагалось мысленно вернуться в свое детство в Фалуне в 50-е годы. Во время психотерапии он, казалось, превращался в маленького мальчика Стюре, который на детском языке детально описывал свои ощущения, в то время как Столе подробно записывала его рассказы и реакции.

Подобные события Чель Перссон сравнивал с «гипнотическими путешествиями в машине времени». Психологический термин для таких поездок — «регрессия». Это означает, что пациент возвращается на более раннюю стадию своего развития, зачастую для того, чтобы возродить и переработать травматические переживания. Томас Квик называл это «полетами во времени», и казалось, что на психотерапевтических сеансах он усилием воли может перенестись назад по оси времени — либо в свое якобы ужасное детство, либо в те моменты, когда он уже во взрослом возрасте совершал убийства.

По теориям, царящим в Сэтерской больнице, тяжкие преступления, связанные с насилием, являлись воплощениями психологических травм детского возраста, и потому насильник выступал одновременно и жертвой, и преступником. Связка между жертвой и преступником в одной личности приводила к тому, что реконструкцию памяти о насилии в детском возрасте можно было использовать, чтобы узнать, как насилие находило свое воплощение во взрослом возрасте.

Со временем терапия Биргитты Столе с Томасом Квиком превратилась в питомник вытесненных воспоминаний, многие из которых превращались в целые истории — настолько убедительные, что они напрямую вели к приговору суда за убийство.

Увлечение вытесненными воспоминаниями, воскрешенными на психотерапевтических сеансах, сейчас воспринимается с большим скепсисом, в том числе и в правоохранительных органах по всему миру, но в 90-е годы по этим теориям полностью выстраивалось лечение Томаса Квика и других преступников, находившихся в Сэтерской больнице.

Ни врачи, ни психологи ни на минуту не поставили под сомнение тот факт, что у Квика полностью отсутствовали воспоминания о совершенных им преступлениях, притом что он был самым ужасным серийным убийцей Швеции. Существовало распространенное мнение, которого все придерживались, что переживания такого рода настолько невыносимы, что воспоминания «диссоциируются» и скрываются в потайных уголках мозга. Никто не усомнился также в способности Столе вызывать эти воспоминания при помощи регрессии.

По мере того, как фрагменты воспоминаний начинали всплывать в памяти, подключался осознанный интеллектуальный процесс, где обрывки связывались — «интегрировались», — в то время как Биргитта Столе и ее странный пациент с ужасом обозревали открывающуюся перед ними картину — портрет серийного убийцы Томаса Квика.

Я знал, что Столе каждую неделю встречалась для консультации с гуру теории объектных отношений Маргит Нурель, обсуждая с ней терапию с Квиком, но ход их мыслей оставался тайной за семью печатями, как и то, каким образом строилась сама психотерапия. По поводу этого не сохранилось никакой документации — за исключением скудных и неподтвержденных воспоминаний Стюре Бергваля.

Биргитта Столе вела подробные записи каждой психотерапевтической беседы. После того, как Стюре в разговоре со мной взял назад все свои признания, он требует предоставить ему возможность прочесть эти записки, которые с юридической точки зрения являются частью его карточки.

Ответ потрясает: Столе утверждает, что она уничтожила все записи.

Стюре рассказывает также, что Маргит Нурель и Биргитта Столе написали книгу о Томасе Квике. Авторы выражали уверенность, что книга о психотерапии с Квиком станет эпохальным научным трудом того же уровня, что и «Случай человека-волка» Зигмунда Фрейда.[33] Но по неизвестным причинам книга так и не была опубликована. Мы со Стюре осознаем, что никогда не получим доступа к рукописи.

Таким образом, моим единственным источником информации по поводу десятилетней психотерапевтической работы Биргитты Столе с серийным убийцей Квиком является Стюре Бергваль — человек, занимающий последнее место в Швеции по уровню доверия к его словам.

После того, как Стюре Бергваль взял назад свои признания, руководство больницы применяет к заупрямившемуся серийному убийце ряд репрессивных мер. Среди прочего отменяются некоторые степени свободы — так, принимается решение снять жалюзи, защищающие его комнату от солнечного света и посторонних глаз, а также убрать те книжные полки, книги и диски, которые он в течение двух десятилетий держал у себя в комнате.

Когда Стюре упаковывает в коробку содержимое последней книжной полки, он находит в одной из них, под кучей старых виниловых пластинок, потрепанную папку без этикетки. Стюре открывает папку и с удивлением читает первые строки на первой странице:

«ВСТУПЛЕНИЕ

Цель данной книги — описать очень сложный и необычный психотерапевтический процесс, который я в качестве консультанта отслеживала в период с 1991 по 1995 год…»

Стюре не верит своим глазам — он обнаружил рукопись Маргит Нурель и Биргитты Столе, которую мы все считали утраченной. Он читает дальше:

«До того, как начался психотерапевтический процесс, Стюре не обладал никакими воспоминаниями детства до 12-летнего возраста. Контакт с теми убийствами, которые он совершил, — первое из них в 14-летнем возрасте — впервые установился в психотерапевтическом процессе. Он никоим образом не являлся подозреваемым в этих преступлениях со стороны полиции. Когда убийство и связанные с ним детали сделались достаточно отчетливыми в процессе психотерапии, Стюре сам попросил полицию приехать к нему для допроса и проведения следствия».

Несколько дней спустя я держу в руках вожделенную рукопись. Четыреста четыре страницы неотредактированного текста, местами нечитаемого из-за запутанности рассуждений и нагромождения специальной терминологии, однако это, несомненно, оно — описание терапии с Томасом Квиком, сделанное самими психотерапевтами.

Во время своих ранних сборов информации о Томасе Квике я часто наталкивался на понятие «иллюзия Симона». Я догадался, что это центральная тема в психотерапии, однако мне было сложно понять, какого рода иллюзия имелась в виду. Как только мне предоставляется возможность, я обращаюсь к Стюре за разъяснениями.

— Симон появился во время терапии с Биргиттой Столе. Он родился в связи с сексуальными посягательствами на меня со стороны отца и матери. Я уже не помню, что я рассказывал, но ему отрезали голову. Затем этого зародыша завернули в газеты, положили на багажник велосипеда, и мы с папой поехали и закопали этого мертвого ребенка возле Фрембю-удде.

Стюре было четыре года, когда он наблюдал убийство своего младшего брата, и зародилась идея, что Стюре пытается «починить Симона», снова сделать его живым и здоровым. Каким-то образом это представление трансформировалось в идею, что Стюре мог «овладеть жизнью», убивая сам. В терапии с Биргиттой Столе эти мысли переросли в объяснение тому, почему Стюре стал убийцей мальчиков.

Никто никогда не слыхал о Симоне, пока Томас Квик не рассказал о нем Биргитте Столе. По его словам, это фантазии чистейшей воды, созданные в психотерапевтическом кабинете.

Теперь же я держу в руках рукопись, в которой Столе своими словами описывает, как Томас Квик во время терапии пережил регресс и превратился в четырехлетнего мальчика, наблюдающего, как родители убили и расчленили его младшего брата Симона.

«Лицо перекошено от смертельного ужаса, рот открыт. Я, Биргитта Столе, могу разговаривать со Стюре, что доказывает, что он находится в глубоком регрессе, однако не потерял контакта с настоящим.

Первый удар ножа приходится на правую сторону тела и наносится матерью. Затем нож берет папа. Оболочка Стюре повторяет несколько раз: „Только не шею, только не шею“. Нож наносит удары по корпусу, затем отрезается правая нога.

М [мама] берет мясо Симона и засовывает в раскрытый от ужаса рот оболочки Стюре. Оболочка Стюре говорит: „Я не голоден“. Стюре говорит, что мама и папа обнимаются, и говорит, что ему это кажется отвратительным. Затем он протягивает руку, чтобы взять руку Симона. Обнаруживает, что она валяется отдельно. Говорит: „Я оторвал руку своему брату“».

Во время терапии рождение Симона и убийство его родителями воспринималось как правда. Пережитое ребенком Стюре убийство затем будет воплощаться в убийстве Юхана Асплунда, Чарльза Зельмановица и других мальчиков. Воспоминания были вытеснены, однако взрослый Стюре «рассказал» о своих переживаниях через убийства, оскверняя и расчленяя тела, как его родители поступили с его братом.

В книге мать Стюре называется «М» или «Нана» — это эвфемизмы, поскольку образ настолько исполнен зла, что его настоящее имя слишком пугает, чтобы Стюре мог произнести его вслух. В книге Биргитта Столе пересказывает и другие деяния злой матери.

«Стюре рассказывает отрывками. Нана только что сжала руками шею Стюре. Он чувствует ее руки. Теперь она направляется к Симону, где Стюре скрывается за его закрытыми глазами. Она стоит перед всем лицом Симона. Тело изуродовано, и Стюре старается сосредоточиться на лице, чтобы не видеть обезображенного тела. Стюре видит сжатую в кулак окровавленную руку Наны. Он замолкает, потом говорит: „Это красное — наверное, брусничный соус?“»

То, что Томас Квик подумал, будто кровь его изуродованного младшего брата — брусничный соус, было воспринято Маргит Нурель как доказательство тому, что он говорил правду. Она отмечает в рукописи:

«Откуда мы можем знать, что все, описанное Стюре, — действительно правда?

В отношении детских переживаний: детский язык, типичные детские реакции, сам процесс регрессии, выражения чувств — и все отчетливее проявляющиеся воспоминания.

В отношении вытесненных взрослых воспоминаний: реконструкции и их соответствие полицейским материалам и, наконец, связь между теми и другими».

Следователи тщетно искали зарытое тело Симона возле Фрембю-удде. Они запросили также из больницы Фалуна карточку матери, которая доказывала, что Тюра Бергваль в этот период не рожала ребенка и у нее не случался выкидыш. Никто из близких семьи не заметил никакой беременности, ничего не заметили и остальные шесть братьев и сестер Стюре. Однако, кажется, ни у кого из участников следствия не возникло ни малейших сомнений в подлинности рассказов Стюре. Ни у полицейских, ни у прокурора, ни у судей, ни тем более у Маргит Нурель:

«Стюре, как и все дети, стремился сохранить положительный образ родителей. В первую очередь это касалось отца, который иногда все же демонстрировал доброту — хотя и в сентиментальной форме. Между тем мать была для Стюре самым пугающим образом, и это выражается, среди прочего, в том, что он долго не желает вспоминать ее лицо или видеть его.

Когда поддержание позитивного образа становится невозможно — после смерти и расчленения плода Симона, — у Стюре происходит раздвоение образа отца. Теперь есть отдельно „П“ и Эллингтон, где Эллингтон выражает все пугающее и ужасное, злую часть в образе отца».

Во время регрессии Томас Квик излагает «полет во времени в 1954 год»: «П» покидает комнату после убийства Симона и вскоре возвращается в чистой рубашке. «Это какой-то дядька одолжил папину рубашку», — подумал ребенок Стюре и дал злой ипостаси отца имя Эллингтон. Во время сеансов Квик часто использует эвфемизмы «Эллингтон» и «П», но слово «папа» он может выговорить без проблем. А вот сказать «мама», когда он говорит о матери, не представляется возможным.

Это странная история. Но еще страннее развитие фигуры Эллингтона.

В процессе терапии Эллингтон из злого альтер эго отца превращается в личность, все чаще берущую на себя командование телом Квика. Биргитта наблюдала это превращение много раз, и один такой случай описан в рукописи.

«Уверяю тебя, то превращение, которое я наблюдала, было явлением самого Дьявола в человеческом образе, в самом буквальном смысле слова, и ответ на все это — Стюре. Он обнажает горло, а дальше следует отрицание на словах — нет, это не папа, это из него выскочила граммофонная пластинка, которая все произносит страшные слова.

А Дьявол сказал ему следующее: „Ты попробуешь вкус смерти“».

Различные роли Эллингтона в истории Квика — один из многочисленных примеров того, как образы в его рассказах постоянно меняют обличье. Ни одна личность не постоянна и символизирует кого-то другого. Эллингтон — образ отца, в которого трансформируется Квик, когда совершает убийства.

Те дела, которые были актуальны в первое время психотерапии с Биргиттой Столе, — это убийство Альвара Ларссона, Юхана Асплунда, Улле Хёгбума и мальчика, которого иногда называли «Дуска», а иногда — совсем другими именами. Последнее имя, добавившееся в список ранее, еще в эпоху Челя Перссона, — Чарльз Зельмановиц, и именно в этом случае на сцену вышел убийца мальчиков Эллингтон.

Чарльзу было пятнадцать лет, когда он пропал по пути с дискотеки в Питео в ночь на 13 ноября 1976 года. После возвращения Томаса Квика из больницы Векшё дело Чарльза всплыло как первейший приоритет для психотерапии и следствия.

Закрытые вопросы

Летом 2008 года, задолго до той драматичной встречи, когда Стюре при мне берет назад все свои признания, я посетил суд первой инстанции Фалуна, чтобы скопировать их материалы о юношеских прегрешениях Стюре Бергваля и убийствах Грю Сторвик и Трине Йенсен. В суде мне не только готовы помочь, но и очень разговорчивы. Молодой сотрудник рассказывает, что норвежская телекомпания заказала копии материалов двух следствий по убийствам Томаса Квика.

— Получив счет на сорок тысяч крон, они отказались платить, — говорит он.

Меня разбирает любопытство — и к тому же тревога по поводу конкуренции со стороны норвежских коллег, но вскоре я узнаю, что готовится серия документальных фильмов о составлении психологического портрета убийцы. Один из самых выдающихся мировых экспертов, бывший сотрудник ФБР Грегг МакКрери, составил психологический портрет того или тех, кто убил Терезу Йоханнесен, Трине Йенсен и Грю Сторвик.

Греггу МакКрери не предоставили протоколы допросов или иную информацию о Томасе Квике — лишь криминально-технические протоколы, допросы родственников и тому подобные материалы. Разумеется, ему не сообщили и то, что за все три убийства осужден один и тот же человек.

Я бесстыдно решаю попользоваться результатами своих норвежских коллег и договариваюсь об интервью с Греггом МакКрери в штате Виргиния, США.

В конце сентября он принимает меня в своей грандиозной усадьбе в охраняемом коттеджном поселке за высоким каменным забором с многочисленными охранниками. Для МакКрери совершенно очевидно, что три норвежских убийства, за которые осужден Томас Квик, совершили три разных человека. Ни один из его психологических портретов злоумышленника не имеет ничего общего с Томасом Квиком, кроме того, два из трех предполагают, что преступник хорошо знает местность.

Когда я рассказываю МакКрери о моих собственных изысканиях, он говорит:

— Единственное, что мы знаем точно, — он лжец. Ранее он сознался в убийствах, теперь он берет назад свои признания. Теперь остается установить, какая версия правдива. Возможно, он совершил некоторые из этих убийств — или виновен во всех. Однако по поводу тех трех, о которых мне более всего известно, я уверен, что он их не совершал. И по поводу остальных у меня очень сильные сомнения.

Он продолжает:

— Меня много раз приглашали для проверки допросов, когда подозревали ложные признания. Первое, что я делаю, — быстро пролистываю протокол допроса, чтобы определить, кто больше говорит. Должен наблюдаться значительный перевес в пользу подозреваемого, иначе существует риск, что следователь сообщает подозреваемому информацию.

Грегг МакКрери рассказывает об одном деле, над которым он работал, где выяснилось, что имело место ложное признание, хотя подозреваемый сообщил сведения, которыми могли располагать лишь полиция или преступник. Следователи, проводившие допросы, были совершенно уверены, что не раскрывали подобных сведений, однако после тщательной проверки протоколов допросов они убедились, что именно это и случилось. Это может происходить намеками или за счет постановки вопроса.

Следователь на допросе должен задавать открытые вопросы: «Что же произошло? Расскажи!» Если же он вместо этого задает закрытые вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», допрос проводится неправильно.

Квинтэссенция знаний МакКрери отозвалась во мне эхом раннего предупреждения, сделанного скептически относящимся к делу Квика полицейским Яном Ульссоном: «Подумай вот о чем: случалось ли ему хоть раз сообщить какие-либо сведения, ранее неизвестные полиции? Мне кажется, ты должен обратить на это внимание».

Исчезновение Чарльза Зельмановица

Чарльз Зельмановиц лежал на полу, в то время как младший брат Фредерик пытался помочь ему натянуть на его стройное тело суперузкие джинсы «Вранглер».

Фреде старался изо всех сил, тянул с двух сторон за пояс, Чарльз втягивал живот — и в конце концов ему удалось загнать латунную пуговицу в петлю. Стянутый и неповоротливый, он поднялся на ноги и потрогал ладонью джинсовую ткань, сидевшую на бедрах, как змеиная кожа. Книзу джинсы расширялись, полностью закрывая стопы.

Фредерику Зельмановицу было всего двенадцать лет, но он помнит вечер 12 ноября 1976 года — перед тем, как произошло непостижимое. Я встречаюсь с ним в его ресторане в Питео и обнаруживаю, что младший брат Чарльза сильно подрос — пышная шапка волос поредела и поседела, сменилась короткой стрижкой. Он отец семейства, скоро ему исполнится сорок пять. Он рассказывает об исчезновении Чарльза, которое навсегда оставило рану в его сердце:

— Я лишился лучшего друга.

Чарльз был тем, к кому Фредерик всегда обращался, когда в семье случались ссоры, когда возникали какие-либо проблемы. Последний вечер с Чарльзом прошел совершенно обычно. Фредерик помнит, что чуть раньше в тот день он швырнул в брата собачью миску с водой. После этого он помог ему натянуть новые джинсы, и инцидент с собачьей миской был забыт.

Чарльз и Фредерик скрепили свою дружбу кровью, приложив друг к другу большие пальцы, перед тем как покинуть дом, где они выросли, в Испании и вместе с семьей переехать в Питео, на север, где царят холод и тьма. На переезде из Фуенхиролы настояла мама Инга, уверенная, что в Швеции мальчики получат лучшее образование. Ее испанский муж Александер был хирургом, однако принял предложение устроиться врачом на лесопилке в Мунксунде.

Инга Зельмановиц всегда разговаривала с сыновьями по-шведски, так что у Чарльза не возникало проблем с языком, когда он начал учиться в Питхольмской школе. Лишь иногда он неправильно употреблял некоторые слова. Остальные ученики вскоре приняли его, и он стал одним из самых популярных в классе, чему, возможно, способствовали также его блестящие темно-русые волосы до плеч, красивые карие глаза и улыбка, обнажавшая безукоризненный ряд белых зубов.

Несмотря на все свои достоинства, для некоторых он по-прежнему оставался иностранцем, изгоем. Такова была ситуация в Питео в 1976 году.

В тот вечер Чарльзу напомнили, что его место в компании сверстников не является само собой разумеющимся. Его одноклассница Анна осталась на выходные одна, так что на огромной вилле ее родителей полным ходом шло гуляние. Все были там, однако никто не подумал о том, чтобы пригласить Чарльза.

Последний оценивающий взгляд в зеркало на джинсы, затем — надеть кожаную куртку, сшитую на заказ в Испании. В кармане горела бутылка «Бакарди», о которой не знал даже его родной брат, но о которой известно потомкам благодаря усилиям полиции, тщательно составившей схему последнего в его жизни вечера.

Набравшись смелости, Чарльз подошел к телефону. Анна сняла трубку, и Чарльз услышал, что вечеринка уже началась, хотя часы показывали только половину седьмого. Само собой, он может прийти, никаких проблем.

Вскоре Чарльз позвонил в дверь. Другие парни принесли с собой пиво, вино и водку, которыми угощали девочек. Чарльз достал свою бутылку «Бакарди» и уселся на пуфик.

К половине девятого почти все перепились, кто-то вызвал такси, в результате чего вечеринка внезапно и хаотично завершилась. Чарльз и другие, кто не поместился в такси, прошли пешком три километра до Питхольмской школы, где как раз начинались танцы.

Войдя в школьную столовую, Чарльз сразу же увидел Марию. А она увидела его. Они потанцевали, немного обнимаясь и целуясь, прежде чем выйти на улицу. Прихватив с собой ром, они отправились в укромное местечко. На улице было шесть градусов тепла. Едва начавшись, половой акт тут же и закончился. Мария явно была расстроена, когда они вернулись в школу.

Но Чарльз вскоре снова вышел на улицу. Там столпились все семнадцати-восемнадцатилетние местные ребята, которых не пустили на школьные танцы. Ром почти кончился, и Чарльз был пьян. Где Мария, он понятия не имел.

— Чарльз! — окликнул его Лейф.

Чарльз считал, что Лейф на редкость хороший парень. Ему было девятнадцать, он был приятелем Марии.

— Хочешь глотнуть? — спросил Чарльз, протягивая бутылку с последними каплями.

Лейф покачал головой и произнес:

— Мария все мне рассказала. Ты ее очень огорчил. И она сердится на тебя.

Чарльз допил последний глоток, ничего не ответив. Однако Лейф не сдавался:

— Нельзя же, черт подери, трахнуть девчонку и тут же задвинуть ее! Ты должен быть рядом с ней весь вечер! А уж потом — поступай как знаешь…

Чарльз так и не придумал, что ответить, и стоял молча, с пустой бутылкой в руке. Лейф еще раз повторил ему, как плохо он поступил, и оставил его одного в темноте.

Слух разнесся быстро: «Чарльз трахнул Марию!»

Как-никак она была самой красивой девчонкой в школе. Так считали даже восемнадцатилетние. Вскоре поползли слухи о том, что «Грек» ее изнасиловал.

Ларсу-Уве было восемнадцать, и он оставался трезвым, чтобы выполнять роль водителя. Увидев Марию, он поспешил к ней и предложил прокатиться. Они поехали в центр, но все получилось совсем не так, как ожидал Ларс-Уве: Мария была расстроена и говорила только о Чарльзе.

Чарльз вернулся на танцы в Питхольмской школе. Он искал Марию, пока не остался один в зале, — затем он быстрым шагом направился домой. Пройдя пару километров по улице Ярнвегсгатан, он увидел большую компанию школьников и почти припустил бегом, чтобы догнать их. Но Марии среди них не было.

Перекинувшись парой слов с приятелями, с которыми начиналась вечеринка, Чарльз поспешил дальше. В последний раз приятели видели его под фонарем на Т-образном перекрестке в конце Ярнвегсгатан. Никто не обратил внимания, куда он пошел по пересекающей ее улице Питхольмсгатан — направо или налево.

Домой он так и не вернулся.

Когда Чарльз скрылся в темноте, его младший брат Фредерик спал в своей кровати. Он не подозревал о произошедшем, пока не проснулся утром.

— На улице столпилась масса полицейских, и вскоре я узнал, почему они там. Поначалу мы думали, что он вернется, но время шло, и становилось все тяжелее.

Фредерик описывает исчезновение Чарльза как семейную катастрофу. Он пытается найти слова, чтобы описать невыносимую пытку неизвестностью, горе и надломленность родителей, телефонный звонок, когда кто-то сказал: «Привет, это Чарльз!» — и положил трубку. Он описывает глупую надежду на невозможное — что однажды Чарльз явится к ним и окажется, что он жив, и все будет как прежде.

— Ясное дело, хотелось верить, что он где-то есть. Но время шло. И жизнь все больше превращалась в хаос.

Фредерик ни на секунду не верил в версию самоубийства, в то, что Чарльз был болен или не решался прийти домой. Фредерик утверждает: он не может себе представить, чтобы Чарльз исчез по собственной воле.

— Кто-то сделал ему что-то плохое, это всегда было моим глубоким убеждением.

В воскресенье 19 сентября 1993 года в местечке Норра Питхольмен стояло прекрасное утро. Семья молодого охотника имела лицензию на охоту в этой местности, и он планировал провести большую часть дня в лесу.

Сжимая в руке дробовик, он прибавил шагу, чтобы не отстать от собаки, которая уже достигла просеки над склоном и лаем обозначила дичь. Глядя на солнце, охотник споткнулся о какой-то предмет, похожий на большой серый гриб, но твердый, как камень. Он был слишком крупный для звериной кости, слишком круглый для звериного черепа. Отковыряв носком ботинка мох, охотник взял предмет в руки — и понял, что держит человеческий череп.

Находка потрясла его. Тело никак не могло лежать в этом месте долгое время, оставаясь необнаруженным. Здесь охотники обычно шли цепочкой, загоняя зверя, — он проходил тут бесчисленное множество раз. Пару лет назад его отец вырубал лес в нескольких сотнях метров от этого места. Охотник еще раз посмотрел на череп, осторожно положил его на землю, запомнил место и поспешил за собакой.

Однако мысль о находке не оставляла его, и после часа безрезультатной охоты он вернулся, чтобы еще раз взглянуть на предмет. Он вспомнил мальчика, пропавшего без вести семнадцать лет назад, и осознал, что должен пойти домой и вызвать полицию.

Полицейский патруль констатировал, что на прилежащей территории находятся кости и сгнившие остатки одежды. Был обнаружен рукав, похожий на рукав коричневой кожаной куртки.

«Кому принадлежал череп, на сегодняшний момент неизвестно», — записал в своем рапорте инспектор криминальной полиции Мартин Стрёмбек, хотя абсолютно не сомневался в личности мертвого.

Отца Чарльза уже не было в живых, но Фредерик и его мама Инга вскоре получили сообщение, что кости Чарльза идентифицированы благодаря его карточке у зубного врача.

— Это была хоть какая-то ясность… Многие говорят, что родные испытывают облегчение, когда находят тело, но мне трудно это понять. Что означает тело? Я хочу знать, что с ним случилось. После стольких лет я уже смирился с мыслью, что его нет в живых. Когда обнаружили тело, осталась неизвестность: и что дальше? почему оно лежит там? что же на самом деле произошло с моим братом?

Прошло три месяца, и только в пятницу 10 декабря газеты сообщили о том, что найдены останки Чарльза Зельмановица.

Загадка исчезновения пятнадцатилетнего мальчика, таким образом, частично разрешилась. Семья получила письменное свидетельство того, что Чарльз мертв. Как он умер и каким образом оказался в лесу в Норра Питхольмен — на эти вопросы следствие ответить не могло, однако эксперты не обнаружили ничего, что указывало бы на насильственную смерть.

Через несколько дней после публикации статей о Чарльзе Зельмановице Томас Квик в психотерапевтической беседе с Челем Перссоном рассказывает, что он «вступил в контакт с новыми материалами». Он воскресил в памяти воспоминания о том, как убил мальчика в Питео в 1970-е.

Чель Перссон отвечает, что он только что читал заметку в газете как раз об этом случае: полиция нашла останки Чарльза в лесу в окрестностях Питео.

— Да? — удивленно произносит Квик. — А я это пропустил.

В восемь утра 9 февраля 1994 года адвокат Гуннар Лундгрен покидает свою роскошную усадьбу XVIII века в Даларне, чтобы сесть в «Хонду» и проехать пять миль, отделяющих его от Сэтерской больницы.

Лундгрену шестьдесят один год, и он самый знаменитый адвокат Даларны, известный тем, что защищал самых отпетых преступников, таких, как Ларс-Инге Свартенбрандт, имеющий на своем счету множество ограблений банков, массового убийцу Матиаса Флинка, а теперь и вероятного серийного убийцу Томаса Квика. Это человек, уверенный в себе, не стесняющийся открыто высказывать свое мнение, как в интервью «Афтонбладет», где он излагает свой взгляд на стоящую перед ним задачу в качестве защитника Томаса Квика:

— Квик признался в пяти убийствах, но полиция пока не уверена, правду ли он говорит. Я в этом уверен. Поэтому моя задача во многом будет состоять в том, чтобы убедить полицию — мой клиент действительно убил этих людей.

Всего час спустя Гуннар Лундгрен входит в музыкальный зал 36-го отделения, приветствует своего клиента и следователя Сеппо Пенттинена, прежде чем усесться в полосатое кресло напротив Томаса Квика. Когда они в последний раз собирались за этим столом, речь шла об убийстве Томаса Блумгрена, по которому к тому времени уже вышел срок давности.

Но теперь ситуация совершенно иная. Если есть правда в последнем признании Квика, против него будет возбуждено уголовное дело за убийство Чарльза Зельмановица.

Пенттинен включает маленький кассетный магнитофончик. Усевшись поудобнее, он поворачивается к Квику, который пытается собраться с мыслями перед предстоящим допросом.

— Ну что ж, Стюре, начнем с причин, по которым ты находился в тех местах в то время, когда вступил в контакт с этим парнем.

— Ну, с этим все так же, как и с другими поездками. Это была незапла… незапланированная, запланированная, незапланированная поездка. Э-э-э…

Квик рассказывает, что прибыл туда на машине.

— Тогда интересно было бы узнать, что это была за машина, — говорит Пенттинен.

Стюре рассказал мне, что в тот момент он вспомнил о проблемах с автомобилем, который якобы одолжил при убийстве Юхана Асплунда. Подобных осложнений он на этот раз хочет избежать любой ценой. Поэтому он кратко отвечает, что не может сообщить, какую машину использовал. Пока не может.

Пенттинен отключает магнитофон, пока Квик советуется со своим адвокатом. Квик сообщает Лундгрену, что он знает, на какой машине приехал, но по определенным причинам не хочет сегодня говорить об этом.

Событие некоторое время обсуждалось на сеансах психотерапии, по словам Квика, под кодовым названием «черноволосый мальчик». Затем всплыло имя.

Однако «черноволосый мальчик» — не очень удачное описание. Чарльз не был чернявым, кожа у него была светлая, а волосы — пепельного цвета. Это подтверждается также описанием полиции, распространенным в 1976 году, когда Чарльз числился в розыске: цвет его волос определялся как «темно-русый».

Квик утверждает, что волосы у Чарльза были недлинные, что совсем не вяжется с его волосами до плеч, расчесанными на прямой пробор.

— А что с его одеждой? — спрашивает Сеппо.

— Сегодня я предпочел бы сказать, что на нем была джинсовая куртка на подкладке.

Позднее в течение того же допроса Квик ссылается на воспоминания, согласно которым куртка была из гладкой ткани. По его предположению, черная куртка из непромокаемой ткани.

В момент исчезновения Чарльз был одет в очень заметную, дорогую, необычную длинную коричневую кожаную куртку, которую довольно трудно перепутать с джинсовой курткой на подкладке или с черной курткой из непромокаемой ткани.

Квик не помнит также исключительно узких джинсов Чарльза, хотя утверждает, что снял с него брюки.

— Такие парадные брюки, так сказать. Не знаю, как называется такой материал… э-э…

— Ты имеешь в виду не джинсы?

— Нет.

— Из более тонкой ткани?

— Да, и с крючком вот здесь, — говорит Квик и показывает на свой пояс.

Томас Квик пытается описать пару габардиновых брюк и к тому же говорит, что на ногах у Чарльза были бутсы, в то время как парень был обут в коричневые замшевые ботинки марки «Playboy». Он утверждает также, что закопал Чарльза, хотя могила и была неглубока. По этому поводу эксперты также могли сообщить четкие сведения после обследования места находки.

В резюме рапорта сказано: «Ничто не указывает на то, что находки были каким-либо образом закопаны в землю». Но и сам метод убийства Квика столь странен, что вызывает вопросы.

— Я использовал такой… такой маленький… э-э… э-э… металлический рожок для обуви.

Судебно-медицинская экспертиза не обнаружила в останках Чарльза никаких признаков того, что он стал жертвой преступления.

Отдельные части тела Зельмановица были распространены по довольно большой территории, и эксперты констатировали, что кости вытащили из одежды дикие животные. Некоторые крупные кости полностью отсутствовали.

Учитывая, что раньше Квик рассказывал, как он расчленил тело Юхана Асплунда, следующий вопрос Пенттинена звучит логично:

— Имело ли место расчленение тела в какой-либо форме?

— Нет, не… это нет, — отвечает Квик. — Никакого отделения частей тела, в этом смысле, — поясняет он.

К вопросу о расчленении трупа Сеппо Пенттинен возвращается на допросе от 19 апреля. Сведения, данные Томасом Квиком по этому пункту, станут самым весомым доказательством его вины.

До начала допроса они обсуждают возможное расчленение тела и уточняют, брал ли Квик с собой какие-либо части с места преступления. Этот разговор происходит, как часто бывает в данном деле, без магнитофона, без свидетелей, без адвоката. Когда магнитофон включен, вопрос обсуждается путем предположения со стороны Пенттинена, которое Квик подтверждает.

Пенттинен: Ты говорил что-то по поводу того — в перерыве или перед тем, как мы начали этот допрос, — что взял с собой какую-то часть тела с места преступления. И потом в продолжение того разговора ты сказал, что это было что-то связанное с его ногами, а теперь, когда я это говорю, ты киваешь в знак согласия. Правильно ли я понимаю, что ты отделил одну ногу?

ТК: Да.

Пенттинен: Какого размера… Какую часть ноги в таком случае? Во время нашего разговора ты показал мне, что это было где-то возле колена?

ТК: Да.

Пенттинен: Обе ноги или это касается одной?

ТК: Больше всего одной ноги.

Пенттинен: Как истолковать твои слова, когда ты говоришь, что это касается больше всего одной ноги?

ТК: Э-э… п-п-пожалуй, обеих, но… да…

Пенттинен: Ты унес с собой оттуда обе голени?

ТК: Да.

Пенттинен: Ты снова киваешь в знак ответа.

Все это полностью соответствует результатам полицейского расследования. Однако несколько месяцев спустя эксперты снова вернулись на место находки для более детального обследования. 6–7 июня они обыскали более широко очерченную территорию и обнаружили одну из голеней, которую Квик, по его словам, прихватил с места преступления домой в Фалун.

Пенттинен присутствовал в Питео, когда обнаружились новые кости, и поспешил организовать новый допрос Квика, который и провел 12 июня 1994 года.

Когда я читаю протокол допроса, меня поражает то, что Сеппо Пенттинен, хотя Квик уже ответил, какие части тела он унес с места преступления, делает вид, будто они никогда раньше не говорили на эту тему.

Пенттинен: Есть ли какая-то часть тела, по поводу которой ты на сто процентов уверен, что ее нет на том месте?

ТК: Да.

Пенттинен: Можешь сказать, какая это часть тела?

ТК: Ноги.

Пенттинен: Одна нога. Правая или левая, ты можешь сказать это с какой-то степенью точности?

ТК: С точностью — нет, не-а.

Пенттинен: Но одна нога с голенью и бедром?

ТК: Да-да…

Пенттинен: Ее не должно быть на месте?

ТК: Не-а.

Пенттинен: Ты произносишь это с неуверенностью?

ТК: Бедро — точно нет.

Порядок восстановлен, сумма пропавших и найденных ног Чарльза снова равна двум. Но есть все основания задуматься, какие методы ведения допроса применялись, когда Квику удалось исправить свои ранее неверные показания.

Пенттинен не спрашивает, отсутствуют ли какие-нибудь части тела. Вместо этого он спрашивает, отсутствует ли какая-нибудь часть тела. В вопросе заложен ответ. Правильный ответ — одна часть тела.

Квик осторожно отвечает «ноги».

«Одна нога», — уточняет Сеппо Пенттинен и спрашивает, правая или левая. Затем он сам определяет, что это нога, состоящая из голени и бедра.

Уже при первом осмотре места эксперты констатировали, что к югу отсюда расположено немало лисьих нор. Большинство костей, найденных после того, как останки Чарльза были вывезены, располагались на обширной территории в форме веера в сторону лисьих нор. Эксперты, проводившие осмотр места, пишут по поводу находки кости руки: «Все указывает на то, что какой-то зверь вытащил ткань и кость из кожаного рукава».

Я беседую с экспертами, проводившими осмотр. Их мнение и по сей день таково, что лисы или иные дикие звери растащили кости по обширной территории, а некоторые кости могли попасть в лисьи норы — ничто не указывает на иное развитие событий.

Квик рассказал, что расчленил тело при помощи пилы — такой, которую используют для распиливания дров. Никаких следов пилы судмедэксперты на обнаруженных костях не заметили, зато много следов нападения животных.

Джинсы, которые Чарльзу в живом состоянии с таким трудом удалось натянуть на себя, Квик, по его утверждению, снял с него перед расчленением, к тому же он явно путает облегающие джинсы с габардиновыми брюками.

— Какая нога взята отсюда, так сказать, целиком? — спрашивает Сеппо. — Вся левая нога?

— Да, — отвечает Квик.

Но если бы Квик взял с собой какую-то из ног Чарльза, то это должна была быть правая нога. По словам судмедэксперта, на месте обнаружено бедро левой ноги.

Эксперты отметили на карте восемнадцать точек, где были найдены кости и части одежды, явно растащенные дикими животными. Те кости, которые найдены на максимальном удалении от исходного положения тела, — самые крупные, то есть тазовые, одно бедро и большеберцовая кость.

Если же проанализировать допросы по методике Грегга МакКрери, результаты ошеломляют.

На том допросе, где Томас рассказывает, что он расчленил труп и взял с собой ногу, задаются исключительно закрытые вопросы, где в самом вопросе содержится «правильный» ответ. В двух решающих частях допросов относительно частей тела на долю Пенттинена приходится более 90 % сказанного (142 слова), а на долю Квика — 10 % (15 слов). Во втором допросе распределение аналогичное: Пенттинен — 83 %, Квик — 17 %. Но самое компрометирующее — это то, как именно ставятся вопросы, ибо в вопросах Пенттинена раз за разом содержатся ответы, которые ему нужны.

Квику остается только сказать «да», кивнуть или пробормотать «угу», что он и делает.

Сам Стюре мало чем может помочь, когда я пытаюсь выяснить, что же на самом деле происходило во время следствия. Воспоминания о следственных экспериментах и допросах полностью стерлись из памяти — по мнению Стюре, из-за больших доз бензодиазепинов. Луч света промелькивает в темноте, когда я спрашиваю, как он впервые узнал о том, что Чарльз Зельмановиц пропал в Питео в 1976 году. Стюре полон энтузиазма, когда ему наконец-то выпадает возможность поведать о конкретном событии во время следствия.

— Я отчетливо помню, как сидел в комнате дневного пребывания 36-го отделения и читал «Дагенс Нюхетер». Тут мне на глаза попалась заметка о том, что нашли останки Чарльза.

Мой первый поиск имени Чарльза Зельмановица в базе статей «Дагенс Нюхетер» приносит разочарование — той статьи, которую, как утверждает Стюре, он прочел, там нет.

В подавленном настроении я звоню ему и сообщаю, что такой заметки нет. Может быть, он что-то перепутал?

— Нет-нет! Я даже помню, что заметка была расположена внизу левой колонки на странице газеты, — уверенно отвечает Стюре.

В конце концов Йенни Кюттим удается обнаружить статью вручную в архиве прессы шведского телевидения — она была опубликована в «Дагенс Нюхетер» от 11 декабря 1993 года, в левом нижнем углу страницы, как и говорил Стюре.

Заголовок звучал так: «Загадочное убийство 16-летней давности раскрыто».

Я отметил, что составитель рубрики неверно сосчитал количество лет. Когда писалась статья, с момента исчезновения Чарльза Зельмановица прошло не 16, а 17 лет. Самое интересное, что 1976 год в заметке вообще не упоминается.

Если эта заметка являлась для Томаса Квика единственным источником информации, то он должен был постараться вычислить, в каком году он «убил» Чарльза. Тогда он отсчитал бы 16 лет назад и остановился бы на осени/зиме 1977 года. Именно это он и сделал!

Квик уже обсуждал убийство со своим психотерапевтом в течение трех месяцев, когда был проведен первый полицейский допрос. Сеппо Пенттинен спросил, помнит ли Квик, когда это произошло.

— Через десять лет после истории с Альваром, — ответил Квик, намекая на убийство Альвара Ларссона на острове Сиркён в 1967 году.

— Через десять лет, — повторяет Пенттинен. — Стало быть, в тысяча девятьсот семьдесят седьмом.

— Да, — сказал Квик.

Томас Квик связал 1977 год еще и с тем, что в сентябре того же года умер его отец. Эта опора на фактические события увеличила достоверность его слов, но как бы складно ни звучала история, Пенттинен знал, что Квик ошибся на год.

— Это совершенно точные сведения, что все это было в семьдесят седьмом году? Может ли быть какой-то разброс?

— Когда это происходит, у меня возникают воспоминания об Альваре. И я подумал, что тогда мне было семнадцать, а теперь мне двадцать семь, — упорствует Квик.

Но тут вмешался адвокат Гуннар Лундгрен и спас ситуацию, предложив вернуться к вопросу о годе в другой раз.

— Сегодня это звучит как-то неуверенно, — сказал Лундгрен. — Я думаю, мы с тобой выясним это позднее.

На самом же деле они больше не возвращаются к вопросу о годе, а также к вопросу о том, почему Томас утверждал, что убийство произошло вскоре после смерти отца и через десять лет после убийства Альвара.

Сеппо Пенттинен, естественно, отдавал себе отчет в том, что признание Квика последовало вскоре после появления в средствах массовой информации отчета о находке в Питео, и задал неизбежный вопрос:

— Ты читал в газетах что-нибудь обо всем этом?

— Насколько я помню, нет. Чель [Перссон] упомянул, когда назвал фамилию, что по этому поводу была заметка.

Знания Томаса Квика о Чарльзе Зельмановице не производят должного впечатления. Он рассказал об убийстве только после того, как «Дагенс Нюхетер» опубликовала заметку о найденных костях. Он использовал неверные сведения «Дагенс Нюхетер» о годе исчезновения и задним числом привязал к нему смерть своего отца и убийство Альвара.

Эти находки послужили первыми тревожными сигналами к тому, что и за одним из тех убийств, за которое Квик был осужден, стояло ложное признание. Однако мне еще предстояло ответить на тысячу и один вопрос, прежде чем я готов был поверить, что шесть судов осудили невиновного пациента психиатрической клиники за восемь убийств, которых он не совершал.

По мере того, как я продолжаю изучать допросы, меня все больше поражает то, что практически все сведения, которые Томас Квик сообщил о Чарльзе Зельмановице, неверны.

Квик сообщил, что он встретил Чарльза к юго-западу от Питео, в то время как нам известно, что Чарльз пропал в Мунксунде к северо-востоку от центра Питео. Далее Квик рассказал, что после встречи он и его помощник отвезли парня через центр Питео к месту убийства. Факты говорят о том, что Чарльз исчез неподалеку от собственного дома, а нашли его в четырех километрах строго на восток в Норра Питхольмен.

По словам Квика, они заметили Чарльза во второй половине дня или вечером. Как мы знаем, Чарльз провел весь вечер в компании друзей вплоть до своего исчезновения около часа ночи.

Квик сообщил, что в Питео лежал снег, но именно 12 ноября 1976 года земля неожиданно оголилась после нескольких дней дождя и плюсовой температуры.

Эксперты-криминалисты констатировали, что тело не было зарыто, как утверждал Квик.

Томас Квик утверждал, что Чарльз добровольно согласился заняться с ним сексом, что представляется маловероятным, так как Чарльз совершил половой акт с ученицей своей школы Марией всего за пару часов до того.

Какие мысли были у Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста по поводу этих странностей? Кроме того, Квик заявлял, что ему удалось уговорить женатого человека, не имеющего преступного прошлого, сесть за руль и проехать 150 миль по зимней дороге, чтобы найти мальчика, — не задумались ли следователь и прокурор о здравомыслии такого утверждения? Да и зачем эти двое поехали до самого Питео?

Что думал по этому поводу руководитель предварительного следствия Кристер ван дер Кваст, об этом материалы следствия умалчивают. Однако же ван дер Кваст обратился к психиатру Ульфу Осгорду за консультацией по психологическим вопросам. Осгорд, работавший в Национальном управлении криминальной полиции, отказался, так как был занят расследованием убийства Улофа Пальме. Ван дер Квасту пришлось довольствоваться тогда совершенно неизвестным доцентом и исследователем памяти из Стокгольмского университета, который более всего на свете желал изучить психику серийного убийцы.

Когнитивные методы ведения допроса

В марте 1993 года, как раз в тот период, когда проводились первые допросы Томаса Квика, «Дагенс Нюхетер» в разделе «Дебаты» опубликовала статью Свена-Оке Кристианссона, доцента психологии, который беспощадно осудил Швецию как «страну третьего мира в том, что касается внимания к психологическим исследованиям и использования психологических знаний в работе правоохранительных органов».

Статья Кристианссона обещала решение многих из тех проблем, с которыми столкнулось следствие по делу Томаса Квика.

«Как раз сейчас проводят психологические исследования о том, как преступники, совершившие тяжелые насильственные преступления, и психопаты воспринимают и перерабатывают эмоционально напряженные ситуации. Ведутся отдельные исследования по серийным убийцам с целью выяснить тип личности, особенности их происхождения, кого они выбирают себе в жертвы и каким образом действуют. Такого рода исследования должны быть в высшей степени актуальны для полиции, учитывая тенденции насильственной преступности последних лет».

Для читателя более позднего периода эта статья предстает почти как заявление о приеме на работу в следствие по делу Квика. В своей статье Кристианссон завлекает всевозможными вопросами, на которые его экспертное участие могло бы дать ответ:

«Психологические знания о том, как относиться к лицам с психологическими расстройствами или к лицам, находящимся в состоянии эмоционального напряжения, должны оказаться большим подспорьем как для следователей, так и для прокуроров».

Хотя Швеция до того момента не могла похвастаться ни одним серийным убийцей такого формата, Кристианссон уделил особое внимание этому редкому явлению.

«Проводились обследования преступников, совершивших тяжкие преступления, связанные с насилием, и серийных убийц: как они ведут себя, что движет ими, как они относятся к совершенным ими преступлениям и что они помнят. Некоторые из них — так называемые психопаты, как, например, серийный убийца Джеффри Дамер из США. В своей квартире он хранил части 15 человеческих трупов. Какие потребности удовлетворяются у этих людей с нарушенной психикой?»

Свен-Оке Кристианссон прибыл в Сэтерскую больницу 14 апреля 1994 года и немедленно взялся за тестирование функций памяти Томаса Квика.

Стюре Бергваль до сих пор вспоминает их первую встречу:

— Мне трудно было поверить, что этот маленький невзрачный человечек был доцентом психологии.

Невозможно было не заметить энтузиазма Кристианссона по поводу того, что его пригласили участвовать в следствии, где пригодятся его знания специалиста. Он не только занимался исследованием памяти, но и питал живейший интерес к тяжким насильственным преступлениям и серийным убийцам. Помимо своей работы по заданию правоохранительных органов, Кристианссон проводил в Сэтерской больнице много личного времени, беседуя с Томасом Квиком. Беседы эти продолжались обычно семь-восемь часов подряд, и собеседники глубоко анализировали различные аспекты поведения серийных убийц. В этих разговорах Кристианссон выступал как теоретик, а Квик — как практик, от которого ожидалось, что он в состоянии дать ответы на глубокомысленные вопросы доцента о странностях внутреннего мира серийных убийц.

— Свен-Оке Кристианссон был помешан на серийных убийцах и собирался написать книги о Томасе Квике и других серийных убийцах — книги во-о-от такой толщины, — рассказывает мне Стюре и показывает руками предполагаемый размер будущих книг. — В наших беседах любимым персонажем выступал Джеффри Дамер, серийный убийца, хранивший у себя в квартире отрубленные головы. Я помню, как Свен-Оке спрашивал меня, что ощущал Джеффри Дамер, когда расчленял своих жертв. И просил меня описать чувство поедания жертвы — чувственное, эротическое переживание. Свен-Оке считал, что Джеффри Дамер должен был испытывать чувственное переживание. А от меня требовалось его описать.

Стюре рассказал также, как Кристианссон проводил с ним всякие упражнения. Перед отъездом в Питео, где Квику предстояло показать следователям, как он убил Чарльза Зельмановица, Кристианссон вывел его на территорию больницы. В леске позади больничного музея он призвал Квика представить, что тот несет тело Чарльза Зельмановица, и «пройти на пробу» отрезок пути от лесной дороги до места обнаружения тела.

— Он просил меня запомнить мое душевное состояние. Мне следовало чувствовать, что я напряжен и возбужден, а также испытывать большую скорбь по поводу мертвого тела. И еще гнев. «Представь себе, что ты несешь тяжелое тело», — сказал он.

Пока Квик поднимался по склону, делая вид, что несет тело и переживает тяжелое горе, Кристианссон, по воспоминаниям Стюре, шел рядом с часами в руках и вслух считал шаги.

— Когда я сделал триста шагов, Свен-Оке сказал: «Ну вот мы и пришли!» Затем он спросил меня, не пробудились ли во мне новые воспоминания по поводу Чарльза Зельмановица. «О да, действительно!» — сказал я. Таким образом я давал ему подтверждение оправданности его теорий, — вспоминает Стюре Бергваль.

Из того же периода времени Стюре помнит поездку на машине по лесной дороге в сторону Бьернбу, в нескольких милях от Сэтера.

— Сеппо и я выехали на машине вместе с тремя санитарами. Мы осматривали несколько типов канав, пока ехали в машине до конца дороги. Там мы остановились на площадке для разворота.

Вскоре они обнаружили канаву, которая была очень широка и, видимо, соответствовала той, которая ожидала их в Питео. Стюре утверждает, что Пенттинен дал ему понять, какого рода это была канава, — не открытым текстом, а намеками.

— Именно в этом и заключается хитрость. Он сказал: «Возможно, канава выглядела так?» Тут я понял, что это именно такая канава. «Да, так она и выглядела», — ответил я.

Как прогулка «на пробу» по территории больницы, так и прием следователей, заключавшийся в том, чтобы вывезти Квика в лес и найти подходящую канаву, являются результатом новой идеи о «когнитивных методах допроса», которую продвигал Свен-Оке Кристианссон. Воссоздавая «внешнюю и внутреннюю среду», имевшую место при убийстве, предполагалось таким образом облегчить Квику процесс актуализации воспоминаний о преступлении. По мнению Кристианссона, наводящие вопросы в этой связи были вполне уместны.

Однако в тех конкретных случаях, о которых рассказывает Стюре, существовал такой очевидный риск передачи ему принципиально важной информации, что мне даже трудно поверить в то, что он говорит. Все это радикально противоречит общепринятой методике ведения допроса. Неужели все так и было?

Хотя сам я доверяю Стюре, но осознаю: я снова столкнулся со столь невероятными сведениями, что без доказательств они не имеют никакой ценности.

В субботу 20 августа 1994 года во второй половине дня специально заказанный частный самолет приземлился на аэродроме Питео. Пассажирами были Томас Квик, Биргитта Столе, Свен-Оке Кристианссон, следователи, а также санитары из Сэтерской клиники.

Больница Питео-Эльвдал предоставила в распоряжение следствия целое отделение. Не слишком комфортабельно, но все имели возможность разместиться в одном месте, где могла быть гарантирована безопасность как самого Квика, так и общественности. На следующее утро вся компания, к которой присоединились Кристер ван дер Кваст и судмедэксперт из Умео Андерс Эрикссон, отправилась в полицейское управление города Питео, где местный полицмейстер Харри Нюманн накрыл стол с кофе и булочками.

Вскоре Томас Квик уже сидел в гражданской полицейской машине с Кристианссоном, Столе, Пенттиненом и санитаром из Сэтера, которые все с нетерпением ожидали, как подозреваемый серийный убийца покажет им место, где он убил и спрятал Чарльза Зельмановица.

Различного рода документация об этой поездке показывает, что Квик понятия не имел, в какую сторону ехать.

— Как я уже говорил на допросах, я плохо ориентируюсь в сторонах света, — извиняется он.

Поскольку Сеппо Пенттинен дорогу знает, они не заблудились. Машина выезжает из центра по Тиммерледен, затем они проезжают несколько километров по Норра-Питхольмсвеген и оказываются за чертой города.

Хотя до места уже совсем недалеко, Квик все еще не может сориентироваться, так что Пенттинен ведет их дальше. Когда до места обнаружения тела остается 500 метров, Квик берет на себя инициативу и показывает дорогу.

— Сейчас мы находимся в той зоне, которая для нас интересна, — говорит Пенттинен Квику.

На том коротком участке, который остается проехать, встречается развилка, где Квик должен определить, куда им ехать. Он выбирает — влево. Машина проезжает еще два километра, и тут Пенттинен раскрывает, что направление выбрано ошибочно. Они возвращаются к развилке и пробуют следовать по правой дороге. Вскоре Квик замечает в лесу множество полицейских.

Автомобиль проезжает мимо, но когда еще через пару километров снова начинаются жилые постройки, Квик понимает, что заехали слишком далеко. Они снова разворачиваются, едут обратно и, миновав место обнаружения тела, припарковывают машину у развилки. Квик знает, что теперь он вблизи от места. Он говорит, что хочет идти пешком. После 15–20 метров по лесной дороге он останавливается.

— Как раз такие канавы мы высматривали, когда выезжали и проводили следственный эксперимент возле Сэтера, — говорит он.

Вот оно — доказательство того, что все происходило именно так, как рассказывал мне Стюре. Единственный случайный комментарий среди многочасовых хождений по лесу — совершенно непонятный для всех, кроме непосредственных участников событий, и потому его так легко пропустить.

Когда процессия подходит к канаве неподалеку от места обнаружения тела, Квик замечает, что многочисленные полицейские и эксперты-криминалисты, изучавшие место в последние недели, протоптали в лесу заметную тропинку.

— Думаю, нам надо сюда, — указывает Квик.

Пройдя пару шагов, он начинает сомневаться:

— Я не могу сам дойти до места.

Его ведут в глубь леса, и на видеопленке отчетливо слышно, как Квик произносит:

— Такое же расстояние, как та дорожка, по которой я на пробу проходил со Свеном-Оке. Триста шагов…

Когнитивные методы ведения допроса вновь дали желаемый эффект.

Квика поддерживает и ведет в глубь леса Сеппо Пенттинен. Когда необходимые триста шагов пройдены, искомое место находится в пределах видимости. Эксперты раскопали землю в поисках костей, которые растащили лисы и другие звери, и большая часть поверхности земли взрыхлена.

Пенттинен отмечает в своих записках: «Квику очень мешает, что земля обработана и что слой мха снят».

В ранних допросах Квик рассказывал, что сидел на камне или пне. Прибыв на место, он замечает неподалеку большой камень. Он пытается показать, как он сидел там после убийства Чарльза.

Он говорит, что не испытывал никаких проблем в темноте ноябрьской ночи — отлично видел и своего помощника, и Чарльза.

Все, кому когда-либо доводилось бывать ночью в лесу, сразу же осознают проблему. Человек, находящийся в лесу в провинции Норрботтен в ноябре в два часа ночи, не видит даже своей вытянутой руки. Квик же утверждает, что отметил особенности ландшафта и различал сосны и ели. Никто не ставит под сомнение, как такое возможно.

В соответствии с когнитивными методами ведения допроса Свена-Оке Кристианссона, полиция привезла на место куклу, которая должна представлять Чарльза Зельмановица. Пенттинен просит Квика положить куклу так, как он положил тело Чарльза.

На раскопанной земле видно, как лежало тело, непонятно только, в какую сторону была направлена голова. Вероятность правильно угадать у Квика — пятьдесят процентов. Кукла оказывается повернутой на 180 градусов.

Пенттинен переспрашивает, действительно ли тело лежало головой в эту сторону.

— Да, мне кажется, так. Мне кажется, так, — отвечает Квик.

Тут вмешивается Свен-Оке Кристианссон и показывает руками, чтобы облегчить Квику связь со своими чувственными переживаниями:

— А может быть, попробуем повернуть ее в эту сторону? Чтобы он постарался прочувствовать, как оно ощущается?

Однако Квик отказывается прикасаться к кукле, так что Пенттинену приходится самому повернуть ее в соответствии с предложением Кристианссона. В конце концов кукла оказывается в правильном положении.

— Не знаю, попадет ли это на пленку, но Томас активно кивает, — поясняет Пенттинен на камеру.

Андерс Эрикссон задает несколько вопросов по поводу расчленения, на которые Квик явно затрудняется ответить. Он не уверен, отрезал ли он одну руку, но если он и сделал это, то ему кажется, что рука осталась на месте.

— С кистями что-нибудь произошло? — спрашивает Пенттинен.

Но тут Квик отказывается участвовать в дальнейших действиях:

— Не могу, нет сил. Больше не могу.

Квик неудержимо рыдает, всхлипывает, трясется всем телом.

— Мне надо принять еще таблетку ксанора, мне плевать, что я превышаю дозу…

— Да! — звучат несколько голосов сразу.

— Он ведь давно не принимал, — говорит Биргитта Столе.

Санитар из Сэтера подходит с баночкой таблеток, и Квик получает то, что хочет. В лесу начинает смеркаться, и Квик заунывно плачет. Постепенно его плач переходит в странные гортанные звуки, напоминающие мычание.

Когда жалостливый плач Квика затих, компания покидает лес с чувством величайшего триумфа. Харри Нюманн заботливо забронировал места в «Пальтерии» в Эрьебюн — единственном ресторане мира, где подают пальт.[34] Стюре Бергваль вспоминает посещение ресторана со смешанными чувствами.

— Все были такие довольные и радостные! А больше всех радовался Сеппо Пенттинен. На стол подавали пальт всевозможных сортов, и мы объедались в обстановке всеобщего веселья. Отмечали удачный выезд убийцы на место преступления — дикое и жутковатое чувство…

Кристер ван дер Кваст был в восторге и по возвращении составил благодарственное письмо полиции Питео:

«Хочу выразить горячую благодарность за выдающуюся помощь, оказанную полицией Питео под руководством комиссара Харри Нюманна в связи с вывозом Томаса Квика на место преступления в Питео 21 августа, и особенно за организацию мероприятия, завершающего следственный эксперимент».

Чудовищное шоу

В то лето в отчетах средств массовой информации о Томасе Квике все более явно обретал очертания архетип серийного убийцы как рожденного творить зло.

Новоиспеченные знатоки вопроса уверенно высказывались в пользу того, что он убил тех пятерых мальчиков, на которых указал. Профессор судебной психиатрии Ларс Лидберг, приглашенный в качестве эксперта прокурором ван дер Квастом, самостоятельно вынес вердикт о виновности в деле, касающемся убийства Зельмановица, еще до суда.

— Мое мнение — Томас Квик виновен в тех убийствах мальчиков, в которых он признался. Ничто не указывает на то, что он сочиняет, преувеличивает, пытается придать себе значимости или произвести впечатление, рассказывая о том, что с ним случилось, — заявил Лидберг газете «Экспрессен» 3 ноября 1994 года.

Разумеется, серийный убийца типа Томаса Квика должен сидеть за семью замками, но просто запереть его, по мнению Лидберга, недостаточно.

— Если он добровольно не согласится на кастрацию, есть возможность ввести ему инъекцию принудительно.

Нет слишком сурового наказания, нет слишком далеко идущих мер безопасности, когда речь идет о серийном убийце Томасе Квике.

— Такие становятся с годами все хуже и хуже, они не могут бросить свое занятие, — пояснил ван дер Кваст в своем интервью «Экспрессен» 18 октября 1994 года.

Карточка Томаса Квика за этот период отличается немногословностью, однако отражает тот факт, что употребление бензодиазепинов постоянно растет, и записи показывают мгновенные зарисовки лечения, которое все больше выходит из-под контроля.

«2 мая 1994

Сегодня во второй половине дня у Томаса случился сильнейший приступ страха, он прибежал к сотрудникам отделения с криком: „Я схожу с ума, помогите мне!“ Ему дают таблетку ксанора и отводят в музыкальный зал, где он лежит на полу и кричит, время от времени его приходится держать. Через 45 минут приступ проходит».

«6 июня 1994

В связи с терапевтической беседой у Томаса мощный приступ страха. Некоторое время мы держим его, он принимает одну таблетку ксанора. Когда приступ проходит, беседа продолжается. Около 13 часов у Томаса новый приступ: мы находим его в комнате для проведения психотерапии. Он сорвал с себя одежду и сильно мучается страхами. Мы принимаем решение наложить на него пояс».

Раз за разом приходится вызывать санитаров. Те дают Квику таблетку и держат его, чтобы он не нанес себе травмы во время терапевтических бесед. Записи в карточке по поводу пациента, которому нужны большие дозы наркотика и которого приходится укладывать, пристегивая поясом, для читателя более поздних времен представляются совершеннейшей врачебной неудачей. Однако это слишком поспешный вывод. Реакции Квика на психотерапию Биргитты Столе воспринимались как прямое доказательство успешности лечения. Его острые приступы страха считались логическим последствием того, что он регрессировал во время попыток восстановления прошлого. Столе отметила в карточке:

«Регрессия означает, что пациент устанавливает контакт, во-первых, с травматическими событиями раннего детства, во-вторых, с воплощениями этих воспоминаний во взрослой жизни пациента через те акты насилия и убийства, о которых он рассказывает во время следствия».

Перед судебным заседанием по поводу убийства Чарльза Зельмановица адвокат Гуннар Лундгрен написал письмо суду, поясняя психологические и медицинские особенности своего клиента:

«Когда ему напоминают о драматических событиях и отвратительных подробностях данного дела или просят о них рассказать, есть риск, что у него возникнут такие приступы страха, что ему придется предоставить несколько перерывов. Помимо того, что у него начинаются судороги, ему к тому же трудно говорить. Однако это состояние быстро снимается за счет отдыха в спокойной обстановке и нескольких таблеток».

Многое было поставлено на карту, ибо оправдательный приговор, скорее всего, означал бы окончание следствия по делу Томаса Квика. Многочисленные представители общественности собрались, чтобы собственными глазами увидеть чудовище и собственными ушами услышать о его злодеяниях.

Когда 1 ноября публику впустили в зал суда, их встретило жуткое зрелище, которое не разочаровало самых завзятых любителей сенсаций. Кристер ван дер Кваст установил посреди зала столик, который должен был находиться перед носом членов суда, сторон процесса и публики в течение всего заседания. На столике лежали пила, кусок полуистлевшей кожаной куртки и сильно обезображенный ботинок марки «Playboy».

Мать Чарльза Зельмановица Инга и его младший брат Фредерик с содроганием прошли мимо стола, отведя взгляд, однако успели узнать ботинок Чарльза и часть куртки, которая была на нем в день исчезновения семнадцатью годами ранее. Но пила…

В течение всего процесса эти предметы являлись ужасным и конкретным напоминанием, о чем идет речь в данном деле, однако в качестве улик они производили убогое впечатление.

Пила, правда, была обнаружена в нескольких сотнях метров от останков Чарльза, однако судебно-медицинская экспертиза не смогла найти на костях следов пилы. Квик не утверждал, что оставил пилу в лесу. То же касалось и фрагмента кожаной куртки, которая скорее указывала на то, что Томас Квик, несмотря на бесчисленные допросы, так и не смог точно назвать, какая же верхняя одежда была на Чарльзе. Ботинок марки «Playboy» на столе у прокурора также оставался труднообъяснимым. Квик раз за разом утверждал на допросах, что на Чарльзе были футбольные бутсы.

Однако в судьбоносной кунсткамере Кристера ван дер Кваста отсутствовал один предмет, который являл бы собой мощную улику против Квика, который неоднократно упоминал, что на Чарльзе был толстый кожаный ремень с большой круглой металлической пряжкой. Фредерика, младшего брата Чарльза, вызвали в суд, чтобы он рассказал о ремне. В решении суда сказано:

«Фредерик Зельмановиц говорит, что не может с точностью утверждать, был ли у Чарльза такой ремень, о котором идет речь. Однако он отчетливо помнит, что у него самого был такой ремень в то время, когда исчез брат».

В заключении суд констатировал, что «братья могли одалживать ремень друг другу».

Если Квик говорил правду, ремень должны были бы найти возле останков Чарльза. Эксперты скрупулезнейшим образом обыскали лес в окрестностях Питео при помощи металлодетектора. Удалось обнаружить и кнопки, и даже заклепки от истлевших джинсов, но ремень так и не был найден.

Поэтому на столе прокурора пояс отсутствовал, зато его с успехом заменяли три других предмета.

Среди всего, что происходило во время судебного процесса, было одно событие, которое произвело неизгладимое впечатление на всех присутствующих: показ видеозаписи реконструкции в лесу.

Пелле Тагессон, репортер по делу Квика из газеты «Экспрессен», до сих пор помнит свои впечатления тех дней:

— Я впервые познакомился с Квиком во время суда, и мне он показался самым обычным парнем. Затем я увидел запись реконструкции. Я был потрясен! Помню, мне потом было неприятно думать о том, что я пожимал ему руку.

Несмотря на некоторые неясности в деле, Пелле Тагессон совершенно уверился в вине Квика, когда прокурор показал видео с гортанным мычанием во время реконструкции. Все сомнения как рукой сняло:

— То, что происходило во время реконструкции, сыграть невозможно.

Перед заседанием Кристер ван дер Кваст написал письмо в суд и потребовал, чтобы суд привлек психологическую экспертизу. Он порекомендовал также членам суда обратиться к Свену-Оке Кристианссону.

Поскольку Кристианссон давно был привлечен к следствию по заданию прокурора, казалось совершенно неуместным, чтобы не сказать — невероятным, чтобы Свен-Оке принял предложение суда вынести экспертную оценку результатам своей собственной работы. Однако это не помешало ему сказать «да».

Кристианссон написал для суда два экспертных заключения, одно — «по поводу психологических оснований в высказываниях Томаса Квика».

«В отношении того, что злоумышленник помнит, я сосредоточил свои усилия на стереотипах поведения и воспоминаниях серийного убийцы, а также на факторах, создающих условия для такого рода преступлений».

Сама формулировка показывает, что в его глазах Квик является серийным убийцей. Еще до суда Свен-Оке официально назвал его серийным убийцей и каннибалом.

— Поведенческие стереотипы примитивны. Когда он действует, на самом деле действует ребенок в нем. А когда он поедает части трупов, им может руководить иллюзия, что жертвы хранятся внутри него, что ребенок живет дальше в его теле, — пояснил Кристианссон в интервью «Экспрессен» в первый день судебного разбирательства.

Кажется, все на минуточку забыли, что Томас Квик на тот момент еще не был осужден ни за одно убийство.

Профессор Ларс Лидберг в своем выступлении в суде четко выразился по вопросу о виновности и причинно-следственных связях в поведении серийного убийцы.

— В деле Квика наиболее весомо то, что сам Квик подвергался насилию со стороны отца и матери, и в его сознании возникла связь между сексуальностью и агрессией.

Лидберг не уточняет, откуда он может знать, что подсудимый действительно подвергался насилию и сексуальным посягательствам со стороны родителей, — это просто отправная точка научных рассуждений профессора.

Навязчивая склонность Квика к убиванию также хорошо соответствует тому, что «Квик прячет части тела убитых им людей и сохраняет эти части как своеобразные талисманы», — считает Лидберг.

Поскольку Квик уже признался в убийстве Чарльза Зельмановица, вопрос, по которому должен был принять решение суд, — является его признание истинным или ложным.

В своем выступлении в качестве свидетеля Свен-Оке Кристианссон очень кстати рассказал о том, какие существуют типы ложных признаний, закончив заключением:

— В случае с Квиком все это не подходит.

Когда настала очередь Квика выступать, защита потребовала заседания при закрытых дверях, и это требование было удовлетворено. Когда публика покинула зал, Квик заявил суду, что ничего не читал об исчезновении Чарльза Зельмановица.

Это было важное сообщение. К сожалению, оно не соответствовало действительности. Квик не только признался в убийстве после того, как прочел в газете о находке останков Чарльза, — поскольку на него в тот момент не были наложены никакие ограничения, — он продолжал следить за репортажами в газетах. В рукописи книги Маргит Нурель и Биргитты Столе о Квике я к тому же нашел пассаж, обнаруживающий, что позднее он нашел для себя еще более исчерпывающий источник информации. Психотерапевты цитируют Квика:

«Когда я прочел материалы следствия, я увидел, впервые почувствовал всю жизнь Чарльза. Он был не просто некто, кого я убил, — теперь он с особой силой стал личностью, человеком по имени Чарльз, у которого я отнял жизнь».

Таким образом, явившись на процесс в Питео, Квик уже успел проштудировать все материалы следствия, включая технические исследования и объемистые протоколы допросов. Все это вместе дало Квику образ «человека по имени Чарльз». В карточке я также нахожу запись о том, что Томас Квик «в течение всей осени читал материалы следствия о Чарльзе З.».

Поэтому ничего удивительного, что в суде за закрытыми дверями Квик сумел правильно назвать многие детали.

Но все же как Квика могли осудить за убийство, если практически все, что он рассказал на допросах, было неверно? Почему в решении суда не сказано, что Квик сам оказался не в состоянии найти дорогу к месту обнаружения тела?

Ответ прост. Члены суда пребывали в полном неведении по поводу того, что происходило во время следствия. Они не прочли ни единого протокола допроса Томаса Квика.

То, что суд не читает материалы следствия, полностью соответствует одному из краеугольных камней шведского судопроизводства, так называемому «принципу непосредственности», обозначенному в главе 2 § 17 Процессуального закона. Согласно этому принципу члены суда могут принимать во внимание только то, что они непосредственно наблюдают во время процесса.

Адвокат Гуннар Лундгрен мог — и многие сказали бы, что он должен был, — сослаться на некоторые протоколы допросов Томаса Квика. Он мог прочесть выдержки из протоколов и показать, что в начале следствия Квик ничего не знал о Чарльзе Зельмановице и местечке Норра Питхольмен. Он мог проинформировать суд, что Квик давал противоречивые сведения и что ему в большом количестве задавались наводящие вопросы.

Однако Лундгрен не высказал ничего подобного. Он просто-напросто счел, что суд должен осудить Квика за убийство, о чем и сообщил в своем выступлении в суде.

То, за что потом критиковали процесс судебный психолог Нильс Виклунд и комиссар Ян Ульссон, — а именно полный отход от состязательности сторон, — было заложено с самого первого суда по делу Квика.

Процесс, касающийся убийства Чарльза Зельмановица, стал единственным для Лундгрена, где он выступал в качестве защитника Квика. Позднее он давал интервью, объясняя свою позицию по отношению к роли адвоката в подобных делах, когда защита все время придерживается той же линии, что и обвинение.

Репортер «Афтонбладет» спросил Лундгрена, не помог ли он своему клиенту «сесть за максимальное число преступлений». Лундгрен согласился с этим описанием:

— Да. Он хотел признаться в том, что сделал, а мой долг заключался в том, чтобы помочь ему в этом.

В суде города Питео все выступали единым фронтом: прокурор, следователи, адвокат, подсудимый, психотерапевты, врачи, эксперты и журналисты. Все тянули в одну сторону — так разве могло дело закончиться как-то иначе?

16 ноября 1994 года суд первой инстанции записал в своем решении:

«Квик признался в преступлении, и его признание подтверждается сообщенными им сведениями. Между тем каких-либо улик, доказывающих участие Квика в преступлении, представлено не было».

Это последнее обстоятельство, конечно, являлось слабой стороной обвинения, как и то, что ни один из свидетелей не видел Квика в Питео в период, когда было совершено убийство. Однако это уравновешивалось, по мнению суда, другими обстоятельствами:

«Сведения Квика о том, какие части тела он забрал с собой с места преступления, соответствуют находкам таким образом, что эти части тела отсутствуют на месте обнаружения тела. Это обстоятельство является весомым доказательством правильности сведений, данных Квиком».

Эксперты, обследовавшие место обнаружения тела и сами останки, записали в своем экспертном заключении, что никаких признаков совершения преступления обнаружено не было, тем более признаков расчленения тела. Они заметили, что кости Чарльза были перемещены в направлении лисьих нор, расположенных к югу от места обнаружения тела. Таким образом, тот факт, что некоторые кости не были найдены, ни в коей мере не является доказательством того, что тело подверглось расчленению.

Однако мнение экспертов учтено не было, напротив, отсутствующие кости оказались восприняты как «весомое доказательство» вины Квика.

После своего выступления в суде Квик вернулся в Сэтерскую больницу, где и получил решение суда, высланное по факсу на больничный пост. Он с нетерпением перелистал страницы, добравшись до конца, где и прочел самое главное:

«При оценке всех факторов суд считает неоспоримым, что Квик совершил то преступление, которое вменяется ему в вину. Обстоятельства преступления таковы, что преступление квалифицируется как убийство».

В отсутствие улик оценки психологов и психиатров имели большое значение для исхода процесса. Профессор Лидберг не усомнился в своем значении для исхода дела, о чем заявил в интервью газете «Афтонбладет» от 15 апреля 1997 года:

— Томаса Квика осудили в Питео на основании моих доказательств. Я совершенно уверен, что он виновен в данном случае. Таково и мнение суда.

Вывод Лидберга касательно того, что он единолично определил исход судебного разбирательства, — скорее всего, явная переоценка собственной значимости, но совершенно ясно, что этот процесс стал большим успехом для него и Кристианссона.

Кристер ван дер Кваст был очень обеспокоен тем, что крайне тяжело оказалось добыть хоть какие-нибудь доказательства тех убийств, в которых признался Квик. Поэтому теперь у него были все основания испытывать удовлетворение.

— После решения суда я получил подтверждение тому, что следствие можно проводить так, как это было сделано в данном случае. Признания, следственных экспериментов и составления психологического портрета преступника достаточно для приговора суда, даже несмотря на отсутствие традиционных улик.

Будущее показало, что оценка ван дер Кваста более чем верна. Тот факт, что «традиционные» улики и доказательства больше не нужны, вскоре обеспокоил многих, но со свежим решением суда в руках ван дер Кваст был преисполнен светлых надежд.

— Я рассчитываю, что это окажет положительное влияние на дальнейшее следствие, — заявил он.

Ночные сомнения

«Что бы вы подумали обо мне, если бы узнали, что я совершил нечто по-настоящему тяжкое?»

Именно с этой реплики все и началось — во время похода на пляж с молодой сотрудницей 36-го отделения в июне 1992 года.

Тогда Квика еще звали Стюре Бергваль, и он считался настолько безопасным, что его готовили к возвращению в общество, в собственную квартирку в Хедемуре. Загадочный и предвещающий беду вопрос пробудил обоснованную тревогу среди ответственных лиц Сэтерской больницы, и вскоре Квик признался в своем первом убийстве и намекнул еще на парочку.

То, что невиновные сознаются в преступлениях, случается не так уж редко — в особенности среди пациентов психиатрических клиник. Но чтобы настоящий серийный убийца, ранее не подозревавшийся ни в одном преступлении, стал признаваться в целом ряде убийств — это, по словам исследователей, случай уникальный. Такого просто-напросто никогда не случалось.

Составление психологического портрета преступника — одно из немногочисленных средств в поиске серийного убийцы. Однако на тот момент, когда Квик начал делать свои признания, шведская полиция не располагала особо глубокими познаниями в этом вопросе.

Однако во время погони за «лазерным убийцей» психиатр Ульф Осгорд, рано заинтересовавшийся составлением психологического портрета, начал сотрудничать с комиссаром криминальной полиции Яном Ульссоном, который тогда был заместителем начальника технического отдела стокгольмской полиции.

Их психологический портрет «лазерного убийцы» стал первым в истории криминалистики Швеции. Психологический портрет не имел решающего значения для задержания преступника, которого вычислили кропотливыми методами традиционной полицейской работы. Однако психологический портрет Ульфа Осгорда и Яна Ульссона был воспринят как большой успех, поскольку задним числом «на 75 процентов совпадал» с Йоном Аусониусом. Аналитическая работа полиции стала входить в моду, и понятие психологического портрета пришло, чтобы остаться.

Осенью 1994 года в числе прочих многочисленных журналистов Сэтерскую больницу посетил репортер криминальной хроники «Афтонбладет» Леннарт Хорд. В разгар интервью он задал странный вопрос:

— Ведется ли какое-либо расследование по поводу твоего участия в двойном убийстве в шведских горах?

Очевидно было, что он намекает на убийство супругов Стегехюз, и Квик коротко ответил:

— Нет, об этом мы не говорили.

После судебного процесса по делу об убийстве Чарльза Зельмановица возникла большая тревога, что Томас Квик замолчит. Биргитта Столе подчеркивала, насколько необходимо, чтобы он продолжил «свое важное дело», а ее консультант Маргит Нурель писала письма Квику, призывая его: «Ты должен пойти дальше, Стюре!»

Ситуация сложилась непростая.

Из пяти убийств мальчиков, в которых признался Квик, его осудили за одно. По двум из них — убийство Томаса Блумгрена и Альвара Ларссона — уже вышел срок давности, а следствие по делу Юхана Асплунда и Улле Хёгбума зашло в тупик. Так что каким образом Квик мог «идти дальше» в своих рассказах?

Вопрос Леннарта Хорда об Аккаяуре застрял в голове у Квика, и 21 ноября 1994 года он позвонил Сеппо Пенттинену и рассказал, что вопрос был поднят в интервью.

— Я долго размышлял об этом, — сказал Квик. — Наверное, было бы хорошо, если бы меня допросили по поводу этого убийства.

Пенттинен спросил, почему, на его взгляд, это было бы хорошо.

— Ну, я знаю, что находился в тех краях примерно в то время, когда произошло убийство.

Но на этом все и застопорилось.

— Сейчас я не в состоянии дальше развивать эту мысль, — заявил он.

Хотя заявление о том, что убийца мальчиков Квик напал на супружескую пару тридцати с лишним лет, противоречило всякой логике поведения серийного убийцы, Пенттинен проинформировал на следующий день Кристера ван дер Кваста, который на всякий случай связался с Национальным управлением криминальной полиции. Там ему ответили, что расследование по двойному убийству возле Аккаяуре уже ведется. У них был и свой потенциальный исполнитель преступления — пятидесятидвухлетний Йонни Фаребринк, уроженец Йоккмокка, наркоман и рецидивист, находившийся в тот момент в тюрьме «Халь», где отбывал десятилетний срок за убийство. Национальное управление не успело обнаружить никаких сведений, свидетельствующих о его соучастии в убийстве супругов Стегехюз, и даже не собралось пока его допросить.

Кристер ван дер Кваст осознал, что существует риск возникновения двух конкурирующих расследований с двумя разными кандидатами на звание убийцы. Трудно понять, что он подумал, но он внезапно сделал ход конем, выдвинув предположение, что Квик и Фаребринк убили супругов совместно.

Проверка по полицейскому реестру показала, что Йонни получил при рождении имя Йонни Ларссон-Ауна, хотя ныне выступал под именем Йонни Фаребринк. Так что ван дер Кваст позвонил Пенттинену и велел ему спросить Томаса Квика, знает ли он некоего Йонни Ларссона-Ауну. Или Фаребринка.

На следующий день Пенттинен прибывает в Сэтерскую больницу, чтобы провести первый допрос по поводу убийства близ Аккаяуре — в присутствии адвоката Гуннара Линдгрена. Теперь, после приговора суда в Питео, Пенттинен возвысился до звания инспектора криминальной полиции — все допросы и документы, в которых он теперь упоминается, украшены этим титулом, все честь по чести. Пока Сеппо был младшим инспектором, он и его начальник Кристер ван дер Кваст почему-то пренебрегали условностями — он скромно назывался «следователь, проводивший допрос».

— Итак, Томас, я подумал, что ты мог бы назвать центральные моменты этого события, не отвлекаясь на периферические. Начни свой рассказ с того времени, где у тебя есть отчетливые воспоминания по поводу самого деяния, — предлагает Пенттинен.

— Хм, — отвечает Квик.

— Ты не мог бы развить свою мысль?

Трое мужчин долго сидят в молчании в музыкальном зале 36-го отделения.

— Это… было сурово, — говорит Квик.

На этом дело стопорится, рассказ дальше не идет.

— А какой был вопрос? — спрашивает Квик.

— Я не хочу ни к чему подводить тебя, — поясняет Пенттинен и просит Квика рассказать то, что первое приходит ему на ум.

Снова долгая пауза.

— Ну, тогда, пожалуй, нож.

— Что ты помнишь о нем?

— Его размер.

— Так-так.

Квик закашливается.

— Постарайся описать его.

Они сходятся на том, что Квик нарисует нож по памяти.

Нож на рисунке впечатляет — его длина тридцать пять сантиметров. Лезвие слегка закруглено, как у сабли, а задняя сторона вырезана так, что острие образует взлетающий изгиб.

Квик пишет «лезвие» над тем, где у ножа обычно находится обух. На изогнутой стороне ножа, которая обычно заточена, Квик отмечает — «тупая сторона».

Сеппо Пенттинен говорит, что не понимает, почему нож заточен таким образом. Видимо, он знает, что такого ножа, как нарисовал Квик, в природе никогда не существовало, и просит Квика подумать о том, как выглядит охотничий нож «Муракнив».[35] Он рисует собственное изображение ножа и показывает, которая сторона лезвия заточена, а которая является плоской «спинкой».

Однако это не помогает, Квик стоит на своем и утверждает, что именно такая заточка отличает его нож от обычного охотничьего ножа «Муракнив».

Пенттинен продолжает подвергать сомнению конструкцию ножа. Он спрашивает Квика, не мог ли тот нарисовать нож «в зеркальном отображении».

В конце концов Квик соглашается с тем, что Пенттинен ставит знак вопроса над его обозначениями на рисунке по поводу того, какая сторона у ножа «тупая».

Из данных судебно-медицинской экспертизы Пенттинену известно, что тот нож с широким лезвием, который нарисовал Квик, очень плохо согласуется с повреждениями у жертв.

— У тебя не было с собой никакого другого оружия?

— Не-а.

— Можешь описать, как все это происходило?

— Ну, это были сильные удары. Удары ножом. Не какие-нибудь уколы, а удары.

— Да, ты показываешь, как ты наносишь удары сверху.

— Сверху. Хм.

Допрос продолжается довольно долго, но Пенттинену так и не удается выудить из Квика никаких данных об убийстве — кроме злополучного ножа.

— Какие природные условия наблюдались в том месте, о котором ты сейчас рассказываешь?

— Там было много комаров.

— Комаров?

— Да, много комаров.

Квик рассказывает, что место, где стояла палатка, располагалось у лесного озера.

— Да, что там была палатка — об этом нам обоим известно, — уточняет Пенттинен.

— Да.

— Об этом ты в любом случае мог прочесть в газетах.

— Да.

— Где находятся эти люди, когда ты делаешь это?

— Ну, они в палатке. Э-э… кроме… э-э-э… часть одного… тело одного из них поначалу находится снаружи.

— Полностью?

— Нет. Да.

— Ты показываешь только корпус.

— Да.

По словам Квика, женщина пыталась сбежать из палатки, но он ударил ее ножом и заставил вернуться на место.

Томас Квик делает новый рисунок — на этот раз палатки. Если смотреть со стороны входа, то он расположил женщину слева, а мужчину справа.

Данные Квика по каждому пункту принципиально отличались от известных полиции фактов. Мужчина лежал справа, женщина слева, и вход был закрыт на «молнию». Янни Стегехюз находилась в спальном мешке — не похоже было, чтобы она успела побывать за пределами палатки.

Сеппо продолжает допрос:

— Как получилось, что ты оказался там?

— Я был там и… Я был там. Я приехал не на машине в этот… в этот…

— Так-так. А как же ты добрался туда?

— На велосипеде.

— Ты приехал туда на велосипеде???

— Да.

— Ты был там один?

— Да.

Квик утверждает, что он приехал в Йоккмокк из Фалуна накануне, а затем преодолел оставшиеся восемь миль до Аккаяуре на велосипеде.

— Велосипед был краденый.

— Так-так. А что это был за велосипед?

— Э-э… это был такой… э-э-э… такой… мужской велосипед с тремя передачами э-э-э… который… э-э… у которого две верхние передачи работали как-то… перескакивали сами собой…

Квик украл велосипед возле Музея саамской культуры в Йоккмокке и отправился сперва в продуктовый магазин, где купил лимонад, а затем выехал в сторону Аккаяуре. Он не смог привести никаких причин, зачем он туда отправился, не было у него и конкретной цели.

— У тебя была с собой сумка?

— Да, у меня были с собой чистые трусы и носки, чтобы переодеться… да, была.

Квик останавливался у дороги и спал на улице, под открытым небом, по пути к Аккаяуре.

— Какая была погода? — интересуется Пенттинен.

— Хорошая.

Позднее в течение того же допроса они снова возвращаются к теме погоды, которую Квик описывает как переменную облачность. Это неприятное сообщение. Общеизвестно, что в тот вечер моросил дождь, ночью перешедший в ливень.

Сеппо знает, что убийца украл из палатки сумку и транзистор, поэтому он спрашивает:

— У тебя были потребности в чем-то, что вынудило тебя взять что-либо из палатки?

— Не-а.

— Ты опускаешь глаза, когда я спрашиваю, — пытается Пенттинен вывести собеседника на чистую воду, однако ему не удается убедить Квика признаться, что он украл что-то из палатки.

Пенттинен: Давай все же вернемся к самому… самому событию, немного затронем его… э-э-э… эти удары, которые ты наносишь…

ТК: Угу.

Пенттинен: Ты говоришь, что их было десять-двенадцать. Насколько точна твоя оценка и насколько ты в ней уверен? Не мог бы ты…

ТК: Их было много… э-э-э… это имелось в виду.

Пенттинен: Ты не мог бы уточнить верхнюю и нижнюю границу, хотя бы примерно, чтобы было более точно, чем просто «много»?

ТК: Э-э-э…

Пенттинен: [не слышно].

ТК: Больше десяти.

Пенттинен: Угу.

ТК: Мы могли бы сформулировать это так — не менее десяти.

В том, что касается количества ударов, Квик не только отвечает неуверенно, он еще и очень далек от правильного ответа. Супругам Стегехюз было нанесено более пятидесяти ударов, некоторые из которых сами по себе являлись смертельными.

Во время всей беседы Пенттинен вынашивал вопрос, который ему поручено задать Кристером ван дер Квастом. Вопрос звучит как гром среди ясного неба после краткого пересказа того, что изложил Квик.

Пенттинен: Стало быть, если я правильно тебя понял, ты приехал в Йоккмокк на поезде? Ты украл велосипед и в тот же день, когда ты его украл, отправился на нем в ту местность, о которой мы говорили…

ТК: Угу.

Пенттинен: Переночевал в… И поспал где-то пару часиков.

ТК: Да, именно.

Пенттинен: А вечером произошло все это.

ТК: Да.

Пенттинен: А после того ты тут же покинул место происшествия и поехал на велосипеде обратно в Йоккмокк…

ТК: И потом я еду обратно.

Пенттинен: В Фалун?

ТК: Да. Долгая поездка.

Пенттинен: Угу. Ты знаешь человека по имени Йонни Ларссон?

Квика вопрос застает врасплох. Он понимает, что существуют какие-то обстоятельства, связанные с убийством возле Аккаяуре, которые ему неизвестны.

— Не то чтобы совсем неизвестное имя, — уклончиво отвечает Квик.

— Мы говорим о двойной фамилии, Йонни Ларссон-Ауна.

— Угу.

— Ты его знаешь?

— У меня возникают ассоциации с одной личностью, но мне кажется, что они неправильные…

— Его еще могут звать Фаребринк.

Квик тяжело вздыхает, но, как он ни ломает голову, все же не может догадаться, какую роль играет во всей этой истории Йонни.

Пенттинен снова спрашивает:

— Ты знаешь, кто это?

— Нет, — отвечает Квик.

Субботним вечером 9 декабря 1994 года Томас Квик сидел за письменным столом и пытался выяснить, что за человек Йонни и какую роль он сыграл в событиях возле Аккаяуре. Квик часто записывал воспоминания и истории, которые потом передавал Биргитте Столе или Сеппо Пенттинену и которые они потом использовали в психотерапии и на допросах. Теперь он написал следующее:

«9/12 1994

Еще слова.

Я был в Норрботтене. В убийстве в палатке принимал участие темноволосый мужчина из местных, сантиметров на 15–20 выше меня и с явными алкогольными проблемами. Я был трезв, он — пьян. Мы с ним встречались раньше, но я не могу вспомнить, где, когда и в какой связи.

Я воспринимал его как тяжелого параноика. Он был примерно на десять лет старше меня. Имел очень помятый вид.

Палатка была совсем небольшая, низкая. Если я правильно помню, вблизи палатки находилась маленькая машина — „Рено“ или „Пежо“. Во всяком случае, какая-то маленькая машинка. Насколько я помню, мой спутник имел ранее какой-то спор с голландцем. Сам я не перемолвился с ними ни словом.

После убийства мой спутник пытался уговорить меня выпить. Я отказался».

Улегшись в постель, Квик погасил свет и заснул. Однако сон оказался недолгим.

— Микаэль! Микаэль!

Звук из комнаты Томаса Квика заставил санитара Микаэля покинуть кресло в комнате дневного пребывания. Квик сидел на кровати с полиэтиленовым пакетом на голове. Ремень, прикрепленный к изголовью кровати, он надел себе на шею и повис на нем.

Микаэль подбежал к Томасу, расстегнул ремень и сорвал с его головы пакет.

Квик безвольно соскользнул вниз и долго сидел, сгорбившись, на кровати. Он провел рукой по шее и затылку, где еще не прошла боль.

— Послушай, Томас, — пытался поговорить с ним Микаэль, — почему? Почему ты пытался покончить с собой?

Микаэль пытался встретиться с Квиком глазами, но никакой реакции добиться не мог. Наконец ему все же удалось убедить пациента одеться, предложив ему выкурить по сигарете в курилке.

После полутора сигарет Квик произнес шепотом:

— Я решился. Я собирался добыть материал. Материал для следствия и для терапии…

Он долго курил с закрытыми глазами, обдумывая свои слова, прежде чем продолжить:

— Я это сделал, у меня получилось. Но теперь я осознал, что это невозможно. Я не выдержу…

Они долго сидели вместе в курилке, потом Микаэль пошел и позвонил Столе. Квик беседовал с ней около часу. После разговора он смог вернуться в свою комнату, где его осмотрел на предмет полученных повреждений дежурный врач. Затем он снова лег в постель.

На следующий день Квик вообще не вставал с постели, за ним было установлено круглосуточное наблюдение из-за риска суицида.

Микаэль записал в карточку:

«Этот нажим вызвал в памяти материал, относящийся к следствию, который оказался для него слишком тяжелым, и он не в состоянии справиться со всем этим. Единственный путь, который он видел, чтобы избежать этих чувств и мыслей, — покончить с собой. В настоящее время находится в психотическом состоянии».

Однако расследование продолжалось в обычном порядке, и два дня спустя Сеппо Пенттинен приехал для новых допросов.

Когда 12 декабря 1994 года Сеппо Пенттинен проводил второй допрос по поводу Аккаяуре, Томас Квик представил совершенно новую версию произошедшего. Долгая поездка на велосипеде из Йоккмокка до Аккаяуре уже не существовала, зато теперь он знал, что Йонни Ларссон-Ауна был соучастником убийства и что они добрались из Йоккмока до Аккаяуре в пикапе марки «Фольксваген», принадлежавшем Йонни.

Самым удивительным было то, что Квик, несмотря на обилие специфических деталей, не знал точно, участвовал он в убийстве или нет. И похоже было, что Пенттинен разделяет его сомнения.

Пенттинен: Ты полностью уверен, что ты это сделал?

ТК: Не-е-ет.

Пенттинен: А что именно вызывает у тебя сомнения?

ТК (вздыхает): Э-э… что вызывает сомнения? Т-то, что… э-э… отчасти… э-э… ну, сам характер насилия… в первую очередь…

Пенттинен: А есть ли что-то еще, что вызывает у тебя удивление?

ТК: Да. Там была женщина.

То, что Томас Квик убил женщину, означало принципиальное отклонение от его специализации как убийцы мальчиков. Но в палатке оказалась женщина, и как бы ни сомневался Квик, он продолжал излагать свои воспоминания.

В начале нападения женщина пыталась выбраться из палатки, рассказывал Квик. Он видел ее наполовину снаружи, верхняя часть ее тела была обнажена. Он описал ее длинные темные волосы.

В своей истории Квик опять попал пальцем в небо. Волосы у Янни были пепельные и длиной пять сантиметров, за пределы палатки она не выбиралась и была полностью одета.

Пенттинен попросил Квика начертить схему места, где стояла палатка. Он нарисовал палатку ближе к озеру, а машину — вдалеке от него. На самом деле все было наоборот.

На следующем допросе Томас Квик, Биргитта Столе и Сеппо Пенттинен сидят и беседуют — судя по всему, позабыв о том, что разговор записывается на пленку и превратится потом в протокол допроса.

— Я ведь тогда позвонил тебе и сказал, что это неубедительно, — говорит Пенттинен Квику.

Получается, что следователь позвонил подозреваемому и сообщил, что некоторые его данные ошибочны. По словам Стюре Бергваля, такого рода неформальные контакты постоянно имели место во время следствия, однако это один из тех немногих случаев, когда я натыкаюсь на несомненное доказательство их наличия и значимости.

В материалах предварительного следствия я разыскиваю записи Пенттинена по поводу того телефонного разговора. Если верить им, то Квик по телефону сообщил, что во время допроса дал неверные сведения по трем пунктам: что женщина была обнажена выше пояса, что вокруг палатки были натянуты бельевые веревки и что палатка была желтая. Пенттинен записывает, что Квик дает неверные сведения осознанно, в надежде, что следствие по делу об убийстве у Аккаяуре будет закрыто. Он объясняет это «психологическими причинами».

Записи оставляют ощущение, что Пенттинен пассивно принял информацию, которую Квик желал сообщить, — а не сам позвонил и указал на несовпадения.

В музыкальном зале Сэтерской больницы продолжается допрос.

Пенттинен: То имя, которое я тебе дал пару недель назад…

ТК: Да.

Пенттинен: Это тот человек, о котором ты говоришь? Или ты говоришь о ком-то другом?

ТК: Но я хотел бы употребить имя Йонни, а не Йон.

Пенттинен: А фамилия — она относится к Йонни?

ТК: Да. Йонни Ларссон.

Пенттинен: Йонни Ларссон-Ауна?

ТК: Фамилию Фаребринк я что-то не узнаю.

К несчастью, Сеппо Пенттинен спросил его о Йонни Ларссоне-Ауне. Эту фамилию Йонни Фаребринк носил в детстве, однако уже в 1966-м сменил ее на Фаребринк. С тех пор он никогда не называл себя ни Ларссоном, ни Ауной. Даже инспектор Тюре Нессен, который по долгу службы имел дело с Йонни с середины 60-х, не узнал фамилию Ларссон-Ауна.

Собственные сомнения Томаса Квика по поводу личного участия не помешали ему выйти из себя из-за того, что Сеппо Пенттинен официально не назвал его подозреваемым в убийстве супругов Стегехюз. 14 декабря он позвонил Пенттинену.

— Я не заслужил того, чтобы меня допрашивали «для сбора сведений» по этим убийствам! Я сообщил так много деталей, что меня следовало бы назвать подозреваемым в убийстве, — сказал он.

Он заявил, что не намерен дальше участвовать в расследовании, и закончил разговор.

Однако через короткий отрезок времени он позвонил снова и сказал, что готов продолжать. Участвовал Квик в следствии или не участвовал, внутреннее беспокойство так мучительно давило его, что ему тяжело было это выносить.

Однажды в этот период Микаэль опять дежурил ночью. Сидя в ординаторской, он впервые услышал звук — поначалу совсем слабый, и он решил, что ему все это почудилось. Затаив дыхание, санитар прислушался. Снова раздалось странное монотонное рычание.

Часы показывали половину двенадцатого, когда Микаэль вышел из кабинета. В дальнем конце коридора он увидел долговязую фигуру, которая с рычанием и бормотанием развернулась и заспешила в сторону кабинета. Квик снова пустился в ночные похождения.

— Томас, ты почему не спишь среди ночи? — спросил Микаэль, не рассчитывая на ответ.

Рычащий Квик медленно приблизился к нему, продолжая бормотать что-то неразборчивое, с отсутствующим и одновременно напуганным видом.

Микаэль различил среди бормотания имя «Эллингтон». Квик сказал, что находится в регрессии, и боится, что снова покажется Эллингтон.

Этот Эллингтон был трудноуловимой фигурой, иногда иносказанием для отца, который причинил ему столько вреда, иногда — посторонним человеком, вселявшимся в тело Квика в тот момент, когда он совершал убийства. Микаэль подумал, что все это не так-то просто понять. Он взял Квика под руку и повел в курилку, где пытался разговорами вернуть к реальности. Когда это не подействовало, он пошел за ксанором, который помог Квику успокоиться настолько, что тот добровольно отправился обратно в свою комнату.

Около половины третьего Микаэль услышал страшный крик из комнаты Квика. Слушать его было мучительно, но в соответствии с отчетливо высказанными пожеланиями Квика персонал должен был избегать заходить в его комнату, когда он кричал по ночам.

Выполнить это указание оказалось непросто, поскольку Микаэль испытывал большое сочувствие к серийному убийце, переживающему все муки ада еще при жизни.

10 декабря Сеппо Пенттинен вновь явился в Сэтерскую больницу для проведения очередного допроса с Квиком. На этот раз он сразу перешел к главному.

— Итак, для начала, Томас, я хочу спросить тебя — ты по-прежнему поддерживаешь свое признание в убийстве около Аккаяуре в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году?

— Да, — ответил Квик.

Серийный убийца вернулся, порядок был восстановлен.

Необычная ситуация на допросах

Когда Томас Квик определился, что все-таки убил супругов Стегехюз вместе с Йонни Фаребринком, у следователей открылось второе дыхание.

Уже на следующий день Ян Ульссон отправился в Сундсвалль и повстречался с Сеппо Пенттиненом и Кристером ван дер Квастом для обсуждения дела. Пенттинен рассказал о допросах Квика, опустив, однако, самые странные подробности.

До этого момента следственная группа по делу Квика состояла из Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста. Теперь же две следственные группы по делу об убийстве близ Аккаяуре объединились, и возникла «комиссия Квика» в рамках такой мощной организации, как Национальное управление криминальной полиции.

Руководитель следствия ван дер Кваст получил неограниченные ресурсы, возглавив первое в истории Швеции расследование дела серийного убийцы, а Пенттинен был откомандирован в Национальное управление с повышением до звания инспектора криминальной полиции. Национальное управление немедленно выработало оперативный план, по которому ответственными за оперативную работу назначались инспектора криминальной полиции Ян Карлссон и Стеллан Сёдерман.

Из группы по составлению психологического портрета преступника был выделен Ян Ульссон, который вместе с психиатром Ульфом Осгордом должен был проводить анализ совершенных преступлений. Ян Ульссон стал также криминально-техническим экспертом «комиссии Квика».

Начальником рабочей группы был назначен Ханс Эльвебру, руководитель «группы Пальме»,[36] откуда также был переведен опытнейший сыщик Тюре Нессен. Далее к группе присоединились инспектора криминальной полиции Анн-Хелен Густафссон и Анна Викстрём, а также эксперт-криминалист Леннарт Челландер из рабочей группы по судебной археологии при Национальном управлении криминальной полиции.

Короче говоря, «комиссия Квика» вобрала в себя самых квалифицированных следователей страны, которым предстояло взяться за дело Томаса Квика всеми профессиональными и научными методами, имевшимися в распоряжении полиции в то время.

Сеппо Пенттинен прибывает в Сэтерскую больницу около десяти утра 17 января 1995 года. Томас Квик ждет его в музыкальном зале — он уже принял такое количество бензодиазепинов, что запланированный четвертый допрос по Аккаяуре в опасности.

Пенттинен начинает с того, что пытается выяснить, почему Томас Квик и Йонни Фаребринк отправились к уединенному месту лесной стоянки, где голландцы поставили свою палатку.

— Йонни чувствует себя несправедливо обиженным этими людьми, — поясняет Квик.

Фаребринк якобы сказал, что мужчина вел себя нагло, и Квик подумал, что голландцы каким-то образом оскорбили его приятеля.

Утверждение Квика о том, что Йонни Фаребринк встречался с супругами Стегехюз до убийства, выглядит неубедительно. Поездка голландской пары реконструирована от Голландии до Швеции, а последние двое суток полиция расписала по часам.

Около десяти утра 12 июля супруги Стегехюз выехали по трассе Е45 на юг в сторону Йелливаре. Они заправили машину на заправке «Шель» в Скауло пятнадцать минут двенадцатого и продолжили свой путь в сторону национального парка «Стура Шёфаллет».

От «Стура Шёфаллет» они отправились обратно и сделали последнюю остановку, чтобы пофотографировать, в четырех милях к востоку от Аккаяуре. Из путевого дневника мы знаем, что они поставили свою палатку в 16.30.

Таким образом, встреча Йонни Фаребринка с голландцами до их приезда на Аккаяуре не могла иметь место, поэтому Пенттинен переводит разговор на другое и вместо этого начинает спрашивать про ножи, использовавшиеся при убийстве.

Квик настаивает на том, что он использовал тот странный охотничий нож, который нарисовал на первом допросе, в то время как нож Фаребринка был поменьше, с ручкой из оленьего рога.

Однако совершенно исключено, чтобы широкие лезвия этих двух ножей создали те раневые каналы, которые были обнаружены на телах жертв. Они возникли в результате ударов куда более узким ножом, лезвие которого имело ширину максимум 20 миллиметров.

Именно такое орудие убийства — нож для разделки мяса, принадлежавший самой паре, — было найдено на месте преступления. В протоколе вскрытия сказано, что им могли быть нанесены все имеющиеся у жертв раны. Для убедительности показаний Квика исключительно важно вставить этот нож в рассказ, и продолжение допроса показывает, как Пенттинену удалось этого добиться путем наводящих вопросов.

— А третий нож был? — спрашивает он.

— Мне кажется, что ножей было три, но я не уверен.

— Откуда в таком случае взялся третий нож?

— Йонни, — отвечает Квик.

Этот ответ Пенттинен не хочет слышать. Поэтому он переспрашивает:

— Что ты сказал?

— Наверное, у Йонни был, — повторяет Квик. — Или из палатки.

— Ты очень напряжен, когда говоришь, что третий нож мог быть из палатки.

То, что Квик «напряжен», в ситуации допроса означает, что он приближается к материалу, связанному с эмоциональным напряжением, — верным сведениям, которые зачастую слишком болезненны, чтобы о них говорить.

— Да, ясное дело, — соглашается Квик.

Квику становится так плохо при мысли о ноже голландской пары, что Пенттинену приходится сделать перерыв для отдыха и приема лекарств.

После перерыва Квик рассказывает, что нож он нашел в палатке.

— Зачем вы использовали его? — спрашивает Пенттинен. — Ведь у вас у каждого был свой нож.

Но тут Квик уже не в состоянии следить за нитью разговора. Ему дали слишком много лекарств, и он отключается.

— Такое ощущение, что ты меня не слышишь, — говорит Пенттинен.

Он спрашивает, не может ли Квик рассказать, куда они отправляются после убийства. Снова неуверенность.

— Для меня все осложняется тем, что осталось чувство, будто он подвез меня до Мессауре, или как ее там. Он привозит меня туда и высаживает.

То, что его высадили в деревне Мессауре, — еще одно важнейшее сведение, о котором Квик ранее не упоминал. Выговорив это название, он не в состоянии продолжать.

— Я вижу, что тебе, скорее всего, дали лекарства, и ты не в состоянии участвовать в разговоре. Или тебе плохо? — беспокоится Пенттинен.

— Мне плохо, — кивает Квик. — Лекарства — это не страшно…

Допрос продолжается после обеда.

— Мы обсуждали Мессауре, — начинает Сеппо Пенттинен. — Как она появляется в этом деле?

— Мы приезжаем в Мессауре под утро, — сообщает Квик. — У меня осталось четкое воспоминание, что я поздним утром сажусь на рейсовый автобус от Мессауре.

И Квик, и Пенттинен сомневаются, ходит ли от Мессауре рейсовый автобус. Как обычно, они продолжали за обедом обсуждать вопросы следствия.

— Мы говорили также, что ты посетил там какого-то человека, но тебе было сложно рассказывать об этом?

Квик подтверждает, что это так.

На следующем допросе Сеппо Пенттинен говорит, что посмотрел карту железных дорог и что до Мессауре рейсовый автобус не ходит.

— Он высаживает меня в Мессауре, и оттуда у меня осталось впечатление, что я сажусь на рейсовый автобус, но в этом я…

— Ты не уверен, — заканчивает Пенттинен. — А тот вариант с велосипедом, о котором ты начал рассказывать?

— Я не помню, чтобы я ехал на велосипеде от Мессауре, — качает головой Квик.

Допросы зачастую носят характер переговоров, где Пенттинен и Квик совместными усилиями пытаются найти решение, не противоречащее известным фактам.

23 января «комиссия Квика» собирается на совещание, и Стеллан Сёдерман делает обзор ситуации.

— В настоящий момент есть решение суда по делу об убийстве тысяча девятьсот семьдесят шестого года, относящемуся к полицейскому округу Питео, — поясняет он. — Период преступной деятельности составляет около тридцати лет, в настоящее время семь дел актуальны. По двум уже вышел срок давности, одно преступление было совершено в Норвегии.

Затем дискуссия немедленно переходит на щекотливый вопрос — роль в следствии Сеппо Пенттинена. Все присутствующие единодушны в том, что не годится иметь одного следователя, который проводит все допросы с Томасом Квиком. Тут Пенттинен разъясняет «совершенно экстраординарные условия», в которых проводится допрос. Участники совещания приходят к выводу, что необходимо подождать, прежде чем подключать к допросам кого-либо другого.

Неделю спустя «комиссия Квика» проводит второе совещание в здании Национального управления криминальной полиции в Стокгольме. Ян Ульссон, проведший анализ убийства близ Аккаяуре, вносит предложение провести реконструкцию, во время которой Квик покажет, как все происходило. Можно будет также проговорить данное дело с самим Квиком и судмедэкспертом Андерсом Эрикссоном, чтобы подтвердить или опровергнуть сведения Квика.

Обсуждается возможность проведения реконструкции в Аккаяуре по весне, а затем Пенттинен снова поясняет группе «необычную ситуацию при проведении допросов» в том, что касается Квика.

— Квик пытается вызвать в памяти вытесненные, глубоко запрятанные воспоминания и затем собрать фрагменты в некую последовательность событий. По словам психологов, для него это — часть переработки случившегося, необходимой ему, чтобы двигаться дальше.

Он рассказывает также о роли в следствии мнемоэксперта Свена-Оке Кристианссона и о том, что тот регулярно встречается c Квиком.

Проведя четыре года в Сэтерской больнице, Томас Квик растерял все контакты вне судебной психиатрии и правоохранительных органов. Все его человеческое общение сводится к полицейским допросам и психотерапевтическим беседам об убийствах и насилии. Он полностью отрезан от обычного мира.

Редкие и немногословные отметки в карточке показывают, что в начале 1995 года Квик чувствовал себя все хуже, в то время как ему назначались все большие дозы бензодиазепинов, дававшие все больше побочных эффектов.

Вот некоторые цитаты из карточки.

«26 января 1995 года

Приступ страха в курилке, не может уйти оттуда. Гипервентиляция, спазмы во всем теле. Дышит в бумажный пакет. С помощью персонала его довозят до комнаты на кресле-каталке, там он ложится на кровать. Назначена клизма со стесолидом, 2 шт. по 10 мг».

«18 февраля 1995 года

В 16.00 у Томаса начинается приступ страха. Он сидит в курилке и кричит: „Я не выдержу! Я не выдержу!“

Внезапно Томас вскакивает со стула и выбегает на лестницу, где ударяется головой в стену.

Томас несколько раз пытается удариться головой об пол. […]

Он настолько неустойчиво стоит на ногах, что не может идти и ползком добирается до курилки. Докурив, он хочет вернуться в свою комнату, но идти не может, падает на пол у дверей кабинета. Я и еще один сотрудник прикатываем стул на колесиках, стоящий в ординаторской, и сажаем его туда».

«21 февраля 1995 года, главврач Эрик Калль

В последние дни состояние пациента ухудшилось. Вчера он получил письмо от родителей одной из жертв, которые хотели знать, что случилось с их сыном. Пациент обдумывал, стоит ли продолжать. Однако решил все же продолжить процесс».

Жизнь Томаса Квика превратилась в замкнутый круг с приступами страха, стремлением к смерти, постоянным приемом лекарств и непрестанными разговорами об убийствах и насилии — день за днем, месяц за месяцем, год за годом.

2 марта Биргитта Столе делает резюме терапии за тот период, к которому относятся приведенные выше цитаты из карточки.

«После процесса в Питео мы продолжаем нашу работу по рассмотрению прежних ситуаций и того, как они воплощались во взрослом возрасте. Это происходит параллельно с полицейскими допросами. Возникли новые воспоминания, в которых насилие обращено на взрослых. Эта информация передана полиции и прокурору для дальнейшего изучения.

Томасу заявлено, что он является подозреваемым в убийстве, произошедшем в окрестностях Йелливаре в 1984 году.

Книга брата Стена-Уве о Томасе вызвала мощный резонанс. Одновременно это привело к тому, что сам Томас получил доступ к своим воспоминаниям, в которых брат подвергал его жестокому насилию в течение всего детства.

В течение осени Томас совершил две попытки самоубийства, так как страх и тоска вызвали желание умереть и избежать тех страданий, которые причиняют ему психотерапия и допросы».

Биргитта Столе подчеркивает, что она как психотерапевт «находится в тесном контакте с отделением по поводу его текущего психического статуса». Несмотря на тяжелые приступы страха у Квика, стремление к смерти и прием лекарств, Столе утверждает, что психотерапевтический процесс развивается позитивно.

«Образы и фрагменты воспоминаний, возникающие на сеансах психотерапии, все более проясняются, и обстоятельства убийств становятся все отчетливее. Произошло развитие и углубление способности к контакту — как в отношении собственной жизненной ситуации, так и в том, как он действовал во взрослом возрасте. Идет также развитие более глубокого контакта с тяжелыми чувствами, такими, как ненависть и ярость, а также отчаяние и вина по поводу того, чему он подверг других людей. […]

За счет открытости Томаса и готовности поделиться своими исключительно тяжелыми переживаниями наши психотерапевтические контакты все больше укрепляются».

Через пару часов после того, как Биргитта Столе описала положительную динамику психотерапии, в карточке была сделана более соответствующая моменту запись медсестры.

«19.30. В течение вечера у Томаса постоянные острые приступы страха. Поставлена клизма со стесолидом, 2 шт. по 10 мг ректально.

Говорит, что у него нет сил больше жить.

Назначено круглосуточное наблюдение».

Поздно вечером 12 марта в доме у заместителя начальника полиции лена Бертиля Столе зазвонил телефон. Мгновенно разобравшись, что кто-то из пациентов его жены очень некстати получил номер их домашнего телефона, он крикнул в сторону спальни:

— С тобой хочет поговорить какой-то сумасшедший! Он говорит, что его зовут Эллингтон.

Его жена, протирая глаза, потянулась к трубке.

— Стюре, это Биргитта, — сказала она.

В трубке послышался театральный издевательский смех:

— Это Эллингтон, и я хочу поговорить с уважаемым терапевтом.

Биргитте Столе показалось, что тягучий голос ей знаком.

— Стюре!

Задним числом Биргитта Столе записала этот разговор, снабдив его собственными комментариями в скобках.

«— Стюре лежит в своей кровати и мучается страхами. (Смеется.) Ты веришь в его страхи и его истории. Он просто манипулирует тобой.

— А кто ты?

— Я Эллингтон, мы встречались пару раз. (Смеется.)

(Здесь у меня возникает ощущение, что звонит Стен-Уве. Я привыкла общаться со Стюре, а со Стеном-Уве — нет. Он сообщает о своем презрении к Стюре, который слабак, мучается страхами. И к терапии — тем, что называет меня терапевтом.)

Эллингтон продолжал:

— Я расскажу о поездке в Норвегию.

(Теперь я понимаю, что это Стюре в образе Эллингтона. Я намерена выслушать, что он хочет мне сказать, и попытаться установить контакт со Стюре.)

— Патрик и я. Мы едем в Осло. Поблизости, незадолго до… (Снова начинает смеяться.)

— Я манипулирую им, и мне удается (триумф в его голосе по поводу собственной силы и власти) заставить Патрика выйти из машины. (Снова смеется.) Он выходит из машины, и он убивает мальчика. Это он убивает мальчика! Он сам этого хотел. А я заставляю его это сделать.

(Переходит на тихий плач. Я слышу, как Стюре шепчет в трубку: „Биргитта!“ Понимаю, что я должна установить контакт со Стюре, помочь ему стать четче, сильнее в своих отношениях с Эллингтоном.

Голос Эллингтона рычит на заднем плане, а Стюре начинает говорить со мной, и я вижу, что он вернулся в самого себя.)»

Прочтя записи Биргитты по поводу этого телефонного разговора, Маргит Нурель пришла в восторг от того, что Эллингтон проявился за пределами психотерапевтического кабинета. В рукописи книги о Томасе Квике она анализирует содержание этого странного события.

«Когда Эллингтон вливается в конкретный образ и пытается, хотя и безуспешно, вернуть себе власть путем презрения к Стюре и его слабости, происходят две вещи. Во-первых, Стюре впервые в жизни достигает постоянства объекта. „П“ и Эллингтон — одно лицо. Вполне понятная потребность, существовавшая до этого: сохранить „П“ как образ того, кому Стюре нужен, для кого Стюре все же что-то значит и кто временами мог защитить Стюре от еще более опасной „М“, — все же именно спасительная рука „П“ вытащила Стюре из полыньи. В отношении к „П“ вплоть до убийства Симона существовали некие рамки предсказуемости, которые описывает сам Стюре. Из опыта ему была хорошо известна последовательность событий, и он мог заранее предсказать, когда у „П“ настанет семяизвержение, боль прекратится и „П“ снова станет добрым: уронит несколько сентиментальных слезинок, похлопает Стюре по животу, скажет о том, как любит своего мальчика, пойдет на кухню и даст Стюре брусничного варенья, молока или еще чего-нибудь. С момента убийства и расчленения зародыша — как выяснится потом — эти рамки предсказуемости полностью рухнули. Стюре не без оснований стал испытывать невыносимый страх, что „П“ может поступить так же и с ним самим. Само собой разумеется, что именно так Стюре воспринял ситуацию, когда мать напрямую обвинила его в смерти плода: „Смотри, вот результат того, что ты наделал!“ Однако еще один момент, который происходит, когда Эллингтон полностью обретает контуры законченного образа, — его власть нарушается. Он записал номер телефона Биргитты, психотерапевта Стюре. Он звонит ей, и после нескольких минут разговора с Эллингтоном Биргитте удается установить контакт со Стюре и объединиться с ним против Эллингтона. […] Вскоре после этого „М“ — Нана — также обретает форму. Правда, это более жуткое впечатление, так как она с младенчества Стюре воплощала в себе злобу, а впоследствии — смерть. Единственный период, когда это было не так, — период пребывания в матке, где Стюре к тому же был не один, поскольку у него была сестра-близнец».

Последний из могикан

18 марта 1995 года Томас Квик сидел в своей комнате в Сэтерской больнице, когда по второму каналу шведского телевидения показывали документальный фильм о Мессауре.

Место, где Томаса Квика якобы высадили после убийства голландской пары, расположено в 37 километрах от Йоккмокка. В этом месте в 1957 году «Ваттенфаль АБ»[37] начала строить гигантскую гидроэлектростанцию на реке Стура Люлеэльв. Проект должен был создать 1300 рабочих мест на пять лет. В дикой местности с редко разбросанными хуторами возвели полноценный городок с улицами и площадями, жилыми кварталами, магазинами, почтой, церковью, школой, Народным домом, полицейским участком, медпунктом, кафе и прочими необходимыми заведениями. К началу 60-х в городке постоянно проживало более 3000 жителей.

ГЭС в Мессауре была торжественно открыта в 1962 году. Речь на открытии произнес сам премьер-министр Таге Эрландер. Затем застройку стали постепенно сносить, и в конце концов от цветущего городка осталась лишь сеть дорог среди дикой лапландской природы.

Документальный фильм рассказывал о жителе Мессауре Руне Нильссоне, который работал бригадиром на стройке до 1971 года. Когда ГЭС была полностью достроена, «Ваттенфаль» и муниципалитет Йоккмокка стали пытаться все более суровыми методами заставить население городка переехать в другие места — большинство согласилось на это добровольно.

— «Ваттенфаль» и так и этак пыталась выселить меня, но… я по натуре человек упрямый, так что я просто заявил: «Никуда я не поеду», — говорит Руне Нильссон.

Началась долгая битва, в которой муниципалитет Йоккмокка пытался заставить Руне Нильссона съехать. Ему отключали воду, просили и угрожали, но Руне не стронулся с места. После десяти лет борьбы на него махнули рукой и оставили в покое как единственного обитателя Мессауре.

Томас Квик с удивлением смотрел документальный фильм, осознавая, что идея с рельсовым автобусом была не совсем удачной. Но зато теперь он знал, кто такой Руне Нильссон и как выглядело то место, где он жил.

В этом смысле Руне Нильссону, человеку вполне добродушному и мирному, капитально не повезло.

«Потерянные» братья и сестры

Шесть братьев и сестер Томаса Квика с отвращением следили за рассказами своего обезумевшего брата. Многих из них вся история с Квиком сильно травмировала, и они начали избегать всякой информации о своем брате — серийном убийце, прекратили общаться с ним и никогда не упоминали в разговоре ни о Стюре Бергвале, ни о Томасе Квике. Для них он перестал существовать.

Дольше всех поддерживала контакт со Стюре младшая сестра Эва. Когда я беседую с ней, она рассказывает о том кошмарном сне, который начался для нее после признания Стюре в убийстве Юхана Апслунда.

— И каждый раз я думала, что хуже уже некуда. И каждый раз становилось хуже. Все хуже, и хуже, и хуже.

В конце концов даже Эва вынуждена была прекратить контактировать со Стюре.

Поэтому выступление Стена-Уве в начале 1995 года в качестве спикера семьи Бергваль вызвало некоторое удивление. Он выбрал непримиримый тон в отношении своего брата и в различных интервью с нажимом призывал суды и судебную психиатрию:

— Не выпускайте Томаса Квика на волю!

Стен-Уве был на десять лет старше Стюре и переехал из родительского дома, когда Стюре был еще маленьким мальчиком. Во взрослом возрасте братья снова сблизились благодаря общим интересам — природа, борзые собаки и гоночные велосипеды. В июне 1982 года оба участвовали в велопробеге «Большое испытание» от Трондхейма до Осло, а спустя пару месяцев вместе открыли киоск на Коппарторгет в местечке Хельсинггорден в Фалуне — авантюрное предприятие, не продержавшееся и четырех лет.

Девять лет спустя Стен-Уве отказался от своего брата. Он написал книгу «Мой брат Томас Квик», в которой спрашивал себя, кто на самом деле его младший брат. Он предупреждал о манипулятивном характере Томаса Квика, который в течение долгих лет умело скрывал от семьи свою злую личину. Вывод Стена-Уве был таков: его брат вырастил в себе дикое существо, которое являлось только его жертвам.

Однако главной целью книги Стена-Уве Бергваля было оправдать своих родителей. Он утверждал, что и у него, и у других братьев и сестер остались самые светлые, исполненные любви воспоминания о родительском доме.

Шестеро детей сочли совершенно невероятным, чтобы их отец насиловал Стюре на глазах у матери, а также чтобы их любимая мама пыталась утопить Стюре в полынье.

— Я не сомневаюсь, что это может быть правдой для него, — заявил Стен-Уве корреспонденту «Экспрессен» Кристиану Хольмену. — То, что людей во время психотерапии побуждают создавать ложные воспоминания, — феномен общеизвестный.

Через несколько месяцев после того, как книга вышла в свет, Томас Квик пожелал сделать «разъяснения» по поводу своего брата. В допросе от 10 апреля 1995 года он заявил, что Стен-Уве был соучастником убийства Юхана Асплунда.

Квик говорит, что Стен-Уве Бергваль еще при выезде в сторону Сундсвалля прекрасно понимал, что они едут на поиски мальчика, который станет их жертвой. Стен-Уве подначивал Квика, произнося фразы типа: «Покажи, что ты сможешь убить мальчишку!»

Когда приехали на то место, где Юхана лишили жизни, брат ведет себя высокомерно и подначивает Квика словами. Среди прочего Стен-Уве Бергваль говорит: «Ну, давай же, убей его!»

На втором совещании «комиссия Квика» решила допросить людей из его окружения. Таким образом хотели получить основания для оценки правдивости его показаний. Первыми в списке приоритетов значились его братья и сестры, которых предстояло допросить о детстве в их общем доме.

Криминалисты Ян Ульссон и Тюре Нессен подтверждают Йенни Кюттим и мне, что весной 1995 года такие допросы были проведены — в связи с расследованием двойного убийства возле Аккаяуре. Выполнение этого задания выпало, среди прочего, инспекторам криминальной полиции Анне Викстрём и Анн-Хелен Густафссон. Но в материалах следствия мы не находим и следа этих допросов, даже в так называемых «черновиках».

Мы пытаемся разыскать недостающие документы в суде первой инстанции в Йелливаре, где нам отвечают, что таких протоколов у них нет. Мы посылаем запрос в полицейское управление Сундсвалля и получаем такой же ответ. Кристер ван дер Кваст отсылает нас к Сеппо Пенттинену, который говорит: «Мне данные неизвестны, поэтому я не могу их никак прокомментировать» или «Документация, которую вы запрашиваете, отсутствует в тех материалах, которыми я располагаю» — короче, так или иначе, дает понять, что таковых допросов попросту не существует.

Одновременно с этим братья и сестры Стюре Бергваля один за другим рассказывают, как их допрашивали Анна Викстрём и Анн-Хелен Густафссон. Что же они им рассказали?

Эрьян Бергваль с того момента, как впервые увидел имя Томаса Квика на первых полосах газет, старался всячески избегать статьей, радиопередач и телепрограмм о своем брате. Однако он знал о деле куда больше, чем ему хотелось бы. Полицейские расспрашивали Эрьяна по поводу его детства, и он ответил, что у него остались самые светлые воспоминания.

Они переехали в Корснэс, что в окрестностях Фалуна, в 1956 году, как раз когда Эрьян должен был пойти в школу. Семья состояла из семи детей и двоих взрослых, которые размещались в трехкомнатной квартире площадью 98 квадратных метров. Папа Уве работал на фабрике по производству ящиков, а мама Тюра получила работу завхоза в школе.

Эрьян помнит Стюре как одаренного и очень творческого, предприимчивого ребенка, но «с проблемами моторики». Кроме того, Стюре с самого детства отличался исключительной самостоятельностью.

Папа был немного авторитарен, иногда строг, но в целом держался с детьми по-товарищески и проявлял чувство юмора. Мать была женщиной спокойной, уверенной в себе и очень заботилась о детях. Никаких значительных ссор в доме не происходило, и Эрьян не может вспомнить никаких других неприятных впечатлений детства. Родители никогда не применяли к детям телесные наказания. Сексуальные посягательства? Нет, ничего подобного Эрьян никогда не наблюдал — этот вопрос вызвал у него только недоумение. Детей в семье было так много — если бы что-то подобное происходило, кто-то из них наверняка что-то бы заметил.

Эрьян знал, что Стюре совершил несколько преступлений, в том числе в молодости пытался изнасиловать мальчика в больнице Фалуна, и потом лечился в различных учреждениях. В 70-е годы Эрьян вместе с родителями навещал Стюре в Сэтерской и Сидшёнской больницах. По словам Эрьяна, Стюре после этого поправился и в начале 80-х жил вполне стабильной жизнью.

Общались они довольно редко, а потом произошло ограбление банка в Грюксбу в 1990 году. Тогда Стюре прислал ему несколько писем, в основном о том, как ему недостает близких. Последний разговор Эрьяна с братом состоялся тогда, когда тот начинал свои психотерапевтические беседы с Челем Перссоном. Эрьян вспомнил, что Стюре тогда выразился, что «видит свет». Эрьян воспринял это как нечто положительное и ответил Стюре, что желает ему и в дальнейшем уметь находить светлые стороны в жизни.

Мне Эрьян рассказывает, что никогда не забудет тот день, когда въехал на заправку и увидел лицо своего брата, уставившегося на него с рекламных щитов двух крупнейших вечерних газет. Это было начало кошмарного сна, которому, казалось, не будет конца. Однако об этом он ничего не сказал двоим полицейским.

Зато он вспоминает, что под конец беседы они обсуждали вопрос, который должен был представлять большой интерес для следователей: умение Стюре водить машину. Эрьян упомянул, что Стюре получил права очень поздно, в конце 80-х. Перед тем Эрьян один раз давал ему урок вождения, и, по его мнению, до сдачи экзамена Стюре в принципе был не способен водить машину.

Турвальд Бергваль вспоминает, что принимал инспекторов криминальной полиции Анну Викстрём и Яна Карлссона в церкви Микаэля в Вестеросе, где служил пастором. Они объяснили ему, что допрос есть часть расследования убийства близ Аккаяуре, но касается также убийства Юхана Асплунда и Улле Хёгбума.

Турвальд Бергваль также может рассказать о светлом детстве, где не было ни насилия, ни угроз и посягательств. По его словам, сведения, фигурировавшие в прессе, попросту лживы. Он давно понял, что у Стюре психические проблемы, однако родители никогда не говорили об этом открыто, поскольку такого в те времена очень стыдились. Однако они очень волновались за судьбу сына и никогда не бросали его. Они заботились о нем и часто навещали его, когда в 70-е годы он находился в Сэтерской больнице.

Турвальд вспоминает также, что у Стюре в детстве были проблемы с моторикой, что он шепелявил и «выворачивал слова», из-за чего другие дети иногда смеялись над ним. Он рассказывает также об одном случае, когда братья и сестры пытались научить Стюре кататься на велосипеде, но увлеклись и забыли объяснить ему, как надо тормозить. Стюре въехал прямо в стену и так сильно ударился, что остальные дети сильно перепугались. По словам Турвальда, это типичный пример того, насколько они не понимали его «нарушений моторики».

Турвальд также утверждает, что права Стюре получил поздно и пересдавал экзамен несколько раз, прежде чем сдал. До этого момента Турвальд никогда не видел брата за рулем, и много раздумывал над тем, как же он смог добраться до всех тех мест, где произошли убийства, в которых он признался. По словам пастора, неразумно предполагать, чтобы Стюре доехал туда на машине самостоятельно.

И так все и продолжается: все братья и сестры Стюре Бергваля помнят, что их допрашивали члены «комиссии Квика», и все они обрисовали картину, которая полностью противоречит рассказам, образовавшимся во время психотерапии в Сэтерской больнице. Кое-кто сказал бы, что единодушные показания других свидетелей доказывают, что Томас Квик с большой вероятностью дал неправдивую картину своего детства и выдвинул ложные обвинения в серьезных преступлениях против своих родителей.

Но что же произошло с распечатками допросов братьев и сестер Бергваль?

Они не зарегистрированы в полиции Сундсвалля и, по всей видимости, были скрыты как от общественности и СМИ, так и от юристов и судов, которые осуждали Томаса Квика.

Насколько я понимаю, они не были никем проанализированы. Напрашивается вывод, что их вообще никто не читал, за исключением тех, кто проводил допросы, а также Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста.

Пропавший час

В воскресенье 9 июля 1995 года в аэропорту Йелливаре приземлился частный десятиместный самолет группы «Викинги», однако на этот раз вместо Кристера Шёгрена и его музыкантов из него вышел Томас Квик в сопровождении Биргитты Столе, четырех санитаров и нескольких полицейских.

После ночевки в психиатрическом отделении больницы Йелливаре компания отправилась на следующий день по Е45 в сторону Порьюса в «Тойоте Хайс».

Мнемоэксперт Свен-Оке Кристианссон приобрел большое влияние на ход следствия, в том числе на проведение реконструкций. А Квик быстро сориентировался в новых идеях, и когда микроавтобус должен был свернуть в сторону Аккаяуре, Квик потребовал, чтобы они сперва проехали до Порьюса и там развернулись, поскольку они с Йонни Фаребринком ехали к месту преступления таким образом. Тем самым поездка должна была полностью соответствовать тому, что произошло 12 июля 1984 года.

Часы показывают четверть третьего, когда белая «Тойота» сворачивает на западную трассу в сторону «Стура Шёфаллет» и Аккаяуре. У Квика все чаще случаются приступы страха, и он говорит, что узнает эту местность. Микроавтобус останавливается, поскольку Квика тошнит.

— Этого не может быть, не может быть, — стонет он.

Неприметную боковую дорогу, отходящую от шоссе к месту для туристической стоянки близ Аккаяуре, пропустить невозможно, поскольку полиция огородила местность и выставила своих сотрудников.

«По прибытии на место Квик вынужден принять свое лекарство ксанор», — записывает Пенттинен в протоколе реконструкции.

Затем Квик вылезает из машины. Он одет в зеленую охотничью куртку, черные джинсы и голубую бейсбольную кепку. На ногах — черные ботинки. Вместе с Сеппо Пенттиненом он обходит участок и ожидает, пока эксперты-криминалисты закончат последние приготовления к реконструкции.

На допросах раз за разом Квик располагал машину и палатку неправильно, а мужчину и женщину менял местами в палатке. Однако к его прибытию на Аккаяуре эксперты восстановили все так, как оно выглядело в момент убийства. Полиция даже специально заказала в Голландии палатку и разыскала зеленую машину 70-х годов, похожую на машину убитой четы.

Все это было сделано в полном соответствии с «когнитивными методами допроса» Свена-Оке Кристианссона. За счет восстановления среды до мельчайших деталей Квику будет легче установить контакт со своими вытесненными воспоминаниями. Пенттинен задает вопросы, которым его обучил Кристианссон: «Ты помнишь, какие испытывал чувства? Что ты слышишь? Помнишь, чем пахло?» Все это нужно для того, чтобы помочь Квику восстановить воспоминания о травматичных событиях.

— Попробуй закрыть глаза и мысленно вернуться в тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, — предлагает Пенттинен.

Опытные следователи Тюре Нессен и Ян Ульссон, стиснув зубы, наблюдают за этим спектаклем. Много позднее Ульссон говорит в разговоре со мной:

— Сам подозреваемый без посторонней помощи должен расставить предметы так, как он это помнит. А здесь все уже было расставлено именно так, как было на месте преступления, статисты лежали так, как лежали жертвы. Квик пришел, так сказать, уже к накрытому столу. Словом «реконструкция» все это никак нельзя было назвать.

Яна Ульссона раздражало также, что Кристианссону дали управлять и распоряжаться на месте преступления.

— Кристианссон ходил вокруг решительными шагами, с самой серьезной миной. Он на многое мог повлиять. «А вас надо убрать, чтобы вас не было видно», — сказал он мне и другим полицейским. Нас увезли, и мы не могли слышать, о чем переговаривались Квик и Сеппо.

Далее к Квику присоединяется статист, изображающий Йонни Фаребринка, и два злоумышленника, переговариваясь шепотом, подкрадываются к маленькой коричневой палатке, сжимая в руках каждый свой муляж ножа. Когда Квик оказывается у палатки, он неистово атакует ее прямо через ткань со стороны, обращенной к озеру. Нанеся несколько ударов, он отдает свой нож «Фаребринку», который начинает наносить удары двумя ножами сразу. Квик забирает у него свой нож и врывается в палатку через вход.

В палатке лежат Ханс Эльвебру и Анна Викстрём, которая кричит:

— Нет! Нет! Нет!

Квик вламывается в палатку, и там начинается свалка. Он рычит и воет, поскольку теперь он путем регрессии принял образ убийцы Эллингтона. Он выбрасывает наружу шесты, поддерживающие палатку. Анна Викстрём продолжает кричать, в то время как Пенттинен наблюдает катастрофу снаружи. В этот момент появляется Биргитта Столе — она подбегает вместе с санитарами из Сэтера, готовыми вмешаться и остановить Квика.

— Хватит! Достаточно! — кричит Пенттинен Квику.

Тот, кажется, успокоился внутри палатки, однако застрял на однотонном гортанном рычании, которое продолжается в тот момент, когда выключается видеокамера. Часы камеры показывают 16.09.

Когда реконструкция начинается заново, на видеозаписи полиции мы видим собранного и целеустремленного Томаса Квика. Он и статист подбираются к палатке, в то время как Квик комментирует происходящее:

— Здесь мы подкрадываемся и прислушиваемся, все ли тихо. А теперь ты подходишь и отсоединяешь посередине и сзади.

«Йонни Фаребринк» отсоединяет карабины внешней палатки и отгибает тент. Это решающее обстоятельство, так как немалое количество ударов не прорезало внешнюю палатку — только внутреннюю ткань.

Затем реконструкция продолжается в форме долгого диалога между Квиком и Пенттиненом, где следователь все время дает обратную связь. Он напоминает Томасу то, что тот рассказывал на допросах, уточняет и вносит собственные предложения.

Около тридцати зрителей наблюдают, как Квик убедительно показывает — на этом пустынном месте он двенадцатью годами ранее хладнокровно убил двух человек. Полгода спустя эта пленка, как известно, произведет сильное впечатление на суд первой инстанции в городе Йелливаре, когда отредактированная видеозапись реконструкции будет продемонстрирована в зале суда. На видео Сеппо Пенттинен наложил голос диктора: «Во время действий Квика, реконструирующих нападение, возникла техническая неполадка в записывающем устройстве. Перерыв продолжался около минуты».

Утверждение Пенттинена о перерыве на одну минуту — неправда. Камеру снова включают в 17.14. Что происходит за тот час, который выпал из видеозаписи? Вспоминает Ян Ульссон:

— Томас Квик и Сеппо Пенттинен отошли в сторонку и долго беседовали. Затем мы услышали, что палатку приведут в первоначальное состояние и реконструкция будет повторена.

По словам других полицейских, находившихся на месте, в перерыве Квик беседовал также и с Кристианссоном. Сам Стюре Бергваль вспоминает, что во время того разговора Пенттинен положил руку ему на плечо и произнес: «Ты ведь помнишь — ты рассказывал, как отсоединил карабины внешней палатки и отогнул тент?»

— Эта небольшая информация помогла мне начать действовать и продолжать, исходя из нее, — говорит Стюре Бергваль.

Ян Ульссон описывает продолжение:

— Очень собранный и сосредоточенный Томас Квик искусственным ножом осознанно воспроизводил отдельные части события в полном соответствии с проведенным нами анализом.

Однако дело обстояло еще хуже. За год до этого Ульссон проанализировал ход событий и выяснил, что все не могло происходить так, как описал Квик. На той фотографии, которая имелась в распоряжении Яна поначалу, внутри палатки у разреза стоит мешок с мусором. Мешок стоит, накренившись, упираясь в спальный мешок мужчины. Пара банок из-под пива, видимо вывалившихся из мешка, валяются на полу палатки. На основании этого снимка представляется разумным предположить, что злоумышленник проник в палатку через разрез.

Затем поступили другие фотографии, сделанные первым полицейским патрулем, прибывшим на место происшествия. Они осторожно приподняли палатку и сделали несколько снимков. На них мешок с мусором стоит вертикально, а на самом верху переполненного мешка в состоянии хрупкого равновесия лежит банка из-под пива. По мнению Яна Ульссона, невозможно себе представить, чтобы преступник пробрался в палатку через разрез, не уронив мешок. Во всяком случае, банка точно должна была упасть.

Увидев, как Квик залезает в палатку через разрез и атакует спящую пару ножом, Ян Ульссон вдруг осознал, что Квик воспроизводит то, что было записано в его тексте, а не то, что происходило на самом деле. Что-то было не так, причем капитально.

Ульссон стоял на опушке леса, наблюдая за реконструкцией с почтительного расстояния. Он испытывал острое неприятное чувство по поводу двух вопросов, которые навязчиво вертелись в голове: зачем Квик разыгрывает последовательность событий, в которых он сам, похоже, не участвовал? И, что еще более тревожно, каким образом Квику стало известно о результатах анализа, проведенного следственной группой?

Самые очевидные ответы на эти вопросы приводили его в ужас.

Ян Ульссон заглушил свои сомнения, внушив себе, что не знает всего дела в целом. Он не читал протоколы допросов Квика и не знал тех серьезных улик, которые, по словам других, существовали в деле.

Во время повторной реконструкции Томас Квик несколько раз уточнил, что идея отправиться на место для стоянки близ Аккаяуре принадлежала Йонни, который знал, что голландская пара расположилась на ночевку там. Фаребринк хотел убить их, потому что они оскорбили его при встрече, имевшей место несколькими днями ранее.

Едва Квик прибыл на место, как и у него возник мотив убить супругов. Накануне он встретил мальчика на велосипеде, которого принял за сына голландской пары, что Квик и объяснил им на смеси ломаного английского и немецкого. Но голландцы ответили, что у них нет никакого сына.

В психотическом сознании Томаса Квика отрицание супругами собственного сына было предательством, за которое они заслужили смерть. Йонни Фаребринк согласился с ним:

— Да, видишь, какие они свиньи! Мы им покажем!

Теперь, когда и Фаребринк, и Квик, исходя каждый из своего заблуждения, приобрели мотивы убийства иностранных туристов, Квик остался на месте охранять приговоренных к казни, в то время как Йонни уехал в Йелливаре, чтобы одолжить ружье.

На этом этапе Ян Ульссон подошел так близко к Квику, что слышал его рассказ. Он отвел Кристера ван дер Кваста в сторонку и сказал:

— Нет такого человека, который уехал бы одолжить дробовик, чтобы убить двух человек. Не можете же вы поверить во все это?

Вопрос Ульссона повис в воздухе, в то время как Квик рассказывал дальше.

Фаребринк вернулся к месту стоянки без огнестрельного оружия, так что они использовали три ножа, когда большим количеством ударов убили спящую пару. После убийства Квик и Фаребринк поехали «домой к старику», у которого ночевали предыдущей ночью. Они заставили старика посмотреть на изуродованные тела в палатке, чтобы он понял, что будет с тем, кто посмеет противоречить Йонни.

Кто этот самый старик, выяснилось только спустя сутки.

На следующий день инспектор криминальной полиции Тюре Нессен ведет белый микроавтобус в сторону Мессауре. Он сам прекрасно знает эти места, и Квик в качестве провожатого его раздражает.

— Мне было просто стыдно за него. Совершенно очевидно, что он понятия не имел, где находится и куда надо ехать, — рассказывает мне Нессен.

Наконец они проезжают табличку с названием «Мессауре». Заросшие дороги указывают, где раньше располагался поселок, но никто в автобусе не обращает внимания на очевидный факт — поселка Мессауре больше не существует.

Из этого места, где нет ни домов, ни людей, Томас Квик, по его утверждению, уехал на рейсовом автобусе.

После долгого кружения компания приближается к дому, где все еще обитает последний житель Мессауре Руне Нильссон. Микроавтобус останавливается, Квик выходит и прикрывает рукой глаза, словно защищаясь от невыносимого зрелища. Затем драматично падает на колени и начинает надрывно рыдать. Придя в себя, он говорит:

— Ничего личного против тебя, Сеппо.

— Понимаю, — говорит Пенттинен.

— Но ты… вы убиваете его! — Квик снова рыдает — отчаянно, судорожно, со стонами. — Здесь такой затхлый запах.

— Правда? — переспрашивает Пенттинен.

— И Йонни очень опасен!

При мысли об опасности Йонни Квик снова принимается рыдать — так безудержно, что не может больше говорить. Наконец ему удается выдавить из себя слова — судорожно, по одному:

— Старик говорит «нет»… И… его… все… это… мало… трогает.

Санитары Квика сидят в автобусе, однако внезапно, обратив внимание на его состояние, приходят на помощь с новыми таблетками бензодиазепина. Квик принимает то, что ему дают.

Биргитта Столе также присоединяется к группе, чтобы помочь Квику справиться с кризисом.

— Я не вынесу этого, — говорит Квик.

— Что так ужасно — поведение Йонни по отношению к старику? — спрашивает Столе. — Что такого ужасного он делает?

Квик объясняет, что Йонни Фаребринк угрожал старику ножом, в то время как сам Томас стоял беспомощный, не в силах вмешаться.

— Я понимаю, — кивает Столе. — Ты стоял как парализованный.

— Обещай, что ты будешь добр к нему, — просит Квик Пенттинена.

Поговорив еще немного возле дома Руне Нильссона, Квик хочет уехать. Но когда он направляется к автобусу, ноги не несут его. Он принял слишком много лекарств, и ему нужна помощь санитаров, которые поддерживают и ведут его.

Они забираются в автобус и отправляются обратно в сторону Йелливаре. На этом последняя задача поездки в Лапландию выполнена. Тюре Нессен покидает Мессауре в мрачных размышлениях.

— В тот день, когда мы побывали в Мессауре, мне было по-настоящему стыдно за то, что я полицейский, — подводит он итог своим воспоминаниям о событиях 11 июля 1995 года в разговоре со мной.

Примерно месяц спустя, около семи утра 17 августа, Руне Нильссона забирает полиция. Его отвозят в полицейский участок в Йоккмокке, чтобы допросить о «его действиях и наблюдениях летом 1984 года». У него берут отпечатки пальцев и обращаются с ним так, словно это он является подозреваемым в убийстве близ Аккаяуре.

Однако Сеппо Пенттинен не задает никаких вопросов ни про Аккаяуре, ни про Томаса Квика, ни про Йонни Фаребринка. Вместо этого на допросе речь идет о личной ситуации Руне Нильссона. Его заставляют в подробностях рассказать о семейной жизни, о разводе с женой, о праве на общение с детьми, о профессиональной жизни, о том, какие поездки он совершал, какие друзья у него были, какими транспортными средствами он владел, и т. д. и т. п.

Сеппо Пенттинен записывает в протокол:

«Ему задается вопрос, знаком ли он с человеком из Йоккмокка по фамилии Ларссон. Руне отвечает: „Нет, не припоминаю“. В связи с этим он спонтанно произносит: „Ты задаешь такие странные вопросы!“»

Комментарий Руне Нильссона в высшей степени оправдан. Вопросы следователя создают впечатление, будто Нильссон — закоренелый преступник, который лжет, и его надо припереть в угол хитрыми уловками.

Пенттинен продолжает расспрашивать Нильссона о возможных браконьерах среди его окружения, о том, имел ли он контакты с Саамской народной школой (в которой учился Квик), знает ли он людей, имеющих дело с полицией, а также знает ли он кого-нибудь из Маттисудден (место, откуда родом Фаребринк). Нильссон терпеливо, но отрицательно отвечает на все вопросы.

Пенттинен показывает ему восемь фотографий мужчин, на одной из которых изображен Фаребринк. Нильссон отвечает, что не знает ни одного из этих людей.

Когда ему показывают второй набор снимков, Нильссон говорит, что узнал фото номер семь — «фотографии этого человека часто мелькают в прессе, это так называемый человек из Сэтера, Томас Квик».

Руне Нильссона не подозревают ни в каком преступлении, однако допрашивают «для сбора информации» в течение четырех часов.

На следующей неделе его вызывают на новый допрос. «Допрос будет касаться событий 1984 года», — записывает Пенттинен в протоколе.

Руне Нильссон рассказывает, что его сын, которому тогда было семнадцать лет, после окончания школы устроился работать в службу технического обеспечения на гидроэлектростанцию в Мессауре и жил у него в течение всего лета. Нильссон в основном сидел дома и «ждал его с ужином, когда тот возвращался с работы».

Затем начинаются новые расспросы о личной жизни Нильссона. Руне сообщил, что один раз в жизни пытался сварить самогон, и у него чуть не взорвался аппарат. Это была его единственная неудачная попытка, однако его заставляют в мельчайших подробностях изложить, как он это делал, как молол картошку, какое ведро использовал и так далее.

Его снова спрашивают, что он делал в 1984 году.

— Послушай, да не помню я, — отвечает Руне. — Не помню. Только это. Я позвонил сыну и спросил, помнит ли он, что он делал в восемьдесят четвертом году. Ну, и он сказал, что работал на «Ваттенфаль». А потом мы катались на водных лыжах, когда у него заканчивалась работа.

Пенттинен поясняет, что Томас Квик указал на него среди множества фотографий, а также указал на его дом, утверждая, что был там.

— Может быть, но я не помню, чтобы он гостил у меня.

— Можешь ты объяснить, какие у него были основания прийти к тебе домой в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году?

— Да не знаю.

— Мне кажется неестественным, чтобы он случайно указал именно на тебя и сказал, что ты живешь в этом доме в Мессауре. Также он описал некоторые детали касательно тебя, которые соответствуют действительности.

— Хм. Ну, конечно, описать мой дом снаружи — невелика проблема. Меня ведь много показывали по телевизору и все такое.

Вероятно, Пенттинен понимает, что это нехорошо. Он переспрашивает:

— Много показывали по телевизору?

Пенттинен не знал, что о Руне Нильссоне было сделано не менее трех телепередач, к тому же многие газеты делали репортажи о нем, единственном жителе Мессауре.

— В СМИ были репортажи из твоего дома?

— Да, и это тоже.

— А что именно в них показывали?

— Они показывали кухню.

Это уже совсем нехорошо. Именно кухню Нильссона Квик описал подробно. Пенттинен хватается за последнюю соломинку — что репортаж, возможно, был снят, но не показан по телевидению. Он уточняет:

— И она шла по телевидению? Программа, где снимали твою кухню?

— Да.

Стало быть, единственный житель Мессауре — телезвезда. Ценность указаний на него Квика одним махом падает до нуля. Однако Сеппо пропускает информацию мимо ушей и продолжает допрос.

Он поясняет, что при первом допросе у Нильссона взяли отпечатки пальцев, поскольку из палатки близ Аккаяуре были украдены некоторые предметы. Не попали ли к нему предметы после убийства около Аккаяуре?

— Нет, такого у меня нет. Абсолютно точно!

Нильссон поясняет, что он точно не стал бы помогать, если бы получил сообщение о зверском убийстве у Аккаяуре.

— Этому человеку была бы крышка. Я немедленно сообщил бы в полицию. Потому что тех, кто такие вещи делает, убивать надо. С ними надо поступать как в Финляндии, расстреливать их!

— Ты так считаешь?

— Еще бы! Такие люди не должны жить. В Швеции с ними слишком нянчатся.

Позднее на работу к сыну Руне Нильссона приходят полицейские и расспрашивают его о действиях его отца летом 1984 года. Он рассказывает, что проработал все лето на «Ваттенфаль» в Мессауре и жил у отца. Заверяет, что «никакие незнакомцы к нам не приходили и ночевать не оставались».

Сын сообщает также, что сейф, который, по словам Квика, находился в доме у Руне Нильссона, на самом деле никогда не существовал.

Обширное расследование обстоятельств, связанных с Мессауре, показало: Квик ошибочно утверждал, что ехал из поселка на рейсовом автобусе, что он побывал там, не заметив, что поселка не существует, а также указал на человека, ранее засветившегося во многих репортажах в газетах и по телевидению. Кроме того, некоторые сведения, данные Квиком по поводу Руне Нильссона, оказались неправильными.

Нильссон был большим любителем природы, у него не было причин защищать злоумышленника, виновного в зверском убийстве близ Аккаяуре. До этого момента с ним обращались на допросах, как с лгуном.

Удивительно, но факт — 1 сентября 1995 года Руне устраивают еще один допрос, на этот раз у него дома. Тогда полиция сделала важнейшую находку в этой части следствия — старое покрывало, обнаруженное на стуле в комнате.

Следователь указал Нильссону на обстоятельство, которое делало наличие у него такого покрывала исключительно подозрительным:

— В одном из допросов Томас Квик упоминает старое ватное клетчатое покрывало, возможно, синего цвета.

— Да, но это-то не синее! Оно бело-голубое, слышишь? И оно не клетчатое, оно в цветочек.

— Но я спрашиваю, с какого момента у тебя это покрывало? Ты можешь ответить?

Нильссон не мог вспомнить, когда он купил покрывало. Несмотря на то, что оно не было ни синим, ни клетчатым, полиция изъяла покрывало как единственное доказательство чего-то.

Но на этом терпение Руне Нильссона лопнуло, и он отказался участвовать в расследовании, смысла которого не понимал.

Разные личности

Самое парадоксальное в поездке на Аккаяуре то, что первая и совершенно неудачная реконструкция Квика, записанная до паузы, задним числом превратилась в триумф всего мероприятия. Отрывок, где он превращается в Эллингтона и с рыком кидается на палатку, атакуя статистов, был показан по телевизору и запечатлелся в памяти шведского народа. Так было положено начало товарному знаку «Томас Квик».

По возвращении в Сэтер Биргитта Столе записала в карточку некоторые соображения, подтверждающие, что и среди посвященных это событие воспринималось как большой успех: доказательство того, что Квик путем регрессии вступил в контакт со своими вытесненными воспоминаниями.

«Первый день реконструкции проходит очень хорошо, и Томасу удается провести реконструкцию очень удовлетворительно. Путем регрессии вначале он вступает в контакт со всем событием целиком и может тем самым вызвать целостные воспоминания. Как во время психотерапии, когда он регрессирует, чтобы установить контакт с прежними ситуациями и чувствами, Томас использует тот же самый процесс и здесь».

Через неделю после реконструкции главврач делает отметку в карточке о психическом статусе Квика, оказавшемся серьезнее, чем представлялось ранее.

«С клинической точки зрения пациент пребывает в состоянии, которое можно сравнить с шизофренией. Внешне интеллектуальные функции в хорошем состоянии, он вербально выразителен и логичен. Однако в личности наблюдаются глубокие нарушения, которые в неблагоприятных обстоятельствах дают такие мощные реактивные стереотипы, что уместно говорить о психозе. Здесь также можно говорить о раздвоении личности».

Раздвоение личности — загадочное и весьма оспариваемое психиатрическое заболевание, известное еще с XVI века, когда во французскую монахиню вселились чужие «личности». В 1791 году врач Эберхарт Гмелин опубликовал описание клинического случая двадцатилетней девушки из Штутгарта, которая внезапно могла перевоплощаться в другую личность, прекрасно говорившую по-французски. Вернувшись в свое исходное состояние, она совершенно не помнила, что делала в образе «француженки». В своем отчете на восьмидесяти семи страницах Гмелин описывал, как ему удалось научить свою пациентку переходить от французской личности к немецкой и обратно по мановению его руки.

До 1980 года существовало около 200 известных случаев этого заболевания, но по мере того, как в США создавались все новые и новые клиники для лечения раздвоения личности, часто при крупных психиатрических консультациях, количество выявленных случаев стало резко расти. С 1985 по 1995 год было поставлено 40 000 диагнозов раздвоения личности — и практически все случаи выявлены в Северной Америке.

Такой резкий прирост может объясняться нашумевшими книгами, фильмами и телепрограммами, которые привлекали внимание и инспирировали новые ситуации. В американской литературе есть примеры людей, носивших в себе до 1400 «альтернативных личностей», каждая из которых обладала уникальными чертами и носила особое имя. Разные личности не знают о существовании и особенностях друг друга.

Особые формы терапии, вызывавшие вытесненные воспоминания и способствовавшие выявлению раздвоения личности, развились в очень прибыльный бизнес. Однако за периодом расцвета последовало разочарование, которое началось уже в начале 90-х.

Те клиенты, у которых наблюдалось раздвоение личности, в 95 % случаев являлись жертвами сексуального насилия в детстве. Обычно клиенты не подозревали об этом, когда с ними начинали проводить психотерапию, и только психотерапевты помогали им восстановить вытесненные воспоминания о сексуальном насилии. Однако большинство людей обнаружили, что якобы восстановленные воспоминания оказались ложными и что развитию у них раздвоения личности способствовали сами психотерапевты. Многие терапевты предстали перед судом, были обвинены в неправильном лечении, и им присудили выплатить пациентам огромные суммы в качестве компенсации.

В последующие годы диагноз этот всерьез ставился под сомнение, и многие специалисты сочли, что это серьезное состояние провоцируется влиянием средств массовой информации и действиями безответственных психотерапевтов в комбинации с приемом препаратов, в первую очередь бензодиазепинов. «Раздвоение личности» на сегодняшний день отменено как самостоятельный диагноз и входит в диагноз «диссоциативное расстройство идентичности».

Когда в 1995 году Томас Квик все чаще меняет личность, это вызывает большую растерянность среди санитаров 36-го отделения.

Однажды санитар обнаруживает Томаса Квика в ду́ше с полотенцем на голове — размахивая руками, он кричит: «Нано идет, нано идет». Две таблетки ксанора, две таблетки стесолида в виде клизмы и успокоительная беседа помогают ему справиться с кризисом. Санитар звонит Биргитте Столе, чтобы узнать, что означает «нано». Столе поправляет его и объясняет, что Нана — название для матери Квика.

— Нана уже давно фигурирует в терапии. Это еще более мощный образ, чем Эллингтон.

Новые личности Квика вскоре станут частью обыденной жизни отделения. В карточке я читаю, как это могло происходить. Как, например, при звонке из отделения с телефона-автомата. Содержание беседы Столе записывает дословно и с комментариями.

«— Это психотерапевт?

— Да, это я. Привет, Стюре! Как дела?

— Это не Стюре. Это Эллингтон, — рычит Квик и смеется дьявольским смехом Эллингтона.

— А где Стюре? — спрашивает Столе.

— Я Эллингтон, а Стюре у себя в комнате. Ха-ха! Его здесь нет. Он слабак, которому нравится разыгрывать из себя жертву. На самом деле он хочет сейчас пойти в музыкальный зал. Раздеться догола и изображать жертву. У меня есть важная информация для психотерапевта. Эллингтон написал письмо.

Столе спрашивает:

— Это письмо у тебя? Ты можешь мне его прочитать?

Эллингтон читает:

— „Привет! Стюре — мифоман, жалкая свинья. Он ничто против меня! Сегодня ночью я заставлю его повеситься. Довольный, очень довольный, я посмотрю, как это будет. Носителем правды являюсь я, а не Стюре. Это Стюре убил зародыша, которого он называет Симоном. Теперь его обвинения прекратятся. Я не боюсь угроз, но Стюре потерял контроль, и он сделал это, потому что не слушал меня. Я СИЛЕН! Он убьет себя сам — конечно, с моей помощью, но он этого не понимает. Я сыграю на его так называемых страхах. Мне хочется убивать, а этот слабак мне мешает. Желаю вам приятного открытия и приятной уборки. Мне плевать, если мой заключительный привет не вписывается в ваш красивый мир. С УБИЙСТВЕННЫМ приветом — Эллингтон. P.S.: Привет его „замечательному“ терапевту!!!“

— Стюре!

— Я Эллингтон!

— Я хочу поговорить со Стюре.

— Это невозможно. Здесь есть только Эллингтон.

— Ты можешь мне помочь?

— Ты хочешь сказать, что я смогу поиграть в ваши психотерапевтические игры? Можно мне поиграть в ваши психотерапевтические игры?»

(Столе отмечает, что Эллингтон вдруг начинает говорить «умоляюще после жесткого презрительного тона в начале разговора.»)

«— Можно. Но я хочу, чтобы ты сначала открыл дверь телефонной будки и позвал сотрудников.

— Ты хочешь сказать, что я должен позвать тех, которые там, снаружи? Зачем?

— Мне нужно поговорить с ними.

Эллингтон открывает дверь и зовет:

— Сотрудники! Сотрудники!

В карточке дежурный сотрудник отмечает, что Томас позвал их и сказал:

— Терапевт сейчас одурачит вас!»

Однако письменный отчет Биргитты Столе заканчивается по-другому:

«Власть Эллингтона над Стюре прерывается. Поначалу он говорит тихо, я слышу голос Стюре очень слабо, потом все громче, частично за счет того, что я призываю его снова обрести контакт с действительностью. Уходя из телефонной кабины, он видит спокойные лица убитых им мальчиков в проекции на стене».

На следующий день Биргитта Столе передает запись разговора с Эллингтоном Томасу Квику. Томас читает о том, что Эллингтон вытворял ночью, и оба возбужденно обсуждают произошедшее. В разговоре со мной Стюре признается: он делал вид, что не знал о разговоре, поскольку разные личности, по распространенным теориям, не подозревают друг о друге.

В записи в карточке Биргитта Столе объясняет механизмы различных личностей Стюре и в чем они выражаются.

«Тяжелое раздвоение личности в прямом виде выявилось в процессе психотерапии. Это раздвоение личности можно сравнить с расстройством множественной личности, поскольку Томас называет оба образа разными именами и приписывает им различные личностные свойства.

Для постороннего наблюдателя изменения также очевидны, поскольку пациент меняет личность и голос. Психологически эти расщепленные части личности служат для того, чтобы справляться с тяжелыми ранними страхами. За счет того, что эти внутренние образы обрели форму и вышли за пределы его личности, становится возможно в процессе психотерапии увидеть и понять их содержание и те ситуации, в которых Томас интернализирует эти пугающие переживания, а также то, как они диссоциируются.

Ранние травматические переживания в виде сексуальных посягательств и насилия вместе с атмосферой большого эмоционального дефицита, в которой вырос Томас Квик, сформировали его личность и психические нарушения. Наша работа заключается в том, чтобы собрать воедино историю его жизни и осознать страх, пережитый в раннем возрасте и затем вытесненный.

Путем регрессии ему удается установить контакт с этими ранними переживаниями, а также контакт с тем, как он их выплескивал и воплощал во взрослом возрасте. Как он во взрослом возрасте справлялся со страхами детских лет, подвергая других мальчиков страху смерти и затем убивая их. Тем самым достигалось временное снижение уровня тревожности и чувство того, что сохраняется иллюзия жизни. За счет психотерапевтической работы картина все более проясняется, и происходит постепенное сближение с той реальностью, которая отторгалась и искажалась».

Тем временем в редких и немногочисленных отметках в карточке сотрудники сообщают о стремлении Квика к смерти, о том, как он пытается перерезать себе горло осколком бутылки, то плачет, то требует лекарств, прекращает есть, «живет под одеялом», кидается головой в стену, пытается отрезать себе правую ногу и в целом ведет себя дико и странно.

Однако Биргитта Столе именует это в карточке «интенсивной психотерапевтической переработкой».

«Ясность и четкость в отношении личной истории жизни привела к постепенному повышению стабильности и собственной активности — самосовершенствованию. Это выражается по-разному. Томас существует в реальности в большем объеме в терапевтической работе и имеет углубленный контакт».

Несколько дней спустя самосовершенствование Квика начинает выражаться в том, что он совсем перестает есть и пить и «впадает в панику при мысли, что кто-то может увидеть хоть какую-нибудь часть его тела». Когда ему приходится выходить в отделение, он полностью закрыт одеждой, на голове шапка, натянутая на лицо, на руках перчатки.

Когда я обсуждаю этот период времени со Стюре, он в первую очередь вспоминает, как счастлива была его психотерапевт, когда он продемонстрировал свои альтернативные личности. Он вытаскивает откуда-то вырезку из «Свенска Дагбладет», которую, как он рассказывает, дала ему Биргитта Столе, чтобы он лучше понял, через что прошел. Статья посвящена множественному расщеплению личности, и в ней рассказывается, среди прочего, про американку Трудди Чейз, у которой после восьми лет терапии развилось девяносто две альтернативные личности. Здесь приводятся также примеры, когда «альтернативные идентичности» в теле человека говорили на иностранных языках, которыми «хозяин тела» не владел.

Томас Квик, который, несмотря на многолетнюю терапию, развил в себе только две личности — Эллингтона и Нану, применил новую информацию обычным для него образом. Спустя двенадцать дней после того, как Столе вручила ему заметку, Квик с гордостью рассказал ей, что в нем проявилась еще одна личность. Ее имя было Клифф, и ночью Клифф написал письмо на компьютере Томаса — на английском языке! Дело в том, что Клифф разговаривал только по-английски, в то время как Томас Квик этим языком не владел. Клифф написал:

Hello babyface!

This isn’t a dream!

I’ve looked at you and I find a little crying child — oh I like it!

I’m so glad that you name him Tony… You can’t remember his real name, because you are a tired, uglified fish!

How are you???

I’m fine, because I like the feeling of you deadline![38]

Биргитта Столе пришла в полный восторг. Теперь у нее появилось еще больше компонентов, чтобы анализировать, интерпретировать и строить свои теории. Несколько позднее она пишет в рукописи книги:

«Стюре меняет личность. Он бродит по коридорам отделения, говорит по-английски и утверждает, что он Клифф. Стоит в кататонической позе, лицо бледное, восковое. Отворачивается от сотрудников и говорит: „Он боится (Стюре). Не смотрите!“ Вдруг спрашивает Эллингтона. Затем говорит: „Клифф сильный. Он слабый — Стюре“. Сотрудникам удается уговорить его принять лекарство, и тогда он возвращается к реальности. Клифф — тень Наны».

Злобный рев

Когда Томас Квик вернулся с реконструкции на Аккаяуре, его ждало письмо с норвежскими почтовыми марками. Журналист криминальной хроники Свейн Арне Хаавик написал большую серию статей о Квике, которая только что была опубликована в крупнейшей норвежской газете «Верденс Ганг». Теперь он спрашивал, можно ли взять у Квика интервью, чтобы написать продолжение.

Квик немедленно позвонил Хаавику и предложил «Верденс Ганг» интервью за вознаграждение размером 20 000 крон. Но прежде он хотел, чтобы Хаавик выслал ему материалы.

Серия статей в «Верденс Ганг» не являлась шедевром журналистики. Однако эта подборка, как известно, имела более весомый результат для следствия, чем какая-либо иная публикация.

Впрочем, время норвежских приключений еще не пришло, потому что на дворе стоял июль 1995 года и все были заняты двойным убийством на Аккаяуре. Квик никому не рассказал о статьях и припрятал их на будущее.

1 августа 1995 года один филателист перелистывал старые номера «Нюхетс Постен», газеты для собирателей марок. В статье, посвященной филателистическому аукциону в Мальмё в 1990 году, он обнаружил фотографию участников аукциона, на которой можно было различить лысоватого мужчину в очках в стальной оправе, имеющего подозрительное сходство с серийным убийцей Томасом Квиком. Вместо того чтобы обратиться в полицию — вероятно, потому, что она, в отличие от вечерних газет, не выплачивала деньги за подобного рода информацию, — он позвонил в редакцию газеты «Экспрессен», где его соединили с экспертом по Квику Пелле Тагессоном.

Тагессон посетил филателиста и смог сам убедиться, что на фотографии изображен Квик.

«Есть ли какое-нибудь убийство, которое можно связать с неизвестной поездкой Томаса Квика в Сконе?» — задумался Тагессон. Первое, что приходило на ум, — убийство Хелен.

20 марта 1989 года одиннадцатилетняя Хелен Нильссон вышла из-за стола, натянула розовую куртку и пообещала папе, что вернется домой не позднее семи. Она спешила на встречу с подружками Сабиной и Линдой, которые ждали ее у «Магазина низких цен» в торговом центре Хёрбю.

Шесть дней спустя тело Хелен в полиэтиленовом пакете было обнаружено возле каменной насыпи в Толларпе в двадцати пяти километрах от ее дома. Судмедэксперт констатировал, что Хелен держал взаперти педофил, который в течение нескольких дней насиловал ее и в конце концов забил до смерти.

Существовало несколько обстоятельств, мешавших связать Томаса Квика на филателистическом аукционе с убийством Хелен Нильссон. Хотя бы то, что эти два события разделял отрезок времени длиной в год. Однако имелись и еще более весомые причины, чтобы отказаться от публикации этой истории. Дело в том, что человек на фотографии был не Томас Квик.

Когда фотографию показали Квику, ошибка должна была быть выявлена — и история прошла бы незамеченной, никого не запятнав. Однако вышло не так.

— Я был в шоке, когда увидел фотографию, — заявил Квик репортеру «Экспрессен». — Я вытеснил воспоминания об этой поездке, но теперь я вспоминаю.

Квику удалось также устранить ту небольшую проблему, что между аукционом в Мальмё и убийством Хелен прошел целый год.

— Я ездил на аукцион в Мальмё и в тысяча девятьсот восемьдесят девятом, и в тысяча девятьсот девяностом году, — пояснил Квик.

Серийный убийца, сидящий в Сэтере, заявил, что отправился в Сконе с целью совершить новое убийство, и не отрицал, что убил Хелен.

Газета «Экспрессен» запустила историю в двух публикациях. В первый день под заголовком «Я убивал в Сконе», во второй день — «Фотография, которая доказывает, что Квик бывал в Сконе». На фотографии с филателистического аукциона Квик обведен в рамочку, и сам «массовый убийца» комментирует фотографию в статье.

Один из читателей чуть не подавился кофе, когда увидел в газете старую фотографию. Он узнал «Томаса Квика» на снимке и немедленно позвонил сконскому конкуренту «Экспрессен» — газете под названием «Квельс Постен».

— Подозреваю, что Свен-Улоф Карлссон не очень-то обрадуется, когда узнает, что «Экспрессен» записала его в серийные убийцы, — сказал он.

Его предсказание сбылось. Вернувшись из командировки в Париж и увидев самого себя в «Экспрессен» в роли серийного убийцы, филателист пришел в бешенство. Он позвонил в «Квельс Постен»:

— Это просто чудовищная ошибка! Просто невероятно, что кто-то осмеливается выдумывать такие истории, не позаботившись о том, чтобы проверить факты. Я глубоко оскорблен тем, что меня назвали серийным убийцей, — заявил он репортеру «Квельс Постен».

Свен-Улоф добавил также, что намерен подать в суд на «Экспрессен» и заявить в полицию на Пелле Тагессона.

Само по себе ошибочное указание оказалось достаточно некрасивой историей, однако для следователей это обернулось дополнительной головной болью, так как Квик опять солгал, что ездил куда-то далеко и совершил очередное громкое убийство. Он подтвердил притянутую за уши историю газеты «Экспрессен», хотя должен был сообразить, что никогда не был на филателистическом аукционе и что на фотографии вовсе не он.

Однако в последующие годы Квик продолжал то и дело ронять намеки, что он имеет отношение к смерти Хелен Нильссон. Когда следователи стали выяснять, чем Квик на самом деле занимался в то время, когда произошло убийство, оказалось, что он регулярно посещал психотерапевтические сеансы у психолога Биргитты Риндберг, которая время от времени принимала Стюре Бергваля в Сэтерской больнице в 70-е и 80-е годы.

Прокурор ван дер Кваст послал Тюре Нессена и Анн-Хелен Густафссон в Авесту, чтобы допросить Биргитту Риндберг. Из протокола допроса:

«Биргитте Риндберг задан вопрос, был ли Томас Квик у нее на приеме в Сэтерской больнице 21 марта 1989 года или они общались по телефону. Биргитта Риндберг отвечает, что она почти уверена, что он был у нее лично. Она уточняет, что если бы разговор состоялся по телефону, она сделала бы об этом соответствующую отметку. На основании текста, записанного в карточке, она делает вывод, что он с большой степенью вероятности приходил к ней на прием».

Таким образом, Риндберг дает Томасу Квику алиби в отношении убийства Хелен Нильссон. Однако Анн-Хелен Густафссон не ограничилась одним вопросом, а подумала, что психолог Квика мог располагать другими ценными сведениями. Так и оказалось.

«Далее она рассказывает, что весной 1996 года видела репортаж о Томасе Квике. Программа называлась „Репортеры“. В ней Томас Квик говорил, среди прочего, о том, как подвергался сексуальному насилию со стороны отца.

Биргитта Риндберг сообщает, что слова о сексуальном насилии со стороны отца совершенно не согласуются с тем, что выяснилось о его детстве в тот период, когда он был ее пациентом. То, что ей знакомо в его высказывании по телевидению, — так это его нелюбовь к отцу. От психотерапевтических сеансов с Квиком у Биргитты Риндберг осталось воспоминание, что отец был „слабаком“, а мать — доминирующей фигурой в семье».

Кроме того, Риндберг рассказала, что в 1974 году Квик позвонил ей из номера гостиницы и заявил, что собирается покончить с собой. Однако ей удалось выяснить, откуда он звонит, и таким образом спасти ему жизнь.

Задним числом, учитывая все то, что она читала об убийствах, ей представляется странным, что он тогда не облегчил душу в разговоре с ней в свете предстоящей скорой кончины. У нее осталось четкое представление, что причиной попытки самоубийства было то, что ему трудно жить с другими людьми.

Биргитте Риндберг задали вопрос, как она воспринимала Квика, когда он был ее пациентом в 70-е годы и в 1989 году. Ее спонтанная реакция — что она не может воспринимать его как убийцу. Она никогда не испытывала страха перед ним, в нем была агрессия, однако никаких тенденций к применению насилия он не выказывал. Единственное насилие, которое она наблюдала у него, — это насилие по отношению к самому себе. Биргитта Риндберг убеждена, что главврач Мортен Каллинг также разделяет ее представление о Томасе как о пациенте.

Во время допроса Риндберг заявила, что тот Томас Квик, которого она увидела в СМИ, был куда более красноречив и склонен к эксгибиционизму, чем когда он был ее пациентом. Ни она, ни Мортен Каллинг не верят, что Квик — серийный убийца.

После возвращения в Стокгольм Анн-Хелен Густафссон напечатала допрос и положила распечатку на стол в кабинете комиссара Стеллана Сёдермана.

В разговоре со мной Густафссон рассказывает о том, что произошло пару дней спустя. Все началось с того, что она услышала злобный рев из кабинета Стеллана Сёдермана, и затем кто-то позвал ее. Это был Кристер ван дер Кваст, который только что прочел протокол допроса Биргитты Риндберг и вышел из себя.

— Он накричал на меня, заявил, что я превысила свои полномочия, — говорит Анн-Хелен.

По словам ван дер Кваста, ей надлежало лишь спросить о психотерапевтической беседе 21 марта 1989 года. И ничего более!

— Меня не интересует, какого мнения о Томасе Квике придерживается какой-то долбаный психолог! — рычал он.

Анн-Хелен Густафссон была шокирована. Она четко выполнила свою задачу — допросила человека и затем напечатала то, что было сказано во время допроса.

— Такого не случалось ни до того, ни после — чтобы меня ругали за допрос, который я провела, — говорит она.

Кристер ван дер Кваст не желал принимать допрос в таком виде, а потребовал новую распечатку, в которой содержалось бы только то, что касалось алиби Квика в отношении убийства Хелен Нильссон.

— Я отказалась переписывать протокол, поскольку это официальный документ, — рассказывает Густафссон. — То, чего он требовал от меня, является должностным преступлением.

Обсудив проблему подделки документов со своим непосредственным начальником, Анн-Хелен разрешила проблему, оставив протокол в неизменном виде, но написав также краткий меморандум, в котором содержалась только информация об алиби Квика. В материалы следствия вошел лишь этот меморандум. Требования послушания и лояльности со стороны ван дер Кваста до сих пор возбуждают в ней сильные чувства.

— Мы должны быть объективны и учитывать как то, что говорит в пользу человека, так и то, что говорит против него. В наши задачи не входит цензурировать допросы!

Конфронтация

Тем временем следствие по делу Томаса Квика и Йонни Фаребринка продолжалось — однако без всякого участия последнего. Похоже, следователи решили, что торопиться некуда. Фаребринк находился в надежных руках — в отделении «С» тюрьмы «Халь».

Но, как обычно, началась утечка информации, и вскоре как Пелле Тагессон, так и Губб Ян Стигссон знали о том, что Фаребринк фигурирует в деле в качестве возможного соучастника Квика в убийстве на Аккаяуре.

Йонни Фаребринк принадлежал к самым «сливкам» криминального общества — он был осужден за тяжкие преступления двадцать четыре раза. Однако это было настолько не похоже на его обычную деятельность, насколько только возможно.

— Я не тот человек, который убивает туристов, — пояснил он Тагессону. — В мире есть немало других ублюдков, которым хорошо бы прострелить череп.

Публикации в СМИ, по словам ван дер Кваста, нанесли большой ущерб следствию — и в Национальном управлении полиции зашевелились. Йонни Фаребринка доставили в Стокгольм, в Национальное управление криминальной полиции на Пульхемсгатан, где 9 мая 1995 года состоялся первый допрос.

Фаребринк отрицал убийство на Аккаяуре и заверял, кто никогда не встречался с Квиком. Он высказал также предположение, что в тот момент находился за решеткой. Однако вне всяких сомнений было то, что за две недели до убийства его выпустили из тюрьмы «Тидахольм». Фаребринк вспомнил, что его тогдашняя жена Ингела встретила его у ворот при освобождении. Они вместе сели на поезд до Стокгольма, отправились прямиком в Багармоссен и купили наркотики.

Из протокола допроса:

«У Йонни сохранились воспоминания о том, как они с Ингелой, войдя в квартиру, „вмазались“, то есть ввели себе наркотики, а затем неоднократно кололись как в квартире, так и в городе. Он говорит, что сегодня помнит только одно — бесконечные наркоманские тусовки у них дома и в центре города».

Не самое лучшее алиби. Бывшая жена еще усугубила ситуацию, рассказав, что вскоре после приезда в Стокгольм их пути разошлись.

У Йонни Фаребринка не было алиби, он подозревался в двойном убийстве на Аккаяуре. То, что Квик указал его в качестве своего сообщника, поставило Йонни в исключительно трудную ситуацию.

Мне Ингела рассказывает, что для нее Йонни Фаребринк уже остался в прошлом, когда ей позвонили из полиции. У нее была новая жизнь — с работой и домом в Норрланде. Хорошая жизнь. Она не могла дать Йонни алиби, и ей было не до того.

И только позднее, когда полиция снова обратилась к ней с вопросами о сексуальной ориентации Йонни Фаребринка, Ингела начала подозревать, что что-то не так. Квик сообщил, что они с Фаребринком «развлекались в бане».

— Только тут я поняла, что происходит что-то не то, — говорит Ингела.

Возбуждение уголовного дела против Квика и Фаребринка приближалось, когда Ингела задумалась над тем, что на самом деле происходило тем безумным летом 1984 года.

30 июня 1984 года Ингела приехала в «Тидахольм», чтобы встретить своего мужа, выходившего в этот день на волю. Выпив пару банок пива на скамейке в парке, Йонни зашел в туалет в «Прессбюро»,[39] а когда вышел, то не мог пройти мимо открытого сейфа, который оставили без присмотра. Йонни прихватил оттуда пару банковских пачек с банкнотами на сумму семь-восемь тысяч крон.

После такого неожиданного подарка парочка отправилась в Стокгольм, где они купили солидное количество амфетамина.

Двенадцать дней спустя на Аккаяуре были убиты голландцы Стегехюз. Но что делал в то время Фаребринк?

— Не знаю, что произошло, но внезапно я вспомнила, что в Стокгольме со мной случился психоз, — рассказывает Ингела.

Ингела не помнила точно, когда это имело место — даже не была уверена, что в 1984 году. Одно она знала — именно Фаребринк отвез ее в приемный покой Южной больницы.

Йонни Фаребринк рисковал получить пожизненное заключение, если его осудят за убийства близ Аккаяуре, и Ингела не могла держать свои размышления при себе. Она позвонила Тюре Нессену из криминальной полиции и сообщила о психозе, который, возможно, обеспечит Фаребринку алиби.

В Южную больницу послали запрос на карточку Ингелы, оставалось только ждать. Тем временем воспоминания июля 1984 года стали проясняться.

— Мы купили большую партию амфетамина, чертовски качественного. Рано утром мы вышли из квартиры и отправились навестить мою подругу Эву, живущую на Крюкмакаргатан. Там, у Эвы, со мной случился психоз, настоящий приступ паранойи. В конце концов Йонни звонит Йерке. «Я не могу справиться с Ингелой», — говорит он. Йерка приехал, одолжив машину у своей мамы. Я сопротивлялась изо всех сил — втроем они с трудом запихали меня в машину… В больнице меня пристегнули поясом к носилкам. Я была убеждена, что больница оккупирована. Йонни, Йерка и Эва прижимали меня к носилкам, когда появился врач со шприцом. Я поняла, что это яд. Взглянув в глаза Эвы, я увидела, что она думает: «Сейчас ты умрешь!» Я билась не на жизнь, а на смерть… Затем мне вкололи халдол, и больше я ничего не помню… Когда на следующее утро я проснулась, рядом со мной стоял Йонни. На нем было мое кимоно. «Привет, мамочка! Я побывал в Вермланде. А ты где была?» И тут он вытаскивает из карманов две кучки амфетамина и кидает мне на кровать. С каждой стороны от меня оказалось по кучке. Он даже вывернул карманы. Из больницы мы вышли вместе и отправились домой. Он в кимоно, я в юбке с пятнами крови. Такая любовь, которую я тогда ощутила от Йонни, стоящего утром рядом с моей кроватью… Такой любви у меня никогда уже больше не будет.

Ровнехонько к обеду 26 сентября 1995 года факс в Национальном управлении криминальной полиции выплюнул карточку Ингелы из психиатрической клиники Южной больницы. Он подтвердил по всем пунктам и дату, и рассказ Ингелы в целом.

Тюре Нессен вспоминает, что он тогда подумал: «Вот ведь, черт подери! У Йонни Фаребринка алиби!»

В отделении «С» в тюрьме «Халь» Фаребринк сидел с самыми опасными преступниками страны. Когда в газетах появились статьи о его соучастии в деле Томаса Квика, он добровольно попросился в изолятор, всерьез опасаясь за свою жизнь, — вдруг кто-нибудь поверит сумасшедшему из Сэтера, указавшему на него как на соучастника.

Кроме того, Фаребринк был потрясен перспективами: он рискует сесть на пожизненное заключение за двойное убийство в Лапландии. Добровольное пребывание в изоляторе означало также, что он не мог получить никакой информации о своем неожиданном алиби в форме больничной карточки Ингелы.

Несмотря на алиби, 12 октября Фаребринк был привезен в Сэтерскую больницу для очной ставки с Томасом Квиком. Видеозапись показывает их с Квиком сидящими друг напротив друга, рядом с каждым — его адвокат. В помещении присутствуют также Кристер ван дер Кваст, Сеппо Пенттинен, Анна Викстрём и Тюре Нессен.

Допрос начинается с того, что Пенттинен спрашивает Квика, является ли сидящий перед ним человек тем самым лицом, которое участвовало в преступлении.

— Это Йонни Ларссон, да, — отвечает Квик без тени сомнения.

Затем Квик снова рассказывает, как они с Фаребринком познакомились в Йоккмокке в 70-е годы, и называет нескольких человек, которых оба знали.

Фаребринк сидит молча, стиснув зубы, во время всего долгого рассказа Квика, пока ему не предоставили слово.

— Я не встречался с тобой в Йоккмокке. И эти типы, которых ты называешь, — я понятия не имею, кто это такие. Но их легко можно спросить. Это очень просто!

Следователи не сообщают о том, что они уже допросили «типов». Все, кого указал Квик и которые якобы должны были видеть его вместе с Фаребринком, в один голос утверждают, что с Фаребринком никогда не встречались.

Йонни обращается напрямую к Квику.

— Ты утверждаешь, что общался со мной, — говорит он с едва заметной улыбкой. — Какая у меня была в то время машина, например?

— Не знаю, — коротко отвечает Квик.

— Но ты же должен знать, в какой машине я разъезжал!

— Нет, — качает головой Квик, хотя на нескольких допросах утверждал, что у Йонни Фаребринка был «Фольксваген»— пикап.

Пенттинен просит Квика рассказать о своих встречах с Фаребринком в народной школе.

— Как часто это происходило и в каком месте?

— Мы встречались… раза четыре-пять. Обычно по вечерам. Вместе с ГП и Й мы обычно сидели и пили пиво в сауне школы, сидели там, болтали, смеялись, — говорит Квик.

— Значит, вы бывали вместе в сауне?

— Да, именно так.

Фаребринк качает головой. Выражение его лица ясно показывает, какого мнения он придерживается о Томасе Квике.

— Во-первых, я терпеть не могу сауну. Никогда добровольно не пошел бы в сауну — я там задыхаюсь!

Фаребринк снова поворачивается к Квику с лукавой улыбкой:

— Ты говоришь, что ходил со мной в сауну и пил со мной пиво. Ты помнишь, какая у меня татуировка на одной ноге?

— Нет, — отвечает Квик.

— Не помнишь? А какая татуировка у меня на спине?

— Не, не помню…

— Если кто-то хоть раз видел мою татуировку на бедре, он ее уже не забудет. Уверяю тебя, если бы ты был моим дружбаном, ты бы помнил эту татуировку. Могу поклясться — ты бы ее не забыл.

Тюре Нессен — единственный среди собравшихся, кто знает, на что намекает Фаребринк. Среди полицейских о Фаребринке говорят: «Вон идет тот, который всегда вооружен». Дело в том, что на одном бедре у него татуировка большого револьвера.

Квик понятия не имел, какие татуировки у Фаребринка на спине или на бедре, однако, похоже, он много размышлял над этим после того допроса. Четыре месяца спустя он написал в письме Биргитте Столе, что на спине у Фаребринка — сюжет из «Тысячи и одной ночи». Однако это пробудившееся воспоминание было далеко от истины — всю могучую спину Фаребринка покрывает изображение электрического стула.

Фаребринк остался хладнокровен и не выдал на допросе, какие у него татуировки, прекрасно понимая, что это одна из его козырных карт. Однако на Анну Викстрём произвело сильное впечатление то, что Квику удалось рассказать о Йонни.

— Он описывает твою личность, твой характер, твою внешность и указывает на тебя со стопроцентной уверенностью. У него, должно быть, очень хорошая память, раз он может рассказать о тебе так подробно, — говорит инспектор криминальной полиции.

— Да, и это меня удивляет. Меня вообще удивляет, как он может сидеть здесь и говорить обо мне такие вещи. В это я совершенно не врубаюсь, — соглашается Фаребринк.

Он не может предложить никакого разумного объяснения, почему Квик втянул его, совершенно постороннего человека, в расследование по этому делу. Фаребринк не знает, что Квик описал его как местного умельца, разъезжающего по Йоккмокку с инструментами в машине. Не знает он и того, что его имя дал Квику Сеппо Пенттинен, а не наоборот.

Однако во время допроса Анна Викстрём представляет дело совсем не так.

— Двадцать третьего ноября [1994 года] в устной форме было представлено более десяти имен, то есть более десяти лиц мужского пола были названы по имени и фамилии. Все эти имена имеют отношение к Норрботтену, и в списке фигурировало имя Йонни Ларссон.

И Сеппо Пенттинен с Кристером ван дер Квастом, и Томас Квик с Клаэсом Боргстрёмом знают, что описание лживо, однако никто и бровью не ведет.

Между тем на Фаребринка знание Квиком его имени должного впечатления не произвело, скорее вызвало подозрения:

— Меня тогда не звали Йонни Ларссон! Меня звали Йонни Фаребринк.

— Я помню имя Йонни Ларссон-Ауна, имени Фаребринк я не помню, — добавляет Квик.

Но лучше бы он этого не делал! Теперь Йонни Фаребринк всерьез выходит из себя.

— Эта фамилия, Ларссон-Ауна, — откуда ты ее взял?

— От тебя, само собой!

— От меня? От меня ты не мог ее услышать, потому что моя фамилия Фаребринк. А вот это самое Ауна — это старинная родовая фамилия моего отца.

Фамилию Ауна Йонни никогда и нигде не использовал. Даже старые друзья и знакомые о ней не знают. Она существует только в реестре органов власти.

Далее Квик рассказывает о знакомом, который жил в шалаше в лесу и которого они с Йонни вместе навещали.

— Мне особенно запомнился один раз, — говорит Квик. — Я невольно задумался о том, что для тебя это, должно быть, очень щекотливый момент… У нас с тобой был сексуальный контакт. Мы помогали друг другу кончить дома у этого человека.

— Слушай, ты! — выходит из себя Йонни. — Сказать тебе, что я думаю о таких гребаных свиньях, как ты? Сказать тебе?

— Можешь не говорить, — отвечает Квик.

— Ты утверждаешь, что Йонни гомосексуал? — спрашивает ван дер Кваст.

— Нет, вовсе нет, — отвечает Квик.

— О боже! — стонет Фаребринк.

Анна Викстрём обращается к Фаребринку и предлагает ответить на то, что только что изложил Квик.

— Нет, я не в состоянии отвечать на такие идиотские утверждения. И не собираюсь. Это такой бред, что просто слов нет.

Йонни, зло прищурившись, тычет пальцем в Квика:

— Одно уясни себе, парень! Начать обвинять меня в том, что я голубой, знаешь что…

— А я ничего такого и не говорил, — пожимает плечами Квик.

— Послушай, ты просто патологический враль или в чем тут дело? Ты сам-то веришь в то, что рассказываешь? Сам веришь в свою брехню?

После перерыва Квик в подробностях повествует о встрече в Йоккмокке, о поездке в Мессауре и убийстве на Аккаяуре. После резюме Квика Анна Викстрём оборачивается к Фаребринку:

— Во-первых, что ты скажешь о встрече с Томасом Квиком в ресторане напротив «Консума»?

— Тьфу, болтовня! В том году я вообще не был в Йоккмокке.

— Этот ресторан напротив «Консума» — ты знаешь такое заведение в Йоккмокке?

— Нет. Я знаю, что там есть магазин «Консум». Но никакого ресторана там нет, — отвечает Фаребринк.

Следователи также знали, что ресторана, о котором рассказал Квик, не существует, что является серьезным недостатком его рассказа.

— Имя Руне Нильссона тебе знакомо? — пытается подъехать с другой стороны Викстрём.

— Нет, абсолютно точно нет, — говорит Фаребринк.

— Далее Томас Квик рассказывает, что вы с ним должны были встретиться с некими людьми, с которыми ты встречался раньше и которые собирались разбить палатку у озера.

— Но что это за люди? — спрашивает Фаребринк. — Я не знаю никаких гребаных голландцев.

— Что ты скажешь по поводу комментария, который дает здесь Томас, — что у тебя возникло впечатление, будто они плохо говорили о тебе?

— Тьфу, да он же полный идиот! Вы что, не слышите, что он псих? Он плетет какой-то бред. Он патологический брехун!

Тут Квик излагает историю о Руне Нильссоне из Мессауре, которому Фаребринк якобы угрожал ножом, прежде чем поехать на Аккаяуре и убить супругов. После убийства он отвез туда Нильссона и показал ему окровавленные тела в палатке.

— Йонни демонстрирует, что так будет с каждым, кто осмелится плохо вести себя с ним, — поясняет Квик.

— Но кто, черт подери, этот самый Руне Нильссон? — спрашивает Фаребринк.

— Это, стало быть, человек, который живет в Мессауре, — отвечает Кристер ван дер Кваст.

— Вы нашли его? Что говорит Руне Нильссон?

Вся следственная группа знает, что Руне Нильссон столь же настойчиво, как и Фаребринк, отрицает, что когда-либо встречался с Квиком.

— Вопросы здесь задаю я, — говорит ван дер Кваст.

Допрос продолжается почти три часа, и Йонни Фаребринк начинает понимать, что оказался в незавидной ситуации. Он обращается к Томасу Квику:

— Ты никогда со мной не встречался. Какого черта ты впутал меня в это дело? И эти проклятые голландцы… Вы выяснили, каким боком я могу знать этих голландцев?

Он задает вопрос ван дер Квасту:

— Когда я мог с ними встретиться?

— Это я хотел бы спросить у тебя!

Тюре Нессен рассказывает мне, как он терзался в течение всего допроса. Он знал, что ван дер Кваст мучает Йонни Фаребринка совершенно напрасно, что весь допрос — всего лишь спектакль с заданной концовкой. И снова ему стало стыдно за то, что он полицейский.

Наконец ван дер Кваст, кажется, осознал, что перешел некую грань, и допрос переходит на собственную версию Фаребринка о том, что он делал в июле 1984 года.

— Как чувствовала себя Ингела в тот период — в июле месяце?

— Ингела была очень плоха, когда я освободился, потому что она кололась все то время, пока я загорал на нарах. Так что она почти дошла до ручки.

— Как у нее обстояли дела, в общем и целом?

— Ну, черт знает как, все наперекосяк.

— Происходили ли какие-нибудь особые события?

— Нет, ничего особенного.

Кристер ван дер Кваст оборачивается к Анне Викстрём. Настало время сообщить правду.

— Тогда расскажи, что мы обнаружили, — говорит он.

— В связи с тем, что мы собирали информацию о событиях того периода, нам удалось найти медицинскую карточку Ингелы в Южной больнице.

Больше ничего не нужно — Фаребринк моментально понимает, о чем говорит Викстрём. Он думал над этим много месяцев, но только сейчас событие ясно встает перед глазами.

— Да-да! Конечно же, — говорит он. — Когда с ней случился психоз!

— Угу.

— Да, точно, — продолжает он. — Это я прекрасно помню.

Все собравшиеся, затаив дыхание, слушают рассказ Йонни Фаребринка о психозе Ингелы. То, что он рассказывает, до мельчайших деталей совпадает с показаниями Ингелы. Он не имел возможности связаться с бывшей женой, поэтому никто не сомневается, что история правдива. Их совпадающие между собой рассказы вкупе с записью в карточке означают, что у Йонни стопроцентное алиби по поводу убийства на Аккаяуре.

Событие «Шалом»

Летом 1995 года третий канал показал в программе «Разыскиваются» длинный сюжет о нераскрытом убийстве израильского гражданина.

Йенону Леви было двадцать четыре года, когда 3 мая 1988 года он приземлился в аэропорту «Арланда», чтобы провести в Швеции отпуск своей мечты. Месяц спустя, в субботу 11 июня, его нашли убитым возле лесной дороги в Рёрсхюттане в Даларне. На теле обнаружено несколько травм, нанесенных тупым предметом, из которых два тяжелых удара по голове были несовместимы с жизнью.

Рядом с телом лежала дубина длиной 118 см — ветка дерева без коры, которую преступник нашел тут же на месте. На дубине обнаружились брызги крови Йенона Леви, и она была признана орудием убийства. Однако именно эту деталь полиция сохранила в тайне при показе телепередачи.

Судмедэксперт не смог установить момент смерти точнее, чем период с 8 по 10 июня 1988 года. Последнее надежное свидетельство о перемещениях Йенона Леви указывало, что он находился на центральном вокзале Стокгольма в предыдущее воскресенье, 5 июня. Его дальнейшие действия до 11 июня, когда было обнаружено тело, так и остались загадкой, хотя полиция Авесты затратила немало сил на то, чтобы допросить большое количество людей. Полиция не имела никакого понятия, когда и как Леви оказался в Даларне, где и был убит на уединенной лесной дорожке. Казалось, это убийство так и останется нераскрытым.

Признание Квика в убийстве Йенона Леви началось с загадочных намеков на «событие „Шалом“ через две недели после сюжета в программе „Разыскиваются“».

Вечером 19 августа Квик позвонил Сеппо Пенттинену. Ему было очень плохо, и он сообщил, что вместе с соучастником убил Йенона Леви. Они посадили его к себе в машину в Упсале и подвезли до Гарпенберга. Там Квик держал Леви, в то время как анонимный соучастник ударил его «тяжелым предметом, взятым из багажника». Тело было оставлено на месте и «лежало скорее на спине, чем на боку, — и точно не на животе».

Когда позднее Пенттинен проводил первый допрос о Йеноне Леви, рассказ Квика значительно изменился по многим пунктам. Например, теперь Квик утверждал, что совершил преступление в одиночку:

— Я посадил его к себе в машину в Упсале… предложил подвезти. Мы немного говорили по-английски… сам я плохо знаю английский. Но я рассказал, что я из Фалуна, упомянул о шахте и сказал, что с удовольствием покажу ее ему.

Йенон Леви принял это предложение и поехал с Томасом Квиком в Даларну, где они подъехали к даче возле местечка Хебю. Там Квик неожиданно нанес Леви удар в живот, затем добавив «убийственный удар камнем по лбу или по голове, возможно, два удара».

После убийства Томас Квик положил убитого на заднее сиденье своего зеленого «Вольво 264» и поехал на лесную дорогу, где выбросил тело. Вещи Леви — брезентовую сумку, затягивающуюся веревкой, — он оставил рядом с телом. Квик вспомнил, что у Леви были часы на кожаном ремешке, которые он подумывал взять себе, но в результате ничего не взял.

После двух часов Сеппо Пенттинен прервал допрос, чтобы продолжить его в другой день.

— Сначала мы должны проанализировать то, что ты рассказал, прежде чем двигаться дальше, — сказал инспектор криминальной полиции.

Описание убийства, сделанное Квиком, противоречило некоторым известным следствию фактам. Зато оно во многом совпадало с той реконструкцией, которая была показана в программе «Разыскиваются».

Стен-Уве выходит на связь

Во вторник 7 ноября 1995 года в 36-е отделение Сэтерской больницы позвонил репортер «Экспрессен» Кристиан Хольмен и спросил Томаса Квика.

— Твой брат Стен-Уве написал тебе открытое письмо, которое будет опубликовано в «Экспрессен». Мы хотели бы, чтобы ты прочел его до того, как его отправят в печать.

Несколько минут спустя Квик смог забрать письмо Стена-Уве, пришедшее по факсу в ординаторскую. Он унес послание в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать.

Открытое письмо моему брату Томасу Квику

Прошло несколько месяцев после выхода моей книги «Мой брат Томас Квик». […] Поскольку обсуждение того, что я там написал, происходило публично, я решил опубликовать то, что ты сейчас читаешь, в форме открытого письма. […]

Последствием опубликования книги стало, среди прочего, то, что я встретился с женщиной, которую любил в молодости, и мы только что поженились. Моя жена помогла мне изменить свое отношение к нашим с тобой родственным связям.

Я отказался от тебя как от человека. Я даже утверждал, что твое детство — не мое и твои родители — не мои.

Я не стал снисходительно относиться к твоим деяниям. Но никакие деяния не отменяют того, что мы братья. […]

Ты сам не раз публично выражал огорчение по поводу моего непонимания, моего отказа от тебя, моего осуждения. И у тебя были для этого все основания. Но я не понимал раньше, что быть твоим братом, братом «Томаса Квика» — борьба длиною в жизнь.

Сейчас я смирился с мыслью, что я нахожусь в разгаре этой борьбы, и для меня важно постараться сохранить тебя в моем сердце, не предать нашего братства, не отрицать, что в наших жилах течет одна и та же кровь.

Я на твоей стороне в борьбе со злом, поселившимся внутри тебя.

Я по-прежнему не понимаю причин и механизмов твоих поступков, когда ты превращаешься в кровожадного монстра. […]

Но ты мой брат, и я люблю тебя. […]

Стен-Уве

Стюре Бергваль рассказывает, что он сидел с письмом брата в руке и пытался понять, что происходит. Это какой-то прием? Написано с какой-то задней мыслью? Прочтя послание еще раз, он окончательно убедился в искренности Стена-Уве.

Словно прощающий и исполненный любви тон письма открыл заслонки на плотине — и чувства хлынули наружу. Его охватило непреодолимое желание увидеть брата.

На следующий день Квик снова общался с Кристианом Хольменом. Они договорились, что Стен-Уве приедет в больницу Сэтера несколькими днями позже. Квик ушел в свою комнату и сделал запись в своем дневнике:

«Конечно, я в напряжении и нервничаю, однако не сомневаюсь, что мы со Стеном-Уве поймем друг друга. Первая встреча будет немного странной, так как при ней будет присутствовать журналист. Но я надеюсь, что потом С-У приедет снова. И мы сможем более подробно поговорить обо всем, что случилось за эти годы, о его жизни и о моей».

На следующий день у Квика не было ни допросов, ни психотерапевтических бесед. Никто в Сэтерской больнице не знал, что назревает, так что воссоединение двух братьев оставалось светлым обещанием, которому Квик мог тихо радоваться.

Он записал в своем дневнике:

«9/11/1995

Стен-Уве и его открытое письмо не выходят у меня из головы. Даже не знаю. Моя ситуация изменилась после этого письма, и я поставлен перед трудным выбором. Завтра я снова встречаюсь с Биргиттой — возможно, все прояснится».

Утром следующего дня Квик рассказал о письме брата Биргитте Столе. Ее реакция последовала как неожиданный холодный душ. Она была возмущена и сказала, что, разумеется, обязана сообщить о произошедшем главврачу Эрику Каллю.

Узнав о контакте Квика с братом, Калль немедленно связался с Кристером ван дер Квастом. Естественно, вскоре после этого новость достигла Сеппо Пенттинена и Клаэса Боргстрёма.

Томас Квик писал в своем дневнике:

«Мне позвонил Сеппо, он был вне себя. Я никак не ожидал того возмущения, которое визит Стена-Уве вызвал у Кваста и Сеппо».

Что превращало встречу двух братьев в столь щекотливое событие?

Квик рассказывал об ужасных вещах, которые проделывал с ним Стен-Уве в детстве. Кроме того, он указал его в качестве своего сообщника в убийстве Юхана Асплунда. Его неумеренный энтузиазм по поводу встречи со Стеном-Уве снижал достоверность его слов — так сочли Пенттинен, ван дер Кваст и Столе.

Томас Квик выслушивал их аргументы, понимал, что в них содержится рациональное зерно, но был не готов уступить. В дневнике он написал:

«Я хочу встретиться со Стеном-Уве, но начинаю понимать неуместность этой встречи. Однако я не могу и не хочу сказать „нет“. Сеппо предложил свое личное присутствие — для меня это немыслимо. Мне было бы проще, если бы Кваст посадил меня за решетку, — тогда бы мне не пришлось сейчас тратить силы на то, чтобы со всем этим разбираться. Но я не могу сказать „нет“ Стену-Уве!»

Когда окружение Квика осознало, что встреча все же имеет шансы состояться, по рядам пошла паника. «Буря по поводу визита Стена-Уве», — отметил Квик в своем дневнике. Все пытались убедить его отменить встречу.

«Мне плевать на разговоры Сеппо о достоверности перед процессом о Юхане, за достоверность пусть отвечают они с Квастом! Проклятье, неужели никто до конца не понимает моего двойственного чувства перед встречей со Стеном-Уве? Я хочу видеть его и понимаю умом, насколько это неуместно, но мое желание куда сильнее разума».

Воскресенье стало последним днем, когда можно было отменить встречу, и все силы были брошены на то, чтобы заставить Квика дать задний ход. В противном случае визит Стена-Уве придется отменять по юридическим каналам.

Все воскресенье Квик беседовал по телефону со Столе, Пенттиненом, Каллем и Боргстрёмом. Все проявили единодушие в том, что Квик сам должен отменить встречу с братом.

В конце концов вопрос решил Эрик Калль, наложив запрет на визит Стена-Уве Бергваля. Квик принял его решение. В дневнике сохранился записанный им комментарий Пенттинена: «Мы легко отделались».

Уместно задуматься, почему все в окружении Томаса Квика пришли в такой ужас перед встречей двух братьев. Такого рода реакции обычно происходят в очень закрытых сектах.

Стюре без сомнений говорит о том, какими могли бы стать последствия той встречи, если бы она состоялась.

— Если бы нам со Стеном-Уве удалось тогда встретиться и пообщаться, я уверен, что эра Квика закончилась бы еще в тысяча девятьсот девяносто пятом году. Никаких новых следствий бы не получилось, потому что если бы мы со Стеном-Уве поговорили по душам, я не смог бы дальше упорствовать во лжи. Биргитта Столе прекрасно это понимала, наверное, и Сеппо Пенттинен тоже. Поэтому они готовы были на все, лишь бы не допустить этой встречи.

В период, последовавший за описанными событиями, Томас Квик лежал на кровати дни напролет, односложно отвечал на вопросы и отказывался есть.

Судебный процесс в Йелливаре

Яну Ульссону и судмедэксперту Андерсу Эрикссону предстояло делать в суде совместную презентацию о медицинских и технических находках, соответствовавших рассказу Квика об Аккаяуре.

Криминалист рассказывает, что он завтракал вместе с Кристером ван дер Квастом в отеле «Дундрет» в Йелливаре утром того дня, когда ему и судмедэксперту предстояло выступать в качестве свидетелей. Ульссон не раз присутствовал на процессах в качестве эксперта, так что в этом смысле его ожидал обычный рабочий день. Хотя их согласованная презентация была готова на сто процентов и могла оказать весомое влияние на исход дела, его не покидало неприятное чувство.

После завтрака, несмотря на арктический холод, Ульссон и ван дер Кваст отправились в суд пешком. Ян был исполнен сомнений по поводу убийства у Аккаяуре и помнит, что сказал тогда:

— Этот мешок с мусором. Мешок, который стоял в палатке. Квик не мог проникнуть в палатку и сделать так, как он говорит, не опрокинув его.

Ранее во время процесса Томас Квик рассказал, что попал в палатку через сделанный им разрез, после чего палатка упала.

Если у Кристера ван дер Кваста и были какие-то соображения по поводу утверждения Ульссона, то он их никак не выразил. Криминалист думал о снимках, запечатлевших внутреннее пространство палатки, которые он так скрупулезно изучал с лупой в руке, что мог увидеть перед своим мысленным взором каждую отдельную деталь. И не только мешок, стоящий вертикально, портил ему жизнь. Он подумал, что стопочка с водкой еще хуже.

На крошечном пространстве пола, между двумя жертвами убийства, где Квик якобы находился во время атаки, стояла маленькая стопочка с водкой. Она не опрокинулась, а осталась стоять.

«Все это совершенно не сходится», — такая мысль мелькнула, по словам Ульссона, в его мозгу, когда они с ван дер Квастом, оба мрачные и молчаливые, свернули влево с улицы Стургатан на Лазареттгатан, где находилось здание суда.

Ян Ульссон и Андерс Эрикссон тщательно подготовили свое выступление и при помощи кодоскопа показывали то разрезы в ткани палатки, то повреждения на телах жертв. Презентация была наглядная, доступная и очень убедительная. Из нее ясно следовало, что во время предварительного следствия Томас Квик рассказал практически о каждом ударе, нанесенном супругам.

Стюре Бергваль помнит выступление этих двоих в суде:

— В зале суда могут возникнуть очень сильные чувства, и именно это произошло, когда выступали Ян Ульссон и судмедэксперт. Их показания оказались исключительно значимы. То, что я якобы верно описал травмы на телах жертв возле Аккаяуре, имело почти такой же вес, как кусок кости Терезы в Эрье.

Ян Ульссон соглашается с этой точкой зрения:

— Мы проделали огромную работу, Андерс Эрикссон и я.

Тема разговора ему явно неприятна, однако он не прячется от трудных вопросов. Сам он считает, что суд Йелливаре был введен в заблуждение, поскольку многие обстоятельства, говорившие против рассказа Квика, не были представлены суду. Он имеет в виду стопку с водкой, странную возню вокруг реконструкции, а также радиоприемник убитых супругов, найденный в Виттанги. И еще он имеет в виду мешок с мусором, наглядно иллюстрирующий, что Квик понятия не имел, как на самом деле произошло убийство.

— Задним числом я подумал, что мне следовало сказать это на суде. Но вместе с тем — хотя это, конечно, отговорка — я ведь выступал в качестве свидетеля-эксперта, который должен отвечать на вопросы, а не делать собственные выводы. Я ожидал вопросов об этом со стороны адвоката защиты, но с той стороны была полная тишина.

Из опыта Ян Ульссон знал, что адвокат защиты обычно цепляется ко всем неясностям в уликах, поэтому пассивность Клаэса Боргстрёма оказалась для него полной неожиданностью.

— «Он же должен спросить меня про мешок с мусором?» — подумал я. — Ведь о нем все было написано в протоколе осмотра места происшествия. Должен быть адвокат, который все ставит под сомнение, — это совершенно необходимо, — говорит криминалист.

Ульссон рассказывает, что вместо этого их с Эрикссоном очень хвалили после их общего выступления.

В протоколе судебного заседания я читаю, что и Свен-Оке Кристианссон оказался там, чтобы свидетельствовать о достоверности показаний Квика. Клаэс Боргстрём спросил его, существует ли вероятность того, что речь идет о ложном признании. Кристианссон ответил, что «не было выявлено никаких фактов, которые бы подтверждали, что со стороны Квика последовало ложное признание».

Удивительное совпадение — как раз в эту минуту в суд поступил факс, в котором содержалось длинное и подробное письмо от судебного психолога, предупреждающего о возможности ложных признаний и ложных воспоминаний. Факс был передан председателю суда.

Репортер криминальной хроники и эксперт по Квику Губб Ян Стигссон так передал это событие в газете «Дала-Демократен», вышедшей на следующий день.

«На некоторое время возникло замешательство, когда судьи, прокурор и защита обсуждали, как поступить с письмом. Тут взял слово Квик:

— Я считаю, что мы вообще не должны его рассматривать. Если какой-то шарлатан из Эльмхульта посылает сюда какую-то бредню, то ей место в мусорной корзине!

Требование было принято!»

Очевидно, что в зале суда ненадолго возникло оживление в связи с этим элегантным решением по поводу «шарлатана из Эльмхульта». Однако автором письма являлся доцент из Стокгольма Нильс Виклунд, специализировавшийся на психологии свидетельских показаний.

Нильс Виклунд сохранил свое письмо, которое суд решил отправить в мусорную корзину, и показывает его мне, когда я навещаю его. Оно заканчивается предупреждением о тех характерных чертах ложного признания, на которые суд должен обратить внимание.

«…Если пациент долгое время не имел воспоминаний о фактических событиях и о них сообщается, что они были „восстановлены“ во время психотерапевтического процесса, тогда велик риск ложных воспоминаний.

Существуют ли аудио— или видеозаписи тех бесед, когда затрагивались воспоминания? В этом случае следует проанализировать возможный процесс влияния на них. В противном случае терапевт может сам не понимать, как его взаимодействие с пациентом приводит к появлению ложных воспоминаний.

Существует ли независимое подтверждение подозрений с другой стороны, нежели со слов самого пациента (отпечатки пальцев, ДНК, улики?)? Если подозрения подтверждаются только словами самого пациента, следует проанализировать, не было ли их содержание получено из других источников — например, из СМИ.

Если существует риск ложных воспоминаний, вызванных психотерапией, то показания пациента должны быть отправлены на экспертизу психологу, имеющему университетское образование по психологии свидетельских показаний. […] Если воспоминания, вызванные психотерапией, не подвергнувшиеся такой экспертизе, ложатся в основу судебного решения, существует риск неверной оценки.

С уважением,

Нильс Виклунд,

сертифицированный психолог,

доцент судебной психологии,

специалист по клинической психологии».

В последний день процесса произошло нечто необычное — подсудимому Томасу Квику была предоставлена возможность произнести собственную речь, обращаясь к суду, слушателям и журналистам. Он поднялся и стал зачитывать, держа перед собой, шесть мелко исписанных листов формата А4.

— Во время данного процесса мы пережили и увидели доказательства жестокости, для многих непостижимой, преступления с самыми жуткими ингредиентами, — начал Томас Квик дрожащим голосом, готовый, кажется, вот-вот расплакаться.

Ян Ульссон рассказывает, что выслушивал эту ханжескую речь Квика, обращенную к общественности, с чувством нереальности происходящего. Квик продолжал:

— То, что я скажу, не должно восприниматься ни как защита тех деяний, которые совершил этот сумасшедший, ни как квазипсихологическое рассуждение по поводу них, ни как жалкое стремление вернуть себе человеческую ценность.

Квик рассказал о детстве в холодном, лишенном эмоций родительском доме, которое и сделало его убийцей. Когда он повествовал о своем постоянном страхе и стремлении к смерти в детском возрасте, некоторые из слушателей заплакали.

Ян Ульссон обеспокоенно заерзал, переводя взгляд то на Квика, то на плачущих слушателей, то на председателя суда Роланда Окне.

— «Почему он не велит ему прекратить?» — подумал я. — Это было так отвратительно! Казалось, что зал суда превратился в молельный дом.

Когда эмоциональная речь была закончена, суду пришлось сделать перерыв, прежде чем адвокат Боргстрём смог выступить со своей заключительной речью.

Клаэс Боргстрём был согласен с прокурором, что вина Квика убедительно доказана во время основного судебного заседания и что единственной мыслимой мерой является продолжение лечения в судебно-психиатрической клинике.

Решение суда огласили 25 января 1996 года. Томас Квик был осужден за свое второе и третье убийство. Его приговорили к продолжению лечения в судебно-психиатрической клинике.

В отношении Сеппо Пенттинена и других неоднократно слышались обвинения в нарушении клятвы в ходе процессов по делу Томаса Квика. Как бы там ни было, этот вопрос уже никогда не будет рассматриваться в суде. Всякие мыслимые преступления в этой области уже неактуальны. Срок давности по возможному нарушению клятвы в суде Йелливаре вышел в январе 2006 года.

Между тем можно с уверенностью констатировать, что существовало несколько обстоятельств в отношении убийства на Аккаяуре, которые не были представлены суду, в то время как другие были представлены в искаженном виде.

Единственным доказанным орудием убийства четы Стегехюз был их собственный нож для разделки мяса. Несмотря на пятнадцать допросов Томаса Квика общим объемом семьсот тринадцать страниц, он так и не сумел описать, как выглядел этот нож. Этот факт, являющийся существенным недостатком его рассказа, так и не был доведен до сведения суда.

На суд произвело сильное впечатление, когда Сеппо Пенттинен в своих свидетельских показаниях заявил, что Квик уже на первом допросе «смог создать детальный эскиз места стоянки». Это было правдой, однако Пенттинен не рассказал, что Квик расположил на схеме автомобиль и палатку совершенно неправильно.

Вторым ценным сведением, по мнению суда, стал дамский велосипед со сломанной передачей, который Квик, по его рассказу, украл возле Музея саамской культуры в Йоккмокке. Именно такой велосипед исчез в тот день, когда произошло убийство, и хозяйка подтвердила это в суде. Однако изначально Квик заявил на допросе Сеппо Пенттинену, что он украл мужской, а не дамский велосипед.

Биргитта Столе присутствовала на всех процессах по делу Томаса Квика. Во время судебных заседаний в Йелливаре она подробно записывала все, что говорилось. Большие фрагменты ее реферата приводятся в неопубликованной книге о Томасе Квике. Из них становится совершенно очевидно, как суд ввели в заблуждение.

На второй день судебного разбирательства происходит, среди прочего, допрос инспектора криминальной полиции Сеппо Пенттинени.

Пенттинен допрашивал Стюре с марта 1993 года, и первый допрос по поводу убийства на Аккаяуре проводился 23 ноября 1994 года.

Пенттинен описывает свое ощущение от допросов при помощи такого образа. Как будто перед Стюре — жалюзи, где некоторые планки приподняты, и он изображает бессвязную во времени картину, но постепенно происходит регрессия в то время и в то место. Тут меняются жесты и поза Стюре, его охватывает сильный страх. Пенттинен описывает, как у Стюре постепенно возникают воспоминания по поводу убийств. Стиль рассказа Стюре оказался таким же, как и в предыдущих делах. Он излагал некоторые фрагменты воспоминаний, но в процессе допроса ход событий «раскрывался» все больше и больше.

Поначалу рассказ ни в какой степени не являлся связным. Сам Стюре сообщил, что из-за своего страха вынужден защищать свое внутреннее «я» и придумывать нечто граничащее с правдой. Уже на следующем допросе он корректировал данные ранее сведения.

По словам Сеппо Пенттинена, воспоминания Квика — четкие и ясные в отношении основных моментов события. Между тем периферийные обстоятельства, к примеру, то, как он добирался до места и обратно, в его рассказе достаточно смазаны.

Что касается места совершения данного деяния, то уже на первом допросе 23 ноября 1994 года Квик сообщил сведения, а также нарисовал детальный план места стоянки и дороги, ведущей туда. Затем он описал качество земли, на которой стояла палатка, наличие сидячего места из бревен и расстояние между озером, палаткой и автомобилем супругов.

Реферат Столе иллюстрирует, что теории Маргит Нурель и ее собственные оказались ведущими в полицейском расследовании: что Томас Квик за счет регрессии добирается до вытесненных воспоминаний. Сеппо Пенттинен вряд ли может не понимать, что он под присягой дал в суде ложные показания по поводу того, как рассказ Квика меняется в процессе следствия. Но давайте продолжим изучение реферата Столе, в котором усилия Пенттинена в том, чтобы сбить с толку суд, будут еще очевиднее.

На допросах от 23 ноября и 19 декабря Квик упомянул, что ткань палатки была разрезана и возникли большие разрезы, а также небольшой разрез в том месте, где он ударил ножом мужчину.

Он дал также описание внешности супругов и их положения в палатке. Эти сведения были изложены совершенно спонтанно. По словам Пенттинена, нет никаких различий между тем, что Квик окончательно рассказал на предварительном следствии и тем, что он рассказывает в своих свидетельских показаниях на процессе.

Первый допрос Квика составляет восемьдесят одну страницу. Практически все сведения, представленные Квиком на том допросе, по сути, неверны, и многие из них потом будут изменены, некоторые несколько раз, прежде чем он представит свой «окончательный» рассказ. Ниже я выделяю курсивом ошибочные сведения на первом допросе:

Он украл мужской велосипед.

Едучи на нем, он добрался до Аккаяуре.

На небе переменная облачность.

Он действует в одиночку.

Место для стоянки находится на расстоянии от 500 м до 1 км от трассы.

Посреди открытого пространства стоит коричневая четырехместная палатка.

Палатка стоит ближе к озеру.

Автомобиль припаркован ближе к лесу, задним бампером к озеру.

На месте стоянки натянуто несколько веревок для сушки белья.

Квик убивает супругов 10–12 ударами ножа.

Орудие убийства — большой и широкий охотничий нож.

Женщина выскакивает из входа в палатку.

У нее обнаженный торс.

У нее длинные каштановые волосы, ей около 27 лет.

Женщина лежит в палатке справа, мужчина слева.

После убийства Квик разрезает одну длинную сторону палатки.

Он видит, что их рюкзаки стоят в палатке.

В машине все побросано в беспорядке.

Квик ничего не берет из палатки, а отправляется на велосипеде обратно в Йоккмокк.

Он не знает Йонни Фаребринка.

Он не знает, действительно ли он совершил убийство.

Он не разговаривал с супругами.

Сопротивление

В связи с решением по делу об убийстве близ Аккаяуре в Норвегии всерьез проснулся интерес к Томасу Квику, и весной 1996 года несколько норвежских журналистов начали сотрудничать с разговорчивым серийным убийцей.

Однако норвежские приключения Квика начались еще в ноябре 1994 года, когда Квик рассказал Пенттинену про убийство, имевшее место где-то между 1988 и 1990 годом. Речь шла о мальчике славянской внешности на слишком большом для него велосипеде. Квик упомянул местечко Линдесберг и имя Душунка. Месяц спустя имя мальчика изменилось на Душка и стало связываться с географическим названием Мюсен в Норвегии.

В декабре 1994 года Пенттинен отправил запрос в норвежскую полицию, есть ли у них пропавшие мальчики, подходящие под описание Квика. Как известно, последовал ответ, что никакого Душунки или Душки в розыске не числилось, зато есть двое мальчиков-подростков из Африки, пропавших из лагеря беженцев в 1989 году. Журналист Свейн Арне Хаавик прознал об этой истории и опубликовал в июле 1995 года информацию о мальчиках, искавших политического убежища, в своей серии статей о Томасе Квике. Эта же серия статей дала Томасу Квику информацию о пропавшей в июле 1988 года Терезе Йоханнесен.

Норвежские жертвы — Тереза Йоханнесен и два африканских мальчика-беженца — были введены в полицейское расследование через «терапевтическую картину» Квика, своего рода доску объявлений, где помещались в виде коллажа символические картинки, использовавшиеся во время психотерапевтических сеансов с Биргиттой Столе. Сеппо Пенттинен регулярно фотографировал эту доску, пытаясь по возможности интерпретировать более или менее зашифрованные сведения.

В феврале 1996 года на «терапевтической картине» появилась карта Норвегии, а также возникли фотографии светловолосой девочки лет девяти и двух африканских мальчиков. Пенттинен сразу догадался, что хотел сказать Квик.

После суда в Йелливаре были проведены следственные эксперименты на месте преступления в Норвегии и Швеции, дабы Томас Квик показал, как осуществлялось похищение и убийство двух мальчиков. Выезды в Норвегию постоянно и широко освещались в СМИ, что не укрылось от внимания ни одной из заинтересованных сторон — в том числе самого Квика.

— Мы ведь покупали ему газеты, — рассказывает следователь Тюре Нессен. — Он просил «Верденс Ганг» и «Дагбладет».

23 апреля 1996 года, как раз в тот момент, когда Квик и его кортеж находились в Норвегии, «Дагбладет» опубликовала статью с фотографиями двух пропавших мальчиков. Следователи прекрасно знали, что Квик каждый день читает прессу, но не интересовались, какую информацию он приобретает этим путем.

Во время ночевок в больнице Уллевольс в Осло один из санитаров подарил Квику кепку с надписью «ULLEVОLS SYKEHUS», и они разговорились. Квик неосторожно показал ему статью в «Дабладет». Там был опубликован групповой снимок, и Квик, указывая на двух отмеченных на фото мальчиков, сказал: «Вот этих двоих я узнаю». Санитар позвонил в норвежскую полицию и рассказал об этом инциденте.

Таким образом, не за счет внимательности следователей выяснилось, что Квик видел фотографии «норвежских» мальчиков в газете, — об этом просигналил санитар, человек, грубо говоря, не имеющий к делу никакого отношения.

Предполагаемые жертвы Квика перед тем, как исчезнуть, успели оставить в Норвегии отпечатки пальцев, и пока шли поиски останков мальчиков в Гульдсмедсхюттан, было решено на всякий случай провести отпечатки по шведской базе данных. В обоих случаях был получен положительный ответ.

Один из мальчиков отправился в Стокгольм, где подал заявку о предоставлении политического убежища в здании управления полиции на острове Кунгсхольмен. Там его сфотографировали и сняли отпечатки пальцев (так называемая дактилоскопия).

Полиция немедленно получила фамилию, личный регистрационный номер и адрес прописки предполагаемой жертвы убийства, и вскоре Тюре Нессен сидел и беседовал с ним.

— Очень симпатичный оказался парень. Он проживал в Фисксетра с женой и детьми, но с Томасом Квиком никогда не встречался, — рассказывает мне Нессен.

Второй африканец добрался до Юнгбю, откуда потом перебрался в Канаду, где Нессен связался с ним по телефону. После этого инспектор криминальной полиции сделал простой и ясный вывод:

— Все дело было высосано из пальца. Они рассказали, что сбежали из Осло, узнав, что не получат политического убежища в Норвегии.

Не открывая того, что выяснилось, полиция подготовила опознание — двенадцать фотографий африканских мальчиков, среди которых были снимки двух «пропавших». Все это происходило в полицейском минивэне в Гульдсмедсхюттан, в то время как эксперты находились снаружи, ища останки трупов, которые оказались живы.

Пенттинен начал разговор, напомнив Квику о том, что он уже не раз менял свой рассказ.

— Если посмотреть на те данные, которые ты сообщил на допросах и во время двух следственных экспериментов, то возникает очень противоречивая картина.

Далее Пенттинен спросил, видел ли Квик ранее фотографии мальчиков, но тот категорически отрицал это.

Здесь в допрос вмешался ван дер Кваст. На этот раз он надавил на Квика, но начал очень осторожно.

— К нам поступили сведения из больницы Уллевольс, что ты видел фотографии мальчиков в газете, — сказал ван дер Кваст.

— В какой такой газете? — спросил Квик, не понимая.

Квик отказывался признаться, что видел снимки, и продолжал утверждать, что убил обоих мальчиков.

— Я не совсем уяснил, рассказал ли ты о мальчике номер два, который был уведен из Мюсена живым? — уточнил ван дер Кваст. — Где он умер?

— Он умер здесь, — без колебаний ответил Квик.

Мальчики были привезены из Осло в Гульдсмедсхюттан, и полиция найдет тела обоих, если будет продолжать раскопки, — таков был посыл Квика.

Когда Квику предъявили фотомонтаж, он внимательно оглядел лица всех двенадцати.

— Имеет место мгновенное узнавание одного лица. — Квик приставил правый указательный палец к фотографии номер пять, изображающей молодого человека с узким лицом, грустными глазами и полуоткрытым ртом. — И, возможно… — проговорил он с сомнением и указал на фото номер десять.

— Пять и десять, — подвел итог Пенттинен. — Про номер пять ты сказал, что имеет место мгновенное узнавание.

Кристер ван дер Кваст извинился, сославшись на то, что должен «кое-что уточнить», после чего Пенттинен отключил магнитофон, и оба покинули автобус. Пять минут спустя они вернулись. Последний удар должен был нанести ван дер Кваст.

— Тогда я должен сообщить тебе информацию по поводу того лица, на которое ты указал, — пятый номер, — произнес он с важностью в голосе.

Квик пробормотал «угу», догадываясь, что последуют какие-то неприятные новости.

— По тем данным, которыми я располагаю, этот человек до сих пор жив, — проговорил ван дер Кваст. — Это удалось проверить благодаря его отпечаткам пальцев.

На это у Квика не нашлось никаких комментариев — похоже, известие привело его в шок.

Тюре Нессен выслушал весь допрос, поприсутствовал на опознании, и окончательным аккордом стало раскрытие того факта, что африканские жертвы Квика продолжали жить в Швеции и Канаде.

— В лагере началась паника! Мне пришлось отвезти Квика обратно в Сэтерскую больницу. Для меня загадка, как следствие могло продолжаться после этой истории с двумя пропавшими мальчикам.

Но даже после этого события Кристер ван дер Кваст и Сеппо Пенттинен продолжали закрывать глаза на тот факт, что Квик получал информацию об убийствах из газет и от журналистов. Между тем событие в Гульдсмедсхюттан окончательно убедило Тюре Нессена, что Квик — всего лишь болтун.

— Последствием стало то, что я отказался продолжать работать в следственной группе. С Томасом Квиком я уже накатался досыта.

Параллельно с расследованием в Норвегии продолжалось следствие по делу об убийстве Йенона Леви, и в мае 1996 года было принято решение о проведении реконструкции.

В материалах первичного следствия по делу Леви присутствуют обширные криминально-технические материалы, которые проанализировали Ян Ульссон и криминолог Эстен Элиассон. На этом основании они составили описание вероятного хода событий. Но после своих впечатлений от реконструкции на Аккаяуре и процесса в Йелливаре Ульссон заподозрил, что Сеппо Пенттинен передает сведения Квику. Поэтому они с Элиассоном договорились не показывать Пенттинену свои результаты вплоть до реконструкции.

Наступило 20 мая 1996 года, на часах одиннадцать утра, и Томас Квик должен на месте преступления рассказать, как он убил Йенона Леви. Весь обычный эскорт — полицейские, санитары из Сэтерской больницы, психотерапевт, мнемоэксперт, старший прокурор и криминологи — в сборе.

Однако Томас Квик, на этот раз облаченный в черную кепку, черно-белую куртку летчика, черные брюки и кроссовки, сегодня не в духе. Перед началом реконструкции он хочет выступить с заявлением. Невозможно не заметить, что он выбит из колеи.

— Вначале я хочу обратиться лично к прокурору Кристеру ван дер Квасту и сказать, что я по-прежнему пребываю в состоянии возмущения по поводу инцидента, имевшего место в понедельник. Я не совсем понимаю, почему Кристер ван дер Кваст не обратится ко мне лично с извинениями.

С момента унизительного фиаско в Гульдсмедсхюттан прошло меньше недели. После этого Квика отвезли в Стокгольм вместе с Биргиттой Столе для беседы с ван дер Квастом. Они встретились поздно вечером в помещении управления криминальной полиции, и ван дер Кваст вел разговор очень жестко, требовал от Квика конкретных доказательств и «зрелого поведения». Квик, не привыкший к такому обращению, вернулся со встречи в гневе.

Теперь ему выпала прекрасная возможность дать пинка ван дер Квасту перед всей следственной группой.

— Помешает ли мне это в сегодняшней работе или нет, я пока не знаю. Надеюсь, что нет. Но если все получится, то не благодаря Кристеру ван дер Квасту. Я считаю, что в данном вопросе он поступил безответственно. Он не сумел отстраниться от своего личного отношения и, как мне кажется, смешивает личность и роль. Я очень разочарован и надеюсь, что у Кристера ван дер Кваста хватит мужества лично попросить у меня прощения.

Сеппо Пенттинен не обращает внимания на эту неприятную прелюдию, а пытается поднять Квику настроение, рассказывая, что им удалось выполнить почти все требования, которые Квик выставил перед реконструкцией. Раздобыть необычную модель автомобиля «Мазда комби 9291» оказалось непростой задачей. Такой машиной располагал Квик в 1988 году, хотя принадлежала она маме Патрика Улофссона. Но теперь она стоит здесь.

На месте имеется также кукла, представляющая Йенона Леви, а также присутствует статист, который будет исполнять роль помощника Квика.

— В список базовых условий входит также то, что Томас совместно с сообщником, которого он указал, — Патриком Улофссоном — вступил в контакт с Йеноном Леви и что они доехали из Упсалы на машине вот до этого строения, — поясняет Пенттинен.

Похоже, раздражение Томаса Квика как рукой сняло — он стал интересоваться тем, как будет разыгрываться сцена.

Реконструкция должна начаться на дороге, откуда процессия заедет на хутор. Все будет происходить точно так, как это было, когда Квик и Улофссон приехали из Упсалы с Йеноном Леви. Сообщника изображает Анна Викстрём, в то время как Сеппо Пенттинен поначалу изображает Йенона Леви. Позднее, когда Йенона Леви будут убивать, Пенттинена заменят куклой.

Квик, Патрик и Йенон Леви подходят к машине. И тут Квик заявляет, что должен оторвать рукав рубашки, чтобы связать руки Пенттинену/Леви. Важно воссоздать ситуацию и обстановку точно, только тогда он вспомнит все правильно. Все участники процесса в курсе — это краеугольный камень методики ведения допроса, давно уже введенного с подачи Свена-Оке Кристианссона, так что рукав рубашки отрывается и передается Квику.

Узел получается не очень хороший, но теперь Пенттинен сидит связанный на пассажирском сиденье. Квик призывает Анну Викстрём сесть на заднее сиденье и закрыть дверь.

— И ты показываешь с этой стороны, что у тебя в руке нож.

— О’кей, — отвечает Викстрём/Патрик.

— Опусти, пожалуйста, стекло, чтобы камере лучше было видно, — просит Квик. Он очень заботится о том, чтобы угроза ножом Йенону Леви была запечатлена на пленку.

— На той пленке, которую снимают, пока мы едем, ты подносишь нож к его горлу, — поясняет Квик Анне Викстрём.

Ян Ульссон наблюдает все, что происходит, и записывает каждый момент в развитии событий. Его поражает то, что Квик ведет себя точно так, как режиссеры на съемках, в которых ему довелось участвовать. Иногда Квик отходит в сторонку, чтобы подумать, закуривает сигарету, а затем дирижирует своими актерами, организуя сцену дальше.

Требуется ужасно много времени, чтобы сделать все так, как хочет Квик, но наконец к машине подходит шофер, который будет вести ее вместо Квика, поскольку тому не разрешается сесть за руль. Краткая поездка от дороги до дома осуществляется и записывается на пленку с удовлетворительными результатами.

В тех шести допросах, которые до этого момента проводились с Квиком по поводу убийства Йенона Леви, он выдал множество различных версий того, как произошло убийство: одним или двумя ударами камнем по затылку, ударом по затылку домкратом, ударом ломом по лбу, ударом по затылку туристическим топориком и т. д. и т. п. В допросах меняется также и место, где был убит Йенон Леви. Иногда это происходит возле дачного домика в Эльсте, иногда возле места находки тела в Рёрсхюттане.

На месте реконструкции все с любопытством ждут, где Квик на этот раз убьет Йенона Леви и каким орудием. Ян Ульссон точно знает, где и чем был убит Леви, однако об этом он намерен молчать до последнего. Пусть Квик расскажет сам, без посторонней помощи.

Кажется, Квик сам мучается этими вопросами. Он говорит Сеппо Пенттинену, что хочет «взвесить на руке домкрат», одновременно пытаясь изображать самого себя в процессе общения с англоговорящим Леви. Несмотря на его убогий английский, происходит какая-то беседа.

— Стало быть, я говорю: «Take it cool»[40] и все такое, — поясняет он.

Сеппо Пенттинен принес домкрат, чтобы Квик взвесил его на руке, но Квик не приходит в радость при виде домкрата.

— Это совершенно не та модель, тут должен быть домкрат с тремя ножками. У нас есть кто-нибудь, кто разбирается в домкратах? — спрашивает Квик.

— Я совсем не разбираюсь, — говорит Пенттинен.

Происходит долгая дискуссия о домкратах между двумя мужчинами, которые оба признаются, что ничего в этом не понимают. Наконец реконструкция продолжается.

Квик вынимает свой муляж ножа и перерезает импровизированную веревку на руках Йенона Леви, после чего начинается дикая погоня. Леви бежит к дороге, но Квик догоняет его. «Леви падает и повреждает одно плечо», — комментирует Квик.

Помощник держит Леви, в то время как Квик наносит ему «парочку хороших оплеух» и царапает грудь ножом.

— А здесь происходит мощный удар ногой в живот, пара ударов вот так и — как мне помнится — отсюда сбоку. Сейчас я хотел бы взвесить на руке домкрат и камень. — Квик до последнего сомневается по поводу орудия убийства.

Но прежде Квик хочет продемонстрировать, с какой невероятной силой он бьет ногой Леви. Кукла, лежащая на земле, весит около 80 кг.

Квик основательно размахивается и со всей силы бьет ногой по кукле, которая по причине своего веса даже не сдвигается с места. Это все равно что ударить ногой в стену, боль адская.

— Ай-ай-ай! — кричит Квик и прыгает на одной ноге, схватившись рукой за поврежденную стопу второй ноги.

Многие из тех, кто наблюдает это действо, скромно отворачиваются или притворяются, что вдруг заинтересовались чем-то другим.

Придя в себя, Квик принимает решение по поводу орудия убийства.

— Камень. Это камень, — говорит он и показывает, как бьет камнем в висок Леви, уже находящегося без сознания.

Затем Квик хочет сделать перерыв, и Пенттинен пользуется случаем, чтобы подойти к стоящему в стороне Яну Ульссону.

— Ну как, получается у Томаса?

Ульссон уклончиво бормочет в ответ что-то невнятное. Его самые страшные опасения сбываются, отчего он еще менее склонен раскрывать, совпадает ли рассказ Квика с результатами криминологов.

Теперь Квику остается показать, как он и его помощник кладут мертвое окровавленное тело Леви на заднее сиденье, прикрывая его одеялом.

— Каково твое ощущение по поводу состояния Леви? — спрашивает Пенттинен.

— Мертв, — кратко отвечает Квик.

— Он издает какие-нибудь звуки или?..

— Нет, — отвечает Квик.

Ответ неправильный, и Пенттинен показывает, что не принимает заявление, будто Леви был убит на этом месте.

— Ты говоришь, что его тошнит и он кашляет кровью, — как ты это видишь?

Ничего подобного Квик во время реконструкции не говорил, но он быстро соображает:

— Это происходит, пока мы едем в машине.

Тот факт, что Леви не был мертв, когда его погрузили в автомобиль, имеет большое значение для второй части реконструкции, которая будет проводиться в лесу возле Рёрсхюттана, где было найдено тело.

— Как его состояние там? — спрашивает Пенттинен.

— Об этом я расскажу, когда мы приедем туда, — загадочно отвечает Квик.

Вскоре целый караван машин движется по шоссе 762 от Рёрсхюттана в сторону Энгнеса. За несколько сотен метров до края света — тупика на лесной дороге — процессия останавливается. Томас Квик намерен продемонстрировать, как он умертвил Йенона Леви.

«Мазда комби» с Леви на заднем сиденье в конце концов паркуется в правильном положении, и Квик пытается вытащить куклу. Квик и помощник тянут за одеяло, на котором она лежит, и наконец им удается извлечь ее из машины.

— Здесь он, стало быть, еще жив, — сообщает Квик.

Заявление, что Леви был мертв еще возле дачи в Эльсте, уже не актуально, и Квик с помощью Анны Викстрём ставит куклу на ноги. Кукла тяжелая, и через несколько секунд Квик дает ей упасть на землю. Квик говорит, что так все и было на самом деле, он не мог стоять на ногах.

Из багажника приносится ломик, и Квик демонстрирует, как он ударил Леви по затылку.

— Мне кажется, что это лом, — говорит Квик.

— Ты не уверен в этом? — спрашивает Сеппо.

— Я не уверен.

— Что это могло быть, если это не лом?

— Может быть, лопата, но я все же склоняюсь к тому, что это был лом.

Квик садится в машину, которая перемещается вперед и назад, и пытается «почувствовать», где он оставил тело. После долгих рассуждений он кладет его в неправильное место, повернутым не в ту сторону и не в том положении. Квик сообщает, что засунул руку под свитер Леви и ощутил растительность у него на груди и животе.

«У Йенона Леви не было никакой растительности на груди», — думает Ян Ульссон. Он делает пометку в своем блокноте, но ни единым мускулом на лице не выдает ход своих мыслей.

Самой важной находкой полиции на месте в 1988 году были очки, которые, предположительно, потерял убийца. Квик ни словом не обмолвился ни о каких очках. Проверка показала, что очки не принадлежали Квику, и вообще они никак не вписываются в эту историю.

Теперь роль Йенона Леви берет на себя Анна Викстрём. Она собирается лечь на землю, и Квик предлагает ей снять очки, после чего реконструкция продолжается.

Когда дело идет к концу, Пенттинен спрашивает:

— Ты хочешь рассказать что-то еще, Томас?

— Нет.

— Ты сказал одну вещь, о которой я размышлял. Почему ты прокомментировал это, по поводу очков? Ты сказал, что они лежат тут, так ты сказал. Они же лежат тут. Ты о чем-то подумал, или тебе пришла в голову какая-то мысль, или что-то еще? — пытает его Пенттинен.

— Ну, они же лежали… Нет, не знаю, почему я это сказал.

— Тебе трудно об этом говорить?

— Нет, вовсе нет.

— У него были очки?

— Нет, мне кажется, нет.

— Что заставило тебя отреагировать именно на очки?

— У меня возникло ощущение, что… когда я увидел на нем очки, что они находятся в стороне, но об этом я ничего не знаю, — закончил Квик.

Живой интерес Пенттинена к комментарию Квика по поводу очков статиста был достаточно отчетливым сигналом. На последующих допросах Квик расскажет, что они были куплены на автозаправке, чтобы замаскировать шестнадцатилетнего помощника Патрика.

Найденные очки имели +4 диоптрии, то есть корректировали дальнозоркость. Зачем они выбрали очки с такой большой силой для Патрика, имевшего идеальное зрение, Квик не объяснил. Да никто и не спрашивал. Найденным очкам, по оценкам экспертов, было около десяти лет — это означало, что они были куплены, когда Патрику было шесть лет. Еще одной странностью являлось заверение дистрибьютора, что они никогда не продавались на автозаправках.

К концу дня Ян Ульссон был уверен, что только что проведенная реконструкция поставит жирную точку в следствии по делу Квика.

— Я был совершенно уверен, что стало очевидным — этого убийства Квик не совершал. Это было яснее ясного.

Ульссон знал, что Квик неправильно указал место убийства и орудие убийства. Тело Йенона Леви было оставлено не в том месте, и Квик не сказал о том, что тело обыскали и все содержимое карманов исчезло. Эксперты-криминалисты обнаружили отпечаток одного ботинка Йенона Леви, который доказывал, что тот не только находился в сознании, но и продолжал сопротивляться, так что из земли были вырваны кочки.

Все следы указывали на то, что убийству предшествовала некая последовательность событий, которую убийца мог бы пересказать. Но то, что рассказал Квик, по всем пунктам противоречило находкам, сделанным на месте. История Квика — просто неправда, счел Ульссон.

Когда реконструкция окончилась, Клаэс Боргстрём спросил Яна Ульссона, не подвезет ли тот его до Стокгольма.

— В машине я попытался поговорить с Боргстрёмом о том, что реконструкция явно доказывала: Квик не является убийцей. Все было не то и не совпадало.

Но Боргстрём ответил уклончиво. Вместо этого он стал рассказывать о большой яхте, которую недавно приобрел. Эту тему он часто обсуждал со своим клиентом. Квик реагировал холодно, поскольку ничего не знал о яхтах и не интересовался ими.

Так что же на самом деле произошло с Йеноном Леви?

Через два с половиной года после убийства, 10 января 1991 года, сотрудница отдела по работе с иностранцами полиции Борленге сделала интересное наблюдение. Она нашла, что пара очков на фотографии в паспорте подозрительно напоминает те очки, которые, как она помнила, полиция нашла рядом с телом Леви.

Очки и фотография из паспорта были отосланы для анализа в Государственную криминалистическую лабораторию. В своем заключении лаборатория написала, что «многие факторы говорят за» то, что очки на месте убийства те же самые, что и на фото. Заключение было сделано с большой степенью вероятности — восемь баллов по девятибалльной шкале лаборатории.

Предприятие «Хоя-Оптикслип АБ» провело высокотехнологичный анализ, который показал, что очки на фотографии имеют ту же силу увеличения, что и те, которые были обнаружены на месте преступления, — стало быть, +4.

На снимке в паспорте в очках с места преступления был изображен мужчина, которого мы будем здесь называть Бен Али, пятидесятилетний выходец из Северной Африки. На тот момент, что было очень удобно, он уже сидел в камере предварительного заключения в полиции Фалуна. Его только что осудили за нанесение телесных повреждений, за побуждение к нанесению тяжких телесных повреждений, за незаконные угрозы, а также за кражу — суд приговорил его к пяти годам тюремного заключения.

Бен Али угрозами и уговорами заставил своего знакомого порезать ножом лицо его подруги. Двенадцатилетняя дочь женщины стала свидетелем того, как ее маме жестоко изрезали лицо. Правая артерия была задета ножом, так что женщина чудом осталась жива. Преступник рассказал, что Бен Али просил его выколоть женщине один глаз, но он отказался это сделать.

Заключение лаборатории привязало Бена Али к убийству, а путем совершенных им преступлений он показал, что способен, применяя насилие, нанести ущерб и даже убить другого человека. Осталось выяснить, как он вошел в контакт с Леви, и, желательно, указать мотив.

В старых материалах следствия сохранились сведения, поступившие в полицию Авесты через две недели после убийства. Анонимное сообщение было аккуратно распечатано, короткий текст заполнял всю страницу формата А4.

Следователям

На Центральном вокзале оперирует группа арабов, ненавидящих евреев (они прославляют Гитлера). Эти арабы связаны с Борленге (в том числе фотофирма). Это вполне может оказаться убийство на расовой почве, возможно, Леви поехал с ними от самого Стокгольма.

Слишком неправдоподобно?

Шведская подруга Бена Али сообщила на допросе, что он имел обыкновение ездить на Центральный вокзал Стокгольма и находить молодых арабских мужчин, которые начинали работать на него. Работа состояла в следующем: в Даларне, на севере Швеции и в Норвегии стучаться в дома в сельской местности и предлагать пожилым людям купить картины. Обычно они работали в паре, и пока один просил разрешения позвонить или зайти в туалет, второй пользовался случаем украсть что-нибудь ценное.

Несколько молодых арабов, работавших на Бена Али, рассказали, что он познакомился с ними на Центральном вокзале в Стокгольме, обещая им работу и шведских женщин. Многие из мужчин проживали у двух его знакомых женщин в Даларне.

Следствие констатировало, что множество арабских мужчин работали на Бена Али в 1986–1988 годах. Две его подруги сообщили на допросах, что встречали Йенона Леви в квартире Бена Али летом 1988 года.

— Этого парня я видела. Этот нос мне очень запомнился, — сказала одна из женщин, когда ей показали фото Йенона Леви.

По словам женщины, он сидел с Беном Али в гостиной и смотрел телевизор.

В начале июня Бен Али ездил в Стокгольм и привез двух молодых марокканцев, Мохаммеда и Рашида. Сразу после приезда в Борленге они уехали из города. Когда через несколько дней они вернулись, на одном из них была подержанная куртка, которой у него не видели раньше. Она была красно-бело-синяя и выглядела в точности так же, как пропавшая куртка Йенона Леви.

Смотритель зала на Центральном вокзале Стокгольма был последним надежным свидетелем, видевшим Йенона Леви. Об этой встрече он рассказал сразу после убийства в 1988 году — как Йенон Леви сидел в зале ожидания вместе с несколькими людьми, говорившими по-арабски. Леви спросил его по-английски о поезде на Мура-Фалун.

Другой смотритель зала указал на Бена Леви во время опознания по фотографии и заявил «со стопроцентной вероятностью», что тот неоднократно посещал Центральный вокзал, высматривая других иностранцев и делая вид, будто ищет знакомого.

Род Йенона Леви происходил из Йемена, он обладал выраженной арабской внешностью и говорил по-арабски. Поэтому его могли принять за араба, однако на самом деле он был израильский еврей и служил в израильской армии во время войны в Ливане в звании сержанта.

Учитывая ненависть Бена Али к евреям, на которую указывают несколько свидетелей, жизнь Леви находилась бы в смертельной опасности, если бы в разговоре выяснилось, что он израильский еврей.

Бену Али предъявили подозрение в убийстве Йенона Леви, однако дело не было передано в суд, а по окончании тюремного срока он был выслан из страны.

Весной 1996 года следствие по делу Квика находилось в самой интенсивной фазе. Помимо допросов, реконструкций и выездов на место происшествия по поводу убийства Йенона Леви и «норвежских» мальчиков, Квика вывозили также в Драммен и Эрьескуген в связи с убийством Терезы Йоханнесен. Тогда Квик рассказал, что он расчленил тело Терезы на мелкие части и спустил в озеро.

28 мая в полицейском участке Эрье собирается целая армия: норвежская национальная криминальная полиция «Крипос», следователи по делу об убийстве Терезы, местная полиция Эрье, эксперты-криминалисты, биологи, профессор анатомии, кинологи с собаками, пожарные, водолазы, а также сотрудники норвежской гражданской обороны. Шведская следственная группа представлена Сеппо Пенттиненом и Анной Викстрём, которая ведет дневник этого чудовищного и дорогостоящего мероприятия.

В первый день запускают насосы на берегу лесного озера Ринген. На разных станциях работает огромное количество человек, вода пропускается сквозь сито, которое находится под постоянным наблюдением, водолазы обследуют дно озера, собаки нюхают, берега озера тщательно обследуются. Викстрём отмечает в своем дневнике:

«Сеппо и нижеподписавшаяся то и дело, дрожа, смотрят друг на друга с одной и той же панической мыслью: „Действительно ли он дал нам корректные сведения?“

Возле частого сита, которое, как предполагается, уловит мельчайшие части тела Терезы, стоит профессор Пер Хольк, анатомический эксперт следствия. Пер Хольк привез с собой в Эрье скелет ребенка в возрасте Терезы, который он показывает следователям, объясняя, как могут выглядеть потенциальные находки.»

Работа возле озера продолжается семь дней в неделю, рабочие смены длятся по многу часов. Идет проливной дождь. Полное отсутствие находок уже на раннем этапе начинает тревожить Викстрём и Пенттинена. На совещаниях с норвежскими коллегами они еще раз просматривают материалы вывоза Квика на место, и сомнения сквозят между строк в заметках Викстрём:

«Разумеется, у нас постоянно возникают размышления по поводу того, как ТК выражает свои мысли, по поводу достоверности и т. д. Как все это оценить?

Да… хорошо бы знать ответ на этот вопрос. […]

Понимаю, что это сложно переварить, иногда мне самой сложно понять, что мы должны равняться на Томаса Квика, но цель — дать родственникам ответ, сам ТК сидит там, где сидит».

Исполненные мучений заметки сменяются радостными описаниями вечерних посиделок и игр межу шведскими и норвежскими коллегами. Дневник прерывается уже через восемь дней, поскольку Викстрём и Пенттинену пришлось вернуться в Швецию для следственных мероприятий по делу об убийстве Йенона Леви.

Тревога Викстрём касательно последствий отсутствия находок в озере после массивного обследования теперь еще более очевидна. Она цитирует строки Карин Бойе:[41] «В поездке нашей есть и цель, и смысл, но лишь сам путь оправдывает муки».

«Нижеподписавшаяся должна смириться с этим фактом независимо от результатов. Сеппо и нижеподписавшаяся планируют путь бегства в неизвестную точку назначения, возможно, мы проедем мимо Сэтера. […] Игра ведется по-крупному, какое счастье, что у наших ближайших соседей[42] нет государственного долга.

На этом дневник заканчивается — во вторник, 4 июня, 1996 года.

Анна Викстрём, инспектор криминальной полиции».

Работы на озере продолжались с 28 мая по 17 июля и обошлись в несколько миллионов крон, однако никаких находок не последовало.

Крах «комиссии Квика»

Несмотря на провал первой реконструкции убийства Йенона Леви, следствие продолжалось, и Ян Ульссон с огромным удивлением воспринял сообщение о том, что Квик будет проводить новую реконструкцию. Он пытается объяснить мне странность этого решения.

— Повторное проведение реконструкции — совершенно из ряда вон выходящее событие. Так не делается. Зачем ее повторять?

К моменту этой второй реконструкции Сеппо Пенттинен уже в течение полугода имел доступ к материалам криминологической экспертизы, и он снова допрашивал Квика.

В этой ситуации вторая реконструкция удалась Квику гораздо лучше, однако его рассказ по-прежнему по многим пунктам противоречил заключению судмедэкспертов и находкам криминалистов. Кристер ван дер Кваст созвал совещание, чтобы решить эту проблему.

Ульссон рассказывает:

— Дело было вечером, мы собрались в управлении, и все участники комиссии были на месте — Андерс Эрикссон, следователи из Фалуна и Стокгольма, Кристер ван дер Кваст и я. С самого начала совещания мне показалось, что ван дер Кваст взял совершенно иной тон.

До этого момента Ульссону казалось, что ван дер Кваст и Пенттинен поддерживают его, хотя он еще на ранних этапах следствия выражал сомнения в достоверности сведений Квика.

— Они часто говорили, что очень ценят мой стиль — и как хорошо, что я во всем сомневаюсь. Они говорили, что это важный ресурс для следствия.

Однако вскоре он увидел, что терпение ван дер Кваста имеет пределы — не только по отношению к нему, но и по отношению к другим участникам.

Во время совещания в управлении криминальной полиции Кристер ван де Кваст выразил недовольство тем, как сформулировано заключение судмедэкспертизы. Среди прочего там было четко и ясно сказано, что подавляющее большинство того, что Квик рассказал во время следствия, не совпадало с повреждениями Леви. Квик не дал также никакого достоверного объяснения некоторым смертельным травмам, нанесенным Леви. Заключение судмедэкспертизы было составлено врачом Кристиной Экстрём и заверено ее начальником Андерсом Эрикссоном.

— Кристер ван дер Кваст потребовал, чтобы Андерс Эрикссон, который был начальником и профессором в Умео, переписал заключение.

Как начальник подразделения и профессор, Андерс Эрикссон имел полномочия не признать заключение судмедэксперта и написать новое. Ян Ульссон был потрясен тем, что Эрикссон пошел навстречу пожеланиям ван дер Кваста.

Когда проблема с заключением судмедэкспертизы была таким удобным образом решена, Кристер ван дер Кваст взялся за анализ заключения экспертов-криминологов, в котором, по словам прокурора, далеко не все было гладко.

— Тут Кваст обратился ко мне, в таком же тоне. Все это напоминало допрос в суде. Я понял, что он осознанно стремится довести ситуацию до суда. И тут я сказал ему: «А как ты собирался обойти факт с очками?» И на этом все прекратилось, дискуссия оборвалась, он не захотел ее продолжать.

Внешне невинный вопрос Ульссона на самом деле стал объявлением войны, что имело далекоидущие последствия.

— Я никогда в жизни не сталкивался с тем, чтобы прокурор пытался таким образом надавить на экспертов, — говорит Ян Ульссон.

Сведения о переписанном заключении судебно-медицинской экспертизы по поводу травм, нанесенных Йенону Леви, много лет циркулировали в мифологии вокруг Квика, но, несмотря на усиленные поиски журналистов и адвокатов, изначальный вариант заключения найти так и не удалось — ни в материалах предварительного следствия, ни в Бюро судебно-медицинской экспертизы в Умео. Поэтому я испытываю некоторый скепсис по поводу рассказа Яна Ульссона о совещании в управлении и о том, что прокурор так неприкрыто давил на судмедэксперта, заставляя его переписать научное заключение.

23 сентября 2008 года я навещаю в Авесте одного из следователей по делу Леви, бывшего комиссара криминальной полиции Леннарта Ярлхейма. Он принимает меня у себя дома, на застекленной веранде, построенной собственными руками. Леннарт рассказывает, что после выхода на пенсию трудится больше, чем когда бы то ни было. Перестраивает дома своих детей, работает в их фирмах, постоянно что-то мастерит и безумно доволен жизнью.

— Стало быть, ты интересуешься Квиком, — произносит он с кривой ухмылочкой, которая может означать все, что угодно. — Ты не первый, кто приходит ко мне по этому поводу, — добавляет он, раскуривает свою трубку и откидывается в кресле.

Леннарт Ярлхейм был руководителем следственной группы в Авесте, когда управление сообщило, что один пациент из Сэтера признался в убийстве Йенона Леви.

Леннарт Ярлхейм и его коллега Вилли Хаммар начали основательную проверку жизни Томаса Квика и его круга общения в период убийства, однако вскоре обнаружили, что это расследование ведется по особым правилам.

— Обычно ситуация выглядит так. Полицейский округ полностью ведет свое дело, а при необходимости может попросить помощи у управления, однако здесь все было наоборот. Когда речь шла о том, что делать и чего не делать, наше мнение никого не интересовало.

Ярлхейм и Хаммар были очень удивлены, когда Кристер ван дер Кваст в роли руководителя следствия запретил им допрашивать бывшую подругу человека, которого Квик назвал своим сообщником. Леннарт хотел также провести обыск на складе, где хранились вещи Томаса Квика и могли содержаться письма, дневники и иные улики и материалы. Ван дер Кваст не позволил этого сделать — как и не разрешил экспертам-криминалистам обследовать бывшие квартиры Квика.

Ярлхейм и его коллеги считали, что есть два альтернативных преступника в деле Леви: либо «человек в очках» Бен Али, или известный убийца, которого свидетели видели в том районе в период, когда было совершено преступление. Но Кристер ван дер Кваст запретил им разрабатывать далее эти версии.

— Мне показалось, что Кристер ван дер Кваст, Сеппо Пенттинен и Анна Викстрём совершенно зациклились на Томасе Квике и любой ценой хотели довести дело до суда, хотя очень мало что говорило в пользу виновности Томаса Квика.

Он испытывал фрустрацию из-за того, что ему мешали проводить скрупулезное расследование. Тогда он понял, почему ушел Тюре Нессен.

— Мы с Вилли Хаммаром также сомневались по поводу нашего дальнейшего участия в расследовании дела Квика. Ничто не указывало на то, что ТК якобы виновен в убийстве Леви. Ничто!

Однако Хаммар и Ярлхейм проявили лояльность и остались до конца, осуществив то, что им поручил Кристер ван дер Кваст.

За окнами застекленной веранды Ярлхейма начинает смеркаться. Я как раз собираюсь попрощаться, когда он встает и исчезает в соседней комнате. Когда он возвращается, в руках у него тяжелая коробка.

— Можешь взять это с собой. Я долго ждал подходящего случая, и, мне кажется, он настал. — Леннарт ставит коробку на пол передо мной.

Я благодарю доброго комиссара, беру коробку, еду к себе в отель и кидаюсь разбирать ее содержимое.

В коробке — материалы предварительного следствия о Йеноне Леви, о мальчиках, искавших политического убежища, и другие дела, которые были актуальны в тот период, когда Ярлхейм вел следствие.

Поверх всего в коробке лежит первое судебно-медицинское заключение о Йеноне Леви — то самое, по поводу которого Ульссон утверждал, будто ван дер Кваст заставил его переделать. Оно датировано 17 ноября 1996 года и подписано врачом Кристиной Экстрём и профессором Андерсом Эрикссоном. На первой странице кто-то вывел карандашом:

«Рабочий экз. Неверно, по сл. Кваста, переделать».

Далее в коробке лежат еще две версии заключения, последнее из которых подписано только Андерсом Эрикссоном.

Теперь, когда я держу в руках вожделенное заключение, несложно найти те части, которые прокурор ван дер Кваст счел «неверными».

Судмедэксперт Кристина Экстрём сопоставила находки судмедэкспертов с данными, указанными Квиком на допросах, и сделала следующий вывод:

«В отношении хода событий Квик дал несколько различных версий, которые по многим пунктам противоречат друг другу».

Неприятным для следователей обстоятельством стало то, что у Йенона Леви обнаружилась очень специфическая травма в форме фрактуры на правой подвздошной кости. По первому заключению судмедэкспертов, никакие сведения Квика не могли объяснить происхождение этой смертельной травмы.

Сеппо Пенттинен лично встретился с Кристиной Экстрём и пытался убедить ее, что Квик прекрасно мог вызвать перелом подвздошной кости, ударив жертву ногой или топча ее. «Посуди сама, какие у Квика большие ноги!» — сказал Пенттинен. Но Экстрём стояла на своем — травму могло объяснить только падение с большой высоты, ДТП или что-то в таком духе.

Я связался с независимым судмедэкспертом, который подтвердил, что травма подвздошной кости, полученная Йеноном Леви, очень специфична. Она по сути своей смертельна и могла быть вызвана только насилием с приложением большой силы, скорее всего — в результате того, что жертву переехали машиной.

Андерс Эрикссон решил проблему прокурора, опустив около 90 % тех материалов, на которых строила свои выводы Кристина Экстрём. В окончательном варианте заключения учитывалось только то, что Квик рассказывал во время второй реконструкции и на допросе после нее.

Те три заключения, которые лежат передо мной, подтверждают, что описание Яном Ульссоном того совещания в управлении было верным.

«А как ты собирался обойти факт с очками?» — спросил тогда Ян Ульссон Кристера ван дер Кваста.

Это был риторический вопрос, ибо обойти очки не представлялось возможным.

Несмотря на то, что за криминально-техническую часть следствия по делу о Леви отвечал Ульссон, ван дер Кваст послал Анну Викстрём в Авесту за очками. Они были переданы в криминологическую лабораторию с запросом, появились ли за это время более современные методы, позволяющие сделать иной вывод.

Однако в Государственной криминалистической лаборатории придерживались того же мнения, что и раньше: «многое указывает на то», что они идентичны тем очкам, которые надеты на Бене Али на фотографии в паспорте. Это подтверждается исследованием, проведенным предприятием «Хоя-Оптикслип АБ».

Тогда Кристер ван дер Кваст решил просто проигнорировать основательные изыскания судебных инженеров. Вместо этого он обратился в технический отдел в Стокгольме, который пришел к противоположному заключению.

Заключение, сделанное услужливым полицейским, который обратился за консультацией в обычный магазин оптики на Хантверкарегатан в Стокгольме, по случайному стечению обстоятельств тот самый, который давал полицейским скидку на очки, оказалось весомее заключения Государственной криминалистической лаборатории.

Когда в конце 1995 года создавалась «комиссия Квика», существовало искреннее желание с помощью новейших научных методов и лучших представителей полицейской профессии внести ясность в признания трудного для понимания Томаса Квика.

Весной 1997 года эти гордые планы обратились в прах. Некоторые полицейские из Национального управления открыто заявили, что не верят Квику, кто-то ушел, эксперты были отлучены от следствия, и в управлении образовались два враждующих лагеря. Как руководитель оперативного отдела, комиссар Стен Линдстрём отвечал за персонал, и для него следствие по делу Квика, требовавшее больших людских ресурсов, стало дополнительной головной болью.

На первом заседании комиссии поднимался вопрос о том, что только Сеппо Пенттинен допрашивает Квика. Однако никаких изменений по данному пункту не произошло. В какой-то момент Линдстрём спросил, не обсудить ли это.

— Нет, черт подери! Никто, кроме Пенттинена, не сможет допрашивать Квика! — ответил Кристер ван дер Кваст.

Все осталось по-прежнему. Кроме того, поступило предложение провести анализ всех допросов Квика. Комиссар криминальной полиции Пауль Юханссон, позднее возглавивший группу по составлению психологического портрета злоумышленника, считался лучшим аналитиком допросов, и предполагалось, что он будет проверять все допросы следствия.

Такая масштабная мера, разумеется, должна предваряться решением, которое принимает руководитель следствия. Юханссон начал читать протоколы, однако никакого решения со стороны ван дер Кваста не поступило, и проект сошел на нет.

Между тем Пауль Юханссон успел изучить материалы следствия по делу об убийстве Йенона Леви, и когда мне удалось связаться с ним, он неохотно говорит о деле Квика, так как не располагает знаниями по всему материалу. Однако у него есть четкое мнение по поводу тех допросов, которые он, несмотря ни на что, смог прочесть.

— Я утверждаю: материалы предварительного следствия показывают, что Квик понятия не имел, как произошло убийство [Йенона Леви].

Юханссон был очень удивлен, когда прочел решение суда.

— Ничто из сказанного в решении не соответствует тому, что Квик говорил на следствии. Каждый раз он рассказывает свою версию по-другому. Но затем он знакомится с материалами следствия — и после этого может рассказать довольно складно. Мне показалось очень странным, что суд мог признать его виновным.

Ян Ульссон, предшественник Пауля Юханссона на посту руководителя группы по составлению психологического портрета преступника, написал 16 февраля 1997 года письмо руководителю следствия, в котором изложил свое отношение к данному вопросу.

«Кристеру ван дер Квасту

Во время работы в следствии для уточнения того, действительно ли Квик убил Леви, моя задача заключалась в том, чтобы как можно более объективно проверить этот вопрос совместно со следственной группой. […]

Я прекрасно понимаю, что окончательную оценку дает прокурор, но я не могу игнорировать то понятие о правосудии, которым всегда руководствовался в своей работе. По этой причине я глубоко шокирован сообщением, что дело против Квика передано в суд и что человек, совершивший убийство, тем самым косвенно будет освобожден от ответственности».

Письмо продолжается подробным описанием криминологических обстоятельств, которые убедили Ульссона, что Квик невиновен в убийстве и не располагает никакими знаниями о нем. Ульссон считает, что в рассказе Квика не содержится ничего, что доказывало бы, что он присутствовал на месте, где убили Леви, хотя во время следствия он постепенно приближался к реальному ходу событий. Ульссон дает также свое объяснение этому процессу.

«Отметив исключительно внимательный взгляд Квика, направленный в первую очередь на следователя, проводившего допросы, я убежден, что он обладает выраженной способностью считывать интонации, взгляды и общее настроение окружения».

Кристер ван дер Кваст прочел письмо, подшил в папочку и никогда больше не обращался к Яну Ульссону.

Несмотря на все эти препятствия, последовательно говорившие против ходатайства о рассмотрении дела в суде, ван дер Кваст твердо решил довести следствие до обвинительного приговора.

Процесс по делу об убийстве Леви

То лечение, которое предлагалось Квику, оставалось прежним — большие дозы бензодиазепинов и психотерапевтические беседы с Биргиттой Столе три раза в неделю. Записи в карточке этого периода настолько тревожные, что непонятно, почему никто не предпринял никаких мер против тяжелой наркозависимости Квика.

19 ноября 1996 года сотрудники обнаружили Квика в музыкальном зале, где он пытался повеситься, привязав брючный ремень к батарее. Он был голый, мокрый от пота и перевоплощался из одной личности в другую. Рядом с ним лежала записка: «Я не хочу быть Наной, потому что меня зовут Симон». В конце концов сотрудникам удалось уговорить его принять еще ксанор и поставить клизму со стесолидом.

Неделю спустя Квик проснулся среди ночи от мощного приступа страха — «перевоплощается в разные личности (в том числе в Эллингтона). Разговаривает по-английски и на различных диалектах. Однако примерно через два часа Томас возвращается при помощи сотрудников и за счет приема лекарств».

В этот период Биргитта Столе писала:

«Несмотря на это острое и очень тяжелое экзистенциальное состояние, психотерапевтическая работа продолжается. Остается надеяться, что сообщение о передаче уголовного дела по поводу Рёрсхюттана [Йенон Леви] в суд поступит перед Рождеством, чтобы Томас имел возможность для так необходимого ему отдыха».

Однако ожидание затянулось, и после Нового года состояние Квика еще ухудшилось. В карточке постоянно встречаются отметки о страхах, мыслях о самоубийстве и глубокой апатии. От всех болезней ему давали еще бенодиазепинов. Запись в карточке от 28 января 1997 года дает типичную зарисовку состояния Квика:

«Во время психотерапевтической сессии в первой половине дня Томас регрессировал с острыми приступами страха и судорогами. Сотрудникам пришлось держать его и поставить ему две клизмы со стесолидом по 10 мг. Через час его состояние несколько улучшилось. После обеда он поспал около часу. Примерно в 14.00 он снова вышел из своей комнаты, состояние быстро ухудшалось, отчаяние и страх. Дано 2 таблетки ксанора по 1 мг, улучшение примерно через 45 минут, однако он совершенно обессиленный и уставший. Около 19 часов доктор Эрик Калль назначает три капсулы геминеврина по 300 мг на ночь, а также постоянное наблюдение, поскольку у Томаса активные мысли о смерти. В течение вечера он находится под влиянием лекарств, однако может собраться и послушать музыку или разговаривать с сотрудниками на бытовые темы. Однако около 18 часов происходит новый срыв с приступами отчаяния и рыданиями. Дано еще 2 таблетки ксанора по 1 мг, с помощью сотрудников возвращается к реальности. Принимает 3 капсулы геминеврина по 300 мг в 20.50. Спит до часу ночи. Просыпается от головной боли. Принимает 2 шт. панадила, а также вольтарен, 50 мг и 1 шт. ксанора, 1 мг примерно через час. Засыпает около 3.00 и просыпается в 7.00. После терапии сегодня в первой половине дня ему тяжело ходить и двигаться. Тело не повинуется ему. Принимает 2 таблетки ксанора, 1 мг. Примерно через час снова улучшение, лежит на кровати и отдыхает. На обходе принято решение пока оставить постоянное наблюдение».

Когда в начале апреля 1997 года Кристер ван дер Кваст ходатайствовал перед судом о рассмотрении дела Квика по подозрению в убийстве Йенона Леви, состояние Квика ухудшилось. Дозы лекарств увеличились, теперь бензодиазепины ему часто вводили в виде инъекций. 13 апреля врач Йон Гуннлаугссон назначил инъекции диазепама в дозировке 20 мг, и Квик «поставлен на геминеврин в капсулах в дозировке 300 мг, 2×4, и 2 таблетки рогипнола на ночь». Несмотря на массированный прием лекарств, Квик спал в ту ночь только полтора часа. Санитар записал в карточке: «Сейчас, утром, у него почти кататонический синдром. Он трясется, потеет, ему трудно говорить».

В 8.45 пришел врач и ввел Квику инъекцию диазепама 20 мг «без выраженного эффекта». В 10.30 он вернулся еще с одним шприцом. «Примерно через полчаса огромное напряжение отпускает». Врач назначает повышение дозы мощного препарата геминеврина до 3–4 капсул, а также еще одну инъекцию на ночь.

Непосредственно перед судом Томасу Квику стали поступать угрозы физической расправы. Поэтому суд Хедемуры из соображений безопасности решил провести заседание в здании полиции Фалуна.

В первый день, 5 мая 1997 года, в зале находились в качестве слушателей родственники жертв Квика. Родители Юхана Асплунда сомневались в Квике и хотели своими глазами увидеть, как проходят судебные процессы против него. Отец Улле Хёгбума Рубен находился там по той же причине.

— Он говорит, что признаться его вынуждает моральный долг перед нами, родственниками. Тогда пусть укажет, где Юхан, даст какие-то доказательства. Вместо этого он подбрасывает очередные ложные следы, — сказал Бьёрн Асплунд газете «Экспрессен» на следующий день.

Комиссар криминальной полиции Леннарт Ярлхейм также находился на месте, являясь помощником прокурора ван дер Кваста на процессе, — он отвечал за карты, фотографии, орудия убийства и прочие доказательства и улики. Ярлхейм сам составлял протокол предварительного следствия и знал все материалы вдоль и поперек. Он рассказывает мне, что его очень удивило, что против Квика вообще было возбуждено уголовное дело. По его мнению, никаких доказательств его вины не существовало.

Поскольку никаких улик, доказывающих причастность Квика к убийству, не было, в качестве доказательств использовались те сведения, которые он сообщил в ходе предварительного следствия, в сочетании с его признанием. Во время процесса сыграли роль и альтернативные личности Квика. Когда был задан вопрос, как он с его ограниченными знаниями иностранных языков мог общаться с Йеноном Леви, Квик выдал неожиданное объяснение:

— Я стал Клиффом, а он великолепно говорит по-английски.

В своих показаниях на суде Сеппо Пенттинен рассказал, как проводилось следствие: «Томас Квик менял свои показания в ходе следствия, эти изменения он делал без всякого внешнего воздействия. Таким образом, „неправильности“ не могли стать очевидны Квику за счет настойчивого повторения одного и того же вопроса или за счет того, что его спрашивали, уверен ли он в своем ответе».

Суд воспринял как весомое обстоятельство ту положительную оценку, которую Пенттинен дал своим собственным допросам.

Но когда я читаю протоколы, передо мной встает совсем иная картина.

На первых допросах Квик утверждал, что встретился с Леви в Упсале и что тот согласился поехать с ним в Фалун. Однако Пенттинен знал, что Леви пропал в Стокгольме. Корректировка неверных данных Квика — наглядный пример того, как Пенттинен постоянно интерпретирует и комментирует психические сигналы Квика. Однако эти психологические рассуждения не могут скрыть того факта, что Пенттинен на самом деле давал понять Квику, правилен его ответ или нет.

Пенттинен: Ты на сто процентов уверен, что встретился с Йеноном Леви в Упсале?

ТК: Да.

Пенттинен: Никаких сомнений?

ТК: Нет.

Пенттинен: Я вижу у тебя следующую реакцию. Когда я задаю вопрос таким образом, ты реагируешь так, что у меня создается впечатление, что в твоем способе выражения все-таки есть сомнения, так мне подсказывает выражение твоего лица.

ТК: Хм.

Пенттинен: Это очень важный вопрос — ты сейчас в течение долгого времени утверждал, что встреча произошла в Упсале, а потом каким-то образом сигнализируешь, что в этом все же есть доля неуверенности.

Через пару страниц в протоколе допроса Квик изменил свои показания и сообщил, что встретился с Леви в Стокгольме. Таким мучительным образом расследование все же продвигалось вперед, и одна деталь за другой подстраивалась так, чтобы рассказ Квика не слишком противоречил известным фактам.

Даже ван дер Кваст не мог удержаться, чтобы не подтолкнуть Квика в нужном направлении. На первых двух допросах Квик заявил, что сумка Леви была оставлена на месте преступления. Несмотря на это, в ходе третьего допроса Квику снова задается вопрос, что стало с вещами. Он отвечает, что оставил сумку возле тела. Этот ответ не принимается, и чуть позднее ван дер Кваст возвращается к теме.

Кваст: Еще раз — что стало с вещами?

ТК: Они там и остались, рядом с телом.

Затем Квик ответил на вопрос, где было оставлено тело, неверно сообщил, что его не видно с дороги, и ван дер Кваст снова воспользовался шансом спросить о сумке.

Кваст: А сумка? Такая большая сумка?

ТК: Ну да.

Кваст: Где же она находилась?

ТК: Позади него.

Несмотря на четкий ответ Квика, ван дер Кваст не сдается. Вопрос слишком важен, поэтому он задает его в четвертый раз.

Кваст: И что получается, когда ты покидаешь место преступления? Что происходит с сумкой?

ТК: Она остается там.

Кваст: Видишь ли, тут возникает одна проблема. Дело в том, что эту сумку так и не нашли.

На следующем допросе Квик рассказывает, что забрал сумку с собой. Суд остался в полном неведении по поводу этого обстоятельства. Ответственность за это Леннарт Ярлхейм во многом возлагает на адвоката Квика.

— Процесс превратился в настоящий фарс! Клаэс Боргстрём не задал ни одного критического вопроса во время всего процесса. Было очевидно, что все хотят только одного — чтобы ТК осудили, — говорит он.

Основное заседание в суде не убедило и родителей Юхана Асплунда — напротив, оно подлило масла в огонь.

— Весь процесс — просто спектакль, срежиссированный Квиком, — констатировал Бьерн Асплунд в «Экспрессен» от 8 мая.

Председатель суда и члены суда первой инстанции Хедемуры не разделяли мнение супругов Асплунд, а единодушно осудили Томаса Квика за убийство Йенона Леви. В своем решении суд записал, что «за счет свидетельских показаний Сеппо Пенттинена было выявлено, что допросы проводились образцово, без использования наводящих вопросов или упорного повторения одного и того же вопроса».

Клаэс Боргстрём прокомментировал сомнения супругов Асплунд в той же статье «Экспрессен», где признал, что их отношение к правдивости Томаса Квика вполне понятно.

— Но центральный вопрос остается: откуда он получил информацию? Как он может знать все детали?

Репортер Пелле Тагессон закончил рассуждение по этому поводу несколькими избранными цитатами из заключительной речи Кристера ван дер Кваста:

«Он дает целостную связную и логичную картину, не имеющую ничего общего с догадками. […] Чего еще можно требовать? Это следует считать неоспоримым».

В Эрьескуген!

Несколько недель спустя в 36-е отделение больницы Сэтера поступил факс. Он был отправлен с кафедры психологии Стокгольмского университета и адресован Томасу Квику. Медленно выехал из аппарата первый лист с личным приветом от отправителя получателю. За ним следовал документ на семи страницах под названием «Указания по проведению следственного эксперимента с участием Томаса Квика в Норвегии в июне в связи с расследованием исчезновения Терезы Йоханнесен в 1988 году».

Прошел год после полного фиаско с безрезультатным выездом и таким же безрезультатным осушением озера, и теперь многие с удивлением поднимали брови, услышав, что Квика опять повезут в Эрьескуген, чтобы он указал, где находится тело Терезы.

Вновь возродившиеся надежды следователей связаны с тем, что Кристер ван дер Кваст нанял собаку, натренированную на поиск трупов, находящуюся в частном владении, которую перевезли в Эрьескуген. В конце мая 1997 года она обыскала большую территорию леса. Результаты оказались неожиданными.

Ранее полиция сосредоточила свои усилия на территории вокруг озера Ринген, но теперь территория была расширена еще на несколько квадратных километров и разделена на три участка под названием «Ухабы», «Площадь», «Голый камень». Собака отметила наличие трупов на всех трех участках. После такого прорыва осталось только снять психологические барьеры Квика, чтобы он показал, где спрятал тело Терезы. Свену-Оке Кристианссону были даны неограниченные полномочия, дабы создать оптимальные предпосылки для Квика — помочь ему вспомнить и «выдержать» весь путь до могилы Терезы.

Теперь факсимильный аппарат выплевывал результаты умственного напряжения Кристианссона. Тот факт, что я задним числом имел возможность ознакомиться с этим документом, стал результатом невероятной находки.

Стюре Бергваль по натуре хомяк и за все эти годы собрал впечатляющее количество документов, которые хранятся на складе в подвале Сэтерской больницы. После каждого посещения своего склада он извлекает на свет божий потрясающие документы, дающие представление о следствии по «его» убийствам, — и в один прекрасный день он радостно рассказывает мне, что нашел этот факс.

Произведение слишком объемисто, чтобы приводить его целиком, но при этом содержание его совершенно невероятно, чтобы можно было достоверно его пересказать. Поэтому я привожу здесь выдержки из указаний Кристианссона, затрагивающие разные области. Вначале — подробные инструкции, которые можно воспринять как оскорбление следователей:

«Для того чтобы выезд на место и приближение к тому месту/тем местам, где погребена Тереза, произошли оптимальным образом, необходимы два условия.

Первое: отношение Томаса Квика: „Я смогу или, может быть, не смогу, посмотрим…“ […]

Второе: мы должны максимально упростить выезд. Мы поедем из Сэтерской больницы прямо к тайнику в Норвегии. ТК сам приведет нас туда, а мы будем в принципе только поддерживать его (в том числе снимать ощущение одиночества, которое он может испытывать во время этого процесса).

Для создания оптимальных условий важны мелкие детали: тщательно подготовьте одежду и прочее оборудование. С собой в поездку надо взять: кофе, воду/лимонад, бутерброды, шоколад (сладости) и сигареты».

Чтобы следователи все поняли, Кристианссон описал «предполагаемую последовательность событий в день выезда ТК на место»:

«Отъезд из больницы Сэтера как можно раньше утром. Попросите ТК сесть в машину. „Сейчас мы уезжаем“. Отношение ТК: „Будь как будет“. Он идет и садится в машину, и мы едем, не принимая никаких решений и не обсуждая то, что потом будет происходить. […]

Можно взять с собой плеер как средство для расслабления.

Когда мы переедем норвежскую границу, надо начинать активировать ТК. „Мы проехали норвежскую границу. Алло! Проснись!“ Попросите ТК снять наушник плеера».

По пути к «тайнику» Кристианссон призывает, чтобы Квик выбирал дорогу сам, без наводящих вопросов. Если он говорит «вправо», хотя Сеппо Пенттинен знает, что надо влево, его не следует исправлять.

Если Квик говорит: «Остановите машину, здесь мы выходим», важно следовать его указаниям и с уважением относиться к тому, что именно Квик решает, где остановиться и где дать задний ход.

Кристианссон предполагает, что, когда они пойдут пешком, Квик, вероятно, «начнет потеть, испытывать страх и замедлять шаг».

В этом случае может потребоваться мягкое принуждение. Физическое подталкивание в мягкой форме. Это принципиально важное обстоятельство — чисто физически преодолеть порог страха. Сеппо или Анна могут подгонять.

Мнемоэксперт рекомендует, чтобы Квик в поездке имел свободный доступ к наркотическим препаратам, и добавляет, что не следует забывать и сильнодействующие.

«Лекарство ксанол (?) в той дозе, которую ТК будет определять сам. А также медицинская готовность на случай, если ТК окажется эмоционально не в состоянии показать тайник. Например, геминиврин (?), если реакция окажется слишком сильной».

Рекомендации профессора Кристианссона по поводу «ксанола» и «геминиврина», похоже, не опираются на глубокие фармакологические знания (названия обоих лекарств написаны с ошибкой), а являются выражением пожеланий самого Квика.

— Я наверняка сказал ему, чтобы они не усложняли все это дело с ксанором, а давали бы мне столько, сколько мне нужно, — говорит Стюре. — Геминеврин — очень сильный и быстродействующий препарат. Эффект примерно такой же, как если выпить залпом стакан водки. Одна медсестра здесь, в Сэтере, как раз недавно рассказала мне, что я обычно пел ей песни после того, как принимал геминеврин. Это то же самое, что быть немного под градусом.

Кристианссон пишет также, что все обстоятельства, мешающие ТК сосредоточиться на том месте, где находится Тереза, необходимо устранить. Полицейские вопросы о явлениях и развитии событий в момент убийства необходимо оставить для более поздних бесед. Ибо во время выезда на место 11 июня цель одна — найти тайник.

Одним из отвлекающих моментов, волнующих Свена-Оке, является интерес со стороны журналистов, и он требует серьезных мер по борьбе с этим.

«Противодействовать освещению в средствах массовой информации. Оградить всю территорию, включая охрану с воздуха. Осознание присутствия СМИ отрицательно действует на сосредоточение».

В отличие от других реконструкций с участием Квика, этот выезд в Эрьескуген не записывался на видео — в соответствии с инструкциями Свена-Оке Кристианссона.

«Если это возможно, не следует снимать на видео ТК по пути к тайнику, — пишет профессор. — Это будет мешать ему сосредоточиться на Терезе».

В своем сознании профессор видит предполагаемое развитие событий — Квик приближается к тайнику.

«Таким образом, если ТК дойдет до места, он мог бы сказать сам: „Теперь я открою могилу“ или „Не поможете ли вы мне открыть ее… поднимите это, чтобы я мог почувствовать“».

Кристианссон считает, что обидно было бы оказаться не в состоянии открыть могилу, если удалось до нее добраться. Поэтому он предлагает следующее:

«Могут понадобиться инструменты, чтобы вскрыть уплотнившуюся землю, — например, что-нибудь, чтобы снять слой земли, тот же ломик, лопата или нечто аналогичное. […]

Если ТК дойдет до тайника (могилы), ему необходимо предоставить краткое личное время. Следует дать ТК возможность обнажить тайник самому или поручить это кому-либо другому (если он захочет) и затем дать ТК чисто физически прикоснуться к костям — например, к ребрам. Очень важно уважать в нем это стремление, чтобы он не испытывал по этому поводу никакого стыда.

В этой ситуации мы не будем задавать ему вопросы „почему“».

В книге «В голове у серийного убийцы» («Норстедт», 2010 г.) Кристианссон пишет, что сохранившиеся отдельные части тела помогают серийному убийце «снова пережить радостные моменты в произошедшем», что они «создают интимность и вызывают сексуальное возбуждение». По словам Кристианссона, части тела жертвы могут «использоваться как объекты для онанизма или как сатанические символы».

Учитывая такой предполагаемый сценарий, предложенное оцепление леса Эрьескуген, включая охрану с воздуха, кажется вполне адекватной мерой.

Однако этот следственный эксперимент будет развиваться совсем не так, как представлял себе профессор.

Утром 11 июля экспедиция стартует по направлению к Норвегии. Квик едет в микроавтобусе вместе с санитарами и Биргиттой Столе, чтобы не чувствовать ожиданий со стороны следователей. Следом едет машина, в которой сидят Анна Викстрём, Свен-Оке Кристианссон и Сеппо Пенттинен. Поначалу инструкции Кристианссона выполняются неукоснительно. Лекарства с собой, так же как кофе, бутерброды и сладости. Викстрём по ходу дела записывает, что происходит.

«На полпути был сделан короткий привал, где все подкрепились кофе с бутербродами. В 12.00 мы приблизились к Эрьескуген и въехали в так называемую территорию озера Ринген».

Мероприятие начинается в 13.20, происходит перераспределение пассажиров между транспортными средствами. В микроавтобусе управления криминальной полиции сидят Квик, Боргстрём, Столе, Пенттинен, Кристианссон, Викстрём, звукотехник, а на водительском месте — Хокон Грёттланд из полиции Драммена.

Движение происходит медленно, с остановкой у озера, которое было полностью осушено предыдущим летом. Караван движется дальше и проезжает еще одно озеро по левой стороне. «Томас Квик резко отворачивается от него и смотрит влево», — отмечает Викстрём.

Полицейский автобус ездит кругами в обширном лесу, и Квик реагирует приступом страха при виде возвышения. После долгих маневров машина останавливается, и Квик сообщает: «Все, теперь мы приехали».

«В 14.00 мы делаем перерыв на кофе у так называемых „ухабов“. Там Томас Квик проходит примерно 50 м от машины в сторону скалы, и ему приносят кофе прямо туда. Томас Квик отчаянно рыдает в одиночестве и ведет диалог с самим собой. Что именно он говорит, нижеподписавшейся не слышно, но у меня сложилось впечатление, что он рассуждает о том, что он на месте и что, возможно, пришло время».

Квик прогуливается по территории и испытывает острый страх. Он просит своего психотерапевта о помощи.

В связи с этим Томас Квик начинает кричать от страха, призывая: «Номис, приди, помоги мне!» Эту фразу Томас Квик громко выкрикивает на всю округу. «Номис» — это имя Симон задом наперед. Имя Симон часто возникает как рабочая тема в психотерапевтическом мире Квика.

«В 14.45 мы покидаем это страшное место», — отмечает Викстрём, и машины проезжают еще несколько километров в сторону скал, на которые Квик хочет забраться. Там он начинает «игру, вариант со страхами», суть которой в том, что он разговаривает со своим сообщником Патриком. Он продолжает идти в глубь леса, где нюхает и пробует на вкус кору деревьев, ложится на землю в позе зародыша. «У Томаса Квика начинается острый приступ страха, и персонал вынужден вмешаться», — записано в протоколе. Задним числом Квик рассказывает, что находился всего в 20–25 метрах от тайника.

Полицейский автобус едет дальше к «Площади», где Квик говорит, что хорошо знает это место. Он рассказывает Пенттинену о «частичном расчленении». Он много раз выкрикивает: «Пять внутренностей». Догадаться о сути сказанного он предоставляет слушателям. Внезапно Квик кидается вверх по склону к краю скалы, падает в самом крутом месте и ударяется щекой и носом о камень.

Томас Квик лежит на спине в состоянии крайнего ужаса, а потом, немного успокоившись, рассказывает, что и в каких местах он спрятал. Изначально в 16.30 он говорит, когда приходит в себя после падения и последовавшей за ним суматохи: «Теперь я близко». Затем он исполненным тревоги голосом рассказывает о первой точке, то есть о первом месте в сегодняшнем мероприятии. Что там можно найти торс и ребра. Вторая точка — на краю скалы, где находится песчаный и гравиевый карьер. Там можно найти голову Терезы. Далее третья точка, где мы находимся сейчас, — там спрятаны бедра Терезы, ее ступни и руки. Он упоминает: «Ступни я отрезал».

Квику сообщают, что норвежская полиция нашла дерево с «отметкой на стволе». Это одно из будущих весомых доказательств обвинения Квика, однако он говорит, что «немного не уверен, где именно находится дерево».

Кроме того, ему сообщается, что специально обученная собака отметила на территории места нахождения трупов, и его просят сделать последнюю попытку указать хотя бы один из своих тайников. «Томас Квик воспринимает задачу, можно заметить четкую реакцию, но к этому моменту у него не так много сил», — пишет Викстрём.

Квик говорит, что рука Терезы лежит «чуть в стороне», и пытается подойти к тому месту, но не может. «Он впадает в глубокую тоску и неудержимо рыдает в 10–15 метрах от всей группы».

После пяти с половиной часов в Эрьескуген экспедиция отправляется обратно в Сэтер, так и не прибегнув ни к ломику, ни к лопате.

После второго выезда в норвежский лес были предприняты обширные изыскания на местности. Но в тех местах, где Квик указал, что он спрятал голову Терезы, а также ее торс, ребра, руки и кисти, ничего обнаружить не удалось.

Получив сообщение об этом, Квик снова изменил свою историю. Теперь он заявил, что вернулся на место на следующий день после убийства и забрал с собой останки девочки. Квику напомнили, что собака пометила места на указанной территории. На что Квик ответил, что, вероятно, незначительные части могли остаться.

Профессор Пер Хольк, эксперт следственной группы в вопросах анатомии, с новыми силами взялся за работу в лесу Эрьескуген. В октябре — ноябре 1997 года он собрал большое количество предметов на тех участках, которые пометила собака или указал сам Квик.

Пробы в основном состояли из кусочков обуглившегося дерева, но среди сотен кусочков Пер Хольк выделил несколько, найденных на кострищах на «Площади», сочтя, что это обгорелые кости. Он решил, что это осколки трубчатых костей с внешней твердой поверхностью и внутренним пористым материалом, spongiosan. Переход от пористого внутреннего материала к твердой внешней поверхности указывал, по мнению профессора Холька, на то, что речь идет о человеческих костях. На одном из осколков кости была обнаружена «зона роста», свидетельствовавшая о том, что кость принадлежала человеку в возрасте от пяти до пятнадцати лет.

Потенциальные куски костей были отправлены одному из коллег Холька в Германию, профессору Рикарду Зельмеру, который подтвердил, что кости с большой вероятностью принадлежали ребенку.

Кусок кости с зоной роста был настолько обгоревший, что с него невозможно было получить ДНК для анализа или иным образом доказать, что он принадлежал Терезе. Однако находка костей стала величайшим триумфом в истории следствия по делу Квика.

Едва об этой новости прознал Губб Ян Стигссон, как она заняла собой всю первую полосу газеты «Дала-Демократен» от 14 ноября:

НАЙДЕНА ЖЕРТВА КВИКА

Прорыв в следствии

Находка означает, что впервые за пять лет следствия по делу Квика следователи смогли пройти весь путь от фрагментарного признания Квика до фактических останков его жертвы.

То есть настал тот самый прорыв, которого так недоставало следователям, Квику и в первую очередь критикам.

Легко понять то чувство триумфа, которое испытывали следователи и прочие «приверженцы» Квика по поводу находки костей. В такой же степени это было ударом для критиков. Этот кусок кости впоследствии оказался крупнейшей мистерией следствия по делу Квика.

Для меня он также становится вполне очевидной проблемой. Все в материалах следствия однозначно указывает на то, что Квик не располагал знаниями о Терезе и о том, что сталось с ее телом. Как можно тогда объяснить, что обгорелые остатки детских костей были обнаружены в том месте, где Квик сказал, что он сжег тело Терезы?

Если, конечно, это и вправду были человеческие кости.

Сплоченная команда

В течение двух дней судьи суда первой инстанции Хедемуры Леннарт Фюруфорс и Матс Фриберг выслушивали свидетельские показания матери Терезы Ингер-Лисе Йоханнесен, норвежских полицейских и Томаса Квика. Выяснилось, что в Норвегию Квик привез с собой шестнадцатилетнего Патрика Улофссона и что последний участвовал в похищении и убийстве Терезы. По словам Квика, Патрик изнасиловал Терезу на смотровой площадке по пути в Эрьескуген.

Получив такие сведения, судьи призвали к себе Кристера ван дер Кваста и Клаэса Боргстрёма. Они задали вопрос, почему Патрик не был приглашен в качестве свидетеля.

Ван дер Кваст и Боргстрём решительно отмели всякие подобные мысли, и суд удовлетворился их ответом.

Удивительное дело — ни ван дер Кваст, ни Боргстрём совершенно не были заинтересованы в том, чтобы допросить в суде потенциальных свидетелей или сообщников Квика.

Йонни Фаребринк — по словам Квика, его шофер и соучастник в убийстве на Аккаяуре — не был обвинен и не смог дать показания в суде, хотя сам он очень этого желал, не в последнюю очередь учитывая тот факт, что он упоминался в описании преступления и желал отстоять свое доброе имя. Руне Нильссон из Мессауре, которого, как утверждалось, привезли на место преступления и показали ему убитую пару, также не вызвали в качестве свидетеля.

Далее Патрик был назван как соучастник убийства Йенона Леви, и тогда суд также хотел его допросить. Но и в тот раз произошло то же самое — прокурор и защита были единодушны в том, что это не нужно, и вопрос был снят.

Свидетель, на которого Квик указал в связи с убийством Чарльза Зельмановица, очень кстати оказался уже мертв, когда имело место судебное разбирательство. Но Квик указал также сообщника в другом убийстве, за которое не был осужден. Все эти люди, якобы участвовавшие в убийствах Квика или по крайней мере располагавшие сведениями о них, подводят нас к очень интересному вопросу: насколько часто у серийного убийцы бывают сообщники?

Эксперт по психиатрии группы по составлению психологического портрета Ульф Осгорд получил задание от управления выяснить разумность утверждений Квика о сообщниках.

— Чтобы выполнить эту задачу, я должен знать точное количество сообщников, — сказал Ульф Осгорд Яну Ульссону. — Мне необходимо также знать, какие отношения связывали сообщников с Квиком. И прежде всего — я должен прочесть протоколы допросов.

Ульссон изложил пожелания Осгорда ван дер Квасту и Пенттинену, но вынужден был передать Осгорду отрицательный ответ.

— Они говорят, что это невозможно, — сказал Ульссон.

Однако, собрав данные о сообщниках серийных убийц в мире, Осгорд смог ответить на вопрос, насколько это распространено. В разговоре со мной он кратко подводит итог тому отчету, который передал следствию по делу Квика:

— Пять сообщников Квика — абсолютный мировой рекорд. Мой вывод заключался в том, что все это неправда.

Убийственный отчет был принят без комментариев. Никто из следственной группы не связался с Осгордом.

— В этом следствии имела место нетерпимость к иной точке зрения, — говорит он. — Тот, кто думает не так, как надо, вылетает вон.

Никакие другие задания для следствия по делу Квика Ульфу Осгорду больше не поручали, и он описывает ту странную ледяную стену молчания, которая возникла после того, как он, по его собственным словам, «выругался в святая святых».

— Я не утверждаю, что это была секта, но у них действовали механизмы, напоминающие сектантство. Они не были открыты для дискуссии, зато авторитет некоторых лиц поднимался до неоправданно высокого уровня.

После того как Ульф Осгорд сделал свое маленькое наблюдение, а затем не получил никакой реакции от следователей, он продолжал отслеживать решения судов и следствия по другим делам Квика. Вскоре он окончательно убедился, что Квик не может быть тем серийным убийцей, за которого себя выдает.

— Все это совершенно не вяжется с нашим полицейским опытом в данной области. Улики равны нулю, а общие теоретические сведения о серийных убийцах говорят против того, что Томас Квик является серийным убийцей.

Различные роли Свена-Оке Кристианссона в работе с Томасом Квиком оставались неопределенными, но он, во всяком случае, был приглашен прокурором и следствием в качестве консультанта. На суде по делу об убийстве Терезы он выступал как свидетель и сообщил, что проверил функции памяти Квика и они оказались нормальными.

В рассказах Квика есть два момента, которые трудно увязать между собой. То, что он рассказывал о Терезе и жилом квартале Фьель на первых допросах, было на сто процентов неверно, но затем ему удалось вспомнить такие детали о жертве, обстановке и преступлении, что для стороннего наблюдателя представляется невероятным, как можно помнить такое много лет спустя.

Кристианссон решил эту проблему, пояснив суду Хедемуры, что «травматические события хорошо хранятся в памяти, однако могут существовать защитные механизмы, которые действуют подсознательно, искажая воспоминания», что научным образом объяснило и то, что Квик иногда помнит все на удивление неправильно, а иногда помнит подозрительно хорошо.

В свободное время, оставшееся от выполнения заданий для следствия по делу Квика, Свен-Оке Кристианссон занимался тем, что выступал с лекциями о своем пациенте, собеседнике и объекте исследований. После показаний под присягой во время процесса по делу об убийстве Терезы — но до приговора — он выступал в Гётеборге перед полным залом с лекцией на тему «Как понять серийного убийцу?».

Слушателям представили фотографию, спроецированную с кодоскопа на большой экран: на ней были изображены Томас Квик и его сестра-близнец. Снимок сделан летом, и розы на грядке возле дачного домика бабушки и дедушки в самом цвету. Близнецы нарядно одеты — она в юбочке, он в коротких штанишках, держатся за руки, лица у них счастливые.

— Можно ли увидеть, кто из этих двоих детей станет серийным убийцей? — задавал Кристианссон риторический вопрос. — Я считаю, что человек не рождается серийным убийцей, а становится им. То, что сотворил Квик с Терезой Йоханнесен, не поддается осмыслению. Но мы можем понять, как он дошел до этого, — саму логику злоумышленника. Преступление часто сводится к реализации мыслей, чувств и воспоминаний, с которыми человеку слишком тяжело жить.

Никто, кажется, не обратил внимания на тот факт, что Кристианссон решил вопрос о виновности раньше суда, что он сделал достоянием публики личные сведения о своем пациенте, а также что он принародно показал фотографию сестры-близнеца, которая в тот момент делала все, чтобы ее не ассоциировали с братом.

Слушатели были околдованы речью мнемоэксперта, разъяснявшего суть всего этого зла. Хотя на самом деле данная речь звучала как эхо теории объектных отношений, практиковавшейся в Сэтерской больнице.

— Убийства можно рассматривать как рассказы убийцы о собственных травматических переживаниях, — заявлял Кристианссон в таких выражениях, которые с таким же успехом могли принадлежать его научному наставнику Маргит Нурель.

Теперь Томаса Квика окружала спаянная команда, где все одинаково относились к Томасу Квику и его виновности. И все придерживались своих убеждений до конца. В своей книге «Современные методы проведения допросов и интервью» Свен-Оке Кристианссон выносит «особую благодарность» Маргит Нурель и Биргитте Столе за «обширные профессиональные знания, которыми вы помогли при создании этой книги».

Существовала только одна дорога вперед — новые расследования и новые обвинительные приговоры.

Квика осудили за убийство Терезы. Приговор был очень детальным и внешне казался обоснованным. Странным обстоятельством явилось то, что многие факты доказывали — Квик выстроил свой рассказ на основании тех данных, которые он почерпнул из норвежских газет, и это доказано. Кроме того, вся история была совершенно абсурдна. Он сообщил неверные данные в принципе обо всем. Во время бесконечных допросов с Пенттиненом одна ошибка за другой постепенно корректировались. Этот процесс растянулся на три с половиной года.

Каким же образом решение суда могло выглядеть таким обоснованным?

Еще раз просмотрев материалы, я мог констатировать, что большая часть «доказательств» была совершенно невразумительной.

Следователи утверждали, что Квик вырезал на дереве символ, который позднее был обнаружен в указанном месте в Эрьескугене. На самом же деле Квик рассказал, что возле озера Ринген должно находиться дерево толщиной в мужское бедро, где он вырезал квадрат. В квадрате вырезана лежащая буква «Y», отходящая от одного из нижних углов квадрата. Следователи долго искали, но так ничего и не нашли. В конце концов удалось обнаружить маленькую березу, на которой виднелись следы какого-то повреждения или маркировки, но совершенно в другой части леса. Никакого сходства со знаком, описанным Квиком, не наблюдалось, а учитывая время, прошедшее с момента исчезновения Терезы, диаметр ствола березы в 1988 году должен был составлять всего несколько сантиметров — невероятно, чтобы человек, желающий оставить знак на будущее, выбрал ее для этой цели.

Другим доказательством выступало то, что Квик рассказывал о стопке досок во Фьеле, которые частично растащили дети. Однако выяснилось, что доски были привезены во Фьель через несколько дней после исчезновения Терезы.

В то время как Квик описал Фьель как деревенскую идиллию с разбросанными здесь и там коттеджами на одну семью, он заявил, что там был банк или магазин. Сеппо Пенттинен в своей обычной манере обратил внимание только на сведения о банке и раздул до небес тот факт, что Квик знал о закрытии банка.

Так все и продолжалось до той улики, которую суд счел самой главной в этой деле. Из решения суда:

«Однако совершенно особым обстоятельством являются его знания об экземе на локтевых сгибах Терезы. Это не было известно даже полиции, и мать Терезы не сообщала об этом полиции до того момента, как ее спросили об этом — после сообщения Квика».

Что же сказано в материалах следствия по поводу этого обстоятельства — очевидно, центрального на процессе?

Во время выезда во Фьель 25 апреля 1996 года Квик сказал, что ему «вспоминается, что у Терезы есть шрам на руке». Рассказывая это, он показывает на свою правую руку. Ничего более он поведать не мог.

После исчезновения мать указала все телесные признаки Терезы на специальном бланке. В графе «шрамы и другие особенности» было указано родимое пятно на щеке, но ни слова не сказано о шраме после экземы. Поэтому норвежские следователи немедленно связались с матерью Терезы, которая рассказала, что у дочери была атопическая экзема на локтевых сгибах. В течение лета экзема прошла, и женщина не могла сказать, были ли у Терезы проявления экземы в тот момент, когда она исчезла, и остался ли шрам.

К следующему допросу, 9 сентября 1996 года, Сеппо Пенттинен уже получил от норвежских коллег информацию о том, что у Терезы была экзема на локтевых сгибах, и он снова поднимает этот вопрос:

Пенттинен: В связи с тем следственным экспериментом, который мы осуществляли, ты дал нам сведения о внешнем виде Терезы. Среди прочего ты упоминаешь, что у нее был своего рода шрам на руке или на руках, я точно не помню, но где-то в этой части тела.

ТК: Да.

Пенттинен: Что ты помнишь по этому поводу сегодня?

ТК: Не знаю.

Пенттинен: Ты помнишь, что упоминал об этом?

ТК: Нет, не помню.

Таким образом, в своем вопросе Пенттинен упоминает «руки», в то время как Квик говорил о шраме на правой руке. Помимо этого, он подает Квику намек на то, что что-то связанное с руками Терезы может иметь большое значение.

На допросе от 14 октября Пенттинен еще раз возвращается к этой теме.

Пенттинен: Я задавал этот вопрос ранее, ты что-то говорил во время следственного эксперимента, что у тебя остались воспоминания по поводу ее рук, своего рода кожная болезнь или что-то в этом духе?

ТК: Я говорил, что… немного воспалены…

Пенттинен: Да, но ты не описал этого, как бы ты не сказал конкретно, что ты имеешь в виду, ты просто сказал, что что-то такое помнишь.

ТК: Да.

Пенттинен: Ты не мог бы развить эту мысль поподробнее?

ТК: Это… воспаление. Надеюсь, что мы одинаково понимаем слово «воспаление».

Пенттинен: Это что-то быстро проходящее или постоянное, которое было у нее, — это болезнь или естественное воспаление в тот момент?

ТК: Не знаю, не знаю. Это могло быть воспаление в тот момент. Может быть, у нее это было постоянно — потому что оно отчетливо. Отчетливое воспаление.

Пенттинен: Теперь ты показываешь на обратную сторону руки?

ТК: Да.

Пенттинен: Так ты видишь это на этом месте или на всей руке? Или на обеих руках?

ТК: На обеих руках, да.

Пенттинен: На обеих руках?

ТК: Да.

Пенттинен: Вокруг всей руки или в виде пятен?

ТК: Пятно. Краснота пятнами.

Хотя Квику подсказали слова «руки» и «кожное заболевание», он не смог дать правильный ответ. Однако ответ оказался достаточно «правильным», чтобы следователи, выступая свидетелями в суде, смогли сослаться на его очень слабые, но все более напоминающие описание экземы сведения, утверждая: он уже на ранних этапах следствия рассказал, что у Терезы был шрам от экземы на локтевых сгибах.

Но были ли у нее таковые шрамы в день исчезновения — этого не знала даже ее мать. Однако это все равно рассматривалось как весомое доказательство.

Среди всех сведений, которые сообщил Квик и которые были восприняты судом как доказательства того, что он убил Терезу, я обнаружил всего одну деталь, которая не была неверной, взятой из газет или подсказанной Сеппо Пенттиненом: во время следственного эксперимента во Фьеле Квик сказал, что балконы были выкрашены в другой цвет.

ТК: Хм… хм… я точно не помню, был ли у домов тот же цвет, который… который у них сейчас… э-э-э…

Пенттинен: Какой цвет ты хотел бы видеть, если речь идет об изменении?

ТК: Я хотел бы, чтобы балконы были белые… кроме того, следует помнить, что деревья… и все было так… другой цвет, ведь было много зелени… э-э… это в какой-то степени мешает… разрушает картину… э-э-э… когда я думаю о домах чуть в стороне… э-э-э… то там есть… [неслышно] как у этого… высотного дома.

Сведения Квика о перекрашенных балконах совершенно корректны. Само по себе удивительно, что Квик смог вспомнить их цвет восемь лет спустя после нескольких минут пребывания в этом квартале, особенно учитывая, что цвет не бросался в глаза, а был нейтральным — белым.

Сегодня Квик с трудом может описать выезд во Фьель — что легко понять, учитывая прием тяжелых препаратов, — и не способен объяснить, почему он сказал правильно по поводу балконов.

— Если я дал сто сведений, то из них девяносто восемь неправильных и два правильных, — говорит он мне. — Я сообщил такое безумное количество информации — ясное дело, что хоть один раз я мог попасть в точку.

Дальше в расследовании этого вопроса я не продвинулся — Квик оказался прав в отношении балконов. Вряд ли этого достаточно, чтобы быть осужденным за убийство.

Но еще оставался тот кусочек кости…

Археологические раскопки

В решении суда Хедемуры от 2 июня 1998 года ценность кусков кости не сильно подчеркнута, по чисто юридическим соображениям. Как заявил Квик, он не исключает возможности, что в тех местах, которые указаны им в Эрьескугене, могут находиться «части тела других, помимо Терезы». Поэтому суд хотел подстраховаться на случай, если в будущем удастся доказать, что именно этот кусочек кости принадлежал другому ребенку, которого Квик сжег на том же месте, и упоминает в своем решении мальчика по имени Душка, которого Квик, по его собственному утверждению, похитил, убил и расчленил в Норвегии.

Ценность самой находки куска кости не подвергалась сомнениям.

— Естественно, очень важным обстоятельством является то, что они обнаружили в Эрьескугене останки сожженного ребенка, — точно на том месте, на которое указал Квик, — говорит судья Леннарт Фюруфорс.

В приговоре сказано: «Хотя те остатки органических материалов и те предметы, которые были обнаружены в вышеупомянутом лесу, не могут доказывать причастности Квика к убийству Терезы, они, однако, в каком-то смысле указывают на то, что его рассказ правдив».

— Естественно, на нас произвело сильное впечатление, что в лесу нашли обгоревшие части тела. Это было важным доказательством, — подтверждает в разговоре со мной Фюруфорс.

В ожесточенных дебатах, разгоревшихся в 1998 году вокруг следствия по делу Квика, кости, обнаруженные в Эрьескугене, использовались как убийственный аргумент против тех, кто ставил под сомнения действия обвинения. Пытаясь хоть как-то ответить на атаки критически настроенного специалиста по психологии свидетельских показаний Астрид Хольгерссон и доцента судебной психологии Нильса Виклунда, который ставил под сомнение адвокатскую роль Клаэса Боргстрёма и указывал на полное отсутствие конфронтации двух сторон процесса, Боргстрём начал свою статью в разделе дебатов «Дагенс Нюхетер» от 6 июня того же года следующими словами:

«В Эрьескугене к юго-востоку от Осло кто-то сжег в нескольких местах органические материалы. В одном из этих мест были обнаружены обгоревшие фрагменты костей. Независимо друг от друга профессора Пер Хольк из Норвегии и Рикард Зельмер из Германии констатировали, что это человеческие кости, вероятно принадлежавшие ребенку.

Томас Квик указал, где именно в протяженном норвежском лесу следует искать, чтобы найти останки человека — норвежской девочки Терезы Йоханнесен.

Психолог Нильс Виклунд волнуется („ДН“ от 08.05, раздел „Дебаты“), что признания Квика ложные и вызваны отчасти психотерапевтическими беседами, отчасти — наводящими вопросами со стороны полиции. Надеюсь, что Виклунд теперь успокоится.

Даже он не может подумать, что кто-то проинформировал Квика, где тот должен ткнуть пальцем в землю и сказать: „Копайте“!»

И Сеппо Пенттинен, когда писал в «Скандинавской криминальной хронике», и Губб Ян Стигссон в одной статье за другой ссылаются на эти куски костей, которые представляют собой передовую линию обороны против скептиков.

Во время сбора информации перед выходом моего документального фильма ветеран шведского телевидения Том Аланд советует Йенни Кюттим разыскать серию телепрограмм «Жизнь газет». Серия документальных репортажей в двенадцати частях была посвящена «Дала-Демократен» и шла по первому каналу шведского телевидения в конце 2003 года. В предпоследнем выпуске Кристер ван дер Кваст выступает перед членами клуба репортеров криминальной хроники в Стокгольме. Организатором встречи являлся Губб Ян Стигссон, который пригласил прокурора, чтобы тот рассказал о следствии по делу Томаса Квика.

В длинной вступительной части ван дер Кваст атакует тех журналистов, которые критично относятся к следствию, однако упоминает большую проблему, существовавшую в течение всех лет: обвинение строится на косвенных уликах.

Автор документальных телепрограмм Том Аланд — не член клуба журналистов, однако он присутствует на встрече и единственный реагирует на только что сказанное:

— Стало быть, ситуация такова, что во всех восьми делах, за которые его осудили, полностью отсутствуют вещественные доказательства? Это действительно так?

Вопрос выводит ван дер Кваста из равновесия, хотя это достаточно общеизвестный факт.

— Ну а что такое, собственно говоря, вещественные доказательства?.. Нужно… я хочу сказать… это несколько небрежно, если можно так выразиться, заявлять, что «отсутствуют вещественные доказательства». Если обычно под этим подразумевают что-то вроде ДНК преступника на теле жертвы, то такого нет. Однако есть другие, так сказать, объективные доказательства, как, например, обгорелые человеческие останки, изрезанные таким образом, как он описывает.

Снова и снова: куски костей. Но и этого мало. Когда ван дер Кваст описывает находки в Эрьескугене, оснований для сомнений практически не остается. Если, конечно, все обстоит именно так, как он утверждает.

Заключение экспертов-криминалистов раскрывает нам, что «человеческие останки» в понятии ван дер Кваста представляют собой выгоревшие фрагменты общим весом менее половины грамма. Самый большой кусок, «изрезанный так, как он говорит», весит 0,36 г.

Возможно ли по такой крошечной обгоревшей части определить, что это человеческая кость? И что она принадлежала ребенку в возрасте от пяти до пятнадцати лет?

Находка обгоревших кусков костей в Эрьескугене пробудила в следователях новую надежду обнаружить отдельные части тела и в Швеции, где особенно надеялись найти останки Юхана Асплунда. Томас Квик сообщил, что он входит во «вторую стадию» следствия, когда сможет дать сведения, помогающие отыскать отдельные части тел.

Пока на страницах газет бушевали дебаты по поводу Квика, их главный герой выезжал в разные места Швеции. Он указал на тайник в окрестностях Сундсвалля, но также возле Корснэса, Грюксбу и в других местах в Даларне, где он жил в 1980-е. В конце концов в списке оказалось двадцать четыре точки.

Второй шаг заключался в том, чтобы дать специально тренированной на поиск трупов собаке Зампо и ее владельцу кинологу Йону Шёбергу обследовать те места, которые указал Квик. К всеобщей радости, Зампо отметил трупы практически везде. В общей сложности он пометил сорок пять мест.

Чтобы убедиться в надежности показаний собаки, профессор Хольк выкопал в лесу Эрьескуген шесть пробных ямок, наполнив их различным содержимым: три — человеческим материалом, одну — обгоревшими костями животных, одну — древесным углем и еще в одну не положил ничего. Зампо отметил трупы возле всех ямок, за исключением той, где находились кости животных. Высокая степень погрешности должна была навести на размышления, однако владелец пса пояснил, что лопата, которой закапывали ямки, перенесла молекулы запаха с одной на другую. Таким образом, результаты теста были отброшены, а новых проверок надежности Зампо не проводилось.

После теста полицейский Хокон Грёттланд написал прочувствованное письмо кинологу: «Знай, что без тебя и Зампо мы бы никогда ни к чему не пришли в этом деле [дело Терезы Йоханнесен]».

Отметки Зампо в Швеции исследовались таким образом: подозрительный материал забирали на экспертизу, а археологическая группа проводила раскопки в каждом месте.

Поскольку Квик утверждал, что расчленил и мелко изрезал какое-то количество трупов, земляные массы передавались на анализ в Национальный музей истории природы в Стокгольме, где остеолог управления криминальной полиции Рита Ларье из рабочей группы судебной археологии исследовала находки при помощи лупы и микроскопа. В разговоре со мной она рассказывает:

— Мне принесли массу пакетиков и сказали, что там может находиться трупный материал, потому что эти места пометила специально обученная собака. Как остеолог я скрупулезно исследую то, что мне дают. Если это земля, то ее просеивают и затем ищут органические составляющие. В данном случае мне предстояло искать кости.

Рита Ларье не обнаружила никаких остатков костей, так что она взялась рассматривать полученный материал через микроскоп, поскольку там могли сохраниться остатки сожженных органических материалов — например, мышечных тканей, которые превратились в микроскопические пористые шарики. Но ничего подобного она тоже не нашла.

Мы с остеологом просматриваем все ее протоколы анализов земли в следствии по делу Квика — их более двадцати. В одном месте обнаружили кость, едва видимую глазу.

— В этом случае мы нашли коровье ребро с отметками зубов грызунов. И еще мы обнаружили коровьи зубы.

Можно подумать, что когда анализ не дал результатов, следователи сделали наиболее логичный вывод: Квик солгал, а Зампо отмечал трупы где попало. Однако раскопки продолжались.

Рита Ларье и я добрались до последнего отчета — об анализе проб из Согмюры, где Стюре Бергваль жил в последний период пребывания на свободе. Когда один тайник за другим оказывались пустыми, Квик намекнул, что перевозил свои трофеи при переездах, и поэтому существовала надежда найти «мавзолей Квика» в Согмюре с фрагментами трупов многих из его жертв. Ларье изучает свой собственный отчет 1998 года.

— Здесь фигурируют тридцать девять находок — тридцать девять мешочков с землей, которые даны мне на анализ. Большая часть содержимого — это дерево, древесный уголь, обугленная кора и мелкие камни, то есть то, что естественным образом находится в лесу.

Остеолог написала в своем заключении, что никаких фрагментов костей и ничего другого, представляющего интерес, в пробах не обнаружено. Но тут, по всей видимости, Сеппо Пенттинен потерял терпение — отрицательный ответ по находкам последних раскопок его не устроил. Он отослал все материалы Перу Хольку в Осло — тому самому, который нашел фрагменты костей Терезы в лесу Эрьескуген. Пенттинен хотел получить second opinion.[43] Через пару недель пришел ответ от Холька: «В материалах никаких остатков костей не обнаружено».

Рита Ларье впервые видит весь объем материалов: обследование многочисленных мест, раскопки, тысячи проб, в которых измерялось содержание фосфата в погоне за человеческими останками, и те анализы, которые проделала она сама. Остеолог качает головой и произносит:

— Когда посмотришь, сколько труда на это затрачено, — просто слов нет. Ничего не находят, но упорно продолжают в надежде, что что-то найдут на новом месте, и так далее, до самого последнего. Но в результате так ничего и не нашли!

К моей большой радости, Ларье готова обсуждать со мной и норвежские находки костей. Она берет те материалы, которые у меня есть, и оценивает документацию и заключения двух профессоров.

После проработки материалов остеолог не готова высказаться по поводу того, каков состав обожженных кусочков, однако она критически относится к заключениям профессоров Холька и Зельмера. Она считает, что они сделали выводы, для которых материал не дает основания. По словам Ларье, Хольку и Зельмеру не удалось установить вид костей. В своих заключениях они не указывают, от какой кости или от какой части кости происходит крупнейший фрагмент.

— Если не удается определить, где на скелете находилась эта кость, то не удалось типирование кости.

Рита Ларье утверждает, что в заключениях профессоров содержится несколько выводов, не имеющих подтверждения в научной литературе, а частично они базируются на неверных рассуждениях.

— Заявление, будто это кости молодого человека, строится на очень зыбких основаниях, — говорит Ларье.

Больше она ничего не может сказать, не имея доступа к самим фрагментам костей. Однако она готова вместе с коллегой-остеологом выехать в Драммен и изучить их на месте.

Я связываюсь с Кристером ван дер Квастом. По словам норвежцев, он должен дать разрешение на такой анализ. Он не отказывает мне напрямую, поэтому я звоню также и матери Терезы Йоханнесен, которая поддерживает идею повторной экспертизы фрагментов костей.

Затем никаких сообщений не поступает, и время неумолимо уходит.

После многочисленных напоминаний приходит ответ от ван дер Кваста: никаким независимым экспертам осматривать кости не разрешается.

Разгаданный код

Те два приговора, которые мне предстоит проанализировать, уже заранее представляются совершенно невероятными.

В том, что касается убийства Юхана Асплунда и «норвежских» убийств Трине Йенсен и Грю Сторвик, материалы суда предполагают, что Томас Квик самостоятельно преодолевал на машине огромные расстояния задолго до того, как получил права. В обоих решениях суд констатирует, что вещественные доказательства отсутствуют и поэтому приговор полностью базируется на собственных рассказах Квика. В обоих случаях прежние приговоры приводятся в качестве оснований считать Квика виновным — странное рассуждение, даже если отвлечься от сделанного мною открытия, что предыдущие приговоры оказались замками на песке: по шведскому законодательству каждое потенциальное преступление должно рассматриваться независимо от прочих преступных деяний.

Так каким же образом суд мог вынести приговор только на основании показаний Квика?

Суд, рассматривающий седьмое и восьмое убийства Квика, начался в здании суда первой инстанции города Фалуна 18 мая 2000 года, но по соображениям безопасности был перенесен в специализированный зал Стокгольмского суда, похожий на бункер. Через боковой вход ввели Квика, одетого в светло-серый весенний пиджак. Он сел рядом с Клаэсом Боргстрёмом и Биргиттой Столе. Все происходило по общепринятому алгоритму, и все актеры в этой драме знали свои роли так хорошо, что позволили себе несколько расслабиться и рисковать больше, чем обычно.

Прокурор ван дер Кваст изложил свое ходатайство и зачитал первый пункт обвинения:

— Двадцать первого августа тысяча девятьсот восемьдесят первого года в местности Свартског муниципалитета Оппегордс в Норвегии Квик лишил жизни Трине Йенсен, нанеся ей удар по голове и задушив ее.

Когда Квик признал себя виновным, он должен был повторить свой рассказ, но его прервал ван дер Кваст, который захотел сначала показать видеозапись реконструкции, а также пересказать, что Квик изложил на допросах. Только когда Квик выслушал всю историю в повторении ван дер Кваста, ему дали возможность сказать что-то самому.

Квик поехал на машине в Осло, чтобы найти мальчика, но вместо этого ему попалась семнадцатилетняя Трине. Он попросил ее показать ему дорогу к Королевскому дворцу.

— К сожалению, девушка согласилась сесть в машину, — произносит Квик срывающимся голосом.

Он всхлипывал и вынужден был делать долгие паузы, описывая свое «дикое и абсурдное поведение», которое в данном случае сводилось к тому, что он избил, раздел и в конце концов задушил девушку ремнем от ее сумки.

К этому моменту уже было общеизвестно, что самой большой проблемой для следователей стало доказательство участия Квика в преступлении, в котором он признавался.

— Проверка рассказа точно подтвердила его истинность, — сказал ван дер Кваст, а Клаэс Боргстрём согласился с ним.

— Во время следственного эксперимента обвиняемый мог с точностью до тридцати метров указать, где лежало тело. В большом лесу в Норвегии, через восемнадцать лет после события, — объяснил Клаэс Боргстрём журналистам, освещавшим судебное разбирательство.

Биргитта Столе присутствовала на процессе, чтобы объяснить суду психологические механизмы, сделавшие Квика серийным убийцей.

— В детстве, до тринадцати лет, отец сексуально использовал Томаса Квика. Беспардонность и жестокость отца пугает и вызывает ужас. Однако страх перед матерью еще сильнее.

Далее она повествует о том, как Квик в возрасте четырех лет стал свидетелем рождения младшего брата Симона, которого родители убили, а потом Томас отправился с папой в лес, где тот закопал останки.

— Когда Томасу Квику было четыре года и десять месяцев, мать попыталась утопить его в полынье, — продолжает Биргитта бесконечное описание детства Квика.

Председатель суда Ханс Шёквист с все возрастающим удивлением выслушивал эти показания и, когда свидетельница закончила, спросил:

— Эти сведения удалось проверить?

— Нет, но во время психотерапии обычно рано или поздно выясняется, если что-то не стыкуется, — ответила Столе.

Вне всяких сомнений, казалось труднообъяснимым, зачем гомосексуальный педофил и серийный убийца дважды ездил из Фалуна в Осло, чтобы насиловать и убивать женщин. Но и на эти вопросы психотерапевт нашла ответ, предложив объяснение мотиву убийств:

— Убийство женщин и девушек — это месть. Ненависть, направленная на женщин, которые в первую очередь воплощают в себе его мать.

Далее упоминается сестра-близнец. «Та агрессивность, которая существует по этому поводу, — это агрессивность зависти», — пояснила Столе, закончив свое выступление следующими словами:

— Нужна высокая мораль, чтобы рассказать о таких аморальных поступках, как эти убийства.

Заведующий отделением Сэтерской больницы Бенгт Эклунд тоже присутствует в зале суда, дабы, как сформулировано в решении, свидетельствовать, что «Томас Квик располагал очень ограниченным доступом к норвежским газетам и не имел возможности получить более одной-двух газет, не уведомив заведующего отделением».

Чтобы еще больше подтвердить достоверность слов Квика, Свен-Оке Кристианссон рассказал об эксперименте, который он провел на десяти испытуемых на кафедре психологии Стокгольмского университета. Им было предложено прочесть несколько норвежских газет об обоих убийствах и затем по памяти дать свое описание преступления, которое затем сопоставлялось со всеми фактами, известными полиции, а также с описаниями в прессе. Как и следовало ожидать, описания, данные испытуемыми, содержали в себе примерно одинаковое количество точных деталей, с чем бы их ни сравнивали. Но когда той же проверке подверглись сведения Томаса Квика, наблюдалось заметное отличие: в его рассказах содержалось куда больше точных деталей при сравнении с данными полиции, чем при сравнении со статьями.

Члены суда сильно впечатлились научностью свидетельства Кристианссона и подробно привели результат его теста в своем решении. Абзац завершается таким пассажем: «Результаты подтверждают вывод о том, что Томас Квик имел доступ к значительно большему количеству сведений, чем то, что публиковалось в газетах».

Чтобы суду не пришло в голову вывести одно из двух возможных следствий этого вывода — будто Квик получил эту информацию из другого источника, скорее всего от следователей и своего психотерапевта, — Сеппо Пенттинен и Биргитта Столе дали показания о том, что они никоим образом не передавали ему фактическую информацию.

В общем и целом суду была представлена картина, очень далекая от истины.

Во время одной из моих поездок в Норвегию я беседую с Коре Хунстадом, репортером криминальной хроники, который первым снабдил Томаса Квика сведениями о Трине Йенсен и тем самым добавил ее убийство к следствию по делу Квика. Мы встречаемся в баре отеля в Драммене. Хунстад написал о Томасе Квике больше статей, чем какой-либо другой норвежский журналист в «золотую эпоху» Квика с 1996 по 2000 год, и временами очень интенсивно освещал происходящее. Однако его интерес к шведскому серийному убийце проснулся намного раньше.

— Это было в начале девяностых, я работал репортером криминальной хроники в «Дагбладет» и каждый день читал «Афтонбладет» и «Экспрессен».

Хунстад присутствовал на судебном процессе в Йелливаре по делу об убийстве близ Аккаяуре — не в качестве репортера, но в качестве наблюдателя.

— Чтобы лучше понять Квика, — поясняет он. — Для молодого голодного репортера было естественно надеяться, что Томас Квик побывал и на нашей земле, — чтобы привязать к нему нераскрытые убийства в Норвегии.

Мечты голодного репортера начали сбываться, едва он вернулся домой из Йелливаре, когда Квик неожиданно — благодаря сведениям, почерпнутым из статей норвежского коллеги Хунстада, Свейна Арне Хаавика, — сознался в убийстве Терезы Йоханнесен. Это было огромное событие.

Хунстад пытается объяснить мне, каким огромным вниманием было окружено это дело в Норвегии, сколько статей написали о нем он сам и его коллеги за все эти годы.

— И тут появляется Квик и сознается в этом убийстве! Я уже хорошо знал шведские дела. Вся эта история — сплошной фарс, полное отсутствие доказательств и притянутые за уши косвенные улики. Звучало все это совершенно недостоверно. Какой-то передвижной цирк, честное слово.

Скептическое отношение Хунстада к Квику удивляет меня, ибо он написал бесчисленное количество новостных текстов о серийном убийце Томасе Квике. Он был главным репортером по Квику в Норвегии и часто первым публиковал новости, касающиеся следствия.

Хунстад написал о следственном эксперименте с участием Квика возле лагеря беженцев в Норвегии, где тот, по его утверждению, похитил двух мальчиков, и уже на следующий день после этой статьи, 24 апреля 1996 года, Томас Квик смог прочесть в «Дагбладет» о других норвежских убийствах, которые потенциально можно было привязать к нему.

Учитывая прежний интерес Квика к мальчикам, Хунстад писал, что неплохо было бы снять с полки данные предварительного следствия по делу о тринадцатилетнем Фроде Фале Льоене, пропавшем в июле 1974 года. Источник в полиции рассказал также, что следует как можно скорее посмотреть еще раз материалы об убийстве Трине Йенсен в Осло в 1981 году и семилетней Марианн Ругаас Кнутсен, пропавшей в Рисёре в тот же год.

Вернувшись в Сэтерскую больницу, Томас Квик после тяжелых конвульсий восстановил на психотерапевтических сеансах первые фрагменты своих мнимых убийств Трине, Марианн и Фроде, о которых прочел в «Дагбладет».

Однако Квику сложно было вспомнить имя Фроде, поэтому он дал ему рабочее название «Бьерн».

Автор столь полезной статьи имел счастье стать особо близким другом Томаса Квика — и эта дружба принесла им обоим большие выгоды.

— У меня был его номер телефона, я мог звонить ему, когда пожелаю, и мне даже удалось установить с ним хорошие отношения. Мы много общались, и… он был бизнесменом. Каждый раз, когда мы должны были встретиться, он хотел получить за это что-нибудь, — рассказывает Коре Хунстад.

Однажды Квик потребовал за интервью новый дорогой компьютер. В сохранившемся факсе от 20 мая 1996 года Хунстад писал, что газета «Дагбладет» отказалась, но радиоканал «Р4» готов заплатить ту цену, которую назначил Квик. В другом, более позднем письме Квик пишет: «До того обещаю тебе хорошее интервью со мной, но тут я выставляю серьезные требования. Я готов встретиться с тобой, если получу за это 20 000. Клаэс [Боргстрём] в курсе, так что тебе нет необходимости связываться с ним».

По словам Хунстада, речь редко заходила о больших суммах — максимум тысяча-другая, но газета воспринимала это как проблему.

— У меня сохранилось письмо, где он пишет, что если ему заплатят, то он сделает новые признания. Так сказать, «ты — мне, я — тебе», он мог быть таким.

Во время одного из визитов в Сэтерскую больницу Коре Хунстад взял с собой видеокамеру, чтобы заснять интервью. Квик понял, что норвежскую публику в первую очередь интересуют его норвежские убийства. Интервью начинается с того, что Квик рассказывает, как он приехал на машине в Норвегию в 1987 году и увидел мальчика лет тринадцати, ехавшего на велосипеде.

— Я остановил машину, он тоже остановился. Дело было ближе к осени, в конце августа — начале сентября, часов в семь вечера. Мальчик понимает, что тут что-то не так, отмахивается рукой, пытается убежать. На нем тонкая куртка, за которую я хватаюсь. И тут я ударяю его в челюсть, он падает, а я бью его головой об асфальт, и он теряет сознание или умирает. А я беру тело и кладу перед машиной и ставлю велосипед особым образом. Вокруг дома́, я нахожусь на перекрестке четырех дорог. Так что я сажусь в машину и еду прямо на велосипед. Машина особо не пострадала, а вот велосипед получил серьезные повреждения.

Убийство произошло в Лильестрёме к северу от Осло, поясняет Квик, и было принято за ДТП. Коре Хунстад осознал, что у него на видеопленке — новое признание в ранее неизвестном убийстве. «Сенсация», — подумал он.

Квик продолжал рассказывать еще об одном норвежском убийстве — на этот раз жертвой выступала женщина-проститутка из Осло. По делу одной такой, Грю Сторвик, ведется следствие, но это уже другое убийство.

— Ты рассказал об этом полиции? — спросил Коре Хунстад.

— Думаю, эта история пойдет осенью. Тогда и расскажу об этой проститутке. — Квик отхлебнул кофе из чашки. — Я могу сказать только то, что это, как я понял, наркопотребительница. Наркоманка.

— Ты можешь описать ее?

— Лет двадцать пять или что-то в этом духе. Она довольно опустившаяся, темноволосая, и я убиваю ее тремя ударами ножа. Я повстречался с ней в Осло. Где именно — не могу сказать.

— Никаких сомнений, что она наркоманка? Ты посадил ее к себе в машину, притворившись обычным клиентом?

— Да-да. Мы едем на машине в какое-то место в Осло, которое я, собственно говоря, не знаю. Район, где много пустых квартир. Там она погибает.

— Ты насилуешь ее?

— Нет.

Квик не помнит точно, в каком году это было, но предположил, что в 1987-м.

Затем они стали обсуждать убийство Марианн Ругаас Кнутсен. Квик уже в нем признался и находился под следствием по этому делу, однако были и еще убийства.

Квик сообщил, что в 1970-е он приехал на машине в Берген, где встретил мальчика 16–17 лет.

— Одна из твоих первых жертв в Норвегии?

— Да, моя первая жертва с летальным исходом, — с видом знатока констатировал Квик. — Он добровольно сел в машину, и мы выехали из Бергена. Я остановил машину в лесу, изнасиловал его и задушил. Затем я вернулся в Берген и оставил его в порту. Но не там, где я его подобрал.

— Тело ты привез в машине?

— Да, тело было у меня в машине. И я оставил его одетым.

— Это означает, что ты одел труп.

Покидая в тот день Сэтерскую больницу, Коре Хунстад ломал голову, сделал ли он сенсационную запись или разоблачил мифомана.

Использовав свои связи в полиции, Хунстад провел собственную проверку сведений, которые дал ему Квик. Вскоре он мог констатировать, что в Норвегии нет смертельных случаев, убийств или исчезновений, соответствовавших тем трем убийствам, в которых Квик признался ему на камеру. С большой степенью вероятности можно было сказать — Квик все это выдумал.

Осознание того, что Квика еще раз поймали на лжи при попытке признаться в убийствах, которых он не совершал, произвело на меня сильное впечатление. Я задумался над тем, как Хунстаду после этого удалось избежать критичного отношения к признаниям Квика.

— Я никогда не верил Квику, — поясняет Хунстад. — Я пытался понять, как действуют серийные убийцы, и узнал, что они обычно убивают людей одного определенного сорта. А тут все вперемешку — мальчики и девочки, молодые и старые. К этому следует добавить, что никогда нет никаких свидетелей, никаких прямых доказательств, и все это — сплошная мистика. Фокусы в цирке!

Хунстад говорит, что он как журналист пытался «разгадать код», но мне трудно понять, что он имеет в виду.

— Чем больше народу роется в истории с Квиком, тем лучше, — говорит Хунстад, желает мне удачи и прощается.

Что касается приговоров по делу об убийстве Трине Йенсен и Грю Сторвик от 22 июня 2000 года, то там нет никаких особых кодов, которые надо разгадывать. При ближайшем рассмотрении протоколов предварительного следствия можно проследить, как рассказы в обычном порядке изменяются, вырастают в тесном взаимодействии между Томасом Квиком и его окружением. В многочисленных допросах Квик нападает на своих норвежских жертв женского пола то с ножом, то с поленом, то с топором, то с металлическим вибратором или — если фантазии не хватает — бьет их по голове кулаком, локтем в живот или ударяет их о какую-либо часть своего автомобиля. Центральные сведения, которые оказываются неверными, снова обсуждаются и корректируются, однако остаются не совсем верными, и к ним снова возвращаются в новых допросах, снова и снова.

Несмотря на все это, высказывания Квика даже в последних версиях рассказа настолько трудно сопоставить с находками судмедэкспертов, что Кристеру ван дер Квасту пришлось представить суду одно-единственное заключение, в котором судмедэксперты Андерс Эрикссон и Кари Ормстад указали только те детали, что более-менее совпадали. Поэтому на суде ни словом не упомянут протокол вскрытия, а также анализ ДНК спермы, обнаруженной во влагалище подвергшейся насилию Грю Сторвик. С этой деталью удалось справиться таким образом: на суде Квик заявил, что у него «отчетливые воспоминания», что во время изнасилования у него «не произошло семяизвержения», хотя на допросах он утверждал обратное.

И на этом прокурор, защитники, ответственные за его лечение, а также члены суда успокоились.

На суде в качестве обстоятельства, подтверждающего рассказ Квика, особо упоминался тканевый ремень с петлей, который был обнаружен рядом с разложившимся трупом Трине Йенсен и, вероятно, являлся орудием убийства. Ремень этот был снят с ее сумки, и эти данные не сообщались представителям СМИ, поэтому суд счел весомым аргументом то, что Квик смог рассказать об этой специфической детали.

Впервые Квик назвал следователям имя Трине Йенсен 4 октября 1996 года — в тот день, когда вся огромная команда Квика отправлялась на вторую реконструкцию по убийству Йенона Леви.

Но прежде он неожиданно требует особого допроса. Он хочет кое-то сообщить, и дело не терпит отлагательств.

Сеппо Пенттинен, Клаэс Боргстрём и Томас Квик сидят во временной комнате для допросов в Сэтерской больнице, когда Пенттинен включает магнитофон. Часы показывают 10.15.

— Пожалуйста, Томас, — произносит он.

— Я только хочу сообщить информацию. Очень кратко. Я не буду отвечать на вопросы по поводу того, что сейчас скажу, однако я очень хочу сообщить это сегодня, до того как мы возьмемся за историю в Рёрсхюттане, чтобы это не осталось во мне как своего рода помеха. Я хочу рассказать, что через два сезона после смерти Юхана, то есть летом тысяча девятьсот восемьдесят первого года, я побывал в Осло, где похитил женщину, на мой взгляд, старшего подросткового возраста. Ее звали Трине Йенсен, она была похищена и убита. И это все на сегодня.

Пенттинен констатирует, что аудиенция окончена. Часы показывают 10.17. Запись продолжалась две минуты.

«Допрос», на котором Квик признается в убийстве Трине Йенсен, странен во многих отношениях. Во-первых, и в самых главных, — что он так краток и что подозреваемый не принимает никаких вопросов. Но еще более необычно, что Квик уже на первом допросе может дать такие конкретные данные об убийстве: что жертву звали Трине Йенсен, что она принадлежала к старшему подростковому возрасту и пропала в центре Осло летом 1981 года. Все эти данные верны — и все эти данные можно было прочесть в разных газетных статьях.

В феврале 1997 года Томас Квик снова заговорил об исчезновении Трине Йенсен, но следователи положили дело в долгий ящик — очевидно, потому, что были слишком заняты другим. В марте 1998 года снова настало время вспомнить о нем — в интервью Коре Хунстаду Квик заявил, что «скоро разговор пойдет об убийстве Трине».

Но только 27 января 1999 года это имя снова возникает на допросе, где Квика спрашивают о целом ряде его вероятных жертв. Тогда он сообщает еще несколько деталей — что он оставил тело Трине на лесной дороге неподалеку от сарая.

Сеппо Пенттинен пытается выжать из него что-то еще:

— Ты говоришь, что надругался на ней, — что ты имеешь в виду?

— Я, стало быть, осквернил ее тело разными способами.

— Ты говоришь — различными способами?

— Угу.

— Ты говоришь так тихо, что я вынужден перепросить. Ты можешь сказать что-нибудь о том, какими способами…

— Нет.

Это все равно что разговаривать с закрытой дверью, но когда на Квика продолжают давить, он выдает еще один фрагмент информации о том, что Трине была оставлена голой в лесу, предположительно, к северу от Осло — «ну, со сторонами света у меня всегда были проблемы», — но вскоре он сам ставит точку, проговорив: «Да-да, ну все, оставим ее в покое».

На допросе две недели спустя он утверждает, что убил Трине ударом по затылку, но не более.

17 мая проводится новый допрос.

Пенттинен: Что касается ее возраста и внешнего вида…

ТК: Нет, я сейчас не в состоянии.

Пенттинен: Что мешает тебе рассказать об этом? Внешний вид — светленькая или темненькая, высокая или низенькая, толстая или стройная?

ТК: Светлее, чем темная; выше, чем низенькая; пухлее, чем стройная.

Томас Квик рисует карту района, которая, без сомнений, совершенно неверна, если не исходить из того, как делают некоторые интерпретаторы, что она отражает проблемы Квика с понятиями «лево-право». Если ее повернуть в зеркальном отражении, то она выглядит получше.

Пенттинен спрашивает, на какие части тела было направлено насилие.

— На живот, — отвечает Квик.

— А ты не помнишь, не говорил ли ты чего-нибудь другого на предыдущих допросах? — интересуется Пенттинен.

— Нет, — качает головой Квик.

Пенттинен спрашивает, не имеет ли он в виду какую-нибудь другую женщину, а не Трине.

— Сомнительно, — отвечает Квик.

— Тогда я должен сообщить тебе, что ты подозреваешься в убийстве Трине Йенсен, — сообщает Пенттинен.

28 мая 1999 года, за шесть дней до запланированного допроса Томаса Квика об убийстве Трине Йенсен, Сеппо Пенттинен позвонил Квику, чтобы тот «сообщил сведения об одежде и предметах, которые у него ассоциируются с жертвой». Важнейшим «предметом» в данном деле являлся, конечно же, ремень от сумки Трине — предполагаемое орудие убийства.

Телефонный разговор на магнитофон не записывался, поэтому мы не знаем, что именно говорилось, но фактом остается то, что Пенттинен и в этом деле предпочитает обсуждать с Томасом Квиком самые решающие сведения в отсутствие записи. И Квик рассказал, в соответствии с заметками Пенттинена, что у Трине Йенсен была «сумка с ремешками, которые были длиннее, чем просто ручки». А как только ты узнал, что у сумки были длинные ремешки для ношения через плечо и что это имеет особое значение, нетрудно вычислить, для чего могут быть использованы эти ремешки.

Когда 3 июня Томаса Квика опять допрашивают по поводу этого убийства, он снова рисует карту, которая при желании может с чем-то совпадать, — разумеется, если ее повернуть в зеркальном отражении. Квик рассказывает, что Трине выходит из машины и идет «своим путем», когда он атакует ее ножом. Он ударяет ее несколько раз и говорит, что на участке протяженностью в тридцать метров остаются следы крови.

Наконец Трине падает на землю, и Квик видит, что она умирает. Тогда он атакует ее еще раз, и она умирает, лежа на земле. Удары ножа приходятся на переднюю часть тела.

— Они локализованы в районе груди и, возможно, живота, — говорит он.

Несмотря на знания о длинных ремнях, Квик дает совершенно неверную версию того, как он убил Трине. Поэтому вместо того, чтобы попросить его продолжать, Сеппо Пенттинен переводит разговор на те вещи, которые были у нее при себе.

Квик упоминает: «сумочка… э-э-э… с теми самыми ремнями». И тут Пенттинен оживляется:

— Какого рода эти ремни, о которых ты говоришь?

Квик не может ответить — сидит молча и вздыхает.

Сеппо подает ему тот же сигнал, который он использует всегда, когда Квик на верном пути:

— У тебя есть воспоминания, связанные с этим ремнем? Я вижу по лицу, что тут что-то, о чем тебе трудно говорить.

— Да, трудно, — отвечает Квик.

— Так что в твоих воспоминаниях связано с сумочкой и ее ремешком?

— Я взял ремень и использовал его, я как раз хотел сказать… э-э-э…

— Ты как раз хотел сказать, что ты использовал его. Каким образом он использовался? Ты можешь пояснить это? — спрашивает Пенттинен. — Если это так… — добавляет он на всякий случай.

Квик вздыхает и говорит, что не помнит. Но Пенттинен уже завелся и не собирается отступать:

— Ты помнишь, что с ремнем что-то происходило?

— Я помню, как я держу ремень в руке… э-э-э…

Квик уточняет, что ремешок был сантиметра два в ширину. Это не очень подходит к сумочке Трине, но Пенттинен подбадривает его:

— А из чего он сделан? Какие у тебя от него ощущения?

— Да, ощущения есть, и… э-э-э…

— Если ты подумаешь о его структуре… — пытается помочь Пенттинен.

— Ну, что-то типа кожи, или как это называется, — предлагает Квик.

Это неправильный ответ — Пенттинен знает, что ему нужен ремень из ткани. Он поскорее меняет тему:

— Что происходит с этим ремнем? Ты все время о нем упоминаешь.

— Я хотел бы сказать, что я связываю ей ноги, но это неверные сведения.

Вопросы Пенттинена все не кончаются, и Квик пытается рассказать, что Трине показалось неприятным, что он взялся за ремень. Наконец Пенттинен выворачивается наизнанку, чтобы направить рассказ Квика в нужном направлении:

— Попытайся выразить свою мысль четко и ясно, Томас! Тут есть что-то, чего ты опасаешься, — ты хочешь об этом рассказать, но это трудно.

— Да, это очень трудно, — подтверждает Квик.

— Ты не связываешь ей ноги, а используешь его каким-то другим образом, если я тебя правильно понимаю?

Томас Квик снова пытается поведать, как Трине испугалась ремня, а потом возвращается к ножу. Но про нож Пенттинен не желает слушать.

— Если я правильно истолковываю твои жесты и положение тела, то что-то происходит с ремнем от сумки. На какой стадии он используется? Где ты находишься в этот момент? Ты не мог бы развить дальше эту мысль?

Вопрос уже не о том, используется ли ремень вообще, а о том, когда и как.

До следующего допроса, 1 сентября 1999 года, у Квика было два месяца, чтобы тщательно обдумать этот момент. Кроме того, он мог уловить информацию из разговоров шведских и норвежских полицейских, которые участвовали в августе в следственном эксперименте на местах, где были обнаружены Трине Йенсен и Грю Сторвик.

И точно: во время психотерапевтического сеанса с Биргиттой Столе Квик сообщил, что важные воспоминания восстановились.

Теперь в ходе допроса Томасу Квику, Сеппо Пенттинену и Кристеру ван дер Квасту удается совместными усилиями прийти к тому, что ремень использовался как удавка.

Наконец-то — через два года и одиннадцать месяцев после того, как Томас Квик взял на себя ответственность за убийство Трине Йенсен, — они пришли к доказательству, которое убедительно прозвучит в суде.

А видео с выезда на место обнаружения трупа? Этот много обсуждавшийся и предъявленный в зале суда фильм показывает, как Квик 16 августа 1999 года ведет группу шведских и норвежских полицейских, а также других людей практически до самого места, где было обнаружено тело Трине Йенсен. Кроме того, по пути машина проезжает вблизи парковки, где нашли тело Грю Сторвик. Там Квик реагирует сильным приступом страха, в то время как все остальные, находившиеся в машине, утверждают, что даже не знали об этом деле. Суду было сказано: только тогда и там возникли подозрения, что Квик убил и Грю Сторвик.

Как ни странно, норвежские коллеги рассказывают мне, что полиция Осло на раннем этапе связала между собой эти два убийства на сексуальной почве и заподозрила, что Трине и Грю пали жертвами одного и того же злоумышленника. Кроме того, я обнаруживаю, что Грю, как и Трине Йенсен, упоминается в газетных статьях в связи со следствием по делу Квика. А учитывая утечку информации и большую свободу в передвижениях Квика, какую ценность имеет то, что он смог показать полиции места находок, одному из которых пятнадцать, а второму — двадцать лет и которые ни в коей мере не были окутаны тайной?

Da capo[44]

В Сэтерской больнице обычно не делают большой шумихи вокруг Рождества и Нового года, и рубеж веков не является исключением. В предновогодние дни 2000 года Томас Квик, судя по записям в карточке, «напряжен и возбудим». Санитары пишут о «рыданиях и большом отчаянии». Квик страдает бессонницей по причине «высокого уровня страхов».

В марте в клинике проводится консилиум, однако знаменитый серийный убийца в таком плохом состоянии, что не может в нем участвовать. Между тем главврач Эрик Калль, как всегда, полон оптимизма и пишет, что «наблюдает у пациента положительные сдвиги. Он, во-первых, делает успехи в психотерапевтическом процессе, во-вторых, стал более интегрированной личностью».

Биргитта Столе заходит еще дальше, описывая в журнале положительные эффекты длительного психотерапевтического лечения. Как обычно, она начинает свою запись с того, что кратко излагает успехи в психотерапии, чтобы затем перейти к отчету о состоянии следствия по последним убийствам и к тому, как они связаны с травматическими переживаниями детства Квика:

«Продолжение нашей психотерапевтической работы привело к расширению и углублению взгляда на вещи — пониманию содержания различных убийств, а также того, как ранние жизненные переживания рассказывались/воплощались в убийствах.

Поздней осенью отчетливее стала интеграция, которая означает, что ситуации как в далеком, так и в менее отдаленном прошлом стали более связными. Важным направлением работы являлась дифференциация различных убийств. Это стало очевидно в той разнице, которая присутствует между содержанием и значением убийства мальчиков и убийства женщин».

Полные энтузиазма оценки главврача Эрика Калля и Биргитты Столе резко контрастируют с теми заметками, которые делают санитары в тот же период:

«Томасу особенно тяжело, в последнее время он много размышляет над экзистенциальными вопросами. 6.04 он узнал, что сообщение о предъявлении ему обвинения придет в течение двух недель, это означает дополнительную нагрузку на него и повышение уровня страхов. Он принимал особенно много бензодиазепинов, чтобы справиться со страхами и быть в состоянии спать. В ночь на 8.04 он спал только два часа. Ночью случались приступы отчаяния, крики и рыдания, хотя именно тогда ему экстренно давались дополнительные дозы лекарств».

В последующие недели описываются ужасные сцены с бессонными ночами, когда Квик беспрестанно кричит, мучается страхами, а его альтернативные личности по очереди являются в отделение — и ему дают очередную дозу препарата.

30 июня Биргитта Столе снова с триумфом делает запись в карточке, на этот раз о том, что Томасу Квику на предыдущей неделе удалось добиться осуждения за убийство Грю Сторвик и Трине Йенсен:

«Сеансы продолжаются 3 р. в неделю. Продолжается конструктивное развитие психотерапевтической работы. Процесс в Стокгольме 18–30 мая.

Процесс касался обвинения в убийствах двух девушек, произошедших в 1981 и 1985 годах. Во время этого процесса положительная динамика выражается в том, что Томас в состоянии пройти все судебное разбирательство куда более собранно, чем ранее».

Биргитта Столе констатирует, что на этот раз Томасу Квику понадобился «относительно короткий период восстановления после суда» и что терапия «сделала большой шаг вперед».

Еще до прихода решения суда Сеппо Пенттинен и Кристер ван дер Кваст приехали в Сэтер, чтобы взяться за очередное расследование.

Через восемь лет после того, как Томас Квик взял на себя ответственность за убийство Юхана Асплунда, настал наконец момент пересечь финишную линию.

Бесконечные неудачи Квика при попытке показать место, где он спрятал тело Юхана, приводили к тому, что ван дер Кваст после каждого нового захода вынужден был констатировать — материалов для обвинения недостаточно. Но теперь следствие будет доведено до логического конца — Квика обвинят и осудят.

26 ноября Биргитта Столе описывает, что происходит с Квиком во время выездов на место, и останавливается на механизмах поведения серийного убийцы:

«Эти выезды привели к активному и очень конструктивному глубинному терапевтическому процессу. Прежние защитные механизмы были проговорены, их стало возможно увидеть и понять более целостно».

Она продолжает:

«Эта внутренняя работа дает прочный и глубокий контакт с реальностью — как с собственной ранимостью в ранние годы, так и с незащищенностью жертв».

В том, что Томас Квик, несмотря на этот «прочный и глубокий контакт с реальностью», в чисто человеческом плане стремительно сползает в пропасть, вряд ли можно усомниться. 12 декабря санитар записывает в журнал:

«Томас выходит из своей комнаты около 2.30, безудержно рыдает, пребывает в полном отчаянии. Он остается в комнате дневного пребывания примерно до 4.00 вместе с персоналом. Томас ходит туда-сюда по комнате, он взбудоражен, трясется всем телом. Время от времени хватается руками за голову и повторяет, что „не выдержит этого давления“».

Персонал разрешает кризис при помощи ксанора и панакода, но несколько часов спустя все опять плохо:

«Утром Томас переживает бездонное отчаяние. Плачет безудержно. Даем ему посидеть вместе с персоналом. Успокоительная беседа плюс экстренный прием лекарств. Беседа по телефону с Биргиттой Столе. „Бездонное отчаяние идет параллельно с острым страхом“».

Чуть позднее в тот же день Томас Квик «застревает» в дверях курилки в судорожном состоянии и не может пошевелиться. Персонал решает проблему, дав ему еще дозу ксанора и панакода.

«Следует учесть еще и то, что сегодня, 14 декабря, по телевизору будут показывать документальный фильм о так называемом „деле Юхана“. Это, разумеется, большое испытание для Томаса», — отмечает медбрат.

Во время обхода доктору Каллю сообщают, что Квик не спал трое суток, — и он назначает лошадиную дозу лекарства, 50 мг стесолида. Это срабатывает, и Квику удается поспать 4–5 часов: с его слов, он доволен тем, что эффект стесолида еще ощущается, когда он просыпается, так что он «был в состоянии встать с постели, несмотря на сильное чувство отчаяния».

В последующие дни состояние Квика все ухудшается, он постоянно говорит о самоубийстве. Персонал записывает в карточку, что у него «высокий уровень страха, который он пытается снять за счет приема экстренной дозы лекарств». Назначенные дозы препаратов неоднократно превышаются. Полицейские допросы перед судом по делу Юхана Асплунда, по отзывам персонала, «оказались суровее, чем ожидалось», и Томас Квик снова ведет разговоры о самоубийстве. В последующие дни отмечается, что он чувствует себя «исключительно плохо», у него «высокий уровень страхов», он «бледный, осунувшийся, трясущийся».

Пару дней спустя, 16 февраля 2001 года, Биргитта Столе снова подводит итог сложившейся ситуации:

«Психотерапевтический „прорыв“ после перерыва, вызванного рождественскими каникулами. Это принесло укрепление эмоционального углубленного контакта, а также повышение способности видеть и осознавать как ранние переживания, так и то, как эти переживания в раннем возрасте выражались и воплощались, среди прочего, в убийствах мальчиков».

В то время как строились планы обвинения в трех убийствах — Юхана Асплунда, Улле Хёгбума и Марианн Ругаас Кнутсен, — в другом конце здания больницы сидел человек и просматривал карточки и лист приема лекарств Томаса Квика. Это был прежний главврач больницы Йоран Чельберг, который, проработав несколько лет в других проектах, вернулся на пост главврача. Он был потрясен, обнаружив, что употребление Квиком наркотических препаратов значительно превосходит рекомендованные дозы. По его мнению, здесь уже речь шла об употреблении наркотиков для достижения «кайфа», и это продолжалось относительно долгое время. В конечном итоге лично Чельберг нес ответственность за этот явный случай неадекватного лечения.

В беседе с Чельбергом 25 апреля 2001 года Томас Квик отрицал, что имеет место обычное наркопотребление, и очень встревожился, когда Йоран Чельберг сообщил ему о своем решении: прием бензодиазепинов будет постепенно уменьшен и со временем исключен совсем. Мне Квик рассказывает, что он пришел в ужас при мысли о надвигающемся суде по делу об убийстве Юхана, который, как назло, должен был начаться через две недели.

Решение Йорана Чельберга немедленно сказалось на ходе следствия. В карточке сохранилась интересная отметка медсестры от 5 мая, показывающая абстинентные муки Квика. Здесь мы видим также, как он сидит и читает материалы следствия, чтобы выдать на надвигающемся судебном процессе связный рассказ.

«[Томас Квик] Сегодня ночью вообще не спал. Сидит и пытается „работать“ перед будущим судом. У него есть материалы следствия, которые ему надо прочесть, но по причине плохого самочувствия — абстиненция в сочетании со страхами — он не в состоянии этого сделать. Просит меня связаться с доктором Каллем или дежурным врачом, чтобы ему назначили однократный прием одной таблетки ксанора или двух растворимых таблеток панакода».

Однако распоряжение Йорана Чельберга соблюдается неукоснительно, и Квику не дают никаких дополнительных таблеток — ни в тот вечер, ни на следующий день. Однако доктор Калль понимает, что его пациент не выдержит процесс, если не пойти на временный отказ от запланированного снижения доз лекарств. Он пишет:

«Для проведения суда необходимо однократно назначать экстренный прием лекарств по следующим показаниям:

— при остром страхе, который настолько влияет на пациента, что все осуществление судебного процесса оказывается под вопросом, — 1 таблетка ксанора 1 мг при необходимости;

— при острых спазматических головных болях, которые настолько влияют на пациента, что все осуществление судебного процесса оказывается под вопросом, — 2 таблетки тире-окомба при необходимости.

Если состояние пациента таково, что оральный прием препаратов не может иметь место, ставить клизму стесолида 5 мг/мл 2 мл при необходимости».

Процесс по делу об убийстве Юхана Асплунда начался в Стокгольме 14 мая 2001 года. Поскольку Клаэс Боргстрём занял должность омбудсмена по вопросам равноправия в Швеции, Томасу Квику был назначен новый адвокат, Стен-Оке Ларссон из Векшё. В остальном на суде его окружали все те же: Сеппо Пенттинен, Кристер ван дер Кваст, Свен-Оке Кристианссон и Биргитта Столе.

В первый день Квик подробно, в мельчайших деталях, рассказал, как похитил Юхана двадцатью годами ранее: как он заманил Юхана в свою машину, сказав, что переехал кошку, как он ударил его головой о приборную доску, от чего мальчик потерял сознание, как отвез его к горе Норра Стадсбергет и там изнасиловал его. Затем как он отвез Юхана в местность в районе Овике, где задушил его, раздел и затем расчленил тело при помощи пилы и ножа. И в заключение — как он закопал части тела в разных местах центральной Швеции.

Свен-Оке Кристианссон еще раз рассказал о своем собственноручно сконструированном тесте на память, призванном показать, что Квик не просто вычитал факты в газетах. Биргитта Столе, как обычно, рассказала об ужасном детстве Томаса Квика и о том, как воплощение воспоминаний о нем превратило его в серийного убийцу, кроме того, она снова под присягой поклялась, что не присутствовала на полицейских допросах и что полиции не становилось известно то, что ее пациент говорил на сеансах психотерапии. Сеппо Пенттинен также свидетельствовал о «четком разграничении» следствия и психотерапии и к тому же заявил, что Квик, хотя и менял свои показания за восемь лет следствия, однако имел «четкие воспоминания» по поводу центральных моментов и «придерживался одних и тех же сведений».

Йон Шёберг поведал суду о своей потрясающей служебной собаке Зампо и о том, как она отметила множество мест, где Квик, по его утверждениям, закопал части тела Юхана. А на случай, если бы суд тем не менее задался вопросом, почему никакие части трупа не были найдены, на это дал ответ в своих свидетельских показаниях геолог Чель Перссон, который рассказал, что проделал измерения уровня фосфатов в земле и обнаружил, что «какая-то форма органических материалов подверглась гниению» в указанном месте захоронения в районе Овике. В остальном Кристианссон мог внести свой вклад психологической моделью объяснения той же загадки: у серийного убийцы наличествует и потребность рассказать о своих деяниях, и сохранить части тел жертв. Эти двойные потребности ведут к конфликту в душе преступника.

В своем решении от 21 июня 2001 года суд первой инстанции начинает с очень осторожных формулировок: «Квик признался во вмененном ему преступлении. Однако для того, чтобы признание легло в основу обвинительного приговора, требуется подтверждение материалами следствия».

Поначалу суд констатирует отсутствие доказательств, привязывающих Квика к Сундсваллю на момент совершения убийства, а также данных следствия, устанавливающих, что именно произошло с Юханом Асплундом.

Затем отмечается, что прошло двадцать лет и что сам по себе этот факт создает проблемы. Суд констатирует также, что сведения Квика о том, будто он одолжил машину у своего гомосексуального партнера Турда Юнгстрёма, не подтверждаются материалами следствия, но потом понеслось: «Однако суд считает: с учетом того, что выяснилось во время предыдущих судебных разбирательств, а именно, что Квик проезжал большие расстояния на автомобиле, этот вопрос не имеет решающего значения».

Далее отмечается, насколько наблюдения Томаса Квика по поводу квартала Бусведьян совпадают с реальностью в то утро, и далее принимаются разъяснения Кристианссона, Столе и Перссона по поводу исчезнувших частей тела, а также капризной, но местами потрясающе точной памяти Квика на детали.

За этим следует единственное обоснованное рассуждение, а именно, что Квик мог описать две особенности на теле Юхана Асплунда, которые ранее не были известны даже следователям, — маленькое родимое пятнышко на спине и грыжа яичка, — и что это подтверждает правдивость его рассказа.

Когда я просматриваю допросы Квика о Юхане Асплунде, охватывающие сотни страниц, меня охватывает острое чувство дежавю.

Первый случай, когда Квик вообще говорит что-либо по поводу особенностей тела Юхана, имеет место во время следственного эксперимента на месте находки тела Зельмановица 21 августа 1994 года, когда он сообщает, что у Юхана был шрам. Пенттинен возвращается к этой зацепке в официальном допросе девять дней спустя, когда Квик уточняет, что речь идет об операционном шве на животе. «Сантиметров пять в длину».

Сеппо Пенттинен спрашивает, есть ли другие особенности на теле. Квик дважды отвечает «нет», но когда Пенттинен не сдается, Квик произносит:

— Э-э-э… яички…

— И что? Что в них такого особенного?

— Мне кажется, что они такие поджатые… э-э-э…

— То есть мошонка поджалась?

— Да, точно.

Сеппо не оставляет тему и в конце концов спрашивает, «есть ли разница между яичками».

— Да, может быть, но тут я… э-э-э… менее уверен… э-э-э… такое чувство, как будто… ну, как будто одно… по крайней мере одно яичко… подтянуто.

Тут Сеппо спрашивает, может ли быть, что в мошонке только одно яичко, и Квик отвечает, что это возможно.

— То есть одно выступает больше, чем другое? — уточняет Пенттинен.

— Да, вот именно, — отвечает Квик.

Два месяца спустя Пенттинен возвращается к теме.

Квику «трудно в деталях рассказать, в чем состоит особенность мошонки», но что-то связанное с яичками заставляет его говорить об «асимметричности» тела Юхана. Квик делает также зарисовку шрама на передней части тела Юхана, поместив его в районе яичек и описав как воспаленный и красный.

Два дня спустя следователь приходит домой к Анне-Кларе Асплунд и спрашивает о наличии у Юхана особенностей на теле, о которых она ранее не сообщала. Он уносит с собой ее рисунок родимого пятна, представляющего скорее едва заметную тень — в нижней части спины.

14 декабря Пенттинен проводит очередной допрос с Квиком. Следователь говорит теперь о «кожном заболевании», а не о шраме, и поясняет, что хочет обсудить его расположение. Квик не совсем успевает за ним, говорит, что дал «почти точное описание в прошлый раз». После нескольких вопросов Пенттинену надоедает, и он берет быка за рога:

— Существует ли вероятность, что это расположено на другой стороне тела? Ты сказал, что это на определенной стороне тела от некоей центральной линии, которую ты провел.

— Хм, — отвечает Квик.

— Существует ли возможность, что это находится на другой стороне тела?

— Думаю, надо всегда принимать во внимание, что все может быть как в зеркале — в зеркальном отражении.

— А почему это так? — спрашивает Пенттинен.

— Потому что я идентифицирую себя с жертвами, я сам являюсь жертвой и рассматриваю жертву, так сказать, с ее позиции.

Квик и Пенттинен рассуждают по поводу этого интересного психологического механизма, и Пенттинен возвращается к кожному заболеванию, которое теперь, по крайней мере, расположено на правильной стороне тела.

— Попробуй еще раз описать, как это выглядит. Если ты закроешь глаза и попытаешься представить, как ты видишь это кожное заболевание.

Но Квик ничего не может себе представить. Во всяком случае, на этот раз.

Когда следователи проверяют карточку Юхана Асплунда, они обнаруживают, что у него была паховая грыжа. Его мать заверяет, что грыжа полностью зажила и на момент исчезновения Юхана совершенно не была заметна, но это уже не имеет значения.

В допросе от 3 июня эта новость уже каким-то образом достигла ушей Томаса Квика. После долгого описания того, как Квик похитил и расчленил Юхана, Пенттинен заводит разговор о «физических особенностях».

— Как мне кажется на сегодня, у него была своеобразная грыжа мошонки, — практически сразу выпаливает Квик.

Чуть позднее Пенттинен спрашивает Квика про кожное заболевание, и Квик указывает на свою спину.

— Ты показываешь на самом себе, и ты указываешь на правой стороне сзади, на уровне поясницы, — с готовностью подсказывает Пенттинен.

И тем самым дело сделано: в точности как с удавкой в Осло, следователь путем огромного труда — в двух данных случаях на это потребовалось по четыре года — добрался до неопровержимого доказательства, которое можно представить суду.

О том, что Квик поначалу описывал обе особенности совершенно иначе, суду, разумеется, не сообщается.

У Стюре Бергваля есть алиби на тот день, когда пропал Юхан. Во-первых, именно 7 ноября 1980 года его мать вернулась домой после долгого пребывания в больнице — это подтверждает и его ежедневник тех времен, и ее медицинская карточка. Кроме того, именно в тот день он приходил за рецептом на месячную порцию сабрила.

Тогда как он мог дать те сведения, которые, несмотря ни на что, оказались верными?

В разговоре со мной Стюре рассказывает, что помнит очень ранний выпуск программы «Разыскиваются» о Юхане Асплунде. Затем он взял в библиотеке альманах за 1980 год, в котором содержалось немало деталей. Чтобы находить дорогу к разным местам в Сундсвалле, он вырвал страницы с картами в телефонном каталоге в будке телефона-автомата во время поездки в увольнительную в Стокгольм. Кроме того, в его распоряжении были все газеты, которые писали об этом деле после того, как он в 1993 году признался в убийстве. Ближе к суду он смог также ознакомиться с материалами следствия.

Кроме того, в 2000 году у него была книга Йорана Эльвина «Дело Юхана» от 1986 года. Она помогла ему отшлифовать последние детали. Стюре находит свои записки: среди прочего он скопировал одежду, что была на Юхане в день исчезновения, — сведения, которыми ранее не располагал и которые включил в свой рассказ перед судом.

Кто одолжил ему эту книгу?

Губб Ян Стигссон.

Интервью с прокурором

Приговоры по делу Томаса Квика стали карьерным трамплином для Кристера ван дер Кваста, который стал старшим прокурором и начальником отдела по борьбе с коррупцией со дня его основания в 2005 году. С этого момента его совершенно не интересуют разговоры о Томасе Квике. «Я удалился от этого дела» — так он выразил эту мысль.

Однако для меня он согласился сделать исключение — вероятнее всего, сыграла роль рекомендация Губба Яна Стигссона.

До последней минуты я боюсь, что назначенное на 13 ноября 2008 года интервью с Кристером ван дер Квастом будет отменено, и тревога отпускает, только когда я уже нахожусь в современных интерьерах Национального управления прокуратуры возле Кунгсбрун в Стокгольме и меня проводят в офис ван дер Кваста.

По причине нехватки времени мы решили в нашем интервью ограничиться обсуждением трех дел: Терезы Йоханнесен, Йенона Леви и супругов Стегехюз.

Пока оператор Ларс Гранстранд ставит свет и камеру, мы с Кристером ван дер Квастом сидим и беседуем о том о сем. Ему кажется странным, что я интересуюсь такой старой историей, как дело Квика.

— Неужели для такой программы до сих пор есть зрители? Это такая давнишняя история, что о ней все равно трудно судить.

Я отвечаю, что какие-нибудь заинтересованные зрители наверняка найдутся, но более всего меня занимает сам случай. Вскоре я чувствую, что Ларс толкает меня в плечо, — это означает, что камера включена на запись.

— Насколько вы уверены, что Томас Квик виновен во всех восьми убийствах, за которые вам удалось добиться для него обвинительного приговора? — спрашиваю я.

— Я уверен, что тех доказательств, которые я представил в суде, оказалось достаточно для обвинительного приговора.

— Это очевидно, — отвечаю я. — Но это не ответ на мой вопрос.

Так начинается интервью, и в таком духе оно продолжается. Мне кажется, что ван дер Кваст прячется за формальными юридическими высказываниями, а когда это не работает, он подвергает сомнению релевантность моих вопросов и утверждений.

Ван дер Кваст рассказывает, что расследование началось с Юхана Асплунда и затем к нему добавилось убийство Томаса Блумгрена из Векшё.

— В случае с Блумгреном вы сказали, что Квик замешан в преступлении?

— Да, насколько помню, я так это оценивал — что если бы не вышел срок давности, у меня были бы основания передать дело в суд.

— Что дало вам такую уверенность?

— Собственно, те же основные моменты, которые касаются всех дел с участием Квика. Он постепенно, разными способами, сообщал такие сведения, которые привязывали его к жертве, демонстрировал такие знания, что можно исключить другие варианты, кроме того, что он побывал на месте и вступал в контакт с жертвой.

Ван дер Кваст продолжает:

— Он был отчетливо привязан к месту, в первую очередь к месту находки. По словам судмедэксперта, все было объяснено и ничто не осталось необъясненным. Описание травм, которое дал Квик, выглядело очень убедительным. Он очень точно описал, что поместил тело Блумгрена в своего рода сарай. Я постараюсь описать, чтобы вы поняли, как мы работали.

Я слушаю и киваю, стараясь показать, что я понимаю, как они работали, и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не проговориться, что у Квика алиби в отношении этого убийства. Только не сейчас. Когда я расскажу об этом, существует риск, что интервью на этом и закончится.

Вместо этого мы переходим к обсуждению убийства на Аккаяуре. Я спрашиваю, как прокурор относится к тому, что Квик поначалу рассказал, что якобы добрался от Йоккмокка до Аккаяуре и обратно на велосипеде, а на следующем допросе заявил, что ехал на машине с Йонни Фаребринком и что они убивали вдвоем.

— Это была постоянная проблема в течение всего следствия — деяния целиком или частично представлялись достаточно расплывчато, — отвечает ван дер Кваст.

— Но ведь это вовсе не расплывчато, — пытаюсь возразить я.

— В том смысле, что утверждения вырастают именно так, как вы сейчас описываете.

— Можно ли сказать, что история «вырастает», если изначальный вариант заменяется совершенно новым?

— Да, это можно описать как угодно, — пожимает плечами ван дер Кваст.

Когда интервью продолжается больше часа, я спрашиваю прокурора, почему он во время следствия разрешил Квику пользоваться свободой перемещения и уходить в увольнительные, хотя тот подозревался в убийстве нескольких мальчиков.

— Ясное дело, можно сказать, что это непонятно. Но вопрос, по сути, в том, корректно ли это. Есть ли у этой проблемы другие аспекты? Именно в них все дело, — загадочно поясняет он.

— Да, вы хотите, чтобы Квик рассказал как можно больше, — делаю я новую попытку.

— Само собой. Это моя задача — сделать так, чтобы он рассказал.

— Вы не помните, интересовались ли вы когда-нибудь, чем Томас Квик занимался во время увольнительных в Стокгольм?

— Точно не помню. Мы старались следить за ним, насколько было возможно.

— Вы задавали ему этот вопрос?

— Как я могу это знать восемь лет спустя?

— А если я скажу, что он сидел в библиотеке в Стокгольме? В газетном отделе?

— Я не знаю, чем он там занимался, если он вообще там был.

— Именно там он и был.

— Я смотрю, вы хорошо осведомлены.

— Да, я очень хорошо осведомлен.

Впервые за время интервью Кристер ван дер Кваст заметно нервничает, и даже мне становится неприятно от его мученического вида. Глаза у него слезятся, он нервно заламывает руки, но говорит с наигранным равнодушием:

— Ага. А что он читал?

— О Томасе Блумгрене — среди прочего.

— Да, но дело в том, что центральные доказательства в этом деле — материалы совсем иного рода. В этом вся суть.

Мы оба прекрасно знаем, что именно в этом «вся суть»: Квик пересказывал факты, опубликованные в газетах в 1964 году. Ван дер Кваст понимает это и меняет тон прямо в середине фразы:

— Если окажется, что мы ошибались, придется пересмотреть всю ситуацию.

— Он ездил в Стокгольм с целью собрать информацию о Томасе Блумгрене, — поясняю я.

— У меня есть какие-то воспоминания, я где-то об этом слышал, но не более того, — произносит ван дер Кваст.

Это очень интересный комментарий. Словно это такая мелочь — что человек, признавшийся в серии убийств, на самом деле подробно читал об убийствах, прежде чем в них признаться. Я никак не комментирую его высказывание, а вытаскиваю фотографию Стюре Бергваля и его сестры-близнеца, которые позируют в национальных костюмах на фоне Коппарбергской церкви в Фалуне. Протягиваю фото ван дер Квасту:

— Эта фотография снята в тот день, когда был убит Томас Блумгрен.

Кристер ван дер Кваст растерянно смотрит на снимок.

— И что?

— В этот день Томас Квик и его сестра-близнец проходили конфирмацию. Вы допрашивали по этому поводу сестру, так что меня интересует, где находятся эти сведения. Где протокол того допроса?

— Об этом я должен спросить Сеппо. Я не помню. Я был бы очень удивлен, если бы выяснилось, что такие простые сведения были упущены из виду. Не буду здесь никого оправдывать, но я ничего не принимаю, пока мне все не предъявят в безукоризненном виде.

Кристер ван дер Кваст прекрасно понимает, что ему не удастся свалить все на Сеппо Пенттинена. Как руководитель следствия, он утверждал все протоколы проведенных допросов, и именно он в конечном итоге несет ответственность за объективность следствия. Материалы, которые противоречат его обвинению, ни при каких обстоятельствах не должны быть сокрыты. Поэтому он тут же заверяет, что провел следствие наилучшим образом, насколько это было возможно:

— Я совершенно открыт, чтобы… Если выяснится, что что-то не так, то я скажу: «Это ошибка, мы попали пальцем в небо, все пошло наперекосяк, нас провели». Но прежде чем кто-то заявит, что здесь серьезная ошибка, я возьмусь сказать, что это должно быть обосновано. За все эти годы я не встречал ни одного человека, который привел бы серьезные аргументы. Ни в одном из этих дел.

Настало время раскрыть тайну, которую я носил в себе более двух месяцев.

— Дело в том, что Стюре Бергваль взял назад свои признания, — говорю как можно более ровным тоном.

— Ну что ж, ну и пожалуйста, — отвечает ван дер Кваст, пожав плечами. — Я всегда работал над этим делом с тем расчетом, что даже если он откажется — доказательства все равно останутся. — Он задумывается. — Стало быть, именно так вы собираетесь начать программу? В записи или как?

— Да, каждый скажет свое, — говорю я первое, что приходит мне на ум в моем взбудораженном состоянии.

— Ха-ха-ха! Вот это настоящий сюрприз. Что он отказался. Так он взял все назад при вас? Все разом?

— Да.

— То есть он якобы ничего не совершал?

— Именно.

— Но есть одна проблема. По-прежнему нет никакой уверенности в том, что сказанное им сейчас — правда, а все прежнее было неправдой. В таком случае пусть объяснит, как все это вышло. Меня бы очень удивило, если бы он сказал, что его напичкали теми сведениями, за которые потом осудили.

— Одно можно утверждать точно — что его пичкали лекарствами, — говорю я.

— Да-да… Я не опровергаю, что он получал различные лекарства, но я не могу оценить силу их действия.

— Мнение врачей, что дозы значительно превышали дозы потребления у наркоманов. Даже на видеозаписи ваших следственных экспериментов слышно, как он говорит: «Мне нужно еще ксанора. Мне плевать, что я превышаю дозу».

— Наверняка так и было. Он находился в таком плохом состоянии, что ему приходилось обращаться за помощью к медикам. Так это воспринималось. Верно или неверно…

Раз уж мы заговорили о лечении и препаратах, я спрашиваю ван дер Кваста, как он относится к тому, что у Квика изначально не было воспоминаний ни о детстве, ни об убийствах, что все воспоминания были вытеснены и восстановлены задним числом. Как он относится к теории объектных отношений и психотерапии Биргитты Столе?

— Ко всему этому лично я отношусь с исключительным скепсисом! Я на такие модели не покупался, а ориентировался только на факты. Это скорее рабочий инструмент для проведения следствия. И использование всяких техник наподобие когнитивного метода ведения допроса. Это было полезно попробовать.

— Вы знаете об иллюзии Симона?

— Да, и обо всей проблематике. Есть люди, которые придерживаются теории Фрейда и занимаются всякими разными представлениями. Но это дело Столе — с профессиональной точки зрения обосновывать такой подход. Однако для меня как для прокурора это никогда не имело значения.

— Но для рассказов Квика это имело значение?

— Да, это делало возможным то, что… я не знаю, как они взаимодействовали в психотерапии, я не в курсе этого.

— Но вы же были очень даже в курсе!

— Ну, я не очень в этом разбираюсь. Но я повторяю — это не имело для меня значения, а было важно то, что в результате всего этого выяснилось.

Прокурор Кристер ван дер Кваст принял воспоминания, восстановленные в процессе терапии, и положил их в основу своего обвинения в убийстве, но при этом утверждает, что относится «с исключительным скепсисом» к вытесненным воспоминаниям, восстановленным в процессе психотерапии. Очевидно, он желает размежеваться со всем, что может быть воспринято как психологические фокусы.

— Я утверждаю, что приговоры судов строились на неоспоримых фактах. И я возражаю… Я имею в виду, что это оскорбительно — утверждать, будто нас ввели в заблуждение таким образом, что мы якобы поверили Квику на основании каких-то общих психологических теорий. Или что мы якобы осознанно манипулировали, чтобы получить доказательства. Я имею в виду — это полная ерунда!

Интервью продолжается, переходя от дискуссий о деталях к прямым перепалкам по поводу интерпретаций и оценок. Задним числом Кристер ван дер Кваст расскажет об этом так: «Меня допрашивали в течение четырех часов». Верно, что интервью продолжается именно столько. Под конец мы оба уставшие и совершенно измочаленные. Кристер ван дер Кваст говорит, что сам, к счастью, может больше не ломать голову над этим случаем. Однако хочет предупредить меня по поводу рискованности сложившейся ситуации.

— Хвататься за тот или иной вариант, который он по непостижимым причинам решает изложить, — с этим я бы точно не торопился!

— Спасибо за совет, — вежливо отвечаю я.

— Он обладает исключительной способностью манипулировать людьми, — поясняет ван дер Кваст.

Ларс Гранстранд упаковывает осветительные приборы, штативы и провода. Когда он уходит, я остаюсь и еще почти час продолжаю беседу с ван дер Квастом.

Я осознаю, что в сложившейся ситуации мы оба рискуем. Хотя теперь я совершенно уверен, что Стюре Бергваль не виновен в тех восьми преступлениях, за которые осужден, и безоговорочно полагаюсь на те материалы, которые намерен показать по телевидению, невозможно закрыть глаза на тот факт, что шесть единодушных судов, канцлер юстиции и прокурор, ведущий борьбу с коррупцией, — слишком серьезная компания авторитетов, чтобы так запросто ставить их действия под сомнение. В конечном итоге либо мне, либо ван дер Квасту не поздоровится. Оба мы не сможем выйти из этой переделки, не уронив своего достоинства.

Похоже, Кристер ван дер Кваст размышляет о том же самом.

— И каков же будет результат всего этого? Он будет сидеть перед камерой и рассказывать, что невиновен? Что он все это придумал?

Я подтверждаю, что именно это, как я ожидаю, Стюре Бергваль и скажет в документальном фильме.

Мы констатируем, что по многим вопросам имеем разное мнение, и на этом прощаемся.

Интервью с адвокатом

Имея своим адвокатом защиты Клаэса Боргстрёма, Квик был осужден за шесть убийств. Многие критики считают, что Боргстрём вообще не защищал Квика и не выполнил свою задачу, которая заключалась в обязанности критически проверить доказательства прокурора ван дер Кваста.

Тот факт, что Боргстрём к тому же выставил счет на несколько миллионов за то, что его клиента осудили, подействовал на некоторых как красная тряпка на быка. Вероятно, здесь кроется объяснение тому, почему Боргстрём так остервенело защищал решения судов по делу Квика и почему именно он более агрессивно, чем кто бы то ни было, нападал на каждого, кто решался критиковать следствие.

14 ноября 2008 года вскоре после обеда я усаживаюсь в видавшем виды кафе неподалеку от Норра Банторгет в Стокгольме. Я ожидаю двух часов, когда начнется мое давно согласованное интервью с Клаэсом Боргстрёмом.

Не знаю, успел ли Кристер ван дер Кваст открыть Боргстрёму, что Стюре Бергваль взял назад все свои признания, и чтобы избежать предварительных разговоров с Боргстрёмом и самому не проговориться об этом до начала интервью, я болтаюсь в кафе, пока Ларс Гранстранд устанавливает камеру и освещение. Когда я поднимусь в офис, мы будем готовы ровно в два начать запись интервью.

В течение нескольких месяцев я изучал, как Клаэс Боргстрём участвовал почти во всех допросах и следственных экспериментах в следствии по делу Квика. На видеозаписях я видел, как Томаса Квика вели по лесам, — настолько напичканного наркотиками, что он был не способен ни говорить, ни идти и его поддерживали в вертикальном состоянии следователь и психотерапевт. Клаэс Боргстрём шел рядом, но ни словом не обмолвился о том, что его клиент до одури накачан лекарствами. Не раз и не два Боргстрём к тому же слышал, как Квик признавался в убийствах, которые, как было доказано, никогда не имели места. Он слышал, как факты искажались и замалчивались в суде, — и ни разу не вмешался. Почему?

Адвокат Клаэс Боргстрём всегда на словах боролся за права человека, имел репутацию неравнодушного парня, стоящего на стороне слабых и угнетенных. В его портрете что-то не сходится. Кто же он?

Когда социально-демократическое правительство в 2000 году предложило Боргстрёму занять пост омбудсмена по вопросам равноправия (он стал первым мужчиной, занявшим эту должность), он отказался от роли адвоката в деле Квика — незадолго до суда по делу об убийстве Юхана Асплунда. Проработав в роли омбудсмена в течение семи лет, Боргстрём объединился с Томасом Будстрёмом, бывшим министром юстиции, и создал адвокатское бюро «Боргстрём&Будстрём» с офисом на Вестманнагатан, 4. Новый офис Боргстрёма в роскошном здании, расположенном в престижном квартале рядом с другими именитыми соседями, явно был продуман до мельчайших деталей.

Ровно в два, когда я встаю, чтобы идти к собеседнику, начинает вибрировать мой мобильный.

— Звонил Клаэс Боргстрём! Он не разговаривал с Квастом, так что он не в курсе, — говорит мне необычайно возбужденный Стюре Бергваль.

Боргстрём рассказал ему, что у него будут брать интервью для шведского телевидения и что он несколько нервничает перед этим мероприятием.

— Но затем он посмотрел на свои расчеты по этим трем делам — и его это успокоило. Он выставил счет на тысячу рабочих часов по тем трем делам, о которых вы будете говорить.

С тысячей рабочих часов в кармане Боргстрём чувствует себя уверенно — убежденный, что он имеет неоспоримое преимущество в знании вопроса.

— Он предположил, что ты готовился около сорока часов. — Стюре смеется.

Я думаю, что если бы мне платили за мои часы работы, как адвокату, я бы давно уже достиг экономической независимости.

— И знаешь, что еще он рассказал? Он записался в партию и после выборов надеется занять пост министра. И такое он рассказывает мне! Разве не странно?

— Очень странно, — отвечаю я, думая о другом.

Я уже стою перед входом в здание по адресу Вестманнагатан, 4. Мы заканчиваем разговор, я поднимаюсь по роскошной лестнице и звоню в дверь адвокатского бюро «Боргстрём&Будстрём».

Аппаратура уже установлена и настроена, так что, когда через несколько минут после меня появляется Клаэс Боргстрём, мы можем сразу начать. Он спрашивает, какие мои установки для интервью. Под каким углом я буду все это освещать?

Я честно отвечаю, что изначально не имел никакого мнения, но со временем стал все более скептически относиться к следствию. Адвокат изучает меня своими проницательными серо-голубыми глазами.

— Сколько времени вы затратили на все это? — спрашивает Боргстрём.

— Примерно семь месяцев, — отвечаю я, думая о разговоре со Стюре.

— Семь месяцев? По сорок часов в неделю?

Боргстрём с недоверием смотрит на меня, когда я объясняю, что обычно работаю более сорока часов в неделю.

— Я просмотрел три дела, в которых участвовал, — Тереза, Аккаяуре и Леви, — говорит Боргстрём. — Когда я взглянул на свой счет, то увидел, что затратил на эти три дела тысячу часов.

— Тогда вы очень хорошо подготовлены, — одобрительно говорю я.

— Да, это означает, что я располагаю кое-какими знаниями.

Я решаю начать мягко и прошу Боргстрёма рассказать, как он стал адвокатом Квика.

— Он позвонил мне в разгар следствия по так называемому двойному убийству на Аккаяуре и спросил, готов ли я его представлять. Само собой, я ответил на этот вопрос «да». Затем получилось так, что я представлял его интересы в четырех судах в течение четырех лет.

Боргстрём рассказывает, не нуждаясь в моих вопросах, и вскоре подходит к специфике защиты серийного убийцы, который по собственному почину рассказывает о своих преступлениях.

— Для защиты эта ситуация не является уникальной, мне доводилось защищать и других людей, признававшихся в убийстве.

— Даже когда против них не было никаких подозрений?

— Обычно бывало так, что подозрения существовали, а потом следовало признание, — поясняет Боргстрём.

Клаэс Боргстрём тщательно подчеркивает, что одного признания недостаточно и оно должно подтверждаться иными доказательствами. В случае с Томасом Квиком дополнительными доказательствами являлось то, что он раз за разом рассказывал детали, о которых мог знать только сам исполнитель преступления. В качестве примера адвокат приводит убийство Терезы Йоханнесен.

В ответ я показываю Боргстрёму фото каменного мешка, каким является пригород Фьель и который Квик описал как деревню с разбросанными по большой территории низенькими коттеджами на одну семью. Затем показываю фотографию Терезы, с черными волосами и оливковой кожей, которую Квик описал как блондинку, затем — реконструкцию одежды Терезы на момент исчезновения.

— Почему Квик делал так много ошибок, когда пытался рассказать о своих убийствах? — спрашиваю я.

— Если вы просмотрите все материалы дела, то найдете гораздо больше ошибочных сведений, — отвечает Боргстрём. — Это всего лишь несколько примеров.

Квик сказал также, что на Терезе были розовые спортивные брюки и лакированные туфли, а также что у нее были большие передние зубы. Боргстрём смотрит на принесенные мной снимки Терезы на момент исчезновения: джинсовая юбочка, мокасины и дырка в том месте, где передние зубы должны были вырасти.

— Но ведь потом он изменил свои показания и сказал, что у нее темные волосы. И он рассказывал о застежках, которые были у нее на сандалиях. Он осужден потому, что сообщил сведения, которые при проверке оказались верными и которые невозможно объяснить иначе, кроме как тем, что он присутствовал при совершении преступления.

Клаэс Боргстрём явно человек умный, и мне хочется верить, что он честен в своих мыслях. Одержимый желанием прояснить ему ситуацию, я пытаюсь рассказать, как Квик получал информацию. Упоминаю серию статей в норвежской газете «Верденс Ганг», откуда Квик, что было доказано, черпал информацию для своего первого признания.

— Не всю информацию, — протестует Боргстрём.

— Всю, — говорю я.

— Но не об экземе на локтевых сгибах! — возражает Боргстрём.

— Нет, но эти сведения возникли много позже!

— Но вы говорите, что он получил всю информацию!

— Я сказал, что он получил всю информацию, необходимую ему для признания в убийстве, — говорю я с некоторым отчаянием. — Он говорит, что она блондинка! И описывает совсем другую одежду, чем та, что была на ней. Все неверно!

— Не все, — не соглашается Боргстрём. — Про заколки в волосах правильно — и про пряжки на обуви.

Факт заключается в том, что в момент исчезновения волосы Терезы были заколоты синей заколкой и схвачены резинкой. После восьми месяцев полицейских допросов Квик заявил 14 октября 1996 года, что у Терезы была повязка в волосах — то есть не заколка и не резинка — вероятно, оранжевого цвета. И еще через год следствия, 30 октября 1997 года, он продолжал утверждать, что на ней была повязка.

Я понимаю, что моя стратегия — представить обстоятельства и дать возможность интервьюируемому изложить свой взгляд на них — не срабатывает.

Каким образом Клаэс Боргстрём, выставивший счет на тысячу часов, может быть настолько плохо информирован? Возможно ли, чтобы он пропустил очевидный факт: Квик делал столько ошибок в своем рассказе, что такого же результата можно было бы достичь, называя все наобум?

Я оказался одним из тех мелких сутяг, которые обсуждают мельчайшие детали, понятные и интересные лишь узкому кругу людей. Это очень, очень плохое телевидение.

— Дьявол прячется в деталях, — говорю я себе под нос и упорствую в своих идиотских попытках объяснить, как СМИ снабжали Квика информацией.

Боргстрёму это неинтересно. Для него дело закончено, Квик осужден за восемь убийств, а сам он наверняка уже жалеет, что согласился дать интервью.

Я протягиваю письмо, которое Квик написал норвежскому журналисту Коре Хунстаду. Боргстрём читает:

«Я встречусь с тобой при условии, что получу 20 000 крон (мои стереоколонки сломались, и мне нужны новые) и что ты, когда придешь, принесешь мне квитанцию, подтверждающую, что деньги занесены на мой счет. Клаэс об этом знает, так что тебе необязательно связываться с ним. Если тебя устроят эти условия, то обещаю тебе хорошее интервью — мне будут оплачены мои усилия, а ты получишь в обмен отличную историю».

Прочтя письмо, из которого явствует, что Боргстрём прекрасно отдавал себе отчет в коммерческой стороне признаний Квика, он смотрит на меня исподлобья и произносит с наигранным равнодушием:

— Насколько болен человек, это написавший? «Если мне дадут двадцать тысяч, я признаюсь в одном убийстве, которого не совершал». Чтобы оказаться за решеткой до конца своих дней. Те, кто считают, что он невиновен, на самом деле описывают человека настолько больного, как будто он совершил все эти преступления.

Кажется, адвокат приходит к выводу, что не имеет значения, виновен его клиент или нет, — судя по всему, он сумасшедший, независимо ни от чего. Рассуждения Боргстрёма невольно подталкивают нас к следующей теме.

— Вам известно, что Квик злоупотреблял бензодиазепинами в период всего следствия?

— Я не буду высказываться по этому поводу, — недовольно отвечает Боргстрём. — Но я знаю, что у него были проблемы со злоупотреблением, да. Но не тогда, когда он находился в Сэтерской больнице, — добавляет он.

— Да нет же, именно тогда.

— Злоупотреблял?

— Да. В Сэтерской больнице это называлось «экстренный прием лекарств». Он мог свободно выбирать среди нескольких видов бензодиазепинов, — говорю я.

— Я не принимаю этого утверждения!

— Это оценка тогдашнего главврача, а не моя, — поясняю я.

— Я не принимаю этого утверждения, — повторяет Боргстрём и тем самым ставит точку в обсуждении приема препаратов.

Я меняю тему и перехожу к обсуждению убийства Йенона Леви и поведения ван дер Кваста по поводу найденных очков, когда он проигнорировал мнение Государственной криминалистической лаборатории, чтобы получить заключение, делающее возможным объявить Квика виновным.

— Я не адвокат прокурора, но я не могу отделаться от ощущения, что это инсинуация, — что прокурор не удовлетворился, пока не получил заключение, говорящее в этом направлении, — говорит Боргстрём.

— Меня удивляет, что вы не использовали этот документ в зале суда.

— Да, я слышу, что вы удивлены, — отвечает Боргстрём с сарказмом. — Без комментариев!

Я вынимаю новый документ — таблицу, где отмечены восемнадцать обстоятельств, которые, по словам экспертов, противоречат рассказу Квика о Леви. Это весомые доказательства — наподобие того, что отпечатки шин на месте преступления не соответствуют той машине, которой, как утверждает Квик, он воспользовался. Квик сказал, что закатал тело Леви в собачье одеяло, но никаких собачьих волос или волокон одеяла на теле Леви обнаружено не было; следы крови на обуви Леви не совпадали с описанной Квиком последовательностью событий; пятна земли на одежде Леви происходят с места обнаружения тела, а не из того места, о котором говорит Квик.

Эксперт-криминалист Эстен Элиассон подводит итог таблице следующими словами: «В результатах исследования криминалистической экспертизы нет ничего конкретного, подтверждающего рассказ Квика».

— Вот здесь восемнадцать находок экспертов, опровергающих рассказ вашего клиента, — говорю я Боргстрёму.

— Да? А может быть, больше? — переспрашивает Боргстрём.

— Вы как-то использовали это?

— Как бы я мог это использовать?

— Я могу представить себе, что несколькими способами, но как адвокат вы знаете это лучше, чем я.

— Поскольку вы сами не можете сформулировать, как я должен был это использовать, то я не буду отвечать на этот вопрос.

Боргстрём полностью отрицает ценность того, что я ему предъявляю. По его словам, материалы следствия настолько обширны, что в них можно найти доказательства любой гипотезы. Даже если я найду девяносто неверных сведений и десять верных — это не имеет значения.

— Достаточно одной верной детали, — утверждает Боргстрём.

Я начинаю сомневаться, что правильно понял его, и переспрашиваю:

— Девяносто девять неправильных и одна правильная?

— Да, если эта правильная достаточно весома, чтобы привязать человека к преступлению. В конечном итоге это оценивает суд.

— Вы можете назвать такую деталь?

— Нет, я не намерен этого делать, но их достаточно много. Надо читать решения суда. Вот так обстоит дело.

Клаэс Боргстрём может спокойно сослаться на единогласное решение шести судов, установивших, что Стюре Бергваль виновен в убийстве восьми человек. Если Квик что-то указал неправильно в девяноста восьми или девяноста девяти случаях из ста, это не меняет главного: решение шведского суда неизменно.

— Канцлер юстиции говорит, что решения очень хорошо сформулированы. Они показывают, как суд размышлял, чтобы прийти к неоспоримому выводу. Мое мнение в данном случае не имеет никакого значения, это оценка суда, — скромно заявляет Боргстрём.

— В некоторых отношениях основания для принятия судом решения не отражают фактического положения дел, — утверждаю я. — Решения суда не дают исчерпывающей картины того, как выглядят доказательства.

— Может быть, не другие, как вы полагаете, сделали неправильную оценку, а вы сами? — возражает Боргстрём.

— Речь идет о фактах, которые легко проверить.

— Нет, — протестует Боргстрём. — Трудно проверить. Вы говорите о столь обширных материалах, что из них легко вырвать части, подтверждающие ту или иную гипотезу.

Интервью продолжается уже больше часа, и мы никуда не продвигаемся. Боргстрём уверен, что я выдумываю какие-то глупости, хотя и признает, что я хорошо подготовлен.

Однако я приберег самый драматический момент под конец, когда интервью уже подходит к завершению. Стараясь контролировать голос и выражение лица, я произношу:

— Ваш бывший клиент, Томас Квик, взял назад все свои признания и утверждает, что он невиновен.

— Да? Ну… возможно, он это и сделал, — растерянно бормочет Боргстрём.

Он пытается охватить смысл такого неожиданного поворота событий — мгновенно оценить возможные последствия для себя, а также столь же мгновенно выработать стратегию для продолжения интервью. Тот факт, что он сам разговаривал со Стюре Бергвалем всего за несколько минут до нашей встречи, наверное, никак не вяжется со всем остальным. Боргстрём щурится под челкой и спрашивает:

— Это его позиция сегодня? Что он невинно осужден?

Я подтверждаю, что дело обстоит именно так. Боргстрём напряженно думает, на лице его появляется чуть заметная улыбка, и к нему возвращается желание бороться.

— Не думаю, что вам следует так уж полагаться на то, что это его нынешняя позиция.

— Да нет, в этом я совершенно уверен, — говорю я.

Тревожная тень промелькивает по лицу Боргстрёма.

— Вы разговаривали с ним сегодня? — спрашивает он.

— Да, разговаривал.

— Когда?

«Теперь ты действительно хватаешься за последнюю соломинку», — думаю я.

— Я не хочу вдаваться в детали, — отвечаю я наконец. — Это не имеет значения. Я знаю, что это — нынешняя позиция Стюре.

— Типичный случай, — разочарованно говорит Боргстрём. — И вы, конечно, не связаны обязательством сохранять конфиденциальность?

Интервью переходит в режим разговора — вероятно, потому, что ни один из нас не в состоянии продолжать. Я рассказываю о приеме Квиком препаратов и об истинной причине того тайм-аута, который он объявил семь лет назад.

В точности как Кристер ван дер Кваст в интервью накануне, Боргстрём перескакивает от большого уважения к вероятности того, что Квик осужден невинно, к отчаянной защите того правового процесса, частью которого сам являлся.

— Вне зависимости от того, какую позицию Томас Квик займет в будущем, ни вы, ни кто-то другой никогда не сможет дать ответ, как все было на самом деле. А пока решение судов неизменно.

И в этом он совершенно прав.

— Ваша совесть спокойна по поводу вашего участия в деле Томаса Квика? — спрашиваю я.

— Я не способствовал тому, чтобы кого-то осудили невинно, — отвечает Боргстрём.

— Это очень смелое утверждение, — говорю я.

— Хорошо, тогда я хотел бы добавить еще одно слово: я не способствовал осознанно тому, чтобы кого-то осудили невинно.

Боргстрём считает, что мне следовало бы подумать над тем, почему Томас Квик сделал то, что он сделал. Я отвечаю, что именно этому вопросу я посвятил много месяцев работы.

Адвокат сомневается, что это так, и напоследок хочет дать мне материал для размышлений.

— Квик попал в Сэтерскую больницу в тысяча девятьсот девяносто первом году, осужденный за разбой. Сейчас две тысячи восьмой — и его никогда не выпустят, даже если он добьется пересмотра дела.

— Разве этот вопрос не находится за пределами вашей компетенции? — спрашиваю я.

— Это так, но я могу дать свою оценку.

— Когда вы в последний раз встречались со Стюре?

— Давно.

«И тем не менее ты готов осудить своего бывшего клиента на пожизненное заключение», — думаю я, не озвучивая, однако, эту мысль.

Атмосфера в адвокатской конторе «Боргстрём и Будстрём», мягко говоря, ледяная, когда мы прощаемся.

Системная ошибка

Клаэс Боргстрём оставался для меня самой большой загадкой в деле Томаса Квика. Он слишком умен, чтобы не увидеть мошенничества, происходившего в течение многих лет, — с другой стороны, слишком честен, чтобы осознанно участвовать в таком правовом скандале, как этот.

Кто он такой? И какие мысли на самом деле скрываются под его мальчишеской шевелюрой?

Когда интервью с Кристером ван дер Квастом и Клаэсом Боргстрёмом записаны, до выхода передачи в эфир остается менее четырех недель. Теперь надо привести в порядок еще несколько деталей. Я делаю последнюю попытку вырвать фрагменты костей для независимой экспертизы, а Йенни Кюттим гоняется за пропавшими протоколами допросов.

Гюн, сестра-близнец Стюре, нашла дневниковую запись, где она указала, когда и кто ее допрашивал. Дело было утром в пятницу 19 мая 1995 года, и допрашивала ее Анна Викстрём вместе с полицейским из той местности, где Гюн тогда жила. Мы и ранее не раз пытались получить этот протокол — как и протоколы других допросов братьев и сестер Стюре, и теперь Йенни звонит Сеппо Пенттинену, чтобы, основываясь на точных данных Гюн, напомнить ему: намеренное сокрытие официальных документов карается законом.

Поздно вечером в тот же день протокол выползает из факсового аппарата в редакции шведского телевидения. Из протокола ясно, что он относится к следствию по делу об убийстве на Аккаяуре.

На следующий день я буквально набрасываюсь на этот документ.

Гюн начинает с того, что описывает состав семьи и жилищную ситуацию. Она говорит, что «школьные годы и время, проведенное с семьей, в целом были светлыми».

По словам Гюн, она всегда воспринимала Стюре как очень одаренного и знающего. Она упоминает также, что он всегда читал газеты, следил за новостями, что давало ему очень широкий кругозор. Она рассказывает также, что брат с юных лет начал интересоваться политикой.

Между тем Стюре не увлекался спортом, отчего мало общался с мальчиками из своего класса. По этой причине Стюре часто оказывался не принятым в компанию сверстников и общался в основном с Гюн.

Иногда Гюн казалось, что порой мальчишки дразнили Стюре и издевались над ним, — она вспоминает, как одноклассники один раз заперли его в деревянном туалете на скотном дворе.

Насколько Стюре страдал от тех издевательств, которые имели место, Гюн сейчас вспомнить не может.

Общение с другими членами семьи было интенсивным, и Гюн упоминает, что сама она в основном общалась с братьями.

Далее Гюн вспоминает, что в старших классах Стюре тратил много времени на выпуск школьной газеты.

Что касается семьи, то Гюн помнит свое детство в самых радужных тонах. Она отмечает, что отец бывал вспыльчив, и у нее сохранились воспоминания, что он несколько раз швырял кастрюли об пол. В чем была суть конфликта, она не помнит, но говорит, что все потом разрешилось.

В психотерапевтических беседах Стюре рассказал, что подвергался сексуальному насилию со стороны родителей, и Гюн комментирует, что эта информация вызвала у нее шок. По ее словам, ей представляется совершенно невероятным, чтобы в их семье происходило нечто подобное. Даже задним числом, анализируя свое детство, она не может себе представить, что такое могло иметь место.

Гюн дает также положительное описание пребывания в Йоккмокке, где они со Стюре учились в Саалеской народной школе. Однажды она обнаружила, что Стюре бродит вокруг общежития и кричит. Ей удалось успокоить его, но она так и не узнала, в чем была причина. Уже тогда она заподозрила, что он употребляет наркотики. Пребывание Стюре в различных лечебных учреждениях она также связывает с употреблением наркотиков.

В том, что касается признаний, сделанных Стюре, у Гюн есть много вопросов по тем сведениям, которые она получила в ходе следствия, а также по поводу того, что публиковалось в СМИ. Она говорит, что все действия, якобы совершенные Стюре в этот период, для братьев и сестер — сплошной знак вопроса. Причина кроется в том, что в семье они никогда не замечали ничего особенного в отношении Стюре, за исключением злоупотребления наркотиками, с чем, как все считали, он борется.

Ранее в допросе затрагивалась тема сексуального насилия родителей по отношению к Стюре. Гюн говорит, что это утверждение звучит для нее совершенно дико. И что должны существовать другие причины, почему Стюре совершил то, что ему вменяют в вину. Она упоминает, как сама размышляла по поводу нескольких случаев, когда Стюре падал и так сильно ударялся, что терял сознание.

Под конец Гюн просят кратко описать свою семью.

Мать Тюра. Заботилась о семье. Веселая, всегда готовая прийти на помощь.

Отец Уве. Немногословный и задумчивый, но всегда справедливый.

Старшая сестра Руна. Веселый и симпатичный человек.

Стен-Уве. Тяжелый характер, его трудно понять, он аналитик, иногда бывает вспыльчив, но добр.

Турвальд. Очень милый человек, живет своей жизнью.

Эрьян. Человек, который так и не стал взрослым, но всем желает добра.

Стюре. Симпатичный, открытый и умный человек.

Эва. Всегда воркует, веселая, открытая.

Для нас с Йенни документ является обнадеживающим знаком, что все протоколы допросов, которых мы недосчитались, все-таки сохранились и что они находятся у Сеппо Пенттинена. Правда, он послал нам только один из двух протоколов допросов Гюн Бергваль — тот, по поводу которого мы могли точно указать время и место его проведения.

Второго допроса, где она рассказывает о конфирмации и где содержится алиби Стюре на момент убийства Томаса Блумгрена, мы пока еще в глаза не видели.

Однажды утром, сидя в поезде по пути в Стокгольм, я по наитию набираю номер канцлера юстиции Йорана Ламберца. Спрашиваю, найдется ли у него время выпить со мной сегодня чашечку кофе, и он отвечает, что я могу прийти к нему в офис.

Стоит ясное зимнее утро, когда я иду от Центрального вокзала через мост на остров Риддархольмен в роскошный дворец канцлера юстиции. Ламберц принимает меня в своем пышно обставленном кабинете на втором этаже.

Служба канцлера юстиции — это учреждение, выполняющее множество разнообразных, нередко противоречащих друг другу функций.

Канцлер юстиции — главный уполномоченный правительства и адвокат государства. В этом качестве он или она является юридическим консультантом правительства и представляет государство в делах в суде. Например, если государство нарушило права гражданина, канцлер юстиции выступает как адвокат государства и защищает государство от гражданина. С другой стороны, канцлер юстиции осуществляет надзор за деятельностью государственных органов и судов от имени правительства, являясь главным гарантом правовой защиты и неприкосновенности граждан. Если государство совершило ошибку — например, приговорило невиновного к лишению свободы, — именно канцлер юстиции определяет уровень компенсации.

Короче говоря, это очень специфическая конструкция. Сам по себе канцлер юстиции является воплощением «доброго» государства, неподкупного шведского чиновника и мысли о том, что кто-то там, наверху, желает гражданам блага и стоит выше всех самых немыслимых конфликтующих интересов.

Перед запланированным уходом с этого поста Ханса Регнера в 2001 году министр юстиции Лейла Фрейвальдс захотела составить список кандидатов на эту должность. Задание было дано Йорану Ламберцу, главе юридического отдела Министерства иностранных дел, который много позднее рассказал:

— Я представил Лейле Фрейвальдс несколько имен и назвал преимущества каждого кандидата. А затем закончил свою презентацию словами: «Но более всего мне бы хотелось самому занять этот пост».

Так и вышло, и Йоран Ламберц создал себе имидж борца за законность. Он открыто заявлял, что в тюрьмах сидит немало невинно осужденных, что полицейские лгут, выгораживая своих коллег, и что судьи порой бывают ленивы. К всеобщему удивлению, Ламберц занимался и отдельными делами — написал ходатайство о пересмотре дела для осужденного за убийство, который, по мнению Ламберца, был осужден ошибочно. В Швеции появился бесстрашный канцлер юстиции, часто выступавший в СМИ и не боявшийся идти против сильных мира сего. Можно с уверенностью сказать, что он завоевал всенародную любовь.

В мае 2004-го Йоран Ламберц начал «Проект правовых гарантий канцлера юстиции», и два года спустя вышел отчет «Ошибочно осужденные». Отчет строится на материалах пересмотренных дел, начиная с 1990-го, где тюремное заключение превышало три года и где осужденный был полностью оправдан при новом рассмотрении дела.

В отчете констатировалось, что ходатайства о пересмотре дела были до 1990 года исключительно редкими. Три из пересмотренных дел касались известных, много обсуждавшихся убийств. Прочие же превратили отчет в бомбу: восемь из одиннадцати случаев ошибочного осуждения касались преступлений на сексуальной почве, большинство из которых были к тому же направлены на детей и подростков.

Во многих случаях девочки-подростки в беседах с психологами и психотерапевтами обвиняли своих отцов или отчимов в сексуальном насилии.

Множество независимых юристов, в том числе Мадлен Лейонхювуд и Кристиан Дисен, давно и активно участвовавшие в борьбе против сексуальных преступлений по отношению к детям, сурово критиковали этот отчет и требовали отставки Йорана Ламберца.

Тут уместно будет сказать, что сам я в данном случае отнюдь не беспристрастен, так как два из пересмотренных дел в отчете канцлера юстиции стали результатом дела, которое я проверял и о котором делал репортажи. Это были оба мужчины из «дела Ульфа», где дочь во время психотерапевтической беседы в реабилитационном центре рассказала об исключительно драматичных сценах сексуального использования с сатанинскими моментами, а также о ритуальных убийствах, в то время как большое количество доказательств, подтверждающих, что девочка говорила неправду, были скрыты полицией, прокурором и главным прокурором.

Основная линия фронта в дебатах вокруг отчета канцлера юстиции — какие свидетельские показания считать достоверными? какова роль психотерапевта и прокурора в правоохранительной системе? — во многом совпадала с линией фронта по приговорам Томаса Квика, и те участники дебатов, которые стояли на стороне Ламберца в спорах о правовых гарантиях, очень часто критически относились и к делу Квика.

Поэтому ни для кого не стало неожиданностью, что в начале своего срока в должности канцлера юстиции Йоран Ламберц нередко высказывал серьезные сомнения в том, что Томас Квик виновен в тех убийствах, за которые был осужден. Родители Юхана Асплунда встречались с Йораном Ламерцем и испытали ощущение, что впервые столкнулись с представителем власти, который понял их и воспринял их слова всерьез.

— Канцлер призвал нас подготовить материалы, чтобы он мог провести проверку всех восьми приговоров против Томаса Квика, — рассказывает мне Анна-Клара.

Написать заявление было поручено адвокату Пелле Свенссону, который являлся юридическим представителем Асплундов, когда они в 1984 году выступили с частным обвинением против бывшего сожителя Анны-Клары. 20 ноября 2006 года Свенссон подал канцлеру юстиции свое заявление на 63 страницах, а в дополнение к нему — несколько коробок, содержащих все решения судов, материалы следствия и прочее.

За заявлением, составленным Пелле Свенссоном, стояли Анна-Клара и Бьерн Асплунд, а также брат Чарльза Зельмановица Фредерик, который никогда не верил в виновность Квика.

Когда неделю спустя канцлер юстиции сообщил свое решение по поводу Томаса Квика, все были ошарашены. Неужели он действительно успел и ознакомиться со всеми материалами, и написать решение всего за неделю? Решение звучало так:

«Канцлер юстиции не начинает рассмотрения дела и не принимает никаких иных мер по данному делу».

Решение канцлера юстиции состояло из восьми страниц и заканчивалось таким резюме:

«Приговоры суда, оглашенные Томасу Квику, в главном очень хорошо написаны и проработаны. Среди прочего в них содержится подробный отчет об оценке доказательств, проведенной судом».

Ламберц похвалил также Кристера ван дер Кваста и Сеппо Пенттинена:

«С учетом той серьезной критики, которой подвергли составители заявления прокурора и следователя, я хочу особенно подчеркнуть, что материалы следствия не дают оснований для иного вывода, чем тот, что эти лица выполнили свою работу на высоком профессиональном уровне».

Решение положило начало различным догадкам и рассуждениям по поводу истинных мотивов Йорана Ламберца, заставивших его так быстро и легкомысленно отказаться от рассмотрения дела Квика. Особенно удивительно прозвучали положительные отзывы о прекрасной работе полиции, прокурора и судов в этом непростом деле.

На тот момент Йоран Ламберц сам держал оборону, поскольку нажил себе врагов в полиции, прокуратуре и судейском сообществе. Сюда следует добавить часть журналистского сообщества, поскольку он обвинил главного редактора «Экспрессен» в нарушении свободы слова, и несколько групп, посвятивших себя борьбе с сексуальными преступлениями. Иными словами, его дальнейшее пребывание на посту канцлера юстиции было под вопросом.

Сам Йоран Ламберц категорически отрицал, что учитывал чьи-либо посторонние интересы. Я сам относился к тем, кто недоумевал по этому поводу, и теперь мне выпала возможность лично задать канцлеру вопрос, что же он успел изучить, прежде чем принять столь поспешное решение.

— Я прочел только решения судов, — признается он. — Я прочел их два раза, второй раз — с красным карандашом в руке.

В остальном канцлер положился на своих помощников, которые ознакомились с материалами, — по крайней мере частично. Во время своего визита я встречаю одного из этих помощников, на которых так полагался Ламберц. Судя по виду, он только что окончил университет и наверняка счел «дело», представленное Пелле Свенссоном, совершенно скучным. Когда мы сталкиваемся с молодым человеком у кофейного автомата, Йоран Ламберц весело окликает его:

— У вас обоих есть один общий интерес!

Мы пожимаем друг другу руки, и молодой юрист холодно произносит:

— Да, но мы придерживаемся разных точек зрения.

— Именно, — соглашаюсь я. — Давайте вернемся к этому разговору спустя несколько лет — тогда и посмотрим.

Мне становится немного жаль его. Максимум пять рабочих дней было у него, чтобы составить представление об этих исключительно объемистых и запутанных материалах. Его куда более опытный коллега Томас Ульссон потратил несколько месяцев труда на то, чтобы просмотреть только одно из многочисленных дел. Но проблема заключалось в том, что именно этот юный розовощекий юрист снабдил Ламберца основаниями, легшими в основу его, без сомнений, самого фатального решения на посту канцлера юстиции.

Решение Ламберца забило последний гвоздь в крышку гроба, погасило луч надежды для Пелле Свенссона, Асплундов и многих других, кто верил: Ламберц наконец-то разберется в этом правовом скандале. С другой стороны, это стало козырем стороны обвинения во всех дебатах: вопрос был рассмотрен и одобрен самой высокой инстанцией. Сам я раз за разом наталкивался на этот аргумент: когда-то его выложил мне Губб Ян Стигссон в ходе нашей давней встречи в Фалуне, а в последний раз — Клаэс Боргстрём во время интервью в своем офисе.

Поэтому меня поражает, как легко Йоран Ламберц относится к вопросу, когда мы обсуждаем суть дела. Я рассказываю о своих находках, начинаю с первого приговора и объясняю, как я пришел к тому, что в деле нет никаких доказательств. Я показываю, что, напротив, существует множество фактов, доказывающих, что Квик не имел никакого отношения к исчезновению Чарльза Зельмановица, и демонстрирующих, как повел себя прокурор, чтобы обойти эту проблему.

Ламберц с интересом слушает, и встреча продолжается в духе открытости. Я рассказываю о том, что Стюре взял назад свои признания, и проговариваю одно дело за другим. Постепенно наступает время обеда, мне пора уходить. И тут Ламберц объясняет мне примерно следующее: все, что я рассказал, очень интересно, но никакого значения не имеет. Ибо главная загадка остается: как Квик смог рассказать о Трине и Грю? Как мог провести полицейских прямо до места находок?

Я вынужден признаться, что с этими делами я знаком хуже всего и потому не могу с ходу дать ответ.

С этой встречи я выхожу с чувством глубокого разочарования. Мне всегда нравился Йоран Ламберц, я считал его человеком чести. То, что я рассказал, должно было вызвать хоть какое-то раскаяние, но я его не наблюдаю.

В этот момент, когда я иду по улице, удаляясь от офиса канцлера юстиции, в сознании моем четко формулируются две мысли: во-первых, те силы, которые защищают непогрешимость правоохранительной системы, гораздо непоколебимее, чем я до сих пор считал; во-вторых, история с Квиком будет продолжаться до тех пор, пока в ней не исчезнет последний знак вопроса, а это означает, что моя работа далеко еще не закончена.

Документальные фильмы на шведском телевидении

Мои два первых фильма о Томасе Квике вышли в эфир на шведском телевидении в программе «Документ» 14 и 21 сентября 2008 года.

Что же за историю я рассказывал?

Примерно такую: судебно-психиатрическая клиника пичкала лекарствами пациента, помещенного на принудительное лечение, превратив его в наркомана. Затем его подвергли интенсивной психотерапии, которая вкупе со всеми прочими обстоятельствами и свободным доступом к наркотическим препаратам подвела пациента к тому, чтобы сознаться в тридцати убийствах.

Несмотря на то что пациента неоднократно ловили на лжи, прокурору, следователям, врачам, психотерапевтам и экспертам разного пошиба удалось довести восемь из его признаний до суда. По единогласному решению шести судов первой инстанции пациент признан виновным во всех случаях.

В моей передаче пациент взял назад все свои признания в убийствах и заявил, что никогда в жизни не убил ни одного человека.

Первые две передачи довольно подробно рассказывали о всяких странностях при расследовании убийств Терезы Йоханнесен, супругов Стегехюз близ Аккаяуре и Йенона Леви в Рёрсхюттане. Но самым главным новым обстоятельством являлось, конечно же, то, что Стюре Бергваль, серийный псевдоубийца, утверждал, что он невиновен.

Часть третья

Критика — сплошная чушь. Я не вижу ничего ошибочного в своих действиях, как бы громко ни излагалась аргументация.

Старший прокурор Кристер ван дер Кваст

новостному агентству «ТТ»

20 апреля 2009 года

Ветер переменился

Содержание моих передач привело к тому, что дело Томаса Квика еще раз вышло на первый план в новостных программах и на первые полосы газет. Уже в воскресенье 14 декабря 2008 года, вскоре после того, как Стюре Бергваль взял назад свои признания в конце первой передачи, адвокат Томас Ульссон заявил «ТТ», что Стюре Бергваль намерен ходатайствовать о пересмотре дел по всем убийствам, за которые он осужден. Первое ходатайство — в отношении убийства Йенона Леви — должно было быть направлено в Верховный суд сразу после Нового года.

На следующий день на шведском радио, в «Студии 1», Кристер ван дер Кваст перешел в контрнаступление.

— Это необоснованные утверждения, — заявил прокурор по поводу того, что он и Сеппо Пенттинен ввели в заблуждение суд. — Все открыто показано в материалах следствия. Неверно, что мы снабжали Квика сведениями.

Кроме того, он утверждал, что по-прежнему верит в виновность Квика:

— Наиболее весомым было то, что в каждом конкретном случае он сообщил сведения, которые мог знать только исполнитель преступления. Эти сведения сопоставлялись, среди прочего, с другими данными и заключениями судмедэкспертов. В каждом деле существовали дополнительные доказательства к его признаниям.

Сеппо Пенттинен решил вообще не давать комментариев. «Сейчас начинается пересмотр дел, и я не хочу высказываться, пока этот процесс не будет завершен», — сказал он «ТТ». Такую же стратегию выбрали Биргитта Столе, Свен-Оке Кристианссон и Клаэс Боргстрём.

Юридические эксперты — такие, как адвокат Пер Э Самуэльссон и генеральный секретарь адвокатского сообщества Анна Рамберг, высказались по поводу возможности для Стюре Бергваля добиться пересмотра дела и сочли, что шансы невелики, поскольку отказ от признания сам по себе не является основанием для пересмотра: «Для того чтобы ходатайство о пересмотре дела было удовлетворено, должны выявиться новые обстоятельства, которые суд не имел возможности учесть во время судебного разбирательства», — сказала Анна Рамберг в интервью «ТТ».

Несколько дней спустя ван дер Кваст снова согласился дать интервью газете «Свенска Дагбладет». Там он назвал мою передачу «низкопробной продукцией» расследующей журналистики и отогнал всех репортеров, тщетно пытавшихся задать ему вопросы, утверждением, что они «понятия не имеют, о чем идет речь». Он заявил, что в деле вообще не появилось никаких новых сведений, помимо того, что Стюре Бергваль взял назад свои признания.

Сам ван дер Кваст ударился в рассуждения, которые представлялись в высшей степени странными — особенно для посвященного. То, что история с пропавшими мальчиками-иммигрантами показывает: Квик придумывал убийства, почерпнув информацию из СМИ, с точки зрения ван дер Кваста — полнейший нонсенс.

— Он начал рассказывать об одном из этих мальчиков еще шестнадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто четвертого года, до того, как этим делом заинтересовались газеты.

Я буквально не верил своим глазам. 16 ноября 1994 года Сеппо Пенттинен посетил Сэтерскую больницу, чтобы принять то, что он в своем меморандуме назвал «ассоциативным материалом», который «скорее всего, имеет связь с реальностью». Там Квик рассказывает об убийстве мальчика «примерно в 1988–1990 году». Из меморандума: «В этой связи в его сознании всплывает географическое название Линдесберг. Мальчик не говорил по-шведски. Квик произносит славянское имя, звучащее как „Душунка“. Мальчик был одет в джинсовую куртку, болотно-зеленый джемпер и джинсы с отвернутыми брючинами, которые были ему явно велики. Он был черноволосый, южной внешности».

Как мог Кристер ван дер Кваст на полном серьезе утверждать, что это имеет отношение к истории с двумя африканскими мальчиками в Норвегии?

Он продолжал перечислять все те «уникальные детали», которые Квик сообщил во время следствия, подтверждавшие его вину: грыжу яичек у Юхана Асплунда и его особую родинку, экземы на локтевых сгибах Терезы Йоханнесен, а также что Квик «смог описать травмы, полученные жертвами на Аккаяуре, ранее неизвестные за пределами следственной группы». И под конец — козырная карта: что Томас Квик в деле об убийстве Терезы привел следователей к месту в лесу, где он расчленил и сжег тело, — месту, помеченному служебной собакой, — и когда на этом месте провели раскопки, обнаружили обгоревшие фрагменты костей.

Ван дер Кваст также сильно сомневался, что возможен пересмотр хотя бы одного из дел.

— То, что сейчас происходит, — просто журналистские штучки. Я рассчитываю на то, что суды не станут поддаваться эмоциям и никакого пересмотра не будет, — сказал он.

В потоке новостных статей, хроник и колонок главного редактора выступила и настоящая жертва Стюре Бергваля — тот человек, которого он чуть не зарезал в студенческом общежитии в Упсале. В заметке в «Ньюсмиль» мужчина описывал это ужасное событие и выражал разочарование по поводу моего поведения.

«Когда я увидел вчера по телевидению программу о Томасе Квике, я почувствовал в ней сильный перекос — создается впечатление, что он не виновен в тех убийствах, за которые его осудили. Мне, который едва не принял смерть от рук Томаса Квика, или Стюре Бергваля, как он тогда назывался, трудно поверить, что он „мелкий преступник“, как его именуют Ян Гийу и другие хроникеры. […] По семейным причинам я ранее не рассказывал о том, что произошло тридцать пять лет назад, хотя молчание далось мне нелегко. Но когда теперь я вижу тот искаженный образ Квика, который представляют некоторые журналисты, то чувствую: мой долг — рассказать свою историю. Программа Ханнеса Ростама и хроникеры вечерних газет вызывают у меня тошноту».

Мужчина, интервью с которым опубликовала и газета «Дагенс Нюхетер», писал также: «Кстати, я позвонил Ханнесу Ростаму, когда услышал о его кинопроекте. Я хотел рассказать, что у меня сохранилось заявление в полицию о покушении на меня и что Ростам может с ним ознакомиться. Но Ростам не захотел встречаться со мной — его лишь интересовало, находился ли Квик в состоянии наркотического опьянения, когда покушался на меня».

Несколько дней спустя, 17 декабря, «Экспрессен» опубликовала интервью с отчимом того девятилетнего мальчика, на которого Стюре Бергваль сексуально посягал, работая санитаром в больнице в 1969 году. «Он в состоянии убить сколько угодно народу», — заявил отчим, который выступил потому, что считал: «важно осветить тот факт, что Томас Квик совершал насильственные действия ранее».

Помимо того, что пересказывался факт посягательства в больнице, здесь же еще раз цитировалось заключение психиатрического обследования, проведенного в 1970 году, что Бергваль страдает «высокой степенью сексуального извращения pedofilia cum sadismus», а также что он в определенном смысле «особо опасен для жизни и здоровья других людей».

Некоторые из моих коллег также сочли, что я приукрасил образ Стюре Бергваля, не углубляясь в его прежние преступления в документальном фильме, — я лишь упомянул их мимоходом. Критика была ожидаема, однако ощутима. Между тем я чувствовал, что не мог сделать иначе: моя задача заключалась в том, чтобы проверить, совершил ли Стюре Бергваль те восемь убийств, за которые он осужден, а не в описании тех преступлений, которые он доказанно совершил. При этом сжать всю исключительно сложную и многоплановую историю до двух часов телеэфира уже само по себе было невозможно.

Вскоре ситуация напоминала ту, которая наблюдалась в разгар вражды из-за Квика десятью годами ранее, — с той только разницей, что скептики, которые тогда являлись шумным меньшинством, теперь превратились в большинство, а те, кто верил в виновность Квика, представляли собой быстро тающую кучку.

17 декабря «Дагенс Нюхетер» написала в своей передовице:

«То, что Томас Квик осужден за восемь убийств и взял на себя еще большее количество преступлений, может оказаться крупнейшим правовым скандалом в истории нашей страны. Однако может также оказаться, что речь идет об убийце, который виновен. Но как бы ни обстояло дело с криминальным статусом Томаса Квика, ясно одно: в деле Квика шведская правоохранительная система демонстрирует вызывающие тревогу слабые стороны, напоминающие „прогнившее правосудие“[45]50-х годов. Между тем должно свершиться судебное разбирательство с учетом закона и здравого смысла. Следствие должно быть направлено на то, чтобы установить, что именно произошло, определить роль потенциального виновника, но самое главное — быть непредвзятым. Дело Томаса Квика показывает много отклонений от общепринятой практики. Однако внимание теперь приковано к прокурору, следователю, адвокату защиты, судам, ко всей конструкции вокруг убийцы Томаса Квика. И это внимание нелестное.

Совершенно очевидно, что Томасу Квику „помогли вспомнить“, что психотерапевтическое лечение шло рука об руку с полицейским следствием и что обстоятельства, могущие „разрушить“ взятую им на себя ответственность за преступления, скрывались. Разумно предположить, что если такое возможно, значит, в правовом обществе существуют проблемы. Теперь следует проверить, как целые группы чиновников на ответственных постах обращались с делом Квика. Ожидаемое ходатайство его адвоката о пересмотре дела, скорее всего, будет удовлетворено. И тогда возможные ошибки или нарушения будут показаны, а виновные — призваны к ответу.

Важный вопрос — что обращение с Томасом Квиком говорит обо всей нашей правоохранительной системе в целом. Поразительно, например, какую роль играет в этой истории теория о вытесненных воспоминаниях. Теория эта позднее утратила позиции, но в течение определенного периода воспринималась шведскими судами, которые осудили немалое количество людей на долгие сроки тюремного заключения на основании свидетельских показаний, построенных только на воспоминаниях. Тот факт, что прошло много лет, что нет свидетелей и отсутствуют другие доказательства корректности этих воспоминаний, ничего не значил. Еще более тревожным является то, что контролирующие структуры, призванные наблюдать за деятельностью правоохранительных органов, также вовлекаются в этот процесс и теряют способность к критической оценке.

Канцлер юстиции построил свои убеждения на количестве приговоров против Томаса Квика и отбросил все возражения с формулировкой, что они касались обстоятельств, которые „в целом имели довольно малое значение“. Куда же делась красивая формулировка „неоспоримо доказано“?»

Помимо того, что давление общественного мнения становилось все сильнее, а Стюре Бергваль твердо намеревался добиться пересмотра дела, было и еще одно обстоятельство, портившее кровь тем, кто способствовал осуждению Квика или настаивал на его виновности: теперь сам генеральный прокурор Андерс Перклев начал рассматривать дело, после того как два частных лица в Сундсвалле подали заявление в полицию, обвиняя Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста в грубом должностном нарушении.

По всей видимости, и канцлер юстиции Йоран Ламберц почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. В понедельник 22 декабря, на следующее утро после выхода моего второго документального фильма, он выступал на четвертом канале в «Утренних новостях».

— Я не знаю, виновен ли Квик, но у меня высокая степень уверенности, что он виновен по крайней мере в некоторых из этих убийств. В отношении двух решений суда можно сказать, что там приводятся совершенно неопровержимые доказательства, — сказал он тогда.

— Так вы уверены, что он виновен? — спросил у него ведущий программы.

— Да, по поводу двух убийств я уверен, — ответил Ламберц. — И кроме того, следует помнить о том, что не вызывает никаких сомнений: он на такое способен. Многие психиатры оценивают его как исключительно опасного человека с садистскими педофилическими наклонностями, и он, что доказано, ранее совершил два очень серьезных преступления, связанных с насилием, за которые был осужден много лет назад.

Несомненно, очень большой шаг вперед по сравнению с тем отношением к делу, которое Ламберц изложил в своем решении от 2006 года. В дебатной статье в «Афтонбладет» от 6 января 2009 года он сделал еще один шаг. Изложив причины, говорящие в пользу виновности Квика, канцлер юстиции написал:

«Вполне возможно, что он решил стать „массовым убийцей“, изучил преступления как можно подробнее, в том числе благодаря средствам массовой информации, и представил себя виновным, постоянно приспосабливая свой рассказ и свое поведение к тому, что требовалось, чтобы ему поверили. Возможно, повлияло действие наркотиков и психотерапии. Его нынешний рассказ может оказаться истинным.

В отношении по крайней мере двух убийств существовали другие подозреваемые.

Некоторые важнейшие части в рассказах Квика оказались совершенно неверными. Эти ошибки трудно объяснить иначе, чем тем, что он все выдумал».

Затем Ламберц пишет, что нет ни намека на доказательство того, что следственная группа «якобы пыталась ввести в заблуждение суд и общественность и заставить их поверить в виновность Томаса Квика в тех преступлениях, в совершении которых им они сами не были уверены». Вместе с тем: «Полиция и прокурор иногда действовали поспешно и, возможно, не всегда учитывали обстоятельства, говорившие против виновности Квика. Это совсем не хорошо, но по-человечески понятно в той ситуации следствия, в которой они находились».

Канцлер юстиции уже просто не представлял себе, в какую сторону ему склониться.

Опять же, легко рассуждать, что все либо белое, либо черное. Что либо психотерапевт Биргитта Столе, полицейский Сеппо Пенттинен, прокурор Кристер ван дер Кваст, адвокат Клаэс Боргстрём и несколько журналистов, например, Губб Ян Стигссон из «Дала-Деморкатен», глубоко заблуждаются или даже состоят в сговоре. Или, наоборот, заблуждаются Лейф Г. В. Перссон, Ян Гийу, психиатр Ульф Осгорд, адвокат Пелле Свенссон, полицейский Ян Ульссон и журналист Ханнес Ростам. Но на самом деле необязательно должно быть «или — или». Возможно, все они проделали большую и важную работу и пришли к разумным, хотя и противоположным выводам.

Резюме Йорана Ламберца очень характерное: «Если Томас Квик был осужден невинно, то это, наверное, огромный правовой скандал? Да, все комментаторы, похоже, единодушны в этом мнении. И эта оценка может оказаться правильной — мы подождем окончательного ответа, который, возможно, скоро последует. Однако следует подчеркнуть, что ситуация, когда правовой аппарат осуждает невиновного, который признается и хочет быть осужденным, выглядит менее серьезной, чем когда осуждают невиновного, который постоянно отрицает свою вину».

Вне всяких сомнений, интересная мысль из уст первого юриста страны.

Позиция председателя адвокатского сообщества Анны Рамберг была столь же шаткой, когда она пыталась сформулировать ее в передовице газеты «Адвокат», где написала, что Томас Квик вполне может оказаться «осужденным правильно, хотя и невинно».

16 января 2009 года генеральный прокурор объявил, что не намерен начинать следствие о действиях ответственных лиц в деле Квика.

В своем решении он указал, что большинство из предполагаемых должностных нарушений были совершены более десяти лет назад и срок давности по ним уже вышел. Однако даже если они были совершены позже и могли быть актуальны для расследования, то все равно осуществились до проверки канцлером юстиции в 2006 году. И: «Канцлер юстиции счел тогда, после подробной проработки документации, что расследование не следует инициировать», поскольку никаких «серьезных ошибок со стороны прокурора и следствия допущено не было».

Поскольку канцлер юстиции — главный юрист страны, генеральный прокурор счел, что у него нет оснований действовать вопреки его решению. На этом вопрос был снят.

Однако те два человека, которые заявили в полицию, хотели, чтобы прокуратура определилась, нет ли у нее оснований самой инициировать пересмотр судебных решений по делу Квика. По этому пункту Перклев согласился с ними, и дело было передано в Национальный отдел по полицейским делам в Мальмё, где старший прокурор Бьерн Эрикссон назначил группу, состоящую из него самого и еще трех прокуроров, а также следователя, которому предстояло проверить все материалы следствия по делу Квика.

Тринадцать папок

20 апреля 2009 года Томас Ульссон и его коллега Мартин Кульберг подали ходатайство Стюре Бергваля о пересмотре решения суда по делу об убийстве Йенона Леви. В документе объемом 73 страницы, состоящем из 274 пунктов, перечислялись все странности в ходе следствия: игнорирование заключения Государственной криминалистической лаборатории и прочих фактов, говорящих в пользу альтернативного подозреваемого Бена Али; полностью проваленная первая реконструкция; откровенная ложь о сообщнике Патрике; то обстоятельство, что Квик неправильно называл и потом менял практически все сведения в течение четырнадцати допросов по пути к рассказу, который был представлен суду, и так далее.

Поскольку группа Бьерна Эрикссона уже была назначена для проверки следствия по делу Квика, на их долю и выпало составить мнение по поводу первого ходатайства Стюре Бергваля о пересмотре решения суда.

Отменить решение суда, вступившее в законную силу, в принципе невозможно. Этот принцип является одним из краеугольных камней всей шведской правовой системы и имеет специальное название — «принцип незыблемости».

В течение всего ХХ века был разрешен пересмотр четырех решений суда по делам об убийствах — с частотой раз в двадцать пять лет. В XXI веке ни один случай на тот момент не имел место. И теперь Стюре Бергваль надеялся, что ему разрешат пересмотр и признают невиновным в восьми убийствах. Шансы были невелики, однако я ни на минуту не сомневался, что это должно произойти. Ибо чем больше я рылся в деле, тем больше подтверждалось то, что Стюре Бергваль невиновен.

Зато очень скоро выяснилось, что процесс затянется. В Швеции нет независимой инстанции по пересмотру судебных решений — это означает, что прокуроры, которые должны рассматривать ходатайство о пересмотре дела, вынуждены выполнять эту задачу помимо своей текущей работы. В правовой системе, где судебные заседания переносятся на месяцы и годы по причине недостатка сотрудников, само по себе очевидно, что рассмотрение ходатайства о пересмотре решения суда десятилетней давности не является первейшим приоритетом.

Кроме того, осужденный не имеет права на правовую помощь[46] в делах о пересмотре судебного решения, поэтому адвокат, взявшийся за это дело, работает на свой страх и риск — и потому, как и проверяющий прокурор, пытается впихнуть эту работу туда, где у него есть свободное время.

Весной 2009 года передача «Документ» в лице редактора Юхана Бронстада и меня сделала третий документальный фильм о Томасе Квике, чтобы побольше рассказать о тех делах, которые я не успел осветить в первых двух фильмах. Но еще и для того, чтобы на этот раз сместить фокус с самого Стюре Бергваля и обратить внимание на круг тех людей, которые сделали возможными ошибочные приговоры.

Одновременно я продолжал искать утраченные протоколы допросов.

Гюн Бергваль вспомнила еще несколько моментов по поводу того допроса, в котором она дала алиби своему брату в отношении убийства Томаса Блумгрена. По поводу времени она помнила только, что это было где-то в начале 90-х, но полицейский приехал из Люлео и записывал все на магнитофон. Его фамилия была Барск, это она запомнила, и с ним пришел еще один.

— Он много расспрашивал меня о празднике Троицы тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Я поинтересовалась, почему, что произошло в те выходные, но на этот вопрос они не захотели отвечать. Они хотели также посмотреть фотографии, — вспоминает Гюн Бергваль.

Она предъявила им снимок, на котором Стюре красовался в одежде конфирманта, — в тот момент, когда якобы убил ребенка в Векшё. Узнав, что Стюре признался в убийстве Томаса Блумгрена в те самые выходные, Гюн заявила, что брат не покидал Фалун. Ни в те выходные, ни в какие-то другие дни в тот период. Он всегда был дома.

То, что люди один за другим рассказывали мне, что сообщали полиции сведения, опровергавшие возможность совершения Квиком преступления, — одно дело, и этого было достаточно, чтобы сделать фильм для телевидения. Но получить подтверждение черным по белому в виде архивированных и сокрытых протоколов допросов — тогда все начало бы выглядеть совсем в ином свете.

Я отправлял один запрос за другим в полицейское управление Сундсвалля, которое либо не отвечало вообще, либо устами Сеппо Пенттинена давало мне отрицательный ответ.

Тем временем группа старшего прокурора Бьерна Эрикссона потихоньку занялась проверкой дела. Вскоре Эрикссон потребовал, чтобы все материалы следствия, находящиеся в полиции Сундсвалля, были переданы ему.

В середине октября 2009 года я внезапно получил довольно услужливое письмо от Сеппо Пенттинена вместе с копиями двух допросов, которые я разыскивал. Пенттинен пояснял, что эти два допроса Эрьяна Бергваля не были приобщены к материалам дела, поскольку были отнесены к так называемым «черновикам».

По поводу же моего многократно заданного вопроса о содержании этих «черновиков» и месте их хранения он писал: «Нижеподписавшемуся известно, что существует небольшое количество допросов разных лиц, которые, как и допрос Эрьяна Бергваля, были отнесены к черновикам. Эти допросы не относятся ни к одному конкретному делу. Они проводились с лицами из окружения Стюре Бергваля и являются составной частью исследования его связей. […] К вашему сведению, все материалы следствия, содержащиеся в делах, по которым принято судебное решение, отосланы в Национальный отдел по полицейским делам в Мальмё».

Я не испытывал никакой уверенности в том, что Сеппо Пенттинен пошлет все материалы даже Бьерну Эрикссону, поэтому я выслал ему список из восьми допросов, о которых мне стало известно и которые я потом требовал от полиции Сундсвалля. Может быть, прокурорская группа, занимающаяся проверкой, в отличие от меня, получила протоколы этих допросов?

Выяснилось, что Пенттинен этих протоколов не высылал, после чего следователи прокурорской группы обратились к нему и скромно спросили, не осталось ли у него еще каких-нибудь материалов в его служебном кабинете, — как ни странно, именно там хранились все документы по делу Квика.

Мой третий документальный фильм о Томасе Квике вышел в эфир 8 ноября 2009 года. После этого никакого продолжения не планировалось, но я все не мог успокоиться по поводу пропавших протоколов допросов. Для меня это стало делом чести.

После многократных напоминаний следователи, кажется, получили все материалы. В общей сложности тринадцать папок все эти годы скрывались от судов, общественности и журналистов. Поскольку эти документы не были зарегистрированы, их нельзя было отследить по регистрационным книгам.

16 декабря я отправился в Мальмё, чтобы на месте ознакомиться с этими тринадцатью папками, содержимое которых решающим образом меняло всю картину следствия. Здесь были допросы, показывающие, что тот человек, который якобы отвез юного Стюре в Векшё, физически не мог этого сделать, — рядом с допросами других мнимых помощников и сообщников. В папке, помеченной как «прочие допросы», я обнаружил четырнадцать допросов всех братьев и сестер Томаса Квика, которые единодушно давали картину детства, полностью противоречащую жутким воспоминаниям, вызванным в Сэтерской больнице на сеансах психотерапии по теории объектных отношений с поддержкой в виде наркотических препаратов. Плюс ко всему эти показания отрицали возможность того, что Стюре Бергваль был в состоянии водить машину до 1987 года.

Характерным для тех допросов, которые Сеппо Пенттинен счел нерелевантными, являлось то, что они попросту доказывали — Квик все выдумал.

Наиболее интересным в этой папке оказался допрос от 27 января 1999 года, своего рода ключ ко всей истории, иллюстрирующий, что Квик систематически придумывал новые убийства, чтобы в них признаться, и следователи прекрасно отдавали себе в этом отчет. Двумя неделями раньше Томас Квик в беседе с инспектором криминальной полиции Анной Викстрём и Биргиттой Столе сказал, что в психотерапии «произошел прорыв». Квик впервые составил список всех своих убийств в хронологическом порядке.

Из решения суда по делу о Трине и Грю я знал, что на второй день судебного заседания Кристер ван дер Кваст передал суду первой инстанции города Фалуна такой список, включавший в себя двадцать девять человек.

Придя на допрос 27 января, Томас Квик держал этот список в заднем кармане брюк. Следует упомянуть, что адвокат Квика Клаэс Боргстрём и инспектор Ян Карлссон из Национального управления присутствовали на допросе с первой до последней минуты.

ТК: Это хронология, начиная с Томаса Блумгрена в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году.

Пенттинен: Угу. Стало быть, первое имя — Томас, затем по порядку Ларс, Альвар, мальчик в больнице, Бьерн, «Микаэль», «Пер», Бьерн — Норвегия, Рейне, Мартин, Чарльз, Бенни, Юхан, мальчик из Вермланда, мальчик в машине, Улле, супруги Стегехюз, Магнус, на западном побережье, Леви, Марианн — Норвегия, женщина у дороги, Тереза — Норвегия, Трине — Норвегия, женщина на парковке — Норвегия. […] И затем справа в углу — М-З. Душка — Норвегия, Тони — Финляндия.

Далее Пенттинен читает по бумажке Квика:

— «У меня есть священное место между Согмюрой и Грюксбу. У меня есть место захоронения останков на мысе Фрембю— удде. И еще у меня есть маленький, но очень ценный тайник в Эльсте».

Первым в списке после Томаса Блумгрена значится «Ларс», которого Квик якобы убил в центральной Швеции в 1965 году. Между тем правда заключается в том, что этот «Ларс» вместе с приятелем кормил на льду уток, лед треснул, и мальчик утонул. Имелись свидетели произошедшего, и семья была уверена, что это обычный несчастный случай. Я знал об этом, поскольку вместе с Йенни Кюттим мы проверили все признания Квика за все годы, а не только те, которые привели к обвинительному приговору. Поэтому я знал также и то, что это признание следователи по делу Квика сочли настолько невероятным, что даже не стали связываться с семьей «Ларса».

В соответствии со списком, «конкретный подросток» был похищен в 1985 году в Норрланде, откуда он, по словам Томаса Квика, был перевезен в Фалун, где его тело было заложено в один из «тайников» Квика.

«Мы знаем, кто это», — загадочно заявил Кристер ван дер Кваст в интервью «ТТ» весной 2000 года.

В одном из сокрытых допросов сказано, что речь идет о пятнадцатилетнем Магнусе Юнссоне, пропавшем в Эрншёльдсвике в начале 1985 года. Истина состояла в том, что полиция обнаружила одинокие следы Магнуса на льду по пути к открытой воде, куда он, по всей видимости, свалился и утонул. Несколько лет спустя были обнаружены останки Магнуса Юнссона, которые удалось идентифицировать при помощи анализа ДНК.

В списке жертв Квика есть такие убийства, которые, по данным местной полиции, не имеют соответствий в реальности, — то есть не существует даже пропавших людей, каким-либо образом подходящих по месту и времени исчезновения.

В связи с передачей списка суду в мае 2000 года ван дер Кваст сообщил новостному агентству «ТТ»:

— Мы проверили все убийства, несчастные случаи и исчезновения, которые потенциально могли бы относиться к делу Квика. У нас множество данных, которые трудно проверить. Наиболее очевидными являются содержащиеся в данном списке, то есть те, где он сам снабдил нас информацией.

Для членов суда список призван был подчеркнуть, что они имеют дело с совершенно уникальным преступником и что рассматриваемое дело является еще одним в ряду, который будет многократно продолжен.

Вопрос в том, какое решение принял бы суд по делу об убийстве Трине Йенсен и Грю Сторвик, если бы его проинформировали, что большая часть убийств в этом списке — плод фантазии.

Журналист криминальных хроник

Группа обжалования под руководством Бьерна Эрикссона так и не смогла решить, будут ли они сами ходатайствовать о пересмотре дела Стюре Бергваля, но 17 декабря 2009 года они по крайней мере проанализировали ходатайство о пересмотре дела об убийстве Йенона Леви, и Бьерн Эрикссон сообщил, что оно удовлетворено.

Одновременно Эрикссон продолжал посылать запросы на материалы по всем делам и добрался до знаменитых фрагментов костей в деле об убийстве Терезы Йоханнесен. Норвежцы передали их в Швецию, и вскоре они оказались в Государственной криминалистической лаборатории.

Одним из остеологов, изучавших эти кости, стала Ильва Свенфельт, независимый исследователь и специалист по обгоревшим костям железного века. Она не могла скрыть своего удивления, когда увидела фрагменты, которые, как утверждалось, представляли собой человеческие кости, и к тому же кости ребенка.

18 марта 2010 года несколько СМИ обнародовали сведения о том, что эти «кости» в первоначальном судебном процессе подверглись лишь визуальному осмотру, то есть профессора Пер Хольк и Рикард Зельмер лишь посмотрели на них, прежде чем дать свои научные заключения. Теперь их исследовали на молекулярно-биологическом уровне. Оказалось, что это вообще не кости, а дерево с добавлением клея — по всей видимости, древесно-стружечная плита.

— Человек, работавший ранее с таким материалом, как обгоревшие кости, сразу увидит, что это не кости. Я не могу назвать это другим словом, кроме как научное мошенничество, — сказала Ильва Свенфельт изданию «Афтонбладет».

Томас Ульссон заявил газете «Экспрессен»:

— Это настолько невероятно, что даже мы не могли себе этого представить. Но это симптоматично для всех дел Квика — люди с академическими заслугами соглашались выступать во всем этом цирке.

Через два дня после этой новости, которая, пожалуй, более всего придала следствию по делу Квика налет нелепости, я был удостоен премии Союза расследующей журналистики — «Золотой лопаты» за мои документальные фильмы о Квике.

В тот год трехдневная конференция Союза журналистов проводилась в Доме радио в Стокгольме, и в воскресенье все мероприятие завершалось дебатами между мной и Губбом Яном Стигссоном о роли СМИ в скандале вокруг Квика. Среди публики, собравшейся в аудитории «Радиосимфония», было более ста коллег, а также Йенни Кюттим, Юхан Бронстад и Томас Ульссон.

Начала дебатов на подиуме я ожидал со смешанными чувствами.

Я многим был обязан Губбу Яну. Помимо того, что именно он в каком-то смысле уговорил меня взяться за это дело, он еще и предоставил большое количество материалов и открыл мне многие двери своими рекомендациями. К тому же он остался теперь единственным сторонником виновности Квика, который не боялся защищать эту точку зрения в публичных дебатах. Тем самым он стал спикером Кваста, Пенттинена, Столе, Кристианссона и Боргстрёма — не получая за это ничего, кроме все нарастающих насмешек окружения.

И во многом все это произошло из-за меня.

Вместе с тем его упорная неспособность воспринимать объективные факты теперь уже не просто удивляла, а поражала. И к тому же он совершенно не отдавал себе отчета в своей собственной роли. Во время сбора информации для третьего документального фильма я копался в материалах следствия по делу о Трине и Грю, чтобы выяснить, кто же именно, помимо Коре Хунстада, снабжал Квика данными.

В документе, датированном 26 января 2000 года, я обнаружил результаты сизифова труда бедного полицейского Яна Карлссона, который просмотрел все шведские газеты того периода, где могло упоминаться имя Грю Сторвик с того момента, как она была найдена убитой 25 июня 1985 года. Пересмотрев безрезультатно кучу номеров «Афтонбладет», «Дагенс Нюхетер» и «Экспрессен», он добрался до «Дала-Демократен». И там, в номере от 2 октября 1998 года, то есть за десять месяцев до знаменитого следственного эксперимента, обнаружился текст, автором которого являлся не кто иной, как сам Губб Ян Стигссон.

«Дала-Демократен» — одна из тех газет, на которые 36-е отделение больницы Сэтера имело постоянную подписку, и из других допросов ясно, что Квик читал ее каждый день. Я разыскал упомянутую статью в библиотеке газет и журналов в Гётеборге. Под заголовком «Томас Квик может иметь отношение к шести убийствам в Норвегии» Стигссон рассказывает: «Сегодня интерес направлен на два убийства женщин и одно похищение, все три дела — классика норвежской криминалистики».

После краткого рассказа о Трине Йенсен и Марианн Ругаас Кнутсен последовало главное: «Третий случай — двадцатитрехлетняя Грю Сторвик, пропавшая в центре Осло и найденная убитой на парковке в Мюрволле 25 июня 1985-го. Парковка находится недалеко от того места, где было обнаружено тело Трине.

Эти два убийства имеют много общего. На телах жертв — следы насилия с явными признаками сходства. Кроме того, обе девушки исчезли на одной и той же территории радиусом в несколько сотен метров».

Та информация, которую Квик мог прочесть о Грю в «Дала-Демократен», без сомнений, закладывала хорошее начало, с учетом того, как проходили допросы и как рассказы Квика обычно «развивались» в процессе следствия.

Когда Губб Ян Стигссон во время моего первичного сбора материала имел любезность скопировать для меня три сотни своих статей о Томасе Квике, он по неизвестным мне причинам не включил данную статью в ту подборку.

Тот факт, что статья была отмечена в протоколе предварительного следствия Национального управления криминальной полиции, не мешал тому, что суд оставался в неведении по поводу ее существования.

Дебаты начались с того, что ведущая Моника Сааринен, в обычной жизни — ведущая программ в «Студии 1», указала на иронию судьбы: как Губб Ян Стигссон, получивший Большую премию клуба публицистов в 1995 году, так и я — оба были удостоены наград за наши журналистские труды о Квике.

После общих разговоров о том, как мы с ним познакомились, и констатации того факта, что мы занимаем радикально противоположные позиции в вопросе о виновности Квика, Стигссон пояснил:

— Однажды доходишь до последней точки, когда дальше уже не продвинуться и остается только признать, что он виновен. Я возьмусь утверждать, что всегда относился ко всему этому критично. А потом начались все эти глупости — что он якобы просто клоун. Стали замалчивать все его прошлое — уникальное в шведской криминальной истории.

— Почему ты, Ханнес, так уверен в его невиновности? — спросила Сааринен.

— Я прочел все материалы, — пояснил я. — В первую очередь я выписал все, что говорит в пользу его виновности. И от этого списка сейчас ничего не осталось. Нет даже никакого намека на доказательства. Решения суда держатся исключительно на рассказах Квика, и если прочесть эти рассказы и то, как они создавались, то получается так — изначально он ничего не знает об этих убийствах и отвечает неверно практически на все вопросы.

Здесь Стигссон начал мотать головой, и я почувствовал укол раздражения.

— Ты качаешь головой, и совершенно напрасно. Публика не читала протоколов допросов, но ты-то их читал. Какие обстоятельства Квик может правильно изложить в ранних допросах — хоть по одному убийству?

— Но ведь… практически в каждом деле он вначале говорит что-то, из-за чего как бы становится ясно, что овчинка стоит выделки, а затем его заносит, но потом ты в каждом допросе найдешь уникальные сведения. Как он оказался в Эрьескугене?

— Об этом он прочел в «Верденс Ганг».

— Об Эрьескугене? Никто не знал про Эрьескуген, пока он…

— Об Эрьескугене написано в «Верденс Ганг». Все те сведения, которые он сообщает об убийстве Терезы на первом допросе.

— Нет-нет…

— Возможно, ты говоришь так по причине неосведомленности, но ты ошибаешься.

Губб Ян Стигссон сменил тему и спросил, почему я не уделил внимания ранним преступлениям Стюре Бергваля. Я ответил, что проверял, как шведская правоохранительная система и шведская судебная психиатрия обращались с психически больным человеком, к тому же находившимся в перманентном состоянии наркотического опьянения и сознававшимся в совершении убийств, — а не то, что он натворил ранее.

Стигссон не дал себя сбить и начал рассказывать о «десяти-двенадцати серьезных сексуальных посягательствах», в которых Стюре Бергваль был виновен начиная с пятнадцати лет, и о покушении с ножом в 1974 году. Тут Моника Сааринен сообщила, что Стигссон перед дебатами прислал ей восемьдесят статей, которые она прочла, и примерно в восьмидесяти-девяноста процентах этих статей он упоминает ранние преступления.

— Да, потому что это предпосылки для продолжения, — заявил Стигссон.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Сааринен.

— Но ведь… стало быть… он страдал этим… кроме того, это извращения, практически неизлечимые.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Сааринен.

— Да, но… стало быть… На это указывает статистика.

Стигссон сослался на два других случая и тех врачей, с которыми он разговаривал.

— Ты хочешь сказать, что раз он так поступил тогда, то с таким же успехом может быть виновен в другом? — уточнила Сааринен.

— Нет, но поскольку у него это есть, то имеет смысл выяснить, является ли он виновным. Там написано… Франссон просмотрел его историю и пришел к выводу, что…

Но тут я больше не мог сдерживаться и прервал его:

— То, что рассказывает Губб Ян Стигссон, — помесь слухов, нерасследованных инцидентов, якобы имевших место событий и так далее. Есть два уголовных дела, в которых Квик признал свою вину и был осужден. Это верно. И я упомянул, что он был ранее осужден за два очень серьезных преступления. Но мне кажется, лишено смысла еще раз ворошить события многолетней давности. Более удивительно то, что Квик осужден за восемь убийств, которых он, по мнению многих, не совершал. Если бы мы могли отвлечься от шестидесятых годов и обратить свой взор на то, что творится сейчас, это было бы куда плодотворнее. Продолжать обсасывать и обмусоливать старое, как это в течение двадцати лет делал Губб Ян Стигссон, говорить о различных заключениях врачей, о событиях, которые происходили, когда человеку было девятнадцать лет, так называемых…

— Четырнадцать.

— Что?

— Его первые убийства относятся к четырнадцатилетнему возрасту. Во всяком случае, так утверждает он сам.

— Ага, ты переносишься еще дальше назад. Скоро ты доберешься до пятидесятых годов. Мне кажется, все это просто подлость. Журналистика Губба Яна Стигссона — смертный приговор пациенту психиатрической клиники.

— Смертный приговор? Да это… Да это…

— Губб Ян Стигссон скопировал для меня триста своих статей — и в них бесконечные перепевы одного и того же… — Я вынужден был обращаться к нему, а не к публике. — Я не понимаю, чем ты вообще занимаешься, потому что все это не имеет никакого отношения к решению суда по убийствам.

— В высшей степени!

— К вопросу о виновности в судах по убийствам?

— Нет-нет, все это не так просто!

— Вопрос о виновности в убийствах? Мы же это здесь обсуждаем. Мы говорим о человеке, который невинно осужден за убийства.

— Нет, но ведь так просто ускользнуть от очевидного. Это почти мошенничество — умолчать о его прошлом…

Моника Сааринен попыталась разрядить накалившуюся обстановку, сменив тему, но мы со Стигссоном тут же снова начали ссориться. Он настаивал на том, что Квик был виновен и в убийстве Томаса Блумгрена, а я тщетно пытался убедить его, что все это совершенно невозможно, — одновременно рассказывая публике, как Квик ездил в Королевскую библиотеку, чтобы подготовиться перед признанием.

— Ханнес, ты хочешь сказать, что Губб Ян тоже помогал Томасу Квику информацией, так чтобы тот продолжал рассказывать свои истории?

— Губб Ян опубликовал статьи, в которых называл имена жертв, места, откуда они пропали, рассказывал, какого рода насилию они подверглись, где их обнаружили, и так далее — до того, как Томас Квик хоть словом обмолвился об этом, и…

— Какие жертвы?

— Грю Сторвик, например.

— Да… но… ведь…

— Это одна из тех статьей, которые ты почему-то решил не копировать, но я обнаружил ее в библиотеке газет и журналов. Второго октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года ты публикуешь статью, в которой даешь всю информацию, необходимую Квику для признания. До этого он не упоминал имени Грю Сторвик.

— Я ничего не знал о Грю, пока не услышал, что он назвал ее! — прошипел Стигссон.

— Стало быть, в микрофильм вкралась какая-то фальсификация?

Стигссон несколько съежился за столом из стальных конструкций.

— Статья есть у меня в компьютере, — проговорил я. — Ты можешь увидеть ее сразу по окончании.

— А ты сам не задумывался над тем, что Томас Квик мог черпать информацию из твоих статей? — спросила Сааринен.

— В моих статьях нет ничего такого, что имело бы решающее значение при рассмотрении дел, — упорствовал Стигссон. — Это то же самое, как он упрекает меня в том, что я дал Квику книгу… книгу Йорана Эльвина о деле Юхана. В решении суда нет ничего из этой книги!

— Например, вся его одежда и его красный рюкзак, — возразил я. — Я знаю, что такого рода сведения Томас Квик добросовестно конспектировал, чтобы быть в состоянии рассказать о них. Так что, конечно же, ты снабжал его информацией.

— Да, но…

— И ты дал ему эту книгу.

— Но если он может пойти в библиотеку, почему он тогда обращается ко мне по поводу этой книги?

Стигссон снова меняет тему, уходит в рассуждения о своем личном контакте с Квиком, рассказывает, как тот мог позвонить ему «в любое время», потому что он, Губб Ян, «жалел его». Я попытался вернуться чуть назад.

— Следует помнить, что все эти следствия об убийствах, вся эта история с Квиком продвигаются СМИ, полицией и психотерапевтами в очень специфическом взаимодействии. И СМИ используются полицией, чтобы…

— Но какого черта… — Стигссон покачал головой.

— Что ты хотел сказать? — переспросил я.

— Какого черта! Ты подразумеваешь, что я взаимодействовал с полицией?

— Каждый раз, когда Квик начинает рассказывать или просто намекать на что-то, эти сведения немедленно просачиваются в прессу через тебя или других журналистов, которые публикуют фотографии жертв, и…

— Через кого они просачиваются?

— Судя по всему, через следователей. Иногда через ван дер Кваста, иногда через Сеппо Пенттинена. Зачем это делается в разгар следствия?

— Это все ерунда! Я никогда в жизни не получал…

— Послушай, посмотри мне в глаза. Неужели все это — ерунда?

— Да, если ты хочешь сказать, что я… да, да! Что они по ходу дела снабжали меня сведениями, чтобы он мог… ерунда! Ничего подобного!

— Но ты всегда располагал сведениями, начиная с первого дня! — запротестовал я.

Тогда Стигссон заговорил об интервью, которое взял у Ларса-Инге Свартенбрандта и обо всем том положительном, что тот имел сказать по поводу вытесненных воспоминаний и психотерапии.

— Ты совсем далек от реальности, — проговорил я.

Но Стигссон продолжал говорить о Свартенбрандте. Моника Сааринен попросила нас закругляться, и я задал вопрос, что именно — вообще — может заставить Губба Яна Стигссона изменить свое отношение к делу Томаса Квика. Он ответил, что не нашел ничего, что было бы «отговоркой».

— Ничего?

— Ничего.

— Но что может заставить тебя…

— Под конец приходишь к последней точке. И во всех этих делах я ее достиг.

Я был в полном изнеможении. Вот о чем, собственно, шла речь — о вере. Либо она есть, либо ее нет.

Публике предоставили возможность задать вопросы, и первый из них был мне хорошо знаком: могли ли шведские суды проявить такую нерадивость и засудить человека без единого доказательства? И тут Стигссон прибавил обороты:

— В этом деле нет прямых доказательств в виде отпечатков пальцев или ДНК. Но есть другие доказательства. Как зарубки на березах и все такое. Уровень фосфатов. Отметки собаки.

— Да-да, про эту собаку все очень интересно, — сказал я. — Это служебная собака, находящаяся в частном владении, которая пометила огромное количество мест, где якобы должны находиться части трупов. Были проведены археологические раскопки более чем в двадцати местах, просеяна земля, выкачана вода из целого озера — и ничего не обнаружено, помимо этого крошечного кусочка, который весит полграмма и который теперь оказался отнюдь не костью. Ни в одном месте вообще ничего не нашли. Неужели ты не делаешь из этого никаких выводов?

— Ну, то есть…

— Губб Ян Стигссон. На сегодняшний день ты единственный, кто во все это верит.

— Да, похоже, что так.

После дебатов я задержался возле сцены, беседуя с несколькими коллегами. Тем временем Губб Ян Стигссон сложил свои вещи и быстро зашагал к выходу.

Прежде чем я успел что бы то ни было сказать, он уже покинул зал.

Та статья, которую я обещал показать Губбу Яну на моем компьютере, его, по-видимому, совершенно не заинтересовала.

Последний кусочек пазла

20 апреля 2010 года Томас Ульссон и Мартин Кульберг подали второе ходатайство Стюре Бергваля о пересмотре решения суда по делу об убийстве Терезы Йоханнесен.

Около месяца спустя, 27 мая, главный прокурор Эва Финне сообщила свое решение по делу об убийстве Йенона Леви. Хотя ходатайство было удовлетворено, новое судебное заседание не потребовалось. Доказательства выглядели теперь такими убогими, что не было смысла снова рассматривать дело иначе, как в письменной форме.

«После изучения материалов следствия я прихожу к такой оценке, что доказательства на сегодняшний день не дают оснований для подтверждения преступления, — писала она. — Бергваль отрицает факт совершения преступления. Правда, во время следствия он сообщил некоторые сведения, совпадающие с действительностью, но его рассказ характеризуется противоречиями и изменениями сведений в такой мере, что обвинительный приговор не может иметь место. Таким образом, я закрываю уголовное дело против Стюре Бергваля».

Кристер ван дер Кваст был вне себя.

— Меня возмущает, что не было назначено открытое принародное разбирательство, где Квику пришлось бы объяснить свои прошлые признания. Это удобный путь, чтобы избежать нового масштабного и трудного процесса. Квик был осужден по серьезным основаниям и добился пересмотра дела по неверным основаниям. Я уверен, что давление прессы сыграло свою роль в том, что правоохранительная система склоняет голову, — заявил он в интервью «ТТ».

Когда закончилось лето, Бьерн Эрикссон вынес свой вердикт касательно пересмотра решения суда по делу об убийстве Терезы — и в этом случае он также не возражал против нового рассмотрения дела.

Теперь освобождение Стюре Бергваля от приговоров по восьми убийствам стало вопросом времени. Он войдет в историю, но совсем не так, как могли представить себе Биргитта Столе, Свен-Оке Кристианссон, Кристер ван дер Кваст, Сеппо Пенттинен и другие соучастники скандального дела Квика.

2 сентября 2010 года старший прокурор Бу Линдгрен, назначенный Бьерном Эрикссоном для проверки решения суда по делу об убийстве Трине и Грю, получил оригинальную версию тех видеозаписей, из которых был сделан ролик, представленный суду Фалуна на заседании в Стокгольме. Они были доставлены в двух ящиках. Содержимое представляло собой тринадцать видеокассет VHS и восемь мини-кассет, в общей сложности более тридцати девяти часов записи.

Технический отдел перевел записи на диски DVD, и вскоре копии были доставлены Томасу Ульссону в адвокатское бюро Лейфа Сильберски. Там Йенни Кюттим сделала собственные копии, которые выложила на сервер, так что я без промедления мог скачать оттуда фильмы на собственные диски.

Не без трепета вставил я первый диск в свой ноутбук. Для меня это было окончанием следствия. Я проверил все те данные, которые можно было проверить, разобрался со всеми знаками вопроса. Остался последний — ролик следственного эксперимента, показанный на суде по делу об убийстве Трине Йенсен и Грю Сторвик.

Выяснилось, что запись велась двумя разными камерами. Одна показывала дорогу перед машиной, в которой ехали среди прочих Томас Квик, Сеппо Пенттинен, Кристер ван дер Кваст и Свен-Оке Кристианссон, вторая снимала лицо Квика во время поездки — и Пенттинен, сидевший впереди него, тоже был частично виден. Скоро я понял, что именно записи, снятые этой второй камерой, представляли наибольший интерес.

Фильмы по большей части оказались убийственно скучными. В них была показана поездка от самого Сэтера до Осло, затем — кругами почти по всему Осло и снова за пределы города. Некоторые из записей содержали демонстрационные допросы, где Томас Квик на месте убийств пытался показать, как он убил этих двух женщин. Там он все делал не так, и, как следовало ожидать, эти сцены не вошли в краткую версию, показанную в суде.

Но наиболее интересно было, разумеется, увидеть наконец, действительно ли Квик по время следственного эксперимента в августе 1999 года, через восемнадцать лет после убийства Трине Йенсен, смог «без сомнений провести машину до того места, где она была найдена, с точностью до нескольких метров», а также знаменитый отрывок, в котором он отреагировал внезапным приступом страха, когда караван машин проезжал мимо парковки, где было обнаружено тело Грю Сторвик. В фильмах, показанных суду, никаких сомнений ни по поводу одного, ни по поводу второго факта не возникало.

В неотредактированной версии машина бесконечно колесит по улицам Осло. Стюре находится в машине, сильно «под кайфом», уставившись в одну точку. Перед собой он держит указательный палец, который движется то в одну, то в другую сторону. Сеппо Пенттинен сидит с каменным лицом.

В конце концов, устав ездить кругами, полицейские решают поехать в район Кольботн, расположенный вблизи мест находки трупов. Но и там Квик не может сориентироваться. Когда становится ясно, что он понятия не имеет, куда ехать, Пенттинен берет командование на себя:

— Предлагаю развернуться и вернуться к предыдущему перекрестку, где мы долго стояли и решали, куда поехать, и чтобы он… чтобы мы выбрали альтернативную дорогу налево, потому что ты все время смотрел в ту сторону, так что мы должны проверить и такую возможность.

Вскоре они сворачивают на дорогу, которая ведет к местам находок, но Квик опять сбивает их с маршрута.

— Тут есть съезд обратно на Е18, Томас, — указывает наконец Пенттинен.

Затем он сообщает, что «Кристер считает, что ты должен остановиться здесь, в этом районе, если ты согласен немного отклониться… Да, остановись. Думаю, мы можем сделать небольшую остановку, если у тебя нет других пожеланий? О’кей, мы отключаем звук».

Когда камера включается снова, машина возвращается на ту же дорогу, но на этот раз в правильном направлении. Томас Квик качает пальцем туда-сюда. Внезапно Сеппо Пенттинен говорит, что он указывает вправо, и машина поворачивает на нужный съезд с шоссе.

Указал ли он вправо? Возможно. Он указывал также влево. И вперед тоже. Но только когда проехали нужную дорогу, Пенттинен отреагировал и пояснил, куда на самом деле показывал Квик. Вскоре процедура повторяется, но с обратной стороны, так как Квик снова пропускает нужный поворот и экипажу приходится разворачиваться, — поскольку следователь скромно задал вопрос, не лучше ли будет развернуться.

Когда они проезжают место обнаружения тела, Пенттинен спрашивает:

— Остановимся?

Но Томас Квик не улавливает намека, он хочет ехать дальше. Вскоре инспектор произносит:

— Что ты говоришь? Ты хочешь развернуться?

Теперь Квик соображает и говорит, что машина должна развернуться. Вскоре он просит остановиться примерно в том месте, где Пенттинен только что спрашивал, не надо ли остановиться.

Утверждение, будто Томас Квик смог подвести следователей к месту обнаружения трупа, было просто-напросто высосано из пальца. Напротив, это они вели его к месту, как намеками и услужливым толкованием, так и совершенно определенными указаниями и маневрами.

Мне Стюре Бергваль рассказывает:

— Добыть информацию можно было всегда. Я считывал мысли и намерения не только Сеппо, но и других полицейских в автобусе, в том числе шофера. Напряженность Сеппо показывала, что мы едем не туда. А если шофер слегка притормаживал, было ясно, что нам скоро поворачивать, и я успевал это показать. Все время ловил эти мелкие признаки, детали, при помощи которых мне показывали, куда нам ехать. Но выглядело это так, словно я показывал им дорогу.

Так как же обстояло дело со спонтанным указанием на то место, где обнаружили тело Грю Сторвик?

Вначале Томасу Квику были известны основополагающие факты, которыми Губб Ян Стигссон снабдил его с помощью своей статьи в «Дала-Демократен». Кроме того, его спутники — в противоположность тому, что они позднее утверждали в суде, — давно были прекрасно осведомлены о сходстве между этими двумя случаями и о том, насколько близко друг от друга находятся места обнаружения трупов.

Вот как писал Стигссон: «Третий случай — двадцатитрехлетняя Грю Сторвик, пропавшая в центре Осло и найденная убитой на парковке в Мюрволле 25 июня 1985-го. Парковка находится недалеко от того места, где было обнаружено тело Трине».

Во время следственного эксперимента, когда машина минует табличку с надписью «Мюрволль», происходит следующий диалог:

Пенттинен: Ты о чем-то думаешь, Томас, расскажи. Какие у тебя ощущения?

ТК: Да все в порядке.

Пенттинен: Точно?

ТК: Хм. Ну, тут одно название местности — когда я увидел его, я подумал, что оно не отсюда.

Пенттинен: Это было только что?

ТК: Да.

Пенттинен: А что это было за название?

ТК: Не помню.

Пенттинен: Это было на том перекрестке, который мы только что проехали?

ТК: Хм…

И вскоре машина проезжает искомую парковку в Мюрволле, где машина по непонятным причинам останавливается и стоит у перекрестка. Квика призывают показать дорогу, но он опять выбирает не то, поэтому вскоре машина поворачивает и возвращается, чтобы на этот раз остановиться у другого конца парковки.

В фильме, продемонстрированном в суде, видеозапись в этом месте прерывается, и голос за кадром, принадлежащий Сеппо Пенттинену, сообщает: «Томас Квик обращает наше внимание на эту парковку. Эта та парковка, где было найдено тело Грю Сторвик». На этом месте фильм обрывается.

Зато тот фильм, который я смотрю сейчас, продолжается — в нем Пенттинен сидит и беседует с Квиком возле парковки, куда он сам его привел.

— Тут что-то есть, — говорит Квик.

— Тут что-то есть? — переспрашивает Пенттинен.

— Да.

— Где именно? Ты показываешь на все вокруг. Весь район?

— Нет, не весь район.

— А что же тогда?

— От той лавочки…

Томас Квик показывает вправо по направлению движения, в то время как парковка расположена с противоположной стороны.

— Что? — изумленно переспрашивает Сеппо Пенттинен.

— Вон там сзади туда и сюда.

Квик не указывает на парковку ни единым словом, ни единым жестом. Напротив, он пытается привлечь внимание следователей к какому-то месту по другую сторону дороги.

Реакция Томаса Квика, которой следователи придали такой вес в глазах суда, разыгрывается на следующей развязке, где они снова проезжают дорожный указатель с надписью «Мюрволль». В фильме слышно, как Квик поясняет свой срыв, сопровождавшийся приступом страха, тем, что они «так близко от того места, где Трине…».

Грю Сторвик он вообще не упоминает. Это делает Сеппо Пенттинен — голосом диктора за кадром хорошо отредактированного фильма.

Встреча с журналистом

Стюре Бергваль проснулся в 5.29 — за минуту до звонка будильника. Радиопрограмма «Эхо» рассказывала о том, что салат-бар члена парламента Фредрика Федерли разорился и что это заденет поставщиков и налогоплательщиков, но данное событие мало волновало Стюре.

Совершив утренний туалет и одевшись, он вышел в столовую и взял кофе и кефир, чтобы позавтракать у себя в комнате. Десятью минутами позже, ровно в пять минут седьмого, он позвонил в звонок, чтобы его выпустили на прогулку.

Стояло отличное утро. Свежий утренний воздух принес с собой запах черемухи, когда Стюре вышел в прогулочный дворик. Стюре набрал полные легкие воздуха, закрыл глаза и задержал дыхание.

В тридцать пять минут восьмого он вернулся в свою комнату. Принял душ, а затем выпил вторую за это утро чашку кофе в компании с газетой «Дагенс Нюхетер».

Он отметил в своем календаре, что позади остался две тысячи пятьсот шестой день непрерывной череды дней. Это была единственная запись на сегодня, хотя он впервые за последние семь лет назначил встречу с другим человеком.

Затем Бергваль погрузился в решение кроссворда в газете «Хорошие кроссворды» и занимался этим два часа, пока не застрял на ответе на вопрос «беден кислородом?». У него уже было несколько букв в слове, и он мысленно поворачивал его и так и эдак — и наконец сдался.

Странное совпадение, что он видел документальный фильм этого журналиста о пиромане из Фалуна, — о десяти детях и подростках, которые сознались в поджогах, в которых не были виноваты. Что-то в самом тоне рассказа привлекло его. Тема репортажа — ложные признания — тоже подала ему слабую надежду. Но не более того. Он даже не размышлял об этом.

Санитары 36-го отделения знали, что во второй половине дня к Стюре придет посетитель. Они говорили друг другу: это должно означать, что Стюре принял решение, что что-то произошло. Иначе почему он прервал свое столь длительное молчание?

Когда Стюре снова вышел, чтобы забрать обед, к нему приблизился санитар — один из ветеранов отделения, мягко взял его под руку и проговорил задушевно, почти шепотом:

— Стюре, к тебе сегодня придут?

— Да, — кивнул Стюре.

— Так, может, ты хочешь снова взяться за свое дело? — с надеждой проговорил санитар.

Бергваль пробормотал в ответ двусмысленное «хм-хм», которое могло означать все, что угодно. «Значит, вот что они думают. Вот о чем судачат сотрудники», — догадался он.

На встречу он шел без надежд и без тревоги. «Может, какой-то проблеск все же появится», — мелькнула мысль, но он тут же ее отогнал.

Когда до назначенного момента оставалось десять минут, к Стюре пришли два санитара и сказали, что пора идти.

Послесловие

Завещание копателя

После целого ряда разоблачений, за которые он был удостоен разнообразных премий, Ханнес Ростам наткнулся на выдающуюся сенсацию: «самый ужасный серийный убийца Швеции» — всего лишь плод фантазии. Теперь оставалось лишь собрать свои изыскания в книгу и ожидать триумфального дня, когда Стюре Бергваль будет освобожден от всех своих приговоров за убийства. Но судьба распорядилась иначе.

Гётеборг — город маленький, и если работаешь в одной области и интересуешься одними и теми же вещами, то рано или поздно ваши пути пересекутся. Задним числом я даже не могу вспомнить, когда впервые беседовал с Ханнесом Ростамом, но таких встреч получилось несколько, и все они были исключительно полезными. Энергичный, увлеченный и всегда занятый каким-то очередным журналистским расследованием, Ханнес всегда был ходячим кладезем интереснейших историй.

Когда я десять лет назад создавал для «Дагенс Нюхетер» портрет его тогдашнего напарника Янне Юсефссона, то попросил Ханнеса описать своего друга и коллегу. В ситуации, где большинство постарались бы высказываться осторожно, Ханнес выложил то, что считал правдой, — и дал своему товарищу характеристику столь же неприятную, сколь и лестную.

Много лет спустя один мой близкий друг праздновал Новый год вместе с семьей Ростама. В разгар вечера Ханнес куда-то исчез. Примерно час спустя его нашли в спальне одного из детей, где он сидел, запершись, занятый разговором по мобильнику. Из обрывков фраз можно было сделать вывод, что на другом конце — Стюре Бергваль. Пока другие чокались шампанским, Ханнес Ростам думал о самом печально знаменитом сумасшедшем Швеции, проводившем канун Нового года взаперти в одной из самых известных психиатрических клиник, и старался сделать так, чтобы тот чувствовал себя не таким одиноким.

В 2010 году, перед повторным показом третьего и последнего документального фильма о Томасе Квике, как именовался Стюре Бергваль, пока не отказался от своего имиджа серийного убийцы, я позвонил Ханнесу, чтобы обсудить с ним одну идею. Сквозь все наши разговоры за эти долгие годы проходила красной нитью одна мысль — его выводы очень опытного и информированного человека о некоторых капитальных дефектах шведского общества. Как непредвзятый расследующий журналист шведского телевидения, он вынужден был держать эти выводы при себе. Теперь же я хотел спросить его, готов ли он поделиться ими с читателями «Фильтра».

Ханнес заявил, что на такую тему он лучше всего напишет сам. В каком виде и для какой аудитории — это еще предстоит решить. Пока он, во всяком случае, полностью поглощен историей Квика. Весь проект должен был завершиться рождением толстенного тома — первой книгой Ростама, написанием которой он тогда вовсю занимался.

После этого мы несколько раз разговаривали о книге, и вдруг в апреле он перестал отвечать на телефонные звонки. Это было так не похоже на него. Наш общий коллега Фредрик Лаурин разыскивал его по другому делу и обнаружил то же самое. Ханнес Ростам как сквозь землю провалился.

После пяти недель молчания Ханнес позвонил мне:

— Не буду наводить тень на плетень. Я узнал, что у меня рак.

— Ах ты, черт, — выговорил я. — Насколько плохи твои дела?

Своим обычным деловым тоном, каким он анализировал в телепрограмме протокол судебного заседания, Ханнес ответил:

— Попробуй угадать, где он у меня. Что ты знаешь о раке?

— Честно говоря, очень мало что. Но если попробовать наобум и начать с самого конца шкалы, где речь идет о верной смерти, то мне кажется, что печень хуже всего. А потом поджелудочная железа… а потом, кажется, кости. Потом…

— Больше не нужно, — сухо оборвал меня Ханнес. — У меня рак печени и поджелудочной железы.

В начале августа 2011 года мы с тележурналистом Фредриком Лаурином отправились в Хисинген, чтобы повидать Ханнеса. Участок у воды, расположенный в восточной части дачного поселка, предлагает посетителям совершенно шизофренический вид: с одной стороны — вид на портовые краны и промышленный терминал, куда поступает большая часть импортируемой в Швецию нефти, с другой стороны — острова и скалы, уютная идиллия шхер.

С того момента, как Ханнес Ростам за полтора года до этого расстался с женой, он проводил большую часть времени на этой даче. Воду приходилось приносить из крана, расположенного на границе двух участков, а принимать душ — под ведром, подвешенным на фронтоне дома.

Ханнес стоял в кухне, готовя ужин: самодельные рулетики из лосося с горчицей, каперсами и свежими травами, а к ним вареный картофель, сливочный соус и классические добавки — консервированный лук и маринованные огурцы. Химиотерапия оставила свой след. На его лысом затылке слой подкожного жира был так тонок, что кровеносные сосуды проступали сквозь кожу. Джинсы были стянуты поясом, чтобы не упали, а летняя рубашка с коротким рукавом свободно болталась на исхудавших плечах.

Однако все это не мешало ему пребывать в отличном расположении духа.

— Народ звонит, — сказал он. — На самом деле это очень трогательно. Я не очень-то заботился о том, чтобы поддерживать контакты с людьми. Теперь я замечаю, что на удивление многих волнует моя судьба. Даже не знаю, заслужил ли я это внимание.

Ханнес начал вспоминать всякие истории и анекдоты. Одна история была о том, как в период разграбления пирамид в начале ХХ века кольцо фараона Тутанхамона попало в руки шведского врача Акселя Мунте и как Ханнес случайно выяснил этот факт, готовя документальный фильм об изобретателе Хокане Лансе. Другая — о том, как он в качестве басиста в группе Бьерна Афселиуса попал в Восточный Берлин на коммунистический Всемирный фестиваль молодежи: «К нам приставили двух юных девушек в качестве „хозяек фестиваля“. Обе прекрасно говорили по-шведски, хотя никогда не бывали за границей. Скорее всего, девчонки были из Штази[47]».

Они с Фредриком Лаурином, конечно же, углубились в разговоры о трудностях и превратностях в разоблачении скандала вокруг Квика, а также о безумной настойчивости Ханнеса при проверке обстоятельств смерти Осмо Валло. «Мы выходим во Всемирную паутину, чтобы найти ответы на наши вопросы», — процитировал Лаурин наизусть слова из первого документального фильма о Валло.

— Ничего смешного, — возразил Ростам. — На дворе был тысяча девятьсот девяносто шестой год, и Интернет впервые использовался для журналистского расследования.

— Да, то были другие времена, — согласился Лаурин.

— Тогда можно было ввести в поисковик «судебную медицину» и получить восемьдесят две ссылки, — сказал Ростам. — Это были адреса и телефоны восьмидесяти двух крупнейших экспертов в мире. Сегодня тебе выпадут миллионы ссылок — и единственное, чего ты там точно не найдешь, так это контактные данные крупнейших экспертов.

Вечер перешел в ночь. Ханнес отдохнул несколько минут и стал варить кофе.

— Сам я больше не могу пить кофе — чувствую только горечь. Противная сторона рака. Все средства наслаждения недоступны. Не могу пить алкоголь, не получаю удовольствия от сигареты, не хочется секса…

Чем позднее становилось, тем более расслабленно тек разговор. Каким-то образом Ханнес Ростам попал на тему машин и рассказал, что он — если выживет — купит себе первую в своей жизни по-настоящему роскошную машину. «Мерседес».

— Не говори глупостей, — простонал Лаурин. — Если тебе нужна машина, покупай «Шкоду» — там ты получишь хорошую вещь за адекватную цену. В противном случае ты платишь за всякие прибамбасы.

— Мне кажется, я это заслужил, — возразил Ханнес. — Я хочу, чтобы мне было удобно сидеть. И когда я обвожу взглядом салон, должно быть очевидно, что ради меня вырубили небольшой кусок тропических лесов.

Фредрик Лаурин не принимал эмоциональных аргументов, он продолжал долдонить, что все машины на самом деле одинаково хороши, единственное, что отличает дорогие машины от дешевых, — бессмысленный дизайн и каверзный маркетинг.

— Ты помнишь мое первое журналистское расследование? — прервал его Ханнес. — О подделке показаний одометра? Тот золотой «Мерседес», который, по словам фирмы, имел пробег восемь тысяч миль. Его использовали как школьный автобус и такси в лесах в окрестностях Кальмара — и на самом деле он накрутил семьдесят две тысячи миль. Семьдесят две тысячи миль! И он бегал, как в первый день. Вот это настоящее качество.

Фредрик Лаурин признал себя побежденным:

— Да, наша прошлая машина пробежала восемь тысяч миль. После этого ей оставалось лишь на свалку.

Когда я ехал домой по мосту Эльвборгсбрун, солнце разбрасывало свои первые лучи над Гётеборгским портом. Мысли вертелись в голове. Я понял две вещи: что непростая история жизни Ростама заслуживает того, чтобы ее рассказать; и что вторую историю — о тех выводах, которые он сделал, двадцать лет занимаясь журналистскими расследованиями и будучи одним из самых именитых журналистов в Швеции, — он никогда не расскажет сам.

Но как изложить это человеку, болеющему раком, не выглядя при этом совершенно бесчувственным?

Так и не найдя решения этой загадки, я позвонил ему и сказал все как есть.

Если мои слова и задели Ханнеса, то в его голосе я, по крайней мере, не услышал обиды:

— В сложившейся ситуации боюсь, что ты прав. Надо воспользоваться случаем.

Ханнес вырос в Стура Брота — престижном коттеджном поселке в окрестностях Лерума к востоку от Гётеборга. Его мать была зубным врачом, отец — «театральным человеком»: актером, драматургом, режиссером и со временем директором театра, сначала городского театра города Буроса, а потом «Театра-ателье» в Гётеборге. Семья держала прислугу.

Некоторое время на чердаке у семейства проживал молодой Пер Оскарссон, разгуливая в фетровых туфлях и черном берете. В выходные за столом собирались актеры и деятели культуры.

— В журналистском кругу почти неприлично иметь такое происхождение, — говорит Ханнес. — У меня же очень мало было желания взять реванш и все такое. Сам я, если честно, видел в этом сплошные плюсы.

Ханнес Ростам плохо вписывался в группу. Он вспоминает, что мог остаться на улице во время продленки, когда все уже зашли внутрь, — он был настолько занят своими мыслями, что не слышал звонка. Авторитеты также были его проблемой — он терпеть не мог, когда ему указывали, как поступать, и сам не любил поучать других.

По окончании общеобразовательной школы Ростам поступил в Экспериментальную гимназию в центре Гётеборга. Школа была знаменитой современной лабораторией в духе педагогики 70-х, где учащиеся все, что можно, определяли сами, а учителя выступали в роли советчиков. После трех месяцев Ханнес ушел оттуда.

— Убежден, что Экспериментальная гимназия была хороша для сильных индивидуалистов, не страдающих никакими проблемами. Мне это не подходило.

Вместо этого Ханнес сидел дома в Леруме, играя на электробас-гитаре. Он слушал «Битлз», «Роллинг Стоунз» и Боба Дилана. Брал уроки контрабаса и фортепиано. Иногда подменял басиста в группе старшего брата, исполнявшего чужие шлягеры.

Попытка учебы на музыкальном отделении Хвитфельдтской гимназии также прервалась, едва начавшись, и в шестнадцать лет он попал в гости к старику, у которого «был телескоп и который исследовал собственную сперму». Старик объяснил ему красоту Коммунистического манифеста.

— Это было круто, — вспоминает Ханнес. — В нем содержались решения всех мировых проблем. Когда я рассказал об этом отцу, он произнес пламенную речь в защиту западной демократии. Не могу сказать, чтобы она произвела на меня сильное впечатление, но тогдашние слова отца я носил с собой всю жизнь.

Получив работу в музыкальном магазине в Вайделе, Ханнес переехал в крошечную холостяцкую квартирку в Хаге. Туалет, расположенный на лестнице, он делил с алкашом, который «жил на одной водке».

Бас-гитара марки «Риккенбаккер», с широким кожаным ремнем, сделанным на заказ, украшенным цветами, символом инь-янь и обязательным пацифистским символом, занимала все больше места в жизни Ханнеса Ростама. Он бросил работу в магазине и перебивался случайными заработками в психиатрических больницах в Хисингене. В другие дни он ходил на биржу труда, которая давала направление на краткосрочную работу в порту.

— Молодость моя прошла совершенно безалаберно, — признается Ростам. — Настолько безалаберно, что мне даже не очень хочется о ней распространяться.

— Ханнес Ростам в семидесятые? — усмехнулся его друг и коллега-музыкант Улле Никлассон. — У меня перед глазами сразу встает картина: Ханс бредет по Хаге, пьяный в дрезину, с гитарой на животе. Можно было зайти к нему в гости, а он даже не замечал твоего появления, настолько был занят игрой на своем басе. Постоянное маниакальное бренчание — играть, играть, играть. Вот таким я представляю себе Ханнеса.

В 1975 году молодой басист был принят в «Блокюлла» — симфоническую рок-группу, которая должна была записать свою дебютную пластинку для фирмы грамзаписи Берта Карлссона «Марианн» на старой студии группы «Spotnicks» «Речь и звук».

Когда «Блокюлла» распался, Ханнес присоединился к группе «Text&Musik», выпускавшей свои пластинки в оплоте движения progg[48] студии «Nacksving». По сравнению с другими группами, работавшими со студией «Nacksving», такими как «Мутвинд», «Националтеатерн» и «Нюннинген», «Text&Musik» воспринимались с легким пренебрежением, как «белые шапочки», то есть студенты, а не настоящие рабочие. Вместо того чтобы играть обычный рок, они примешивали к нему африканские и латинские ритмы и к тому же увлекались джазом.

Группа также распалась, и, повыступав в различных группах и проектах, Ханнес попал в компанию, которая позднее назвала себя Globetroters. С 1980 года она стала группой Бьерна Афселиуса.

С Бьерном Афселиусом он ездил на гастроли по всей стране, а также в Норвегию, Данию и даже в Восточную Германию.

— Разумеется, это непростительно, — говорит Ханнес. — Мне было двадцать семь лет, я мог бы уже все это оставить. Помню, какое впечатление на меня произвела тамошняя жизнь, — она была даже хуже, чем мы себе представляли. Апатия. Дефицит товаров. Дефицит цвета — они были даже не в состоянии покрасить свои дома.

Ханнес ездил в турне в течение всех 80-х, под конец — со знаменитым исполнителем блюза Роффе Викстрёмом. Находясь в разъездах по 280 дней в году, он почувствовал, что стал уставать от такой жизни. Потом он встретил Лену — и в один прекрасный день выяснилось, что она беременна.

Будучи музыкантом, Ханнес часто был свободен днем и обожал слушать «Р1». Курс гимназии он окончил в вечерней школе, радио стало его университетом. Поскольку его всегда интересовали общественные вопросы, он решил, что станет радиожурналистом.

В 1991 году он подал заявку на отделение журналистики Высшей народной школы Скюруп и был принят, став самым старшим студентом в группе. Маленькая семья переехала в сельский домик, снятый поблизости.

Наиболее нашумевшей телепрограммой того года была только что созданная программа «Стриптиз», посвященная журналистским расследованиям. Однажды в школу приехал звездный репортер этой программы Янне Юсефссон.

— Ханнеса я помню еще студентом в Скюрупе, — говорит Янне. — Самое забавное, что учителя пытались предупредить меня: «Если послать его осветить ДТП, то остальные уже успеют вернуться домой и написать статью, а он все еще будет сидеть на месте происшествия, изучая какую-нибудь гайку». Они были правы — и вместе с тем капитально ошибались. Потому что в нашей работе детали — это все.

Преподаватель техники репортажа Ильва Флореман:

— У Ханнеса была экстремальная тяга во всем доискаться до истины. Помню, до него дошел слух о площади Мёллевонгсторгет в Мальмё — дескать, существовал указ, что всем торговцам разрешается стоять там бесплатно. Он начал изучать этот вопрос, но ничего не нашел. Но он продолжал работать и добрался до девятнадцатого века. Для многих это оставалось пустыми россказнями, и они вполне довольствовались этим — ему же обязательно нужно было найти точный ответ.

Когда до окончания учебы оставался месяц, у Ханнеса случился рецидив музыкальной болезни, и он снова отправился на гастроли с Бьерном Афселиусом. После года беспрерывных турне он вдруг осознал, что музыкальная жизнь никак не сочетается с семейной. Читая шведскую газету в Тронхейме, он обнаружил объявление о вакансии музыкального консультанта в местной администрации Йончепинга, послал туда резюме и получил это место.

Тут Ханнеса Ростама охватила паника: неужели он мечтал стать бюрократом от культуры?

Он попросил два дня на раздумья, в своем родном Гётеборге встретился с двумя журналистами — единственными, кого он знал, — и попросил совета. Один из них был Ниссе Ханссон, который однажды упомянул Ханнеса в музыкальной рецензии и который к тому времени возглавлял группу журналистских расследований в газете «Гётеборгс Постен», второй — Янне Юсефссон.

Ниссе Ханссон посоветовал ему бросить мечту о журналистике: если в тридцать семь лет на твоем счету еще нет ни одной публикации, то затея безнадежна. Янне Юсефссона на месте не оказалось, и Ханнесу пришлось довольствоваться беседой с его энергичным коллегой Лассе Винклером — бывшим левым радикалом, поклонником Боба Дилана, который сам поменял профессиональную стезю в середине жизни. «У тебя есть все, что нужно, — сказал Винклер. — Давай, жми!»

Свою первую статью Ханнес Ростам продал уже на следующий день — это был фельетон о диалектальных рифмах для газеты «Наш Гётеборг». Затем он написал статью о динозаврах для «Халландс Постен». Шедеврами эти статьи не являлись, но теперь у него были публикации. Он мог называть себя журналистом.

Первое расследование — о том, как подделывались показания одометра на старых машинах, — началось с идеи, которую подал ему один из учителей Скюрупа. Принцип был прост: при покупке подержанного автомобиля легко узнать имена трех последних владельцев и показания одометра при смене владельца. Если же вы хотели отследить историю машины ранее, вам нужно было заказывать проверку по базе и распечатку в дорожном управлении. На практике это означало, что все довольствовались сведениями о трех владельцах. Некоторые продавцы пользовались данным обстоятельством, скручивая показания одометра и затем совершая несколько фиктивных продаж машины.

Ханнес взял под контроль большой автомобильный салон в квартале Сёдермальм в Стокгольме и принес в редакцию «Стриптиза» три случая — а его попросили накопать еще двадцать. Проработав над этим делом около полугода, Ханнес остался настолько доволен проделанной работой, что передал собранные материалы репортеру Юхану Бронстаду.

Со смешанным чувством ужаса и восхищения он держался на заднем плане, когда Бронстад ввалился в автосалон с оператором «Стриптиза» и звукооператором. Все было подготовлено заранее — Юхан Бронстад спрашивал по поводу машины, у которой, как выяснил Ханнес, пробег был во много раз больше, чем показывал одометр. Как только продавец излагал свою ложь, Бронстад вынимал из кармана пиджака документы, доказывающие истину.

— Это было очень сурово, — вспоминает Ханнес. — Перед тем, как мы вошли в автосалон, я сказал Юхану: «Не понимаю, как ты можешь». Он указал на внутренний карман пиджака: «У меня ведь все бумаги здесь». Он не понял моего вопроса.

В течение года Ханнес Ростам получил постоянную работу на шведском телевидении. Они с Юханом Бронстадом продолжали работать вместе: разоблачили подделки в такси, несправедливые дотации ЕЭС в сельском хозяйстве, грязные делишки политиков в Гётеборге и странности в шведской политике в отношении оружия — любимая тема, к которой они неоднократно возвращались.

В 1996 году они делали программу о сокрытии доходов от уплаты налогов; для этого требовалось, чтобы Ханнес Ростам сделал съемки скрытой камерой в адвокатском бюро на Стюреплан. Тогдашние съемки скрытой камерой делались при помощи больших камер VHS, спрятанных в спортивную сумку. Ханнес счел, что это слишком рискованно, и раздобыл в Лондоне настоящее шпионское снаряжение. Камера выглядела как футляр для очков, ее можно было положить в нагрудный карман. Единственной проблемой являлись объемистые аккумуляторы, которые приходилось носить на поясе, — «так что ты выглядел, как горбун или смертник, обвязанный бомбами».

После программы позвонил Янне Юсефссон. Он хотел установить шпионскую камеру на сомалийца, который остановил его в парке Брюннспаркен в Гётеборге и рассказал странную историю о сотруднике биржи труда, договаривавшемся об оплате «черным налом» и снабжавшем неразборчивых в средствах предпринимателей бесплатной рабочей силой. Ханнес взялся за этот случай, и вскоре история сомалийца Абди выросла в масштабах и охватила все решения, принятые биржей труда «Новые иммигранты» в Гётеборге.

— Это типичный пример единства и борьбы противоположностей, — улыбается Янне Юсефссон. — Я хотел рассказать историю Абди, а Ханнес мечтал проверить все биржи труда по всей Швеции. «Какого черта, Ханнес, ты просто исследователь, а не журналист», — сказал я ему. Но в одной упряжке мы вдвоем могли создать нечто стоящее.

Программа заставила многих задуматься, и прочие шведские СМИ накинулись на систему «адаптации на рабочем месте». В тот год тандему Юсефссон — Ростам вручили премию ассоциации журналистских расследований «Золотая лопата».

— Затем было состояние типа: «И что теперь? Чем займемся на этот раз?» — говорит Ханнес.

Следующей стала история о наркомане Осмо Валло, который умер во время полицейского задержания на глазах у двенадцати свидетелей. Об этом случае первой рассказала Ингалиль Лёфгрен в «Гётеборгс Постен». Однако вопрос о причине смерти оставался открытым.

— Человек умирает в тот момент, когда стокилограммовый полицейский наступает ему на спину, — говорит Ханнес Ростам. — Кажется, это не совсем случайное совпадение?

Янне Юсефссон обошел половину города Карлстада, побеседовал со свидетелями, взял интервью у матери Осмо Валло и убедил одного из двух полицейских дать интервью. Между тем все следователи и эксперты в один голос утверждали: в крови Осмо Валло был алкоголь, он пал жертвой так называемого «exciterat delirium». Иными словами, он умер от перевозбуждения, возможно связанного с задержанием, но главной причиной смерти стали злоупотребление алкоголем и общее плохое состояние.

И сдвинуть вопрос с мертвой точки оказалось нелегкой задачей.

— Они и не подозревали, что со мной был одержимый по имени Ханнес Ростам, — говорит Янне Юсефссон, — который сел и прочел двадцать медицинских книг и диссертаций. И потом позвонил мне среди ночи: «Янне, они дурят нас, как фокусники в цирке! Exciterat delirium — это миф!»

Со временем — благодаря «опутавшей весь мир компьютерной сети» — Ханнес связался с экспертом Майклом Баденом в Нью-Йорке, отвечавшим за расследование 20 000 случаев полицейского задержания. Он также отбросил версию об exciterat delirium.

Ростам заявил:

— Управление судебно-медицинской экспертизы послало двух человек, один из которых отвечал за контроль качества, и они заявили: «Во всем этом нет ничего странного. Такое случается на каждом шагу». Оба проработали в своей области более тридцати лет и хотели сказать, что exciterat delirium — общепризнанное понятие. Либо они были недостаточно сведущими, либо решили рискнуть и солгали.

Когда один из судмедэкспертов выложил список литературы, Ханнес пробежал его глазами и ответил:

— Я читал все эти источники. В них говорится прямо противоположное тому, что утверждаете вы.

Тогда управление судебно-медицинской экспертизы сослалось на собственный список шведских случаев, где люди, находившиеся в закрытых учреждениях, умерли от exciterat delirium.

— Я изучил все восемнадцать случаев, — говорит Ханнес. — В том, что касалось здоровья и степени опьянения этих людей, никакой закономерности не просматривалось: некоторые были молодые, другие пожилые, были среди них и женщины, и мужчины, некоторые находились в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, некоторые были совершенно трезвые. Единственное, что объединяло все эти случаи, — что под конец на всех них навалился полицейский или санитар и что они лежали на животе. То есть именно то, чего можно было ожидать, прочтя все медицинские статьи по данному поводу. Знания об этом существовали, но за пределами Швеции.

— Он мог позвонить мне в три тридцать утра, — рассказывает Янне Юсефссон. — «Повреждение семьдесят три у Осмо Валло — с ним что-то не так. Проверь протокол вскрытия!» Я говорил ему: «Проклятье, Ханнес, ты поджигаешь порох с обоих концов». Он отдается делу совершенно маниакально. И в этом его сила.

В 1998 году Янне Юсефссон и Ханнес Ростам были удостоены Большой журналистской премии за свои семь телепрограмм об Осмо Валло. В том же году Ханнес снова получил «Золотую лопату», так как они с Юханом Бронстадом наконец-то дошли до логического конца в вопросе об оружии. Сопоставив два самых секретных реестра Швеции, реестр владельцев лицензий на огнестрельное оружие и реестр тех, кто находится на лечении у психиатра, они показали, что ничто не мешает настоящим сумасшедшим владеть огнестрельным оружием.

Затем у Ханнеса Ростама наступило состояние выгорания. Врач телевидения хотел посадить его на больничный, но Ханнес выбрал «трудотерапию» и сделал серию из трех часовых документальных фильмов о шведской музыкальной индустрии, от «Рок-Рэгги» до «Робин».

В 2000 году Ханнес Ростам воссоединился с Янне Юсефссоном и оператором Бенгтоном Йегерскугом, который снимал и программы об Осмо Валло. Трио отправилось в головокружительную поездку на машине: начав в Сконе, они добрались оттуда до Литвы, далее проехали Чехию, Венгрию, Словению и Албанию и в конце концов оказались в Италии. Отправной точкой для двух документальных фильмов «Траффикинг I» и «Траффикинг II» стало самоубийство шестнадцатилетней секс-рабыни Дангуле Расалайте, бросившейся с моста в Мальмё. Юсефссон и Ростам сели на хвост виновникам этой трагедии, разыскали в Прибалтике родственников погибшей и направились по горячим следам на юг Европы.

Когда Янне Юсефссон рассказывает о своих впечатлениях от Чехии, среди малолетних проституток, вооруженного мачете сутенера и брошенных грудных детей, голос на мгновение изменяет ему.

— Некоторые вещи, которые мы там делали, были попросту опасны для жизни, — рассказывает Ростам. — Как в тот раз, когда я и сотрудница шведского посольства в Будапеште отправились в один из пригородов, чтобы купить девочек «для нашего шведского борделя». Кто знает, что могла вытворить мафия, если бы разоблачила нас? Или когда мы затесались в ряды торговцев людьми в Албании. Там мы легко могли просто пропасть без вести.

После таких крупномасштабных приключений обычные журналистские расследования дома в Швеции выглядели как-то мелко и нелепо.

И тут прямо у них перед носом произошло самое драматичное событие десятилетия: встреча в верхах в Гётеборге вылилась в уличные беспорядки и массовые аресты.

Задним числом активист Ханнес Вестберг, получивший огнестрельную рану, осторожно дал согласие на интервью. Все шведские СМИ хотели поговорить с ним, так что оказаться первым было колоссальной удачей для программы «Миссия: Расследование» — новой передачи шведского телевидения, создаваемой объединенной редакцией из Мальмё, Лулео и Стокгольма.

— Я очень четко представлял себе две вещи, — говорит Ханнес Ростам. — Во-первых, сама тема была полна противоречий. Во-вторых, требовалось время, чтобы сделать это как положено. Здесь ошибка была смерти подобна. В данном случае охватить всю последовательность событий… это была колоссальная проверка.

Янне Юсефссон получил согласие от Ханнеса Вестберга, но в то же время редакция узнала, что журналист одного радикального журнала готовит статью.

— В такой ситуации Янне остановить невозможно, — говорит Ханнес. — Внезапно было принято решение, что передача будет сделана за восемь дней. В результате я заявил: «Янне, журналистика — это пропасть между мной и тобой. Какая разница, кто будет первым? Важно то, что, когда мы опубликуем, все должно быть корректно».

В ту неделю Ханнес Ростам работал 130 часов. Он носился по всей стране, собирая сведения и разыскивая видеозаписи — от любительских до сделанных независимыми группами, — ища ответы на вопросы: сколько выстрелов прозвучало на площади Васаплатсен? В какой момент? Кто стрелял? Когда приближался час выхода в эфир, Ханнес лежал на полу в режиссерской и начисто сорванным голосом давал инструкции монтажеру.

— Это было полное безумие! Мы публиковали такое, во что зрители не могли поверить. Да мы и сами никогда бы в это не поверили, будь у нас время разобраться в сути вещей. Пригласив в программу Ханнеса Вестберга, мы рисковали быть обвиненными в пристрастности, и не без оснований. Что он просто шел на вечеринку, чтобы потанцевать, — кто мог в это поверить? Первый репортаж получился плохо. И это ужасно навредило нашей репутации. На следующее утро на нас ополчились в своих передовицах все утренние газеты, заголовок в «Дагенс Нюхетер» звучал: «Миссия: Искажение». Нас высекли, как мальчишек.

— И все же я горжусь тем, что мы сделали, — возражает Янне Юсефссон. — Мы поставили на карту все. Первая программа была сыровата, но публикация должна быть своевременной. Если бы мы ждали четыре-пять месяцев, как хотел Ханнес, новость уже была бы всеми забыта. Теперь о нас говорили все — и не следует забывать, что многие впервые произносили название программы «Миссия: Расследование».

— Это было начало конца нашему сотрудничеству с Янне, — говорит Ханнес. — В том, что касается интервью-«конфронтаций», ему в Швеции нет равных. Однако ему нужен напарник, который в состоянии перелопатить большие объемы материала, обосновать историю и, собственно, немного притормозить его.

Ханнес Ростам продолжал собирать видеозаписи, и осенью, когда прозвучали приговоры участникам беспорядков, они с Янне выступили с сенсационным заявлением: прокурор подделал видеофильм, являвшийся доказательством. Небо, потемневшее от града камней, было вмонтировано в том месте, где никакие камни не бросались, угрожающие скандирования записаны отдельно и наложены на звуковую дорожку и так далее.

Однако Ханнес Ростам остался недоволен. Моменты выстрелов не совпадали. Он собрал записи всех полицейских сообщений по рации с указанием времени, собрал видео, снятые полицией, новые любительские съемки. Карл Ларссон, внештатный журналист, делавший съемки для программы «Актуальные новости», обладал длинной видеозаписью, которая прерывалась как раз перед выстрелами в Ханнеса Вестберга.

— Я надеялся, что существует совсем маленький, крошечный шанс, — вдруг он не сразу выключил камеру, — делится Ханнес Ростам. — Так что я разыскал его на Карибах, где он снимал виллу «Медуза» или что-то в этом духе. Я спросил, все ли материалы он сдал, — он ответил, что, скорее всего, да, но кассеты хранятся на чердаке у него дома в Норрчёпинге, в ящике с надписью «Важное». Мне удалось уговорить его папу отнести записи в редакцию шведского телевидения в Норрчёпинге — и вот оно! В кадре ничего интересного не было, но запись продолжалась, и слышны были как предупредительный выстрел полиции, так и выстрел, которым был ранен Ханнес Вестберг. Оказалось, что между ними интервал длиной в целую минуту! Исключительно важная деталь. Когда переходишь границу таким образом и это дает результат… должен признать, что я … я был в эйфории.

Третий и последний фильм программы «Миссия: Расследование» о волнениях в Гётеборге, содержавший окончательную версию произошедшего, вышел в свет ровно через год после встречи в верхах. В принципе, это уже было единоличное творение Ханнеса Ростама — Янне Юсефссон вошел в студию и прочел готовые реплики.

— Ханнес добыл потрясающие вещи, — сообщает Янне. — Если посмотреть на все расследование событий в Гётеборге, можно сказать, что мы отлично поработали. И нам удалось повернуть общественное мнение.

То, что последовало затем, — неприглядная история, о которой ее участники предпочитают не упоминать. Существуют разные мнения по поводу того, что именно произошло, но все единодушны в том, что это грустно и нелепо.

В 2003 году Ханнес Ростам был назначен главным редактором программы «Миссия: Расследование». По словам Ханнеса, Янне оказалось трудно перенести, что его бывший ученик и ресечер вдруг сделался его начальником. По словам Янне, Ханнес страдал неизлечимой завистью с тех пор, как они работали вместе и все внимание доставалось Янне. В основе всего лежал старый конфликт между «исследователем Ханнесом и скандальным телеведущим Янне». Как бы там ни было, очень скоро образовался «треугольник» с участием Ханнеса, Янне и его нового напарника Ларса-Йорана Свенссона.

Случайно сталкиваясь в коридоре редакции, они не здоровались. Ханнес воспринимал дело так, будто остальные замолкали, когда он входил в комнату. Иногда напряжение прорывалось, и два самых именитых журналиста Швеции начинали орать друг на друга. Чаще же оба вели себя с молчаливым презрением. Вновь пришедшие сотрудники редакции пребывали в недоумении.

— Тут нас обоих заклинило, и… нашла коса на камень, — поясняет Янне. — Он человек с тяжелым характером. Я человек с тяжелым характером. Конфликт был неизбежен.

Ханнес Ростам оставил пост главного редактора и стал репортером. Своему начальнику он выставил одно условие: чтобы ему никогда ни в какой связи не приходилось иметь дело с Янне Юсефссоном.

Когда должна была выйти в эфир его первая программа — документальный фильм об изобретателе Хокане Лансе, — начальник уже сменился, и вдруг Янне поручили представлять фильм в эфире. Ханнес Ростам вышел из себя и потребовал другого телеведущего.

Все это закончилось тем, что Ханнес Ростам обзавелся собственным офисом за пределами телецентра и покинул редакцию передачи «Миссия: Расследование», чтобы начать работать в программе «Документ».

— Мы так много вместе пережили, так много хорошего вместе сделали — жаль, что все закончилось именно так, — говорит Ханнес.

Пытаясь найти хоть какую-то логику в своем гневе, он проводит параллели с опытом выступления в рок-группах:

— Профессиональные отношения могут быть очень интенсивными и динамичными, но их срок ограничен. Находишь новую комбинацию, которая тебя вдохновляет, вы так здорово дополняете друг друга буквально во всем. Но годы идут, и вдруг выясняется: то, что ты делаешь за пределами группы, куда лучше. И тогда эти отношения перестают быть плодотворным.

Одно успел Ханнес Ростам на посту главного редактора: разобраться с горой писем высотой в полтора метра, которая скопилась в редакции. Письма зрителей, которые обращаются в программу «Миссия: Расследование» в надежде получить ответ. Известный своим методическим подходом ко всему, Ханнес написал девять стандартных ответов, к которым отвечающий мог добавить свои размышления, и разделил письма между сотрудниками, дав каждому по стопке.

Одно письмо было от Бу Ларссона из тюрьмы Норртелье — он утверждал, что невинно осужден за инцест. Обвинения, выдвинутые против Ларссона, звучали совершенно нелепо, но после того, как дело обсудили на собрании, его ждала та же судьба, что и прочие дела по инцесту, попадающие в шведские редакции: «Спасибо за ваше письмо в „Миссию: Расследование“. Мы прочли, обсудили и решили, что в настоящее время нецелесообразно делать об этом репортаж». Ханнес уже подписал ответ, когда ему пришло в голову еще раз перечитать послание. Если хотя бы некоторые детали в письме соответствуют действительности, то это уже что-то.

Ни слова не сказав коллегам, он написал новый ответ. Вскоре после этого Ростам в свое свободное время отправился в Норртелье, чтобы встретиться с Бу Ларссоном.

— Мне показалось интересным, что речь идет о таком огромном количестве случаев сексуального принуждения за такое короткое время. Возникла мысль, что наверняка можно точно установить, что же произошло. Уже на этом этапе могло выясниться, что все это неправда — или не все правда.

С помощью той же методики, которую он использовал, составляя хронологию волнений в Гётеборге, Ростам начал разыскивать свидетелей и складывать пазл из кусочков. Что делал днем отец? Что делала днем дочь? Складывалась ли история? Подтверждалась ли неоспоримыми фактами?

Нет, не складывалась, не подтверждалась. Поскольку ответ был очевиден, Ханнес понял, что обнаружил большой правовой скандал. Свидетельские показания девочки, как стало известно, были вызваны к жизни фальшивым психотерапевтом, видимо безумно интересующимся сексуальным насилием. В который уже раз шведское правосудие оказалось в хвосте прогресса: такого рода спровоцированные терапией признания в большинстве стран уже не принимались, и имелось большое количество широко освещавшихся дел по пересмотру судебного решения. Самый знаменитый в мире исследователь памяти, американка Элизабет Лофтус, отвергла всю идею о вытесненных воспоминаниях, обозвав ее полной ерундой.

— Едва зазвучала музыкальная заставка после эфира первой программы, мне позвонил Лейф Г. В. Перссон, который посмотрел передачу и счел ее чертовски интересной. Он и подал мне идею по поводу расследования убийства в Экшё.

Расследование занималось новыми, еще более дикими обвинениями из уст дочери Бу Ларссона, где сплетались воедино сатанизм, пытки, изнасилования и убийства детей. Полиция тщательно изучила обвинения и выяснила, что вся история — пересказ фабулы романа, которым снабдил девочку все тот же психотерапевт. Те обвинения, по которым Бу Ларссон был ранее осужден, также фигурировали в книге. Но об этом не сообщили ни ему, ни его адвокату, ни верховному суду, который продлил срок тюремного заключения.

Ханнес Ростам сделал в общей сложности пять документальных фильмов о «деле Ульфа», как история называлась поначалу из соображений анонимности. Бу Ларссон был оправдан, освобожден от всех обвинений и получил многомиллионную компенсацию, а Ханнес Ростам получил Большую журналистскую премию и целый ряд международных премий в области телевидения.

А затем поезд покатился дальше: однажды ему позвонил неизвестный мужчина и попросил исследовать волну поджогов в Фалуне в 1970-е. Неизвестный утверждал, что в них виновен он, хотя за эти преступления осуждены восемь других людей.

Ханнес нашел в Фалуне решения суда. Выяснилось, что все осужденные признались. Поначалу Ханнес Ростам почувствовал себя обманутым. Потом осознал, что ему подбросили принципиально не менее интересный случай, чем дело Бу Ларссона, — там речь шла о ложных свидетельских показаниях, здесь — о ложных признаниях.

Здесь также отсутствовали известные шведские прецеденты, что само по себе странно. Знаменитой американской организации «Innoncence Project»[49] при помощи анализов ДНК удалось освободить 282 человека, которым грозил смертный приговор, что показало: двадцать пять процентов невинно осужденных признались в совершении преступления.

Документальный фильм Ханнеса «Почему они признались?» был по своему тону мягче, чем фильм о Бу Ларссоне. На все давным-давно вышел срок давности, некого было освобождать из тюрьмы, и осталась лишь загадка, на которую автор фильма пытался найти ответ вместе с осужденными подростками и полицейскими, вызвавшими ложные признания своими допросами. Фильм заканчивался голосом Ханнеса Ростама за кадром: «Я невольно задаюсь вопросом: как много еще людей, взявших на себя вину за преступления, которых они не совершали?»

В Сэтерской психиатрической клинике, в четырех милях к югу от Фалуна, один из пациентов, находящихся на принудительном лечении, с большим интересом смотрел эту программу.

— Разумеется, из-за само́й темы, — говорит Стюре Бергваль. — Но еще и из-за его тона. Он не иронизировал ни над пострадавшими, ни над следователями, ни над другими.

«Самый ужасный серийный убийца Швеции» к тому моменту прожил в добровольной изоляции семь лет — с того момента, как Лейф Г. В. Перссон в 2001 году назвал его мифоманом и поставил под сомнение решения судов об убийствах.

— Я подумал, — признается Бергваль, — что если в этой жизни я еще хоть слово скажу журналисту, то только Ханнесу Ростаму.

Когда две недели спустя Ханнес Ростам написал письмо Стюре Бергвалю, он надеялся сделать интересный документальный фильм о горячих общественных дебатах по поводу дела Томаса Квика. На эту тему его навел репортер криминальной хроники газеты «Дала-Демократен» Губб Ян Стигссон, снабдивший Ханнеса старыми вырезками из газет еще в процессе работы над фильмом о пиромане.

Стигссон подарил также Ханнесу свой архив, охватывающий триста статей о деле Квика. Как ярый защитник виновности Квика, он являлся важнейшей фигурой в той галерее образов, которую видел перед собой Ханнес, — а антиподами ему должны были выступить Ян Гийу и Лейф Г. В. Перссон.

Добиться чего-то в отношении главного вопроса казалось Ханнесу безнадежной задачей. Помимо Гийу и Перссона, не менее десятка именитых журналистов и экспертов заявляли о том, что Квик — мифоман, но пробить брешь в решениях суда им не удалось. Правоохранительная система уже рассмотрела несколько ходатайств и отказала в их удовлетворении. В 2006 году канцлер юстиции Йоран Ламберц проверил дело по заявлению родителей двух жертв и адвоката Пелле Свенссона и пришел к выводу: «Приговоры суда, оглашенные Томасу Квику, в главном очень хорошо написаны и проработаны. […] В двух случаях количество фактов, подтверждающих признание подсудимого, очень велико. Таким образом, дело обстоит не так, как утверждалось некоторыми, — что члены суда поверили в признания Томаса Квика, поскольку несколько психологов заявили о достоверности его слов. Доказательства были куда серьезнее».

Весной 2008 года Стюре Бергваль пригласил Ханнеса Ростама на встречу в Сэтерскую больницу. Во время первой встречи Стюре Бергваль придерживался своей истории, но не возражал, чтобы Ханнес изучил его дело поближе. Тот же сценарий повторился и на второй встрече.

Как обычно, Ханнес не смог удержаться и методично перепахал и рассортировал все материалы предварительного следствия объемом около 50 000 страниц, а также изучил многочасовые записи следственных экспериментов и выездов на место преступления. Некоторые из них трудно было понять: Бергваль явно находился в состоянии наркотического опьянения и потери ориентации, вел полицейских то туда, то сюда без всякой логики.

— Невозможно было смотреть запись следственного эксперимента по делу о Терезе Йоханнесен и не понять, что происходит, — говорит Ханнес. — Это была дешевая, низкопробная театральная постановка.

Приехав в Сэтер в третий раз, Ханнес изложил Стюре свои выводы.

— Решающим, совершенно решающим фактором для меня явилось то, что он увидел все это, связанное с бензодиазепинами, — делится Стюре Бергваль. — Он видел меня и видел наркоманов. В каком-то смысле это и был главный узел.

Ханнес Ростам:

— Стюре сказал: «А если дело обстоит так, что я не совершал всех этих убийств, в которых признался, — что мне тогда делать?» И я ответил: «Если это так, то тебе сейчас выпал уникальный шанс».

Ханнес остановился в отеле поблизости. Он был полон энергии, но волновался, чем там занимается Стюре в своих четырех стенах.

— Без двух минут шесть зазвонил телефон в кабинке [в отделении], — рассказывает Стюре Бергваль. — И Ханнес говорит мне: «Послушай, кстати, по поводу твоего ответа. Может быть, встретимся завтра снова?» И пока я иду от телефонной кабинки в свою комнату — а путь довольно долгий, помню, что я сжал кулак и сказал самому себе: «Да!» Потому что дело решилось. Во всяком случае, такое у меня тогда было чувство.

Само собой, дело еще далеко не решилось.

Для того чтобы Томаса Квика в свое время осудили, помимо его признаний, требовались и другие доказательства — и то, что Стюре Бергваль взял назад свои признания, было бы лишено смысла, если бы Ханнес Ростам установил, что по крайней мере одно основание для приговора, приведенное судом, соответствует действительности.

Операционной системе в ноутбуке Ханнеса Ростама требуется всего девять секунд, чтобы рассчитать размер его архива по Квику. Затем на экране появляется статистика: папка вмещает 12,5 гигабайта информации — в общей сложности 5918 документов, рассортированных в 402 папки. Одна папка «Жертвы Томаса Квика» содержит 1588 документов.

Ханнес прочел все материалы следствия два раза. Некоторые протоколы допросов он прочел пять раз, другие — десять и даже больше. Самой большой загадкой оказались утверждения суда, что Квик знал подробности, которые могли быть известны только исполнителю преступления.

— Никто другой, кроме Ханнеса, не смог бы это осуществить, — говорит Стюре Бергваль. — Материалы столь объемные, запутанные, в них было столько слоев… Мне кажется, тут нужен определенный склад характера. Тут нельзя немного поскоблить на поверхности — приходилось забираться в дебри. А Ханнес — человек колоссально тщательный и основательный. В первые два года мы общались по телефону в общей сложности полторы тысячи часов. Мы разговаривали буквально каждый день, иногда по два часа.

Ханнес Ростам:

— Другие критики облегчили себе задачу, потому что оставались вопросы, на которые следовало дать ответ. А поиск ответов требовал массы времени. Расположить все убийства в хронологическом порядке, четко отметить, что Квику было известно и что не было известно в разные моменты времени, — это заняло кучу времени и требовало, чтобы я знал материал как свои пять пальцев, чуть ли не наизусть.

В конце концов Ханнес обнаружил повторяющийся стереотип во всех делах: почти все, что мог сообщить Квик, он либо вычитал в газетах, либо узнал от своего психотерапевта Биргитты Столе, мнемоэксперта Свена-Оке Кристианссона или следователя Сеппо Пенттинена. Остальное следователи получали, отсортировывая немногочисленные случайные совпадения среди огромного числа ошибочных сведений Квика. Отредактированные видеозаписи реконструкций и следственных экспериментов, которые на суде рисовали образ Квика как исполнителя преступлений, в несмонтированном виде говорили совершенно противоположное.

Важнейшими участниками мошенничества стали прокурор Кристер ван дер Кваст, который активно противодействовал всему, что вызывало сомнения в виновности Квика, а также адвокат Клаэс Боргстрём, который просто-напросто и не пытался защищать своего клиента.

Летом 2009 года, работая над последним документальным фильмом, Ханнес Ростам начал работу над книгой «Дело Томаса Квика. Как создать серийного убийцу». Затем работа застопорилась, и он уже почти решил бросить начатое, когда в прошлом году с ним связался литературный агент Никлас Соломонссон и рассказал, что такая книга — проект его мечты. У Ханнеса открылось второе дыхание, он взял отпуск за свой счет на шведском телевидении, чтобы целиком посвятить себя написанию книги.

Одновременно он почувствовал, что здоровье его ухудшается. Он ощущал усталость и апатию, но считал, что это последствия затянувшегося развода с женой Леной. В конце концов Ханнес обратился к врачам, жалуясь на потерю веса и сердцебиение. После рентгена брюшной полости он узнал, что у него метастазы в печени и что дело очень серьезное.

— Когда я получил известие, что у меня рак, то… — Он расставляет пальцы и разводит руками. — Я все сразу же забросил! Убрал со стола все бумаги. Я понял, что с этого момента будущее является полной неизвестностью.

Рукопись книги лежит, аккуратно подшитая в папку формата А4 на рабочем столе на его даче. На первой странице красуется цитата из «Доктора Гласа» Яльмара Сёдерберга: «Нам хочется, чтобы нас любили, или хотя бы почитали, хотя бы боялись, хотя бы поносили и презирали. Нам хочется внушать людям хоть какое-нибудь чувство. Душа содрогается пустоты и жаждет общения любою ценою».

Для Ханнеса Ростама это во многом объясняет трагедию Томаса Квика.

— Там сплетаются психология и юриспруденция — эти истории просто ошеломляют. Пытаешься понять, как устроен человек. Но если даже ты понял Квика и понял, почему он сознался, остается еще большая мистерия: Сеппо Пенттинен, Кристер ван дер Кваст, Клаэс Боргстрём, Биргитта Столе и Свен-Оке Кристианссон. Как они могли поддерживать весь этот цирк и разъезжать с Квиком, который под таким кайфом, что едва ворочает языком, иногда даже вообще не может говорить, однако в деталях помнит события пятнадцатилетней давности. Вот здесь уместно говорить о психологической загадке. Ведь все они — образованные люди.

Лейф Г. В. Перссон:

— Само полицейское расследование дела Квика стоило около ста миллионов. К этому следует добавить работу десяти-двадцати полицейских в Норвегии в течение восьми лет. Добавьте расходы на лечение, судебные издержки и гонорар Боргстрёма в пять миллионов — получается уже под двести миллионов. И что создано на эти деньги? Ну что ж, удалось оградить от правосудия кучку настоящих убийц и превознести мифомана. Что за идиоты заседают в наших судах? А действия Боргстрёма вообще не поддаются пониманию. Он не просто адвокат, он очень талантливый адвокат. Похоже, он натянул шапку на глаза до самого подбородка. Хотя, наверное, это был всего лишь легкий способ заработать деньги. Я сказал ему об этом в глаза, и с тех пор он со мной раззнакомился.

Когда Стюре Бергваль взял назад свои признания по телевидению, послышалось множество критических голосов оппонентов из других СМИ. Как ван дер Кваст, так и Боргстрём выразили убеждение, что журналистское расследование Ханнеса Ростама ничего не изменит.

Однако вскоре скептики стихли — по мере того, как одно за другим удовлетворялись ходатайства о пересмотре дела.

— Но сколько времени на это ушло! — говорит Ханнес. — В декабре будет три года с момента выхода первого документального фильма о Квике. То, что с него сняли один приговор, потом второй, а теперь удовлетворили ходатайство о пересмотре третьего, четвертого и пятого, — это не считается. Только когда не останется ни одного приговора — ноль, только тогда можно будет сказать, что дело сделано. Остается надеяться, что я доживу до этого дня. Было бы здорово.

Говорит о том же самом и Стюре Бергваль, в голосе его слышатся слезы, он начинает запинаться:

— Ханнес должен… быть здоров… когда наступит этот день. — Он всхлипывает в трубку. — Я это чувствую. Он справится с болезнью.

Сообщения медицины меняются день ото дня — то компьютерная томография показывает, что метастазы рассасываются, то врач начинает подозревать, что в организме у Ханнеса есть другие, не выявленные очаги болезни. Ханнес старается не кидаться из крайности в крайность:

— Есть люди с таким диагнозом, как у меня, которым жить осталось месяца три, а есть те, кто доживает до естественной смерти. Гадать не имеет смысла.

Как и многие другие пациенты, столкнувшиеся со шведской системой здравоохранения, он порой испытывает фрустрацию по поводу полного отсутствия личностного подхода: одно отделение никак не может узнать, что делает другое, и все это означает для пациента ожидание, ожидание, ожидание.

В следующую секунду он может разразиться восторженной речью по поводу почти безграничных ресурсов:

— В другие времена мне оставалось бы лишь лечь и ждать смерти. Сейчас же по пути туда успеваешь поучаствовать в очень интересных событиях. Мне собираются ввести какое-то ужасно эффективное вещество — очень любопытно. Это своего рода радиоактивный изотоп, у которого такой краткий период полураспада, что его должны доставлять от производителя в больницу в тот же день. Если сегодня вечером ты увидишь над Хисингенгом зеленоватое сияние — кто знает, возможно, это я?

В других ситуациях он бывает серьезен:

— Я был совершенно здоров пятьдесят шесть лет, и это неплохой результат. Я прожил хорошую жизнь — не всякий может о себе такое сказать. У меня трое детей, которых я люблю и которые любят меня. И еще я сделал две успешные карьеры. Так что мне грех жаловаться.

Однажды вечером в домике на дачном участке наступает момент подведения итогов. У Ханнеса болят ноги — «так бывает, когда не остается подкожного жира, смазывающего суставы», — и он кладет их на белый диванчик в гостиной.

Для многих людей, которых он затронул в своих программах, жизнь изменилась к лучшему: справедливость восстановлена для Стюре Бергваля, Бу Ларссона и невинно осужденных подростков из Фалуна. Мать Осмо Валло смогла похоронить своего сына.

Труднее найти конкретные последствия для виновников этих драматических событий.

Полицейские, начавшие пальбу в Гётеборге, полностью ушли от ответственности. Прокурор и следователи по делу Бу Ларссона остались на своих должностях. Никто из шарлатанов от управления судебно-медицинской экспертизы в деле Осмо Валло не получил ни малейшего замечания, и пока никто из сидящих на ответственных постах не высказывал мысли, что настало время перетрясти как Сэтерскую больницу, так и все дела с участием Кристера ван дер Кваста.

— У меня возник повод для размышлений, когда Ниссе Хассон ездил в Монте-Карло получать один из призов за программу «Дело Ульфа», — говорит Ханнес Ростам. — Испанский член жюри удивился: «Подумать только, что такое может произойти в стране, создавшей систему омбудсменов». Это заставило меня задуматься, в чем функция омбудсмена юстиции.

Вся суть должности омбудсмена юстиции состоит в том, что он призван защищать граждан от злоупотребления властью и произвола государственных органов. Кроме того, он имеет право возбуждать уголовное дело. Ханнес Ростам подчеркивает, что в «деле Ульфа» было допущено много преступных действий: фальсификация доказательств и сокрытие от суда фактов. Омбудсмен юстиции довольствовался формулировкой «подлежат резкой критике».

— И на этом все закончилось. Бу Ларссону выплатили несколько миллионов в качестве компенсации, но никто из замешанных в этом деле не понес никакого наказания. Шведская модель живет и побеждает: главной ценностью является согласие, а ответственности никто не требует. В особенности в высших эшелонах власти. Швеция — маленькая страна, и если держаться наверху иерархии, в первую очередь юридической, то круг профессионального общения очень узок. Одни и те же люди постоянно встречаются на семинарах и совещаниях. Тот, кто хоть как-то высовывается, рискует навредить самому себе.

— Задача омбудсмена юстиции — всего лишь отделаться от горячей картофелины, которая целый год будет лежать и остывать, прежде чем он выскажется так или иначе, когда все уже успеют забыть, о чем речь.

Ханнес Ростам особенно разочарован в Йоране Ламберце, который в принципе несет ту же ответственность, что и омбудсмен юстиции.

— Вот пример того, когда все, наоборот, может произойти слишком быстро, как в том случае, когда Пелле Свенссон подал канцлеру свое заявление по делу Томаса Квика. Это был подробный анализ хода следствия, с протоколами, решениями суда и видеокассетами, в общей сложности несколько десятков тысяч страниц. За шесть дней Ламберц закончил проверку, включая написание решения, где он к тому же похвалил Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста за «работу, проделанную на высоком профессиональном уровне». Это просто несерьезно. Кстати, для Ламберца Клаэс Боргстрём — не только пример для подражания, но и ближайший друг.

Ханнес Ростам считает, что интересно сравнить юридическое послесловие после волнений в Гётеборге с соответствующими последствиями волнений в связи со встречей в верхах в Генуе. В Италии двадцать пять полицейских разных званий предстали перед судом за грубые должностные нарушения. В Швеции уголовное дело было закрыто.

— Дело не в том, симпатизирую ли я тому, что сделал Ханнес Вестберг, — я ставлю под сомнение, как с чисто юридической точки зрения можно в здравом уме и трезвой памяти выстрелить человеку в живот. Обычный исход такого выстрела — смерть, он выжил буквально чудом. Стало быть, худосочного молодого человека, который совершенно один и у которого в руках ничего нет, можно запросто застрелить. Просто поразительно, как суд оценил ситуацию, ориентируясь лишь на описание, данное полицией. С их слов, «небо потемнело от летящих камней» и «нападающий не обращал внимания на предупредительные выстрелы». Никого не волновало, что в тот момент улица была почти безлюдной и прошла целая минута между предупредительным выстрелом и выстрелом, поразившим Ханнеса Вестберга.

Ханнес Ростам осознает, что будущее оправдание Стюре Бергваля также не приведет к конкретным последствиям для виновников, «за исключением вечной дурной славы». По должностным нарушениям уже вышел срок давности, а некоторые из ключевых лиц этой истории, тот же ван дер Кваст, уже на пенсии. Однако Ростам надеется, что история Квика станет водоразделом:

— В шведской правовой системе есть изрядная доля самодовольства — она иерархичная и средневековая, невосприимчивая для критики. Однако восемь приговоров за несовершенные убийства не отбросить в сторону со словами «shit happens».[50] Разные суды выносили решения по разным делам. Все это просто немыслимо в современном правовом обществе. Дело Томаса Квика имеет такие пропорции, что невозможно уйти от вопроса: какие дефекты сделали возможным такой поворот событий, что пациент, находящийся на принудительном лечении в психиатрической больнице, был осужден за восемь убийств? Мне кажется, это должно привести к созданию гражданской комиссии.

Он поправляет подушку, подоткнутую себе под спину:

— Остается надеяться, что в ней будут граждане не самого трусливого склада.

Маттиас Йоранссон

Из: Фильтр 22, опубликовано в сентябре 2011 года

Хронология жизни Стюре Бергваля — Томаса Квика

1969

Стюре осуществляет сексуальные посягательства в отношении четырех мальчиков

1970

Осужден на принудительное психиатрическое лечение, помещен в Сидшёнскую больницу

1971

Учится один год в Высшей народной школе Йоккмокка

1972

Возвращается в Сидшёнскую больницу

1973

Переведен в Сэтерскую больницу

Выписан с испытательным сроком

1974

Нанес ножевые раны мужчине в Упсале, снова помещен в Сэтер

1976

В Питео пропал Чарльз Зельмановиц

1977

Выписан из Сэтера

Смерть отца

1980

Исчезновение Юхана Асплунда

1981

Убийство Трине Йенсен

1982

Открыл табачный магазин вместе с братом Стеном-Уве

1983

Смерть матери

Начало отношений с «Патриком Улофссоном»

1984

Убийство близ Аккаяуре

1985

Убийство Грю Сторвик

1986

Закрытие магазина

Открыл новый киоск вместе с матерью Патрика Улофссона

1987

Получил права. Переехал в Фалун, затем в Грюксбу

1988

Убийство Йенона Леви

Исчезновение Терезы Йоханнесен

1989

Исчезновение двух сомалийских мальчиков из лагеря беженцев в Соло

1990

Переехал в Фалун

Совершил ограбление банка

1991

Осужден за разбой и грабеж. Помещен в Сэтер

Начал психотерапию с Челем Перссоном

1992

Планировал переезд в собственную квартиру

Сменил имя на «Томас Квик»

Выезжал с Челем Перссоном в Бусведьян

1994

Признался в убийстве Чарльза Зельмановица

Переведен на две недели в больницу Векшё

Биргитта Столе взяла на себя психотерапию в Сэтере

Первая встреча со Свеном-Оке Кристианссоном

Следственный эксперимент в Питео

Осужден за убийство Чарльза Зельмановица

Признался в убийстве близ Аккаяуре

Создание «комиссии Квика»

1995

Следственный эксперимент близ Аккаяуре

Следственный эксперимент в Мессауре

Поменял адвоката на Клаэса Боргстрёма

Признался в убийстве Леви

1996

Осужден за убийство близ Аккаяуре

Признался в убийстве Терезы Йоханнесен

Следственные эксперименты в Драммене, в лесах Эрьескуген и Линдесберге

Признался в убийстве Трине Йенсен

1997

Осужден за убийство Йенона Леви

Следственный эксперимент в лесах Эрьескуген для указания тайников

1998

Начало вражды из-за Квика

Осужден за убийство Терезы Йоханнесен

1999

Следственный эксперимент по убийству Трине Йенсен

2000

Осужден за убийство Трине Йенсен и Грю Сторвик

2001

Осужден за убийство Юхана Асплунда

Томас Квик взял тайм-аут

2002

Вернул себе имя Стюре Бергваль

Закончил психотерапию с Биргиттой Столе

2008

Впервые встретился с Ханнесом Ростамом

За дело взялся адвокат Томас Ульссон

Примечания

1

Фалун — город, административный центр лена Даларна, расположенного в центральной Швеции.

2

Мифоман — (взрослый) человек, страдающий патологической тягой к сочинению невероятных историй.

3

Джон Уэйн — американский актер, «король вестерна».

4

Карл Хамильтон — герой криминальных романов шведского писателя Яна Гийу.

5

Сундсвалль — город в Швеции в провинции Медельпад, порт на берегу Ботнического залива в 395 километрах к северу от Стокгольма.

6

«Дагенс Нюхетер» — крупнейшая шведская ежедневная утренняя газета, выходящая в Стокгольме.

7

«Свенска Дагбладет» — одна из крупнейших шведских газет.

8

Северный Калотт — расположенные севернее Северного полярного круга территории Норвегии, Финляндии и Швеции, а также российской Мурманской области.

9

Аккаяуре — одно из крупнейших водохранилищ Швеции, расположенное у подножия горы Акки.

10

Здесь и далее: шведская миля — 10 км.

11

Баллонник, или баллонный ключ, — ключ для гаек крепления колеса.

12

Стереотип поведения (лат.).

13

Авеста — город в Даларне, расположенный в 130 километрах к северо-западу от Стокгольма.

14

28 февраля 1986 года Улоф Пальме возвращался из театра с супругой и был убит на центральной улице Стокгольма неизвестным мужчиной, дважды выстрелившим из револьвера. Это убийство до сих пор не раскрыто и является одной из самых больших загадок современной Швеции.

15

В 1974 году в результате взрывов бомб в двух пивных барах, устроенных боевиками из Ирландской республиканской армии, погибли двадцать один человек, сто шестьдесят два получили тяжелые ранения. Вскоре британская полиция арестовала шестерых ирландцев, которые не имели никакого отношения к этому преступлению. Однако многочасовые допросы с пристрастием, жестокие избиения, лишение сна, воды и пищи, а также фабрикация «улик» сделали свое дело: не выдержав пыток и истязаний, арестованные признали себя виновными. Лишь в тюрьме, когда к этим жертвам британской Фемиды были допущены адвокаты, стало известно о «признаниях», выбитых под пытками.

16

В 1975 году в лондонских предместьях Гилфорд и Вулич прогремела серия взрывов, семь человек погибли, более ста получили ранения. Ответственность за преступления взяли на себя террористы из Ирландской республиканской армии. Полиция арестовала четверых молодых ирландцев, объявив их организаторами взрывов. Все четверо были приговорены к пожизненному заключению. Через 14 лет выяснилось, что дело «гилфордской четверки» было сфабриковано полицией: подозреваемые давали показания под давлением, улики оказались ложными, а доказательства их причастности к террористам — неубедительными. В 1989 году все обвинения были сняты и ирландцев отпустили на свободу. В 1991 году министерство юстиции выплатило каждому из невинно осужденных компенсацию в 500 тысяч фунтов.

17

Всемирно известные рок-группы, исполнявшие музыку в «тяжелом» стиле.

18

Норрланд — провинция в Швеции.

19

Запутанный, закрученный.

20

Слово «by» по-норвежски означает «город», а по-шведски — «деревня».

21

«Истина сделает вас свободными». — Ин. 8:32.

22

Шведский куратор — нечто среднее между психологом и социальным работником.

23

Теодор Роберт Банди (1946–1989) — американский серийный убийца, известный под прозвищем «нейлоновый убийца».

24

Джон Уэйн Гейси (1942–1994) — американский серийный убийца, известный под прозвищем «убийцаклоун».

25

Вальпургиева ночь отмечается в Швеции 30 апреля — среди прочего сжиганием больших костров.

26

Бихевиоризм — направление в психологии, буквально — «наука о поведении».

27

«Американский психопат» — роман Брета Истона Эллиса, 1991.

28

В оригинале так, но в те времена она именовалась «советской милицией».

29

Коучинг — разновидность консалтинга и тренинга.

30

Алис Миллер (1923–2010) — швейцарская психолог и писательница польского происхождения, известная своими работами о физическом, эмоциональном и сексуальном насилии по отношению к детям.

31

Квик — девичья фамилия матери Стюре Бергваля.

32

По шведским законам все официальные документы открыты и доступны любому гражданину.

33

Случай человека-волка — один из пяти основных клинических случаев Зигмунда Фрейда.

34

Пальт — шведское национальное блюдо, крупные картофельные клецки с начинкой из бекона.

35

«Morakniv» — торговый знак, такие ножи производились в городке Мура с конца ХIХ века.

36

«Группа Пальме» — отряд полицейских, расследовавших (безрезультатно) убийство премьер-министра Улофа Пальме.

37

«Ваттенфаль АБ» — государственная компания, поставщик электроэнергии и тепла.

38

Привет, малявка!

Это не сон!

Я посмотрел на тебя и обнаружил маленького плачущего ребенка — о, как мне это понравилось!

Я так рад, что ты называешь его Тони… Ты не можешь помнить его истинного имени, потому что ты усталая отвратительная рыба!

Как ты себя чувствуешь???

Я — хорошо, потому что меня радует чувство приближения твоей кончины (англ.).

39

Сеть магазинчиков, торгующих сластями, кофе, газетами и прочей мелочью.

40

Возьми себя в руки (англ.).

41

Карин Бойе (1900–1941) — шведская поэтесса и писательница.

42

Имеется в виду Норвегия.

43

Другое мнение (англ.).

44

«Повторить сначала» (музыкальный термин).

45

Цитата из речи шведского писателя и общественного деятеля Вильхельма Муберга (1898–1973).

46

То есть на предоставление адвоката «по назначению», бесплатно.

47

Штази — министерство государственной безопасности тогдашней ГДР.

48

Progg — шведское рок-движение 70-х, в котором левая политическая ориентация соединялась с разнообразным экспериментаторством в музыке.

49

«Innocence Project» («Проект Невинность» — англ.) — некоммерческая правовая организация, в задачу которой входит оправдание неправомерно осужденных посредством использования ДНК-тестирования.

50

Неприятности случаются.

Content

Ханнес Ростам
…Ваш маньяк, Томас Квик

Предисловие

Часть первая

Сэтерская судебно-психиатрическая больница, 2 июня 2008 года

Человек из Сэтера

На первых полосах газет

Чарльз Зельмановиц

Аккаяуре

Йенон Леви

Тереза Йоханнесен

Скептики

Трине Йенсен и Грю Сторвик

Юхан Асплунд

Тайм-аут

Почему они признались?

Письмо Стюре Бергвалю

Мои беседы с Яном Ульссоном

Отшельник

Дядюшка Стюре

Сэтерская больница, 28 августа 2008 года

Находка

Побочный след

Следственный эксперимент в Эрьескугене

Сэтерская больница, 17 сентября 2008 года

Поворот

Часть вторая

Жизнь во лжи

Появление серийного убийцы

Особый пациент

Наркомания и терапия

Поход на пляж

Игра сменяется серьезностью

Бесцельные поездки и кружные пути

Путешествие во времени

Алиби Стюре

Битва врачей

Биргитта Столе принимает дела

Закрытые вопросы

Исчезновение Чарльза Зельмановица

Когнитивные методы ведения допроса

Чудовищное шоу

Ночные сомнения

Необычная ситуация на допросах

Последний из могикан

«Потерянные» братья и сестры

Пропавший час

Разные личности

Злобный рев

Конфронтация

Событие «Шалом»

Стен-Уве выходит на связь

Судебный процесс в Йелливаре

Сопротивление

Крах «комиссии Квика»

Процесс по делу об убийстве Леви

В Эрьескуген!

Сплоченная команда

Археологические раскопки

Разгаданный код

Da capo

Интервью с прокурором

Интервью с адвокатом

Системная ошибка

Документальные фильмы на шведском телевидении

Часть третья

Ветер переменился

Тринадцать папок

Журналист криминальных хроник

Последний кусочек пазла

Встреча с журналистом

Послесловие

Хронология жизни Стюре Бергваля — Томаса Квика

Примечания