Джонатан Троппер

На прощанье я скажу

Книга первая

Глава 1

Вторник. Меньше трех недель до свадьбы жены и пара дней до того, как Сильвер подумает, что не стоит очень уж цепляться за жизнь, если она так же бездарна и никчемна, как у него. Прошло семь лет и около четырех месяцев с тех пор, как Дениз развелась с ним, имея на то внушительный список причин, и примерно восемь лет, как его группа «Поникшие маргаритки» выпустила единственный альбом и проснулась знаменитой за счет одного лишь хита «Покойся в распаде». Одним благословенным летом казалось, что весь мир распевает эту песню. А потом все перестали, а он уже не мог остановиться — хотя вообще-то Сильвера дважды останавливали: за вождение в нетрезвом виде и за домогательства; и он бы поведал вам об этом, если б смог, но, скажем так, подробности слегка испарились из его памяти, и теперь все это уже история. Затем записывающая компания произвела у него за спиной кое-какие манипуляции, и Пэт Макгриди, вокалист группы, отправился в суперуспешное сольное плавание, оставив Дэнни (бас-гитара), Рэя (гитара) и Сильвера (ударные) наедине с их до боли тусклыми жизнями в родном Элмсбруке. Податься было некуда, и Сильвер вернулся домой, где и обнаружил, что Дениз уже сменила замок и обратилась к адвокату за разводом.

Но все это случилось тогда, а сегодня вторник, спустя восемь лет и несчетное число ошибок. Сильверу сорок четыре, хотя верится с трудом, он потерял форму и провалился в депрессию — хотя он не уверен, что это можно назвать депрессией, раз есть все причины в ней находиться. Скорее тебе просто тоскливо или одиноко, или ты каждый божий день остро сознаешь, сколько всего уже никогда не вернуть.

А в субботу Сильвер и Джек отправляются подрочить.

— Это обручальное кольцо?

Они гонят по хайвею в кабриолете Джека, BMW десятилетней давности, и тот замечает на пальце Сильвера кольцо. Джек на чем свет стоит честит трек хип-хопа, делая вид, будто понимает слова, Сильвер же рассеянно барабанит пальцами по коленкам. Они ровесники, по сорок четыре, оба известные мастера принимать феноменально неверные решения.

Он забыл снять кольцо. Одному богу известно, сколько он его проносил. На пальце со времен брака осталась вмятинка, и всякий раз, как он надевает кольцо, оно садится на место, словно деталь в паз, и Сильвер напрочь забывает о нем. Расстроенный, он стягивает кольцо и засовывает в карман — пусть бренчит вместе с прочей мелочью.

— Какого хрена, Сильвер? — спрашивает Джек, стараясь перекричать гул автострады, хип-хоп и беспрестанный звон в ушах Сильвера.

Он страдает от шума в ушах, приступы колеблются от средних до сильных. Лечению болезнь не поддается, и, насколько ему известно, никто особо не стремится привлечь к проблеме внимание общественности или профинансировать исследования. Он страдает в полном одиночестве.

— Я просто с ним играл.

— Это твое обручальное?

— А какое еще бывает?

— Не знаю. Подумал, может, ты пошел и купил себе новое.

— Какого черта я вдруг стану покупать обручальное кольцо?

— А с чего тебе носить старое, через десять лет после развода?

— Через семь.

— Прости. Через семь. Признаю ошибку.

Джек расплывается в хитрой улыбочке типа «я знаю тебя лучше, чем ты сам». Той самой, от которой у Сильвера возникает желание воткнуть в глаз Джека указательный палец, завести его за переносицу и высунуть обратно через другой глаз, смастерив таким образом удобную ручку, с помощью которой можно содрать его лицо.

— Что-то не так, Сильвер?

— А что может быть не так? Мне сорок четыре, еду сонанировать в стаканчик ради семьдесяти пяти долларов. Живу жизнью мечты.

Джек ухмыляется:

— Самые легкие деньги в твоей жизни.

Большую часть времени, проведенную с Джеком, он гадает, действительно ли Джек верит в собственный бред или притворяется. Оба — разведенные мужчины среднего возраста, их дружба родилась из общей неустроенности, потому что так уж случилось, что они жили на одном этаже «Версаля». Джек считает, что Сильвер в депрессии, Сильвер считает Джека идиотом, и оба они, в общем, так или иначе правы.

Они держат путь в дополнительный офис Медицинского исследовательского центра «Блечер-Ройял», где зарегистрируются, сдадут анализ крови, а затем интенсивно поработают рукой и безыскусно кончат в лабораторную емкость. Это будет сделано без каких-либо химических лубрикантов — во имя науки — и за семьдесят пять долларов еженедельного вознаграждения.

Они участвуют в испытаниях лекарственного препарата (Джек нашел объявление в интернете), который, как предполагается, сможет без использования гормонов лечить малую подвижность сперматозоидов у мужчин. Возможные побочные эффекты включают резкие перепады настроения, головокружение и, странным образом, ослабление либидо, о чем без тени иронии на двадцатиминутном представлении препарата им сообщил администратор.

Вы предпочтете не знать об этом кабинете — комнатенке, обильно обработанной дезинфицирующими стредствами, о захватанных порножурналах, к которым он не притрагивается, думая о всех тех липких руках, что уже их пролистали. О депрессивном маленьком телевизоре на шаткой подставке ИКЕА и скромной стопке DVD с корешками, помеченными либо Гт (гетеро), либо Гм (гомо). Или о том, как он не садится в кресло, не ставит диск, а просто стоит посреди комнаты, в трусах, повисших у щиколоток, и пытается вызвать в памяти образы девушек, с которыми спал в далекой юности, когда его целиком поглощали глубокий страстный поцелуй, вид обнажившейся груди, полузакрытые глаза распаленной девушки, которая, глядя ему в лицо, жадно тянется к его ширинке.

Но, как всегда, как раз перед тем, как сперма, булькнув, коснется дна стаканчика, как бы он ни сопротивлялся, перед глазами встает Дениз, смотрящая исподлобья с обычным своим презрением, и это лишает момент последних крупиц наслаждения, которые он еще мог доставить.

Последняя капля, холод влажной салфетки и затем — тепло его семени на кончиках пальцев сквозь пластиковые стенки; по ощущению — самое живое из всего, что он вообще способен из себя выдавить.

Глава 2

Джек уже отстрелялся и болтает с девушкой за стойкой в холле. Она явно не его типа — эдакая мышь, с вялой россыпью прыщей на скулах, — но Джек предпочитает подстраховаться. Никогда не знаешь, кто еще нарисуется на горизонте.

Джек — риелтор, с вечно зажатой между пальцев визиткой, которую он неуловимым жестом сует вам в руку, так, что вы и не заметите, как он это проделал. Он имеет уверенный и самодовольный вид человека, который всегда доводит дело до конца, касается ли оно постели или покупки особняка в колониальном стиле. Собственно, он известен тем, что частенько добивается и того, и другого одновременно. Это происходило и когда он был женат, так что брак, конечно, был вопросом времени. Случилась одна пуэрториканская барменша. Как-то раз во время ужина она заявилась к ним домой с проклятиями на испанском языке. Жена гонялась за ним сначала с мясорубкой, а потом с командой адвокатов из юридической конторы ее отца.

— А вот и он! — говорит Джек, оповещая весь офис о выходе Сильвера. — Ты случаем не решил для начала отужинать? Я чуть было не послал Вики разведать, что там и как.

Вики улыбается, смущенная, может, даже немного обиженная, но в то же время польщенная. Такой уж у Джека талант.

— Я в порядке.

Он протягивает Вики свой стаканчик, стараясь не встретиться с ней взглядом, она вручает ему чек, и вот так вот запросто он продал свое семя. Контейнер непрозрачный, и все же отдавать женщине собственную сперму всякий раз кажется диким.

— Отличная работа, — Джек похлопывает Сильвера по спине, они выходят на полуденное солнце.

И это моя жизнь, думает про себя Сильвер и, как всегда, изо всех сил старается не запаниковать.

Позади немало ошибок.

Непонятно, с чего начать. Все шло не так настолько давно, что пытаться вычленить отправную точку — все равно, что пытаться определить, где начинается твоя кожа. Ты лишь знаешь, что она покрывает тебя целиком, порой чуть плотнее, чем хотелось бы.

Но, несомненно, какие-то ошибки были. Нехорошие ошибки. Чтобы понять это, довольно лишь взглянуть на него.

Во-первых, он набрал жирка. Не того безобразия, о котором пишут в журналах, но все-таки. Уже изрядное время он не занимался никакой физической активностью. «Физическая активность» — так вообще нынче говорят? Он не уверен. Распад еще не начался, но трещинки быстро превращаются в разломы, явно обозначилось пузо, намечаются брыли, и в теплое время года необходимо точечное нанесение детской присыпки, чтобы избежать трения и опрелости.

Чтобы не пахнуть присыпкой, он злоупотребляет дезодорантом и обильно поливается Eternity от Calvin Klein. Он разбрызгивает туалетную воду в воздух, а потом проходит через облако — как делала его мать, когда он был ребенком. Так что да, теперь он толстый парень, от которого разит детской присыпкой и туалетной водой, сидящий в одиночестве в пиццерии, оставляя жирные пятна в книжке и не читая ее, промокающий салфеткой масло с плохо выбритого подбородка и поглядывающий на всех входящих хорошеньких девушек.

Сочти вы его жалким типом — это было бы вполне объяснимо. А может, и педофилом.

Вот почему он стал последнее время носить старое обручальное кольцо. Не потому, что скучает по Дениз, он ни капли не скучает, и это, вероятно, является печальным подтверждением того, что она всегда думала о его эмоциональности. А потому, что это золотое кольцо на пальце меняет всю картину, отбрасывает на него легкий отсвет респектабельности. Подразумевает, что он возвращается домой к кому-то, кто находит в нем что-то стоящее, кого не отвращает хотя бы редкий физический контакт с ним, что делает его очевидные недостатки не столь основательными. Это может осложнить дело, заговори он с привлекательной женщиной, но женщины, с которыми он нынче общается, по большому счету не из тех, кого смутит обручальное кольцо.

Глава 3

У него вошло в привычку развеивать депрессивный осадок от посещения банка спермы в «Последней странице», большом независимом книжном в тихом районе нижней части Элмсбрука. Обычно он читает журнал Rolling Stone, пьет содовую, восполняя запас жидкости, и ждет.

Лили приходит без четверти три. Ее длинные волосы небрежно стянуты резинкой и уже рассыпаются, легкие белокурые пряди выбиваются и летят за ней, как хвост кометы. Волосы столько раз красили в самые разнообразные оттенки белого, что они потеряли представление о собственном природном цвете, и корни теперь скорее невнятные. На ней черные колготки, ковбойские сапоги, свободный кардиган землистого оттенка. Она несет гитару в мягком черном чехле за спиной, кверху грифом, как меч ниндзя.

Сильвер пристально наблюдает за ней со своего насеста в кафе. Недостатков хоть отбавляй: сильно выпуклый лоб, маленький бойцовский нос, кривой зуб с одной стороны. Но все в целом слагается в нечто крайне привлекательное, и эта дробная красота остается с ним даже после того, как Лили проходит мимо, направляясь к детскому отделу.

Он любит ее так, как мужчина способен любить женщину, с которой никогда не говорил, а это значит куда больше, чем вы могли бы подумать. Это любовь чистая, эпическая в своем роде. Если бы понадобилось, он бы ради нее встал на пути несущегося автобуса. Единственная, ради кого еще он на это готов, — это Кейси, его дочь, которая, по некоторым его догадкам, даже получила бы удовольствие от подобного зрелища. За восемнадцать лет ему так и не удалось всерьез проявить себя на ниве отцовства. Печальная правда такова, что, умри он за Кейси, это стало бы единственным очком в пользу искупления и вряд ли помогло существенно поправить положение. Умереть каждый дурак может, верно?

Он крадется между стеллажами, как какой-нибудь воришка. Он уже различает тихие струнные переборы Лили, прерываемые шипением кофемашины в кафе при магазине. Она играет здесь дважды в неделю для кучки малышни трех-четырех лет, которая сидит кружком у ее низкого пластикового стула, пьет сок и подпевает, покуда няни тихонько болтают меж собой на разных островных диалектах.

Сильвер стоит в отделе книг «Помоги себе сам», где он может слушать, не вызывая ничьих подозрений. «Плоский живот за тридцать дней», «Как питаться, чтобы похудеть», «Учись уважать себя» — миллиардная индустрия, выстроенная на абсурдной идее, что человека можно исправить. Он делает вид, что просматривает книги, на самом деле наблюдая за игрой Лили. Все ее тело движется в такт аккордам, светлые волосы покрывалом падают на лицо, и вот она поднимает взгляд на детей и начинает петь.

Кот вернулся домой

прямо на следующий день

кот вернулся домой

мы думали, он сбежал

но вернулся домой

он просто не захотел остаться без нас,

без нас, без нас, о да!

Объяснить это невозможно. Очевидно глупая детская песенка. И ее тонкий голос дрожит на высоких нотах, а порой и вовсе срывается. Но она поет с чувством, так, будто это честная, искренняя песня о любви, самая потаенная ее боль, переложенная на музыку. Дурацкая песенка слишком ничтожна, чтобы вместить всю ее энергию, поэтому она выплескивается через край, наполняя комнату, наполняя его. Дети подпевают разнобойным хором — они здесь уже не в первый раз, но ее голос взлетает над ними, парит где-то между вентиляторами на потолке этого маленького магазинчика, все еще цепляющегося за жизнь в эпоху цифровых технологий. Он ощущает знакомый ком в горле, это парадоксальное чувство, будто теряешь что-то, чего никогда не имел. К третьему куплету он уже окончательно побежден.

Сосед поклялся пристрелить кота

он зарядил ружье гвоздями и динамитом

он все ждал и ждал, когда кот выйдет

девяносто семь мелких кусочков

вот все, что осталось от соседа

но кот вернулся домой…

Временами на него волной накатывает пронзительная ясность — его бросает в холодный пот от сознания того, что он потерял и во что превратился. Он прячется там, напрочь лишенный помощи в отделе «Помоги себе сам», не пойми что среднего возраста, с усталыми ногами, звоном в ушах и больным сердцем, пытающийся унять слезы, вызванные женщиной, с которой даже не знаком, на разрыв аорты поющей о покушении на кота.

Как он это видит? Он балансирует на грани. По прикидкам, у него, может, еще один последний шанс на настоящую и долгую любовь, и это если не брать в расчет его покалеченную и в высшей степени сомнительную способность на это чувство. За свою жизнь он любил больше женщин, чем следовало. Он не столько окунается в любовь, сколько пикирует в нее, как камикадзе, бесстрашно, на предельной скорости. Он всегда был склонен считать это свойство скорее даром, нежели проклятием, но теперь понимает, что оно — лишь очередное свидетельство того, что он не в порядке.

Он один уже давно, больше семи лет. В какой-то момент одиночество становится скорее привычкой, чем состоянием. Приходит время, когда уже не смотришь на телефон, недоумевая, почему и позвонить некому, уже не стрижешься, не качаешься, не думаешь, что завтра — первый день оставшейся тебе жизни. Потому что завтра — это сегодня, сегодня — это вчера, а вчера тебя отметелило до полусмерти и поставило на колени. Единственный способ не двинуться умом — прекратить надеяться на что-то лучшее.

Но в глубине души он еще не готов сдаться, все еще верит, что где-то там есть она, женщина, которая разглядит мужчину за этим расшатанным, распадающимся остовом, женщина, которая точно знает, что нужно делать с таким безнадежным любовником-камикадзе. И он знает, что эта частица его непременно умрет, если ему когда-нибудь еще доведется крепко уснуть.

Первую девушку, в которую он влюбился, звали Софи Кинслауэр. У нее была короткая рваная стрижка и на шее розовое родимое пятно в форме рога. Когда они впервые поцеловались, она издала чуть слышный стон, открывший мир плотской чувственности, о котором он прежде лишь смутно догадывался. Мм было по шестнадцать, в темном закутке парковки за школой в этот момент шла какая-то игра, и когда она застонала, он вдруг услышал, что вторит ей, как будто она разбудила в нем нечто, о чем он и не подозревал. Она прижалась к нему всем телом, раскрыв рот, чтобы принять его язык. Следующие несколько недель она оккупировала его, как армия страны-победительницы. Дома он мастурбировал так яростно и часто, что в какой-то момент испугался, что всерьез себе навредил. Встречаясь, они целовались исступленно, покуда не распухали губы и не немели языки. А потом все закончилось в один день. Он не помнит ничего конкретно, но простая статистика и холодный спазм в животе, стоит только подумать об этом, красноречиво доказывают, что все случилось с его подачи, что это он выискал в ней недостаток, за который цеплялся, пока не разучился видеть все остальное.

Глава 4

Стоит лето, воздух насквозь пропитан влажностью, от которой едва дышишь, а рубашка на спине намокает, стоит только выйти на улицу Они с Джеком и Оливером сидят в своих обычных шезлонгах у бассейна «Версаля», делая, как и все остальные, вид, что не пялятся на девушек-студенток.

А может, они уже не девушки? С ними не разберешь, с этой стайкой загорелых девиц в бикини, растянувшихся в шезлонгах, как шоколадные батончики, у того края, где помельче. Он, как обычно, сидит между Джеком и Оливером, наискосок от девушек, изображая, что читает журнал. Вокруг бассейна сидят прочие особи мужского пола, поодиночке и группками, все как один унылые и потасканные, истязают себя, бросая исподтишка взгляды на запретные плоды.

Нет, вы только посмотрите на этих девчонок, — кажется, уже в третий раз повторяет Джек. Сильвер предпочитает его игнорировать.

Они и без него в курсе. Им не нужны его комментарии. В конце концов они мужчины — возможно, уже не те, какими были когда-то или какими, быть может, могли стать, — но все же мужчины. А эти девушки, эти женщины… что ж, они блистают своим цветущим совершенством, намазанные солнцезащитным кремом, который поджаривает их мягкую, без единого прыщика кожу до медового отлива, покуда они читают книжки и дешевые журнальчики, тюкают по разного рода девайсам, упрятанным в розово-красные чехлы, или слушают айподы, а пальчики с идеальным педикюром подергиваются в такт музыке. Они проделывают то, что девушки обычно делают, когда им нравится музыка — вытягивают губы трубочкой, будто целуя воздух, и раскачивают головами вверх-вниз.

Бассейн по идее предназначен только для резидентов расположенного вблизи автострады «Версаля», отеля у самой автострады, где сдают номера-квартирки на долгий срок. Но девушки приходят сюда как гостьи Джека, и никто пока не жаловался. Они учатся в Хадсон-колледже, что всего в четырех кварталах от гостиницы, на другой стороне трассы 9. Семестр только начался, и иметь под боком у местечка вроде «Версаля» столько молодых созревших женщин — все равно, что хранить спички в ящике с динамитом.

Да, он живет в таком отеле. Ошибки.

«Версаль», тусклый монолит, во все свои четырнадцать этажей надгробием нависает над запутанной сетью дорожек, вливающихся в автостраду 95-Это единственное многоквартирное здание в пределах Элмсбрука. Много лет назад его переделали в апарт-отель, где номера можно снимать на недели или месяцы. И в этом своем воплощении он ожидаемо стал прибежищем несчастливых, надломленных мужчин Элмсбрука, отлученных от дома в результате распавшихся браков. Над этим местом витает дух поражения — мужчины среднего возраста живут в одиночестве в маленьких, скудно обставленных гостиничных клетушках. «Он теперь живет в „Версале“», — говорят о ком-то, и всем сразу понятно, о чем речь. Об этом самом здании. Бассейн, спортзал, консьерж, плюшевая мебель в холле; все эти удобства не в силах затмить того факта, что это место, куда сбиваются покалеченные жизнью мужчины, чтобы зализывать свои раны, пока битвы за совместно нажитое имущество и права на детей медленно проигрываются по цене примерно шестьсот долларов в час плюс расходы.

На заключенном в рамку архитектурном рисунке, который до сих пор висит в лобби, здание изображено в мягких белых тонах, сияющим в лучах солнца; оно окружено изумрудными лужайками, осененными пышными кронами ясеней и дубов. Но комиссия по зонированию потребовала увеличить площадку для парковки, так что лужайка, деревья и детишки со своими красными и желтыми воздушными змеями так и остались лишь на бумаге, а выхлопные газы с окрестных хайвеев постепенно превратили «Версаль» в вертикальную глыбу цвета грозовой тучи. Трудно постичь логику решения выставить эту картинку здания во всем его нереализованном блеске — быть может, это чья-то злая шутка или безыскусная метафора, своего рода подсознательная пытка для обитателей отеля.

Когда Сильвер был еще женат, здание — тогда еще в куда более приличном виде — всплывало в качестве ударного аргумента, венчавшего споры и размолвки: «Я такая невыносимая, почему бы тебе просто не съехать отсюда? Наверняка в „Версале“ найдется свободная комната…» Примерно в таком духе. Проматываем семь лет — и он-таки здесь; вся его жизнь сводится к бюджетному двухкомнатному номеру на девятом этаже, по соседству с товарищами по оружию — мужьями, изгнанными с элмсбрукских улиц, обсаженных деревьями, из укрытого коврами и затененного шторами тепла основательных поскрипывающих особняков в колониальном или тюдоровском стиле, вырванными из брака и семьи, но все еще расплачивающимися за нее в прямом и переносном смыслах. Они выплачивают кредиты за дом, в котором их уже не привечают, платят за новый гардероб, стрижки, косметологов и эпиляцию бывших жен, за их членство в спортклубе — за все, что делает подтянутыми, гладкими и упругими тела, которых им уже не коснуться, платят за персональных тренеров, которые, вероятно, имеют их жен, и за адвокатов их жен, которые имеют их самих, и за собственных адвокатов, которые годятся лишь на то, чтобы четкими юридическими терминами объяснить клиентам, что их поимели. Платят за занятия бейсболом и футболом, и уроки фортепиано, и фигурное катание, и карате, и одежду, и частную школу, и логопеда, и репетиторов, и внеклассные программы, и медицинскую страховку Стоя в холле, вы ощущаете, как здание вибрирует от коллективного возбуждения отчаявшихся мужчин, живущих в состоянии непрерывно сдерживаемой паники. Они вечно измотаны, стараются не заглядывать в выписки со счета, реализуют стремительно тающие активы, понимая, что недолго смогут справляться с этим невероятным хаосом, прежде чем все задохнется в миазмах судебного яда и банкротства.

Так, мужчины «Версаля», братья по несчастью, поддерживают друг друга, незаметно, как это заведено между мужчинами, и мелкие непрочные дружбы, питаемые выгодой, тихонько прорастают, как мох в тундре. Они скулят и ноют всем, готовым внимать столь понятным и знакомым жалобам на суды, допотопные законы, чертовых тварей адвокатов и эту непривычную, вынужденную и якобы невыносимую нищету, в которой они все оказались. А когда не скулят, из последних сил пытаются уверовать в то, что это не навсегда, что они еще способны обрести любовь, что мы не умрем в одиночестве и что в ближайшем будущем случится хоть какой-то секс. Но пока они хандрят, злоупотребляют выпивкой и пялятся на девушек неподходящего возраста, ожидая просвета в жизни, гадая, когда же наконец начнет фартить.

Что снова возвращает нас к студенткам.

— Нет, серьезно, ты только погляди на них, — говорит Джек.

Джек хорош собой как раз так, что ему сходят с рук подобные беззастенчиво плотоядные взгляды. Он высок и строен, сложен специально для того, чтобы, развалившись в шезлонге с голым торсом, строить глазки и кокетничать. У него темные жесткие волосы и ямочка на подбородке, как положено супергерою. Они с Сильвером были лишь случайными знакомыми в своих прошлых жизнях, входили в не слишком сплоченный кружок мужей и отцов, связанных не столько настоящей дружбой, сколько дружбой своих жен. А нынче это кружок людей, связанный отсутствием жен. Никто не радовался разводу Сильвера больше Джека, который чуть ли не джигу сплясал прямо в холле, когда тот перебрался в «Версаль».

— Ты пялишься на них, — бурчит Оливер из-под мятой бейсболки, прикрывающей его лицо, — а я здесь посапываю.

Оливеру сильно за пятьдесят, высокий, здоровенный, с обвисшей кожей, усталым взглядом и океаном пива, плещущимся в животе. Он — один из немногих, кому необязательно жить здесь, вообще-то он достаточно богат, чтобы жить где угодно, но ему нравится вот это братство. Он был трижды женат, обзавелся детьми, которые с ним не разговаривают, и внуками, которых он никогда не видел. Оливер на четырнадцать лет старше Сильвера, а Джек — сексуально озабоченный женоненавистник, но каким-то образом — он и при желании уже бы не припомнил как — они стали одной компанией.

И вот они полеживают здесь, каждый день поджариваясь на солнце. Джек — длинный и сухощавый, только сейчас начавший слегка терять форму. Сильвер — поправившийся везде, где можно, как стареющий бейсболист-питчер, ну и Оливер, уже давно обрюзгший, с обвисшим пузом, которое придает его фигуре очертания, смутно напоминающие грушу. Джек и Оливер — как иллюстрация его до и после, сам же он находится где-то посередине, в том самом моменте, с которого все пошло не так.

— Разумеется, есть очевидные факты, — продолжает Джек, игнорируя Оливера. — Анатомические преимущества — это само собой. Но заглянем поглубже. Посмотрите на их глаза, на то, как они двигаются, как смеются. Они излучают эту… неиспорченную сексуальность. Они все еще любят мужчин. Еще по крайней мере тысяча трахов отделяет их от разочаровавшихся, циничных женщин, в которых они неизбежно превратятся.

— Или одна ночь с тобой.

— Да иди ты, Оливер.

— Они вроде слегка юны для тебя, ты не находишь? — говорит Сильвер.

— Да ни хрена, — отвечает Джек. — Кто, по-твоему, воздаст им должное? Мальчишки из их колледжа? Ты вспомни себя в двадцать лет. Ясное дело, у тебя был непрерывный стояк, но разве ты в этом хоть что-то понимал? Разве ты знал, как доставить женщине удовольствие? Тебя это вообще разве заботило? Нет. Тебя волновало только, кому вставить, и в девяти из десяти раз ты кончал еще до того, как она разогревалась.

Сильвер думает о девушке, имени он не помнит, которая лежала под ним в кровати своей тесной общежитской комнатки, ее распахнутые глаза смотрели на него с жадным желанием, и чувствует то, к чему уже привык в последнее время, — глухую вялую тоску по всем тем вещам, которых уже никогда не вернуть.

— Забудь все, что, по-твоему, тебе известно, — Джек все больше раздухаряется, а это не сулит ничего хорошего. — Это далеко не те девушки, с которыми мы с тобой учились в колледже. Это эволюционировавший вид. Они любят секс. Они его любят и хотят его, они считают, что имеют неотъемлемое право им заниматься. Эти девушки — настоящие феминистки, благослови их Господь.

— Кончай уже разглагольствовать! — подает голос Оливер. — Я тут вообще-то пытаюсь расслабиться.

— Да брось, Оливер, ты ж знаешь, что любую из них бы оприходовал. Бутылка вина, пара таблеток виагры, и дело в шляпе.

Оливер поднимает козырек и щурится на Джека.

— Да хоть одна из них захочет меня оприходовать?

— Ты о чем вообще? Ты привлекательный мужчина.

— Я старый и жирный. И выживаю, потому что знаю свое место в джунглях.

— И какое же оно?

— Старый богатый крот, который платит за то, чтобы ему отсосали, — отвечает Оливер, возвращая козырек на место.

Пожалуй, думает Сильвер, сейчас в нем действительно есть что-то от крота.

Девушки вытягиваются и поворачиваются на своих лежаках, со знанием дела расстегивая лифчики, чтобы не оставалось белых полосок. Они покачивают ногами, натираются лосьоном, облизывают губы, теребят длинные волосы. Джек приподнимает темные очки, прищуривается и смеется, дивясь этому чуду.

— Силы небесные! — произносит он.

Оливер пукает, звук долгий и высокий, словно из воздушного шарика выпускают воздух.

— Господи, Оливер, прими слабительное, — говорит Джек.

Вот такие у него нынче друзья.

Они все так же сидят там и два часа спустя, когда появляется Кейси. Солнце висит высоко, запах масла для загара, шкворчащего на коже студенток, плывет над бассейном, щекоча им ноздри. Если правильно расположиться, то громыхание тягачей с автострады вполне сходит за удары прибоя. Сильвер, как часто в эти дни, покачивается в дымке воспоминаний, фантазий и сожалений.

— Сильвер…

А в лучшие дни, пожалуй, еще и едва уловимых проблесков надежды.

— Сильвер!

Кейси идет прямо к нему, в шортах и легком топе, завязанном вокруг шеи, ее крашенные в миндальный цвет волосы спадают на спину, их треплет легкий августовский ветерок. Когда она приближается, Сильвер замечает, что на ее лицо подковкой легла россыпь веснушек. Джек кряхтит, усердно изображая, что не пялится на дочь своего друга.

— Привет, — говорит Кейси с тем усталым безразличием, которое она приберегает исключительно для него.

Как и всегда, в первое мгновение, когда он ее видит, сердце замирает, как случается в секунды после сильного удара или, как он предполагает, когда начинаешь тонуть. Любовь или паника. Он никогда толком не мог отличить одно от другого.

— Привет, Кейси. — Он садится прямо, вдруг остро ощущая свое вывалившееся брюшко, отросшие щетину и шевелюру. — Что ты тут делаешь?

Она улыбается так, будто вопрос — затравка для их междусобойной шутки.

— И вправду — что?

Никого не удивит, что он ни для кого никогда не был примером образцового отца. За семь лет, прошедших с развода, он пропустил, умышленно или по расхлябанности, больше дней рождений, школьных концертов и университетских спортивных состязаний, чем хватает духу вспомнить. Его отношения с Кейси постепенно перешли от веселых и легких к натянутым и холодным, и когда начался подростковый период, от ее прежде неизменной снисходительности не осталось и следа. Он знает, что это его вина, знает, что заслуживает куда большего презрения, чем она способна выказать, и все же в том, что слышишь от своей дочки пренебрежительно брошенное «И правда — что?», есть что-то такое, отчего чувствуешь себя полностью и окончательно раздавленным.

Кейси оглядывает их троих, и он смотрит на них ее глазами: Джек, стареющий донжуан, выезжающий за счет своего дурацкого обаяния, потускневшего еще в конце девяностых, Оливер, грузный и угрюмый, он годится ей в дедушки и, потея в своей футболке размера XL, он вспоминает группу, переставшую быть крутой еще до ее появления на свет. Она окидывает быстрым взглядом студенток, затем с циничным блеском в глазах снова оборачивается на них, и вот они уже определены в категорию унылых, облезлых старперов, коими, собственно, они и являются.

Непросто нормально подняться, когда сидишь в шезлонге да еще пытаешься одновременно втянуть живот. После нескольких неуклюжих телодвижений он принимает наконец вертикальное положение, но даже от этого нехитрого усилия багровеет и задыхается. В «Версале» вполне приличный тренажерный зал, и, учитывая уйму свободного времени, можно было бы предположить, что он до него все-таки дошел.

Он целует ее в щеку. Она не отшатывается, что до нелепого переполняет его радостью.

— Ничего себе! — обращается к ней Джек. — Сколько тебе нынче?

— Восемнадцать.

— Ого, я чувствую себя стариком.

— Нет, есть подозрение, это из-за вашего собственного возраста.

— Трах-тибедох! — восклицает Джек.

Так он иногда выражается. Они не знают почему.

Кейси закатывает глаза, напрочь отказывая Джеку в существовании, и смотрит на Сильвера.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Все нормально?

Пару секунд она как будто обдумывает вопрос.

— Все великолепно.

— Пойдем внутрь, — предлагает он.

— Конечно.

Пока она идет перед ним к отелю, Сильвер замечает цветное пятно, красный всполох на ее плече.

— Что это?

— Просто роза, — отвечает она ощетинясь.

Татуировка и вправду вполне скромная — кроваво-красная роза с одним листком, выведенная на лопатке. Даже самые распоследние отцы могут раскричаться, увидев нечто подобное. Но он уже давно утратил все права на отцовское негодование, так что, может, у него есть шанс что-то на этом выиграть.

— Симпатично.

Кейси криво усмехается.

— Ты еще не видел той, что у меня на заднице.

— Господи боже!

— Соберись, Сильвер. У нас есть дела поважнее.

— Какие, например?

Она оборачивается, все еще ухмыляясь, но глаза широко раскрыты, и он видит, что она дрожит.

— Например, я беременна.

Бывают моменты, когда ты буквально ощущаешь, как земля бешено вращается под ногами, до такой степени, что инстинктивно необходимо за что-то схватиться. Он нежно берет Кейси за руку и смотрит ей в глаза. Они стоят, пока мир вокруг распадается на части, и оба ждут, что же он сейчас скажет.

Глава 5

— Ого.

Вот что он говорит. Она и сама толком не знает, что ожидала услышать. Дрю Сильвер не то чтобы был знаменит умением сказать нужные слова в трудную минуту. Да и вообще никогда. Но в его защиту стоит отметить, что он хотя бы не говорит: «Ты уверена?», «Кто это сделал?» и «Я был о тебе лучшего мнения».

Он не злится, не орет и не отводит глаза. Если и есть какие-то плюсы в том, что у тебя такой хреновый отец, так это, что он давно не вправе судить. Сильвер смотрит ей прямо в глаза и берет за руку, что в любой другой ситуации ее бы взбесило, но вот сейчас, когда она впервые произнесла вслух эти слова, она вроде даже совсем не против, чтобы ее подержали за руку. И когда Сильвер касается ее, она чувствует, как какой-то тугой узел внутри нее шевельнулся и ослаб.

— Ого, — повторяет он.

Он не кричит, у него не отваливается челюсть, ничего похожего. Это «ого» всего лишь, чтобы заполнить паузу, пока он осознает этот печальный факт — как человек, который добрую часть жизни провел, осознавая печальные факты, и теперь ей понятно, что именно поэтому она и пришла к нему.

И хотя он паршивый отец, и она знает, что в следующие пять минут он почти наверняка ее разочарует, но вот сейчас она могла бы расплакаться от любви к нему, хотя и ненавидит себя за это. Поэтому она не сдерживается. И плачет. Прямо перед этими несчастными мужчинами и полуобнаженными знойными цыпочками, разлегшимися у бассейна — и кто вообще пустил сюда этих девиц? Этот русский на входе ведет себя так, будто охраняет Белый дом, не иначе. Это лишь доказывает, как многого можно добиться, обладая хорошими сиськами.

А ее отец — он прижимает ее к себе, обнимает одной рукой, как будто не знает толком, как это делается, как будто боится, что может ее сломать, и как, черт возьми, ты умудрился столько прожить, не научившись обниматься? Она вообще-то терпеть не может, когда ее жалость к нему мешается со злостью, и от этого обычно ведет себя втройне гадко, но сейчас она закрывает глаза и утыкается в его шершавую, видавшую виды футболку, чтобы успокоиться. Она вдыхает его знакомый запах, который про себя называет «Одеколон неудачника», кажется, это помесь лосьона после бриться и талька. И хотя она цепляется за него, как утопающий за соломинку, она уже чует, как подступает привычная злость — это как старая песня, столько раз слышанная, что она уже даже и не песня, а отработанная дорожка в мозгу, которую уже невозможно использовать.

Она чувствует, как внутри поднимается злость — на него, на себя, и она высвобождается из его неумелых объятий, наверное, чуть резче, чем хотела бы. В смущении он отступает на шаг назад. Ей хорошо знакомо это выражение, этот удивленный, озадаченный взгляд — словно мир вертится слишком быстро и он за ним не поспевает. Примерно так же он смотрел на нее с тех самых пор, как она начала взрослеть: просто купить мороженого в нужный момент стало мало, и он сразу же растерялся. Она догадывается, что этот взгляд хорошо знаком ее матери, хотя они никогда об этом и не говорили. Как бы она ни презирала Сильвера, она больше не позволяет матери говорить о нем гадости, не потому что так предана ему, но потому, что мать до сих пор старается отыскать любую мелочь, указывающую на то, что брак распался не по ее вине, и Кейси просто не готова подбросить ей такой козырь. Хотя она более чем уверена, что мать права.

Наглядный пример: справившись со слезами, она поднимает глаза на Сильвера, этого человека, к которому она против всякого здравого смысла пришла в минуту нужды. И Сильвер теребит свои длинные волосы, задумчиво потирает щеку, а потом произносит: — Может, хочешь мороженого?

Если недостаточно того, что она была отличницей и оказалась единственной девочкой в классе, поступившей в университет из «Лиги плюща»,[1] то вот еще кое-что: всего три недели назад Кейси была девственницей. У нее даже не было молодого человека.

Имелся один в начале года, по имени Джейк Пруденс, но он порвал с ней в марте по излишне сложному комплексу причин, которые вкратце сводились к одному — она не хотела заниматься с ним сексом. Они были вместе голые в его джипе и в его постели, когда уезжали родители, и он засовывал в нее пальцы, хотя она и намекала, что ей приятнее, когда поверху, а не внутрь. Потом он ложился у нее между ног, долго терся, и когда она начинала испытывать какое-то возбуждение, он издавал стон, и она ощущала липкую мокроту, разливавшуюся по животу. На этом все и заканчивалось.

— Ты кончила? — спрашивал он.

— Нет, — отвечала она, вытирая живот салфеткой, и запах его спермы напоминал ей о закрытых бассейнах, в которых она последние несколько лет проводила большую часть свободного времени, на тренировках по плаванию.

Обиженный взгляд Джейка говорил, как бы ему хотелось, чтобы она была настоящим человеком и хоть изредка имитировала оргазм. «Все бы получилось, если бы я вошел в тебя», — заявлял он.

Но она подозревала, что это доставило бы ей еще меньше удовольствия. В любом случае ей не хотелось терять девственность только ради того, чтобы это проверить.

Именно в эти вроде как интимные моменты Кейси обнаружила, что он ей нравится все меньше. Джейк был забавный и честный, была в нем какая-то милая мягкость. Но стоило им перейти к петтингу, все их отношения свелись к кампании за дефлорацию, а она оказалась в роли упрямой недотроги, что было исключительно несправедливо, учитывая, что он пускался в разглагольствования на эту тему, когда она держала в руке его пульсирующий член.

В какой-то момент это превратилось в неозвученный ультиматум, и Кейси вышла из игры. Спустя две недели Джейк уже встречался с Люси Грейсон, в прошлом — моделью J. C. Penney,[2] которая спала со столькими мальчиками из их класса, что стала уже чуть не символом обряда инициации.

Но каким-то образом, при том что решение на тему Джейка так и не было принято, Кейси все же умудрилась стать единственной в истории школы Вашингтона Ирвинга отличницей, которая делала доклад через двадцать минут после того, как пописала на палочку в женской раздевалке. На второй странице доклада до нее дошло, что она до сих пор сжимает в руке тест на беременность. И всякий раз, как она поглядывала в текст, они были там — две розовые полоски, окрашивавшие все, что она произносила, тайной иронией. «И когда мы выходим в большой мир, единственная определенность — это полная неопределенность… в конечном итоге мы превратимся в сумму наших решений и ошибок… мы уже видим, как эта столь ценная для нас жизнь угасает, и вновь пробудится лишь в воспоминаниях, которыми мы будем делиться с нашими детьми… бла-бла-бла… друзей завели, уроки выучили, опытом поделились…» и так далее, до тошноты.

И все это время палочка, знак неотвратимого, зажатая в потной руке, постукивала по пюпитру, покуда она переворачивала страницы, и нечто внутри нее, смесь похоти, апатии и биологии, даже сейчас продолжало, наверное, делиться и множиться в ее чреве как в последний раз. Она представляла, как обрывает заготовленную речь, поднимает руку с тестом и выдает какое-нибудь проникновенное признание, которое завоюет ей уважение и сочувствие всех присутствующих. Это вам-то страшно?

А это дерьмо вы видели? Она закончит, и Джастин Росс поднимется на сцену с гитарой и споет «Скатертью дорога», и все в зале прольют слезу, а сама она станет чем-то вроде местной легенды.

Когда она договорила, аудитория разразилась стандартными механическими аплодисментами, и она увидела улыбающихся ей мать и Рича. А в самом конце зала, вопреки всему — Сильвера, в джинсах и черной рубашке, который стоял, привалившись к стене, и хлопал. Так что, когда у нее навернулись слезы, пока она пробиралась к своему месту, Кейси не до конца понимала, отчего именно плачет. Есть из чего выбрать, верно?

Глава 6

— Как мама восприняла это?

— С ней все нормально.

— Серьезно?

— Вообще-то я ей еще не сказала.

— А! Умно…

— Я только тебе сказала.

— Окей.

— И что ты испытываешь?

— Говоришь, как мой психотерапевт.

— Ты все еще ходишь к психотерапевту?

— Не-а. Сто лет назад бросил.

— Умственное здоровье не всем по плечу.

— Как и контрацепция.

— Отличный пас, Сильвер.

— Ты что-то решила?

— Я решила, что я идиотка.

— Какой у тебя срок?

— Небольшой. Откуда надо считать?

— Не знаю. С зачатия, видимо.

— Значит, три недели, что-то около того.

— Окей. Тогда еще есть немного времени.

— И что мне, по-твоему, делать?

— Думаю, надо делать аборт.

— Ух ты, пап. Ты недолго думал, да?

— Ты спросила, что я думаю…

— Я имею в виду, давай, не таи, говори, что думаешь, пап.

— Я так и сделал.

— То есть никаких мыслей на тему новой жизни, которая растет во мне?

— Ты это так видишь? В смысле, именно жизнь?

— Да… Нет… Иногда. Не знаю… А ты как видишь?

— Как вижу я, значения не имеет. Ты должна делать то, что тебе самой кажется правильным.

— Мне кажется правильным не быть беременной.

— Не плачь, милая.

— Не говори мне: не плачь. Ненавижу это.

— Прости.

— Не, ну правда, господи, пап! Это ж идеальный повод, чтобы поплакать. Я, черт подери, беременна.

— Ты права. Прости.

— Спасибо. Можешь сказать одну вещь?

— Конечно.

— Тебе жаль, что я не девственница?

— Мне жаль, что тебе уже не семь лет. Мне жаль, что я только моргнул, а ты уже женщина, и я пропустил столько всего, чего не вернуть. Мне жаль, что я был никчемным отцом. Ты заслуживала куда лучшего. А что до твоей девственности… Пожалуй, для меня как-то само собой подразумевалось, что ты уже занимаешься этим. Так что — нет, мне не жаль.

— Окей.

— Ты опять плачешь?

— Немножко.

— Тебе не нужно ничего решать прямо сейчас.

— Я не хочу решать. Я хочу, чтобы кто-нибудь решил все за меня.

— А что, э-э, говорит отец?

— Нет отца, потому что нет ребенка. Есть скопление клеток, которые, если ничего не предпринять, могут в него превратиться.

— Окей. Значит, ему сообщать ты не считаешь нужным.

— Смотри-ка, у тебя пробудилось чувство солидарности с отцом.

— Ты только что сказала, что отца нету.

— Нету. Это непорочное скопление.

— Я ни с кем не солидаризируюсь. Просто пытаюсь разобраться, что к чему.

— Тогда старайся получше. Эй! Ты куда?

— Пойду куплю еще мороженого. Тебе взять?

— Два рожка за один присест? Серьезно? Что у тебя с уровнем холестерина?

— Сегодня же особый случай?

— Да. Я пойду.

— Я что-то не так сказал?

— Ну, в твое оправдание замечу, что сейчас нельзя сказать что-то так.

— Ты позволишь тебе помочь?

— Возможно. Может, ты даже уже помог. Не знаю. Мне нужно побыть наедине с собой и все хорошенько обдумать.

— Если надумаешь про аборт, я тебя отвезу, ладно?

— Опять вот ты про аборт.

— Я просто к тому, что если не захочешь втягивать в это маму и Рича.

— О да, ты ж страшно обломаешься, если вдруг меня Рич отвезет.

— Жалею, что предложил.

— Не надо. Я б тебя навсегда списала со счетов, если бы ты не предложил.

— Так чего ты тогда из меня душу вынимаешь?

— Потому что ты это заслуживаешь, папа. Потому что ты фиговый отец и это ничего не изменит.

— Значит, я все-таки должен тебя вытянуть?

— Я говорила гипотетически. В случае, если.

— Понял. Могу я тебя хоть до дома подбросить?

— У тебя нет машины.

— Я возьму у Джека.

— Ничего, я в порядке. У меня есть своя.

— С каких это пор?

— Мама с Ричем подарили мне G35 на выпускной.

— Очень мило с их стороны.

— Мама все еще старается компенсировать твое отсутствие. Я этим слегка пользуюсь.

— Я бы тоже не преминул. Можно у тебя кое-что спросить?

— Конечно.

— Почему ты пришла ко мне?

— Честно?

— Да.

— Тебя подвести мне не так страшно.

Глава 7

Она уходит, а он так и сидит, выпотрошенный словно рыба. Кейси всегда была такой, умела полоснуть так быстро, что только после ее ухода рана проливалась кровью. Они сидели в маленькой кофейне, она же магазинчик со всякой всячиной, втиснутый в полукруглый альков в углу холла. Держит его Перл, пышногрудая венгерская вдова за пятьдесят, которая наносит макияж малярной кистью, а каждое ее движение сопровождает шорох трущихся друг о дружку нейлоновых чулок и рождественский перезвон тысячи золотых браслетов.

— Твоя дочка? — спрашивает она со своим почти комичным акцентом, расставляя за прилавком арсенал лекарств от головной боли. Аспирин пользуется большой популярностью в «Версале».

— Да.

— Красивая девочка. Хорошие ноги. С такими ногами беды не оберется. Мой-то Рафи больше по части сисек был, — она замолкает, намекая на свое внушительное декольте, укрепленное невидимой сетью лямок, которые уже наверняка давно и навечно оставили глубокие отметины на ее спине. — Но мода меняется. Теперь на коне тощие девчонки с ногами. Советую смотреть в оба. Парень видит такие ноги, и все, о чем он думает, — это как их раздвинуть, верно?

— Буду смотреть в оба.

Она пожимает плечами.

— Все одно бесполезно. Дети все равно сделают по-своему, верно?

— Верно.

По какой-то непонятной странности, происхождение которой они так и не смогли установить, вместо того чтобы звать его «папа», Кейси называла его «мой папа», как только научилась говорить. Он помнит как сейчас: вот она бодро вышагивает в одних подгузниках по их с Дениз кровати, ее маленький круглый животик выкатился, и она повторяет «мой папа» снова и снова, и высокий радостный голосок срывается в хохот, когда он хватает ее за щиколотки.

— Эй, Сильвер, ты как? — окликает его Перл.

Даже наскреби он достаточно кислорода, чтобы выдавить хоть слово, он бы понятия не имел, что на это ответить.

Он потерял столько всего: жену, дом, гордость, достоинство и, что более известно, — свою работу ударника и одного из авторов песен в группе «Поникшие маргаритки». Они с Пэт, Рэем и Дэнни начали играть вместе после старшего класса; панк, пост-панк, затем что-то более звучное, уже чуть ли не поп. Они исколесили рок-клубы по всему Восточному побережью, сводя демо-записи везде, где можно было наскрести денег на студию.

Сильвер даже не вспомнил бы, когда он не играл на ударных. Мать говорила, что чувствовала, как он выстукивает ритм еще у нее в утробе. В четыре года он соорудил себе ударную установку из ведер и коробок, примостив ее рядом с отцовской стереосистемой, и барабанил шампурами, аккомпанируя битлам и Crosby, Stills & Nash. В шесть лет ему подарили настоящую установку и отправили на занятия, полагая, что через пару лет он переключится на что-то еще. Но, как выяснилось, барабаны были единственным, чему Сильвер остался верен на всю жизнь. Когда он садился за установку, все не знающие покоя части его существа — трясущиеся ноги, колотящееся сердце и путающиеся мысли — все начинало жить в едином ритме. Это было что-то помимо сознания, но Сильвер обретал покой, только играя на барабанах.

После рождения Кейси его песни заметно изменились. Баллады стали мощнее, более страстными. Он уже иначе смотрел на мир. «Поникшие маргаритки» повзрослели, и рыскающие повсюду охотники за новыми талантами, с которыми они встречались многие-многие годы, наконец-то обратили на них внимание. Примерно спустя год они подписали скромный контракт с крупным рекорд-лейблом. Их первый сингл «Покойся в распаде» попал на гребень одной из тех прекрасных в своей случайности волн, возносящих группы на вершину чарта, и, как оно и бывает в этих историях, на несколько недель они стали международными рок-звездами. Достаточный срок, чтобы почувствовать вкус и запомнить его навеки.

Затем Пэта Макгриди сразил безнадежный вирус «болезни фронтмена» — он решил, что выиграет, занявшись сольной карьерой. Троица оставшихся «маргариток», Дэнни Баптист, Рэй Доббс и Сильвер, встречалась пропустить стаканчик и обсудить дальнейшие планы, но они без труда читали правду в глазах друг друга. Единственное, что может быть трагичнее, чем не увидеть, как сбывается твоя мечта, — это увидеть, как она сбывается на кратчайшее мгновение. Рэй подался на Юг, устроился на работу к своему зятю, и больше они о нем не слышали. Сильвер время от времени пересекался с Дэнни на концертах — иногда они играли на свадьбах в одном оркестре, — тогда они обменивались унылыми усмешками, вялыми объятиями и порой, если группа входила в раж, запускали друг другу старые добрые риффы, которые больше никому не были слышны.

Все это было бы легче снести, как он подозревал, провались и погори Пэт со своими проектами, как они все того ожидали (и надеялись). Но прошли годы, а Пэт по-прежнему на волне, живет в Лос-Анджелесе, получает «Грэмми», спит с кинозвездами, а Сильвер получает только утешительный чек на все уменьшающуюся сумму, которая причитается ему ежемесячно за «Покойся в распаде»; как ни печально, но песня остается его главным источником дохода, несмотря на выступления и профессиональную мастурбацию. На публике Дэн и Сильвер желают Пэту всяческих успехов. Но между собой на концертах, когда открытый доступ к бару развязывает им языки, они не скрывают своих чаяний, что в этот самый момент Пэт вынюхивает смертельную дорожку с задницы очередной модели или засовывает дуло дробовика в свой пухлогубый фронтменский рот. Если бы Пэт таки покончил с собой, они бы вполне сподобились на пару великодушных слов на камеру.

Сегодня он играет на свадьбе вместе с «Оркестром Скотта Ки». Сильвер шлепается за установку почти на автопилоте, игнорируя одного-двух чудиков, фанатеющих от ударных, которые вечно стоят в стороне и пялятся. Иногда на подобных мероприятиях кто-то его узнавал, и собиралась толпа побольше, но постепенно все понимали, что наблюдать за едва известным барабанщиком или за обычным барабанщиком — разница невелика, и возвращались к своим салатам из рукколы и филе-миньонам.

В сегодняшнем оркестре семь музыкантов и двое на бэк-вокале. Занимаешься этим уже давно, это все и не музыка уже, просто обученных мартышек отправили по проторенной дорожке. Скотт у микрофона чересчур живенько и бодро выводит «The Way You Look Tonight»,[3] выкидывая строчки и растягивая какие-то гласные для пущего эффекта. Остается только порадоваться, что Синатры уже нет в живых и он этого не слышит. Баптист улыбается Сильверу и закатывает глаза. Сильвер кивает в ответ и выдает неожиданный пассаж, сбивая Скотта, который не попадает в такт. Скотт бросает свирепый взгляд на Сильвера, тот рассеянно улыбается, прикидываясь дурачком. Баптист смеется. Все мы лузеры, думает Сильвер, каждый по-своему.

Бывает, после концерта случается пересып. Если он не слишком вспотел, если на нем свободно сидящий смокинг, скрывающий живот, если они удачно отыграли сет, и все на подъеме, а в перерывах было довольно времени на бар, так, что все в группе чувствуют себя куда счастливее, чем подсказывают их жизненные обстоятельства — если все это сошлось воедино, то ведь имеются еще бэк-вокалистки, танцовщицы, официантки. И тогда все зависит от того, насколько перевесит всеобщее нежелание возвращаться домой.

Дана — одна из бэк-вокалисток. Сильверу приходится трижды смотаться туда-сюда, чтобы собрать барабаны и загрузить их в багажник машины Джека, и когда дело сделано, Дана все еще курит на парковке. Ей лет тридцать пять, и издалека она просто сногсшибательна — стройная, с потрясающими ногами и роскошной гривой каштановых волос. Только вблизи замечаешь, какой у нее усталый взгляд, да и черты лица за годы жизни, не оправдавшей ожиданий, стали резче и жестче. Непреложная правда в том, что никто не мечтает о карьере бэк-вокалистки.

В машине она сбрасывает туфли. Шесть часов она стояла и пританцовывала на 15-сантиметровых шпильках. Он молча везет их в «Версаль», она ставит ноги на приборную доску, чуть приоткрывает окно, и ее волосы бешено развеваются на ветру. Он угадывает в ее профиле бывшую чирлидершу, королеву выпускного бала. Было время, когда мир лежал у ее ног — куча друзей, главный нападающий и все в таком духе. А теперь она едет с толстым придурком из оркестра, просто чтобы почувствовать себя живой или на худой конец менее одинокой. Хотя, возможно, она смотрит на это иначе, потому что тогда она должна была бы дождаться, когда машина наберет скорость, распахнуть дверцу и броситься в оглушительный рев хайвея.

В квартире Сильвер незаметно приободряется. У него довольно давно не было секса, и залучить кого-то домой — уже полдела. Он наскоро принимает душ, разве что члену уделяется чуть больше внимания. Он перебарщивает с дезодорантом и пытается придать хоть какую-то форму своей неукротимой шевелюре. Когда он выходит, в трусах и футболке, она лежит на кровати, все еще в своем коротком черном платье, и бесцельно переключает каналы. Медленно попивает виски, который налила себе, рассеянно всасывает одинокий кубик льда и снова выплевывает его в стакан. В голубых отсветах телевизора она опять очень хороша собой, и он ощущает прилив нежности, которому совсем не место в этом сугубо утилитарном процессе. Хотя они знакомы уже порядочно, он ничего о ней не знает. Он все придумал насчет чирлидерства. Все, что он знает, — что у нее сколиоз, она носит специальный корсет и что она заикается.

Когда он ложится рядом, она перекатывается поближе, то ли сама, то ли потому что матрас прогнулся под его тяжестью, и кладет руку ему на плечо. Ее волосы щекочут ему подбородок. Он закрывает глаза, вдыхая аромат ее шампуня, коротко, но сильно влюбляясь, хотя ему отлично известно, что завтра, при свете дня, ему будет трудно встретиться с ней глазами.

— Ты приятно пахнешь, — говорит она, ее перетруженный пением голос чуть громче шепота. — Как осень.

— «Ирландская весна».

Он наблюдает, как ее грудь вздымается и опускается в такт дыханию, мягкая округлость у выреза наливается, и он ощущает, как внизу все начинает потихоньку шевелиться. Потом она поворачивается и смотрит на него, и от одиночества в ее глазах он готов заплакать.

— Ничего, если мы просто полежим вместе? — спрашивает она.

Не очень-то. Нет.

— Конечно.

В телевизоре тихо крадутся подростки-вампиры. На улице сигналит грузовик. Он смотрит, как она поводит пальчиками на ногах, и чувствует то, что точнее всего называется тоской по дому. Но будь он проклят, если понимает, что именно и где находится то, по чему он скучает. Наутро, когда небо еще розовое от неизбежности рассвета, он отвезет ее обратно к ресторану, где ее маленькая машинка притулилась на огромной пустой стоянке, будто утерянная вещь в ожидании, когда же за ней придут. От этого зрелища им обоим станет необъяснимо грустно.

Глава 8

— Ты когда последний раз разгребал холодильник? — спрашивает его мать Элейн, брезгливо держа консервную банку с пластиковой крышкой, в которой виднеется нечто, напоминающее замороженные мозги.

— Не помню. Может, на той неделе?

— Вряд ли, — бросает она, вытряхивая содержимое в помойное ведро.

Когда порядок в холодильнике ее полностью устраивает, она наполняет его овощами и фруктами, которые будут портиться до ее следующего приезда.

— Мам, да оставь ты это.

— Мне не в тягость.

Элейн снова ныряет в холодильник, и они с отцом могут перекинуться парой слов.

— Как у тебя с концертами? Часто зовут? — спрашивает отец.

— Ага.

— Это хорошо.

— Как дела в синагоге?

— У небесного бизнеса всегда недурные перспективы.

— Будь оно не так, возникли бы весьма любопытные вопросы теологического свойства.

— Неужели?

Когда-нибудь он умрет, а Сильвер сможет все так же вести с ним подобные разговоры, слово в слово, по памяти.

Его отец, Рубен Сильвер, — раввин синагоги Бней Израэль. Мальчишками они с младшим братом Чаком вместе с отцом сидели на сцене во время субботних служб, лицом к молящимся. Сильвер представлял, будто его отец — их король, а они с Чаком — принцы. Рубен пел вместе с кантором — у него был резкий, но мелодичный голос — и он обнимал своих мальчиков, показывая на какие-то слова в сиддуре, которые они должны были читать для него вслух на иврите. В какой-то момент (когда — уже не вспомнить) Сильвер стремительно повзрослел, обрел собственное мнение по разным поводам и перестал сидеть с ними. Они об этом никогда не говорили. Это просто была одна из тех вещей, которые ты незаметно перерастаешь и только потом осознаешь.

Отец насвистывает «Penny Lane».

— Свистишь, — автоматически произносит Элейн. Он замолкает.

Они женаты уже сорок семь лет.

Рубен знает много других песен, но если он насвистывает — это всегда «Penny Lane». Насколько помнится Сильверу, это началось, как только вышел альбом The Magical Mystery Tour. Стоило Рубену услышать эту песню, как первые такты навеки врезались ему в подкорку.

Они заезжают раз в две недели, по воскресеньям. Потому что он их сын и они любят его, и потому что считают, что ему одиноко. Эти визиты убивают его. Потому что он тоже их любит и потому что понимает, как огорчает их его тихая печальная жизнь — быть может, даже сильнее, чем его самого, а значит, скорее всего, эти визиты убивают и их тоже. Так что раз в две недели они проводят вместе час-другой, после чего всем становится тяжело и пусто, но они неизменно приезжают, и если не это лучшее определение семьи, тогда он не знает, существует ли оно вообще.

— Так что же, — немного смущенно начинает отец, покуда Элейн совершает третью или четвертую ходку к мусоросжигателю. Сильвер обычно кидает в морозилку остатки еды из китайского ресторанчика и благополучно забывает о них, пока те не заморозятся до стадии, неподвластной жару микроволновки. — Есть ли на горизонте женщина, о которой стоило бы написать старикам?

— Разве вы получали от меня письма? — спрашивает Сильвер.

Отец пожимает плечами, пропуская мимо его сарказм.

— Тебе бы хорошо сходить в синагогу.

— Папа.

Рубен поднимает руки, как бы защищаясь.

— Я ничего не навязываю. Просто говорю: полным-полно одиноких женщин.

— Ты что, устраиваешь из синагоги сводническую контору?

— Лучшей и не придумаешь. Ты что, всерьез полагаешь, что эти люди приходят помолиться? Я молюсь. Кантор молится. А они тусуются. Добро пожаловать в организованную религию.

— А как насчет Бога?

— Бог не меньше меня хочет, чтобы ты не был один.

— Я стараюсь, пап.

Рубен кивает.

— Даже представить страшно, что будет, если ты перестанешь.

В ответ у Сильвера почти срывается с языка нечто ненужно колкое и резкое, так что он с облегчением встречает мать, чье возвращение обрывает этот разговор. Она внимательно смотрит на них — на Сильвера, развалившегося на диване, на его отца, сидящего на краешке стола — и сразу видит, что помешала чему-то.

— Вы о чем тут толкуете, мальчики?

— О женщинах, — отвечает Рубен.

Элейн понимающе кивает.

— Есть кто-то, о ком стоит написать старикам?

После него родители заскочат к Чаку на барбекю. Там, среди ароматов домашнего маринада, среди орущих мальчишек и писающих малышей и собак, жизнь возьмет свое, и они снова обретут гармонию.

После них Сильвер отправится в «Ленивую Сьюзан» и напьется до потери пульса, а потом вырубится перед умиротворяюще мерцающим телевизором. Хорошо, если он успеет скинуть ботинки. Нет ничего тоскливее, чем проснуться наутро в ботинках.

Глава 9

Локвуды были соседями Кейси и Дениз лет десять. Дениз и Валери два раза в неделю играли в теннис, и вот однажды нарисовался Ричард. Они со Стивом Локвудом иногда посиживали вечерами на заднем дворе, попивая скотч. Кейси, записавшаяся в команду по плаванию, имела карт-бланш нарезать дорожки в бассейне Локвудов, когда ей заблагорассудится, и именно этим она и занималась в означенный вечер. Она нервничала из-за Принстона, а вечерние заплывы всегда действовали на нее успокаивающе.

Сделав примерно пятнадцать концов туда-обратно, она вдруг почувствовала, что уже не одна. Подняв голову, она узрела Джереми Локвуда, который сидел в шезлонге и, глядя на нее, отхлебывал из серебряной фляжки.

— Эй, — сказал он, маша фляжкой, когда она остановилась, — продолжай, не обращай на меня внимания.

Он был на два года старше и только что вернулся из Эмери поработать летом в фирме отца.

— Я слышала, что ты вернулся, — ответила она, вылезая из бассейна. При ком-то другом она бы смущалась своего бикини, но Джереми она знала так давно, что во втором классе они уже демонстрировали друг другу свои интимные места в подвале его дома. Так что обычные правила тут не работали.

Кейси подхватила полотенце и уселась у его ног. Он наклонился поцеловать ее в щеку — эту манеру приветствия он приобрел в колледже, и она все еще с ней не свыклась.

— Ничего себе! — сказал он одобрительно.

— Что?

— Ты стала секси.

— Заткнись.

— Слыхал, ты поступила в Принстон.

— Слыхала, ты поменял специальность.

— Слыхал, ты — первая ученица.

— Слыхала, ты расстался с Хейли.

— Хедли.

— Ну, теперь это вроде как неважно, нет?

Джереми улыбнулся и снова отпил из фляжки.

— С нашими мамочками и «Фейсбук» не нужен.

— Знаю.

Он протянул ей фляжку, и она отпила немного. Он позаимствовал какой-то отцовский скотч. Отменная вещь, говаривал Стив, но для Кейси это была просто кислота, обжегшая ей горло, но согревшая живот. Она вернула фляжку, и Джереми сделал еще здоровенный глоток.

— Вообще-то это она со мной рассталась.

Она посмотрела на него, пытаясь определить, начал ли он разговор или просто констатировал факт. За все годы дружбы между семьями они с Джереми ни разу не поговорили серьезно. Они походили скорее на кузенов, чем на друзей.

— Мне жаль, — сказала она.

Он пожал плечами.

— Да ничего. Это был просто секс, и не такой уж хороший, если на то пошло.

Его небрежный тон в разговоре о сексе завел ее. Легкий хмель, разговоры о сексе, поцелуй в щеку — она ощущала, в какие стороны вот-вот распахнется ее мир. Когда он передал ей фляжку, она сделала два глотка.

— Полегче там, Тигр, — сказал он, усмехнувшись.

И неожиданно, и по непонятным причинам это была очень волнующая усмешка.

Джереми всегда был красив стандартной невыразительной красотой. Высокий, стройный, с темными густыми волосами. Скорее хорош собой, чем сексапилен, считала Кейси. Но теперь в нем появилось нечто цепляющее, что-то слегка порочное и темное, и она вдруг поймала себя на мысли, что будь они незнакомы, она бы обратила на него внимание. Пар поднимался от воды и клубился в свете огней бассейна, и полная луна висела низко, и Джереми, кажется, смотрел на нее по-особенному, и от виски ее разморило, искры побежали по телу, и она вдруг почувствовала, что взбодрилась.

Джереми рассказал ей о своем расставании, и Кейси рассказала о своем, а потом он показал ей страницу Хедли на «Фейсбуке». Не то чтобы она была хорошенькой, эта Хедли, но сразу было понятно, почему мальчишкам она нравилась. Хедли поменяла свой статус на «счастлива одна» и постила фотографии с вечеринок в компании слащавых парней в духе героев «Пляжа».[4] Они сочли это «счастлива» неуместным, посему отправились на страницу Джереми и переправили его статус на «наконец-то свободен». Идея добавить фотку, где они ласкаются с Джереми, принадлежала Кейси. Хедли еще дружит с ним на «Фейсбуке», но понятия не имеет, что Кейси всего лишь соседка. Так что они принялись валять дурака, снимая все на его телефон, и в какой-то момент Джереми оказался без рубашки, и его кожа была такой же горячей, как виски в ее желудке, и вот они уже обнимались и целовались жадно, неистово, как в последний раз. И в какой-то момент, когда передышки ради они разлепили губы, хватая ртом воздух и теревшись друг о дружку, он сказал, что его родители уехали на выходные.

И луна, и знойное лето, и мальчишка, которого она знала всю жизнь, — все казалось ей в самый раз. И когда пришел момент принять решение и он чуть отстранился спросить: «Ты уверена?», она решительно скользнула рукой к его паху.

Потом они купались нагишом и трахались там и здесь, а лунное сияние омывало их мягким серебром, и она подумала, что не нашла бы лучшего способа потерять девственность.

Глава 10

Грустный Тодд в холле пытался утихомирить своих близнецов. Это двое пятилетних террористов с огненно-рыжими вихрами и пластиковыми светящимися мечами, которыми они бешено размахивают во все стороны, прыгая по кожаным диванам. Все выходные они накачивались сладкой дрянью, которая настрого запрещена у мамы, всеми этими подсахаренными хлопьями и шариками, мороженым и газировкой, конфетами, которыми набивает шкаф Тодд, чтобы завоевать их любовь. И вот теперь они нарезают круги вокруг своего злосчастного папаши, демонстрируя удары в прыжке с дивана, скачут вверх-вниз по двум ступенькам, делящим холл на два уровня, налетают на прохожих и опрокидывают кадки с фикусами, сиротливо стоящие в каждом свободном углу Они оголтело носятся по залу, словно мухи-джедаи, замирая на считаные секунды — тогда удается разглядеть их растрепанную шевелюру и белые пятна на лицах, которые Тодд постарается выдать бывшей супруге за следы от молока, но совершенно очевидно, что это сахарная пудра с пончиков, коробку которых они умяли на обед.

Его прозвали Грустным Тоддом, потому что он живет в «Версале» уже больше двух лет и никто никогда не видел его улыбки. Он до сих пор не купил ничего из мебели и не повесил ни картинки в своей квартире, ни разу не сходил на свидание и не завел ни одного друга. Он страдает от того, что Джек назвал «синдромом Сиротки Энни». Он по-прежнему верит, что однажды его семья приедет и заберет его, так что нет смысла всерьез обустраиваться.

На дворе воскресный вечер, и Грустный Тодд выглядит абсолютно вымотанным. Он небрит, нечесан и почти на грани самоубийства. Вероятно, он привел близнецов в лобби сильно раньше назначенного часа, потому что они уже разнесли его квартиру, и он не знал, что еще придумать.

— Этот день может стать последним для Грустного Тодда. — В голосе Джека слышна та самая неповторимая смесь сочувствия и презрения, которые они тут все испытывают друг к другу.

— Кто-то должен бы приучить этого парня к кокаину, — говорит Оливер, грустно кивая.

На дворе воскресный вечер, и они направляются поужинать и хорошенько злоупотребить выпивкой в «Блице», зачуханном спорт-баре на автостраде 9, знаменитом непомерными бургерами и до нелепого привлекательными официантками. Воскресные вечера особенно депрессивны: они означают, что либо вам не отдали детей на выходные и вы одиноки и потеряны, либо вам отдали детей, но теперь они уехали, и вы опустошены и на что не годитесь. В любом случае тут полезно выпить и попялиться на девиц, а поскольку дело происходит в Америке, все это вполне доступно. Джек как всегда вырядился в пух и прах, нацепил черный пиджак и классическую сорочку. На Оливере невозможные треники и бейсбольная кепка. Сильверу — он в джинсах и темной рубашке-поло — хотелось бы быть где-то посередине, но рядом с Джеком он сразу отъезжает на задний план.

Джек с Оливером садятся на краешек фонтана выкурить по сигаре. Дело это куда сложнее, чем кажется. Сначала Оливер достает из кармана рубашки две сигары в жестяных трубочках и с хрустом надламывает печати. Затем Джек вытаскивает маленькую гильотину и под пристальным надзором Оливера изучает сигары, чтобы правильно их обрезать. Все это время Оливер трещит про то, где он раздобыл конкретно эти сигары, и про их превосходство над кое-какими другими марками сигар, и в конце концов про их место в сигарном мире вообще. Это неизменно наводит Джека на одну из его историй «Лучшие-Сигары-Которые-Мне-Довелось-Выкурить-В-Жизни», дополненную именами, датами и местами, которые никому ни о чем не говорят, Оливер тем временем разжигает сигару голубым огоньком своей бутановой зажигалки с монограммой, а Сильвер рвет на себе волосы, сходя с ума от скуки.

Сигары сейчас в большой моде по обе стороны брачной границы. Женатые мужчины курят их, чтобы хоть отчасти почувствовать себя менее ущемленными в своей супружеской жизни, разведенные курят, чтобы оттянуть неминуемо настигающие в грустные воскресные вечера отчаяние и уныние. Ни та, ни другая группа никак не угомонятся на эту тему. Из-за полнейшего винегрета разного рода латентных фрейдистских комплексов мужчины среднего возраста готовы сделать фелляцию пучку скрученных листьев и при этом отчего-то ощущают себя в большей степени мужчинами, что, безусловно, можно счесть грандиозным триумфом маркетинга. Казалось бы, неважно — отсылающую к фаллическим символам или нет, — потребность вставлять себе нечто такое в рот не стоит слишком уж выпячивать, но нет.

Создаются великие романы и рушатся империи, покуда эти двое заканчивают-таки со своей сигарной эпопеей. Так что они все еще торчат у фонтана, когда бывшая жена Грустного Тодда припарковывает свой серебристый минивэн. Блеклая, скорее тень от женщины, тонкие губы, на лице — усталость человека, давно смирившегося с тем, что ему выпало быть самой компетентной личностью на планете Земля. Она внимательно осматривает близнецов, параллельно отчитывая Тодда.

— Ты погляди, на кого они похожи! Как ты мог выпустить их на улицу в таком виде? Что у них на лице — сахарная пудра? Ты что, кормил их пончиками? Тебе не приходило в голову хотя бы разок за эти три дня их помыть? Господи боже, Тодд, в собачьем приюте и то за ними бы лучше присмотрели!

Грустный Тодд молчит. Он стоит перед ней с опущенной головой, принимая ее нападки, как дерево — бурю. Кончив кричать, она встряхивает головой, потом наклоняется к нему и поправляет замявшийся воротничок рубашки, а затем, к величайшему удивлению Сильвера, быстро чмокает его в щеку, залезает в минивэн и уезжает. Любовь, думает Сильвер. Близнецы машут отцу. Грустный Тодд стоит посреди дорожки, рассеянно машет в ответ, пока машина не скрывается за углом, его лицо искажено такой болью, что Сильвер отводит взгляд.

Он любил девушку по имени Меган Донахью. У нее была тонюсенькая талия, кошачьи глаза, и она была ревностная вегетарианка. Они писали друг другу длинные любовные письма, цитируя строки песен малоизвестных рок-групп, и бросали их в личные школьные шкафчики. Когда она приходила в белой пушистой водолазке, она выглядела, как рождественское утро. Мм было по семнадцать, оба в начальном классе старшей школы, оба девственники, и она стала первой девушкой, которой он признался в любви. Точнее, он сказал «Я тоже тебя люблю», но не суть. Они были обречены по вине эндокринной системы. Игнорировать его гормоны, на которые тогда приходилась основная нагрузка, было невозможно. Она хотела остаться девственницей так же сильно, как он мечтал об обратном. Или же он просто хотел съесть бургер, чтобы на него при этом не смотрели, как на убийцу.

Глава 11

На Лили серый свитшот с капюшоном, со следами надписи с названием ее альма-матер. Из серии свит-шотов, которые она наверняка носила, не снимая, в те первые годы после колледжа — быть может, он принадлежал прежнему бойфренду и какое-то время хранил его запах. Сильвер представляет, как она сидит в маленькой квартирке, слушает музыку, уносящую ее в прошлое, и колупает буквы надписи, пока они не отслаиваются и их не приходится сдирать с концами. Есть в этом некая метафора, думает Сильвер. Может, из этого даже получится песня. Но он уже сто лет не писал песен, и он хорошо знает, что его творческие порывы давно свелись к одним лишь порывам. Он сейчас и представить себе не может, как это — что-то написать.

Лили поет песни о птичках, и жучках, и дожде, и машинах, и Джоне Джейкобе Джинглхаймере Шмидте. Когда малышня, сидящая вокруг на полу, начинает подпевать, она закрывает глаза и улыбается, стуча по струнам всей ладонью. Когда она берет верхние ноты, они потрескивают у него в ухе, как статические разряды — он очень чувствителен к высоким регистрам. Такие концерты явно приносят копейки, прикидывает Сильвер, наблюдая, как всегда, с безопасного расстояния. Она это делает либо потому, что ей нравится работать с детьми, либо потому, что совсем на нуле, и хотя ему импонируют оба варианта, он бы все же предпочел последний, поскольку с нянюшками у него не очень. Он бы не смог объяснить, что именно его в ней привлекает — может, ее живое лицо или то, как льется ее голос, чистый, тонкий, мелодично переливающийся; он слышит в нем мягкость, которая, как ему мнится, отражает ее характер.

Но все это гипотезы, ибо он абсолютно неспособен даже просто заговорить с ней. Он наблюдает, как она упаковывает гитару, забирает чек у одной из двух суператлетичных лесбиянок, хозяек магазина, и направляется к двери. Она пройдет прямо мимо него, их глаза, как всегда, встретятся на пару секунд, и она тут же забудет о нем так же, как и он — о ней, как это может показаться со стороны.

Он всегда был немного застенчив, когда дело касалось знакомства с женщинами. Алкоголь помогает, но в книжных не имеют обыкновения наливать. Он смотрит, как она останавливается полистать журнал, и не может придумать ни словечка, ни единой подходящей реплики, которая бы не звучала как откровенный подкат. Подойти к незнакомой женщине значит раскрыть свои намерения еще прежде, чем что-то будет произнесено, и эта недвусмысленность всегда его парализовала.

Он так долго был один. Ему нечего терять, а получить можно все разом. Может, ей тоже одиноко. Он почти уверен, что так и есть, он слышит это в ее пении. Может, она совсем не против поговорить — возможность возможности. Может, это перевернет их жизни. Риск секундного отказа — ничто по сравнению со всем этим. И все-таки — что-то. И наблюдая, как она выходит из магазина — дверь захлопывается, колокольчик звякает, — он решает, что это просто-напросто еще одна грань той глобальной неудовлетворенности, которая и определила бесчисленные неверные повороты, сложившиеся в его жизнь.

Глава 12

«Инфинити» Кейси белого цвета с темными сиденьями, в машине пахнет новой кожей. Драм-н-бейс из стерео звучит так же мягко и плавно, как катит автомобиль, и, как и положено, пульсирует у него под кожей. Настоящая красавица, эта дочкина машина, и Сильвер старается не думать о том, что куплена она была человеком, который ей не отец, но справляется с этой ролью куда лучше него самого.

Жизнь в одиночестве предоставляет кучу времени для размышлений. Не то что ты непременно приходишь к каким-то выводам, поскольку мудрость — это, главным образом, работа ума и самосознания, а не количество времени, которым располагаешь. Зато быстрее додумываешься до бездонных бездн отчаяния. Так что теперь, в машине с рокочущим японским двигателем, в котором лошадиных сил больше, чем нужно любой девочке ее возраста, мрачные мысли всплывают и проносятся у него в голове с рекордной скоростью.

Он думает о том, что жизни всех дорогих ему людей резко меняются к лучшему, стоит им уйти от него. Дениз нашла себе лучшего мужа, Кейси — лучшего отца, Пэт Макгриди — лучшую карьеру. Он оказался для них мостиком в лучшую жизнь. Нет, конечно, это в какой-то мере подразумевает, что он был небесполезен. Он — балласт, который сбрасывают с самолета, чтобы набрать нужную высоту.

Он глядит на Кейси, мурлыкающую в такт дурацкой песне на радио. Чертовы автонастройки. Она до сих пор кажется ему маленькой — слишком маленькой для того, чтобы пройти через все, через что пришлось из-за него и Дениз, слишком маленькой для этой машины за сорок тысяч долларов и слишком маленькой, чтобы ехать в клинику на аборт вместе со своим папашей только потому, что она очень любит свою мать и не хочет втягивать ее в такое мероприятие.

Клиника раннего прерывания беременности находится посреди парка, совсем рядом с трассой 95? в нескольких милях к северу от Элмсбрука. Вывеска — жизнерадостные «РПБ» выведены на розовом фоне в форме клевера — скромная и до странного жизнерадостная. Кейси паркуется, и они проходят через открытую стоянку, где ритуально собрались местные курильщики, жадно делающие первую и вторую затяжки.

— Тебе нравится моя машина?

— Само собой. Отличная машина.

— Чего? Спрашиваю: я машину заперла?

— А? Не помню.

Она смотрит на него с усмешкой.

— Ты в порядке, Сильвер?

Он бы предпочел, чтобы она называла его папой.

— Само собой.

Вряд ли он когда-нибудь говорил ей о звоне в ушах. Сейчас в них свиристит не хуже сирены, и ее голос доносится сквозь беспрестанное глухое потрескивание.

— Ты как будто не здесь.

— Все нормально. Просто проблемы с ухом.

Она пристально смотрит на него, потом припускает через стоянку, вытянув руку с ключами, пока не срабатывает замок. Он смотрит, как она бежит, и вдруг что-то щемит в груди, и внезапно он глухо всхлипывает. Случайное воспоминание: снежный вечер, и они с Дениз и Кейси возвращаются откуда-то, он не помнит откуда. Кейси бежит впереди, вверх по склону к дверям маленького домика, который они сгоряча купили за пару лет до этого, когда Дениз сообщила ему, что беременна. Кейси, ростом меньше метра, высоко, как солдат, вскидывает коленки, с нескрываемым восторгом маршируя по снегу. «Она красивая, правда?» — спрашивает Дениз. Он смотрит на нее, на ее волосы в сияющей короне таяющих снежинок, и в этот момент он влюблен в нее больше, чем когда-либо, в эту женщину, в эту маленькую девочку, в семью, которая у них получилась. Вокруг них — крошечные следы ботиночек Кейси, и, слушая, как она верещит от восторга, он думает: это самый прекрасный момент в моей жизни.

— Папа!

Она вернулась, на лице — нерешительная улыбка.

— Ты уверена, что поступаешь правильно? — говорит он не потому, что видит альтернативу, но потому что это вроде та вещь, про которую ты, прокручивая все задним числом, должен знать, что все-таки ее произнес.

— У тебя есть идея получше?

— Нет.

— У меня такой ранний срок, что они могут использовать метод вакуумного отсоса, а это, по сути, то же, что стимуляция месячных. Безболезненно и никакого восстановительного периода. Я ничего не почувствую.

— Окей.

— И это останется нашим маленьким секретом, да?

— Да.

Надо признать, ужасно приятно иметь с ней свой секрет.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не говорил, что я идиотка, раз занималась незащищенным сексом.

— Да это вроде и так понятно.

Она смеется. Никто из них так и не сделал ни полшага в направлении клиники.

— Ты много занималась сексом? — спрашивает он.

Вопрос ее удивляет, но отвечает она скорее охотно.

— Это был мой первый раз.

— Вот черт.

— Ага.

— И как это было?

Она отвечает очень не сразу.

— Вообще-то это было очень здорово, — говорит Кейси, и тут, впервые за много лет, прямо при нем она не сдерживается и плачет.

Бумаг заполнять немного, поскольку «РПБ» не принимают страховку. Впрочем, Кейси и так бы ей не воспользовалась, не желая объясняться на тему компенсаций, которые пришли бы по почте Дениз. Раннее прерывание обходится в 628 долларов. Ему думается, круглое число было бы столь же несообразным. Он принес наличные, разом ополовинив свой счет и сообщив всей операции душок нелегальщины. Расплатившись, он догоняет Кейси в комнатке ожидания с двумя кожаными диванами, кулером и двумя журнальными столиками с россыпью брошюр, которые все как одна излучают бодрость и жизнелюбие.

Кейси берет брошюру и принимается читать ему вслух: «Вся процедура занимает менее десяти минут. Боль в процессе операции терпима и длится всего несколько минут. Восстановительного периода не требуется. Женщины покидают кабинет и сразу возвращаются к своим ежедневным делам».

— Звучит потрясающе, — говорит он. — Почему все не пользуются этим способом?

— Срок должен быть между пятью и десятью неделями. После этого уже только хардкор.

Несколько минут они сидят, компанейски помалкивая. Он откидывается на спинку и закрывает глаза, ощутив внезапный мощный прилив необъяснимой усталости.

— Можешь мне что-нибудь рассказать? — спрашивает Кейси.

— Что?

— Что угодно. Просто поговори со мной, пока не вызовут.

— Не знаю, что сказать.

— Тебе одиноко?

— Сейчас?

— Вообще.

— Не знаю. Иногда.

— У тебя есть девушка?

— Нет.

— А кто-то для секса?

— На днях я приводил домой женщину.

— Ну, колись, Сильвер. И как оно?

— Она хотела, чтобы ее просто обняли.

— Бедняга!

— Да пустяки, бог с ним. Секс сам по себе часто слишком переоценивают.

— Сказал он беременной дочери перед абортом.

Сильвер улыбается. Несмотря на все его усилия, она стала смышленой, остроумной, красивой и отлично воспитанной девочкой. Порой, когда они вместе, от мысли, что он потерял, перехватывает дыхание, поэтому ему было так тяжко быть рядом все эти годы после развода.

В комнате слишком тепло, даже под струей кондиционера, а звон в левом ухе уже перешел в треск. Он задерживает дыхание и прижимает ладони к ушам, испуская низкое гудение, чтобы перекрыть этот шум. Спустя пару секунд писк понемногу утихает, а потом, на удивление, и вовсе обрывается. В голове воцаряется благословенная тишина.

— Папа!

Она назвала его папой, отмечает он.

Он открывает глаза и видит, что Кейси стоит над ним и явно жутко перепугана.

— Что с тобой? — спрашивает она.

Он открывает рот сказать, что все отлично, просто он немного устал. Он чувствует, как слова образуются в его горле, но наружу ничего не выходит. Кейси на секунду исчезает и появляется вновь с женщиной средних лет, одетой в белый докторский халат.

— Мистер Сильвер? — окликает она. — Вы меня слышите?

— Разумеется, я вас слышу, — отвечает он и пытается подняться.

Но ничего не происходит. Он не чувствует своих ног, не в силах пошевелить губами, не может издать ни звука. На мгновение он закрывает глаза. Он никак не свыкнется с этим безмолвием в голове, ни малейшего жужжания. Такой тишины он не помнит многие годы. Он хочет обернуться в нее, как в одеяло и с облегчением выплакаться.

Когда он снова открывает глаза, он уже в больнице.

Глава 13

Если есть какой-то плюс в том, чтобы очнуться в больнице, так это что, пусть даже твой мозг мигает и трепыхается, как плохо ввинченная лампочка, довольно одного микрона ясного сознания, чтобы понять, где ты. Пикание кардиомонитора, запах средства для дезинфекции, чересчур накрахмаленное белье и жена, сидящая на стуле подле кровати.

Бывшая жена.

Точно.

Дениз посматривает в свой журнал почти так же, как раньше украдкой посматривала на него, подглядывая в его работу, словно механик, ищущий разрыв провода, слабый контакт, из-за которого сбоит вся система. Эта накрепко засевшая память о ее привычном презрении служит зацепкой для краткосрочной памяти, которая, оказывается, была с ним всю дорогу.

Дениз отрывается от журнала:

— Проснулся?

Она не выглядит такой уж встревоженной, что может быть хорошим знаком, либо ей попросту более-менее наплевать. Его смерть теперь не будет иметь для нее особых последствий. Да, вообще говоря, ни для кого не будет. При этой мысли он снова закрывает глаза и пытается вернуться в прежнее забытье без снов и видений. Он слышит пронзительный скрип дверных петель, затем шаги.

— Папа?

Он открывает глаза и видит Кейси, стоящую у кровати с бутылкой коки, из которой торчит жеваная соломинка.

Ты назвала меня папой.

— Ты можешь говорить?

Со мной все в порядке, Кейси.

Она встревоженно смотрит на Дениз.

— Почему он не говорит?

Дениз наклоняется к нему и громко произносит:

— Сильвер, ты можешь говорить? — будто он трехлетний мальчишка. С садовниками-мексиканцами она разговаривала точно так же.

Разумеется, я могу говорить. Вот, я же разговариваю.

Дениз выпрямляется и встает прямо напротив него:

— Моргни, если ты меня понимаешь.

Что за хрень, Дениз?

— Схожу за Ричем, — бросает Кейси, выскакивая из палаты.

— С тобой все нормально, — сообщает Дениз, но смотрит на него хорошо знакомым взглядом, ясно говорящим, что он, хотя это уже никого не удивляет, снова облажался.

Они познакомились на свадьбе его кузена Брюса. Она не была самой красивой подружкой невесты, этот титул бесспорно принадлежал Андреа Люмейн, чье сливового цвета платье обтягивало ее, как целлофановая пленка, а фотографы снимали ее на приеме не меньше, чем саму невесту. Не досталось Дениз и второго места. Этой чести удостоилась Ханна Рис, которая пробилась за счет одного лишь выдающегося декольте. Но за Дениз было крепкое третье место; возможно, она не очень выделялась, но в ее мягких чертах таилось неброское изящество, а улыбка была искренней и открытой. Она казалась способной посмеяться над собой, а именно этого он искал в женщинах, с которыми пытался встречаться, — меньше шансов, что им вздумается посмеяться над ним.

Так что он опрокинул пару рюмашек, чтобы убаюкать природную замкнутость, насколько мог, пригладил непокорную шевелюру, закинул в рот мятную конфетку и храбро опустился на пустой стул возле нее.

— По вам не скажешь, что вам тут весело, — сказал он.

Она уже который раз была подружой невесты и по этому случаю пила больше, чем обычно, и больше, чем он когда-либо еще увидит. Она была слегка подшофе, веселая, и после первых десяти минут разговора он знал — как знает мужчина, если женщина дает ему это понять, — что если он будет слушать ее, согласно кивая, и пригласит на все медленные танцы, то потом, когда свадьба закончится, ему будет позволено стащить с нее это дурацкое платье. Все проходило в отеле «Хилтон», и она удобства ради сняла здесь на ночь номер, а это означало, что не будет поездки на такси, во время которой она могла бы протрезветь и передумать.

Так что они танцевали, и он смешил ее своими па и умело подливал в бокал ровно столько, чтобы хмель не уходил, но чтобы и она не перебрала и держалась на ногах. И спустя пару часов и какие-то минуты неловкости они очутились в ее номере, где она и оттрахала его с хмельной энергией, граничащей со злостью, после чего вырубилась лицом в его живот. Он смотрел на нее, лежащую вот так, беззащитную и иссякшую, и это пробудило в нем нечто; он проследил изящный изгиб ее спины до самой округлости ягодиц, отметил гладкость кожи и то, как ее маленькие груди держали форму чуть не в любом положении, и пришел к выводу, что ее красота того рода, что раскрывается постепенно, и поздравил самого себя с тем, что разглядел это и заодно не остался без секса.

Он собирался уйти утром до того, как она проснется, но когда разлепил глаза, она была уже в душе, и это показалось невозможно грубым — уйти, пока она в душе, совсем не то же самое, как если бы она проснулась и обнаружила, что его уже нет, — хотя объяснить, в чем тут разница, он не мог. Так что они вместе позавтракали, она рассказала ему, что ждет получения лицензии на сделки по недвижимости, он рассказал ей про свою группу, и его как-то особенно тронуло, что она не причитала по поводу проведенной ими ночи и не говорила чего-то в духе «Я такого никогда не делаю» или «Я была абсолютно бухая», а это бы его точно задело. И так секс привел к отношениям, отношения — к браку, а брак — к появлению ребенка, и только когда было уже слишком поздно, он осознал, что все свершилось лишь потому, что она проснулась раньше него, а влюбился он главным образом потому, что она не стала жалеть о том, что они переспали. О чем со временем, она, несомненно, еще пожалеет.

Глава 14

Врач, сообщающий ему, что он скоро умрет, — тот же самый человек, что через две с половиной недели женится на его бывшей жене. Либо это поэтический оправданный ход, либо какой-то кармический глюк, столь характерный для его жизни последнее время.

Рич Гастингс — худой высокий мужчина с узким лицом и кустистыми бровями, которые компенсируют его убывающую шевелюру и придают ему вид погруженной в раздумья совы. Это он купил Кейси машину и будет оплачивать обучение в колледже. Он не просто заменил Сильвера как мужа и отца, но и, очевидно, справляется с этой ролью куда лучше самого Сильвера. И все-таки Сильверу не удается испытать к нему неприязнь, и вовсе не потому, что он плохо старался. Он немало энергии потратил на то, чтобы вызвать в себе здоровое презрение к Ричу. Но есть в Риче какое-то невозможное простодушие, отметающее всякий цинизм. И вдобавок он явно расположен к Сильверу, а такое с людьми случается крайне редко. И даже теперь, когда Рич сообщает ему, что он скоро умрет, Сильвер не находит в себе ни намека на неприязнь.

— У тебя расслоение аорты, — тихо и мрачно говорит Рич.

— Я не знаю, что это, — к Сильверу вернулся голос, хотя слова все еще звучат для него немного забавно — чужие, они зависают в воздухе, пока не теряют свой смысл.

Рич берет расшифровку его томограммы. Не столько, чтобы показать всю эту разноцветную чепуху, сколько спрятаться за ней.

— На внутренней стенке твоей аорты есть разрыв.

— Не очень-то хорошо.

— Да, совсем нехорошо, — Рич откладывает бумаги. — Твоя кровь устремляется в разрыв, заполняет стенку, отчего слои аорты расслаиваются и набухают. Это еще называют расслаивающей аневризмой аорты.

— От аневризмы люди ведь умирают?

— Да, умирают. Но тебе повезло. Врачи скорой предупредили о ТИА. Они сделали МРТ и обнаружили расслоение.

— Рич!

— Да?

— Прекрати разговаривать как врач.

— Черт, прости, Сильвер.

Ему действительно жаль. Печать сострадания ложится глубокими морщинами на его широкий лоб, отчего брови выгибаются двумя гусеницами. В детстве Сильвер читал маленькой Кейси книжку про гусеницу. Гусеница проедала себе путь через фрукты и овощи, а потом и через твердые книжные страницы. Кейси это казалось смешным до слез. Сильвер так и не просек юмора, но ему просто нравился ее безудержный хохот.

ТИА — это транзиторная ишемическая атака. Нарушение мозгового кровообращения. Вот почему ты временно потерял способность говорить.

— Ох…

— От крови, которая хлынула в разрыв, аорта раздулась, а из-за этого иногда образуются маленькие тромбы. Когда такие тромбы открываются и попадают в голову, это может вызвать нарушение разных функций.

На минуту Сильвер умолкает, свыкаясь с информацией. Он представляет свою аорту в виде размотанного садового шланга, погнувшегося и рваного. Образ как будто верный.

— Значит, я умру?

— Нет, — решительно отвечает Рич. Он поднимается. — Мы очень вовремя это поймали. Тебе нужна срочная операция, но после нее ты будешь как новенький.

— Все так просто?

— Ну, я не стану преуменьшать риски хирургического вмешательства, но ты молод и здоров…

— У меня аневризма. Только что была ишемическая атака. Я не чувствую себя здоровым.

— Ну, разумеется. Я просто имею в виду, что ты — идеальный кандидат для операции. Я бы хотел ее сделать первым делом прямо завтра утром.

— Ты бы один оперировал?

— Да, — он секунду всматривается в Сильвера. — Это проблема? Если да, то я могу…

— Нет.

— Точно?

— Я бы никого больше и не захотел.

— Рад это слышать.

— Если бы я собирался делать операцию. Но я не собираюсь.

Рич поражен чуть не так же, как и он сам. Глаза Рича в ужасе округляются. Рич — хороший человек. Сильверу хочется треснуть его.

— Сильвер, без операции ты умрешь.

— Когда?

— Точно сказать невозможно. Но аорта в конце концов прорвется, это я гарантирую.

— Я понимаю. Спасибо.

— Мне кажется, не понимаешь.

— Я умнее, чем кажется.

Рич растерянно озирается. Не сознавая этого, он делает полный круг в поисках ответа. Сегодня у него выходной. Он приехал специально.

— У тебя есть дочь, Сильвер.

— А у нее есть ты.

Только увидев, как Рич печально качает головой, Сильвер понимает, что произнес это вслух. Присутствие хороших парней вечно выпускает на волю его внутреннего идиота.

— Прости, Рич. Я не то хотел сказать.

Тот кивает, принимая извинения.

— Слушай… — начинает он.

Но Сильвер не в состоянии слушать. Он понимает, что Рич продолжает говорить, но его слова звучат какой-то невнятной тарабарщиной и сливаются с фоновым шумом. Все, что он слышит, — это кровь, пульсирующая в ушах, как прибой, и он закрывает глаза и проваливается в этот мягкий грозовой шум.

Он любил девушку по имени Эмили. Спасательницу. У нее были волнистые темные волосы, которые всегда выглядели так, будто их только что растрепал легкий ветерок. Их первый поцелуй случился вот так. Они сидели в его машине и обнимались на прощание. Они уже определили список причин, почему не могли быть вместе, причин, касавшихся в основном вопросов географии и хронологии, которые они уже дообсуждали до дыр. Посему она чмокнула его в висок, а он ее — в щеку, и потом они еще немного пообнимались. Он чувствовал, как она дрожит, чувствовал ее нежную кожу, скользившую по его куда более грубой, ее пальцы, ворошившие его волосы, их губы, ищущие друг друга, покуда, изобразив удивление, они наконец не встретились. И тогда с ахами и стонами они слились в жарком влажном поцелуе. Были веские причины, почему они не могли быть вместе, непреодолимые обстоятельства, которые ему уже не припомнить, но все, что у них было, — это сладостные, волнующие бесконечные поцелуи, ночь за ночью терзавшие его совершенной незапятнанной любовью, которую ему не дано было сохранить.

Глава 15

Следующие несколько часов он очень смутно осознает присутствие кучки людей, которая с тихим гомоном все растет и рассредоточивается по палате. Здесь его родители, присевшие на подоконник и наблюдающие за ним, словно с театрального балкона. Его идеальный брат Чак, на три года младше, входит и выходит из комнаты, раздавая всем еду и принося родителям горячий кофе. Дениз в коридоре говорит по мобильному, наверное, обсуждает приготовления к свадьбе. А Кейси сидит в углу одна, свернувшись в единственном кресле, перекинув ногу через подлокотник. С каменным лицом она угрюмо глядит на него красными глазами. Он чувствует, что должен перед ней за что-то извиниться, впрочем, именно это он чувствует всякий раз при виде нее. И все же главное ощущение от происходящего — это, что он всех достал. Опять.

— Он проснулся, — говорит Кейси.

Рубен и Элейн оживляются. Чак откладывает в сторону сэндвич, который собирался съесть.

— Эй, — говорит он, — мы за тебя волновались.

— Почему вы все здесь? — спрашивает Сильвер.

Чак выглядит озабоченным.

— Ты в больнице, — произносит он медленно и громко, как для иностранца.

— Я знаю.

— Ты — мой брат, — говорит Чак.

Сильвер пожимает плечами.

— Мы не настолько близки.

Чак тут же обижается, а Сильвер недоумевает про себя, зачем он это сказал. Но не успевает он додумать, как в палату входят Дениз с Ричем. Она отлично выглядит в своем простом черном свитере и джинсах. Даже в этом состоянии онемения он испытывает резкую боль, будто где-то, где понежнее, ковыряют тупой бритвой.

— Ну, — строго произносит она, — ты снова с нами, Сильвер?

Что-то изменилось. Он не может определить, как именно, но все стало ярче, непосредственнее. Голос Дениз, больничные запахи, жужжание флюоресцентных ламп у него над кроватью.

— Я бы выпил воды, — говорит он.

— Ты бы сделал операцию, — говорит Дениз. — Завтра утром, в восемь. Я отменила наши планы на ужин, чтобы Рич мог хорошенько выспаться.

— Я буду в наилучшей форме, — замечает Рич с улыбкой.

— Очень мило с твоей стороны.

Дениз загорела, и ее кожа мягко сияет на фоне стерильной белизны палаты. Зубы кажутся белее, чем прежде, и он задумывается, это от контраста со смуглой кожей или она сделала отбеливание, готовясь позировать на свадебных фотографиях.

— Значит, ты согласен на операцию? — спрашивает мать.

— Нет.

Дениз фыркает и качает головой от лица всей палаты.

— Ты придурок, Сильвер.

Непривычому уху тут послышалось бы раздражение, но он улавливает в ее голосе тревогу, останки былой любви, которые ее бесят, а его, пусть это и жалко, — греют.

Кейси приносит пластиковый стаканчик с ледяной водой. Он выпивает его залпом, в два жадных глотка, и наслаждается вкусом маленьких кубиков льда, тающих на языке. Он никогда раньше по-настоящему не понимал прелести того, как что-то тает во рту, так легко плавясь от жара вашего языка.

Он смотрит на Дениз:

— Ты отбелила зубы?

— Что? — переспрашивает она и краснеет — это заметно даже несмотря на загар.

Ее зубы белы, кожа смугла, и глаза синее, чем в его воспоминаниях. Она до боли красива.

Он замечает, что все в палате неотрывно смотрят на него, на лицах — смесь горечи и тревоги, будто они способны слышать его мысли. Тут-то он и понимает, что произнес это все вслух.

— Что, черт подери, с тобой происходит, Сильвер?

— У меня расслоение аорты.

— Нет, я о том, почему ты говоришь вот это?

Рич прочищает горло. Потом подходит и направляет фонарик в глаз Сильвера.

— Возможно, у него ТИА.

— Это микроинсульт, — поясняет Сильвер явно обеспокоенной Кейси, которая стоит у его кровати. — Не волнуйся, золотко. Я в порядке.

— Ты вообще ни секунды не в порядке, — Кейси.

— Ну образумь же его, — Элейн.

— Тебе необходима эта операция, — Рич.

Сильвер смотрит на Дениз, которая почему-то вдруг затихла.

— Мне не хватает нашего секса. Того, как ты целуешь меня, когда кончаешь.

— Охренеть! — Кейси.

— Господи боже, Сильвер! — Дениз.

— Это непроизвольно, — Рич.

— Я всегда считал, что мы снова будем вместе, — Сильвер.

— Пап, прекрати! — говорит Кейси, ее глаза наливаются слезами.

Он не знает, почему произносит все эти ужасные вещи. Или почему они такие уж ужасные. Что-то изменилось. Где-то в глубине души он догадывается, что пожалеет о сказанном, может, уже жалеет, но что-то определенно изменилось, он не знает, что именно, и совершенно не властен над этим.

— Прости, Кейс. Прости за все. Я был дерьмовым отцом…

— Просто замолчи!

— Может, сделаешь ему укол? — Дениз.

— Пульс стабильный, нет нужды в успокоительных, — Рич.

— Ты слышишь, что он несет?! — Дениз.

Сильвер смотрит на Кейси, и теперь он ощущает собственные горячие слезы, бегущие по щекам.

— Я был тебе нужен, а меня не было рядом. Я хотел, но видеть тебя было так больно. Я бы смотрел на тебя и хотел бы быть снова с вами, но я не мог быть снова с вами, поэтому оказалось легче просто держаться подальше.

— Сильвер, пожалуйста…

— А теперь ты взрослая, и нет уже моей маленькой девочки.

— Все еще есть.

— А теперь ты беременна.

Кейси закрывает глаза, совершенно убитая.

— Папа!

Она назвала меня папой, думает он.

— Что? — Дениз.

Повисает момент восхитительной блаженной тишины, а потом палата взрывается.

Какое-то время все орут и кричат, звучат бессмысленные вопросы и удручающие ответы, вызывающие еще больше криков. Затем, в момент нежданного затишья, Рубен прочищает горло таким манером, что тут же приковывает к себе внимание — изрядное количество времени за кафедрой научает подобным фокусам. В считаные минуты он выпроваживает всех в коридор. Закрывает дверь, придвигает кресло к кровати Сильвера и пристально смотрит на сына с мрачной улыбкой, теребя маленькую черную ермолку таким знакомым движением, что у Сильвера ком встает в его иссохшем горле. Потом он несколько раз кивает — Сильверу, а может, и самому Господу Богу.

— Ну, — произносит он с вымученной улыбкой, — по крайней мере нет никакой драмы.

— Это все моя вина.

— На тебе есть доля ответственности, не спорю, но не сказал бы, что это все твоя вина.

— Все, что у меня было, все, чего я касался… — Сильвер не может закончить мысль. В том, что он говорит с отцом, есть что-то очень волнующее.

— У них тут есть психоаналитики, знаешь ли.

— Папа!

— Просто сказал. Ты сейчас мучительно принимаешь важное решение, может, было бы полезно проговорить это с кем-то.

— Ничего мучительного. Я уже принял решение.

— Ну хорошо — я мучительно пытаюсь принять твое решение.

— Тогда, может, тебе стоит поговорить с кем-нибудь.

Он улыбается. А потом смотрит на сына, по-настоящему смотрит на него, так, как люди почти никогда друг на друга не смотрят, с неприкрытой любовью и тревогой, так, как настоящий отец смотрит на своего ребенка. Сильвер видит сеточку лопнувших сосудов на глазах отца, обвисшую кожу на скулах и нутром ощущает его глубокую усталость. Пятьдесят лет на службе у Господа. Уже всякого дерьма навидался. А теперь еще и это.

— Ты хочешь умереть? — спрашивает Рубен, не подначивая, просто желая понять.

— Не то чтобы хочу.

— А что тогда?

Он не хочет отвечать, но слышит, как слова произносятся сами собой.

— Я просто не уверен, что хочу жить.

Рубен закрывает глаза, усваивая сказанное, потом поднимается, похлопав сына по ноге.

— Что ж, справедливо, — говорит он. — Тогда не буду мешать.

Он уходит, но у двери оборачивается.

— Если мой голос считается, хочу, чтобы в протокол внесли мое мнение: тебе следует согласиться на операцию.

Сильвер глядит ему вслед, испытывая новый приступ стыда и вины. Он хороший человек и хороший отец, я же — ни то, ни другое, думает Сильвер, гадая не впервые, какого рода тихой смертью умирает его отец всякий раз, что смотрит на него.

Для протокола: самоубийство он пытался совершить лишь однажды. Да и попыткой это не назовешь, если уж речь об этом. Так — больше флирт, немного позаигрывал с самой идеей. Это было вскоре после того, как Дениз выставила его вон, и примерно с год после того, как Пэт ушел из «Поникших маргариток» и двинул навстречу богатству и славе уже без них. У него больше не было ни семьи, ни дома, ни денег, и он от отчаяния переступил черту, которую поклялся себе не переступать ни при каких условиях — он сыграл на бар-мицве вместе с «Оркестром Скотта Ки». Во время перерывов он много пил в бесплатном баре, и потом, где-то перед непозволительной расправой над песней Марвина Гея «Let's Get it On», ему стало совершенно ясно, что он окончательно и бесповоротно просрал свою жизнь.

Он подумывал прыгнуть с моста или перерезать вены, но ни то, ни другое не казалось достаточно надежным, оба способа были чреваты болезненной неудачей, а с этим у него и так полный порядок, спасибо, не надо. Даже имей он пистолет, он бы себя ему не доверил.

Так что после концерта он сидел ночью на полу своей еще не обставленной квартиры, включил «Поникших маргариток» на айподе и принялся обильно запивать снотворное, из тех, что без рецепта, оставшейся половиной бутылки «Хеннеси». В какой-то момент он услышал, как громко поет «Покойся в распаде», и это было последнее, что он помнил, покуда не проснулся тридцать часов спустя с лицом, приклеенным к паркету замерзшей рвотой, которая затвердела, как цемент. Когда ему удалось наконец принять сидячее положение, обнаружились две вещи. Пока он спал, он обделался и утратил желание покончить с собой. Полчаса он полз до душа. Самоубийство — это плохо, но полная ерунда в сравнении с утром следующего дня.

Когда долго лежишь в больничной койке, кажется, что разучился ходить. Он не так уж многое умеет, и с этой способностью расставаться не намерен. Линолеум на полу обжигает его ступни холодом, но кондиционер кажется легким бризом, обвевающим бедра и задницу, оголенную там, где не сходятся полы дурацкого больничного халата. Он останавливается на минуту, подвести итоги. Все тело ломит, но не больше, чем когда он по утрам вылезает из собственной постели.

Кровь, когда он вынимает иглу капельницы, застает его врасплох, взметываясь из запястья красивой дугой, и чертит короткую красную линию на халате, прежде чем он успевает заткнуть дырку другой рукой. Кто бы мог подумать, что в нем еще столько жизни? Он достает из ящика кусок бинта и прикладывает к запястью.

Он высовывается из палаты и вглядывается в коридор. Они все кучкуются в зоне ожидания, что в самом конце, сидят и стоят вокруг двух кушеток и мягкого кресла. Приехала Руби — идеальная жена его идеального брата Чака, и теперь вьется вокруг Элейн, как будто на кону — все семейное наследство. Неблагородная мысль. Руби всегда была очень добра к нему, и не ее вина, что доброта для него — всего лишь одна из разновидностей яда.

— Вся банда в сборе, а?

— Привет, Джек.

Он неслышно подошел к Сильверу и ждал, когда его заметят. Излюбленный номер.

— Прямо не протолкнуться.

Они смотрят туда, на бывшую жену Сильвера и ее жениха, на беременную Кейси, на его идеальных брата и невестку, на стареющих родителей. Все они здесь из-за него, но всем им там вполне неплохо и без него. История показывает: так оно всегда и происходит.

— Оливер паркует машину, — говорит Джек.

— Скажи, чтобы не выключал мотор.

Джек вскидывает брови и оглядывает Сильвера в его больничном одеянии.

— Мы что — линяем?

— Да.

— Это разумно?

— Нет.

Джек качает головой, улыбается, достает мобильный.

— Круто.

Глава 16

В машине по дороге домой Дениз тихо плачет на переднем сиденье. Кейси больше не может это выносить. Она любит ее, но годы, проведенные в статусе матери-одиночки, выработали у Дениз устоявшийся комплекс мученицы, и теперь ей кажется, что проблемы у других возникают исключительно для того, чтобы лечь на ее плечи еще более тяжким бременем.

— Господи, мам, может, все-таки перестанешь?

— Прости, если беременность моей дочери-подростка меня расстраивает.

— Тебе не приходило в голову, что меня она тоже расстраивает?

— Конечно. Просто… ну как ты могла? Ты же про все это знаешь и понимаешь.

— Это произошло случайно, разумеется.

— У тебя случайно был незащищенный секс?

— Тебе станет легче, если я скажу, что меня изнасиловали?

— Не смей так говорить.

— Я только пытаюсь понять, при каком раскладе ты бы начала сочувствовать мне, а не себе.

— Думаю, мы все тут отчасти виноваты, — говорит Рич.

— Поверь, я очень тебе сочувствую, — произносит Дениз тоном, от которого у Кейси неизменно возникает желание сжечь всех напалмом.

— Дениз, — тихо одергивает ее Рич.

— Папа куда правильнее тебя все это воспринял. — Кейси наблюдает, как это замечание приземляется, как брошенная граната.

Дениз оборачивается к Кейси, гневно таращит на нее глаза.

— Даже не сомневаюсь. Все просрать — в этом Сильвер дока. Должно быть, он страшно счастлив был увидеть, как недалеко яблоко от яблони укатилось.

— Ну, он не стал все на себя перетягивать, в отличие от некоторых.

— Так иди и живи с ним. Уверена, вы вдвоем… нет, пардон, втроем — будете очень счастливы.

— Мы все сейчас расстроены… — снова пытается сгладить все Рич.

— Рич! — орет на него Дениз. — Ради бога, просто заткнись и веди машину!

Глава 17

Он умирает. Возможно. Тут все не до конца ясно. Несколько минут он пытается продраться сквозь клубок запутанных мыслей, пытается понять, что же он чувствует. Он как будто не напуган и даже не жутко расстроен. Конечно, кое-какие сожаления имеются, но они были и когда он не умирал. Пожалуй, самая сильная эмоция — облегчение.

Они сидит за письменным столом, оглядывая свою дрянную квартирку из двух спален, Г-образной гостиной, она же столовая, и открытой кухни. Грязный коричневый ковер с залысинами и пятнами, паркет, остро нуждающийся в циклевке. Диван перед телевизором продавлен в том месте, где он провел последние семь лет, упиваясь жалостью к себе и утоляя печаль пивом и телевизором. Единственное украшение на стене — здоровенная картина с видом на океан, что висит в гостиной (ее по понятным причинам оставили здесь предыдущие съемщики), и вставленная в рамочку фотография его с шестилетней Кейси. Она сидит у него на коленях и смеется — он щекотал ее, когда Дениз снимала, она маленькая и ладная в своих шортах и майке, а он строен и все еще осмеливается не терять надежды и еще пока не предал ее, и глядеть на это так больно, что он старается на нее не смотреть. Вторая спальня предназначалась для нее. Он покрасил стены в розовый и купил покрывало с феей Динь-Динь, но Кейси так ни разу там и не переночевала, так что комната постепенно превратилась в свалку старых частей ударной установки: треног, барабанных обтяжек и обручей, нот и педалей — всего того, чем он уже давно не пользовался. Ему трудно расстаться с этим добром, он уверен, что, стоит это выкинуть, как ему начнет этого недоставать. И — да, он сознает всю иронию ситуации.

Окна гостиной выходят на автостраду 9, где дни напролет можно наблюдать мамочек с окраин, которые садятся или вылезают из своих минивэнов, забирают вещи из химчистки, покупают продукты в корейских овощных лавках, заказывают навынос китайскую, японскую или тайскую еду Окраины без азиатов, наверное, просто бы не выжили. И кто будет делать все то же через двадцать лет, когда их дети станут докторами или управляющими хедж-фондов? С заходом солнца мамочки исчезают, отправляясь по домам готовить ужин, заниматься хозяйством и забирать мужей с железнодорожной станции, и на закате жизнь всегда на время замирает, возникает момент затишья, знаменующий кончину очередного дня. Потом автострада 9 снова оживает, теперь ее наводняют группы юнцов, которые гоняют на своих скейтбордах и пытаются разжиться пивом в магазине или минимаркете, да студенты, которые осаждают горящие неоном сетевые рестораны и бары, как раз пробуждающиеся ближе к ночи. Он может часами до полного отупения пялиться в окно, наблюдая обрывки будничных человеческих драм, что разыгрываются на тротуарах и парковках, людей, поглощенных самим процессом жизни, несмотря на то что его собственная явно вышла на финишную прямую.

Он потирает запястье там, где вытащил иглу от капельницы, и только сейчас понимает, что все еще не снял больничный браслет. Срывает его и кидает на старый дубовый стол, купленный пару лет назад у пожилой пары, которая продавала дом, чтобы переехать поближе к детям и внукам. Жена, миниатюрная, тоненькая, как тростинка, продемонстрировала ему углы стола, на которых виднелись инициалы каждого из ее четырех отпрысков, вырезанные ими много лет назад. Она считала, что это добавляет столу цены. Сильвер полагал, что это повод для скидки. Они сговорились на семидесяти пяти долларах и доставке до дома вместе с Сильвером в кузове мужниного автомобиля.

Он выдвигает верхний ящик и достает сложенный листок бумаги. Это распечатка письма, адресованного ему.

от: Шиобан С.

кому: Сильверу

тема: Я тебя люблю.

Только что приземлилась в Галуэее и уже страшно по тебе скучаю. Скучаю по твоей улыбке, тихому спокойному голосу, твоим прикосновениям. Последние недели были сном, который хотелось продлить на всю жизнь. Я уже не думала, что смогу вот так влюбиться, но это произошло, и это наполняет меня радостью, но и глубокой печалью, что я не могу просто собрать чемодан и перебраться в Штаты, чтобы быть с тобой. Сейчас мое место здесь, рядом с мамой и Изабель, точно так же, как твое — там. И ничего не остается, кроме как жить в ожидании этих приездов раз в год, и молиться, чтобы наши жизненные ситуации поскорее разрешились и позволили нам что-то большее. Спасибо тебе за самый прекрасный месяц в моей жизни.

С любовью, Шиобан

Он знает это письмо наизусть. Как иначе — он сам его написал. Когда живешь один, нужно как-то подстраховаться. Он мог бы попасть под автобус, утонуть в бассейне либо умереть от сердечного приступа или, к примеру, от аневризмы. И тогда его родителям придется перебрать все его жалкие пожитки, а если такое случится, он обязан сделать так, чтобы они поняли, что он не был так одинок, как кажется.

Он достал блокнот и ручку, потом другую, наконец-то пишущую. На секунду задумывается и составляет для себя список необходимых дел.

1. Стать хорошим отцом.

2. Стать хорошим человеком.

3. Влюбиться.

4. Умереть.

Список кажется вполне простым и, может даже, благородным в своей простоте. Но не без загвоздок. Он может посвятить себя Кейси и почти уверен, что со смертью тоже все само собой разрешится. А вот номера два и три вызывали явные затруднения. Теоретически возможно, но без практического опыта за плечами. Сильвер понятия не имеет, с чего же тут начать.

Глава 18

Когда знаешь, что умираешь, все наконец по-настоящему проясняется. Будто с глаз сняли пыльную пелену Будто прокопченный мир оттерли до блеска, и все обрело выпуклость и резкость, укоротило поток сознания и разом направило его по разным каналам, превращая мозг в котелок свободных ассоциаций.

Он лежит в кровати и изучает ногти на руках. Он всегда считал, что они гладкие, а теперь видит, что они иссечены тонкими продольными бороздками, каждая из которых образует как будто узенькую полочку на поверхности ногтя, наподобие алмазной грани. Он грыз их много лет и никогда не замечал, какие они большие.

Лампы в стандартном светильнике в центре потолка издают тихое, но явное жужжание, звучащее, как первые такты детского хора, запевающего «We Don't Need No Education». В детстве, когда родители уходили, няня, какая-то соседка-старшеклассница, слушала эту пластинку на отцовском стерео. Еще долго после часа, когда он бы должен спать, он лежал с открытыми глазами и представлял, что она назвала толпу друзей, и теперь вся эта орава подростков сидит внизу, в гостиной, и подпевает. Он был слишком мал, чтобы сообразить, что это запись и у поющих детей британский акцент… У няни — имени он не помнит — были белокурые волосы в рыжину, немножко веснушек на носу, и ее лодыжки всегда вызывали у него то, что можно счесть его первыми недостойными фантазиями… Он во всех подробностях помнит, каково это было — лежать в той кровати, в доме его детства, одеяло в сине-красную полоску натянуто до подбородка, от ковра после уборки уютно пахнет прелью, радиатор выстукивает свою азбуку Морзе, внизу, в коридоре, под ногами родителей успокаивающе поскрипывают половицы, убаюкивающий гул их голосов, жалобный плач козодоя «Теодора, Теодора!», будящий его каждое утро, большая пластмассовая люстрашар, свисавшая с потолка, — когда случился долгий период увлечения Брюсом Ли, он вечно задевал ее нунчаками… Виктор Королла, живший в соседнем доме, научил его обращаться с нунчаками. Он был на три года старше, заикался, имел коллекцию порно открыток и мускулы, за которые Сильвер отдал бы все на свете. Он очень средненько крутил нунчаки, воровал бейсбольные карточки в магазине дешевых товаров и был обладателем первого в районе видеомагнитофона. У него было только два фильма: «Звездные войны» и «Бриолин», и Сильвер по сей день помнит их оба наизусть… Кстати, о памяти — он чувствует, как тихо бьется под сложенными на груди руками сердце. Он выстукивает пару джазовых пассажей на слабую долю и представляет свою изношенную аорту, которая с каждым ударом понемножку рвется все дальше, раздувшиеся, как у шара, наполненного водой, стенки медленно разбухают до той самой критической точки.

Он вскакивает с кровати с новой энергией, не счастливый, не несчастный, но в такой гармонии со Вселенной, какой не знавал прежде.

В душе он блаженно подставляет голову под струю воды. Он наслаждается ароматной пеной шампуня, гладкостью плеч, картинкой, вырезанной в куске мыла «Ирландская весна». Он с нежностью взирает, как его утренняя эрекция нехотя уходит, потом закрывает глаза и на всю катушку включает горячую воду, проникающую в каждую пору, покуда в какой-то момент она не заканчивается.

— С тобой явно что-то не то, — сообщает Оливер. — Согласись уж на эту чертову операцию.

— Не наседай, — говорит Джек, — он же только из больницы.

— Он не имел права покидать больницу.

— Ты сам привез его домой, кретин.

— Я бы этого в жизни не сделал, если бы ты мне сказал про его состояние.

— Это была информация для ограниченного круга лиц.

— Придурок!

— Кретин!

И далее в том же духе. Утро, на небе ни облачка, и они восседают на своих обычных местах у бассейна, совсем как всегда, как будто мир не перевернулся вверх дном. Инерция этого места всегда немного сбивала с толку. Время здесь будто замирает, при том что они продолжают стареть с бешеной скоростью.

Через несколько шезлонгов от них Бен Эйснер, безработный банкир, мажет грудь маслом для загара. У него был короткий миг славы после истории, когда он с пивной кружкой набросился на бойфренда своей бывшей жены — им случилось коротать вечер в одном и том же баре. Но потом адвокаты ухватились за это дело, и теперь он весь в долгах из-за попыток отвоевать хоть какие-то родительские права на своих троих детей, и про славу говорить уже не приходится. Он либо проводит дни в суде, либо ищет работу в сфере, в которой ей уже и не пахнет, и трудно сказать, что заставляет его вставать с кровати по утрам.

— Ну, — спрашивает Джек. — Каков план?

— Собираюсь навестить Кейси, — отвечает он.

— Она на тебя злится?

Вообще-то Сильвер толком не знает. Кейси и Дениз не проявлялись с тех пор, как он сбежал из больницы, но это и не показатель — они и так-то ему никогда не звонили.

— У нее есть проблемы посерьезней, — говорит он.

— Типа?

— Она беременна.

На этом месте оживляется Оливер.

— Давно?

Он выпрямляется в своем шезлонге, жирное пузцо складывается в несколько животиков поменьше, формой напоминающих знак бесконечности. Кто мы есть, думает про себя Сильвер, мясо, которое никто не хочет съесть.

— Не знаю. Она рассказала мне пару-тройку дней назад.

Слева от них сидят Эдди Бэнкс и Ион Кесслер, оба все еще зализывают раны от недавних разводов. Эдди получает алименты со своей жены, она биржевой брокер, а Ион все еще работает на тестя — так себе история, но вполне в духе обитателей «Версаля». Оба проводят запредельное количество времени со своими смартфонами, бесконечно проверяя разные сайты знакомств, и страшно радуются женщинам, ответившим тем улучшенным версиям себя, которые они выложили в интернете.

— Ни фига себе, — восклицает Джек. — Беременна? Хотелось верить, что эти детки с годами становятся умнее.

— Говорит гордый отец Эмилио Иисуса Бэйкера.

— Иди ты, Оливер. У нее стояла спираль.

— Видимо, она не устояла перед твоей спермой. Была съедена, как кислотой. Хорошо еще, ты ее не в голову поимел.

— Если бы, — бурчит Джек.

— Она будет делать аборт? — спрашивает Оливер Сильвера.

— Думаю, да, — отвечает он.

Нет никаких причин считать, что у нее изменились планы, и все же, произнося это, он ощущает укол сомнения, легкую грусть, которая еще не обрела четких очертаний.

В три года Кейси засыпала, держа Сильвера за руку, как плюшевого мишку. Он ложился с ней рядышком, ее маленькие ручки обвивали его руку, пальцы играли с волосками на запястье, и он слушал, как успокаивается ее дыхание, когда закрываются глаза. Он лежал так еще долго после того, как она засыпала. Не хотел высвобождать руку, уже тогда понимая, что очень скоро она подрастет и больше не будет вот так за него держаться, и даже не вспомнит, что когда-то это было. Но потом он все же осторожно выскальзывал и отправлялся в их с Де-низ спальню, где она уже лежала в постели и читала книжку, надев очки в черной пластмассовой оправе, которые делали ее похожей на сексапильную секретаршу из порнофильма. И она откидывала одеяло, впуская его, иногда она была голой, иногда — нет, но он, пожалуй, никогда по-настоящему не ценил этого редчайшего чистого счастья вот так перебираться из одной теплой кровати в другую.

Джек и Оливер изумленно пялятся на него.

— Я что, сказал все это вслух? — Сильвер.

— Кажется, твой внутренний монолог вырвался наружу, — Оливер.

— На тебя нашло. Поговорил сам с собой, — Джек.

— Черт.

— Ты был очень красноречив, — Оливер.

— И под «красноречивым» подразумевается «адски депрессивный», — Джек.

Только что появился Дэн Харкурт. Он прихрамывает в своей космического вида наколенной шине. В колледже он играл в баскетбол и никак не желает расстаться с призраками прошлого, все ходит в парк погонять мяч с молодняком, который терпит сорокашестилетнего пердуна, потому что тот платит за выпивку. В один прекрасный не слишком далекий день он резко подпрыгнет для броска (он уже лет десять как не играет у кольца), последняя истертая связка, что держит на месте его порядком истерзанное колено, порвется, и он со всей дури грохнется на асфальт и пожалеет, что не переключился на гольф.

Прибывает первая стайка студенток, они порхают вокруг шезлонгов с воздушной грацией, все как одна со стройными бедрами и пухлыми попками, еще достаточно юные, чтобы быть их дочерьми, и достаточно взрослые, чтобы они почувствовали себя еще более жалкими, чем обычно.

— Сейчас заплачу, — произносит Сильвер.

— Пожалуйста, не надо, — просит Джек. — Умоляю.

Глава 19

Дениз и Кейси живут в Норт-Пойнте, милом, но довольно типовом районе в северной части, с кривыми улочками и почти без тротуаров, в маленьком красного кирпича георгианском доме. Он зарос бородой взбирающегося по стене плюща, с которой, как это всегда бывает с бородами, дом выглядит так, будто воспринимает себя чересчур серьезно.

Рич открывает входную дверь, вид у него не слишком довольный. У него в пригороде Элмсбрука, недалеко от больницы, имеется домик поменьше, но около двух лет назад он переехал к Дениз с Кейси, взяв на себя все счета и расходы. Такой степени серьезности намерений и высот оптимизма Сильверу никогда не понять.

— Сильвер, — произносит Рич.

Люди, стоит им только получше узнать Сильвера, начинают произносить его имя с некоторой ноткой усталости в голосе. Дело не в произношении, а скорее в интонации. Раньше Рич не переступал этой черты фамильярности, но теперь, очевидно, все же переступил. Сильвер испытывает ощущение потери. Рич был последним человеком в этом доме, который к нему хорошо относился.

— Привет, Рич.

— Нельзя вот так запросто покидать больницу.

— У меня смягчающие обстоятельства.

— Ты можешь умереть.

— Не сейчас.

Рич качает головой, не одобряя его беспечное пренебрежение медицинской наукой. Если бы он хорошенько подумал, то, несомненно, пришел бы к выводу, что смерть Сильвера очень даже улучшит его собственную жизнь, но Рич, который чуть не двадцать лет спасает чужие жизни, не мыслит в подобном ключе.

Он все еще стоит на пороге, загораживая вход, и Сильвер остро сознает разницу их положения — на крыльце дома, в семье, во Вселенной.

— Я могу ее увидеть?

— Которую из?

— Обеих, — на секунду задумывается. — Все равно кого.

— Сейчас не самый подходящий момент.

— Поэтому-то я и здесь, Рич.

— Знаю. Но они… как раз в процессе решения в данный момент. Давай, Кейси позвонит тебе попозже.

— Позже я могу умереть.

Рич открывает рот, но не может вымолвить ни слова. Сильвер поставил его в тупик. Оказывается, и врачи притормаживают, думает Сильвер.

Рич выглядит усталым, у него со вчерашнего дня добавилось седых волос. Ему жениться через несколько недель. Ему бы общаться с флористами, устроителями вечеринки, заказывать угощение или же, что еще вероятнее, издавать возгласы одобрения и поддержки, покуда его Дениз управляется с логистикой. Вместо этого он имеет дело с беременной будущей падчерицей, невестой в истерике, а теперь еще и с ее не вполне уравновешенным бывшим мужем. Сильверу уже почти жаль его. Но тут он вспоминает, что женится Рич на его бывшей жене и сейчас защищает от него его собственную дочь, и чувствует, как в нем закипает гнев.

— Рич, — произносит он.

— Да, Сильвер.

— Ты хороший парень. Ты спишь с единственной женщиной, которую я когда-либо любил, и это создает определенную неловкость между нами, потому что иногда, когда я разговариваю с тобой, я представляю, как ты трахаешь ее, представляю, что она стонет так, как стонала, когда трахал ее я, и тогда я представляю, как трахаю ее, и я начинаю ревновать и сильно расстраиваюсь и из последних сил надеюсь, что у тебя маленький член и что, когда она лежит под тобой, она думает обо мне. Невозможно столько лет заниматься сексом с человеком и потом так или иначе не ассоциировать его с сексом вообще, понимаешь, о чем я?

Он несколько отклонился от темы. Его мысли обращаются в слова с пугающей скоростью. Рич же выглядит так, словно хочет заехать Сильверу по лицу, но он не может, потому что, как и у Сильвера, его руки — это его хлеб.

— Ты бы заткнулся, Сильвер.

— Я к тому, что вся эта хрупкая конструкция, которую мы как взрослые люди выстраивали с тех пор, как ты стал встречаться с Дениз, рушится, когда ты пытаешься помешать мне встретиться с дочерью, — Сильвер смотрит ему прямо в глаза, чтобы подчеркнуть серьезность своих слов. — Конструкция накрывается медным тазом.

— Я уже сказал, что сейчас неподходящий момент.

Стать хорошим человеком. Стать хорошим человеком. Хороший, думает Сильвер, вернулся бы на другой день.

Сильвер запрокидывает голову.

— Кейси! — кричит он.

— Она тебя не слышит.

— Кейси!

— Сильвер, не вынуждай меня вызывать копов.

Хорошим человеком.

Сильвер хочет ответить Ричу, но тут вдруг нога у него подворачивается, он падает на перила.

— Господи, — хрипло вскрикивает он.

— Что с тобой? — с тревогой спрашивает Рич, выходя на крыльцо.

В это мгновение Сильвер проскакивает мимо и проскальзывает в дом. Перед тем как захлопнуть дверь и запереть замок, он успевает поймать выражение лица Рича, и он готов поклясться, что Рич выглядит по-настоящему обиженным.

Нужно сориентироваться. Как все дома, которые обставляли профессиональные декораторы, дом Дениз кажется загроможденным, нежилым, а если учесть диванные подушки, картины над каминной полкой и декоративные кисти на шторах — то и несколько нелепым. Он прислоняется к двери, по которой снаружи барабанит Рич. И снова Сильвер остро ощущает разницу их положения. Вчера он был подключен к кардиоаппарату, покуда Рич диагностировал у него аневризму. А сегодня оставил Рича за порогом собственного дома. Случаются в этой жизни и такие повороты.

— Сильвер! — орет Рич. — Отопри эту дверь!

— Сейчас неподходящий момент, — отвечает Сильвер, поднимаясь по лестнице.

Глава 20

По его прикидкам у него всего две минуты, пока Рич не попадет в дом через гараж или заднюю дверь, поэтому он врывается в спальню Дениз, пугая ее до полусмерти.

— Сильвер! Какого черта?! — она инстинктивно спрыгивает с кровати. Кейси, сидевшая на подоконнике напротив, соскакивает на пол.

— Папа? — говорит она.

Голос дочери, называющей его папой, бешеная атака на дом — Сильвер не был готов к такому эмоциональному накалу. Он плачет.

— Привет, — выговаривает он наконец, сдерживая рыдания.

— Где Рич? — спрашивает Дениз.

— На улице.

Сильвер поворачивается и запирает дверь спальни. У Дениз округляются глаза.

— Что ты делаешь?

— Мне просто… просто нужна минутка перевести дух, — отвечает Сильвер.

Кейси с красными от слез глазами стоит перед ним.

— Привет, детка, — произносит он и снова плачет.

— Да что с тобой? — говорит Кейси.

— Ничего. Я не знаю.

Он улавливает запах крема Дениз. За все эти годы она так и не сменила марку. Сильвер всегда смотрел, как она втирает его в руки и ноги после душа, вода с мокрых волос капает на голые плечи, и думал — я буду любить эту женщину всю жизнь.

Он опускает взгляд. На ковре узор. Он не сразу заметен, там серое на сером, но есть мелкий рисунок в форме цветочков, повторяющийся до потери смысла. Она сама выбирала этот ковер, обставляла эту комнату, этот дом, потому что была одна. Потому что он ее такой сделал.

— Ты плачешь, — говорит Кейси.

— Ты тоже, — отвечает он.

Они смотрят на него, обе женщины, его утраченная семья, силясь понять его. Он знает, что они чувствуют.

— Итак, — говорит он, — что я пропустил?

Кейси смеется. Дениз — нет.

— Зачем ты пришел?

— Моя дочь беременна.

— И тут-то ты становишься образцовым отцом.

— Просто пытаюсь быть отцом в данный конкретный момент.

— У нее и без этого есть над чем подумать.

Он обращается к Кейси.

— Ты пришла ко мне. Я с тобой. Что бы тебе ни понадобилось.

— Спасибо, Сильвер.

Она не называет его папой. Он догадывается, что то были случайные обмолвки. И все же они были, верно? Пол слегка дрожит — открывается автоматическая дверь гаража. Его время на исходе.

— Послушайте, — говорит он, — сейчас, здесь, мы трое — мы семья. Никудышная семья, все верно, и это по моей вине, но тем не менее. Были же времена, когда весь мир оставался за порогом, а мы были только втроем, в нашем доме, и мы были счастливы. Мы по-прежнему те же трое. Это никуда не ушло. — Он поворачивается к Дениз и видит, что теперь и она плачет. Он достучался. — Прошу тебя, Дениз. Знаю, ты меня не простила, но суть в том, что я люблю тебя, для меня все еще есть мы — такие, какими мы были тогда. Позволь мне помочь нашей дочке.

Он слышит тяжелые шаги Рича по лестнице, а потом удар его тела о дверь.

— Дениз! — кричит Рич.

Он снова обрушивается на дверь. Сильвер слышит треск ломающихся досок.

Дениз с секунду смотрит на него. Ему совсем не удалось сказать все так складно и связно, как надо было. Он не знает, на что рассчитывал, придя сюда, но даже не в силах припомнить половину им сказанного, он почти уверен, что не достиг цели.

— Хорошо, — говорит Дениз. — Я просто впущу его в комнату.

Она проходит мимо него к двери, он тянется к ее руке. Она замирает и на одно восхитительное мгновение он чувствует, как ее пальцы взбираются по его руке и сжимают ее, впиваясь ногтями в его плоть. Он чувствует связь между ними, и снова мир куда-то проваливается. Но все это случается в доли секунды, не успев превратиться в нечто реальное, наполниться жизнью, — Рич, по ту сторону двери не имеющий ни малейшего представления о происходящем по эту, мощно ударяет дверь плечом и выбивает замок. Дверь распахивается и крепко впечатывается в лицо его невесты, которая летит через всю комнату и, подрубленная краем кровати, падает навзничь.

Книга вторая

Глава 21

Дениз катит в гору на велосипеде, отчаянно крутя педали. Пайнбрук-бульвар — это длинная дорога с тремя серьезными склонами, за что его и облюбовали велосипедисты, помешанные на трудных подъемах. Дениз, в черных эластичных шортах и желтой майке, берет первый подъем без привычного драйва, который всегда подгонял ее вперед. Пот тонкой струйкой стекает из-под шлема на лоб, щиплет покрывшуюся корочкой болячку у виска.

Дверь ударила ее ребром, на лице и ушиб, и рана, так что Дениз походила на побитую мужем жену из сериала. Миновали три дня после того, как Сильвер штурмом взял их дом — именно этими словами она мысленно описывает случившееся, — но, несмотря на тонну противовоспалительных лекарств, только сейчас припухлость начала спадать, а багровый синяк стал желтеть у краев.

Только она приступает ко второму подъему, как раздается: «Левее!» — другой велосипедист обгоняет ее. Ему лет сорок пять, едет, прости господи, на углеволоконном Pinarello, и на нем одна из нелепых пестрых гоночных маек — он будто тренируется для «Тур де Франс», а не совершает ежеутреннюю разминку перед тем, как нацепить пиджак с галстуком и отправиться в какой-нибудь офис. Велосипеды марки Pinarello стоят от пяти тысяч долларов, нелепые понты для катания по Пайнбрук-бульвару Мужчины и их игрушки. Рич со своим гольфом точно такой же — вечно в поиске новейшего снаряжения. И над Сильвером она подтрунивала на тему постоянно обновляющейся барабанной установки. Он не мог уйти из музыкального магазина без какой-нибудь покупки. Любопытно, какого же рода дыру они пытаются заткнуть всеми этими прибамбасами?

И вдруг ее охватывает бешеная ярость, чуть не до спазмов. Приподнявшись над сиденьем, она налегает на педали, не желая дать этому пестрому придурку победить ее. Она по горло сыта мужчинами, их прибамбасами и дырами, их неугомонными членами и умением все перевернуть вверх дном.

Велосипедист, почувствовав ее приближение, оборачивается через свое пестрое плечо, и Дениз видит, как его задница приподнимается над сиденьем. Вызов принят. Она переходит на пониженную передачу и налегает на педали. Спереди слышны скрежет и пощелкивание его пятитысячной коробки передач, и она понимает, что он сделал то же самое.

Хрен тебе, думает она. Хрен тебе, немолодой, крепко закладывающий по выходным, с венами на икрах, чересчур озабоченный собой, слишком много тратящий придурок.

Со дня несчастного случая она едва перекинулась парой слов с Ричем. Она понимает, что это нелогично, — то был несчастный случай, и Сильвер в нем виноват не меньше других, но что-то произошло в той комнате, что именно — она не могла до конца уяснить. За мгновение до того, как ворвался Рич, она смотрела на Сильвера и в его лице увидела страсть и решимость, которых не наблюдала в нем много лет. Ни следа от скуки и обреченности, и она снова увидела… ну, да, так и есть — своего Сильвера.

И в ту секунду она почувствовала, что рядом с ней ее семья, Сильвер и Кейси, и в ней самой пробудился к жизни какой-то долго дремавший защитный инстинкт. И это поразило ее. Настолько, что, когда в комнату ввалился Рич, у нее возникло ощущение, будто непрошеный гость тут он, а вовсе не Сильвер. А потом она получила дверью по лицу.

Они достигли вершины. Впереди — финишная прямая, коротенький спуск перед извилистым крутым третьим подъемом и, наконец, последний съезд под горку. Она в нескольких сантиметрах от его заднего колеса. Она привстает над сиденьем и включает следующую передачу. «Левее!» — орет она, начиная обгон. Но парень не сдается. Они едут почти параллельно, их ноги отчаянно крутят педали в сантиметрах друг от друга. Велосипедная дорожка здесь узкая, и катить вот так бок о бок — довольно рискованно. Пусть бы себе ехал вперед, надо отдать ему его бессмысленную победу, но что-то в ней не готово уступить. Она едет слева, ближе к несущимся мимо машинам, и, подавшись вперед, чувствует, как слегка соприкасаются их локти. Она поворачивается, чтобы взглянуть на него, видит, как пот течет с его заостренного подбородка, мускулы на предплечье вздуваются, когда он пытается поднажать. На мгновение их глаза встречаются. Чтоб тебя. Чтоб тебя. Чтоб тебя.

Ее переполняет безотчетная ярость. Впереди на дорожке валяется здоровая упавшая ветка. Она-то объедет ее без проблем, а вот ему не повезло. Ему придется притормозить и пристроиться вслед за ней, но вместо этого он пытается ввинтиться на ее место. Ты чего вообще? Издеваешься? Она прибавляет скорости, оставляя его позади. Сук толстый, с множеством маленьких веток, да еще в листьях. Ему его не переехать, он будет полным идиотом, если попытается.

Он идиот. Надо было предвидеть. Спортивная майка просто кричала об этом.

Она слышит, как его колеса зажевывают листья и прутья, этот звук металлических деталей, дребезжащих, покуда велосипед преодолевает преграду, — точно музыка. Короткий, испуганный вскрик, и она слышит шорох гравия на обочине, куда скатывается его велосипед. Она оглядывается и видит, что ему удалось отцепиться от педалей и приземлиться на бок. Она желает ему смерти, одновременно надеясь, что он не поранился.

Его голос пронзает утренний воздух, как слова молитвы:

— Сука!

Волшебно.

Она смеется, показывает ему средний палец, налегает на педали и устремляется к последнему подъему, ветер шумит в ушах, словно ее громко освистывают.

Рич, сидевший на крыльце, встает, как только появляется Дениз. Она прислоняет велосипед к двери гаража и оборачивается к Ричу.

— Я получил твое сообщение, — говорит он.

— Догадываюсь.

Вчера поздно вечером она оставила сообщение на его автоответчике, после очередного раунда долгих споров с Кейси, извинилась за то, что не перезванивала ему последние дни, и предложила — самым будничным деловым тоном — отложить свадьбу.

— Что происходит, Дениз?

Он одет в то, что Дениз считает его неофициальной униформой: темные свободные брюки и рубашка с каким-то синим рисунком. Волосы коротко острижены, так что открыт его высокий лоб, загорелый и обветренный на полях для гольфа.

Она помнит, как ей понравился его лоб на их первом свидании, очень смуглый, рельефный, словно скалистый горный склон. Были в этом и в нем самом какая-то сила и основательность. Забавно, как возникший в подсознании пустячный образ в результате определил ход любви, думалось ей, как мелкие детали дали толчок большим эмоциональным переменам.

— Ты слишком расслабленный для хирурга, — воскликнула она в тот раз и была тогда моложе и не такая циничная. Он рассмеялся, его лоб разгладился, и она поняла, что домой вернется вместе с ним. И вот она нынче, три года спустя, стоит, взмокшая, на дорожке у дома и ненавидит себя за то, что не способна испытать к нему хоть каплю теплых чувств.

— Просто я считаю, что надо отложить свадьбу, — произносит она, не в силах посмотреть ему в глаза. — Сначала Кейси, теперь мое лицо…

— Оно не будет выглядеть так через две недели.

— Оно все равно будет выглядеть так, будто меня хорошенько отделали.

На этих словах его передергивает, как она и ожидала. Его уязвимые кнопки всегда на поверхности, только и ждут, чтобы в них ткнули. Она любит его за предсказуемость, за все то время, что ей не пришлось мучительно разгадывать, что он чувствует или думает. За это же она его порой и ненавидит.

— Прости, — говорит он. — Ты же знаешь, что это получилось случайно.

— Я не виню тебя, — лжет она, снова вспоминая тот момент, руку Сильвера на ее руке, его глаза, горящие как-то по-особенному…

— Тогда выходи за меня.

— Послушай, — отвечает она. — Моя дочь беременна. Сильвер умирает.

— Сильвер ведет себя как идиот.

— Сильвер всегда был идиотом. Суть в том, что я не хочу выходить замуж, пока в моей жизни такая неразбериха. И тебе это сейчас ни к чему, верно? А я хочу быть красивой невестой, — она запинается, сознавая вдруг, что это чистая правда.

Он подходит и проводит рукой по ее потному лицу.

— Ты красивая. Маленький синячок никак этого не изменит.

Она улыбается. Она знала, что он так скажет, и недоумевает про себя, когда же это стало преступлением — всегда говорить правильные вещи.

— Просто мне нужно еще немного времени, — произносит она. — Мне надо заняться своей семьей.

— Ты хочешь сказать, нашей семьей, верно?

— Верно, — отвечает она и по его выражению догадывается, что ни в чем его не убедила.

Глава 22

— Все в порядке? — спрашивает его девушка.

Она хорошенькая, без лифчика, слегка запыхавшаяся и имеет все основания спрашивать, потому что в этот момент держит в руке его стремительно опадающий член.

Они лежат на односпальной кровати в гостевой комнате Джека. За закрытой дверью не такие уж приглушенные звуки пульсирующих танцевальных ритмов, смеха и пьяных разговоров. Прошло три дня после того, как Сильвер вышел из дома Дениз и отключил телефон. Пару часов назад Джек пригласил студенток у бассейна на то, что у него звалось спонтанной самоубийственной вечеринкой. Он произнес короткую речь о надвигающейся неизбежной смерти Сильвера и приступил к разливанию напитков. В какой-то момент Сильвер обнаружил, что его стащили с дивана, чтобы потанцевать. Некоторое время за ним наблюдали, пока не стало ясно, что он не собирается вот-вот начать биться в предсмертных конвульсиях. Он бы чувствовал себя идиотом, даже не будь на нем мешковатых бермудов и вьетнамок. У танцевавшей с ним девушки были длинные темные волосы, топ на бретельках и белые шорты. Загорелые ноги сияли в фосфоресцирующем свете синих лампочек, которые ввинтил Джек.

Танец с хорошенькой юной особой может завести и одновременно превращает в овощ. Сильвер расслабился. Кто-то вытащил маленькие красные таблетки, похожие на драже M&M. Танцующая девушка радостно проглотила одну и протянула ему вторую.

— Что это? — поинтересовался Сильвер.

— Доверься мне.

Она положила пилюлю на язык и маняще открыла рот. Он доверился ей. Вязкий вкус помады и мятной жвачки, чуть слышный запах пота, волнующее тепло ее языка у него во рту.

— Как тебя зовут? — спросил он, нехотя оторвавшись от нее, чтобы глотнуть воздуха. Она ответила, и имя тут же вылетело у него из головы.

И теперь, после вереницы моментов, которые ему уже не восстановить, они лежат здесь, в этой кровати, ее невероятно упругие груди парят в каких-то сантиметрах от его лица, а его поникший член зажат в ее руке.

Никогда раньше у него не случалось проблем с эрекцией, почему бы не сейчас? Момент не хуже и не лучше любого другого. Девушка, имени которой он не помнит, юна и красива, но он ей в отцы годится, да он и есть отец такой же юной и красивой девушки, как она.

— Погоди-ка, — произносит она с ухмылкой и без дальнейших церемоний принимается за минет.

С минуту Сильвер испытывает невыносимое блаженство, а потом ровным счетом ничего не испытывает, будто разом утратил способность чувствовать. Он слышит ее причмокивания там, внизу, но в темноте кажется, будто все происходит не с ним. Наконец его член получает последний огорченный поцелуй, словно он — непослушный, но в целом вполне сносный племянник, и она снова оказывается рядом.

— Что не так? — спрашивает она.

С чего бы начать?

Она снова присоединяется к вечеринке, он выдерживает приличествующий период траура и берет решение в собственные руки. Может, дело в практике, полученной в клинике, но всего три движения, и его член стоит, крепко и твердо. Он бы хотел, чтобы как-же-ее-зовут оказалась здесь и увидела его. Ему приходит в голову, что в способности возбудить себя быстрее, чем это получилось у полуобнаженной студентки, есть какое-то извращение. В этом угадывается некоторая метафора, но прежде чем он успевает сконцентрировать свои разбегающиеся мысли на этой идее, распахивается дверь, в комнату заходит Джек, обнимая еще одну хорошенькую юную особу. Джек тащит два стакана с выпивкой, один из которых ему чудом удается удержать, когда они с девушкой сталкиваются лицом к лицу с Сильвером, сидящим на краешке кровати, с зажатым в руке хозяйством.

И вот тут-то начинается странное. Потому что он чувствует, что крутится, суетится, на ходу натягивает шорты, выскакивает из комнаты, бормоча извинения. Но на каком-то другом уровне он ясно понимает, что так и не двинулся с места, что так и сидит здесь, с членом в кулаке, и глядит на них.

— Что за хрень? — выпаливает Джек.

Девушка хихикает, но не насмешливо. А потом они уходят, и свет из ванной бликует на осколке стекла на полу, подтверждая, что все это и в самом деле произошло. Возвращается Джек, один, с оставшимся стаканом в руке.

— Господи, Сильвер, — говорит он. — Может, все-таки спрячешь его?

На этот раз тело вроде получает сигнал от мозга, он выпускает свой сбитый с толку член и надевает шорты. Джек садится на край кровати и протягивает Сильверу стакан. Тот с содроганием его отталкивает.

— Может, мне не стоит это говорить, но вообще-то цель в том, чтобы иметь эрекцию и девушку одновременно.

— Как вариант.

Джек ухмыляется, потом смеется, а потом они оба смеются чуть не до слез — потому, что они пьяны, и под наркотой, и стареют быстрее, чем им бы хотелось, да и, в конце концов, больше им ничего не остается.

— Я буду скучать по тебе, когда ты помрешь, приятель, — мрачно говорит Джек.

— Спасибо, старина.

Он смотрит на Сильвера, но, встретившись с ним взглядом, тут же отводит глаза. На большее проявление чувств они не способны.

— Не расскажешь, что вообще произошло?

— Да нет, пожалуй.

Еще один взгляд, и снова Джек отводит глаза. Он хлопает себя по ноге и поднимается.

— Что ж, ладно. Ты к нам выйдешь?

— Через минуту.

— Окей. Смотри под ноги, здесь повсюду осколки.

— Я думал, ты используешь пластиковые стаканчики.

Джек усмехается.

— Стекло — это для взрослых.

Вечеринка в полном разгаре. Девушки под парами, потные, безумно кружатся под музыку. Две из них, раздетые до лифчиков, танцуют на журнальном столике. Те немногие мужчины, которых пригласил Джек, либо тоже нелепо танцуют с девушками, либо притулились на сдвинутой к стенам мебели, налегают на алкоголь и наблюдают. Джек в центре танцпола истекает потом, отплясывая зад к заду с девушкой, которую Сильвер видел у бассейна. Недостаток грации он восполняет беззастенчивым энтузиазмом, и хотя он полный мудила, Сильвер ощущает прилив теплой нежности к нему.

— Мертвец идет! — орет Джек, маша Сильверу Он выкрикивает это весь вечер.

Грустный Тодд, сидя на подлокотнике дивана, пускает слезу в свой виски. Девушки на столике сливаются в страстном поцелуе, все аплодируют их раскрепощенности и одобрительно гудят.

Девушка, которая была с ним в гостевой комнате, пылко обнимает его, словно давно потерянного возлюбленного. Либо она старается смягчить для него произошедшее, либо красная таблетка все еще гуляет в ее крови, окрашивая все вокруг в розовый цвет. Как бы там ни было, он не помнит, когда последний раз хоть кто-то обнимал его вот так, и чувствует, как глазам становится тепло и мокро.

— Тебе лучше? — спрашивает она, ее губы щекочут его ухо.

— Ага.

Она улыбается.

— Потанцуй со мной.

Она втаскивает его в гущу покачивающихся тел, нежно обхватывает за шею и эротично извивается.

Он подстраивается под простейший тустеп, стараясь не мешать ей. Людям старше двадцати пяти противопоказано так танцевать. У него, как и положено барабанщику, врожденное чувство ритма, но ритм и грация — не одно и то же. Девушка поджимает губки и прижимается к нему виляющим задом.

— Тебе явно лучше, — говорит она с сексапильной ухмылочкой. Пробегает пальцами по его штанам, потом льнет к нему и тепло и жадно целует.

Он закрывает глаза, чувствует, как комната начинает бешено вращаться; гремит музыка, красивая девушка прижимается к нему теплыми губами, и он думает: если мне суждено скоро умереть, сейчас самый подходящий момент. Само собой, случись это теперь, ему пришлось бы следить с того света за каждым ее будущим поцелуем, но бессмертие не выбирают.

— Идем со мной, — говорит она и ведет его с танцпола, обратно к коридору в гостевую комнату. Прежде чем он сообразит, готов ли на еще одну попытку, другая девушка преграждает им путь, злобно насупившись.

— Господи, Сильвер. Ты издеваешься?

Девушка, державшая его руку, роняет ее, секунду поколебавшись, прощально касается его плеча и возвращается к танцам залечивать раны. Он смотрит на Кейси, сверлящую его неумолимым взглядом, и во второй раз за эти минуты думает, что сейчас — самое время уйти на вечный покой.

На Кейси короткая юбка, рюкзак за плечами и выражение лица, от которого все внутри сжимается от горечи. Она открывает рот, и он знает, что любое ее слово еще сильнее пробьет его и так изрешеченную душу, но этого не происходит, потому что в тот самый момент шаткий столик Джека не выдерживает, и комната испускает хоровой вскрик, когда студентки обрушиваются на пол.

— Трах-тибедох! — орет Джек.

Кейси закатывает глаза, смотрит на Сильвера так, будто все это — по его вине, и выскакивает из квартиры.

Глава 23

— Ты что, правда собирался заняться сексом с той девицей?

— Вероятность была велика. Она дала мне таблетку.

— То есть тебя изнасиловали во время свидания? Такова легенда?

— Мне не нужна легенда. Мы — двое взрослых людей.

— Это не исчисляется сложением возрастов, ты в курсе?

— Она совершеннолетняя.

— Откуда ты знаешь? Ты что, паспорт проверяешь перед тем, как заняться сексом?

— Нет, но идея вообще-то неплоха.

Это не мило, Сильвер. Это отвратительно. Что бы ты почувствовал, если бы я трахнула Джека?

— О, боже, Кейси!

— Неудивительно, что ты так больше и не женился. Ты слишком занят охотой на шлюшек, которые дают тебе, только чтобы свести счеты со своими папашами.

— Так ты этим занимаешься? Сводишь счеты со мной?

— Нет. У меня-то как раз был секс с подходящим по возрасту партнером.

— Посему ты решила, что презерватив — это лишнее.

— Ты придурок.

— А то я не знаю.

— Окей. Я заселяюсь.

— Куда?

— Сюда. В эту жопу. У тебя появился сосед по комнате.

— О чем ты?

— Я — беременна, ты — суицидный. Неплохо оторвемся.

— Я не суицидный.

— Ага, а я не беременна.

— Зачем ты здесь, Кейси?

— Разве не сюда уезжают, когда жизнь летит в тартарары?

— Твоя жизнь не летит в тартарары. Я отвезу тебя завтра в клинику Сделаем все как надо.

— Ах да, об этом. Я передумала.

— Что? Когда?

— Примерно тогда же, когда ты решил не делать операцию. Ты меня вдохновил.

— Кейси…

— Выкручусь как-нибудь, прямо как мой старик отец.

— Ты идиотка.

— Это у нас семейное.

Он встретил девушку в баре, или в кино, или в университетском клубе. Важно, что там играла громкая музыка. Он едва взглянул на ее лицо и сразу понял, как оно будет выглядеть, когда она уйдет от него. Но он все равно решился, потому что ему было восемнадцать, хотелось секса, и чего на самом деле стоит бояться, он поймет еще многие годы спустя. Мэгги Силе. Она была выше его, длинная, гибкая, не девушка, а небоскреб, и в темноте ее спальни в общежитии он все ласкал и ласкал ее шелковую кожу. Весь первый курс он как щенок следовал за ней по пятам, совершенно разорился, названивая по межгороду на летних каникулах, и тем не менее осенью она появилась с заготовленной речью и новым бойфрендом. После еще какое-то время все девушки, с которыми он спал, казались ему слишком низенькими.

Глава 24

Он просыпается и думает: я жив. Этот простой факт воспринимается как большая победа. Он не умер во сне.

Прошлой ночью он был уверен, что так и произойдет. Что в какой-то момент он будет лежать и храпеть, а последний кусочек изношенной ткани, держащей его аорту, наконец лопнет, и он во сне истечет кровью и проснется мертвым. От этой мысли сон сняло как рукой. От нее и еще от того, что Кейси была в каких-то метрах от него, в соседней комнате, которую он, несмотря ни на что, по-прежнему считал ее спальней. Он был безумно рад, что она там, но и жутко боялся, что именно ей доведется обнаружить его бездыханное тело. Он лежал и рисовал в своем воображении эту картину: она заходит, окликает его раз, другой (он все-таки не мог представить, что она зовет его папой), а потом осторожно приближается к кровати. «Сильвер!» — зовет она. Потом тихонько трясет его, скорее всего, за плечо, и тут-то и понимает, что он уже холодный. До нее доходит, что случилось, глаза в ужасе распахиваются. И что дальше? Вот тут была главная загвоздка. Было бы приятно вообразить, что она охвачена горем, но, по правде говоря, Сильвер этого не видел. И к тому же, разве мало она пережила по его вине? Так что скорее скривит рот в улыбке, как бы говоря: «Прекрасно, Сильвер, просто прекрасно», а потом позвонит Дениз. А может, даже и того не будет. Может, равнодушно пожмет плечами, ну что ж, и полный порядок. Она берет телефон и пишет твит: «Обнаружила папу в постели мертвым. Что за фигня? #ауваскакдела?»

Но у лихорадочно бегущих мыслей наконец заканчивается завод, потому что вот он уже и просыпается. И различает голоса, доносящиеся из гостиной, и сразу узнает густой низкий смех своего отца. Не может быть, что уже воскресенье. Он садится в кровати и тут же падает назад, потому что комната начинает бешено кружиться. Он пугается, что случился еще один микроинсульт, но тут вспоминается красненькая таблетка на языке девушки, и до него доходит, что это просто похмелье. Он снова поднимается, на этот раз осторожнее, и, пошатываясь, доплетается до гостиной.

Отец сидит на диване, в своем вечном темно-синем костюме на все случаи жизни. Кейси, в шортах и майке, пристроилась на кресле и ест хлопья из пиалы.

— Он жив, — сухо подмечает она, поводя бровью.

Ее ирония не преднамеренна, либо она уже так поднаторела, что он не сразу ее улавливает. Он и не вспомнит, когда последний раз просыпался под звук ее голоса. Ситуация не из идеальных, конечно, и все же он так счастлив тому, что она здесь, у него дома, что на секунду забывает, что она беременна, а он списан со счетов. Он поражается, почему же не боролся за это еще много лет назад, и чувствует болезненный укол сожаления. На ней короткие шорты, она сидит, поджав под себя одну ногу, и он вспоминает, как смотрел на нее, четырехлетнюю, в оранжевых шортах, и мечтал только, чтобы она осталась такой навсегда. Когда дети вырастают, их не оплакивают, а надо бы. Той четырехлетней девочки уже нет и не будет, она все равно что умерла, а он бы все отдал за то, чтобы вернуть ее обратно.

— Ты что, плачешь, Сильвер? — спрашивает она.

— Немножко, — он вытирает глаза и оборачивается к отцу, который смотрит на него с нескрываемой тревогой.

— Прости, что разочаровал тебя, — произносит Сильвер.

Рубен глядит на него в изумлении.

— Когда?

— Не знаю. Так, вообще.

— Сильвер!

Он смотрит на него так тепло. Хотел бы Сильвер знать, как это у него получается. Он бы посмотрел вот так на Кейси, и она бы сразу все поняла.

— Поняла что? — говорит Кейси.

— Что?

— Ты сказал, «она бы сразу все поняла»?

Черт. С этим надо что-то делать.

— Прости. Просто мысли вслух.

Теперь они оба смотрят на него в изумлении.

— У тебя снова удар?

— Трудно сказать.

Отец решительно встает.

— У тебя есть костюм?

— Нет.

Он кивает, как будто худшие его подозрения подтвердились. Что это за жизнь, для которой не нужен костюм?

— У меня есть несколько смокингов для выступлений.

— Сойдут и они.

— Куда мы едем?

— По дороге расскажу.

— А мне можно с вами? — спрашивает Кейси.

— Нет.

— Да ладно тебе, отец, — канючит она.

Ее дедушка с нежностью смотрит на нее, и если и есть в его глазах печаль, он хорошо ее скрывает.

— Один проблемный пассажир на борту за раз, — говорит он.

Сидя за рулем, он оглядывает рюши на его сорочке под смокинг и усмехается.

— Что?

— Ничего.

— Скажешь наконец, куда мы едем?

— На похороны.

— Кто покойник?

— Эрик Зайринг.

— Я его не знал.

— Я тоже.

На небе ни облачка. Еще один знойный день. Сильвер включает в «камри» кондиционер, тот начинает жалобно подвывать. Рубен рассеянно выключает его. Сильвер не помнит, когда он последний раз ехал в машине с отцом.

Они проезжают парк Кеннеди, где Сильвер замечает высокого мужчину в шортах, который катит коляску с ребенком и выгуливает большого золотистого ретривера. Сильвер представляет его жену, оставшуюся дома, в шортах, забрызганных краской, волосы убраны наверх, она расписывает стену в комнате их дочки. Муж забрал ребенка и собаку, чтобы она могла спокойно поработать. Позже он закинет их обратно, чтобы успеть на свой баскетбол, а по пути домой купит бутылочку вина, которую они разопьют в ванной на ножках, уложив дочку спать. Они ничего не упустили в своем браке. Его занятия спортом, ее искусство, все это легко и непринужденно соединилось, когда они повстречались. Сильвер рад за него, за жизнь, которую он устроил, за девочку, которая будет расти в этом доме.

— … отношение к самоубийству? — спрашивает Рубен.

— Что?

— Я уточнял, знаешь ли ты, каково у евреев отношение к самоубийству?

— Полагаю, не слишком благосклонное.

Он кивает.

— Да, не слишком. Это тяжкий грех. В иудейской традиции по человеку, который сознательно себя убивает, не должно быть ни траурной церемонии, ни надгробных речей. Вообще никакого похоронного обряда.

— Что, считается, такая перспектива удержит от греха?

— Возможно. Трудно сказать. Во всей Библии только два случая самоубийства. Самое известное, очень повлиявшее на еврейский закон, это самоубийство царя Саула на горе Гилбоа. Ты помнишь эту историю?

— Он упал на свой меч. Они проигрывали филистимлянам. Он знал, что с ним сделают, если захватят живым.

Рубен улыбается, явно довольный тем, что Сильвер не до конца растерял знания из еврейской истории. Когда они были маленькие, каждый вечер пятницы они с Чаком возвращались домой из синагоги, держась за руки отца. И пока они перескакивали и петляли, чтобы не наступать на трещины на тротуаре, он рассказывал им историю из Библии, каждый раз новую. Сильвер особенно любил чудеса: расступившееся море, манну небесную, ключ, забивший из скалы, десять казней. Чак предпочитал сражения. Либо таков был талант Рубена-рассказчика, либо — устройство библейского текста, но обычно отцу удавалось заинтересовать обоих.

— Именно так, — соглашается он, как и положено настоящему раввину. — Мудрецы трактовали самоубийство Саула как особый случай. Поэтому, если в ситуации имелись смягчающие обстоятельства, раввины могли подходить к вопросу более гибко.

— Что применимо к большинству самоубийств.

— Это правда. Думаю, в этом и был смысл.

— Лазейка, — говорит Сильвер. — Неплохо.

— Сочувствие, — отвечает Рубен.

— Ты говоришь «томат», я говорю «помидор».

Отец, нахмурившись, качает головой. Вот почему они никогда не говорят о религии.

— Я лишь хочу сказать, что самоубийство — это и с моральной, и с духовной точки зрения очень зыбкая зона. Забудь о религии, забудь о Боге, если на то пошло.

— Сделано.

Рубен бросает на него усталый взгляд.

— Это серьезно.

— Прости. Знаю.

— У тебя есть семья. У тебя есть дочь. Пусть до сих пор все было нескладно, но Кейси еще совсем девочка. У тебя море времени стать для нее тем отцом, каким ты хотел бы быть. Стать человеком, которым ты думал стать, до того как… — его голос обрывается. Он впервые так открыто говорит о том, какой ему видится жизнь Сильвера.

— До того, как что, пап?

— До того, как ты потерял себя.

Сильвер хочет разозлиться, но злость не приходит. Напротив, оказывается, что он пытается побороть слезы.

— Я не знаю, что произошло, — выговаривает он еле слышно.

Рубен кивает и гладит его по коленке. Сильвер видит старческие пигментные пятна и морщины на руке отца. Все мы стареем, думает он, распадаемся, клеточка за клеточкой, с бешеной скоростью.

— Не раскисай, — бодро говорит Рубен, сворачивая к кладбищу. — Мы на месте.

— Да, так вот об этом — зачем мы сюда приехали? Я не знаю этого парня.

— А ты думаешь, мне каково? Я должен произнести речь.

— Это сильно.

Рубен пожимает плечами.

— Могло быть хуже, — он поворачивается к сыну. — На мне мог быть смокинг восьмидесятых годов.

Сильвер смеется. Они оба смеются. У них одинаковый смех.

Эрику Зайрингу было двадцать пять, и он жил один в какой-то дыре в Бруклине, покуда не умер от передозировки наркотиков. Сильверу этого никто не говорил, но он сам догадывается по тому, о чем люди не договаривают, по тому, как осторожно подбирают слова все, кто произносит речи. Его отец упоминает мучительную борьбу Эрика, бесконечную любовь его родителей и многократные попытки помочь ему. И тот столь трудно достижимый покой, который он наконец обрел.

Огромное белое одинокое облако проплывает по небу. Такое густое, что в нем можно разглядеть все что угодно — женские туфли, плачущего клоуна, профиль Зигмунда Фрейда. Это скромные похороны, у могилы собралось человек тридцать, в основном друзья матери Эрика. Отец Эрика, лысеющий и невзрачный, стоит в стороне, ему явно неймется, он здесь не на месте. Версия Сильвера — они развелись уже так давно, что стали чужими. Мать Эрика, миниатюрная и привлекательная, плачет и с чувством кивает на все, что говорит Рубен. Он рассказывает о копне белокурых кудрей, в детстве придававших Эрику сходство с херувимом, о том, как он любил навещать свою бабушку в Ки-Бискейне, каким он был прекрасным спортсменом. Он рассказывает о маленьком Эрике ради его родителей, чтобы помочь им забыть о том жалком человеке, которым он стал. Родители не должны хоронить своих детей, говорит Рубен.

Это наводит Сильвера на мысли о его собственных похоронах.

Потому что довольно скоро, это вопрос дней или недель, его отцу придется хоронить его. Может, родители и не должны хоронить детей, но главное все же, что за человек этот покойный. У его отца есть жена, еще один сын, внуки и люди вроде Зайрингов, которые надеются на слова утешения, на то, что он духовно направит их, когда мрак поглотит их размеренные жизни. На похоронах Сильвера будет толпа народу, но не из близких и родственников. Чтобы поддержать его родителей, соберется вся община, и они этого заслуживают.

А кто придет ради него самого?

Кейси, само собой. Она придет, может, даже прольет слезу, по крайней мере он надеется, но потеря будет скорее умозрительной, потому что потеряла она его уже много лет назад, если серьезно. Дениз придет, сознательная бывшая жена, которая выглядит куда сексуальнее, чем надо бы. Несомненно, платье с высоким разрезом, лифчик пуш-ап, туфли на шпильке, оставляющие в земле у его могилы маленькие дырочки-норки для червей. Станет ли она плакать? Может, из-за Кейси и всплакнет. Она будет стоять между Ричем и Кейси, и с кладбища они уйдут вместе, одной семьей, которой уже не осложняет жизнь этот давно отрезанный ломоть.

Кто еще? Пара ребят из группы? Возможно. Дана? Зависит от того, насколько на самом деле пуста ее жизнь. Принято ли отдавать последний долг барабанщику, с которым время от времени у тебя случался секс? Ответ не до конца ясен. Джек и Оливер, разумеется. Неугомонный Джек будет разглядывать толпу на предмет убитых горем дамочек и слишком громко выдавать разные неблагопристойности, а Оливер — его одергивать, тоже слишком громко. Может, придут еще какие-то ребята из «Версаля» в надежде на подобную любезность, если и они умрут прежде, чем наладят свои печальные жизни.

Человек умирает один. Это факт. Кто-то в еще большем одиночестве, чем другие.

Он смотрит на миссис Зайринг. Ее глаза опухли от слез. Она любила этого конченого наркомана всем сердцем, выкормила его грудью, носила на руках, радовалась его первым словам, первым шагам, сквозь пальцы смотрела на его недостатки, утирала ему слезы и жила ради его улыбки. Потом что-то в нем надломилось, что-то, за чем она не уследила, и она наблюдала, как ее мальчик медленно и тяжело умирает, и, возможно, она сильно кричала и бушевала, когда он таки ушел. Брак распался, мальчик скончался. Были времена, когда они все жили вместе, как Дениз, Кейси и Сильвер, времена, когда она и подумать не могла, что будет вот так. Он понимает, каково ей сейчас.

Рубен заканчивает речь и кивает распорядителю похорон, который выходит вперед, поворачивает рычажок, и гроб медленно опускается в могилу. Тишину нарушает лишь звук мотора, и это не то, что должна слышать миссис Зайринг в минуты, когда у нее забирают сына. Кто-то должен спеть, думает Сильвер, и тут кто-то действительно начинает петь, низкий слегка хрипловатый мужской голос тихо, но очень искренне выводит «Великую благодать». Глаза Рубена изумленно распахиваются, и в ту же секунду, как до Сильвера доходит, что «Великую благодать» не поют на еврейских похоронах, он узнает в поющем голосе свой собственный.

Но миссис Зайринг смотрит на него не с недовольством, не с удивлением, но со странной полуулыбкой, и тогда он решает, что хуже, чем неожиданно разразиться христианским гимном на еврейских похоронах, да еще в костюме для свадьбы, может быть только одно — не закончить его, так что он поет до конца, медленно, с чувством, а миссис Зайринг прикрывает глаза и думает о чем-то своем, сокровенном, а за кафедрой бедный отец Сильвера худо-бедно приходит в себя после такого конфуза.

На обратном пути небо темнеет. В этой жаре короткие редкие грозы — обычное дело.

— Итак, — говорит отец, — о чем ты думал?

— Не знаю. А о чем надо было?

— Я не собираюсь давать ориентиры.

— Я думал, что, возможно, ты хотел, чтобы я увидел, каково это родителям — хоронить своего ребенка.

Он задумчиво поглаживает бороду.

— Это было бы с моей стороны нехорошо и нарочито, но совсем исключать такую трактовку я бы не стал.

Он говорит устало, не как бывает в конце многотрудного дня, а будто именно Сильвер высасывает его энергию.

— Ты разозлился из-за этой выходки с «Благодатью»?

— Конечно, нет, — отвечает он, даже чуть усмехаясь. — Но все-таки — что на тебя нашло?

Сильвер толком не понимает, как объяснить. Это как будто в нем плохо поменяли проводку. Сигналы путаются, рычаги дергаются, ток подается с перебоями, и он следует импульсу еще до того, как сознает его появление.

— Я, — отвечает он. — Я на себя нашел.

— Кто-то бы сказал, что это был Господь.

— Ага. Люди нас часто путают, но я выше ростом.

Рубен сворачивает на аллею, ведущую к «Версалю», съезжает на обочину и останавливается.

— У меня есть план, — говорит он.

— Да ну?

— Мы съездим вместе на каждое из событий жизни, которые есть в моем расписании: обрезание, бар— или бат-мицва,[5] свадьба, смерть.

— И со смертью мы только что разобрались.

— Мы разобрались с похоронами. Это не одно и то же.

— Окей.

Он с нежностью смотрит на Сильвера.

— Ты неважно выглядишь.

— Бывало и получше.

Рубен печально улыбается, потом наклоняется и целует его в лоб. Сильвер не помнит, когда он в последний раз делал это. Он чувствует, как щетина отца царапает ему лоб, слышит знакомый запах крема после бритья, и в это мгновение чувственная память возвращает его во времена, когда он был мальчишкой, уверенным, спокойным и любимым, который каким-то образом умудрился вырасти в это не пойми что.

Отец как будто никуда не спешит, так что они молча сидят в машине, смотрят в окно, ждут, когда начнется дождь.

Глава 25

Он просыпается парализованный, с онемевшими руками и ногами. Несколько минут лежит, считая, что уже умер, что вот так и ощущаешь себя после смерти, что мозг живет дольше тела, запертый внутри, медленно сходя с ума, покуда вся его жизненная сила не вытечет полностью. Был в «Сумеречной зоне» такой эпизод, он помнит, как смотрел его с родителями, в их кровати, устроившись между ними под одеялом, и запах маминого крема щекотал ему ноздри. Человек в том эпизоде, не в силах двинуться, взывал испуганным закадровым голосом, покуда его объявляли мертвым.

Он надеется, что его мозги умрут до того, как его зароют в землю, потому что ему всегда было не по себе в замкнутых пространствах. Он начинает паниковать от одной этой мысли, а потом злится оттого, до чего несправедливо, что надо бояться чего-то даже после смерти. Ведь в чем одно из преимуществ? Конец страхам и тревогам, больше не нужно таскаться со всем этим дерьмом, которое въелось в бренную оболочку за годы жизни. На что-то такое он в общем-то рассчитывал.

И тут он понимает, что чешет грудь. Он неплохо соображает, немного медленнее, чем можно предположить, но в конце концов приходит к неизбежному выводу, что не мертв и даже не очень-то парализован. Он шевелит пальцами на ногах, поднимает колени и насвистывает тему из «Рокки», которую поначалу ошибочно считает мелодией из «Звездных войн». Детьми они с Чаком ставили запись из «Рокки» и устраивали в гостиной боксерские поединки понарошку, с каждым новым ударом обогащая палитру звуковых эффектов. Он уже позабыл об этом, о Чаке, о том, каково это — быть братьями. Уж очень давно он думал о себе как о чьем-то брате. Надо бы заехать к нему, посмотреть, как он там. Он не помнит, когда перестал это делать.

Он встает и на какое-то время слепнет. Все становится белым, он теряет равновесие, врезается в стену, спотыкается о кроссовки и падает ничком. Он перекатывается на спину, и зрение возвращается.

Это становится любопытным.

Кейси просовывает голову в дверь и видит его на полу. Тревога на ее лице обнадеживает и ранит одновременно, поэтому он закидывает руки за голову и старается принять вид отдыхающего.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

— Я думал, что умер.

— Так оно и выглядело на первый взгляд.

Она подходит и ложится рядом. Они оба смотрят в один и тот же потрескавшийся потолок.

— Ты думал, смерть выглядит вот так?

— Ну, некоторое время я ничего не видел.

Это явно ее беспокоит, и он ненавидит себя за то, что ему приятна ее тревога.

— Хочешь, я позвоню Ричу? — спрашивает она.

— Вот уж точно не хочу, чтобы ты звонила Ричу.

— Да? А если ты через час умрешь, а я вот не позвонила, у меня будет травма.

— У тебя и так травма.

— Есть такое дело, — признает она. — Так что мы тут делаем на полу?

— Да так просто, знаешь ли, изучаем Вселенную.

Это не Вселенная. Это твой потолок.

— Не надо так буквально.

— Вселенная — очень хреновое местечко.

— Это уже похоже на консенсус.

Он наблюдает, как ее взгляд скользит по длинной трещине на потолке. В профиль, вот так, лежа, она выглядит много младше, совсем девочка.

— Чем хочешь заняться сегодня? — спрашивает он.

Она весело смотрит на него.

— А каковы варианты?

Любые. До неба и выше.

Она на секунду задумывается.

— Бранч?

— Я говорю, все что хочешь, выше неба, и все, что ты придумала, — бранч?

— Не уверена, что мы живем под одним и тем же небом.

Он смотрит на нее. Она смотрит в ответ. У нас и вправду могло быть что-то очень хорошее, думает он, и горечь, словно вода, наполняет его легкие.

— Иногда мне тоже так кажется, — говорит Кейси, и он понимает, что снова произнес это вслух. — Но я стараюсь не думать, иначе начинаю злиться на тебя.

Он переворачивается и встает — ощущая себя, как после олимпийского марафона: кровь жарко прилила к лицу, и он чувствует себя толстым и старым.

— Мы идем на бранч.

— В «Дагмар», — говорит Кейси, вскакивая так резво, будто ее дернули за ниточки.

— Обязательно?

Она бросает на него пронзительный взгляд, в котором ясно читается, сколько его многолетних выкрутасов она сейчас оставляет за скобками, чтобы стерпеть его присутствие.

— «Дагмар» — значит, «Дагмар», — говорит он и опирается о стену.

— Ты в порядке? — спрашивает она, вскидывая брови. — Тебя шатает.

Он кивает и медленно выпрямляется, не отрываясь от стены.

— А разве не всех нас?

Глава 26

С ресторанами на окраинах всегда происходит одно из двух: либо они прикрываются, либо вообще не меняются. «Дагмар» повезло остаться во второй категории. Это одно из местечек с грубой деревянной мебелью и меню со здоровой едой, написанным на трех больших досках над стойкой. Ярко-зеленые слова «органический» и «веганский» щедро понатыканы здесь и там. От этого за стойкой ребята в клетчатых рубашках и забавных татуировках чувствуют себя еще более значительными, а окрестные жители с легким сердцем платят три бакса за стаканчик апельсинового сока, так что все довольны.

«Дагмар» к тому же находится в Норт-Пойнте, где живут Кейси и Дениз и где когда-то с ними жил Сильвер, тот короткий промежуток времени, когда он взял себя в руки и подсобрался. Когда они с Дениз впервые рассорились, он приезжал сюда каждое воскресенье на бранч с Кейси, но враждебные взгляды подружек Дениз и безразличие, излучаемое их отчего-то очень напряженными мужьями, которых он когда-то считал своими друзьями, ясно дали понять, что в любимчиках была Дениз, и пару месяцев спустя он перестал сюда ходить. Так что последний раз он был здесь как раз с Кейси, только больше семи лет назад.

Парень за стойкой приветствует Кейси по имени. Она здоровается в ответ. Оба его уха деформированы кольцами в полсантиметра, из тех, что растягивают мочку, образуя дыру размером с четвертак. Придет день, когда ему захочется иметь нормальные мочки, но парню сильно не повезет.

— Ты пожалеешь об этом, когда повзрослеешь, — сообщает ему Сильвер, показывая на уши.

— Заткнись, Сильвер! — одергивает его Кейси — ей страшно неловко.

Паренек усмехается и пожимает плечами.

— То есть когда доживу до ваших лет. Спорим, я помру сильно раньше.

Сильвер улыбается.

Неплохой пас.

Ему нравится этот мальчишка. Конечно, он — неудачник. Тот, кого по-настоящему любят, такого с собой не вытворяет — но не Сильверу судить. Может, лет через десять тот превратится в отличного мужа с дырявыми ушами. Отрастит волосы подлиннее, и вперед.

Сильвер поворачивается к Кейси.

— Что ты будешь?

На меню она даже не смотрит.

— Не могу выбрать — оладьи или вафли, так что возьму и то и другое. А еще омлет с помидорами, сыром и жареной картошкой, две булочки, большой апельсиновый сок и кофе. — Она ехидно глядит на Сильвера, берет его на слабо.

— Мне то же, что и ей, — говорит он.

Им приходится занять два столика, чтобы уместить всю еду. Посетители бросают на них косые взгляды, но они целиком отдаются своей пирушке, и ближайшее будущее, может, и не до конца ясно, но от того не менее важно. Они смеются слишком громко, едят друг у друга из тарелки, долго болтают, не стирая взбитые сливки с кончика носа. А за всем этим кроется ощущение, что они слишком уж стараются доказать что-то самим себе и друг другу, что-то, чему нет явного подтверждения. Или же напрасно стараются слепить воспоминание, чтобы потом показывать на него и говорить: «Как бы там ни было, но у нас было вот это».

Ресторан забит, и пока Кейси и Сильвер предаются чревоугодию, кое-что происходит. Зал вдруг притихает, словно кто-то шикнул перед торжественной речью, но никто, кроме Сильвера, как будто этого не замечает. Такое ощущение, что он, даже полностью поглощенный разговором с Кейси, видит всех и каждого в этой комнате и, хоть и поверхностно, но поразительно точно может их распознать.

Пара у дальнего столика у стены младше него примерно на поколение. Она когда-то была красавицей, но возраст угнездился в тенях под глазами, что придает ей навечно усталый вид. Он по-прежнему подтянут, в дизайнерских кедах, в джинсах, какие носят старшеклассники, и она тихо ненавидит его за это. Ее взгляд мечется по залу, она рассматривает других женщин, сравнивая себя с ними.

Через столик сидят Дэйв и Лэни Поттер. Когда-то у Сильвера и Дениз было заведено каждую неделю ходить с ними в кино. Теперь они посматривают на него украдкой и перешептываются, гадая, что же он тут делает. Он бы многое дал, чтобы в эту минуту выглядеть поприличнее. Лэни на десять лет моложе Дэйва, и лет десять назад это было неважно, а теперь Дэйв согнулся и ссутулился, а она выглядит молодо и бодро, и ей приходится отгонять мысли о более юных мужчинах и внушительной страховке жизни Дэйва всякий раз, как она видит его дряблую грудь или он пукает в постели.

Молодая пара кормит свою двухгодовалую дочку, сидящую в детском кресле, оба чрезмерно захвачены процессом, громко руководят ей и друг другом и все время подозрительно поглядывают, проверяют, не посмеет ли кто-то выразить недовольство производимым им шумом.

За одним из высоких столов в центре зала сидят Крейг и Росс, первая открыто гейская пара в Элмсбруке. Когда-то они были великолепны, но теперь это просто обычная тихо стареющая пара, погруженная в изучение меню на доске.

Слева четыре женщины — все подружки или приятельницы Дениз — наблюдают за ним с Кейси, активно обсуждая, что может означать их присутствие и надо ли что-то по этому поводу предпринять. Они непрерывно сверяются с айфонами, отсылают срочные сообщения в вышестоящие инстанции и ждут приказаний. Он нарочно встречается глазами с каждой из них, и они смущенно отводят взгляд, словно он поймал их в тот единственный день, когда они решили не обсуждать и не раскладывать по полочкам всех и каждого в этом кафе.

Он в считаные секунды умудряется осмотреть всех посетителей. Он думает: раньше я был одним из них, я принадлежал к этому кругу — и эта мысль приносит и горечь, и облегчение. Есть в их тщательно выверенных жизнях какое-то онемение, точно то же, что последние годы определяло его постыдный путь. И теперь его по-прежнему пугает эта всеобщая тусклая одинаковость. Хотя ему все же любопытно, а что, если бы он остался? Что, если бы они с Дениз и Кейси все так же приходили сюда на бранч по воскресеньям? Может, он бы озирался, чувствуя себя здесь как в ловушке, а может, и нет. Может, он бы свыкся, как случается с заложниками. Есть ли вообще разница между быть состоявшимся и считать себя таковым? Вероятно, подобные вопросы не так актуальны, если просыпаешься в постели с женой и вы втроем с вашей прекрасной дочкой отправляетесь на бранч. Он оглядывает «Дагмар» и понимает, что где-то он таки оступился, отстал и так никогда и не нагнал. И теперь его жизнь в точности такая же онемевшая, как у всех здесь, за исключением моментов, когда острое одиночество прорезает ее, словно лезвие бритвы.

На входе некоторое оживление: заходит группка мальчиков-подростков, шумно — как и положено мальчикам-подросткам — обозначая свое прибытие смущенным добродушным гомоном, они поводят плечами и ловко поворачиваются на пути к столику. Сильвер видит, как Кейси вдруг меняется в лице. Он следит за ее взглядом и отчего-то мгновенно определяет, на кого из юношей она смотрит, и даже в своем слегка помутненном состоянии со всей ясностью понимает почему.

Юноша кажется знакомым: высокий, стройный и довольно невнятный, такой стандартной сборки паренек из колледжа, в джинсах и винтажной футболке, похохатывающий над шутками своего товарища. Сильвер боится, что ему захочется придушить парнишку, но этого не происходит, и он собой слегка разочарован.

Когда мальчишка замечает Кейси, его лицо озаряет широкая улыбка, и он машет ей рукой. Он даже не подозревает, думает Сильвер. Она ему не рассказала. Она машет в ответ, и Сильвер знает, что она надеется, что паренек не подойдет. Но он подходит.

— Привет.

— Привет, Джереми.

Джереми Локвуд, соседский сынок. Вот почему он показался знакомым. Конечно, когда Сильвер видел его последний раз, Джереми был щупленьким подростком. В голове проносится картинка с маленьким мальчиком в накидке и шляпе, который показывает им в гостиной фокусы, что-то такое с железными кольцами.

— Привет, мистер Сильвер.

— Ты был фокусником.

— Что?

— Ты показывал фокусы.

Паренек задумывается и расплывается в улыбке.

— Точно, показывал. Ух ты! У вас хорошая память.

— Иногда.

— Вы знаете, мой сосед по комнате был большим поклонником «Поникших маргариток». У него чуть не нон-стоп играл тот альбом. Я его, наверное, уже наизусть знаю.

— Юные студенты слушают нас, чтобы казаться старомодными. Прибейте меня прямо здесь.

Джереми нервно улыбается, не понимая, всерьез ли он. Сильвер и сам не понимает. Отдав долг приличия, виновник положения Кейси оборачивается к ней.

— Я отправил тебе несколько сообщений, — говорит он. — Ты их получала?

— Ага, прости. У нас тут были кое-какие семейные неурядицы, и я сошла с радаров на пару дней.

— Все в порядке?

— Да, папа, он, э-э, попал в больницу.

— Мне очень жаль, — он снова поворачивается к Сильверу — Сейчас вы выглядите здоровым.

— Но это не так.

— Сильвер, — шепчет Кейси.

— Внутри я истекаю кровью. Могу умереть в любой момент.

Джереми не очень понимает, как реагировать. Теперь он выбит из колеи, и Сильверу это нравится. Он с удовольствием наблюдает смущение мальчишки, вдруг сознавая, что ведет себя как настоящий отец.

Кейси закатывает глаза.

— Не обращай на него внимания.

Джереми с облегчением кивает.

— Надо бы повстречаться.

— Точно, — отвечает Кейси. — Я тебе напишу эсэмэску.

— Отлично, — говорит Джереми. — Не буду мешать вашему…

Он видит горы еды и, не заканчивая фразы, медленно пятится к своему месту Они оба смотрят ему вслед.

— Значит, это он, — произносит Сильвер.

Кейси напрягается.

— Что? Кто?

— Кейси!

Она взвешивает возможные варианты.

— Не сейчас, пап, — говорит она мягко.

Впервые за день она называет его папой. То ли потому, что она сейчас уязвима, то ли это просчитанный способ отвлечь его внимание. Если так — это работает.

— Ты вообще в порядке, Сильвер? — спрашивает Кейси, оглядывая его.

— Ты часто задаешь этот вопрос, — отвечает он.

— Ну, ты же умираешь — нарочно.

— А ты беременна — случайно.

— Отличная мы парочка, — говорит она, задумчиво слизывая с ложки взбитые сливки. Затем она чинно кладет ложку и выпрямляется, становясь зверски серьезной. — Может, все это произошло не просто так.

— Да? Это как же?

— Может, мы призваны спасти друг друга.

Он всматривается в свою красивую непростую дочку. Как только что-то могло быть для него важнее, чем не потерять ее?

— Ты веришь в Бога? — спрашивает она.

Она улыбается так, будто это она — родитель, а он — ребенок, и делает движение рукой, охватывающее ее, его и весь мир в целом.

— Кто еще мог устроить такой бредовый спектакль?

Когда-то он верил в Бога. Когда растешь в доме раввина, Бог — это неотъемлемая часть жизни, дружественный дух с пропиской, витающий по углам, сидящий за ужином на пустом стуле, сквозь занавески заглядывающий вечером в твою комнату. Он изводил отца бесконечными вопросами: «А у Бога есть зубы? Он ест? Он чихает? Он смотрит „Команду-А“?» Отец никогда не уставал от этого упражнения и был всегда готов включиться в теологический диспут.

— А сейчас Он здесь?

— Да.

— Где?

— Повсюду.

— И у меня в руке?

— Да. А ты — в Его.

Сильвер держал зажатый кулачок и глядел на него, не в силах поверить, что тот же самый Бог, что создал мир и заставил расступиться Красное море, мог к тому же таиться в его маленькой грязной руке. Потом он быстро разжимал ее, словно выпуская на волю пойманную муху.

— А Бог знает все наши мысли?

— Да.

— Он сердится, когда мы ведем себя плохо?

— Он понимает людей, ведь Он их создал. Он знает, что мы не совершенны.

— Почему Он не сделал нас совершенными?

— Иначе мы бы ни к чему не стремились.

Тут даже его юные мозги улавливали отголоски религиозной пропаганды. Не в состоянии допустить мысль, что отец лжет или, того хуже, обманывается сам, он быстро перескакивал на менее скользкую почву.

— У Бога есть другие миры?

— Возможно. Но нам об этом ничего неизвестно.

— У Бога есть другой Бог, которому Он молится? А у того Бога есть еще Бог?

— Не думаю.

— Бог может умереть?

— Нет.

И так снова и снова.

Вечером он лежал в кровати и представлял, как Бог, словно тихий ветерок, облетает дом, проверяя, все ли в порядке и хорошо ли подоткнуты у всех одеяла. Он помнит, что разговаривал с Ним, лежа в кровати, всегда шепотом, всегда чуть-чуть смущенно, угадывая черты Бога — Его улыбку, нахмуренные брови — в песчаных вихрях отделки на потолке. Когда щелкали батареи, он воображал, как Бог пристраивает выпавший кирпич. Он был не столько божеством, сколько всесильным дворецким или разнорабочим.

Чем старше он становился, тем более назойливым было присутствие Бога. Сильвер не хотел, чтобы Он слушал его телефонные разговоры, так и видел выражение упрека на лице Бога, когда его собственные мысли делались слегка, а потом и вполне определенно нечистыми. Вроде бы такой присмотр со стороны Бога должен был помешать буйному развитию аутоэротической сексуальной жизни, но, тем не менее, даже Ему было не под силу совладать с гормонами четырнадцатилетнего мальчишки. Ты сам все это придумал, напоминал себе Сильвер, когда чувствовал, что застигнут за рукоблудием.

А потом однажды, в позднем отрочестве, он посмотрел на песчаные вихри на потолке и с нежной ностальгией вспомнил, как видел в них лицо Бога, и только тогда вдруг осознал, что Бог исчез, что он потерял Его след уже несколько лет назад. Это было все равно что услышать о смерти отличного дядюшки, о котором ты давным — Давно не вспоминал. Ты пытаешься скорбеть, погружаешься в ностальгию, а потом двигаешься дальше, умышленно игнорируя смутное чувство неприкаянности, которое никак не уходит, до тех пор покуда не превратится в еще одну нить в ковре утрат и печалей, который мы ткем всю жизнь.

Глава 27

Дениз окружена несколькими Дениз. Их целых три, точнее, четыре, если считать реальную ее, ту, что стоит у многостворчатого зеркала в салоне для новобрачных. Четыре невесты в элегантных свадебных платьях с открытой спиной. Ей так нравится это благородное платье, куда больше, чем тот слоеный торт в оборках, что был на ней в первый раз. И все же в этой воздушной простоте нет-нет да и мелькнет намек на извинения — печальное признание ее замужнего прошлого.

Она совершенно не в настроении для примерки, но отменить ее было бы слишком уж демонстративно. Она зла на себя за этот нежданный прилив растерянности, в бешенстве на Сильвера за то, что он этому виной — по крайней мере она так считает, — и зла на Рича за… за что, она не может придумать. После всех передряг с Сильвером, а потом и развода жизнь превратилась в тугой узел, который она наконец-то, ценой огромных усилий, смогла распутать, и теперь вот снова хочет все запутать.

Она поворачивается и изучает себя в профиль. У нее плоский живот, высокая грудь, гладкая кожа. Несмотря на все пережитое, она сохранила отличную форму, она здорова и — не боится признать это — красива. Невеста справа от нее сияет. Но невеста слева выглядит, как после драки в баре. Дениз касается припухшей скулы. Две недели до свадьбы. Жаль, конечно, что она не из тех, кто может перевести это в шутку, пожать плечами и сказать: всякое бывает. Ее все задевает всерьез. Вот почему Сильвер был для нее и так хорош, и так плох.

Хенни, портниха, возвращается и критически осматривает ее. «Вы похудели с прошлой примерки». Она русская, или украинка, или чешка. В общем, кто-то трагически славянский. У нее такой сильный акцент, что кажется, будто она пропихивает слова сквозь пленку.

Дениз пожимает плечами:

— Стресс.

— Зачем стресс? Сейчас счастливое время. Самое счастливое, — Хенни начинает подкалывать булавками ткань у талии и вдруг заметно бледнеет, поймав в зеркале отражение Дениз. — Он ударил вас?

Дениз смеется:

— Нет, конечно, нет. Это был несчастный случай.

— Вы не жениться с мужчиной, который бьет.

— Он меня не бил. Меня ударило дверью, — она и сама слышит, как неубедительно это звучит. Есть некоторые вещи, которые бог знает почему невозможно отрицать, не выставляя себя лгуньей. — Вы и правда считаете, я стала бы думать о свадьбе с человеком, который меня бьет?

Хенни кивает:

— Вы выходить замуж через две недели, так?

— Да.

— Значит, вы не думать. Вы с думанием закончили. Верно?

— Верно. — Как же хочется, чтобы эта женщина наконец заткнулась.

Церемонию проведет отец Сильвера. Ей это не по сердцу, она словно вынуждает его предать собственного сына. Но кроме него некому. Она встретилась с рабби Дэвисом из ортодоксальной синагоги, и он выдал ей длинный список требований: угощение должно быть строго кошерным, она должна отправиться в микву накануне свадьбы и совершить ритуальное омовение, ей необходимо предоставить доказательства еврейского происхождения Рича — и она вежливо положила листок на стол и со всех ног припустила оттуда.

Рабби Сильвер, который, как ей казалось, всегда чувствовал некоторую ответственность за их распавшийся брак, обнял ее и тотчас же согласился поженить их с Ричем. И даже несмотря на то, что ее до слез тронули его объятия, она чувствовала себя виноватой, как будто этим она била Сильвера по больному месту А может, подсознательно, именно этого она и хотела. Она так не думала, но полной уверенности не было. Последнее время ее подсознание явно имело на все свое мнение.

Хенни теперь стоит на коленках, с полным ртом булавок, которые она вынимает одну за другой, подкалывая ткань на талии Дениз. Дениз чувствует дыхание женщины у себя на позвоночнике, и оно неприятно холодит ее. Она непроизвольно содрогается.

Когда она первый раз выходила замуж, мама пришла с ней на первую примерку именно в этот салон и расплакалась, увидев ее в свадебном платье. Они обе расплакались, вспомнив отца Дениз, умершего за несколько лет до этого. Потом раньше времени за ней заехал Сильвер, и он тоже, казалось, еле сдержал слезы. Кресло, на котором тогда сидела мать, по-прежнему здесь, у стены, рядом с диваном, а вот матери давно уже нет. Рак груди. И Сильвера давно нет, и она ничего не сказала Ричу об этой примерке, да он все равно на работе, и Кейси… лучше не надо про Кейси…

— Почему вы плачете? — спрашивает Хенни, торчащие на манер клыков булавки только усугубляют акцент.

А она и впрямь плачет и глядит, как слезы, незаметные на фоне синяка, снова проявляются на щеке. Через две недели она выходит замуж, и никогда в жизни она не чувствовала себя такой одинокой.

— Ты прекрасно выглядишь.

Мужской голос раздается сзади и пугает их обеих. Она оборачивается и, увидев Сильвера, удивляется лишь тому, что не слишком удивлена. Сильвер стоит, будто уже давно здесь, привалившись к стене в той особой манере, что делает его повсюду своим. Он улыбается ей, целую вечность Дениз не видела этой открытой улыбки, и от нее внутри разливается тепло. Так он улыбался ей до того, как все переменилось и его лицо стало непроницаемым, а глаза встречались с ее не больше, чем на секунду.

— Привет, — говорит он.

— Привет.

— Дежавю.

Она чувствует, как расплывается в улыбке. Невероятно, думает она, до чего затертой и грязной может стать любовь. Но даже в те самые секунды, когда она думает об этом, что-то внутри нее лопается и разливается по всему животу, и вот она уже срывается с подиума, чуть не опрокинув игольчатую швею. Она уже не видит его сквозь пелену слез, но чувствует, как его руки обвивают ее, когда она утыкается в него, рыдая как ребенок.

Глава 28

Бабушка несет малыша на подушке. На нем нарядная белая сорочка и крошечный белый чепчик, подвязанный двумя тесемками. Толпа, собравшаяся в большой, празднично украшенной гостиной, затихает. Какое-то время слышны только щелчки затвора да мигают вспышки фотографа, который неустанно снимает ребенка, покуда бабушка проносит его в центр комнаты. При виде малыша женщины улыбаются. Его мать, изможденная и усталая, в платье для беременных, тоже улыбается, но через силу — Сильвер понимает, что на душе у нее неспокойно.

А может, это его собственное ощущение, и он просто его проецирует.

Дениз прижимается к нему, ее дыхание щекочет его шею, ее спина, гладкая и теплая под его пальцами. У Кейси после бранна испортилось настроение, и она решила встретиться с друзьями, а ему оставалось только двигать домой из Норт-Пойнта. Проходя мимо салона для новобрачных, он случайно заглянул в окно и увидел Дениз, стоящую перед зеркалами. Он не знает, что заставило его войти — если бы он понимал, что именно в нем рождало потребность увидеть свою бывшую жену в новом свадебном платье, возможно, он бы вообще понял очень многое — но как бы то ни было, с тех пор он не переставал проживать этот момент снова и снова.

— Барух Хаба, — поет могель.[6]

Благословен пришедший в этот мир. Это о ребенке. Который в эти мгновения уж никак не благословенный.

Ребенок пока пытается справиться с родовой травмой — изгнав из тепла утробы, его протащили по жутким родовым каналам и безжалостно выдворили в холодный неприветливый мир. И теперь, восемь дней спустя, стоило ему почувствовать вкус к грудному молоку и кислороду и подумать, что, возможно, тут даже что-то и получится, как странный мужчина намеревается стянуть с него памперс и скальпелем отрезать ему крайнюю плоть.

Сильвер с трудом подавляет желание выхватить ребенка из рук бабушки, сунуть под мышку и убежать с ним в безопасное место. Мать малыша, Сьюзи, явно колеблется. Сильвер почти не сомневается: вмешайся он, она бы его поддержала. Она хорошенькая и пухленькая, под тридцать, и, судя по выражению лица, это была не ее идея. Она обратилась в иудаизм, чтобы выйти за Эвана, вероятно, он казался тогда отличной партией, но теперь расплачиваться придется ее сыну. Эван стоит между Рубеном и могелем, в отличном костюме и большой черной ермолке, мятой и скособоченной, чтобы не было сомнений — обычно он ее не носит. Он смотрит на сына, гордый и самодовольный. Его большой, показушный дом — воплощение его богатства и желания всем его продемонстрировать. Он устраивает обрезание сыну ради отца, который обрезал его ради своего отца, который выжил в концлагере. Либо Эван подсознательно хочет, чтобы член его сына походил на его собственный.

Он прижимается к Дениз и ощущает, что вот сейчас, в этот самый момент, она нуждается в нем. Никто не нуждался в нем уже очень и очень давно.

Ребенка передают отцу Эвана, сидящему на специальном стуле, и мотель склоняется над ним, бормоча что-то на иврите. Сильвер оглядывает собравшихся друзей и родственников. Все они улыбаются и делают фотографии, и тут абсурдность происходящего накрывает его с головой. Группа цивилизованных, весьма благополучных американцев собирается ради рядового усечения гениталий, за которым последует кофе с бубликами. Он вроде даже заприметил в саду стол с плитками для приготовления омлетов.

Он не так уж хорошо знаком с предметом, но научился определять два типа могелей: одни верят, что совершают священный обряд, вторые не смогли поступить на медицинский факультет. То, как этот могель натягивает латексные перчатки и красивым жестом разворачивает сверток с инструментами, выдает в нем принадлежность к последним. Ему глубоко за сорок, он гладко выбрит и явно наслаждается вниманием публики. Он достает скальпель, внимательно его осматривает, затем склоняется над младенцем и берется за дело. Тут комната начинает плыть, и Сильвер понимает, что вот-вот потеряет сознание. Он приваливается к стене и закрывает глаза.

Лицо Дениз в каких-то сантиметрах от его собственного, ее глаза покраснели, губы подрагивают, да и его самого бьет дрожь, как не бывало уже лет сто. Она смотрела на него, и он смотрел на нее. Казалось бы, ничего особенного, но впервые за многие годы они действительно видят друг друга.

Необрезанный пенис Сильвер впервые заметил у Джеймса Невинса, когда все переодевались на урок физкультуры в четвертом классе. Джеймс пытался надеть шорты, не снимая кроссовок — задачка не из простых, так что секунд тридцать он прыгал без штанов. Тонкий член Джеймса раскачивался туда-сюда, как маятник метронома, и Сильверу казалось, будто члену отрубили кончик. Он немедленно вообразил всевозможные ужасающие, хоть и неправдоподобные несчастные случаи, но больше всего его взволновало, как же мальчику удается писать.

— В чем дело, члена, что ли, не видал? — огрызнулся Джеймс, и Сильвер понял, что пялился на него.

— Что с ним такое? — брякнул он.

— Ничего с ним такого, кретин, — ответил Джимми.

Сильвер не помнит, что именно сказал на это, но тогда-то он впервые в жизни и получил по физиономии. За какую-то минуту целых два раза у него случилось «впервые». Это был великий день.

Даже сегодня он помнит вкус крови на языке, и он открывает глаза, а ребенок принимается громко плакать. Могель, покончив с отрезанием, выкрикивает благословения на иврите. Отец младенца тоже читает одно, его язык спотыкается на согласных, которые он не повторял с детства. Кто-то протягивает серебряный кубок. Могель макает в вино соску и засовывает ее малышу в рот. Если вы хотите его успокоить, почему не сделать это до того, как начнете резать, думает Сильвер.

А потом, когда он потянулся поцеловать ее, она отвернулась и краешком уха полоснула по его шершавым губам. Прости, сказала она, хотя за что она просила прощения, как и вообще все остальное, было для него полной тайной.

Рабби Сильвер обращается к присутствующим, напоминает им о религиозном смысле происходящего.

— Совершив обряд обрезания, мы приобщили это дитя к завету между Авраамом и Богом, и теперь Сьюзи и Эван дадут мальчику имя, а мы примем его в еврейскую общину Мы рождаемся несовершенными, и обрезание — первый шаг к тому, чтобы стать такими, какими нас хочет видеть Господь.

Эван и Сьюзи стоят подле Рубена, который запевает на иврите, и в ушах Сильвера звучит плач ребенка, а в паху он чувствует его боль, и вот уже в комнате не хватает кислорода, и он обливается потом. Сейчас его либо хватит удар, либо он потеряет сознание, но только не здесь, нет, он не рухнет на мещанскую, не стоящую своих денег мебель, которая выглядит так, будто взрослого человека не выдержит.

Он тихо исчезает, минуя коридор, комнату, несколько ступенек вниз, еще одну слегка утопленную комнату, которая у них, вероятно, зовется солярием, затем через стеклянные раздвижные двери на улицу и через сад, где официанты расставляют блюда и разливают мимозу.

«Не гожусь я для всего этого», — слышит он собственный голос. И симпатичный бармен с пирсингом в носу и большими зелеными глазами смотрит на него и говорит:

— Значит, нас уже двое.

Так Сильвер понимает, что произнес это вслух. Жара на улице впечатляет. После ледяного кондиционера внутри это желанное облегчение — словно шагнул в другое время года.

— Они там закругляются? — спрашивает девушка, вытаскивающая белую пластиковую пробку из бутылки шампанского. У нее темные короткие волосы с неровными прядями, будто она постриглась сама.

— Ага, — он чувствует, что смотрит на нее слишком пристально.

Забавная штука происходит с мужскими мозгами, ну или, по крайней мере, с его мужскими мозгами, которая, очевидно, вызвана приступом и неиссякаемой похотью, поселившейся в нем с раннего отрочества. Он может быть при смерти, может принимать участие в религиозной церемонии, что и по-настоящему волнует, и отчасти ужасает, может снова без памяти влюбиться в бывшую жену и в то же самое время не утратить способность разглядывать эту сексапильную барменшу, замечать завиток татуировки, что показался у шеи, вслушиваться в хриплые нотки ее голоса и прикидывать, как это все отражается в ее манере заниматься любовью.

Она смотрит на него и улыбается, веселая и безмятежная, а он хочет поцеловать эти расслабленные губы, хочет сбежать с ней и от нее одновременно.

— Вы играли в той группе, верно? «Сломанные маргаритки».

— «Поникшие маргаритки».

Она принимает поправку.

— Круто.

Он наблюдает, как она управляется с пробкой, поворачивает и потягивает ее, покуда пробка не выходит с мягким щелчком. Она ставит бутылку на стол и принимается за следующую.

— Вы в порядке? — говорит она.

— Я умираю.

Она воспринимает эту информацию не слишком всерьез. Она хорошенькая, и бармен к тому же, и эта комбинация по умолчанию делает ее исключительно невозмутимой.

— Мне просто нужно глотнуть воздуха, — говорит он.

— Ну, — замечает она, обводя взглядом большой сад, укомплектованный вдобавок панорамным бассейном и прудом с золотыми рыбками, — вы пришли по адресу.

Позднее гости прогуливаются по дворику, наслаждаются поздним утренним бранчем и бросают на него странные взгляды. Он сидит на краю бассейна, закатав штаны и свесив ноги в воду, и пьет шампанское прямо из бутылки. Подходит отец и садится на землю подле него.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Не знаю, просто у меня… небольшой приступ клаустрофобии.

Он кивает.

— Как вода?

— Хороша, — отвечает Сильвер. — Теплая.

— Слушай, — говорит Рубен, — твоя мать сама не своя.

— Мне жаль.

— Приходи поужинать в пятницу. Повидаетесь, она что-нибудь приготовит. Вам обоим будет на пользу.

— Окей.

Отец пристально смотрит на него. Он хочет поговорить, задать вопросы, но видит, что Сильвер сейчас не в том настроении. И тогда Рубен стаскивает лоуферы, потом — черные носки, подворачивает костюмные брюки и опускает ноги в воду.

— Получается, с тобой теперь и не сходишь никуда, — говорит он.

Глава 29

В «Версале» Кейси подсаживается к мужчинам у бассейна, отчего Джек совсем не в восторге. Он качает головой, словно Сильвер только что совершил самый чудовищный из возможных faux pas.[7]

— В чем дело? — спрашивает Кейси. — Я порчу тебе малину?

— Есть немного, — отвечает Джек, глядя на Сильвера. — Нет, правда, Сильвер. Только не здесь.

— Куда он, туда и я, — говорит Кейси.

— Железный план, — бурчит Джек.

— Мое присутствие мешает тебе разглядывать задницы моих сверстниц? Да? Или дело в том, что, окажись я там — она показывает на группку студенток, загорающих на другом конце бассейна, — с этими телками, ты понимаешь, что и на мою задницу пялился бы, и тебе досадно оттого, что я — дочь твоего друга?

— Господи боже мой, — бормочет Джек.

Оливер смеется.

— Кейси, — одергивает ее Сильвер.

— Простите, извините, — говорит она, ухмыляясь. — Считайте, что меня тут нет.

— Будет проще, если ты перестанешь болтать.

— Почему мужчины западают на молоденьких?

— Ну понеслось, — роняет Джек.

— Нет, серьезно, — продолжает Кейси. — Мне правда интересно.

Джек глядит на нее, потом смотрит на студенток, лежащих рядком. Он оборачивается к Сильверу, взглядом прося разрешения, и тот пожимает плечами.

— Думаю, тут дело в человеческой природе, — произносит он.

— Это о чем вообще?

— О том, что в нас заложена программа, на клеточном уровне. Это мир животных. Самца привлекает молодая, детородная самка. Это инстинкт. Чтобы мы размножались.

Кейси с недоверчивой улыбкой качает головой.

— То есть ты просто-напросто невинно стоишь в сторонке и наблюдаешь законы биологии в действии? За тебя все решила природа.

— Ты не об этом спрашивала. Ты спросила, почему меня тянет к юным девушкам, — говорит Джек, поворачиваясь к ней. — С контролем у меня не задалось. И у тебя тоже, между прочим. Нам не дано решать, к кому нас влечет. Будь иначе, мне только легче. Уверен, тебе тоже. Я бы тогда был по-прежнему женат. А ты бы не была беременна, — он кивает на Оливера с Сильвером. — И мы бы не оказались в этой заднице. Его глаза раскрываются все шире, таким серьезным Сильвер его никогда не видел. — Я люблю свою жену. Все бы отдал за то, чтобы быть сейчас с ней. Вот взять нас. Мы — умные люди, но секс к уму не имеет никакого отношения. Это импульс, инстинкт, животное влечение, и это заложено в наших клетках. Знаю, не этому вас учат в школе перед тем, как раздать презервативы, но дело обстоит именно так. И я не говорю, что мне это по душе. Это трагедия, вот что это такое.

Под конец его голос почти срывается. Он оглядывается на них, смущенный. Сильвер впервые слышит, чтобы Джек так говорил о своей жене, впервые видит тень боли за вечным его фанфаронством.

Кажется, Кейси тоже это почувствовала.

— Это вообще-то было даже красиво, — говорит она.

— И на удивление хорошо сформулировано, — добавляет Оливер.

— Я бываю в ударе, — признает Джек, явно жалея о своей речи.

Кейси смотрит на Оливера:

— Значит, ты согласен с ним?

Оливер на мгновение задумывается.

— Я понимаю его точку зрения, но подобный стиль поведения принять не готов.

— Чушь собачья, — раздраженно бросает Джек. — Если бы у тебя вставал, принял бы как миленький.

— У меня дочки их возраста.

— Дочки, которые с тобой не разговаривают уже кучу лет.

— И тем не менее.

Джек закатывает глаза.

Кейси поворачивается к отцу.

— А у тебя как, Сильвер?

— Что у меня?

— Да ладно, я же видела тебя на днях с той девчонкой.

Он не хочет отвечать, но последнее время явно не способен себя контролировать.

— У них упругая кожа, — отвечает он. — Круглые крепкие задницы, гладкие плоские животы, налитая грудь. Они хорошо пахнут, они хороши на вкус, а их поцелуи… Их поцелуи длинны и влажны, и глубоки, и длятся целую вечность. Можно забыться в этих поцелуях — можно умереть и воскреснуть в этих поцелуях. Не знаю, почему потом это все уходит, но это так.

Он поднимает глаза и видит, что Кейси, Джек и Оливер таращатся на него.

— Что?

— Это было, м-м… исчерпывающе, — говорит Кейси.

— Сама спросила.

— Верно.

— Можно, я поменяю свой ответ? — спрашивает Джек, и все они прыскают со смеху, без особой на то причины, как ему думается, но все же на какой-то миг мир кажется ему почти сносным.

Чуть позже в бассейне кое-что происходит. Он лежит на спине, глядя на небо, когда вдруг случается яркая световая вспышка, а потом все меркнет. И вот он уже тонет, чувствует, как вода заливается в нос и рот, спиной касается дна бассейна. Он погружается в темноту, не в силах двинуться. Вот как все заканчивается, думает он. Странно, но его не охватывает паника, разве что легкая грусть. Сосредоточься, говорит он себе. Если это смерть, она наступает лишь раз, и он не хочет что-либо пропустить.

Потом чьи-то пальцы впиваются ему в предплечья, чьи-то руки больно сдавливают его подмышки, опускают Сильвера на каменный пол, и его пробирает дрожь. Вспышки цвета, какое-то движение. Это как момент рождения, думает он. Он слышит голос Джека: «Давай же, Сильвер! Очнись, черт тебя раздери!» А потом над ним склоняется Кейси, и он различает бегущие по ее лицу струйки воды, в которых вспыхивает солнце. «Папа, — кричит она, — ты меня слышишь?»

Он кивает и откашливает хлорированную воду. Вокруг вроде собралось много людей, и он думает о своем дряблом животе, выставленном на всеобщее обозрение.

— Я в порядке, — говорит он, переворачиваясь и пытаясь сесть.

Чьи-то руки сзади подхватывают его.

— Аккуратно, плавно, — звучит голос Оливера.

Он медленно садится и смотрит на Кейси, которая пытается сдержать слезы.

— Что, черт возьми, произошло? — спрашивает она.

— Не знаю.

— Ты просто пошел на дно.

— Я не нарочно.

— Точно?

Он видит ее в чуть странном ракурсе, не понимает, насколько она далеко от него. Он оглядывает бассейн, людей, стоящих вокруг, студенток — все неотрывно смотрят на него. Он как будто видит их под странным углом. Он слышит далекий звук сирены и, когда подъезжает скорая, уже понимает, что ослеп на левый глаз.

Глава 30

— Ты умрешь, — говорит ему Рич.

Он склонился над Сильвером и водит своей ручкой-фонариком по его глазам.

— А то я не знаю.

Рич выключает свет и пристально смотрит на него.

— У тебя то, что называют amaurosis fugax.[8]

— Вот видишь, этого я не знал.

Кейси сидит по-турецки у него в ногах, усмехается и качает головой.

— Маленький кровяной сгусток попадает в глазные сосуды. Может, он сам собой рассосется. Ты уже реагируешь на свет.

Он закрывает правый глаз и видит взрыв светлых пятен в левом.

— Значит, он вернется в норму?

— Возможно. А возможно, и нет.

В палату заходит Дениз. Она слегка запыхалась, будто бежала от самой парковки. Все смотрят на нее, и она краснеет. Она кажется юной и застенчивой, и у Сильвера в груди появляется странное чувство.

— Ты здорово выглядишь.

— Заткнись, Сильвер, — говорит она, но без особого раздражения, и ему приходит в голову, а не думает ли и она о том объятии. — Ты как?

— Справляюсь.

Это старая несмешная шутка времен самого начала их женитьбы, и по быстрой неуверенной улыбке Дениз он видит, что она сработала.

Рич отступает в сторону, в одно мгновение став незваным гостем в собственной больнице, в этой семье, и какая-то небольшая малозначительная часть Сильвера, которая не злорадствует, даже испытывает к нему сочувствие. Если вдруг вы полагали, что на пороге смерти он станет великодушнее, вы ошибались.

— Привет, — говорит ей Рич.

Он целует ее в щеку, и это выглядит странно, потому что на нем врачебный халат, потому что между ними, очевидно, есть некоторое напряжение и потому что раньше она была его, Сильвера.

— Раньше она была моей, — говорит он.

— О, черт, Сильвер! — восклицает Кейси. — Только не начинай!

— Я знаю, — говорит Рич. — Но теперь она будет моей.

— Рич, — тихо одергивает Дениз.

— Что?! — Рич поворачивается к ней. — Разве не этим мы тут занимаемся? Говорим все, что вздумается, верно? И всем весело.

— Он болен.

— Он не просто болен. Он умирает. И я единственный, кто вроде как намерен этого не допустить.

— И я это ценю, — говорит Сильвер.

— Ты мудак, Сильвер.

— На этот счет я бы послушал заключение другого врача.

Рич разворачивается так стремительно, что Сильвер уверен, он собирается врезать ему.

— Окей, Сильвер, вот тебе заключение другого врача, — выдает он. — Ты не хочешь умирать. Ты просто хочешь легкого прощения, хочешь, чтобы никто не вспоминал, что ты бросил жену и дочь. Ты так поглощен собой, что даже не видишь, что всем этим ты только еще больше их доканываешь.

— Прекрати, — говорит Дениз.

— Скажи, что я неправ, Дениз! — кричит он. — Скажи, что не из-за него я ночую в гостинице.

— В гостинице? — Сильвер.

— Заткнись, Сильвер, — Кейси.

— Не надо здесь, — Дениз.

— А где еще? Ты даже на звонки мои не отвечаешь, — Рич.

Сильвер вылезает из кровати и смотрит на Кейси.

— Пусть поговорят, — заявляет он, направляясь к двери. Но Рич преграждает ему путь. Сильвер оглядывает его с ног до головы, прикидывая, назревает ли мордобой. Рич выше на несколько сантиметров, но, вероятно, ни разу в своей взрослой жизни не дрался, а вот Сильвер — настоящий ветеран пьяных разборок. Ни одной из них он не помнит, и все они были проиграны, но все же умение держать удар — это уже полбитвы.

— Она твоей не будет, — говорит Рич.

— Что?

Рич смотрит на Дениз, произносит медленно и размеренно:

— Дениз. Она твоей не будет. Она выйдет за меня. Возможно, она сейчас и сомневается, но закончится все именно этим. Даже если ты оттянешь это ненадолго, даже если временно собьешь с толку, но в конце концов я женюсь на Дениз, и мы вместе с Кейси… похороним тебя.

— Если только я не сделаю операцию.

— Верно. Ты будешь жить или умрешь. Но мою жену ты не получишь.

Он был благороден и мерзок одновременно. Позже Сильвер еще раз проиграет этот разговор в голове, чтобы понять, как же это Ричу удалось. Но сейчас Сильверу немедленно надо уйти.

— Куда ты?! — испуганно кричит ему вслед Дениз.

— Домой.

— У тебя только что был приступ, Сильвер!

— Ага, — отвечает он. — Но он был несерьезный.

В коридоре он оборачивается на Кейси.

— Все в порядке, детка, не плачь.

— Я не плачу, — говорит Кейси и пальцами вытирает ему лицо. — Плачешь ты.

Когда-то он любил девушку. Она была красива и добра, мягка и тверда, у нее был острый ум и убийственная улыбка, и по каким-то загадочным причинам она тоже его любила. Она смеялась над его шутками, и желала его тело, и отдавалась любви к нему со слепым доверием, что согревало ему душу и одновременно пугало. Они занимались любовью неистово и самозабвенно — так, что земля дрожала. И потом, лежа рядом с ней, бедро к бедру, со вкусом ее пота на языке, он давал обещания, и она верила им. Это не была любовь с первого взгляда, скорее из тех, что разгорается медленно, но если уж накроет, то с концами. И потом, однажды вечером, когда они ели мороженое на пристани, он попросил ее снять кладдахское кольцо,[9] чтобы получше рассмотреть, а вернул уже кольцо с бриллиантом. И она никак не могла унять слезы, и он целовал их, и обещал, что никогда больше она не будет плакать по его вине, и это было одно из сотен обещаний, которые он нарушал раньше, чем сам мог предположить.

Глава 31

Пятничный ужин оказывается настоящей ловушкой. Кейси и Сильвер заходят под крики и вопли его племянников, Чак и Руби сидят на диване в гостиной, угрюмо беседуют с Дениз, которой явно как-то не по себе в доме бывших свекров.

— О, черт! — тихо произносит Кейси.

— Ты была в курсе?

— Ни сном, ни духом.

Рубен подходит поздороваться, в выходном костюме, приглаженный и отутюженный. Он только что вернулся с вечерней молитвы. Пахнет как в детстве — свежеиспеченной халой, фаршированной рыбой и голубцами. На столе белая узорчатая скатерть, посередине ярко горят свечи в серебряных подсвечниках для шабата. Таким было его детство — безопасным, теплым и ярко освещенным, и оказавшись здесь теперь, он чувствует себя давным — Давно умершим, потерявшимся призраком, застрявшим между мирами по неоконченным делам.

— Надеюсь, ты не против, — обнимая его, говорит отец.

— Ты бы мог сказать, что они все будут здесь.

— Тогда ты бы не пришел, а я не мог так расстроить твою мать.

— Так что решил расстроить меня.

Он улыбается.

— Я люблю тебя, но сплю в ее постели.

— Папаши, давайте без пошлостей, — говорит Кейси, и он довольно целует ее в щеку.

— Он здесь? — кричит из кухни Элейн.

— Пойди поздоровайся с матерью, — говорит Рубен.

— Привет, ма.

Элейн стоит у кухонного стола в черном вечернем платье и тапочках, нарезает жаркое. Наверное, ходила с отцом в синагогу. Сильвер представляет, как они за руки возвращаются домой, вдыхая теплый летний воздух, вслушиваясь в знакомый ритм своих шагов, предвкушая чудесный ужин с детьми. Он ощущает их любовь, их покой, их тихую радость от жизни и друг от друга. Они что-то сделали правильно, даже не прикладывая осознанных усилий, достигли какого-то удовлетворения жизнью, которого напрочь лишен он сам.

— Выглядишь ужасно, — замечает мать, кладя нож на стол.

— Непростые выдались дни.

— Обними-ка меня.

Он в два раза выше нее, но когда она обнимает его, он исчезает.

— Ма, — говорит он, и ком в его горле все растет и растет.

— Я знаю, — отвечает она, поглаживая его по спине, — я все знаю.

И он почти верит ей.

Зрение понемногу возвращается, но четкого фокуса пока нет, отчего у Сильвера проблемы с равновесием. В гостиной он неуверенно опускается между Кейси и Дениз.

— Все хорошо? — спрашивает Дениз.

— Более или менее.

— Надеюсь, ты не против. Твоя мама не приняла бы моего отказа.

— Все в порядке.

— И, знаешь, я по ним скучаю.

Он знает, что это правда. Мать Дениз умерла, когда ей было тринадцать, а Элейн всегда мечтала о дочери. После их свадьбы Дениз очень сблизилась с матерью Сильвера. Не оттого ли они с Дениз так долго протянули, что ей не хотелось терять Элейн, думает он. Они и сейчас иногда вместе обедают. Мать об этом не упоминает, но городок не из больших, так что он не раз видел их на улице или в окне ресторана. Развод и при благоприятных обстоятельствах — дело непростое, потому что в каком-то отношении вы так и не перестаете быть семьей. Кинозвездам удается. Остальные же продираются через это, сознательно закрывая на все глаза.

За столом его место между Кейси и Дениз, напротив Чака и Руби, чьи сыновья ни секунды не сидят смирно. Заку и Бенни восемь и шесть; они как герои мультфильмов, которые никогда не останавливаются. Малыш Тоби спит в автомобильном кресле в углу комнаты. Все поют «шолом-алейхем», потом Рубен поднимает свой серебряный кубок и читает кидуш, затем разливает вино из кубка по маленьким серебряным стаканчикам, которые передаются по кругу за столом. Вино на вкус как сироп от кашля, липкой сладостью оно заливает язык и горло Сильвера. Они отправляются на кухню помыть руки из серебряного кувшина для омовений, возвращаются к столу, где Рубен произносит благословение и разрезает халу С обрядовой частью покончено, и Элейн с Кейси вносят суп.

Рубен вкратце рассказывает то, что говорил сегодня во время службы, и Сильвер поглядывает на Дениз, на то, как она слушает, смеется, понимает, что ей сейчас хорошо. Он бы хотел держать ее за руку. И он тянется к ней под столом. Бросив на него недоуменный взгляд, Дениз высвобождает руку и встает убирать тарелки.

Руби нарезает мальчикам курицу, украдкой обмениваясь с Чаком взглядами. Что-то назревает, тут явно имеется какой-то план, некая комбинация, и Сильверу остается лишь сидеть и ждать их хода. Он пытается обезоружить Чака пристальным и суровым взглядом, но брат упорно отводит глаза.

— Чак, — говорит Сильвер, и по тому, как мгновенно затихает стол, понимает, что, наверное, произнес это громче, чем хотел. Даже мальчики уставились на него.

— Что? — отзывается Чак.

— Не надо.

— Не надо — чего?

— Что бы вы ни задумали. Не надо.

Чак заливается краской и вопросительно смотрит на отца, не зная, что ответить. Рубен вздыхает и откладывает вилку. К нему столько лет приходят за советом, и он бесконечно проговаривает вещи, которые люди не в состоянии сказать друг другу. Сильвер впервые сознает, какое мужество требуется, чтобы зайти на минные поля чужих эмоций, и как это все отражается потом на самом человеке. Отец откидывается в кресле и замолкает, как делает порой посреди проповеди, когда нужно собраться с мыслями или силами.

— Сейчас у тебя непростой период, Сильвер, — говорит он. — Непростое время для нашей семьи. Мы сейчас здесь, потому что хотим понять, хотим помочь, точно так же, как и ты, я знаю, желал бы помочь, если бы кто-то из нас нуждался в этом.

Сильвер отодвигает стул и встает.

— Только не сейчас.

— Да погоди, — говорит Элейн. — Сядь. Мы не кусаемся.

— Я ценю то, что вы пытаетесь сделать для меня, но…

— Да сядь же ты, черт побери, на место! — орет отец и со всей силой стучит кулаком по столу.

Все подпрыгивают на своих стульях, малыш плачет. Руби вскакивает и берет его на руки, а Сильвер опускается на место. Дениз, вернувшаяся с кухни, тоже садится. Под столом она берет руку Сильвера. Они все глядят на Рубена, сидящего со сжатыми кулаками.

Сильвера как-то в седьмом классе отстраняли от занятий, потому что он списывал на контрольной, а потом еще и в старшей школе за курение травки в туалете. Он стащил ключи от машины и задом вывел отцовский «линкольн» из гаража, хотя еще два года не имел права садиться за руль. Однажды, в шестнадцать, при отце он обозвал Бога долбанутым придурком. Но он никогда не слышал, чтобы тот повышал голос, как сейчас. Да и никто из них не слышал. И Рубена все еще трясет от напряжения. В комнате стоит свинцовая тишина. Рубен выдавливает еле заметную грустную улыбку.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Но ты ведешь себя эгоистично. И жестоко. Мы — твоя семья, и если ты так решительно настроен умереть, то, пока ты еще жив, тебе придется вести себя с нами по-другому.

Его рука все еще дрожит, и лежащий рядом нож вспыхивает в свете хрустального подсвечника. Сильвер закрывает правый глаз и различает лишь этот тонкий полумесяц света, то разгорающийся, то тускнеющий в море темноты. Он открывает здоровый глаз, и комната некоторое время покачивается, прежде чем обрести четкие очертания.

Рубен бросает взгляд на Элейн, приглашая ее взять слово.

— Я люблю тебя, Сильвер, — говорит Элейн довольно сухо, хотя голос ее дрожит от напряжения. — Я люблю тебя с самого твоего рождения. Ты разъезжал со своей группой вместо того, чтобы заниматься семьей, потом вы с Дениз развелись, а мы с отцом проводили все выходные с Кейси, потому что ты был неизвестно где, занимаясь неизвестно чем, вместо того чтобы быть нормальным отцом, — но я ни разу не осудила тебя, ни разу не сказала, что ты ведешь себя безрассудно или эгоистично. А может быть, и стоило. Не знаю. Просто я хотела, чтобы ты не отдалялся, чтобы, когда ты наконец надумаешь вернуться, тебе было куда прийти. Но теперь, теперь я скажу тебе, что думаю и что думают твой отец, и Чак, и Дениз, и Кейси, и все здесь, кто, несмотря ни на что, по-прежнему тебя любит. Мы будем говорить, а ты будешь слушать.

Ее голос срывается, но она заканчивает речь решительным кивком и садится.

Рубен кладет руку поверх ее ладони, одобрительно кивая, затем смотрит на Чака:

— Скажи и ты что-нибудь.

Чак переводит взгляд на Сильвера и с робкой улыбкой откашливается.

— Когда-то мы были близки друг другу, — говорит он. — Я не знаю, что произошло. Ты переехал в тот дом и просто-напросто исчез. Первое время после развода ты заходил к нам на ужин. Появлялся посреди вечера, садился за стол, болтал с детьми и смешил их. Они любили бывать с тобой. Потом ты выпивал пива, говорил о том, о сем. Ты вообще помнишь, как это было?

Теперь Сильвер действительно вспомнил. Но много лет даже не думал об этом. Это то же, что и забыть? С практической точки зрения, наверное, именно так оно и есть.

— Не знаю, почему ты перестал заглядывать к нам, — продолжает Чак, все больше распаляясь. — Почему не брал трубку и не перезванивал. Не знаю, это потому, что я что-то не то сказал или сделал, или, наоборот, не сделал, но напрасно мы ничего не предприняли. Мне не хватало брата. Я вижу, как играют мои мальчики… — он запнулся, и Руби с малышом на руках подходит и гладит его по спине. Получается настоящая картинка: Чак сидит, Руби за его плечом с младенцем на руках — словно на рождественской открытке. И глядя на них, Сильвер чувствует, как в нем нарастает знакомая необъяснимая злоба.

— Почему папа плачет? — спрашивает Зак.

— Он не плачет, — отвечает Руби. — Он разговаривает.

— Нет, не разговаривает. Он плачет. Смотри.

— Мальчики, отправляйтесь-ка поиграть.

Руби выпроваживает их из столовой и снова встает за спиной мужа. Она убаюкивает малыша, пританцовывает и покачивается, возможно, сама того не замечая.

Чак утирает глаза, делает глубокий вдох и продолжает:

— Я не хочу, чтобы ты умер, — продолжает он. — Думаю, а может, вся эта история с аортой — это такой звоночек тебе? Дорога, которая вернет тебя нам?

Сильвера придавливает тяжестью взглядов, нацеленных на него. Он отчаянно надеется, что не произнесет того, о чем думает.

— Ты идиот, — говорит он.

Руби изумленно охает. Чак отшатывается, как бывало в детстве, когда Сильвер замахивался, чтобы его ударить. Если бы он не дернулся, Сильвер его бы стукнул.

— Ну вот и все, — Кейси буркает себе под нос.

— Прости, — продолжат Сильвер. — Я знаю, что ты говоришь это от души, но мне все равно хочется вмазать тебе, до крови, и даже не до конца понимаю почему. Думаю, может, потому, что у тебя есть все, что я потерял: красивая жена, дети, дом… А еще потому, что ты так этим кичишься. Я перестал приходить, потому что при мне ты вечно держался с Руби за руки, или поглаживал ее по заднице, или целовал, когда она приносила кексы. Да они же из готовой смеси пеклись, елки-палки! И я не знаю, ты это делал оттого, что несомненное убожество моей жизни заставляло тебя ценить твою куда сильнее, или тебе неосознанно хотелось покрасоваться ей передо мной, потому что я всегда был намного умнее — у тебя были все эти репетиторы.

— У меня бы СДВГ,[10] — запальчиво вставляет Чак.

— Суть в том, — продолжает Сильвер, — что, уходя от вас, я всегда представлял, как ты лежишь в спальне рядом с Руби, радуясь, как у тебя все славно, не то что у брата-неудачника. В сравнении с моей твоя жизнь казалась тебе еще лучше. И в какой-то момент я просто уже не мог все это выносить.

— Придурок ненормальный. Я пытался тебе помочь.

— Мне не нужна была твоя помощь.

— Тебе была нужна хоть чья-то помощь, а со всеми остальными ты уже успел пересраться.

— Ну будет, дорогой, — говорит Руби, положив руку ему на плечо. — Ты уже отдаляешься от темы.

— Да хрен с ней, с темой, — бросает Чак, вскакивая на ноги. — Жаль, что тебя задевало то, как я люблю мою жену. Каким же я был кретином.

— Это не твоя вина.

— Вот уж точно, не моя, — он поворачивается к родителям. — Простите, я старался. Но с ним бесполезно разговаривать. Всегда так было. Ради всего святого — да он по-прежнему считает, что был рок-звездой.

Он смотрит на Сильвера, качая головой.

— Мне жаль тебя. Ты профукал в своей жизни все хорошее только потому, что сто лет назад написал одну хитовую песню.

— Все было чуть сложнее, — замечает Сильвер.

— Не намного.

Сильвер на секунду задумывается.

— Да, не намного, — соглашается он.

Чак направляется к двери.

— Я сваливаю.

— Не уходи! — просит Элейн. — Мы ужинаем. — Она поворачивается к Сильверу — Попроси у него прощения!

— Я не хотел тебя обидеть, — говорит Сильвер.

— Да пошел ты.

— Чак! — окликает его Руби.

— Мне надо пройтись, — отвечает он, идя к двери. Останавливается и напоследок бросает на Сильвера недобрый взгляд.

— Ты мудак, Сильвер.

— Я знаю, — отвечает он. — Куда направляешься?

Чак оторопело глядит на него.

— Не знаю куда. Подальше от тебя.

Сильвер кивает и встает из-за стола, прихватывая бутылку кидушного вина.

— Я с тобой.

Пару кварталов они идут молча, двигаясь к пруду, что в дальнем конце Ливингстон-авеню. Прохладный вечер, над прудом плывут ароматы жимолости и свежескошенной травы, они возвращают Сильвера в прошлое. Детьми они рыбачили в этом пруду, ловили окуньков, лещей, изредка и сомов. Сильвер всегда цеплял Чаку наживку, потому что тот не мог проткнуть крючком живого червяка. Они сидели на одном из плоских валунов, что окружали пруд, и разговоры неизменно сводились к тому, что Сильвер называл про себя тройкой «с»: спорт, секс и сериалы. Когда пруд замерзал, они катались по нему на коньках, а ребята постарше гоняли палками шайбу, но после того, как Соломон Кори провалился под лед и утонул, на коньках кататься перестали Соломон учился на год старше Сильвера, высокий, невозможно тощий паренек с подпрыгивающей походкой. Его смерть камнем легла на сердце Сильвера — в голове не укладывалось, что человека, которого он знал, просто больше нет. Сильверу было двенадцать, и смерть была темой, много лет обитавшей на задворках его сознания, но теперь она вошла в его мир, и какое-то время все казалось нереальным. Ночами Сильвер лежал в кровати и пытался угадать, какие мысли проносились в голове Соломона, когда ледяные воды пруда наполняли его легкие. Понимал ли он, что гибнет? Или он умирал, думая, что назавтра, как обычно, проснется в своей кровати?

— Ты помнишь Соломона Кори? — спрашивает он Чака.

— Да, — отвечает Чак, запуская камушком в пруд. Оба замолкают, наблюдая за расходящимися кругами. — Я всегда считал, что он все еще там, на дне. Мне не приходило в голову, что его вытащили.

Они сидят на одном из плоских валунов, передают друг другу бутылку кидушного вина. Крайне редко приторное кидушное вино бывает хорошо на вкус, но Сильверу приятно, что сейчас как раз тот редкий случай.

— Он был первым, кто умер, среди знакомых.

Чак кивает, делает долгий глоток, морщится от отвращения.

— Уау, дрянное винишко.

— А мне даже нравится.

— Итак, — говорит Чак, — каков план? В смысле, зачем ты это делаешь?

— Трудно объяснить.

Чак передает ему бутылку.

— А ты постарайся.

Сильвер отпивает еще, смакуя вино, вкус его детства и напоминание о Боге. Он откидывается на спину и смотрит в небо. Пруд — одно из самых темных мест в округе, потому отсюда лучше всего смотреть на звезды.

— Можно сделать операцию и вылечить меня, — говорит Сильвер. — Но когда я очнусь, мне не станет лучше. Все последние годы, с самого развода с Дениз, я жил, как будто устроив передышку, как будто вот-вот перестроюсь и рвану дальше. Но прошло семь лет, а я никуда не рванул. Я ничего не сделал. Я просто… остановился. А теперь они хотят спасти мою жизнь, но если это все возвращает меня в ту жизнь, которая у меня была, так нет, я насладился ей сполна.

Чак печально кивает, обдумывая его слова, а Сильвер отворачивается, не в силах смотреть в глаза своему младшему брату.

— Но я думаю, что это хорошо, — произносит Чак. — Ты все трезво оценил, ты понял, что нужно что-то менять. Так сделай операцию и начни менять.

— Если бы я мог, я бы, наверное, это уже сделал.

— Сейчас все по-другому.

Сильвер качает головой.

— Но я не другой. Я все тот же запутавшийся неудачник, каким всегда был. И, честно, я не вижу, почему это должно измениться. — Задумывается на мгновение. — Когда я думаю об этой операции, я представляю, как проснусь в кровати, а рядом — никого. Никто меня не ждет, никто не заберет домой.

— Мы все будем рядом.

Сильвер улыбается.

— Я не об этом.

Чак грустно улыбается.

— Я знаю. Я понимаю, о чем ты.

Они тихо сидят, бросая камушки в пруд, и слушают, как вода с чмоканием заглатывает их. В темноте заунывно квакают лягушки.

— А ведь я могу помочь тебе, — говорит Чак. — Давай наметим план, определим цели: скажем, хорошая работа, больше времени с Кейси.

— Ты хочешь стать моим инструктором?

— Кажется, да, хочу.

Сильвер качает головой. Он тронут и в то же время бесконечно устал. Вино подействовало, и глаза слипаются. Он прикидывает, а если умереть прямо здесь, у пруда, подле своего брата. Есть в этом что-то, своего рода симметрия. Но даже не додумав мысль до конца, Сильвер понимает, что нет в смерти никакой симметрии. Спросите Соломона Кори.

— Ну что же, — говорит Чак, — может, ты и неудачник, но я все еще ловлю себя на том, что хочу быть похожим на тебя.

— Ну что же, как я и говорил, — отвечает Сильвер, — особенным умом ты никогда не отличался.

Глава 32

Потом он провожает Дениз домой. Кейси ушла, пока он был с Чаком, — она заедет к Локвудам на отвальную вечеринку Джереми, который на один семестр отправляется за границу, даже не догадываясь, каких дел он тут натворил. Сильверу не очень ясно, зачем Кейси собралась на вечеринку, но он никогда толком не понимал женщин, а теперь и собственная дочь превратилась для него в точно такую же загадку.

Дениз и Сильвер молча идут рядом. Она слева, так что он ее не видит — периферическое зрение все еще не восстановилось, — но ее рука, слегка касающаяся его, направляет его. Он помнит подобные вечера, когда они только поженились — по пятницам они возвращались от родителей, предвкушая тихий уют своего дома. До него доходит, что они сейчас минуют тот самый старый дом, и от этой мысли ему делается страшно.

Это маленький дом, одноэтажный, со щипцовой крышей и большой гостиной, пристроенной в 1970-е рядом с кухней. Когда Дениз с Кейси выехали, дом остался Сильверу, пока банк не забрал его себе. Вскоре после этого в пьяном угаре Сильвер въехал на машине на лужайку перед домом, а потом в стену гостиной. Машина не подлежала ремонту, и новой он уже не покупал.

Они доходят до угла своего прежнего квартала, и Дениз спрашивает:

— Хочешь пройти другой дорогой?

Сильвер смотрит на улицу. После развода он еще долго, закинув в багажник барабаны после концерта, на автопилоте ехал сюда. Только свернув на свою бывшую улицу, соображал, что больше здесь не живет. Весь мир заключается для тебя в семейной жизни, а потом она вмиг рушится, и мир на время лишается смысла. Либо, как в его случае — навсегда.

— Нет, — отвечает Сильвер. — Давай этой.

Его тянет пройти мимо дома вместе с ней. Непонятно, это надежда залечить какие-то раны или просто склонность к мазохизму, которую он пестовал последние годы, потребность наказать себя за все, связанное с Дениз и Кейси.

Дом — пятый справа. Чем дальше по улице, тем сильнее его пробирает ужас. Он берет ее за руку, чувствует, как ее пальцы сжимают его, на мгновение давая ему ощущение опоры. И вот они уже стоят перед маленьким белым домом. Он ни капли не изменился. Сильвер думает о всех тех годах, когда поднимался по трем ступенькам, открывал входную дверь, даже не представляя, что в один прекрасный день будет стоять вот так на тротуаре с Дениз и дом окажется лишь памятником всему тому, что они утратили. В этом маленьком темном доме когда-то жили они, а теперь сквозь легкие шторы мерцает неровный свет телевизора, словно последние конвульсии умирающего сердца.

— Это все из-за меня, — произносит он.

— Мы были молоды.

— Не настолько.

Внутри мужчина проходит по комнате, освещенной большим плоским телевизором. Сейчас в каждом доме видны эти огромные мерно жужжащие жидкокристаллические экраны, и все прикованы к их гипнотическому сиянию. Может, будь у них тогда такой, Сильвер бы не был таким неугомонным. Может, он бы тоже поддался этому гипнозу Дениз смотрит на него, в ее глазах и нежность, и еще что-то, нечто знакомое, от чего его сердце начинает колотиться сильнее.

— Слушай… — говорит он.

Дениз поворачивается и теперь стоит прямо перед ним, грустно улыбаясь, и качает головой, касается его рукой. Больше всего на свете ему бы хотелось, чтобы они вновь оказались на той свадьбе, где повстречались, и начали все заново. Теперь он знает, что нужно делать. Он знает, каковы ставки.

— Я тоже этого хочу, — говорит она, проводя пальцем по его щеке.

Что-то происходит прямо сейчас.

Она позволяет обнять себя и целует его лицо, под глазами, и когда мгновением спустя она целует его в губы, он ощущает вкус своих слез. Поцелуй долгий и глубокий, и его пробирает дрожь, когда он привлекает ее к себе. Он хочет и дальше целовать ее здесь, перед их домом, пока его аорта не разорвется и он не умрет.

Но, как и все остальное, поцелуй заканчивается. И он знает, что Дениз сейчас произнесет что-то, что-то честное, практичное, прекрасное и сокрушительное, что-то, вновь мягко возвращающее их на раздельные орбиты. Но вместо этого он снова чувствует прикосновение ее губ и легкий стон, почти вздох, который она испускает, целуя его.

Когда заканчивается этот поцелуй, он уже не сомневается в ее намерениях.

— Идем, — говорит она.

Глава 33

Когда Кейси, собравшись с духом, подходит к дому Джереми, вечеринка уже в полном разгаре. Она срезает путь через сад, минует бассейн и идет по отлогой лужайке Локвудов. Все эти дни Джереми писал ей эсэмэски, звал на вечеринку, и вот она здесь, хотя и сама не понимает зачем.

Музыка наяривает так, что басы и ударные слышны сквозь двойные стекла. Несколько ребят кучкуются в дальнем конце бассейна, втихаря курят травку. Парочка в миссионерской позе занимается петтингом на одноместном лежаке. Кейси чувствует себя бесконечно далекой от всего этого.

Взрослые маленькой компанией сидят на террасе, попивают мохито и пытаются перекричать музыку. Они либо так пьяны, что не замечают происходящего у бассейна, либо считают себя современными и до нотаций не опускаются. Кейси видит Рича, развалившегося в кресле, с бутылкой пива. Машет ему и соображает, что только что сидела за ужином с матерью и отцом, и чувствует укол вины. Она обходит террасу, чтобы чмокнуть его.

— Как ужин? — интересуется Рич.

— Трындец, — отвечает она.

— Ты в порядке?

— В полном.

Он кивает и сдержанно, но искренне улыбается.

— Мама уже здесь?

— Она едет.

Рич кивает и отпивает пива.

— Ну иди, тусуйся с крутыми ребятами. Я тебе мешать не буду.

— Было бы в чем помешать, — отвечает Кейси, направляясь к дому.

Она входит через заднюю дверь. Это самая традиционная домашняя вечеринка. Народу больше, чем способен вместить дом, все пьют, кричат, пританцовывают, обжимаются. Она видит группку ребят из своего класса, здоровается с ними, но не останавливается перекинуться словечком. Главное здесь — непрерывное движение. Стоит остановиться, и вечеринка проглотит тебя с потрохами. Кто-то всучает ей пиво, и она делает пару судорожных глотков, и тут вспоминает, что вообще-то ей нельзя. Но все равно идет с ним, потому что с банкой в руке чувствуешь себя вроде более защищенно.

Джереми уезжает в Париж в понедельник. Он запишется на пару курсов, заведет привычку сидеть в кафе, носить шарф, экспериментировать с растительностью на лице, пристрастится к какой-нибудь малопонятной местной марке сигарет, по которой будет выразительно тосковать все последующие годы, и станет спать то с одной француженкой, то с другой. Пять месяцев покажутся маленькой жизнью, и он вернется в Штаты, уверенный, что серьезно и глубоко изменился, но к концу семестра он снова будет чисто выбрит, облачен в Abercrombie and Fitch, и разговоры по скайпу с одной-двумя девицами, которым он клялся в вечной верности, сойдут на нет.

Все так банально, думает Кейси, все мы следуем сценариям, написанным и отыгранным задолго до того, как получили роль.

Она не знает, зачем пришла. Или, скорее, знает зачем, но не знает, так ли хороша эта идея. Мать уверена, что ей надо делать аборт. До истории с Сильвером ей тоже так казалось. Но потом что-то изменилось, хотя она и не знает, что именно. Это время, проведенное с отцом, было очень странным, счастливым и мучительным одновременно. Он был совершенно не способен разрешить ее сомнения. Разве что уверял, что примет ее в любом случае. Она все больше убеждалась, что это отсутствие твердой позиции, как в вопросе о ее беременности, главная черта отца. Она воспринимает родителей не как родителей, а как обычных людей, и это сблизило ее с отцом, но и вызвало к нему жалость, что, в свою очередь, очень горько и печально. Она не в силах уследить за своими ощущениями. На секунду она задумывается, не в гормонах ли дело.

— Привет, Кейси!

Она дошла до парадного входа и теперь видит Джереми, в джинсах и майке, сидящего в компании мальчишек на лестнице в холле. Она приветствует его и улыбается, хотя и знает, что его друзья сейчас быстро сканируют ее: ноги — зачет, сиськи — зачет, задница — еще надо глянуть, но, судя по остальному, вполне можно делать выводы.

Джереми спускается и подходит к ней.

— Я рад, что ты пришла.

— Я же сказала, что приду.

— Очень туманно, — говорит он. — С твоими сообщениями не разберешь.

— Вовсе нет.

— Точно.

Он улыбается. Она тоже улыбается. У него один зуб наезжает на соседний, и вроде что тут хорошего, но ей нравится.

— Значит, Париж, — произносит она. — Ты рад?

— Ага, — отвечает он. — По правде говоря, мне хотелось поменять картинку.

— Ты только год в колледже.

Он усмехается.

— Знаю. Что тут скажешь? Меня все тянет куда-то, — он делается серьезным. — Можно с тобой поговорить?

— Конечно.

Он озирается, потом берет ее за руку и ведет сквозь ритмично дергающуюся толпу, мимо бешено отплясывающих придурков, хохочущих девиц, нелепых парней, деток, предающихся страсти на диванах, будто они тут одни, и других деток, стоящих вокруг в ожидании, не произойдет ли еще чего покруче. Если не считать всего этого, есть что-то волнующее в том, как он взял ее за руку и целенаправленно ведет сквозь эти дебри. Она чувствует себя на удивление защищенно.

На кухне полный бардак. Ступая по раздавленным пластиковым стаканам и тарелкам, они выходят на заднюю лестницу, поднимаются в его спальню, где он прикрывает за ними дверь и зажигает настольную лампу. Она не была тут много лет, но тут как будто ничего и не изменилось. Коричневый ковролин, гарнитур из кровати и стола от Pottery Ват,[11] на стене постер с Мэджиком и Бердом в рамочке,[12] знамя школьной баскетбольной команды.

Он садится на кровать, а она вежливо разглядывает стол: солидные папки бумаг для колледжа, Буковски, Косински, несколько спортивных журналов, макинтош и всякие мультимедийные девайсы, несколько расплывчатых фоток приятелей из колледжа, билет на самолет.

— Так что, — спрашивает он, — у тебя все хорошо?

— Само собой, — отвечает она.

— Как отец?

— Честно говоря, не знаю.

— Слушай, странно! Я ведь его тысячу лет не видел.

— Знаю.

— Мне кажется, он играл на барабанах на свадьбе моей тети. Он еще этим занимается?

Кейси закатывает глаза.

— О чем ты хотел со мной поговорить?

Он смотрит на нее, ему явно неловко.

— Я знаю, на тебя сейчас столько всего навалилось, мама выходит замуж, с отцом… история. Я просто… типа подумал после той ночи, что, может, мы могли бы потусить вместе. А тут ты перестала отвечать на мои эсэмэски.

Он кажется потерянным, запутавшимся в собственном словесном потоке.

— Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо.

Кейси смотрит на него, испытывая презрение и влечение одновременно. Она почти уверена, что такое бывает только у женщин.

— Ты хотел убедиться, что у меня все хорошо или у тебя?

Он задумчиво кивает.

— Думаю, и то и другое. Хотел убедиться, что у нас все хорошо.

— Из-за того, что у нас был секс.

— Да.

Она подходит и садится рядом с ним на кровать. Вот он — тот самый момент.

— У меня тут были кое-какие передряги, — говорит она.

Он берет ее за руку.

— Расскажешь мне об этом?

Она чувствует, как его пальцы переплетаются с ее, такие сильные и крепкие. Ребенок ведь и его тоже, думает она. У него тоже есть право принимать решение. Но она знает, что это неправда. Решение ее и только ее. Ей просто хочется, чтобы кто-то помог ей его принять. И она наперед знает все, что скажет Джереми, она бы могла расписать их разговор прямо сейчас, и он совпадет почти от и до, слово в слово. И для этого-то она сюда и пришла, как она теперь понимает. Потому что знает, что он скажет, и тогда сможет притвориться, что они приняли решение вместе.

— Эй, — говорит он, притягивая ее к себе, — да ты дрожишь.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — отвечает она.

— Давай.

Она всматривается в его круглые глаза, в его серьезное лицо. Она вдруг понимает, что он чуть ли не влюблен в нее. Не по-настоящему и надолго, но именно сейчас, и от этого становится немного легче. Теперь она чувствует, что ее бьет дрожь, почти озноб. Он убирает волосы с ее лица, и она проводит ладонью по его руке.

— Кейси? — озадаченно произносит он.

— Просто… — обрывает она, — можешь просто меня поцеловать?

Его не надо просить дважды. И только он наклоняется к ней, ее руки уже оказываются под его рубашкой, скользят по невозможно длинной теплой спине. Один поцелуй переходит во второй, потом в третий, потом в еще один бесконечный поцелуй, и она уже стягивает свою собственную рубашку, резко толкает его на кровать.

Она уже не помнит, для чего явилась сюда, но теперь, лежа здесь, растворяясь в нем, она знает, что, скорее всего, никогда не собралась бы с духом рассказать ему. Только один сбой — когда он роется в ящике в поисках презерватива. В этот момент ей хочется его придушить. Но вот он уже снова целует ее, и он уже внутри нее, и они лишь двое безумных распаленных ребят на пороге взрослой жизни, занимающихся безопасным сексом в его спальне, покуда внизу беснуется пивная вечеринка.

Глава 34

Сильвер бережно, словно она может разбиться, раздевает Дениз. Он снимает с нее блузку и целует грудь, вдыхая ее запах, наслаждаясь знакомыми изгибами ее тела. Форма ее плеч, небольшие впадинки у ключиц, маленький шрам на левой груди от падения в детстве. Так невероятно быть снова с ней, ощущать ее тепло, вкус ее кожи, понимать, что все это время он хранил в себе чувственную память о ней.

Она расстегивает ему ремень, и вдруг до него доходит, как сильно изменилось его тело с тех пор, как они были вместе голыми. Он поправился на девять килограммов, и мускулатура, не утраченная с концами благодаря игре на барабанах, едва заметна под слоем приобретенного жирка. Он вспоминает недавний конфуз со студенткой и гадает, получится ли все на этот раз. Он что-то не очень чувствует себя там, внизу, и только когда она берет член в руку, с огромным облегчением отмечает, что у него стоит.

Она ведет его к незаправленной постели, и ему стыдно за убожество здешней обстановки, беспорядок на столике и на полу у кровати, потрепанные простыни, которые он не помнит когда менял.

Они медленно опускаются на кровать, ему хочется без конца касаться ее. Он проводит пальцами вверх-вниз по ее рукам, плечам и дальше, к животу. Он целует ее грудь и думает, а вдруг это все лишь галлюцинация после удара и сейчас он проснется в своей кровати парализованный или же не проснется вовсе.

Он чувствует ее возбуждение. Его всегда восхищала ее раскованность в сексе, то, как она умела отдаться наслаждению. Это еще больше заводило его, хотя он и недоумевал, почему сам на это не способен. Ему, безусловно, нравился секс, но часть его всегда оставалась прикованной к земле, наблюдала за происходящим из невовлеченного в процесс уголка его мозга.

— Что-то не так? — тяжело выговаривает Дениз, ее дыхание наполняет его рот.

— Все хорошо, — отвечает он.

— Как сердце?

— Разбито.

— Но бьется.

— Да.

Она исступленно целует его, и его руки скользят по ее спине, к ягодицам.

— А теперь войди в меня, пожалуйста, — шепчет она.

Что он и делает.

Он хочет, чтобы это длилось вечно и чтобы уже закончилось, иначе не понять, что же дальше. Он знает, что не может удержать ее, но думает, а вдруг это не так. Бог свидетель — он много раз ошибался в таких вещах. Он ощущает все разом: ее ногти, вонзившиеся ему в поясницу, ее подбородок, прижатый к его, когда она выгибает спину, гладкую кожу ее ягодиц, капли пота, выступившие у нее на шее, сердце, бешено колотящееся в груди. Дениз бьется под ним в конвульсиях, со стонами поднимая его бедрами над кроватью, и он уже опасается, что кончит слишком рано. Он не хочет, чтобы это прекратилось, жутко боится выражения, которое появится на ее лице, когда все будет позади. Это новое начало или конец? Он был и поражен, и успокоен тем, как они без лишних разговоров оказались в его постели, но теперь ему необходимо знать, что, черт побери, она думает или что, черт побери, он обо всем этом думает.

Дениз кончает, крича от наслаждения, забирая его в себя еще глубже, словно пытаясь выжать еще хоть что-то. Его оргазм приходит следом, совсем не такой впечатляющий и живой, но все же его хорошо пробирает. Он скатывается с нее, прикрывает глаза, потому что комната начинает ослепительно сверкать, словно молния. Ее рука опускается на его грудь, выводя пальцем колечки. Она что-то говорит, но слова заглушает звон в ушах.

Он глядит на мазки краски на потолке и думает о Боге, гадая, что бы Тот сказал на все это. И тут вдруг все проясняется, и рождается мысль, самое настоящее прозрение. Он видит ответ, не просто решение, а правду, плывущую над ним, и понимает, что должен поделиться ею с Дениз. Но стоит ему открыть рот, как звон в ушах делается громче, и мысль тает прежде, чем он успевает произнести ее вслух. Он закрывает глаза, пытаясь снова поймать ее, но тьма мягка и непроницаема. Он слышит звук, доносящийся словно издалека, какое-то тихое бурчание, и только в мгновение, когда проваливается в сон, Сильвер понимает, что это его собственный храп.

Глава 35

Дениз лежит на спине, слушает храп Сильвера. Она чувствует себя виноватой, главным образом потому, что не чувствует себя виноватой, и прикидывает, это одно и то же или нет. Она не знает наверняка, когда именно поняла, что это произойдет, — может, когда он вошел в примерочную, может, когда появился на ужине у родителей, чисто вымытый и удивительно трогательный, есть даже некоторая вероятность, что это было еще раньше — в тот сумасшедший день, неделю назад, когда с горящими глазами он ворвался в ее спальню, намереваясь вернуть их с Кейси. Теперь она понимает, что все эти годы какая-то часть ее не переставала ждать от него именно этого поступка.

Но когда бы это ни случилось, она знает, что преступление было предопределено. Не Сильвером — он-то никогда ничего не планировал заранее. Если он и задумывался о чем-то, то только после того, как дело было сделано. Это было их ключевым отличием друг от друга. Дениз взвешивала и планировала, а Сильвер оглядывался назад постфактум и недоумевал, что же на него нашло.

И тем не менее вот она лежит рядом с мужчиной, который подвел ее во всех мыслимых отношениях, на кого потрачены лучшие годы ее жизни, и испытывает нежность. Это неразумно, но если она хоть что-то и понимает в вопросах любви, так это что разум в них явно не на первых ролях. Сильвер был первым мужчиной, которого она полюбила, и даже теперь, спустя годы обид и ненависти, она все равно чувствует, как что-то в ней переворачивается, когда он заходит в комнату. Это ненормально, несправедливо, неправильно, но это так.

Она ложится на бок, чтобы видеть, как он спит. Во сне что-то меняется в его лице, оно кажется незнакомым — так слово, повторенное тысячу раз, вдруг распадается на ничего не значащие звуки. Что я наделала, думает она и тут же журит себя за излишний драматизм. Она придвигается поближе и нажимает указательным пальцем на его плечо, наблюдая за вмятинкой на коже. Она оглядывает маленькую унылую спальню: облупленные стены, затрапезный ковер цвета дерьма, фанерный шкаф с разномастными ручками на ящиках, раскиданные здесь и там беспорядочные кучи вещей на стирку, зарядку для телефона, оставленную в розетке, вдыхает запах безысходности, поверх которого лег свежий запах их нынешнего секса. Она ощущает постыдную мстительную радость, как будто эта убогая остановка есть неопровержимое доказательство его вины в крахе их брака. Но ей все-таки жаль его за ту пустую и неприглядную жизнь, которую он проживал здесь все эти годы, жаль себя за то, что оказалась тут.

Что ты тут делаешь, спрашивает она себя. Неужели ты его любишь? Видимо, да, думает она, но понимает, что эта любовь исковеркана и сломана так, что не починить. Мы не перестаем любить людей только потому, что ненавидим их, но и ненавидеть их при этом тоже не перестаем. Просто с тех пор, как с ним случилась эта болезнь, Сильвер начал все больше походить на того мужчину, в которого она когда-то влюбилась, которым он оставался в ее мечтах: честным, импульсивным, по-детски искренним, романтичным. В том, как он говорил с ней и с Кейси в тот день в спальне, как коснулся ее, как сказал, что она красивая, как смотрит на Кейси, она узнает своего прежнего Сильвера. И хотя она отлично понимает, что причина перемен — крохотные тромбы и микроинсульты, ее все равно снова влечет к нему.

Она думает об аорте, что расслаивается у него внутри, готовая разорваться в любую минуту Либо он скоро умрет, либо сделает операцию и, скорее всего, опять станет упиваться саморазрушением, превратится в выключенного из жизни придурка, каким был последние восемь лет. В любом случае варианта, при котором сегодняшняя опрометчивость переросла бы в нечто, не существует. Это она знает наверняка, равно как знает, что и дальше будет тосковать по нему, как бы оно там ни повернулось.

Она так погрузилась в эти мысли, что не сразу соображает, что он уже какое-то время лежит с открытыми глазами и смотрит на нее.

— Привет, — сонно произносит он.

— Привет, — говорит она.

— Ты все еще здесь…

Она улыбается. Он действительно не принимает ничего как должное.

— Вроде как да.

Некоторое время они смотрят друг на друга. Нет ничего более мучительного и неловкого, чем эти моменты после секса, без которого, возможно, было бы правильнее обойтись.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Дениз.

— Думаю, что это было лучше всего, что я в состоянии вспомнить, — говорит он. — И я хотел бы это повторить.

Она улыбается.

— Ну, один раз — это ошибка, второй — уже преступление. К тому же, боюсь, времена, когда меня хватало на два фронта, уже в прошлом.

— Ты любишь Рича, — говорит он.

Она моментально выходит из себя.

— Почему ты сейчас решил про него заговорить?

Сильвер пожимает плечами. Он не имел в виду ничего дурного.

— Просто у нас только что был секс, поэтому ты, наверное, думаешь о нем.

Она забыла, как ошарашивает его новая искренность.

— Так вот — нет. Вообще-то я думаю о тебе. Ты и правда хочешь умереть?

Он вздыхает и отворачивается.

— Мне правда не хочется об этом говорить.

— Мне по фигу. Ты получил секс, теперь расплачивайся разговором по душам.

Он улыбается, и в его взгляде столько любви, что она с трудом подавляет желание броситься к нему в объятия.

— Я хочу еще заняться сексом, — говорит он.

— Не будет этого.

— Точно?

— Точно.

С секунду он печально обдумывает это и вроде как смиряется.

— Сильвер!

— Да.

— Ты только-только начал снова узнавать Кейси. Ты нужен ей. Ты не можешь просто вычеркнуть нас снова.

— Я знаю.

— То есть я не знаю, от кого она забеременела, но то, что она его не называет, возможно, означает, что она не рассматривает всерьез…

— Джереми, — выдает он.

Дениз замолкает и смотрит на него.

— Что?

— Джереми Локвуд. С ним был секс.

У Дениз перехватывает дыхание, она чувствует, как в ней поднимается волна гнева.

— Она сама тебе сказала?

— Мы столкнулись с ним в кафе, и я в общем догадался. Он когда-то показывал фокусы, помнишь? Надевал этот плащ и…

— Сильвер! — вопит Дениз. — Сконцентрируйся, пожалуйста. Ты уверен, что это он? Ты говорил об этом с Кейси?

— Да, — отвечает Сильвер. — Она сказала, что было здорово.

— И ты все это время знал?

— Какое-то время да.

— И тебе не пришло в голову, что нам стоит об этом поговорить?

Сильвер обдумывает вопрос и пожимает плечами.

— Мы не то чтобы много разговариваем.

Дениз вылезает из кровати и начинает одеваться.

— Ты невыносим!

— Чего ты злишься?

— Я не злюсь. Я расстроена. Моя дочь беременна.

— Она была беременна и до того, как ты узнала про Джереми.

— Маленький гаденыш.

Она надевает лифчик и пытается нащупать застежку. Сильверу грустно, что ее грудь больше не видна.

— Не надо так нервничать. Залезай обратно.

— Точно. Давай еще разок трахнемся. Это все исправит.

— Тебе надо расслабиться, Дениз.

— А тебе надо одеться.

— Зачем? — спрашивает он. Но, конечно, уже и сам знает.

Глава 36

Они сталкиваются в холле — Сильвер с Дениз только заходят, а Кейси с Джереми спускаются из спальни. Они останавливаются, глядя друг на друга с настороженным удивлением, воздух наэлектризован паническими мыслями и сложным замесом посткоитальной вины.

Увидев родителей вместе, Кейси вспоминает, как много лет мечтала о том, чтобы они опять поженились. Она лежала в кровати и тщательно продумывала разные страшные сценарии, которые бы могли свести родителей вместе. Сюжеты строились вокруг какого-то несчастья с ней самой: рак, автокатастрофа, амнезия. Однажды она даже додумалась до фиктивного похищения, в котором фигурировало письмо, составленное из вырезанных из газеты букв. Быть может, как раз из-за этого видеть их теперь вдвоем так жутко.

— Что ты тут делаешь, пап? — спрашивает она, изо всех сил стараясь говорить как человек, который десять минут назад вовсе даже не занимался сексом с мальчишкой, стоящим рядом.

— Твоя мама захотела, чтобы я пришел.

— Привет, мистер Сильвер, — здоровается Джереми. — Привет, Дениз.

Кейси видит, как Дениз поднимает глаза на Джереми, и сразу понимает, что произошло. Что бы сейчас ни произнесла ее мать, это полностью все изменит, и даже если какая-то часть ее хотела бы этого, Кейси не хочет, чтобы это случилось вот так.

— Мам, — говорит она.

Но прежде чем что-то случается, из задней двери выходит Валери, за которой следует Рич.

— Дениз! — восклицает Валери, стараясь перекричать Radiohead. — Ты добралась.

Валери, которая любит одеваться по-молодежному, облачена в леггинсы и блузку без рукавов, размахивает стаканом с водкой и тоником с беспечностью, свидетельствующей, что стакан наполняли уже не раз. Она целует Дениз в щеку, не замечая мрачного выражения лица подруги. Рич выходит вперед, меряет взглядом Сильвера.

— Привет, Сильвер, — говорит он. — Какой сюрприз.

— Никакого сюрприза.

Кейси неотрывно смотрит на Сильвера, взглядом умоляет его сделать что-нибудь. Но он никогда не был мастером делать что-нибудь.

— Что-то не так? — спрашивает Джереми, чуя неладное.

— Что-то не так? — кидается на него Дениз. — Ты, мать твою, издеваешься?

— Дениз! — вмешивается Валери, инстинктивно заслоняя сына. — Что, черт возьми, на тебя нашло? Что случилось?

— Мам! — кричит Кейси. — Прекрати!

— Нет! — кричит в ответ Дениз. — Не прекращу!

— Они не знают!

Это отрезвляет Дениз и заставляет ее на секунду замолкнуть. В холле, почуяв назревающий скандал, собирается небольшая толпа,

— Чего мы не знаем? — спрашивает Джереми.

Рич склоняется к Дениз.

— Солнышко, что происходит?

— Да, — раздраженно поддерживает Валери, — что, черт побери, происходит?

И тут, к вящему ужасу Кейси, ее мать начинает плакать, прямо там, в холле у Локвудов, и надежда сбежать по-тихому начисто разбита. Она смотрит на Джереми, бледного и смущенного, и, понимая, что через несколько мгновений все изменится, чувствует прилив жалости к нему.

У Дениз кружится голова. Она все еще чувствует вкус Сильвера на своих губах, все еще слышит унылый кисловатый запах его спальни — одному богу известно, когда он менял постельное белье и что за живность водится в этом грязном коричневом ковре. Все случившееся кажется ей сейчас ненормальным, нереальным. Неужто она действительно сделала это? Музыка накатывает и путает мысли, а дети все снуют мимо, входя и выходя из дома. Она смотрит на Рича, стоящего подле Сильвера. На безумную долю секунды ей кажется, что он принюхивается к Сильверу и улавливает ее запах. Комната начинает кружиться, и где-то в комнате за холлом в ритм с музыкой мигают огни, и Дениз понимает, что было ошибкой приехать сюда. Она хочет, чтобы уже наступило утро, хочет лежать одна в своей кровати и наблюдать, как солнце потихоньку крадется вдоль одеяла и тени медленно тают. Только бы дотянуть до утра, и тогда можно будет осмыслить произошедшее, вернуться в привычную колею. Но сейчас? Сейчас она хочет только хоть сколько-нибудь пристойно выпутаться из этой ситуации и выбраться из этого дома, не упав в обморок, не встретившись глазами с Ричем, или Сильвером, или с Джереми, если уж на то пошло.

— Простите, — говорит она, не понимая толком кому.

И плачет. Она понимает, что все вокруг смотрят на нее, и чувствует себя беззащитной. Ей необходимо, чтобы кто-нибудь вывел ее отсюда, неважно, Рич или Сильвер. Но этого не делает ни тот, ни другой, и какой смысл иметь двух мужчин, если они не способны спасти тебя в такие моменты?

— Дениз! — Это Валери склонилась к ней. — Ты в порядке?

Дениз качает головой, не в силах вымолвить ни слова. Рич берет ее под локоть.

— В чем дело, дорогая?

— Пожалуйста, уведи ее отсюда, — просит Кейси.

— Я не понимаю, что происходит, — растерянно говорит Рич, и Дениз кажется, он даже немного напуган.

Она чувствует болезненный укол вины, которая вот-вот накроет ее целиком. Рич был так добр к ней, был верным, нежным, а она в ответ заставила его пройти через такие испытания. Она привлекает его к себе и прижимается к нему.

— Прости, — говорит она.

— За что?

— За все.

Он долго вглядывается в нее. Она смотрит на него и гадает, о чем он думает, что он знает и что будет готов простить.

— Отвези меня домой, — просит она.

Но все выходит не так.

Сильвер смотрит на стоящих на лестнице Кейси и Джереми и понимает, по позе Кейси, по бегающим глазам Джереми, что они только что занимались сексом. Он не может объяснить почему, просто знает. Интересно, поняли ли они то же самое про них с Дениз. Он все еще прокручивает в голове последний час, то, как они пришли к нему, как стена между ними рухнула, словно ее никогда и не было. Он понимает, что ему не стоит на многое рассчитывать, но в глубине души все же отчаянно надеется, что это могло значить нечто большее. Он всегда имел опасную привычку в тяжелых ситуациях проявлять слепой оптимизм. Он знает это за собой, знает, что во многом именно этому обязан хаосом, царящим в его жизни последние десять лет. Но даже сознавая это, он не может унять голоса, говорящие ему, что все происходит не просто так, что даже сломанные часы два раза в день показывают точное время, что в невероятной беременности Кейси, вернувшей его в жизнь Дениз ровно тогда, когда та собралась замуж за Рича, есть некая кармическая сила, сделавшая законы любви доступными, только руку протяни.

Он не может удержаться. Когда он смотрит на Дениз, даже теперь, когда она всхлипывает на плече у Рича, он знает, что любит ее так, как только человек способен любить другого человека.

Но она не какой-то человек, она — мать его дочери, и, может, то, что они с Дениз прошли мимо их старого дома, потом отправились к нему и занимались сексом в его постели, как будто там им и место… может, все это судьба, Провидение, Бог его потолка с вихрями, исправляющий старые ошибки и отправляющий их втроем в новое плавание. То, что он спал сегодня с Дениз, а потом они приехали сюда забрать Кейси, по-своему правильно и важно — словно новое начало их как семьи. Он смотрит на Дениз и понимает, что как раз это хотел сказать ей тогда, в кровати; что лежать с ней голым, бок о бок, ощущать себя внутри нее было для него все равно что вернуться домой после долгих скитаний по бескрайним морям. Он смотрит на нее и хочет сказать ей все это, сказать, что, целуя ее, касаясь ее, трахая ее снова, он ощутил в себе что-то такое, чего ему недоставало тогда, когда много лет назад он позволил им с Кейси уйти, и что если она даст ему еще один шанс, пожалуйста, именно теперь, когда он знает, каковы ставки, когда он прошел через страдания и боль, потери и годы одиночества, он знает, что на этот раз будет держать их крепко-крепко и уже никогда не отпустит.

Он смотрит на нее, собираясь сказать все это, но потом видит выражение ее лица и выражение лица Рича, Кейси и всех остальных, уставившихся на него, и догадывается — слишком поздно, — что уже все сказал.

Дениз в ужасе смотрит на Сильвера, потом на Рича, который отшатывается от нее, будто у нее вдруг выросли клыки. Она обливается холодным потом, живот сводит, и земля уходит из-под ног. Она совсем одна со всем этим, точно так же, как когда Сильвер впервые ушел от них. И о чем она вообще думала, ложась с ним в постель? Это жалость? Прощание? И то и другое — пустая трата времени, когда дело касается Сильвера.

— Рич, — произносит она, и больше ей сказать нечего.

Только его имя, сорвавшееся с языка, — как признание. Рич смотрит на нее, и в его глазах такая боль, какой ей не доводилось видеть, и она выпархивает из своего тела, с какого-то насеста над собственным плечом наблюдает этот безумный спектакль, в который превратилась ее жизнь. Подойдя к входной двери, он едва заметно кивает ей. Дениз вдруг понимает про себя одну печальную вещь: никогда она так глубоко не любит мужчину, как в момент, когда он покидает ее. Так оно было с Сильвером, так оно повторяется теперь. Это что-то вроде озарения, которое наутро позабудется, но сейчас с пронзительной ясностью она понимает, что ей никуда от себя не деться.

Ей надо бы догнать его. Она это понимает. Кинуться вслед, плакать и умолять, и чтобы он наорал на нее, наговорил всякого, бросил стенать на коленях, и смотреть вслед его автомобилю, уносящемуся в ночную даль. Она ни разу не попадала в такую историю, но знает, что предполагается именно такое развитие событий. Но в данный момент все оставшиеся силы уходят на то, чтобы просто существовать. Одно движение, даже резкий выдох, и она рассыплется в прах.

А потом рядом оказывается Валери, подхватывает ее. Должно быть, она, сама того не заметив, начала терять сознание.

— Дениз, — говорит Валери.

— Прости, — просит Дениз.

— Скажи мне только, при чем тут Джереми?

Дениз смотрит на подругу, на легкие морщинки, пробивающиеся сквозь ботокс на лбу, на густо подведенные глаза, на тени, скопившиеся в гусиных лапках у глаз, и чувствует прилив нежности к ней. Мы все обречены. Так или иначе.

И потому она рассказывает ей.

Начало вечера было таким многообещающим, думает Сильвер. Всего пару часов назад он сидел между Кейси и Дениз в родительской столовой, окруженный запахами детства, чувствовал себя в безопасности, любимым и полным надежд. Потом, что невероятно, занимался любовью с Дениз, и ее пальцы скользили по его спине точно так, как это было годы назад. А теперь, точно так, как и годы назад, Сильвер наблюдает, как все это летит в тартарары. Он видит, как Рич стремительно выскакивает из дома, как меняется в лице Кейси, а потом меняется еще больше, видит, как бледнеет Дениз и слегка заваливается на Валери. Валери же, похоже, готова растерзать любого, явно только бы понять, что тут происходит и, что важнее, кто виноват. Сильвер хотел бы слинять до того, как это выяснится. Он хотел бы уехать из страны, чтобы не видеть обреченного выражения лица Кейси, упрека и сожаления в глазах Дениз. Все, чего я касаюсь, превращается в дерьмо, думает он, испытывая не жалость к себе, но чуть ли не восторг ученого, познавшего истину Он смотрит на Кейси, которая выпускает руку Джереми и, пройдя последние два пролета, становится перед ним.

— Какого черта, пап? — шепчет она так тихо, что слышно только ему.

В ее голосе нет злости, лишь страдальческое недоумение, которое превращает ее в маленькую девочку.

— Все будет нормально, — уверяет он ее.

Кейси качает головой, и горько улыбается, и уже не кажется маленькой девочкой, теперь она выглядит как все женщины в его жизни, которые только качали головой, поражаясь тому, как это они сразу не поняли, что он полный кретин.

— Кейси…

Она снова качает головой и бросает на него мрачный недобрый взгляд.

— Даже не представляла, что моя жизнь может превратиться в еще больший кошмар, — говорит она. — Но потом я снова впустила в нее тебя.

Он не в силах поднять на нее глаза, боится увидеть искаженное ненавистью лицо.

— Прости, — произносит он.

Кейси плевать. Она разворачивается и направляется к выходу. На пороге она снова оборачивается к нему.

— Если ты собираешься умереть, — говорит она, еле сдерживая слезы, — лучше бы ты не слишком с этим затягивал.

И выходит на улицу, оставляя его с вывороченными кишками и с туманным желанием покончить с собой.

Глава 37

— Эй, Сильвер! Какого черта?

Еще не открыв глаз, он удивляется, до чего часто он слышит это от людей в свой адрес. Какого черта? Ощущение, будто эти два слова сопровождают его всю сознательную жизнь. Надо написать их на его могиле, думается ему, подходящая эпитафия жизни, которая с большинства точек зрения была абсолютно бессмысленной.

Дрю Сильвер

1969–2013

Какого черта?

Ага. Этим, в общем-то, все и сказано.

— Что сказано? Что ты там бормочешь?

Он открывает глаза и видит перед собой Джека и Оливера в плавках. Они заслоняют ему солнце.

— Ничего, — отвечает он.

— Ты весь взмок, — замечает Оливер. — Ты что, прямо здесь спал?

Он чувствует, что одежда на нем влажная, и его пробирает дрожь. Он смутно припоминает, как стоял у края бассейна поздно ночью, исполненный мрачных одиноких мыслей, но вот того, как прыгнул в воду или как вылезал из нее — не помнит. Очевидно, он проделал и то, и другое.

— Что, черт возьми, с тобой случилось? — озабоченно спрашивает Джек.

— Тяжелая ночка, — отвечает он. Челюсти трясутся, зубы стучат.

— Надо снять с него эти шмотки, — говорит Оливер. Он наклоняется и принимается расстегивать на Сильвере рубашку.

— Что, прямо здесь? — вопрошает Джек.

— Возьми его ремень, — командует Оливер.

Сильвер опускает взгляд, покуда двое мужчин раздевают его. На нем все те же темные штаны и рубашка, которые он надел на ужин к родителям. На нем один лоуфер. Он помнит, как застегивал рубашку, которую теперь стягивает с него Оливер, как смотрелся в зеркало. Это было меньше двенадцати часов назад. А кажется, прошли годы. Столько всего может пойти не так за двенадцать часов.

— Ты только погляди! — восклицает Джек, вытаскивая из кармана штанов мобильный. — Ты искупал свой телефон.

— Ему надо в горячую ванну, — говорит Оливер.

Джек с Оливером помогают ему подняться и ведут полуголого к джакузи. Его бьет озноб, без посторонней помощи он на ногах не держится. Вода такая горячая, что на секунду ошпаривает, но стоит попривыкнуть, как тепло начинает проникать в мышцы и кости, и его наконец отпускает. Джек с Оливером снимают рубашки и устраиваются в ванной по бокам от него.

— Три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу, — выдает Джек.

Сильвер слабо улыбается.

— Тебе лучше? — спрашивает Оливер.

— Процесс идет.

— Здесь что-то есть! — встревоженно говорит Джек. Он скрывается в пене пузырей и выныривает с лоуфером Сильвера. — Твой?

— Ага.

Джек отшвыривает его назад.

— Так что, черт подери, с тобой случилось?

Сильвер качает головой. Ему худо от одной мысли, что нужно рассказать о прошлом вечере. Он только хочет сидеть здесь и растворяться в горячей в воде, покуда от него ничего не останется. Он закрывает глаза и видит Дениз, обнаженную, смотрящую на него с желанием. Как что-то подобное может произойти и испариться так дьявольски быстро? И почему всякая дрянь не испаряется с такой же скоростью? Какого… черта?

— Вот дерьмо, — произносит Джек.

— Что такое?

Он показывает пальцем.

— Это Гребаные Куперы.

Гребаные Куперы: Дана и Шон Куперы и их отпрыск Тайлер. Вследствие целой цепочки событий и недоразумений, которые никто никогда не был в состоянии до конца уяснить, Дана и Шон сочли «Версаль» идеальным местом для первых шагов их молодой семьи. Дана красива характерной для Среднего Запада красотой — блондинка, жизнерадостная, лицо вечно озарено расслабленной улыбкой. У Шона ни намека на лысину и атлетическое телосложение. А Тайлер — ну, он выглядит как Тайлер. Дана и Шон, разговаривая, смотрят друг на друга, а когда они лежат у бассейна и наблюдают за играющим Тайлером, ее рука непременно покоится на его, и они здесь — совершенный курьез, шоу уродов — они так непринужденно и естественно влюблены друг в друга, что это почти оскорбительно. Гребаные Куперы.

Дана ведет Тайлера купаться, и он радостно плещется в бассейне. Шон стягивает рубашку, являя на зависть всем рельефно накачанный пресс, и начинает снимать их на айфон.

— Доброе утро, ребята, — говорит он, проходя мимо джакузи.

— Доброе утро, — отвечает Оливер.

— Пошел ты, — едва слышно произносит Джек, но без души.

Трудно ненавидеть этих Гребаных Куперов, отчего ненавидишь их, конечно, еще больше. Гребаные Куперы — это ноготь, который цепляет и сковыривает каждую подсохшую болячку каждого обитателя «Версаля».

— Однажды, — говорит Джек, — однажды она трахнет своего тренера или курьера из службы доставки либо он трахнет кого-нибудь, ее лучшую подругу, а может, сестру Или ударит ее, или проиграет все их сбережения, или станет алкоголиком, или их сынок превратится в маленького садиста, топящего котят в ванной…

На этом Сильвер отключается. Он смотрит, как Шон залезает в воду, видит, как Дана улыбается ему, откидывается ему на грудь, когда они любуются плывущим сыном. С болезненной ясностью он вспоминает, каково это — быть молодым и влюбленным, и когда еще столько всего впереди. Он бы тоже их возненавидел, если бы не так чертовски устал.

Когда он поднимается к себе, уже сильно за полдень. Он заснул прямо на солнце, и теперь лоб горит от ожога. Он заходит на кухню и видит Дениз, которая сидит за столом и задумчиво пьет диетическую колу. Джинсы и черная футболка делают ее лет на десять моложе. Она второй раз в его квартире, прошлой ночью был первый, и ее присутствие приводит его в полное замешательство. Вчерашнее чувство стыда и незащищенности было смягчено темнотой и их общей наготой. Но теперь светит солнце, и они оба одеты, и хотя известно, что он не большой умелец считывать сигналы, Сильвер уверен, что сегодня до раздевания не дойдет.

Он ее потерял, он это понимает. Вообще-то он понял это прошлой ночью. Видел ее лицо в момент, когда уходил Рич, и понял, что по каким бы безумным причинам она ни переспала с ним, это была не любовь — по крайней мере не любовь, подразумевающая хоть что-то практическое. Он думает о Дениз и Кейси, ему горько и тоскливо, потому что несправедливо, что ему выпадает терять одних и тех же людей снова и снова.

Дениз поворачивается к нему, у нее усталый вид, глаза красные и чуть припухшие.

— У тебя дверь не заперта, — говорит она.

— Я потерял ключи.

Дениз кивает.

— Ну разумеется. Полагаю, она здесь сегодня не ночевала.

Он не знает наверняка. Озирается и пожимает плечами.

— Кажется, нет.

— Она не пришла домой.

— Она осталась у Локвудов?

— Нет. Валери ушла в глухую оборону. И в результате пришла к выводу, что ее сын — всего лишь невинная жертва.

— Просто она расстроена.

— Ага, прекрасно. Нашего полку прибыло.

Дениз откидывается на спинку стула и оглядывает его кухню, отмечая облезлую фанеру шкафов, дешевую технику, гору грязной посуды в мойке.

— Я чувствую себя, как ты, — говорит она.

— Ты о чем?

Она заминается на секунду.

— Прошлой ночью я сидела дома. Рича нет, Кейси нет, и я сидела там, в гостиной, на диване, думая только о том, как хочу, чтобы они вернулись, хотя знала, что этого не произойдет. Мне было страшно и одиноко, и я подумала о тебе и поняла, что, наверное, именно это ты испытываешь каждый день.

Он совершенно не понимает, что она пытается ему сказать. Он всегда так себя чувствовал с женщинами, которым плохо: они ждут от него каких-то слов, и если бы он только мог разгадать, каких именно, он бы помог им унять боль. Но он никогда не умел разгадать, что же это за слова, и всегда думал, что, если бы кто-то поделился с ним этой насущной информацией, его жизнь сложилась бы иначе.

— Так ты себя чувствуешь?

— Иногда.

— А в остальное время?

Он на мгновение задумывается.

— Наверное, у меня просто ощущение, что меня больше нет. Я словно уже умер.

С секунду она переваривает сказанное, смаргивает, стараясь удержать нежданные слезы.

— Мне жаль, Сильвер, — говорит она. — Мне жаль, что ты был так одинок.

— Здесь нет твоей вины.

Тут она улыбается.

— О, я в курсе, поверь мне.

Он поражен ее красотой. Существует некий сценарий его жизни, где они с Дениз остались бы вместе, и когда порой, всего на мгновение, она вдруг выглядит как-то по-особенному, он видит ту версию ее, которая не переставала бы его любить.

— Я знаю, где они, — говорит она.

— Кейси?

— И Рич.

— Ты думаешь, они вместе?

— Да. В доме у озера.

— В каком доме у озера?

— У Рича. В Эссексе. Кейси там нравится. Они наверняка там.

— Ты туда едешь?

— Нет, — она большим глотком допивает газировку и встает из-за стола. — Мы едем.

Глава 38

Дом у озера весь из дерева вперемешку с камнем. Его стиль можно бы вежливо обозвать постмодерном просто потому, что его сложно отнести хоть к какой-то традиционной школе в архитектуре или дизайне. Но стеклянная крыша, эркеры и высокая терраса, обращенная к озеру Керни, искупают все огрехи. Это просторный, в отличном состоянии светлый дом, спроектированный так, чтобы солнце не уходило весь день. Узкий причал, покрашенный в цвет дома, сломанным пальцем упирается в озеро прямо под ним, и в самом конце к нему привязана шлюпка Рича, доведенная до ума подвесным мотором.

Кейси всегда нравилось, что здесь так спокойно, что можно выйти утром на террасу и почувствовать, как тебя обнимает воздух и ласкает солнце. Здесь, вдали от городской суматохи, в окружении деревьев, с видом на сверкающее озеро, она всегда успокаивается и обретает веру в мир. Покуда существуют на земле такие неиспорченные места, есть ощущение, что никогда не поздно поменять жизнь к лучшему.

Она сидит на террасе, на скамье-качелях, которые Рич построил для нее, когда они с Дениз только начали сюда приезжать. Ему нравилось, когда она бывала здесь, и она уже тогда почувствовала, что грустно иметь такой дом только для себя и что Ричу было в нем одиноко до того, как он встретил их.

Она слышит, как он гремит внутри посудой, пытаясь забыться в будничных делах. Она приехала сюда одна, сумев сбежать от Джереми, который никак не мог оправиться от шока и все повторял: «Что ты собираешься делать?», что было немногим лучше получаса бесконечного «Почему ты мне не сказала?». Как будто признание в последнюю неделю все бы на фиг изменило.

— Уезжай в Европу, — сказала она.

— Я не могу, — ответил он, хотя явно хотел именно этого.

— Можешь, — заметила она. — Я тебе сообщу, как все будет.

А когда он взял ее за руки и сказал «мы вместе пройдем через это», пришлось собрать последнюю волю в кулак, чтобы не ударить его и не умчаться прочь, вопя во всю глотку. Потому что не вместе. Джереми поедет в Европу, но даже останься он, она прекрасно понимает, что он еще такой же ребенок, как и она сама, что между ними нет ничего серьезного и прочного. Он говорил правильные вещи, но правильные вещи не имели значения. Не бывает никакого «вместе». Ни у нее, ни у Сильвера, ни у ее матери, ни у Рича. Каждый по уши в проблемах, и каждый с ними один на один. Она хотела бы, чтобы это было не так, но…

Рич выходит на террасу с двумя чашками. Одну протягивает Кейси. Она тронута его заботой. Она думала, он не захочет иметь с ней дело. В конце концов это ведь она снова притащила Сильвера в их жизнь. Если бы не она, Сильвер с Дениз вчера не переспали бы и не было бы всего этого безумия.

Она почему-то не предполагала увидеть его здесь. Ей казалось, они с Дениз поедут домой, наговорят друг другу с три короба. Отчасти она отправилась сюда, чтобы избежать всех этих драм. Она уснула на диване и проснулась после полудня, услышав, как он взбивает яйца.

Когда, приняв душ, она спустилась вниз, на столе ее ждал омлет, но самого Рича нигде не было. До сего момента.

— Мне очень жаль, — говорит она ему.

Он кивает, выдавливая слабую улыбку, и смотрит в сторону.

— Ты не виновата.

— Виновата.

— Давай не будем об этом, хорошо?

Он поднимает чашку к лицу и вдыхает аромат кофе.

— Что теперь будет? — спрашивает Кейси.

— Не знаю.

— Пожалуйста, не надо ее ненавидеть.

Он долго глядит на неподвижную гладь озера. Потом возвращается в дом.

— Я стараюсь изо всех сил, солнышко.

Глава 39

Дениз везет их в своем BMW. Сильвер вдыхает запах дорогой кожи, сиденье массажирует ему спину Рич прямо-таки раздает машины, как Опра — то ли как взятки, то ли как утешительные призы, зависит, как посмотреть.

Сильвер сидит в пассажирском кресле, гудение мотора и проносящиеся за окном пейзажи вводят его в легкий транс. Он всегда любил кататься на машине и всегда больше ощущал себя в ладу с миром как раз на дороге — асфальт улетает под колеса, горизонт убегает в бесконечность впереди него. Он прекрасно понимает очевидность метафоры. Нельзя убежать от своих проблем, но, несомненно, можно держать их от себя на расстоянии. Он прикрывает правый глаз. Левый как будто снова в норме.

— Я могу видеть, — говорит он.

Дениз ничего не отвечает. Она не вымолвила ни слова с тех пор, как они вышли на парковку. Она сидит очень прямо, обе руки на нижней части руля — эту манеру он помнит еще с их первых лет. Лицо суровое и сосредоточенное, губы едва заметно шевелятся — она репетирует слова, которые скажет Ричу Сильверу очень ее жаль.

— Мне тебя очень жалко, — говорит он.

— Мне самой себя жалко.

В голосе слышна не то чтобы злоба, но что-то близкое, что-то между холодным безразличием и явной враждебностью. Сильвер вспоминает отвращение и презрение в глазах Кейси перед тем, как она выбежала из дома прошлой ночью. Он не знает, сможет ли еще раз вынести такой взгляд.

— Итак, — произносит он, — каков план?

— План, — отвечает Дениз, — вымолить прощение аккурат того самого рода, на которое я никогда не была способна. Я рассчитываю на то, что Рич по-человечески лучше меня — да и тебя, к слову, — и есть некоторая возможность — хоть какая-то, — что он все еще готов жениться на мне или хотя бы не бросит. И пока я буду этим заниматься, ты поговоришь с нашей дочерью и сделаешь то, что у тебя каким-то макаром получается — когда все, кто с полным основанием должен бы тебя ненавидеть, неожиданно находят тебя милым и неотразимым. Надо, чтобы у нее все наладилось.

— И как я этого добьюсь?

Дениз пожимает плечами.

— Как получится. Падай в ноги, проси, умоляй.

Сильвер выходит из магазина при бензоколонке с двумя рожками мороженого. Один протягивает Дениз, только закончившей наполнять бак. Она недоуменно смотрит на него, но Сильвер знает, что штука в том, что когда даешь кому-то мороженое — то же и с рукой, протянутой для рукопожатия, — его обычно принимают. И Дениз тоже. Лизнув, натянуто улыбается.

— Забыла про тебя с этими твоими магазинами на заправках, — говорит она.

Странно, но ему всегда было в них хорошо. Он не мог объяснить почему. Разные люди на пути неизвестно куда, объединенные тягой к странствиям, и никто не привязан к месту больше других — есть в этом что-то.

— И про рожки с мороженым, — добавляет она. — Что у тебя такое с этими рожками?

Он обводит языком по краешку рожка, обдумывая ответ.

— Думаю, никто не ест рожок с мороженым на похоронах или на пожаре. Красный Крест не разбрасывает рожки над странами третьего мира. Если ты ешь мороженое, как-то не верится, что дела идут совсем уж дерьмово. Что больше нет никакой надежды.

Дениз задумчиво лижет мороженое.

— Значит, надежда все еще есть.

— По-моему, да.

Она кивает, и так они стоят у кромки хайвея, молча доедая мороженое, и редкие в субботу машины пулей проносятся мимо.

Она пристально смотрит на него и глубоко вздыхает.

— Сильвер… — произносит она. В ее голосе слишком хорошо знакомая ему печаль. Все, чего уже не вернуть, все, чего уже никогда не исправить. Что бы потом ни случилось, от этого никуда уже не деться.

Он отводит глаза.

— Я знаю, — говорит он. — Поверь мне, я знаю.

Они съезжают с шоссе и катят мимо торговых центров, автосалонов, универмагов, пока дорога не сужается и не начинает петлять между деревьев. Солнце вспыхивает сквозь листву, слепя глаза. Он не подумал захватить темные очки. Он закрывает глаза, и машина вместе с Дениз слегка уходит на второй план. Он чувствует, как воздух движется вверх-вниз по трахее, чувствует тихие упорные сокращения своего сердца. Трудно представить, что твое сердце возьмет вдруг да остановится, хотя так же трудно поверить, что оно не сдалось уже много лет назад.

— Не могу так больше жить, — говорит он.

Он почти слышит, как Дениз обдумывает это замечание.

— Так — как?

— Как будто существует некая новая жизнь, которая в какой-то момент возникнет, а мне надо лишь поболтаться в зоне ожидания, покуда это не произойдет.

Дениз поворачивается к нему.

— А что изменилось?

Он качает головой, пытаясь нащупать слова.

— Не знаю. Думаю, я потерял счет времени. Каждый день был похож на предыдущий, и оттого казалось, что впереди вечность, но при этом время как будто и не шло вовсе. Словно Вселенную поставили на паузу А потом появилась беременная Кейси, а ты выходишь замуж, и тут я понимаю, что часть меня всегда считала, что я вот-вот переведу дух и подберу вас на том же месте, где мы расстались. А потом я оглянулся, а было уже поздно. Вы обе уже давно ушли вперед.

Дениз печально кивает.

— Ты полный мудак, Сильвер, — говорит она, и в голосе совсем нет злости — она будто просто указывает на недостаток, чтобы помочь разобраться.

— Я знаю, — отвечает он.

— А теперь ты просто намерен ждать, когда твое сердце не выдержит и все решится наипростейшим способом.

— За неимением лучших идей.

— Тогда сделай одолжение, не умирай сегодня, хорошо? Сегодня ты мне нужен. Хоть это ты можешь для меня сделать?

Он кивает и снова закрывает глаза.

— Будет сделано.

Они добираются до дома в самом конце дня, как раз когда освещение меняется и солнце начинает меркнуть за дальним краем озера. Белая «инфинити» Кейси припаркована за «ауди» Рича. Сильвер вылезает из машины и оглядывает дом.

— Хорошее местечко, — говорит он и смотрит на Дениз, стоящую по другую сторону машины. Она явно на взводе. — Хочешь, чтобы я подождал здесь? — спрашивает он. — Ну, для начала, чтобы дать время на разгон.

Она бросает на него испепеляющий взгляд.

— Даже не думай смыться.

— Да нет, — говорит он. — Просто подумал, что, учитывая обстоятельства, мое присутствие может его расстроить.

— Он уже расстроен.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Он ненавидит меня. Они оба меня ненавидят. Как мне вообще на глаза им показаться после всего, что я натворила?

Он выдавливает что-то вроде лихой улыбки.

— Держись меня, — говорит он, направляясь к дому. — Я делаю это каждый день.

Глава 40

— Тебе сюда нельзя! — тут же останавливает его голос Кейси. Они с Дениз поднимают глаза и видят ее на террасе второго этажа.

— Привет тебе!

— Заткнись, Сильвер!

— Кейси, дорогая, — говорит Дениз. — Я беспокоилась о тебе.

— А как насчет Рича? Ты и о нем беспокоилась?

— Разумеется.

— Ну, не стоило. Он в порядке.

— Милая, пожалуйста, спустись к нам.

Кейси качает головой.

— Так что, ребята, вы теперь вместе?

Дениз смотрит на Сильвера, потом на нее.

— Нет, милая, это не так.

— То есть быстрый перепих во имя старых добрых времен? А я-то думала, что это я не вовремя выступила.

— Я знаю, милая. Прости меня.

— Не надо передо мной извиняться. Не я была твоим женихом.

Дениз смотрит на Сильвера полными слез глазами. Он попался. Он подумывает, не симулировать ли сердечный приступ, чтобы выманить Кейси вниз, но разыгрывать такие трюки с собственным ребенком довольно мерзко. И все же он приберегает этот ход на крайний случай.

— Почему ты не разрешаешь нам войти? — спрашивает он.

— Это не мой дом, — говорит она. — Это дом Рича, и он не хочет вас пускать.

— Тогда спустись к нам. Я тебя толком не вижу.

— Ты знаешь, как я выгляжу, — Кейси опирается на поручни и время от времени наклоняется вперед, словно любуясь видом.

— По крайней мере она с нами разговаривает, — говорит Сильвер.

Дениз качает головой, затем подходит к дому и стучит в дверь.

— Рич, пожалуйста! Впусти меня, я хочу объяснить.

Про себя Сильвер замечает, что и сам бы не прочь услышать это объяснение.

— Давай же, Кейси, — зовет он снова. — Дадим Ричу с мамой пообщаться наедине.

— Говорит человек, похеривший их отношения.

Кейси забирается на поручни и свешивает ноги.

— Что ты делаешь? — Сильверу неспокойно.

— Рич! — кричит Дениз, колотя в дверь.

— Он не откроет, — сообщает Кейси.

— Я не уйду, пока не откроет. — Она продолжает стучать.

— Почему ты так злишься? — спрашивает Сильвер.

— Ты это серьезно?

— Да.

Дениз перестает колотить в дверь и поворачивается к Сильверу, потом смотрит на Кейси, которая спускает ноги все ниже, пока не упирается в узенький уступ между столбиками ограды. Потом она выгибается вперед, держась позади за поручень одной рукой.

— Что ты делаешь? — тревожно восклицает Дениз. — Прекрати!

— Кейси! Немедленно залезай обратно! — кричит Сильвер.

— Пожалуйста, милая, перестань!

— Я БЕРЕМЕННА! — орет им Кейси срывающимся голосом. — Я испугана, потеряна и запуталась, а вам дела нет, так вы заняты просиранием собственных жизней. Мне нужны родители! Настоящие родители! А не этот чертов цирк!

Она плачет, так низко свисая с поручней, что у Сильвера мороз по коже.

— Ты права, милая, — говорит Дениз, тоже плача. — Мне невозможно жаль.

— Слезай оттуда! — орет Сильвер. Он уже видит, как она летит вниз, уже слышит тошнотворный звук, с которым ударится о землю.

— С чего бы это?

— Пожалуйста!

— Ты думаешь, одному тебе можно играться в самоубийство?

Сильвер разворачивается и несется к дому, с разгону ударяет плечом в дверь. Дверь, впрочем, не из хлипких, его отбрасывает назад, и Сильвер падает на спину, еле дыша.

— Сильвер! Какого черта?

А потом дверь открывается — на пороге стоит Рич.

— Рич, — говорит Дениз.

Рич, — говорит Сильвер, осторожно поднимаясь на ноги.

— Надеюсь, уже все произнесли мое имя? — интересуется Рич.

— Прости за дверь, — говорит Сильвер.

Рич глядит на совершенно целехонькую дверь, потом на Сильвера, словно говоря: «Это шутка, да?» Потом кивает, а потом кидается на Сильвера.

Дальше получается не самая приглядная картина: двое не слишком умелых и опытных борцов среднего возраста, которым в работе очень важны руки, неохотно пускают в ход кулаки. Вместо этого они кружат вокруг друг друга, толкаются и схлестываются в коротких схватках. Рич для начала с разбегу бьет Сильвера по ногам. Сильвер, защищаясь, поднимает ногу, так что Рич попадает ему по ступне. Сильвер размахивается, метясь Ричу в лицо, но тот слишком высок и слишком далеко, так что он промахивается, но, крутанувшись, подставляет Ричу спину, и тот ударяет его в зад. Сильверу удается схватить его за ногу, и они кружат, Рич скачет на одной ноге, другую крепко прижимает к груди Сильвер. Таким макаром они спускаются прямиком к хляби у кромки озера. Там Сильвер теряет равновесие, и они оба падают, сплетаются в клубок из молотящих друг друга рук и ног.

Они скатываются по склону в озеро, взбаламутив воду. Наконец Сильверу удается вывернуться из рук Рича и подняться на ноги. Рич поднимается секундой позже и они принимают боевую стойку, пыхтя и еле переводя дух. Сильвер смутно сознает, что с вершины склона что-то кричат Дениз и Кейси, и ему легче оттого, что она слезла-таки с этих перил.

— Может, ничья? — предлагает Сильвер.

— Ты трахал мою жену, — рычит Рич.

Он пытается снова ударить Сильвера, но дно озера илистое и скользкое, ноги разъезжаются, и с громким всплеском он шлепается на спину. Сильвер протягивает ему руку.

— Ну хватит, — говорит он. — Ты ведь на самом деле не на меня злишься.

Рич хватается за его руку и поднимается.

— Да нет, как раз на тебя-то я и злюсь, — отвечает Рич.

Потом разворачивается и с размаха бьет Сильвера прямо в лицо. Сильвер опрокидывается в воду. Рич стоит над ним и гримасничает от боли, тряся рукой.

— Рич! — кричит ему Дениз.

— Я сейчас, — откликается он, уже безо всякой злобы.

Сильвер лежит на спине, опираясь на локти. Мир озарился потусторонним золотистым светом, лицо обдувает ледяной ветерок. Вот она — смерть, думает он. И она кажется ему очень даже сносной. Но потом чуть ли не с разочарованием понимает, что золотистый свет — это не смерть, а всего лишь закат. Он уже думал, что всякий раз, когда Дениз и Кейси будут приезжать сюда с Ричем, они будут смотреть на озеро и чувствовать, что он где-то рядом, может, даже станут рассказывать забавные истории о нем.

Стратегически это было бы отличное место для смерти. Он смывает идущую из носа кровь и поднимается, встает рядом с Ричем, который один за другим вытягивает пальцы правой руки, проверяя реакцию.

— Как рука? — спрашивает Сильвер.

— На вид ничего.

— Хорошо. Хочешь двинуть еще раз?

— Нет. Мне хватит.

— Ну и славно, — говорит Сильвер, поворачиваясь к дому. — Рад, что мы поговорили.

Он вылезает из воды и, хлюпая водой в кедах, с трудом взбирается по склону, туда, где, в ужасе глядя на него, стоят Дениз с Кейси. Дениз бежит мимо него к озеру, где остался Рич. Сильвер встает рядом с Кейси, и оттуда они наблюдают их разговор.

— У тебя кровь из носа, — в голосе Кейси ни намека на сочувствие.

— Ничего страшного.

— Больно?

— Пока нет. Потом заболит.

Дениз уже плачет и, оправдываясь, заламывает руки. Глядя на них, Сильвер понимает, что они все же не расстанутся, и он одновременно и рад, и в некоторой степени уязвлен.

— Лучше, наверное, оставить их в покое, — предлагает Сильвер.

— Да, — отвечает Кейси. — Лучше, если ты всех нас оставишь в покое.

— Ты все еще злишься на меня?

А что-то изменилось? Она не смотрит на него, и это больно. От ее тона больно. От кровоточащего носа больно. В своих путаных мыслях он пытается найти хоть какую-то подсказку, как справиться с ее злобой, но ничего не нащупывает. Последнее время он с легкостью выговаривал то, что следовало бы держать при себе, а когда дело доходит до действительно важного, он не может вымолвить ни слова.

— Проблема в том, — говорит он, показывая на Дениз, — что я с ней приехал. Как думаешь, Рич одолжит мне машину?

Она с трудом сдерживает улыбку.

— Господи, Сильвер. Даже не верится, каким мудаком ты бываешь.

— Я думал, ты к этому как раз привыкла.

Она смотрит вниз, на озеро, потом на него и устало вздыхает.

— Схожу за ключами.

Она поднимается по склону, он идет следом, останавливаясь вытряхнуть воду из мокрых кедов. Он оборачивается взглянуть на Рича и Дениз, стоящих по колено в воде, и заставляет себя мысленно попрощаться с ней. Что бы дальше ни случилось, он знает, что больше не может думать о ней как о его Дениз. Вам, возможно, это было ясно с самого начала, но у Сильвера за плечами долгая и многосложная история — по сути, он даже сотворил своего рода культ из умения игнорировать очевидное до тех пор, пока не станет слишком поздно.

Глава 41

Дениз сидит на веранде, сражается с комарами и наблюдает, как Рич удит рыбу с лодки. Он там весь вечер и явно не слишком торопится домой. Она уже его почти не видит — солнце давно зашло, и озеро накрыло темным покрывалом, только светит красный огонек на лодке, он покачивается в сотне метров от берега, в бескрайней черноте озера. Неоновые светлячки вспыхивают там и сям, прочерчивая в воздухе резкие хаотичные маршруты, понять которые можно, только самому став насекомым. Световые жуки. Рич называет их световыми жуками, не светлячками. Рич, который своими руками построил причал внизу, который любит ловить, разделывать и готовить рыбу на ужин, и вообще мужчина почти во всех отношениях, в каких Сильвер им не является, называет их световыми жуками. И сидя здесь, в темноте, Дениз обещает себе, что впредь и она будет звать их только так. Световыми жуками. Уж это она точно ему должна.

Она прибивает очередного комара, хотя и понимает, что это бессмысленно. На их стороне темнота и численность, и они свою кровь заполучат. Надо бы пойти в дом, и это она тоже понимает, но не чувствует себя вправе сидеть в светлом тепле его дома без его благословения. Поэтому она сидит на веранде, заглушая боль от укусов болью от своих шлепков, занимаясь самобичеванием и беспощадно ругая себя за секс с Сильвером. Надо признать, что да, она выпила немало кидушного вина, и с приближением ночи Сильвер показался ей более молодым, больше похожим на Сильвера, которого она потеряла столько лет назад, и страшная мысль, что он не может найти ни единой причины, чтобы захотеть жить, показалась ей вдруг невыносимо печальной. Она что, попыталась спасти его? Завлечь его надеждой? Или она так прощалась с ним? Она постоянно возвращается к моменту того первого поцелуя, стараясь разобраться в том, что же ею двигало, но о чем бы она тогда ни думала, теперь этого не понять. Что сильно осложнит объяснение с Ричем, когда он наконец приплывет назад.

Когда она вернулась с озера — ноги совсем промокли и закоченели, туфлям конец, — то вздохнула с облегчением, увидев, что Сильвер с Кейси уехали. Пусть они разберутся. Это будет непросто. Она столько лет воевала с дочерью, она знает, что в таком состоянии Кейси не выбирает слов. Но, судя по всему, Сильверу в большинстве случаев все сходит с рук просто потому, что он Сильвер. Ее бесит несправедливость того, как он угодил в любимчики за то лишь, что был безответственным и дрянным отцом, но если сейчас за счет этой его особенности она сможет вырулить из передряги, то занесет это в колонку «плюсов» и двинется дальше. Сейчас ей больше всего нужно подлатать свой собственный корабль, спасти себя от чудовищной ошибки.

Запели сверчки. Она вслушивается в их тихий гипнотический стрекот и лениво гадает: их десять или тысяча? Это одна из тех загадок, которые она никогда не утруждалась разгадать. Рич наверняка знает. Она мысленно делает пометку, что надо бы спросить его в следующий раз, когда они будут здесь, как будто наличие плана может как-то повлиять на то, что этот самый следующий раз действительно случится.

Она слышит скрежет металла о дерево и понимает, что Рич швартует лодку Темнота исказила перспективу, и она не поняла, что красный огонек постепенно приближался. Она спускается по деревянной лестнице — живот свело от страха — и осторожно сходит по песчаному склону к причалу. Из темноты выплывает Рич. Он шагает по мосткам со связкой из пяти-шести приличного размера форелей. Он замечает ее и на секунду замирает, потом снова двигается навстречу. Доски ходят ходуном от каждого его шага. Они долго смотрят друг на друга. Под мягким ветром шелестит листва, и голоса ночных птиц наводняют окрестные леса. Она оглядывает темную гряду деревьев вокруг озера. Мы могли бы жить здесь, думает Дениз. Из этого бы мог получиться наш дом.

— Я забыла, как тут покойно ночью, — говорит она.

Она думает: а вдруг он улыбается? Трудно сказать, когда тени пляшут на его лице. Рич поднимает свой улов; шесть пятнистых форелей, отливающих серебром в тусклом свете фонарей с далекой веранды.

— Гольцы, — говорит он.

Светлячки — это световые жуки. Озерная форель — гольцы. Он может звать их как угодно, в его устах все звучит верно.

— Рич.

Он качает головой, не давая ей продолжить.

— Я разделываю, — сообщает он. — А ты готовишь.

И он идет дальше, к дому, а Дениз, следуя за ним, чувствует, как ее сердце начинает наконец сбавлять лихорадочный темп. Она чувствует, что темный занавес, опустившийся на ее будущее, как ночь — на это озеро, наконец поднимается. Рич понимает. Частичка его ненавидит ее за это, и когда-нибудь, в один прекрасный день, во время бурной ссоры он вытащит эту историю как козырь, приберегаемый для такого случая, и это приведет ее в молчаливое бешенство. Но этот будущий срыв — небольшая цена за его сегодняшнее прощение. И они справятся, как, теперь она знает, сумеют справиться и сейчас. Потому что Рич понимает, может, даже лучше, чем она сама, что ее минутное помутнение было завершением, а не началом.

А теперь впереди только их собственная жизнь, и эта мысль наполняет ее таким умиротворением, которого ей недоставало все время с момента их помолвки. Ей хочется сказать ему об этом, ей кажется, это бы его успокоило, но он ясно дал понять, что не желает говорить об этом. Значит, она должна сдерживать, может, даже всегда, это ощущение эйфории, несомненности любви к нему, теплой волной омывающей ее. Ей придется чувствовать это одной. От этой мысли ей грустно, но, идя вслед за ним к дому, озаренному теплым светом, льющимся из кухни, она думает, что расплата за прощение бывает и посерьезнее.

Глава 42

На обратном пути Кейси упорно молчит, даже не глядя в его сторону Он пытается переждать, но потом терпение лопается.

— Может, скажешь что-нибудь?

— А что я должна сказать?

— Не знаю. Просто думаю, что надо об этом поговорить.

— Про какую серию?

— Что?

— Про какую из серий ты хочешь поговорить? Про ту, в которой ты предал меня и рассказал маме про Джереми? Или про ту, когда ты предал почти всех и каждого, переспав с мамой?

— Другого выбора не имеется?

— Шутить в данный момент будет большой ошибкой, Сильвер. И я говорю это, отлично зная твою богатейшую историю больших ошибок.

— Прости. Скажи, что мне сделать, и я сделаю.

— Я бы хотела, чтобы ты не трахал мою мать.

— Ты не облегчаешь разговор.

— Да пошел ты, Сильвер. Я только и делала, что облегчала тебе все. А ты в ответ превратил мою жизнь в дерьмо. Все наши жизни превратил в дерьмо. Вот чем ты занимаешься.

— Там придорожное кафе. Давай заедем и купим мороженого.

— Пошел ты вместе со своим мороженым.

— Ты слишком часто посылаешь.

— И каждый раз это заслуженно.

Знаешь, то, что случилось между твоей матерью и мной, вообще-то не повод тебе злиться.

— Нет?

— Ну, если подумать, это вообще-то не твое дело. Это просто ошибка, которую по взаимному согласию совершили двое взрослых в легком подпитии. И мы будем разгребать последствия этой ошибки, если таковые имеются, точно так же, как ты — последствия, ну, ты понимаешь… своих.

— Тебе лучше сейчас помолчать.

— Я бы и рад, да не могу.

— Просто держи все при себе.

— Целый день пытался. Это просто льется из меня. Как будто резьбу сорвало.

— Сорвало, это точно.

— Думаю, ты должна простить меня.

— Я всю свою жизнь этим и занимаюсь.

— И я тебе очень благодарен.

— Ты такой придурок!

— Да, знаю. Только скажи, как я могу это загладить?

— Ты можешь держаться подальше.

— Что?

— От всех нас. От мамы, Рича и меня. Мы — семья, и это единственная семья, которая у меня есть. А теперь из-за тебя она может разрушиться. Одну я уже потеряла, не хочу проходить через это снова. Не сейчас. И вообще никогда.

— Кейси…

— Я это говорю не из желания обидеть. Просто хочу, чтобы ты понял.

— Пожалуйста.

— Ты понял?

— Понял.

Глава 43

В лифте он в изнеможении приваливается к стене и сползает по ней на пол, не в силах удержаться на ногах. Он совершенно вымотан и физически ощущает, как остатки энергии тонкой струйкой медленно вытекают из него, как кровь в фильме ужасов. Двери открываются на его этаже, он видит линялые обои в коридоре. Ему не доводилось видеть их с этого ракурса. Прямо на уровне глаз паутина сколов и потертостей, оставленных краями и колесами несчетных чемоданов и мебели разочарованных, непокорных, озлобленных и потерянных мужчин, которые без конца въезжали и выезжали из «Версаля». Все правильно, думает он, от них должны сохраняться какие-то следы. Раны и пятна, шрамы всех разрушенных жизней и семей, всех травм и потерь, которые еще ждут впереди.

Двери захлопываются, и лифт стоит на месте. Очень странное ощущение — быть в неподвижном лифте. Как будто время остановилось. Может, когда двери снова откроются, он выйдет в совершенно другой мир, такой, где Кейси не говорила всего того, что сказала в машине по дороге домой, того, что теперь будто процарапано в обшарпанном коридоре его мозга.

Кто-нибудь скоро нажмет кнопку вызова, и лифт поедет либо вверх, либо вниз, и жизнь, или как там, черт дери, назвать то, чем он здесь занимается, покатится снова. Но сейчас есть только пронзительный покой этой недвижной коробки и тихий прерывистый звук его частого дыхания. Лифт был бы странноватым местом для смерти. Хотя плюс в том, что его бы быстро нашли, и трупный запах не успел бы разлиться по квартире. Он бы стал чем-то вроде легенды «Версаля» — бывшая рок-звезда найдена мертвой в лифте. Пышным цветом расцветут разного рода домыслы, почему он был обнаружен босой, с мокрыми кедами в руке. А потом, довольно скоро шумиха уляжется, и он превратится всего лишь в очередную запись в обширном и неизменно пополняющемся сборнике трагических преданий этого места.

Он все-таки собирается с силами и добредает по коридору до своей комнаты, где падает на кровать и где, лишь изредка выходя отлить, он проводит двое суток в полусознательном состоянии и полнейшем молчании.

Глава 44

Эшли Росс празднует бат-мицву в загородном клубе «Стоунли» в компании трехсот ближайших друзей своих родителей. Это вечеринка в тропическом стиле, посему в атриуме трое чернокожих людей в дредах и платьях играют на стальных барабанах, вокруг искусственные пальмы, а на стенах — телеэкраны, на которых голубые волны накатывают на белоснежные пляжи.

Всем гостям поверх пиджаков и платьев надели коралловые ожерелья, а в баре мешают «Багама маму» и прочие коктейли с ромом. Сильвер столько раз выступал на подобных мероприятиях, что узнает и темнокожих барабанщиков, и барменов, и женщин, сидящих в углу и вплетающих в волосы девочкам ленты с бусинами. Его не перестает поражать, на что люди готовы потратить заработанные в поте лица деньги. Однако «Багама мама» работает, и шведский стол тоже на уровне, так что в общем и целом грех жаловаться.

Он не хотел идти, о чем без обиняков и заявил Рубену, когда тот объявился у него дома, вытряхнул из кровати и отправил в душ.

— Давай, — сказал он, стоя над кроватью. — Ты мне обещал.

— Нет, я тебе поддакивал.

— Без разницы, — заметил отец, выдергивая из-под него подушку. — Господи, эти вещи нужно сжечь. Ты вообще когда-нибудь что-нибудь относишь в стирку?

— Мне нехорошо, — сказал Сильвер, сворачиваясь клубком.

— Мое сердце истекает от сострадания розовым борщом, — ответил Рубен. Это было его любимое выражение, он его часто вворачивал в своих проповедях.

— Мне надо поспать.

— Отоспишься на том свете.

— Шуточки про смерть. Отлично, пап.

— С кем поведешься…

— Уйди.

— Давай же, будет весело. Пообщаешься с людьми немного.

— Я никого там не знаю.

Рубен присел на край кровати завязать шнурок.

— Ты знаешь Кейси.

Сильвер открыл глаза и уставился на отца.

— Будет Кейси?

— Она вроде подрабатывала няней у этой девочки, — он пожал плечами. — Мир тесен.

Сразу оживившись, Сильвер садится.

— Она знает, что я приду?

— Нет. Мы можем устроить ей сюрприз.

Сильвер на мгновение задумался.

— Пожалуй, мне надо принять душ.

Рубен тепло улыбнулся.

— Думаю, это мудрая мысль, да.

Они наткнулись на Кейси почти сразу. Она быстро глянула на него, потом, злобно закатив глаза, на дедушку и, бросив «Это не шутка?», развернулась и ушла прочь. А теперь Сильвер засек ее на танц-поле. Кейси двигается в такт с младшими девочками и до абсурдного сексуальными танцорами, разогревающими публику и рвущими танцпол под «Cotton-eye Joe». Она широко улыбается, с явным кайфом двигаясь по площадке, пристукивая каблуками и кружась, и старательно не смотрит в сторону Сильвера. А он просто рад, что она улыбается и танцует, хотя есть некоторая ирония в природе ее веселья.

Он нежданно нагрянул с отцом и матерью, так что за столом для него нет места. Но Рубен почти все время занят разговорами со своими прихожанами, и Сильвер присаживается на его стул, рядом с Элейн, которая отодвинула свой к стене и теперь маленькими глоточками потягивает разноцветный напиток. Она улыбается сыну, придвигает стул поближе, чтобы опереться на него.

— Что у тебя с носом? — спрашивает она.

— Рич мне врезал.

Она строго смотрит на него.

— Ну что же, кто-то должен был это сделать, — и отводит взгляд, меняет тему. — Перебор, да? — говорит она, озирая зал. — Что же они тогда на ее шестнадцатилетие устроят?

Он смотрит на мать, отмечая, как морщины вокруг глаз теперь веером спускаются к некогда пухленьким щекам. Губы стали тоньше, чем ему помнилось, как будто истерлись от многолетнего поджимания, а волосы, потрясенно сознает он, совсем седые, и он недоумевает, что же произошло.

— Что такое? — спрашивает она, замечая его взгляд.

— Ты постарела.

На долю секунды она торопеет от его прямоты, и рука непроизвольно касается лица.

— А как иначе с таким-то сыном.

— Прости, мам. За все, за все.

Она берет его за руку. От стакана у нее холодные и влажные пальцы.

— Хочешь загладить все это? Проживи долго, чтобы заботиться обо мне, когда я совсем состарюсь.

Сильвер кивает и откидывается на спинку стула.

— Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось идти на твои похороны? — говорит она. — Потому что я тебе сразу скажу, если ты это допустишь, я не приду смотреть, как тебя закапывают в землю. Я отправлюсь на маникюр. Список того, чего я не сделаю ради тебя, очень короток, но это будет в нем под первым номером.

Он склоняется головой к ее голове.

— Я понимаю.

— Прекрасно, — говорит она. — Потому что я вот тебя совершенно не понимаю.

Несколько минут они сидят молча, наблюдая за танцующей Кейси.

— Ты посмотри на нее, — произносит Элейн. — Без царя в голове.

— С ней все будет в порядке.

— Нет! — рявкает Элейн, отпрянув от него… — Не будет!

Сильвер ошарашен столь внезапной вспышкой гнева.

— Не стоит напоминать, что ты был никудышным отцом, — говорит Элейн.

— Но ты не можешь удержаться, — устало отвечает он.

— Потому что ты до сих пор не понял! Твоей дочери восемнадцать лет, и она беременна.

— Она же не шлюха. Она просто совершила ошибку.

Элейн качает головой.

— Не знаю, о чем она думала, но точно знаю, что это твоя вина.

— Моя? Я-то при чем?

— Вот именно. Ты-то при чем?

— Господи, мам.

Лицо Элейн наливается кровью, подбородок в тихой ярости дрожит.

— Ты предоставил ей все возможные причины списать тебя со счетов. Но каким-то чудом этого не произошло. Она все еще любит тебя и верит тебе. С чего, по-твоему, она пришла именно к тебе?

— Потому что ей было страшно рассказать Дениз. Она решила, что я буду более благосклонен.

Он отмечает, что музыка умолкла и главный в группе объявил следующее отделение. Он так привык к ритму этих мероприятий, что регистрирует происходящее, сам того не сознавая.

— Ты — идиот, — вставая, говорит Элейн и нечаянно расплескивает свой напиток. Две пожилые пары, сидящие напротив, театрально изображают, что совершенно не замечают мини-драмы, разыгравшейся прямо перед ними, за столиком номер шестнадцать. — Она пришла к тебе, потому что она в ужасе и ей нужен ее папочка. Чтобы все стало хорошо.

Верность этих слов срезает его наповал. Кейси нужен ее папочка. Он был идиотом уже столько лет, что иногда забывает, какой же он на самом деле идиот.

— Я стараюсь.

— Как? Убивая себя? Ты что, шутишь? А что, по-твоему, тогда с ней будет?

— Она умная девочка. Она отлично и без меня справлялась.

Элейн качает головой, отходит от стола.

— Ты можешь повторять себе это до посинения. Но это не прибавит правды твоим словам.

Она с болью смотрит на него, разворачивается и стремительно уходит. Сильвер кивает тем парам напротив, как бы извиняясь.

В центре танцпола диджей обращается к гостям:

— Леди и джентльмены, специально для вас семья Росс рада представить мистера Дейва Зелински, прорицателя!

Зал встречает аплодисментами высокого, худого, совершенно лысого мужчину в дорогом смокинге. Он выходит вперед и берет микрофон:

— Большое спасибо, леди и джентльмены. Как насчет небольшой овации нашей хозяйке, Эшли?

Снова аплодисменты. Сильвер понимает, что больше не может находиться в этой жаркой, громкой, слепящей зале, полной чужих ему людей. Он поднимается и начинает продвигаться к выходу.

— А сейчас мы немного развлечемся, — сообщает Зелински, направляясь к столикам. — Мне нужен доброволец. Давайте, не стесняйтесь, здесь же бесплатный бар, кто-то наверняка принял для храбрости.

Реприза опытного профессионала. Парень в этом деле явно не первый год. Сильвер гадает, как всегда, когда сталкивается с артистами, играющими на том же поле в развлекательном бизнесе, что и он сам, какой трагический поворот в жизни заставил этого парня трудиться на ниве празднований бар-и бат-мицв.

Но если с его историей и не все ясно, то ад одиночества и ненависти к себе, ожидающий Сильвера дома, от и до предсказуем.

Он все еще под впечатлением от гневной тирады матери и потому до последнего не сознает, в какой неподходящий момент оказывается у танцпола. Но теперь уже поздно.

— Прекрасно! — восклицает Зелински, подскакивая к нему. Берет Сильвера под руку и увлекает в центр площадки. — Вот и наша первая жертва!

— Нет, — говорит Сильвер. — Я шел…

Зелински поворачивается к нему.

— Как вас зовут, сэр?

— Сильвер.

— Давайте поприветствуем Сильвера аплодисментами! — призывает Зелински.

Толпа аплодирует. Сильвер видит отца, стоящего среди пожилых мужчин. Он резко оборачивается к сцене, в его глазах сквозит беспокойство. Он видит Кейси, стоящую сзади, встревоженную и униженную передрягой, в которую он умудрился угодить.

— Итак, Сильвер. Прежде чем я проникну в ваши мысли, мне нужно чуть лучше узнать вас. Кем вы работаете?

— Я музыкант.

— Хороший?

— Нормальный.

— Да, я тоже. Поэтому выступаю на бат-мицвах. Все дело в мастерстве, верно?

Публика одобрительно хихикает.

— Хотите ли вы что-нибудь сказать Эшли? Мы все внимательно слушаем.

— Мои поздравления, Эшли.

— А откуда вы знаете виновницу торжества?

— Я ее не знаю.

— Так вы что, заявились без приглашения?

— Да. Выходит, что так.

Тут Зелинскому явно становится неловко. Он не понимает, как это обыграть. Он вопросительно смотрит на Сильвера, тот пожимает плечами. В зале повисает тишина. Сильвер вдруг видит, что Зелинский покрылся потом, который струйками стекает с лысой макушки к вискам. Он чувствует, что и него взмокла спина. Взгляд падает на Кейси, которая подалась вперед и отчаянно мотает головой в сторону выхода.

— Привет, Кейси, — говорит он и машет рукой.

Он не сообразил, что Зелински все еще держит перед ним микрофон, и его голос разносится по всему залу Кейси вся сжимается — три сотни взглядов устремляются на сцену в поисках ее. Она вспыхивает и машет в ответ, выдавливая натужную, но, думается Сильверу, все же очаровательную улыбку. Не сводя глаз с Кейси, Сильвер забирает микрофон у Зелински.

— Мне так жаль, детка, — произносит он.

Широко раскрыв глаза, Кейси выразительно качает головой. Не сейчас! Пожалуйста!

Но это как наблюдать за самим собой с потолка, с аляповатой люстры, висящей в центре зала, и ничего не остается, как вместе со всеми наблюдать за происходящим.

— Я не хочу быть здесь, — говорит он. — Я не знаю, почему я здесь. Под здесь я не имею в виду именно этот праздник, хотя, если уж честно, зачем я на нем, я тоже не знаю. Не знаю всех этих людей и, судя по этой нелепой вечеринке, уверен, что большая их часть не вызвала бы у меня симпатии. Но я не об этом.

Он смутно сознает, что тишина в зале наливается тяжестью, ее уже ничто не нарушает. Ни звука.

Ни звяканья вилки о тарелку, ни шепота, ни сдержанного кашля. Из вежливой тишины она превратилась в жадное внимание. Кейси перестала кивать на дверь. Теперь она просто глядит на него, трудно сказать, с ужасом или интересом — свет видеокамеры слепит ему здоровый глаз. Но сейчас он владеет ее вниманием и не знает, когда представится другой случай.

— Не знаю, как я превратился в такого человека, в этот никчемный, жалкий космический шлак. Я много раз прокручивал это в голове, пытаясь определить момент или событие, с которого все пошло не так, но не могу. Это как будто как-то вечером я лег спать, а проснулся в полном онемении.

Она чуть сдвинулась и теперь стоит в проходе между столиками, и он уже может разглядеть ее лицо. Настолько, чтобы увидеть, что она плачет.

— Я так долго ничего не чувствовал, Кейси. Я забыл, что значит — чувствовать что-то. Но в тот день, проснувшись в больнице, я вдруг стал чувствовать опять. И не перестаю до сих пор. Я всегда знал, как сильно люблю тебя, горжусь тобой, но теперь я могу это снова чувствовать, и это грандиозно. Это наполняет меня, и поэтому я не хочу делать эту операцию. Я лучше умру прямо здесь, на этом самом месте, чувствуя все это, чем проживу еще лет тридцать или сорок так, как прожил последние десять.

Кейси плачет уже в открытую. За ней, у входа в зал, он видит человека, наверное, это и есть мистер Росс. Он раздраженно выговаривает что-то охранникам, и те начинают прокладывать себе дорогу между столиков к танцполу Сильвер поворачивается к Зелински, все еще стоящему рядом. Вид у того, будто его сейчас стошнит.

А потом откуда-то сзади в зал врывается мощный басовый рифф. Короткими тремоло вступает соло-гитара, а следом и ударные, и группа начинает играть тот самый аккордовый пассаж. Музыка возвращает его в далекое теплое весеннее утро. Он растянулся на диване, новорожденная малышка лежит у него на груди. Он целует ее лысую головку, вдыхает грудничковый запах и мурлыкает ей на ухо; свободная мелодия постепенно вырисовывается в то, что станет потом его песней.

Сильвер оборачивается назад. На сцене Дэнни Баптист весело ухмыляется ему, остальные музыканты разбирают свои инструменты. Сильвер улыбается в ответ, благодарный за то, что прервана эта гнетущая тишина. Дэнни склоняется к микрофону:

— Леди и джентльмены, это Дрю Сильвер, я — Дэнни Баптист, и мы все — группа «Поникшие маргаритки»!

Публика разражается удивленными и недружными аплодисментами. Вступление к «Покойся в распаде» достигает паузы, служившей сигналом Макгриди, но Макгриди здесь нет. Баптист смотрит на Сильвера и ободряюще кивает. Сильвер смотрит на Кейси, подносит к губам микрофон, делает глубокий вдох и закрывает глаза. А потом поет.

У него нет силы и мощи Макгриди, его голос звучит гнусавее обычного из-за отека после удара Рича, но он вполне точно следует мелодии, а поскольку на записи альбома Сильвер был на бэк-вокале, голос звучит здесь на своем месте.

До гитарного соло он так и поет с закрытыми глазами, а когда наконец открывает, обнаруживает, что со всех сторон окружен танцующими и хлопающими людьми. Он ищет взглядом Кейси, она по-прежнему стоит между опустевших теперь столиков, улыбаясь ему сквозь слезы и чуть заметно покачиваясь в такт музыке. Потом гитарная партия заканчивается, он продолжает петь, и толпа собирается вокруг него и хлопает в такт. Это особенный момент для всех них, такие нельзя спланировать или срежиссировать; он, Кейси, эти люди — они все связаны нужной песней в нужное время. Каждой своей клеточкой он помнит это ощущение. Ко второму припеву он уже самозабвенно кружится, растворяясь в музыке — такого с ним не было уже много-много лет.

Скоро, скоро я упокоюсь с миром, но пока распадаюсь на части.

И сотня голосов подпевает ему, наполняя ликованием, и он слышит, как вступает голос Дэнни и сливается с его собственным, совсем как в старые времена. И Кейси, у которой по лицу черными струйками стекает тушь, тоже подпевает, как прежде, когда была маленькой и он включал ей песню в машине; и весь зал движется в одном ритме. Было бы славно думать, что музыка снова пришла к нему, чтобы вернуть к жизни, и теперь все изменится. Но он знает, что песня закончится, и холодная беспесенная реальность снова вступит в свои права. Но сейчас, когда звон в ушах достигает наивысшей точки, он чувствует, что в нем столько любви, что непонятно, как с ней быть, и остается лишь закрыть глаза и позволить ей накрыть его с головой, покуда будет звучать музыка.

Глава 45

— Это было нечто, пап.

— Спасибо.

— Что такое?

— Ничего. Просто… ты назвала меня папой.

— А как мне тебя называть?

— Папой годится.

— Ну и хорошо.

— Просто ты не всегда так зовешь.

— Да? Хм. Никогда не замечала.

— Ну, мне очень нравится.

— Не могу поверить, ты всех уделал на этой бат-мицве!

— Ну, послушай…

— Что явился без приглашения!

— Я не уделал. Это просто был кратковременный сбой.

— Шутишь? А как они потом все с тобой фотографировались? Ты был звездой вечера!

— И единственным развлечением, за которое они не заплатили.

— Ты отлично смотрелся. Я раньше не слышала, чтобы ты пел со сцены.

— Я никогда не был на авансцене. Всегда был надежно спрятан за своей установкой.

— А тебе это идет. Стоит задуматься о возвращении.

— Дану…

— Почему?

— Эти игры для людей помоложе.

— Ты не так уж стар.

— Я уже не так молод.

— Я слышала все, что ты сказал мне — ну, и всем остальным тоже, — но все равно, спасибо.

— Пожалуйста.

— Ты действительно гордишься мной?

— Ты шутишь? Ты — самое главное доказательство того, что я не тратил кислород впустую.

— Ну а если так, почему бы не сделать операцию?

— Все не так просто.

— Ты все время это повторяешь, но, по-моему, это чушь собачья. Тут одно из двух: либо ты хочешь жить, либо хочешь умереть.

— Я хочу стать лучше.

— Ну, если помрешь, лучше уже не станешь.

— Резонное замечание.

— Сейчас приведу замечание порезоннее.

— Окей.

— Ты бросил нас, пап. Маму и меня. Знаю, ты хотел развестись только с мамой, но ты развелся и со мной тоже.

— Я знаю.

— И я тебя тогда простила. Так же, как прощаю тебя теперь. А знаешь почему?

— Почему?

— Ограниченность выбора. Мама нашла себе другого мужа. А у меня не будет другого отца. Мне нужен отец. Ну, то есть ты только погляди, что со мной творится.

— Что ж, спасибо. Я ценю это.

— Но, если ты бросишь меня еще раз, я уже не прощу.

— Я понимаю.

— Я буду тебя ненавидеть. Я сделаю на груди татуировку «Пошел ты, папочка» и пересплю с кучей лузеров, чтобы отомстить тебе.

— Окей. Въехал.

— Я не шучу.

— Я знаю.

— Так что, ты сделаешь ее?

— Я очень серьезно это обдумаю.

— Господи, пап.

— Ну, а что там мама с Ричем?

— Все идет полным ходом. Свадьба назначена.

— Хорошо.

— Несмотря на все твои усилия.

— Так я намекал на перемену темы. Мы можем хоть на минуту перестать говорить обо мне?

— Конечно.

— Что ты про себя надумала?

— Рада, что ты спросил, потому что вообще-то я приняла решение.

— Правда?

— Да. Я решила, что поступлю, как ты скажешь.

— Это твое решение.

— Верно.

— Это нелепо.

— Знаешь что? Я жила без тебя восемь лет. Восемь лет ты должен был быть рядом, помогать справиться со стрессами, направлять, поддерживать меня. Я считаю так: ты должен мне эти восемь лет отцовства. Так что я прошу сейчас за все эти годы разом.

— Аргумент хорош, но логика подводит. Никуда не годится.

— Почему это?

— Ты просишь человека, который, когда нужно было принять важное решение, с феноменальным постоянством делал неверный выбор.

— Тогда вообще идеально, потому что здесь ты не сможешь проиграть. Я знаю, что пожалею в любом случае.

— Хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни выбрала, я тебя поддержу.

— Громкое заявление от человека, который не сегодня-завтра может умереть.

— Прости, но я не могу принять это решение за тебя. И никто не может.

— Мама может.

— Ну так спроси маму.

— Тогда ты-то на что годишься?

— Об этом я и толкую.

Глава 46

На дворе вторник, а раз вторник — они едут подрочить. Сильвера оторопь берет, когда он мысленно перебирает все, что случилось с их последнего визита. Прошло семь дней, но мир перевернулся с ног на голову и шиворот-навыворот. Наглядный тому пример — теперь на заднем сиденье машины Джека появился новый пассажир. Кейси задумчиво смотрит в окно, ее волосы треплет легкий ветерок. Сильвер повернул зеркальце в солнцезащитном козырьке так, чтобы видеть ее. С самой бат-мицвы она неизменно, даже упорно была весела и бодра, и ему горько наблюдать, как натужно она старается держать марку. Свадьба Дениз в субботу, и Кейси явно волнуется, как это на него подействует. Ему и самому любопытно, но вроде все в порядке; конечно, грустно, но отчасти бесповоротность дает ему ощущение покоя. Может, свадьба станет той самой точкой в этой истории, которой ему не хватало. А может, он напьется до зеленых чертей и прорыдает всю ночь в подушку. В любом случае тот факт, что его не пригласили, принес облегчение, но и обидел. Но пока он пытается понять, каких слов ждет от него Кейси про свою беременность, чтобы он мог сказать их и помочь ей разобраться.

Джек въезжает на парковку «Блечер-роял». Кейси в недоумении оглядывается.

— Это не молл.

— Нам тут нужно в одно место заскочить по-быстрому.

— Что за место?

— Такое, о котором мы бы предпочли не распространяться, — чуть не в один голос с Сильвером, сообщающим:

— Нам нужно сдать сперму.

— Что?

— Господи, Сильвер! Ты нынче хоть что-то можешь не выболтать?

— Очевидно, нет.

— Погоди, пап. Ты серьезно?

— Это в научных целях, — говорит Сильвер.

Кейси качает головой.

— Так это, конечно, звучит совсем не отвратительно.

— Ну, когда он вот таким макаром это выкладывает, — защищается Джек.

— Вы что, правда притащили меня сюда подождать в машине, пока мой отец будет дрочить в клинике?

Открывая дверь, Джек бросает на него раздраженный взгляд.

— Когда ты умел врать, ты нравился мне куда больше.

— Вероятно, меня все равно не допустят, — говорит Сильвер. — Надо же сообщать обо всех неблагоприятных изменениях в самочувствии.

— Твою ж мать! — Джек застывает одной ногой в машине. — Думаешь, эта штука как-то повлияла на твою проблему с сердцем?

— Вряд ли.

Джек обдумывает это с пару секунд, потом плюхается обратно и заводит машину.

— Ну их на хрен!

— Вот вам и научные цели, — подытоживает Кейси с заднего сиденья, и ее по-детски радостный смех вызывает у него улыбку и в то же время ранит в самое сердце.

Глава 47

Сильвер слушает, как Лили поет детям. «Мистер Солнце», «Майкл Финнеган», «Срази волшебного дракона».

Сегодня волосы у нее распущены, макияжа на лице не заметно, и она выглядит уставшей, думает он.

— Ну, и кто же она? — спрашивает Кейси, подходя сзади.

— Просто девушка.

Он оставил ее гулять по отделу художественной литературы, но она его выследила. На улице дождь, мощный летний ливень, барабанящий в окно книжного. В такие сильные дожди он скучает по своему детству, запаху резиновых кед, скрипу подошв по тротуару На часах час дня, но кажется, что на улице вечер. Он вдруг испытывает тоску и раздражение.

— Она симпатичная.

— Ага.

— Ты из-за нее сюда приходишь? — сразу схватывает все Кейси.

— Ага.

— И каков же расклад?

Он шикает на нее, хотя она говорит очень тихо.

— Никакого, — говорит он.

Кейси оглядывает его.

— Сколько ты уже сюда ходишь?

— Не знаю, — он уже жалеет, что взял ее сюда. Чувствует себя, как на допросе.

— Пару недель? — пытает Кейси. — Месяц?

Он смотрит на нее.

— Вот дерьмо! — роняет она.

— Ты очень много ругаешься.

— Разбитая семья.

— Иди к черту.

— Ого!

— Все, — ворчит он. — Пошли.

— Почему ты не пригласишь ее куда-нибудь? — дожимает Кейси.

— Я жду подходящего момента.

— Давай же, пап. Ты когда последний раз приглашал кого-нибудь на свидание?

Он чешет затылок, все еще мокрый после дождя, и пытается вспомнить. У него уже очень давно, много лет, вообще говоря, не было настоящих отношений. Он не знает, как объяснить тот полный паралич, который всякий раз сковывает его при виде женщины, которую ему хотелось бы пригласить на свидание. И его охватывает бешенство при мысли о долгих годах одиночества, которыми он обязан какой-то глубоко запрятанной робости и страху быть отверженным, который он не в силах преодолеть в нужный момент.

— Довольно давно, — отвечает он. Годы, думает он, хотя не совсем уверен. Хронология ему всегда не очень давалась.

— Она музыкант, ты музыкант, — говорит Кейси. — лучше не придумаешь. Ну в самом деле, пап, ты же был рок-звездой!

— Я был барабанщиком.

Кейс качает головой.

— И как ты не замечаешь тут горькой иронии?

Он пожимает плечами. С иронией он покончил много лет назад. Либо она, либо смерть от прописанных таблеток.

— Как испортить себе жизнь, так ты рок-звезда, — говорит она. — А теперь, когда надо и впрямь ей побыть и это тебе очевидно поможет, нате вам — ты всего лишь барабанщик?

Он смотрит на дочь, такую красивую и не по годам мудрую, и едва не плачет. Кейси словно считывает его мысли: она подходит и целует его в щеку. Он и не помнит, когда она в последний раз целовала его, и теперь велика опасность растаять. Она кладет руки ему на плечи и заглядывает в глаза.

— Пап!

— Да.

— Ты хорош собой. У тебя есть вот эта притягательность плохого мальчика, как будто ты опасный, но не сильно, понимаешь? У тебя добрые глаза и неотразимая улыбка, и жизнь помотала тебя ровно настолько, чтобы женщинам хотелось тебя спасти. Черт, даже мама переспала с тобой, а ведь она тебя ненавидит.

Он многозначительно смотрит на нее.

— Прости. Ты понимаешь, о чем я. Я к тому, что всегда считала, что у тебя от женщин отбоя нет.

Он качает головой.

— Не-а…

Она кивает, с одного слова понимая всю бездну одиночества, о которой он не в силах говорить вслух, и он благодарен ей за чуткость.

— Окей, — говорит она. — Значит, так. Мы отсюда никуда не уйдем, пока ты не пригласишь эту крошку на свидание.

— Лили, — говорит он.

— Что?

— Ее зовут Лили.

Кейси улыбается.

— Ну и славно. Давай, действуй.

Когда Сильвер подходит, она как раз опускается на корточки поправить защелку на чехле для гитары, так что он нависает над ней. И чувствует себя здоровенным и внушительным, поэтому немного отступает, но теперь дистанция слишком неловкая для разговора, и он делает шаг вперед, получается, он подошел, отступил, снова подошел, от этого он чувствует себя идиотом, а если она заметила его, то он и выглядит полным идиотом, так что он возвращается на исходную позицию и ждет, когда она поднимется, ощущая себя слишком огромным и неуклюжим в этом детском отделе с махонькими столиками и красными стульчиками в белых цветочках.

Она встает, закидывает гитару на плечо и наконец замечает его. Он никогда не видел ее так близко. У нее две еле заметных оспинки на лбу, прямо над левым глазом, а глаза оказываются больше, чем ему виделось, и их глубокий зеленый ему безумно нравится, даже несмотря на темные круги под ними. Она выглядит усталой, может, это похмелье. Он даже не представляет, ведь, хотя и давно ходит ею любоваться, он не знает про нее решительно ничего.

— Я совсем ничего о вас не знаю, — выпаливает он.

Она кивает, обдумывая этот пассаж.

— Существуют группы поддержки, — говорит она.

Сарказм. Или, может, острота. Трудно сказать.

— Сильвер, — представляется он и протягивает руку. Которую она пожимает.

— Я знаю, кто вы.

— Правда?

— Вы — парень, который приходит сюда каждые выходные и, как шпион, прячется за полками, пока я пою.

Он чувствует, как заливается краской.

— Простите.

— Ничего.

Он просто должен сказать что-нибудь умное.

— Мне нравится, как вы поете.

Теперь ее черед краснеть.

— Это всего лишь детские песенки.

— Знаю. И тем не менее.

— Что ж, спасибо.

Повисает пауза. Как, черт возьми, все это должно происходить? Люди встречают друг друга каждый день. Они разговаривают, гуляют вместе, целуются, трахаются, влюбляются, создают семьи, и все это потому, что смогли продраться сквозь эту первоначальную замкнутость и неловкость. Он жалеет, что они не напились.

— У меня не очень получается.

— Что именно?

— Говорить с вами.

— У многих это не очень хорошо получается. Видели бы вы моих родителей.

— Не уверен, что готов к этому.

Она криво усмехается, потом смотрит ему в глаза, по-настоящему смотрит на него, пытаясь его разгадать.

— Странный разговор.

— Простите.

— Да нет, все нормально.

Она все еще смотрит ему прямо в глаза. Вообще-то это смущает. Он понимает, какая это редкость, как мало людей в его жизни действительно смотрят на него вот так. Наверное, в этом больше его вины. Последние годы похоронили его чувство уверенности в себе, и он не знает, как снова его обрести. И вот теперь Лили смотрит на него, и в ее взгляде есть и мудрость, и страдание, а в застенчивости — какая-то смелость, нечто теплое, что привлекает его так же, как и ее пение. Он угадывает в ней глубокую доброту, мягкость, которую ему хочется раскрыть и оберегать. Стать лучше. Он бы мог стать лучше ради нее.

Лили странно смотрит на него.

— Вы знаете, что произнесли все это вслух, да? — спрашивает она.

Когда она об этом говорит, он задним числом слышит свой голос.

— Теперь знаю, — отвечает он.

Они с Кейси идут домой под проливным дождем, укрываясь маленьким зонтом. Он обнял ее за плечи, ее рука как раз пришлась на его талию, мимо несутся машины, со свистом взметывая струи воды с залитых улиц, и Кейси, хохоча, снова проигрывает весь разговор, она красивая, счастливая и она — его, и он хочет остановить этот момент и жить в нем вечно.

Глава 48

На Грустном Тодде темные очки, в ушах — оранжевые затычки, еще на нем красные плавки и синие ласты, и он нарезает положенные круги в бассейне. И так — каждое утро, пятьдесят дорожек в бассейне «Версаля», покуда там еще посвободнее, позже выполнить норму будет невозможно. Несмотря на столь красочное облачение, плывет он с мощью и грацией, сильно контрастирующими с его обликом невостребованного зануды.

Раскаленное солнце только-только выползает из-за здания. Джек, Оливер и Сильвер молча сидят у воды и наблюдают за заплывом Грустного Тодда.

— А у меня рак, — объявляет Оливер.

Джек и Сильвер разом поворачиваются к нему.

— Вот черт, — говорит Джек.

— Рак чего? — уточняет Сильвер.

— Толстой кишки.

— Это же лечат, да? — Джек.

— Врачи сдержанно оптимистичны.

— Когда ты узнал? — Сильвер.

— Месяца полтора назад.

— Что?! — Джек.

Оливер смотрит на Сильвера и расплывается в улыбке.

— Ты типа меня уел.

Сильвер грустно улыбается.

— Прости, старина.

— Ты столько времени уже знаешь, а сообщил только сейчас? — гневно бросает Джек.

— Я проходил химию. Хотел посмотреть, как она подействует.

— И как она подействовала?

— Опухоль значительно уменьшилась. Теперь хотят делать операцию.

Джек, крайне недовольный, откидывается на спинку шезлонга.

— Значит, вы, ребятки, собрались умереть и бросить меня одного в этой заднице? Таков ваш план?

Оливер смеется.

— Нет, такого плана нет.

— А какой есть? — спрашивает Сильвер.

Оливер выпрямляется и пристально смотрит, как Грустный Тодд совершает невыносимо безупречный переворот вольным стилем в дальнем конце бассейна. Все мы до этого были другими людьми, думает Сильвер.

— Я бы хотел повидать детей, — говорит Оливер. — Перед операцией.

Сильвер с Джеком обмениваются взглядами. Оливер никогда еще не заговаривал с ними о детях.

— А где они? — спрашивает Сильвер.

— Все дочки живут на Западе. А сын в Джерси. Джек кивает и поднимается с шезлонга.

— Окей, я поведу.

Оливер смотрит на него.

— Что, прямо сейчас?

Джек смотрит на них сверху вниз, натягивая рубашку.

— Вот именно, прямо сейчас. Из вас двоих кто-то может откинуться в любую минуту. Мне с вами даже в люди выйти теперь неспокойно. Это какая-то партия невезучих, — он устремляется к дому. — Встречаемся в холле через тридцать минут.

Оливер с Сильвером провожают его взглядом.

— На самом деле, — говорит Оливер, — он ведь все это всерьез, от первого до последнего слова.

Сильвер смеется, и Оливер тоже. В бассейне Грустный Тодд делает переворот на 180 градусов и плывет в обратную сторону, в точности, как этот мир.

Сын Оливера, Тоби, живет в Лонг-Бранч, на побережье Джерси. На дорогу уйдет часа два с половиной. День идеальный для поездки в кабриолете Джека — на небе ни облачка, а недавний дождь сбил удушливую влажность, пропитавшую воздух, — и несмотря на невеселую цель их путешествия, все они невольно воспринимают ее как дорожное приключение. Кейси тоже едет за компанию, сидит сзади с Сильвером, подставив лицо солнцу, глаза закрыты, в ушах — наушники с музыкой. Сильвер сидит, упершись коленками в сиденье Джека, наслаждаясь тем, как ветер, волнами налетающий поверх лобового стекла, мягко бьет его в лицо.

Когда они добираются до Лонг-Бранча, ветреного и пыльного, Оливер не может найти дом. Покуда он пытается сориентироваться, они какое-то время кружат вверх-вниз по тихим улочкам, застроенным большими, вальяжными на вид домами. Джек предлагает забить адрес в навигатор, но Оливер утверждает, что и сам сможет его найти, и не желает прибегать к вспомогательным средствам, как будто это станет слишком явным доказательством десятилетнего разрыва. Но в конце концов он сдается и списывает адрес с телефона, на лице застыло разочарование.

Два поворота направо, и они оказываются у большого комфортабельного дома с Г-образной пристройкой и берегом моря метрах в четырехстах от сада. Это абсолютно идиллический дом, почти искусственный в своем непринужденном совершенстве. Оливер присвистывает.

— Отреставрированный георгианский особняк, пять спален, три с половиной ванные комнаты, только после ремонта, вид на океан. Вот это я понимаю, серьезная недвижимость.

— Кем работает твой сын? — спрашивает Сильвер.

— Пишет детские книги.

— И, видимо, делает это весьма неплохо.

Оливер неотрывно глядит на дом из окна машины, все глубже сползая с кресла.

— По-моему, мне сейчас станет плохо.

— Тебе уже плохо, — сообщает Джек. — Поэтому-то мы здесь.

— И тем не менее, — говорит Оливер.

Потом открывает дверь и его рвет прямо на тротуар.

— Ой, ну в самом деле, Оливер! — говорит Джек, отводя взгляд.

Кейси наклоняется вперед и легонько поглаживает Оливера по спине, жест, кажущийся Сильверу тем более широким, что она едва с Оливером знакома, и он чувствует, как ком подступает ему к горлу.

— Зря мы сюда приехали, — говорит Оливер, забираясь обратно и вытирая рот поднятой с пола салфеткой. — Думаю, надо сваливать.

Кейси смотрит на Сильвера, взглядом умоляя его вмешаться.

— Ты что, шутишь? — недоумевает Джек.

— Простите, — говорит Оливер, все еще слегка зеленого цвета. — Это было ошибкой.

— Чушь собачья! — громко выпаливает Сильвер.

Джек и Оливер дружно оборачиваются, не привыкшие к такой уверенной голосовой подаче с его стороны.

— Это не ошибка. Ошибки уже давным — Давно сделаны. Мы все их совершили. И с тех пор беспрестанно за них расплачиваемся. Я не знаю, что произошло у тебя с сыном. Но что бы это ни было, это уж точно не хуже, чем то, как я поступил с Кейси…

— Я спал с его невестой.

Это заставляет Сильвера умолкнуть. Это заставляет их всех умолкнуть, даже тех, кто и так не проронил ни слова.

— Черт, Оливер, — говорит Джек. — Сильвер тут нам наяривал отличную напутственную речь, и надо ж было тебе взять и все испортить.

— Мне жаль.

— Я остаюсь при своем, — продолжает Сильвер. — Ты не можешь позволить своим ошибкам определять твою жизнь. Ты уже слишком долго за них расплачиваешься. Ни один ребенок не должен остаться без отца. И если твой сын пожелает и дальше стоять на своем, это будет уже его трагедией. Но твоя задача как отца позволить ему сделать этот выбор. Ты не можешь сделать его за него.

Оливер долго смотрит на Сильвера, потом переводит взгляд на дом.

— Он, наверное, просто скажет, чтобы я убирался прочь.

— Если и так, ты отправишься домой, зная, что хотя бы попытался.

Оливер тяжело кивает и снова открывает дверцу машины.

— Удачи, — говорит Кейси.

Они все неотрывно наблюдают за тем, как Оливер идет длинной извилистой дорожкой к дому.

— У него уже шесть недель рак, и он нам ничего не сказал. Это как вообще? — говорит Джек, качая головой. — Что, черт подери, с ним не так?

— То же, что и со всеми вами, — говорит Кейси, глядя, как Оливер звонит во входную дверь.

— И что же это? — спрашивает Джек, поворачиваясь к ней, но Кейси умолкает, не склонная объяснять, что же она имела в виду.

Дверь открывает высокая стройная женщина в спортивном костюме. Подле нее стоит маленький мальчик. При виде него Оливер на мгновение цепенеет. Женщина что-то говорит ему, но Оливер не может оторвать глаз от своего внука. Он что-то говорит мальчику. Тот отвечает, и Оливер печально кивает.

Женщина бросает быстрый взгляд в сторону машины, где сидят Джек, Сильвер и Кейси. Все трое улыбаются и смущенно машут ей. Она машет в ответ — это хороший знак? — и исчезает за порогом, оставив Оливера наедине с внуком. Через секунду к ним присоединяется коренастый мужчина в футболке и шортах цвета хаки. Это Тоби. Семейное сходство слишком очевидно, вплоть до одинакового рисунка плеши на голове. Отец и сын с минуту стоят, внимательно рассматривая друг друга. Как и жена, Тоби бросает взгляд на машину, и все трое снова машут. Но Тоби не машет в ответ. И тут Джек вжимает в пол педаль газа, и машина с визгом срывается с места. Сильвера и Кейси отбрасывает на спинку сиденья.

— Джек! — орет Сильвер. — Что за чертовщина?!

Джек отвечает, перекрикивая рев мотора и унося их прочь от дома:

— Его сын будет настоящим мерзавцем, если вышвырнет его, зная, что старика некому подвезти.

Сильвер должен признать, что он прав — определенный резон в этом есть.

Джек доезжает до пляжа и даже находит в багажнике пару одеял. Сильвер покупает в палатке бутерброды и газировку, и, глядя на прибой, они уписывают ланч. По случаю выходного народу много. Люди почуяли приближение осени, хотя до нее еще пару недель. Он смотрит, как Кейси собирает волосы в хвост и подставляет лицо ветру, и испытывает привычную теперь боль. Это же было так просто, думает он, делать такие вещи: брать ее с собой в поездки, на море, в кино. Куда угодно. Не то что бы он беспрерывно занят гастролями по миру. Он был здесь, но до него было не достучаться.

Он ложится на спину и закрывает глаза, пытаясь унять нахлынувшее вдруг отвращение к самому себе.

— Только не умирай, — говорит Джек.

— Постараюсь.

Чуть позже Сильвер и Кейси шагают босиком вдоль моря, и солнце светит им в спину. Кейси бросает куски хлеба чайкам, которые хватают его прямо на лету, делая крутые виражи и резко уходя в сторону.

— Я опять спала с Джереми, — говорит она.

Она ждет его реакции, но на него не глядит, смотрит куда-то вдаль. Странно, что она сообщает ему это, впрочем, нынче у них вообще все странно, и шум прибоя будто приглушает резкие повороты их разговора, делая все чуть безопаснее, чем обычно.

— Это произошло тогда, на вечеринке, перед тем как появились вы с мамой. Я пришла рассказать ему о ребенке, но кончилось тем, что переспала с ним.

— Почему? — говорит он.

По тому, как она обдумывает ответ, он понимает, что задал правильный вопрос.

— Наверное, мне просто захотелось почувствовать себя обычным подростком, понимаешь? Хотелось почувствовать, каково это было бы, не окажись я беременной, если бы я могла еще какое-то время покуролесить, закрутить легкий роман, первый секс и так далее.

— Я понимаю.

— Да, потому что, если уж говорить про легкий роман, то с этим я сильно напортачила.

— У тебя полно других впереди.

— Полно? Ты что, меня за шлюху держишь, что ли?

— Ты понимаешь, о чем я.

Она улыбается.

— Как думаешь, сын Оливера простит его?

— Не знаю. Не все такие всепрощающие, как ты.

— Это верно.

— Спасибо, — говорит Сильвер, — что ты не ставишь на мне крест.

— О, да я уже ставила, — говорит она, беря его за руку. — Просто не довожу дело до конца.

Он улыбается, и они продолжают лениво брести вдоль берега, как люди, у которых нет никаких особых дел и определенных целей.

Когда они приезжают забрать Оливера, он сидит на крыльце рядом с Тоби и с внуком на коленях. Еще один мальчик постарше сидит с другого бока.

— Выглядит многообещающе, — говорит Джек.

Они наблюдают за тем, как Оливер поднимается, неохотно спустив с колен внука. Он поворачивается к Тоби, и они натянуто обмениваются парой слов и рукопожатием. Оливер протягивает руку и нерешительно касается плеча сына. Это такое неловкое, почти робкое движение, что у Сильвера внутри все сжимается от жалости. Он многое знает о разбитой любви, что порождает потребность в таком вот контакте.

Оливер садится на корточки, чтобы обнять внуков. Младший отодвигается и целует его в щеку. Даже в машине им слышно, как нежным, тоненьким голоском он произносит:

— До свидания, дедушка.

Оливер садится в машину, и Джек трогается.

— Ну, — говорит Джек, — как все прошло?

— Он меня не прогнал, — отвечает Оливер.

— Потихоньку-помаленьку…

Оливер кивает и отворачивается к окну, за которым окраины сменились торговыми центрами и светофорами, а затем и многокилометровой автострадой Гарден-Стейт-парквей. Все притихли, отдавшись шумному потоку ветра в кабриолете, который мчит по хайвею под управлением Джека, и только то и дело подрагивающие плечи Оливера выдают, что он тихо плачет, притулившись у окна автомобиля.

Когда они отъезжают с придорожной стоянки чуть к северу от Ньюарка, Джек спрашивает, приедет ли сын на операцию Оливера.

— Он про это не знает, — отвечает тот.

Джек недоверчиво глядит на Оливера.

— Ты что, не рассказал об операции? Даже не упомянул об операции?

— Как-то к слову не пришлось.

— А как насчет рака? Тоже не пришлось?

— Не хотелось манипулировать.

Джек так врезает по тормозам, что они дружно съезжают со своих сидений. После чего он поворачивается к ним лицом, не обращая ни малейшего внимания на то, что машина стоит прямо посреди дороги.

— Я хочу официально заявить, что вы оба обращаетесь со своими болезнями с совершенно головокружительной степенью невменяемости. Один не удосуживается сделать операцию, которая спасет ему жизнь, другой держит в тайне от друзей и родственников свой рак. Ну просто сил нет, Господи Иисусе!

Сзади сигналит машина, потом злобно объезжает их. Джек приподнимается и громко кроет матом водителя.

— Успокойся, — говорит Сильвер.

— Пошел ты, Сильвер! — раздраженно бросает Джек. — Пошел ты со своей разорванной аортой и своими дурацкими проникновенными монологами, от которых всем становится неловко.

— Джек… — призывает Оливер, когда еще один автомобиль, сигналя, объезжает их.

— И ты туда же, Оливер, — все больше распаляется Джек. — Пошел ты со своими гребаными секретами про рак и своими старческими избитыми разговорами. Тебе пятьдесят шесть, черт возьми! Спустись на землю! — Он переводит взгляд с одного на другого, снова садится на место и хмуро глядит вдаль. — У меня есть бывшая жена, которая не прочь, чтобы я умер, и восьмилетний внебрачный сынишка, которого вырастили в полной убежденности, что я антихрист, — мрачно говорит он. — У меня нет семьи. Вы моя чертова семья. И уж поверьте, я сознаю всю плачевность этого факта, но другого не дано. И меня достала ваша легкомысленность на тему смерти. Смерть — самое нелегкомысленное, что вообще существует. И если вы двое бросите меня тут одного только потому, что вам было в лом позаботиться о себе, как всем нормальным людям, я уж поставлю себе за правило каждую чертову неделю навещать ваши треклятые могилы только ради того, чтобы поссать на них.

Для пущей убедительности он сам себе кивает, снова заводит машину, и они продолжают путь.

— Простите, — произносит он, словно отвечая запоздалым мыслям.

— Не надо извиняться, — говорит Оливер.

— Хорошая была речь, — соглашается Сильвер.

— Да? А я было подумал, что слегка перегнул с «поссать на могилы».

— Не, — говорит Сильвер. — Нормально.

— Точно?

— Ага. Ты молодец.

— Я это больше образно, — оправдывается Джек, и что-то в том, как он это произносит, вызывает у Кейси приступ хохота до слез, который длится с полмили, если не больше.

Глава 49

Сегодня как-то все сложно.

Во-первых, Сильвер стал видеть звезды. Не прямо-таки звезды, но какое-то мерцание, словно воздух прошит блестками, и все вокруг, начиная с его места за барной стойкой, между Оливером и Джеком, мерцает и переливается. Во-вторых, он приканчивает уже третью порцию бурбона.

Он никогда не был любителем пива, всегда считал его вялой выпивкой. Он верен бурбону исключительно в чистом виде, и методом проб и, большей частью, ошибок приучился запивать его водой после третьего стакана. Но после трех приличных порций неизменно случается этот прилив тепла, и пространство едва ощутимо смещается, будто кто-то легонько убавил силу тяготения.

Такие дела.

А еще на скорую руку собранной сцене сидит Лили, бренчит на гитаре и поет задушевную акустическую версию «We Belong» Пэт Бенатар, которую он находит красивой и в то же время довольно случайной. Он здесь по ее приглашению; последнее, что она ему сказала, когда он неуклюже пятился к выходу из книжного: «Завтра вечером я пою в „Дайс“. Народ не то чтобы ломится. Вам стоит заглянуть».

Он уловил и был тронут наигранностью этого якобы случайного приглашения, брошенного вскользь, как бы между прочим, и в результате вот он здесь, обнадеженный и ровно потому же злой на самого себя. Надежда никогда не была его союзником.

Сегодня все непросто еще и потому, что Миранда, мать внебрачного сына Джека Эмилио, работает за барной стойкой, и она, очевидно, не слишком рада видеть тут Джека. Из всех баров во всех городах мира, думает Сильвер.[13] Джек тоже не облегчает ситуацию, беззастенчиво пялясь на жену поверх пивной кружки.

А Оливер явился один, но не столько ради крайне необходимой моральной поддержки, а потому, что сегодня он впервые за десять лет встретился с сыном и впервые увидел своих внуков, так что теперь ему нужно унять выпивкой боль, надежду и страх одним махом.

А Дениз в субботу выходит замуж, и этот день огненными буквами каленым железом выжжен у него в мозгу Он не знает, станет ли ее замужество лучшим или худшим, что случилось с ним в жизни, спасет ли его или окажется тем, что доведет до ручки.

Так что да, все очень сложно.

Время искажается. Оно замедляется и ускоряется без всякой логики или причины. Лили допевает Пэт Бенатар и переходит к Крисси Хайнс, но вот она уже заканчивает и эту песню, а Сильвер не помнит, чтобы прослушал ее от и до. Теперь она играет «She Talks to Angels» группы Black Crows — без нее почему-то не обходится ни один плейлист баров по всей стране, — и он слышит каждую ноту, и аккорды являются ему в виде цветных пятен, реющих вокруг, вспыхивающих и меняющих оттенки в мерцающем воздухе.

— Она разговаривает с ангелами. Они зовут ее по имени, — поет Лили.

Волосы у нее сегодня распущены. Раньше он их такими не видел. Она слегка накрашена, на ней платье и сапоги до колена. Он покорен и молит Бога, себя, любого, кто может помочь, чтобы сегодня всплыли хоть простейшие навыки светского общения, а в затерянных недрах его персоны обнаружился хоть отдаленный намек на обаяние. Он не уверен, что когда-то был обаятельным, но надеется, что хоть разок и самую малость, но был.

Голос Лили, высокий и нежный, преодолевая звон в его ушах, мягко приземляется в голове. Воздух мерцает, придавая происходящему ощущение сказочной призрачности. Оливер опрокидывает очередной стакан, а Джек еле слышно проклинает Миранду.

— Хочешь что-то сказать? — обращается к нему Миранда с явной угрозой. Она невысокого роста, смуглая, хрупкая, с копной густых темных волос. За барной стойкой она передвигается с плавной грацией, изящно отбиваясь от вялотекущих ухаживаний со стороны постоянных клиентов. Непринужденный смех и глубокий вырез майки без рукавов, на груди которой ярко-розовыми буквами выведено название бара, приносят хорошие чаевые. Легко понять, на что клюнул Джек.

— Нет, ничего, — отвечает Джек, швыряя на стойку щедрые чаевые. — Еще пиво, пожалуйста.

— Какие-то проблемы с этим парнем? — спрашивает кто-то из глубины бара.

Они хором оборачиваются и видят парня под тридцать, волосы зализаны гелем, как в 50-х, плечи и бицепсы шарами выкатываются из-под футболки в обтяжку.

— Она — мать моего ребенка, — сообщает Джек.

Сильвер неотрывно смотрит на Лили. Просто смешно, какие любовь и нежность переполняют его. Он думает, не очередной ли это приступ, но вспоминает, что было кое-что в ней с самого первого раза, как он ее увидел, примерно с год назад, в том книжном. Он не первый день живет на свете и знает, что мужчины, ну или, по крайней мере, такие мужчины, как он, могут вот так влюбиться. Он что-то в ней видит, угадывает по ее кривой усмешке, по тому, как она открывает глаза между куплетами взглянуть в дальний конец бара, по мягкой неуверенности ее голоса, по песням, которые она выбирает. Он знает ее, не зная ее.

— Заткнись, мать твою, — говорит Джек, хотя Сильвер вполне уверен, что никто не произнес ни слова.

— Расслабься, — слышит он свой голос.

— Питер и Макс, — говорит Оливер, называя внуков по именам. — Макс выглядит в точности, как Тоби в его возрасте.

Все уже говорят в один голос.

— Я просто хочу поговорить с тобой, — Джек.

— Нет, правда, — точная копия, — Оливер.

— Отвали, Джек, я не шучу, — Миранда.

— Тоби выглядит старше, чем я думал. Как считаешь, он постарел? — Оливер.

— Раньше ты была не прочь позабавиться, — Джек.

— Полегче, старина, — Сильвер.

— Заткнись.

— Двое мальчишек. Такие славные ребята.

— Пошла ты.

— Как скажешь.

Сильвер уже не в силах уследить за всеми нитями разговоров. Он никогда не был силен по части выпивки и испытывал что-то вроде смутного восхищения перед настоящими пьяницами. Он так не умел. Когда после третьей тебя ведет, дальнейшие возлияния не сулят ничего путного. Уж с чем-чем, а с полной самоотдачей у алкоголиков проблем нет. И в этом отношении он явно недотягивает.

Лили начинает играть что-то, что он с ходу никак не признает. Легкая протяжная басовая партия вплетается в ее бренчание. И только когда она запевает, он узнает «Покойся в распаде». Он никогда не думал о подобной интерпретации и совершенно поражен простотой и изяществом, которые она привнесла в его дурацкую поп-песню. Может, они были в ней изначально и ждали момента, когда их наконец проявят, или это она наделила песню новыми свойствами? Ему кажется, что это несказанно важный вопрос с далеко идущими выводами, но он слишком сбит с толку, пьян, взвинчен, потерян, влюблен, испуган и устал, чтобы найти ответ прямо сейчас.

Лили допевает и встает под бурные аплодисменты. Это была последняя песня в программе. Он думает, что это может означать, если вообще что-то значит. Он ждет, пока она спустится со сцены со своей гитарой. Она как будто не удивлена тому, что он тут, и он решает считать это хорошим знаком.

— Это было замечательно, — говорит он.

Она улыбается, на мгновение опуская взгляд себе под ноги.

— Я так и думала, что вам может понравиться.

— Так вы знаете, кто я.

Почему-то эта мысль приводит его замешательство.

Она смотрит на него так, будто он наверняка шутит, но, видя, что нет, снова улыбается.

— Вы скромны, — говорит она. — Никак не ожидала.

— Да нет.

— Так бы скромный человек и ответил.

Он смотрит на нее и думает, что она красива, и не только внешне. Чувствуется, что она многое пережила, но не надломлена, а если и надломлена, то относится к этому с юмором. Время покажет. Но в ней есть некая врожденная доброта, которую он видит почти как свет, излучаемый ею.

И до чего же она хороша собой.

— Вы, наверное, очень добрый человек, — говорит он.

Она удивленно смеется.

— Вы не очень сильны по части флирта.

— Нет, не силен.

Она встречает его взгляд и не отводит глаза, он тоже, это непросто, и напряжение нарастает. Воздух между ними мерцает и переливается, как в сказке. Любопытно, она тоже это видит? Что-то происходит здесь и сейчас. Есть такие слова, которые из незнакомцев превратят их в нечто большее, и он бы все отдал, чтобы узнать, что же это за слова. А потом они вдруг приходят к нему, и он улыбается, зная, что он их произнесет, и она их услышит, и Вселенная изменится всерьез и навсегда.

И в этот момент Джек нежданно налетает на обладателя мускулистой головы, и завязывается потасовка.

Ни у кого нет охоты выносить очередную идиотскую драку в баре, и она довольно быстро сходит на нет. На стороне парня, которому врезал Джек, молодость и габариты, но у Джека есть Сильвер, который вмешивается, пытаясь их разнять, но быстро теряет равновесие и в легком тумане опадает на барную стойку. Слышны крики, матерная очередь Джека, а потом вдруг среди всего этого хаоса он видит лицо Лили, склоненное над ним. В уголках рта пляшет усмешка.

— Быстро, однако, — говорит она.

— Настоящие герои время не тянут.

Ее улыбка прекрасна. Сильвер смотрит на нее, да так, что она с недоумением спрашивает: «Что такое?»

— Я хочу тебя поцеловать.

Она усмехается.

— Момент как будто не слишком подходящий.

Сильвер смутно слышит, как где-то позади раздаются матерные проклятия Джека, которого охрана выволакивает из бара.

— Тогда позже, — говорит он. — Когда ты расскажешь свою историю.

— Значит, еще и история? Это явно какой-то особенный поцелуй, раз вокруг него столько разговоров?

— Он может стать последним.

— А что, ты умираешь?

— Может быть. Пока не ясно.

Она смотрит на него, по-настоящему смотрит, пытаясь понять про него что-то такое, чего он сам про себя не понимает, и он совершенно сражен ее безыскусной прямотой.

— Ну что же, — говорит Лили. — Думаю, тебе пора вернуться в строй.

Она протягивает ему руку, помогая подняться. Зал перед глазами качает во все стороны, но потом наконец все встает на места. Он смотрит на Лили. Она была совсем одна. Он распознает это, как оно под силу только такому же одинокому человеку — есть в ее лице едва уловимая резкость, которая появляется, если слишком часто ешь и смотришь кино одна, слишком много часов проводишь в молчаливом погружении в себя, слишком много часов тратишь на сожаления о прошлом, которого не изменить. Она готова быть любимой, думает он.

— Ты мне нравишься, — говорит он.

— Бог в помощь, — с усмешкой отвечает она.

— Даже не представляешь насколько.

Он притягивает ее к себе так, как это сделал бы кто-то очень уверенный в себе, и целует. Ее губы встречают его, словно сдаются и наступают одновременно, и его переполняет блаженное желание, какого он не испытывал уже долгие годы. Поцелуй заканчивается, и зал снова качает во все стороны, прежде чем все встает на места.

И потом он целует ее снова.

Когда-то он полюбил девушку — не по какой-то конкретной причине, а по целому множеству разных маленьких причин. И разве не это называется любовью? Не миллион едва уловимых моментов, что сходятся воедино в нужное время в нужном месте? Как зачатие. Или Вселенная. Он полюбил ее еще до того, как они познакомились, и это вовсе не так романтично, как может показаться, потому что для некоторых любить на расстоянии вполне естественно. А потом они встретились, и когда она улыбнулась в мерцающем воздухе, он ощутил это в своем животе. Он повел ее к себе домой — они не говорили об этом, просто направились туда без лишних слов — и секс был сексом, волнующим, сокровенным, неловким. Для таких вещей нужно время. Но потом, покончив с ним как с необходимой формальностью, они лежали в кровати и тихо разговаривали, признаваясь во всех грехах, какие только взбредали им в голову, и отпуская их друг другу, как бывает только между незнакомцами. А потом было утро, и она одевалась, и когда он целовал ее на прощание, подумал с удивлением, что они по сути так и остались незнакомцами. За всю жизнь он так и не смог понять, как сойти с этой точки и продвинуться куда-то дальше. Вся тема построения отношений с нуля казалась каким-то необъятным многотрудным предприятием, от одной мысли о котором опускались руки. И все же…

Несмотря на всю странность случившегося, на то, как мучительно давался даже пустячный разговор при безжалостном свете дня, несмотря на поспешность, с которой она собиралась, и на его желание остаться наедине со своими страхами, несмотря на все это, он чувствовал что-то, чего не испытывал много-много лет — той теплой энергии, разливающейся в его груди и наполняющей все его существо. Он мог любить ее всю жизнь, мог больше никогда не увидеть — и то, и другое было в равной степени вероятно, — но эта энергия была неопровержимым долгожданным доказательством того, что его израненное, надтреснутое сердце еще не совсем окаменело.

Глава 50

Грустный Тодд возвращается домой.

Они все сидят в холле, Сильвер, Джек и Оливер, а Тодд бегает туда-сюда, присматривая за двумя грузчиками, которые перетаскивают его пожитки в маленький фургон. Еще несколько постояльцев спустились понаблюдать за процессом. Все — со схожей помесью цинизма и благоговения.

Примирение. Несбыточная мечта.

— Значит, она приняла его обратно, — говорит Джек.

— Такое случается, — признает Оливер.

— Ей не нужен муж, ей нужно подкрепление. Ты ж видел этих детей, да?

— Может, она скучает по нему? — говорит Сильвер.

Джек глядит на Сильвера, вкидывая брови.

— Ты просто не можешь трезво смотреть на вещи, потому что тебя трахнули этой ночью.

Сильвер улыбается. Тут не поспоришь. Стоит ему закрыть глаза, он видит улыбку Лили, он все еще слышит ее запах и ощущает вкус.

— А тебе крепко досталось.

Джек щеголяет жуткой раной под глазом и перевязанными пальцами на руке.

— Им досталось не меньше.

— Как все прошло с той девушкой? — спрашивает Оливер.

— Хорошо.

Он не хочет признаться даже самому себе, что и сам не понимает, было ли это хорошо. Это было нечто, и чем бы оно ни было, это было лучше того ничего, что неизменно сопровождало его последние годы.

Грустный Тодд катит тележку со своим компьютерным оборудованием. Сильвер представляет его квартирку, которая снова будет занята кем-то, предчувствует ощущение обновления, которое скоро наполнит дом Грустного Тодда, и радуется за него.

— Не пройдет и года, он вернется, — заявляет Джек.

— Заткнись, Джек, — говорит Оливер. — Дай ему насладиться моментом.

— Кажется, мы больше не можем звать его Грустным Тоддом, — замечает Сильвер.

Погрузка окончена, и несколько мужчин подходят попрощаться. Сильвер, Джек и Оливер присоединяются, жмут Тодду руку и желают всего наилучшего. Не пропадайте, говорит Тодд. Он не бросает прощальный взгляд на «Версаль», не выдерживает сентиментальную паузу, не вдыхает напоследок запах этих грустных мест. Он просто выходит, заводит фургон и уезжает.

Грустный Тодд покинул здание. Они его больше никогда не увидят. И оглянуться не успеешь, как о нем все позабудут. Вот так жизнь людей и проглатывает. Так вот жизнь людей и засасывает.

Глава 51

Жизнь начинает набирать обороты. Он теряет время. Он все чаще чувствует головокружение и порой оказывается посреди комнаты или разговора, не имея ни малейшего представления о том, как здесь очутился. Он знает, что это связано с кровоснабжением мозга, с маленькими кровяными сгустками, которые попадают в аорту и решетят его мозг, словно крохотные пули, оставляя вмятины, как на стенах домов после обстрела.

Вот он прощается с Лили, а в следующую минуту он уже в холле, наблюдает, как бывший Грустный Тодд отбывает на волю. Потом он в душе, а теперь — обедает с Кейси. Они сидят в «Карлуччи», семейном итальянском кафе в паре кварталов от «Версаля». Он не помнит, чтобы заказывал столик, не помнит, как сюда дошел, но вот они тут, доедают суп. У него минестроне, у нее — картофельный с пореем. Волосы Кейси растрепаны ветром и распущены по плечам, и она кажется ему невыносимо красивой.

— Итак, пап…

— Да?

— Та женщина. Певица.

— Лили.

— Лили.

— Как прошло?

— Трудно сказать.

— Ты с ней еще увидишься?

— Надеюсь.

— Ладно, держи меня в курсе, если произойдет что-то важное.

— Договорились.

Кейси откидывается на стуле и несколько секунд пристально его изучает.

— Ты какой-то грустный.

— Да нет.

— А какой ты тогда?

Он задумывается.

— Ожидающий, — отвечает он.

— Чего?

— Того, что будет дальше.

Кейси задумчиво хлебает суп, явно сомневаясь, говорить или нет.

— Знаешь, — решается она, — бывают такие люди, которые не ждут, что будет дальше. Они решают, что должно быть дальше, а потом идут и делают все, чтобы так оно и произошло.

Сильвер печально улыбается. То, что он не смог передать ей благодаря мудрости, он неплохо сумел передать благодаря своей глупости.

— Ты права, — признает он. — Будь я одним из них, жизнь сложилась бы по-другому.

— Я такая же, как ты.

— Ты не такая, как я.

— Нет, такая. Я жду, когда Вселенная решит все за меня, но суть в том, что у Вселенной есть дела поважнее.

— Когда ты стала такой мудрой?

Она пожимает плечами.

— Разбитая семья. Наберешься поневоле чего ни попадя.

Он вдруг понимает, что с супом что-то не то. Сосредоточенно съедает еще пару ложек. Не сразу, но соображает, в чем дело. Он не чувствует вкуса.

Он зачерпывает из тарелки у Кейси. Съедает стебель чеснока, поданного к супу. Ничего. Он ничего не чувствует.

— Что такое? — встревоженно спрашивает Кейси.

Он качает головой.

— Ничего.

Он умирает. Постепенно, шаг за шагом. Он чувствует, как это происходит внутри него, как мельчайшие частицы начинают отказывать одна за другой.

— Пап?

Теперь она называет его папой, не задумываясь, на автомате. И от этого у него неизменно ком в горле.

— Что, детка?

— Ты ответишь?

— Что?

— На телефон. Он звонит.

Он редко носит с собой мобильный, все равно тот почти всегда молчит. Он достает из кармана телефон. Нет сомнений, он звонит, и на той же высоте, что и звон в ушах, поэтому он его не слышал. Он смотрит на экран и видит незнакомый номер.

— Ты что, не ответишь? — спрашивает Кейси.

— Я не знаю, кто это.

— Так нажми кнопку и узнай.

Сильвер кивает и берет трубку.

— Здравствуйте?

— Ты мне тоже нравишься, — говорит Лили.

А потом он уже в больнице, сидит в маленькой комнатке с Джеком и Оливером. Оливер в кожаном откидном кресле, под капельницей — это последний курс химии.

— До сих пор не верится, что ты все это время ездил сюда без нас, — возмущается Джек.

— Грустный Джек не любит быть не у дел. Любого рода, — говорит Оливер, подмигивая Сильверу.

— Да пошел ты, Раковый Паренек, — отвечает Джек.

Они зовут его Грустным Джеком с тех пор, как отбыл Грустный Тодд, и это выводит его из себя.

— Когда операция? — спрашивает Сильвер.

— На следующей неделе, — отвечает Оливер. — Знаешь, ты бы мог и свою назначить тогда же, и нам бы досталась отличная палата на двоих на верхнем этаже.

Оба выжидательно смотрят на него. Но он пока не готов это обсуждать.

— Дениз сегодня выходит замуж, — произносит он.

— Вот черт! — восклицает Джек.

— Свадьба бывшей жены — всегда испытание, — признает Оливер.

— Даже если это третья бывшая жена?

— Отвали, Грустный Джек.

— Еще раз меня так назовешь, и я подпущу тебе пузырек кислорода в твою капельницу.

— Ты идешь на свадьбу? — спрашивает Оливер.

— Нет.

— Почему?

— Что значит почему? — вмешивается Джек. — Ты что, частенько ходил полюбоваться, как бывшая жена выходит замуж?

— Нет. Но они все ненавидели меня.

— Даже не представляю, с чего бы это.

— Меня не пригласили, — говорит Сильвер.

Они смотрят на него, и по их взгляду он догадывается, что сказал больше, чем хотел.

— Есть множество причин не ходить на свадьбу бывшей жены, — говорит Джек. — Но эта к ним не относится.

Оливер глубокомысленно кивает.

— Грустный Джек прав.

— Грустный Джек сейчас засунет этот химозный пакет тебе в задницу, так что твое дерьмо будет светиться в темноте.

Сильвер смеется. Он чувствует прилив теплоты к этой парочке, бывшей его главной компанией все эти одинокие годы.

У них за спиной раздается легкий шум, кто-то прочищает горло. Они оборачиваются и видят в дверях Тоби.

— Привет, — говорит он. — Надеюсь, не помешал.

Такого лица на Оливере видеть им еще не доводилось. Он раскрывает рот, но не может выдавить ни слова.

А потом Сильвер открывает дверь своей квартиры и обнаруживает отца, стоящего там в своем лучшем костюме.

— Давай, — говорит Рубен. — Одевайся, как положено.

— Ты о чем?

— О свадьбе. Мне нельзя опаздывать.

— Я не пойду на свадьбу, — говорит Сильвер.

— Конечно, пойдешь. По одному из всех событий жизни. Ты обещал.

— Меня не звали, пап.

— Раньше нас это не останавливало.

— Это другое.

— Вовсе нет, — говорит Рубен, прислоняясь к двери. — Она даже рада будет.

— По-моему, у тебя глубоко неверные представления о женской натуре.

— Говорит разведенный мужчина человеку, у которого на носу пятидесятая годовщина свадьбы.

Сильвер улыбается.

— Это лишь означает, что ты понимаешь только одну женщину.

— И это на одну больше, чем у тебя. Так что напяливай свой дурацкий смокинг и поскакали. У меня почасовая оплата.

А потом он стоит перед «Ренни», большим рестораном с закрытым внутренним двориком, который арендовали для торжества, и в окнах он видит фланирующих по залу гостей. На пороге появляется Кейси. На ней красное платье и туфли на каблуках, и она выглядит совсем женщиной, так что, когда до него доходит, что это она, какие-то секунды он поневоле чувствует себя старым.

— Ты пришел! — радостно говорит она. Берет его под руку, чтобы отвести внутрь, но он не двигается с места.

— Не знаю, стоит ли.

Она смотрит ему в глаза, потом целует в щеку.

— Стоит, — говорит она.

Глава 52

Время коктейлей. Рич во фраке и белой бабочке стоит у бара в компании мужчин. Сильвер смотрит, как он перешучивается с друзьями. Наверное, они все тоже врачи, а может, и нет. Может, кто-то из них банкиры или управляющие хедж-фондами или крупными технологическими компаниями. В любом случае все они выглядят чистенькими и отутюженными, каждый волосок на месте, смокинги сидят как влитые. Инстинктивно он поворачивает в противоположную сторону.

— Ты куда? — спрашивает Кейси.

— Не думаю, что он жаждет меня видеть.

Но Рич уже увидел, как раз в ту секунду, и хотя радостное оживление на его лице слегка померкло, он не кажется таким уж недовольным. Он извиняется перед своими партнерами по гольфу — Сильвер понятия не имеет, играют ли они в гольф, но так он их для себя определил — и направляется к Сильверу с Кейси.

— Окей, — говорит Сильвер, — Не дергайся.

— Я не дергаюсь.

— Это я себе.

— Все нормально, пап. Он не станет ничего устраивать на собственной свадьбе.

— Я играю на шестидесяти, а то и семидесяти свадьбах в год. Уж поверь, я всякого навидался.

Кейси берет его за руку.

— Ну, я буду тебя защищать. Главное, постарайся не сморозить какую-нибудь глупость.

— Забыла, с кем разговариваешь?

Кейси смеется, и как раз подходит Рич, все еще со стаканом скотча в руке.

— Привет, солнышко, — говорит он, целуя Кейси. — Выглядишь потрясающе.

— О, спасибо!

Сильвер протягивает руку.

— Мои поздравления, Рич.

Рич выдерживает тревожную паузу, но все-таки пожимает Сильверу руку.

— Как твой нос?

— Нормально. Как рука?

— Отлично.

Рич смотрит на Кейси.

— Думаю, маме там нужна твоя помощь, — говорит он.

Кейси явно в замешательстве.

— Мы к ней заскочим через пару минут.

Рич улыбается.

— Все в порядке, солнышко. Мы с Сильвером ничего не натворим, правда же, Сильвер?

— Тебе видней, — отвечает Сильвер.

Кейси разрывается на части, но все же согласно кивает.

— Хорошо. Но ведите себя прилично оба, окей? Без драм.

— Без драм, — заверяет Рич.

Кейси бросает тревожный взгляд в сторону Сильвера и уходит. Сильвер поворачивается к Ричу.

— Ну, не смею тебя задерживать, возвращайся к своим гостям.

— Ты мой гость, — говорит Рич. — Ты, конечно, явился без приглашения, но это не значит, что я тебя не ждал.

— Если хочешь, я уйду.

— Я хочу. Какой человек в трезвом рассудке не хотел бы? Но Кейси хочет, чтобы ты был тут. Ты, конечно, отец, но и мне она не чужая, и я не хочу ее расстраивать.

— Ты лучше меня, — говорит Сильвер. — Им обеим повезло с тобой.

— Здесь ты чертовски прав, — говорит Рич с неожиданной для себя злостью. Он делает глубокий вдох. — Суть в том, Сильвер, что я могу пережить эту бредовую историю между тобой и Дениз, какой-то нелепый последний взбрык — типа она выходит замуж, ты умираешь… Я догадываюсь, что между вами много чего было до того, как возник я. Мне это не нравится — уж поверь, совершенно не нравится, — но тут я бессилен что-то изменить, и у меня хватает ума это понять.

Сильвер кивает. Рич наклоняется и смотрит ему прямо в глаза.

— И тебе тоже пора поумнеть, хотя я в курсе, что это противоречит твоей жизненной позиции. Пора признать, что чего-то тебе уже не изменить.

— Я знаю.

— Да ну?

— Да. И я знаю, что вроде как поздновато для извинений, но прости за все неприятности, в которые я вас втянул.

Рич пристально смотрит на него, потом делает большой глоток скотча.

— Ты мне нравился, Сильвер. Не знаю почему. А теперь — нет. Но к вопросу о вещах, которые можно и нельзя изменить: ты должен сделать операцию. Я не собираюсь умолять тебя. Но что бы ты там ни потерял, у тебя по-прежнему есть близкие люди.

— Спасибо, Рич, — говорит Сильвер. — И я правда надеюсь, что вы с Дениз будете счастливы. Вы этого заслуживаете.

Рич вглядывается в него, пытаясь уловить намек на сарказм. Не преуспев, кивает и выдавливает что-то вроде улыбки.

— Спасибо.

— И спасибо, что так воспринял мое появление.

— Благодари ксанакс-скотч-коктейль, — отвечает Рич, поднимая стакан по пути к бару. — Сделай мне одолжение.

— Конечно.

— Не испорть мне свадьбу.

Сильвер улыбается.

— Будет сделано.

— Серьезно, старина. Не вздумай.

Церемония проходит во дворике. Гости сидят в расставленных рядами креслах, лицом к хупе, которая держится на четырех белых колоннах, украшенных розами. Сильвер сидит сзади, рядом с матерью, он сильно потеет и чувствует себя слишком на виду.

— Дыши глубже, — говорит ему мать.

Играет «Оркестр Скотта Ки». Сильвер видел музыкантов у бара. Он приветственно кивает Баптисту, который сегодня на бас-гитаре в маленьком ансамбле, что будет сопровождать церемонию. Вначале Баптист, как всегда, посылает ему коротенький рифф. Сильвер благодарит его кивком.

Они играют «Wonderful Tonight» Клэптона, беспроигрышный ход в довольно-таки сопливой подборке. По проходу идет Кейси так спокойно и уверенно, что он едва сдерживает слезы. Она поворачивается к нему и насмешливо улыбается. С ней все будет в порядке, думает Сильвер.

— Дыши, — снова шепчет Элейн.

— Я дышу, — отвечает он чересчур громко, и она тихонько шикает на него.

Он видит, как Рич там, впереди, обнимает и целует Кейси. В нем смешиваются разом и ревность, и благодарность, и стыд.

Из него не вышло ни хорошего мужа, ни отца, и тут появился этот прекрасный человек и разгреб все его косяки. И как раз когда он упивается стыдом и раскаянием, гости поднимаются с мест, и выходит Дениз.

Сильвер смотрит на нее, светящуюся в белом платье, волосы непривычно завиты в локоны, глаза сияют, сияет улыбка. Под макияжем он различает едва заметный след от синяка, оставленного дверью, — кажется, это случилось в прошлой жизни. Она делает шаг вперед, и он чувствует, как горит его лицо. Последний раз он видел ее в этом платье всего несколько дней назад, и тогда она упала в его объятья, и в нем зашевелилась безумная идея вернуть ее, обратив последние семь лет в дурной сон. Теперь, глядя на ее лицо, такое счастливое и целеустремленное, он понимает, что это было абсолютно невозможно. В прощении есть свои плюсы, но оно никогда не вернет того, что вы потеряли.

Когда Дениз идет мимо него, Сильвер отступает в тень, пытаясь на мгновение стать невидимкой, но что-то заставляет ее обернуться. Их глаза встречаются, у него подгибаются колени. Кажется, ее взгляд длится целую вечность, а потом Дениз идет к нему. Вот оно, думает он на безумную долю секунды.

Люди в его ряду пропускают Дениз, шумно двигают стульями, и он слышит шепотки, бегущие в толпе.

Ее бывший муж.

Не знаю, его не приглашали.

«Поникшие маргаритки». Барабанщик.

Сильвер.

И вот она уже перед ним, и даже сейчас, здесь, все понимая, он надеется, что она предложит ему сбежать отсюда вместе.

Она улыбается и кладет руки ему на плечи.

— Сильвер, — произносит она.

— Ты выглядишь восхитительно, — говорит он ей.

Она еще больше расплывается в улыбке, хотя в глазах показались слезы. Она обнимает его, и его пальцы касаются ее кожи, спины. В последний раз.

— Ты нужен нам живым, — шепчет она, но он чувствует, как все в нем умирает.

А потом она возвращается в проход, хотя он не помнит, как отпустил ее. Потом его отец поет благословение, они обмениваются кольцами, Рич наступает на стакан и целует невесту, и дворик взрывается аплодисментами и криками. Дениз вышла замуж. И хотя по сути ничего не изменилось, в это мгновение он чувствует, что снова и навсегда потерял ее.

Прием в самом разгаре, и все семейство слилось на танцполе в дикой и радостной хоре.[14] Сильвер со своего места наблюдает, как они скачут в тесном кружке, держась за руки и смеясь. Дениз, Рич, Кейси, две сестры Рича — долговязые женщины, которых в лучшем случае можно назвать интересными, — родители Рича, на удивление маленькие при таком-то внушительном отпрыске, отец Дениз, чье лицо не тронули морщины из-за пожизненной привычки не улыбаться, Рубен и Элейн, которых как будто вовсе не смущает тот факт, что они только что выдали замуж свою бывшую невестку. Рубен запрокинул голову, глаза у него закрыты, а на губах пляшет почти восторженная улыбка, и он несется в хороводе, держа Элейн с одной стороны и Кейси — с другой.

Кейси быстро выскальзывает из круга и подбегает к Сильверу, хватая его за руки.

— Пойдем, пап!

Она назвала его папой.

— Этот я, пожалуй, пережду, — говорит он, а она уже тянет его сквозь толпу хлопающих зрителей в самый центр площадки, прямиком к хороводу. Дениз разрывает цепь, чтобы впустить его, и в результате он оказывается с Дениз по одну руку и Кейси — по другую, а хоровод все набирает скорость. «Села, поела, опять пошла» на полную катушку, думает Сильвер. Дениз радостно улыбается ему и сжимает его руку Он счастлив за нее, хотя ее радость выбивает у него почву из-под ног.

Круг за кругом, темп нарастает, поспевая за музыкой, но для него вдруг все начинает замедляться. Он понимает, что рядом — Кейси и ее пальцы у него в руке, она смеется, пытаясь управиться со слишком длинным платьем, не отставая от хоровода. Он помнит, как она ребенком визжала от удовольствия, когда он кружил ее по комнате, держа за руки. И вот они повзрослевшие, побитые жизнью, но все еще кружатся.

Он видит ансамбль, играющий странную помесь традиционной еврейской плясовой и джаза, видит Баптиста, чей звездный час, как и у него, остался далеко позади. Он гадает, напоминает ли жизнь Баптиста после распада группы его собственную. Они никогда толком об этом не говорили. Он видит Дану, стоящую рядом со вторым, не знакомым ему бэк-вокалистом, и вспоминает ее пальчики на ногах в ту последнюю грустную ночь без секса, которую они провели вместе.

Он видит отца и мать, смотрящих на него, видит в их глазах любовь и тревогу. Он хотел бы сказать, как он им благодарен, что все это совсем не их вина. Он должен им это сказать, когда закончится танец. Что они все делали верно, а он все же стал ошибкой. Но если он все делал не так, то вот у Кейси все точно будет в порядке.

Он видит капли пота на лбу Рича, у самых корней начинающих редеть волос. Через несколько лет он облысеет, но это его только украсит, сделает более степенным. Сильвер всегда испытывал сдержанное презрение к людям вроде Рича, прямодушным, серьезным, незатейливым. Довольным жизнью. А теперь отдал бы все на свете, чтобы быть таким же, чтобы всю жизнь быть таким же. А вместо этого он был ослеплен случайной мимолетной славой, а потом она прошла, но мушки перед глазами так и остались.

Все это Сильвер видит в одно мгновение, танцуя в хороводе, ноги отбивают ритм, пот стекает по лицу. А потом он выпускает руки Кейси и Де-низ и оказывается в центре, кружится против часовой стрелки, словно внутреннее колесо внутри их колеса, потея, смеясь и плача. Он чувствует любовь, разлитую вокруг, чувствует, как люди, бывшие в его жизни, проплывают мимо в каком-то тумане, чувствует, как тяжелой волной накатывают печаль и сожаления. Он кружится. Быстрее, еще быстрее, его ноги попадают в полтакта, четверть такта, одну восьмую, руки поднимаются в стороны, потом выше, вытягиваются вверх. Он смутно слышит прихлопывания, ободряющие выкрики и свист и все кружится с закрытыми глазами, и свет лазерными вспышками загорается за сомкнутыми веками. Он помнит, как в старших классах ходил в планетарий смотреть на лазерные шоу, поставленные под рок-музыку. Pink Floyd, Led Zeppelin. Выкурив косяк и балдея под взрывы огней под куполом. Еще была девушка. Он держал ее за руку Он не помнит, кто она, но осталось смутное ощущение ее улыбки, ее чистых белых зубов, запаха ее шампуня, когда они сидели, склонившись друг к дружке головами, эрекции, которую, пока не подействовала марихуана, он искусно скрывал под рубашкой.

Сильвер кружится и видит свою жизнь во всей ее полноте, разложенную перед ним, — всю радость, и боль, и злобу, и похоть, и любовь, и песни, и секс, и тоску. Все случаи, когда ему следовало повернуть направо, но он шел налево, все места, где ему надо было остановиться, а он двигался дальше, и то, как он за это поплатился. У него вырывается рыдание, и он открывает глаза. И видит потолок, высокий, с фреской, которая тоже вращается, вызывая головокружение. А потом он видит это: сбоку от основания люстры недоделка, неровность шпаклевки, завихрение, напоминающее ему потолок в его детской. И за секунду до того, как все пропадает, Сильвер вспоминает о Боге и неожиданно для себя произносит кратчайшую, но очень искреннюю молитву. Потом закрывает глаза и отдается беспрерывному звону в ушах, нарастающему до невыносимых децибелов, покуда все не погружается в окончательную тьму.

Глава 53

Он открывает глаза в гостиничной кровати. В комнате темно, сквозь окно пробивается свет занимающегося утра. Он трет глаза, чувствуя приближение пульсирующей дрожи похмелья. Ему снились безумные сны, яркие и живые, и только сейчас они начали испаряться. Он поворачивается на бок взглянуть на женщину, спящую рядом. Дениз. Свадьба. Теперь вспомнил. Он улыбается.

Она пошевелилась, рука выныривает из-под одеяла и блуждает, пока не находит его грудь, на ней и остается. Он наслаждается ее теплом, заново прокручивая в голове прошедшую ночь. Свадьба его кузена Брюса. Она — немного грустная подружка невесты. Они танцевали и смеялись, потом приехали сюда и занялись сексом, который вышел куда лучше, чем ожидалось. А теперь она спит рядом, и он может хорошенько рассмотреть ее лицо. Она красивее, чем ему помнилось, что редкость в подобных ситуациях. В ней было что-то, какое-то теплое остроумие, которое его привлекло. Он нежно проводит пальцами по ее спине. Ему нравится это ощущение, ее кожа горячая и невероятно гладкая. Он проводит снова. Она издает звук сродни мурлыканью и подкатывается поближе, свернувшись у него под боком.

— Сильвер, — шепчет она.

— Да.

— Согрей меня.

Что-то в том, как она это говорит, глубоко трогает его. Он обнимает ее, ее спина прижимается к его груди, и он касается губами ее плеча. И вслушиваясь в ее тихое учащенное дыхание, он решает, что отныне именно этим он и займется.

Глава 54

Он снова открывает глаза на кушетке в задней комнате ресторана, и Рич щупает ему пульс.

— Я в порядке, — говорит он.

Рич встряхивает головой, стараясь унять злость. Или раздражение. Рич не бывает злым. По крайней мере, откровенно злым.

— Говори, что хочешь, но ты не в порядке.

В доказательство его неправоты или чтобы доказать себе, что все еще в силах, Сильвер садится. Накатывает головокружение, и он чуть не падает, но пытается удержаться.

— Где Дениз?

— Она там, на своей свадьбе, знаешь ли.

— Прости, — говорит Сильвер, — я не хотел, чтобы так вышло.

Это можно отнести не только к настоящему моменту, но и ко всей его сознательной жизни.

Рич сверлит его тяжелым взглядом, потом вздыхает, лицо смягчается.

— Я знаю, что не хотел.

— Иди обратно. Пропустишь собственную свадьбу. Со мной все будет нормально.

— Кейси пошла за водой. Заполню пока паузу.

Они сидят молча. Кабинет маленький, затхлый, пахнет псиной, везде, где можно, навалены кипы бумаг. Сильвер не представляет, как здесь можно всерьез работать, хотя что он знает об офисах, в конце концов. Или о работе.

— Эй, поздравляю, — говорит Сильвер.

Рич хитро улыбается.

— Спасибо.

— Я думал, что умер.

— Ты был не так уж далек от этого.

Сильвер мрачно усмехается. Его время вышло, он это чувствует.

— У тебя на свадьбе полно врачей. Почему со мной здесь ты? Ты должен быть там, радоваться жизни.

Рич смотрит на него со странным выражением.

— Потому что ты — семья, — отвечает он. — Ты — гигантская заноза в заднице, но ты — семья.

Сильвер кивает. Ему по-прежнему хочется врезать Ричу, но, может, желание огреть человека, которого любит твоя бывшая жена, никогда и не пропадет. Но помимо этого он чувствует простое и искреннее великодушие в словах Рича. Его включили в семью, хотя он утратил всякое право претендовать на нее. Он не приемлет жалости к себе и пойдет на что угодно, только бы избежать даже намека на нее. Но от Рича у него остается ощущение, что, несмотря на его постоянные проколы, Рич не прочь стать его другом.

Дверь кабинета распахивается, и заходит Кейси со стаканом воды.

— Хей, — обращается она к Ричу. — Как наш пациент?

— Дышит, — говорит Рич, чмокая ее в щеку. — Чем занята мама?

— Циркулирует.

Рич с Кейси обмениваются понимающими улыбками. Сильвер видит, что у них есть свои особые словечки, и где-то в животе чувствует привычный укол острой боли утраты.

— Пойду гляну, как она там, — говорит Рич. Затем поворачивается к Сильверу — Завтра мы уезжаем на острова Терке и Каикос.[15] Но я с радостью отложу путешествие на день-два, если ты согласишься, чтобы я тебя завтра прооперировал.

— Это очень мило с твоей стороны, Рич.

— Мне надо знать сегодня.

— Я понял. Спасибо.

Рич кивает и выходит из кабинета.

Кейси присаживается к Сильверу.

— Он отличный парень, — говорит Сильвер.

— Да. Как ты себя чувствуешь?

— Довольно-таки неловко.

— Да уж, ты там будь здоров отчебучил, — она пожимает плечами. — Тебя вырежут из видео.

— А я-то старался быть понезаметнее.

Она улыбается и протягивает ему стакан.

— Что же бывает, когда ты хочешь привлечь к себе внимание?

Сильвер усмехается и делает жадный глоток воды, и тут же выплевывает обратно, заходясь кашлем.

— Елки! Какого черта?

— Водка рулит.

Тяжело дыша, он откашливается, водка жжет ему горло.

— Господи Боже, Кейси. Да я без сознания был пять минут назад.

— Знаю. Подумала, тебе не помешает что-нибудь покрепче.

Он смотрит на нее сквозь пелену выступивших от шока слез.

— Это почему вдруг?

— Потому что пришло время принять решение.

— Мне или тебе?

Она бросает на него серьезный взгляд, и он видит, какой потрясающей женщиной она станет.

— Нам обоим.

Он берет ее руку и привлекает Кейси к себе.

— Я скучал по тебе, — говорит он.

— Когда?

— Всегда.

Он чувствует, что она дрожит, и когда откидывается взглянуть на нее, обнаруживает, что она плачет.

Стать хорошим человеком.

Стать хорошим отцом.

Влюбиться.

Он вдруг понимает, что все это об одном и том же, все взаимосвязано, все — об этой прекрасной молодой девушке. Он даже не заслуживает того, что она сидит здесь, рядом с ним, и крупные слезы оставляют легкие следы на гладкой ткани ее платья.

— Ты знаешь, что твоя мать была подружкой невесты, когда я повстречал ее?

Она смотрит на него с любопытством.

— Нет. Странно донимать разведенных родителей вопросами о том, как они встретились.

— Ну, если тебе интересно.

Она кладет голову ему на плечо.

— Да, пожалуйста, — говорит она таким нежным и тонким голосом, словно ей опять семь.

И он рассказывает ей. И когда заканчивает рассказ, они принимают решение.

Глава 55

Сильвер сидит за своей установкой. Пора дать ей поразмяться. Как и всегда, когда намеревается попотеть, он закрепил два бас-барабана. Он играет в обычном темпе, самозабвенно выбивая ритмически свободный рисунок, то и дело меняя ломаный такт, упиваясь мощными ударами палочек о кожу барабанов. Руки парят, левая стучит и скользит по малому барабану, правая выбивает отдельный ритм на тарелках. Он бездумно тасует ритмы, взяв три такта форы, чтобы, придя к кульминации, уже расслышать их собственную мелодическую тему. Он соскакивает с ритма, держа его в голове, пока отдается замедленной тягучей дорожке, а потом снова плавно ныряет в него.

Он может играть так часами, без музыки, без слушателей, только он и ритм, не отставая и не сбиваясь. Звон в ушах нарастает вслед грому тарелок, но здесь и только здесь он может его заглушить.

Он играет до полного исступления, покуда не достигает точки, где все прочие звуки отступают, и он целиком отдается во власть ритма. Здесь, в этой волшебной точке, он всегда обретал покой. И теперь он играет с яростной отдачей, ощущая каждый взмах, каждый удар, пытаясь вобрать их в себя навсегда. Потому что одно он знает наверняка — возможно, это последний раз, когда он сидит за своей установкой.

Он уже потихоньку сводит себя с ума подобными мыслями. Сейчас около пяти вечера, и он кругами бродит по квартире, точно так, как последние семь лет жизни. Но завтра вечером он вполне может умереть. И не пройдет и недели, как квартиру перекрасят и в нее въедет очередной жалкий неудачник, который, засыпая под гул автострады, будет убеждать себя, что это ненадолго, просто временные трудности. В «Версале» не так часто сменяются жильцы, но когда это происходит, это происходит быстро и незаметно. На мгновение он воображает Джека и Оливера, сидящих у бассейна: Джек пялится на студенток, Оливер похрапывает в шезлонге, а лежак Сильвера немым напоминанием стоит между ними пустым.

На закате он отправляется пройтись. В воздухе ощущается легкий холодок, едва уловимый, но он чувствует, что лето доживает последние деньки и скоро на смену придет зябкая осень. Он приветствует кивками всех прохожих, в приливе сентиментальности улыбаясь всем, кто улыбнулся ему. Хотелось бы, чтобы его помнили, размышляет он, и тут же пугается, что не будут. Теперь, когда он надумал жить, ему до одури страшно умереть. Он болезненно ощущает каждый удар сердца, гадая, не на этом ли конкретно разорвется его аорта, залив кровью все внутри и обесточив сердце. Он соображает, что сегодня забыл побриться. Интересно, бреют ли людей после смерти? Ему не хочется думать, что он будет лежать в гробу со щетиной на лице.

Он сворачивает на улицу, за которой начинается деловой район. Ее окаймляют ряды семейных особняков. Лили сидит на крыльце своего дома рядом с дряхлым на вид псом и ждет его. Она улыбается, завидев его, не широкой сияющей улыбкой, которой, он надеется, она когда-нибудь его одарит, но все же это теплая улыбка, и он рад ей.

— Привет, — говорит Лили, спускаясь с крыльца.

Он прикидывает, предусмотрен ли поцелуй в их нынешней фазе отношений, но потом, после секундного колебания, вспоминает, что завтра может быть на том свете, и целует ее в губы, нежно и решительно. И, чувствуя, как ее губы раскрываются, понимает, что поступил правильно, и поцелуй продолжается, покуда не приходит нужда глотнуть кислорода.

Она вопросительно смотрит на него.

— Ну, что новенького, интересненького?

— Я не хочу умереть.

— Отлично. Потому что способность дышать мне определенно важна в мужчине.

— Да, только я все равно не могу остаться. Просто хотел сказать тебе, что собираюсь сделать операцию. И что думал о тебе.

Она кивает, потом берет его руку в свои.

— Я знаю, конечно, мы только встретились, но — у тебя есть родители?

Он был прав на ее счет. Приятно оказываться правым в таких вещах.

— Да, — говорит он. — У меня есть родители.

— Окей, просто, если что, имей в виду, что я тут рядом.

— Спасибо. Но думаю, мне нужно самому с этим расквитаться. Просто хотел сказать, что это единственная причина, почему я не буду звонить несколько дней. Но если ты не против, я бы правда хотел позвонить, когда оклемаюсь.

Она снова одаривает его теплой улыбкой.

— Я не против.

— Хорошо.

Он еще раз целует ее и, когда она нежно проводит пальцами по его щеке, он словно рождается заново. Отступив на шаг, он нелепо целует ей руку на прощание. Она смеется.

— Нет, ты точно не силен по этой части!

— Возможно. А может, в этом и есть моя сила.

— Что ж, чем бы это ни было, оно работает.

Он усмехается и еще раз, напоследок смотрит на нее. Он так мало о ней знает, и вся эта история может угаснуть, не начавшись, или разгореться со всей мощью, или же он умрет завтра и никогда не узнает, как все повернулось. Но вот здесь, в этот самый момент, он чувствует, что влюбляется в нее, и это чувство само по себе — удивительное, редкое чудо.

— Эй, — окликает она его. — С тобой все будет в порядке?

Он оборачивается и улыбается.

— Таков мой план, — говорит он.

Глава 56

Чтобы подправить Сильверу сердце, нужно для начала выбрить ему пах. Такого он не ожидал. Он лежит на кушетке, и медсестра-азиатка бреет его, сначала электрической машинкой, потом одноразовой бритвой. Весь процесс ему кажется некоторым насилием. На ней медицинская маска, что как будто излишняя мера, но он не против. Ему совсем не хочется знать, как она выглядит.

Он откидывается на подушку и считает удары сердца. Вчера он был свидетелем того, как его жена выходит замуж за другого мужчину. Сегодня жених через свежевыбритый пах проведет к поврежденной аорте артроскопический зонд и в нужном месте поставит стент. Если сделать все верно, он выживет. Если нет — Сильвер, скорее всего, не переживет операцию. Прошлой ночью он как дурак полез в интернет и обнаружил, что смертность при таких операциях составляет тридцать процентов. То есть вероятность велика.

С этого момента Сильвер патологически уверен, что сегодня ему суждено умереть. Его все время трясет, хотя, может, это потому, что он лежит с обнаженным пахом в холодной стерильной палате, его член, прикрытый одноразовой подушкой, свесился набок, как какой-то рудиментарный отросток. Ему любопытно, это все — наказание? Он смотрит в потолок, но там никаких признаков Бога. И все же, может, небольшая молитва, что-то простое и искреннее, просто чтобы дать Ему понять, что он хотел бы еще постараться.

Кейси сидит в машине, на парковке. Коленки у нее трясутся. Она смотрит на часы. Сейчас как раз должны быть последние приготовления. Вчера вечером она зашла к Сильверу в комнату и обнаружила его лежащим на боку. Его заметно колотило.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Прости, — ответил он.

Она прилегла рядом и обняла, стараясь успокоить.

— Все в порядке, пап, — говорила она. — Все будет хорошо.

Она обрадовалась, что ему страшно, это давало надежду, но все же видеть его в таком состоянии было непросто.

Она делает глубокий вдох и смотрит в окно. Небо затянуто тучами, и по лобовому стеклу уже ползут капли. Когда все начнется, польет как из ведра. Она закрывает глаза и дает волю слезам.

Заходит Рич, уже одетый для операции, и проверяет работу медсестры.

— Мне выбрили яйца, — сообщает ему Сильвер.

— Тебе выбрили пах, — говорит Рич, изучая карту Сильвера. — Всегда пожалуйста. Ты готов?

— Нет.

Ну а я — да, и если один из нас должен быть готов, пожалуй, лучше, если это буду я.

Сильвер улыбается.

— Звучит убедительно.

— Иначе дела не шли бы в гору.

Рич кладет карту и улыбается.

— Анестезиолог будет через пару минут, — он похлопывает Сильвера по плечу.

— Эй, Рич, — говорит Сильвер.

— Да?

— Я не хочу умирать.

Рич кивает и тепло улыбается.

— Рад это слышать.

Кейси впивается в руль и наблюдает за пролетающей мимо стаей гусей. Она вытирает потные ладони о сиденье и выключает мотор. Пора. Вылезает из машины и чувствует, как покрывается испариной. Где-то вдалеке слышны глухие раскаты грома, и это ее успокаивает. Солнце сегодня было бы невыносимо. Она запирает машину, идет через парковку и вдруг останавливается как вкопанная, увидев у входа Дениз.

— Привет, — говорит Дениз.

— Я думала, ты будешь в больнице.

Дениз смотрит на нее с такой нежностью, что Кейси вот-вот растает прямо здесь, на тротуаре.

— Сильвер попросил побыть здесь за него.

Кейси на секунду задумывается.

— С ним ведь все будет в порядке, да?

— Думаю, да, — Дениз обнимает Кейси и легонько целует ее. — Ты готова?

Кейси кладет голову на плечо Дениз и делает глубокий вдох. Потом берет мать за руку, и они заходят внутрь.

Анестезиолог — худой, тихий мужчина с проседью, и Сильвера это успокаивает. Он расставляет свои снадобья, тихонько мурлыча что-то себе под нос.

Джек и Оливер заходят пожелать ему удачи напоследок. Оливер разговаривает вполголоса, а Джек нервно кружит по палате, трогая все подряд.

— Постой спокойно, — говорит Оливер, — от тебя всем нервозно.

— Прошу прощения. В больницах мне не по себе, — отвечает Джек. — Ты правда справишься сам?

— Все нормально, — говорит Сильвер. — Мне, в сущности, ничего не нужно делать. Меня разбудят, когда все будет позади.

— Только не умирай, — просит Джек.

Оливер устремляет на него недоуменный взгляд.

— Отличный совет, Джек. Шел бы ты на улицу.

Джек кивает и идет к выходу, потом возвращается и склоняется над Сильвером, быстро целуя его в лоб.

— Ну теперь я знаю, что умру, — усмехаясь, говорит Сильвер.

— Пошел ты.

— Увидимся на том свете.

— Окей.

Джек с минуту неотрывно глядит на него, потом резко разворачивается и выходит из палаты. На лице Оливера извиняющаяся улыбка.

— Просто он очень беспокоится за тебя.

— Я знаю.

— Я тебя целовать не стану.

— Спасибо большое.

Оливер похлопывает его по ноге.

— Мы будем ждать тебя внизу.

Тут Сильвер не выдерживает и отворачивается, чтобы не видеть, как Оливер выходит из палаты.

А потом его везут на каталке по коридору, по бокам идут отец и мать, точно так, как вели его по проходу в день свадьбы. Элейн улыбается ему, и он видит усталое напряжение в ее глазах. Рубен еле заметно шепчет молитву, и даже не слыша его, Сильвер знает, что это псалом 121, любимая молитва отца.

Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя.

Сильвер чувствует движение колес под собой, легкие толчки на линолеумных стыках.

Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю.

Они доезжают до конца коридора. Родителям дальше нельзя. Элейн, еле сдерживая слезы, наклоняется поцеловать его.

— Будь паинькой, — говорит она.

Он улыбается.

— Всегда.

Отец дочитывает псалом и целует его в щеку. Сильвер чувствует, как подступают слезы.

— Прости, — говорит он. — За все, за все.

— С тобой все будет хорошо.

— Он здесь? — спрашивает Сильвер. Отец вопросительно смотрит на него.

— Кто?

— Бог.

Рубен улыбается.

— Где-то поблизости.

Сестры провозят Сильвера через хлопающие двери, и, хотя он не может обернуться, он все равно видит, как родители, встав рядом, провожают его взглядом.

В операционной, перед тем как на него надевают маску, Сильвер успевает оглядеть холодную стерильную комнату Для некоторых это последняя комната, которую они увидят в жизни. Могли бы сделать ее и посимпатичнее, думает он. Чуть более приветливой и теплой.

Потом он уже в маске, и над ним склоняется Рич.

— Все хорошо, Сильвер?

Он кивает, говорить уже не получается.

Рич похлопывает его по груди.

— Вот и славно. Скоро увидимся.

Тут же появляется анестезиолог, он возится с какой-то кнопкой у головы Сильвера.

— Дышите глубоко, — говорит он, и комната начинает бликовать и меркнуть, а потом проваливается в полную плотную темноту.

А потом он стоит перед маленьким домиком, где они жили с Кейси и Дениз. Он смотрит под ноги — он босиком на лужайке, ее недавно полили, и пальцам свежо и мокро. Мимо пролетает пара птиц, а в вышине — самолет, так высоко, что и не слышно, и оставляет белую полосу, перечеркивающую небо.

Он слышит смех и видит Кейси — ей шесть, — выбегающую из-за дома.

— Вот ты где! — кричит она, голос дрожит от возбуждения. — Я тебя нашла.

— Точно, нашла, — улыбаясь, признает он.

— Теперь твоя очередь, — говорит она. — Пошли.

— Куда?

Она смотрит на него в легком нетерпении, словно не понимая, зачем он дразнится.

— На качели.

На ней красная футболка, белые шорты, на ногах, худых, белых, гладких — белые вьетнамки. Ей всегда нравились вьетнамки, нравилось, как они шлепают при ходьбе. Теперь он это вспомнил. Он вспомнил все.

На самом деле его здесь нет. Он это знает. И все же он здесь. Он видит капли воды на травинках, видит бурое пятно на белой стене дома, слышит, как дети катаются на велосипедах, окликая друг дружку. Издали доносится треньканье фургончика с мороженым, который кругами ездит по улицам.

— Папа?

Она называет его папой. Ну, разумеется. Он же и есть папа.

— Что, детка?

— Ну давай же!

Она идет обратно, ведя его мимо розовых кустов, в сад за домом. Он залит мягким золотым светом закатного солнца. Сильвер гадает: он умер, и она здесь затем, чтобы проводить его в тот мир или чтобы просто отвести обратно? Как бы ни было, он точно знает, что теперь ничто никогда не помешает ему идти вслед за ней.

Он догоняет ее и берет за руку, блаженно ощущая, как ее пальцы бессознательно обвивают его ладонь. Она поднимает на него глаза и улыбается. Он улыбается в ответ.

— Идем, — говорит он.**

~

Jonathan Tropper

One Last Thing Before I Go

Перевод с английского Майи Глезеровой

© Jonathan Tropper, 2012

Примечания

1

«Лига плюща» — ассоциация восьми частных университетов Северо-Востока США. Они традиционно входят в списки лучших учебных заведений мира.

2

J. C. Penney — сеть универмагов среднего звена.

3

Песня из кинофильма «Время свинга» (1936) с участием Фреда Астера и Джинджер Роджерс.

4

«Пляж» — американское реалити-шоу о каникулах четырех молодых людей и их подружек, шедшее на канале МТУ с 2009 по 2012 год.

5

Бар-мицва (для мальчиков — 13 лет) и бат-мицва (для девочек — 12 лет) — в еврейской традиции достижение возраста религиозного совершеннолетия, когда ребенок становится обязан соблюдать заповеди Торы. Отмечается это событие особыми торжествами.

6

Человек, совершающий обряд обрезания.

7

Промах (фр.).

8

Мимолетная слепота (лат.).

9

Кольцо в форме рук, которые держат сердце, увенчанное короной. В Ирландии его было принято дарить в знак дружбы или в качестве обручального.

10

Синдром дефицита внимания с гиперактивностью.

11

Американская сеть мебельных магазинов.

12

Мэджик Джонсон и Ларри Берд — знаменитые американские баскетболисты, чье соперничество в 1980-х гг. стало легендой.

13

Фраза героя Хамфри Богарта Рика из фильма «Касабланка» (1942): «Из всех баров во всех городах мира она заходит именно в мой».

14

Традиционный еврейский танец.

15

Британские острова в Карибском море.

Content

Джонатан Троппер
На прощанье я скажу

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Книга вторая

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

~

Примечания