Александр Бузгалин, Андрей Колганов

Мы пойдем другим путем!

От «капитализма Юрского периода» к России будущего

Предисловие

Эта работа рождалась на протяжении более чем десяти лет и первоначально представляла собой всего лишь сборник статей на экономико-политические темы, опубликованных в печати (как правило, очень небольшими тиражами) и/или в Интернете. Но просмотр рукописи нашими друзьями показал, что более уместным будет не простое хронологическое расположение текстов, а формирование смысловых блоков, ставящих важнейшие вопросы жизни нашей страны и мира и предлагающих авторские ответы на них. Кроме того, большинство текстов было подвергнуто некоторой авторской редакции. В результате книга получила тот вид, который она имеет сейчас, став достаточно целостным и системным отражением наших концепций, гипотез и идей.

Собрав все наши материалы, мы поняли, что они позволяют выделить два смысловых блока — блок, посвященный нашей «непредсказуемой истории», и блок, в котором дается анализ настоящего и предлагаются сценарии будущего. Первый стал основой для книги «10 мифов о СССР». На основе второго сформирована эта книга. В ней две примерно равные части. Первая посвящена дисконтентам настоящего: противоречиям неолиберальной глобализации, трансформирующейся в протоимперию, конфликтам и проблемам российского «капитализма юрского периода», положению нашей Родины в условиях все более обостряющихся противоречий глобального мира. И здесь авторы показывают, что содержательно-теоретический анализ, акцентирующий прежде всего социально-экономическую и социополитическую подоплеку происходящих событий, проблемы расстановки общественных сил, их интересов и действий — именно такой подход позволяет понять так называемые «геополитические» проблемы современности. На этой основе мы базируем исследование возможных альтернатив неолиберальной модели современного мира. Такие альтернативы есть и в практике, и в теории. Их описание, анализ, обобщение стали предметом заключительного раздела этой части. И этот анализ, как и многие другие поднимаемые в книге вопросы, опирается не только на теоретические исследования авторов, но и на наш практический опыт участия в социально-политической борьбе в России и в мире.

Вторая часть работы — излюбленный жанр российских интеллигентов — поиск ответов на вопрос «что делать?». Мы, однако, здесь не только размышляем на традиционные для левых интеллектуалов темы социализма XXI века, но и предлагаем оригинальную модель вхождения нашей Родины в глобальный мир знаний, своего рода Новую Касталию — проект, построенный на диалоге со знаменитой «Игрой в бисер» Германа Гессе, с одной стороны, на основе обобщения нашего более чем 15-летнего поиска стратегии опережающего развития российской экономики — с другой.

* * *

Большая часть текстов книги была написана до того, как разразился мировой экономический кризис, частью которого стал кризис и на нашей Родине. Для нас, впрочем, он не был неожиданностью: об угрозе мирового кризиса и экономических трудностях, ожидающих Россию в 200–2010 годах, мы писали еще 5 лет назад (этот текст, посвященный критике прогнозов журнала «Эксперт», мы воспроизводим в этой книге). Именно те противоречия, о которых мы писали накануне кризиса, этот кризис и вызвали. Желаемые же сценарии будущего, разработанные до кризиса, наверняка окажутся еще более перспективны для посткризисного развития (что, однако, не означает автоматически большей вероятности их реализации). В силу этого книга, хотя она и сформирована на основе текстов, написанных в течение 2000-х годов, остается в полной мере актуальной.

Часть 1

Настоящее

Постсоветская реальность оказалась далеко не тем рыночно-демократическим раем, о котором трубили либеральные реформаторы и авторы программ типа «500 дней». Ныне потери нашей страны на пути к капитализму общеизвестны.

Но и массового взрыва возмущения антинародными (в точном смысле этого слова) реформами не состоялось.

Наша страна вползла в стабилизацию крайне специфической общественной системы, которую для краткости можно обозначить как «капитализм юрского периода» — систему, противоречиво соединяющую в себе феодально-бюрократический произвол, полукриминальный рынок и полуцивилизованные финансовые и сырьевые корпорации. Последние, как динозавры юрского периода, все более подминают под себя всех остальных обитателей этого «парка». В 2008 году эта система, как и весь мир, оказалась в кризисе. Что же ждет ее в будущем?

Ключ к ответу на этот вопрос лежит в анатомии этой системы.

И этот ключ мы будем искать при помощи как относительно строгих, написанных для студентов-экономистов текстов, так и обращаясь к нашим предыдущим публицистически заостренным журнальным и газетным публикациям.

КАПИТАЛИЗМ ЮРСКОГО ПЕРИОДА: ЭКОНОМИКА

В попытках построить рынок[1]

На смену бюрократическому планированию пришли мутации тоталитарного рынка

Разрушение преимущественно планово-бюрократической системы отношений координации (бюрократической планомерности) привело к возникновению сложного комплекса способов координации (распределения или аллокации ресурсов и поддержания пропорциональности).

Во-первых, мощная инерция прошлого обусловливает сохранение некоторых элементов бюрократической планомерности (в соединении с элементами рынка, несколько трансформирующими эту форму частичной планомерности). В результате получается своеобразный переходный вариант свойственного капитализму государственного регулирования, где неоднородные элементы, составляющие переходные отношения, вдобавок еще и деформированы.

Как мы уже отмечали, тенденции ведомственности и местничества породили мощный сепаратизм, приведший к образованию полицентричной системы локального бюрократического регулирования; бюрократический характер последнего превратился в самодовлеющий, приведя к почти полному отрыву управляющих подсистем (разнородных и борющихся друг с другом бюрократических группировок) от интересов выживания экономической системы в целом; блат и плановые сделки развились во всестороннюю коррупцию, широко использующую механизмы прямого и косвенного насилия.

Во-вторых, в этих условиях не могут не развиться до-рыночные формы координации (к их характеристике мы еще вернемся).

В-третьих, рынок возникает как система, первоначально в основном подчиненная этим нерыночным или не вполне рыночным (наподобие феодального рынка) формам, и потому сам живет в деформированном виде (когда отношения с государством и криминальными структурами для производителя важнее, чем конъюнктура).

Как мы уже отмечали, в трансформационных экономиках в силу инверсии социально-экономического времени возникают преимущественно деформации разных типов рыночных отношений: от примитивных, полуфеодальных до самых современных. При этом доминируют неразвитые, деформированные формы позднего рынка, для которого характерны мощные монополии, государственное регулирование, интенсивное воздействие глобальной гегемонии капитала и т. п.

Именно в силу этой одной из важнейших закономерностей в области координации (аллокации ресурсов) в трансформационной экономике является необычно большое значение механизмов корпоративно-монополистического регулирования (также деформированных по сравнению с их классическим проявлением в странах развитого капитализма). Эта роль более значительна в трансформационной экономике, движущейся в рамках кризисных моделей трансформации, например, в России, как по сравнению с экономикой «реального социализма», где доминировало бюрократическое планирование, так и по сравнению с поздним капитализмом, где все же доминирует рынок. Именно монополизм, опирающийся на силу корпоративно-бюрократических группировок, господствует в России и странах СНГ, а не абстрактно-мифическая «экономическая свобода», якобы приходящая на смену бюрократическому планированию.

Свобода товаровладельца в трансформационных обществах достаточно иллюзорна. Его поведение здесь детерминируется номенклатурными корпорациями не меньше, чем в прошлом — бюрократическим планом, хотя, конечно, и в прошлом, и ныне эта детерминация существенно варьируется (например, ранее это была разница между «слабым» планом в Венгрии с конца 60-х годов и «сильным» в СССР 50-х годов; сейчас — между «слабой» властью монополий в розничной торговле в Польше и «сильной» — в «городах-заводах» типа Магнитогорска или Череповца в России).

В экономической теории этот механизм в принципе хорошо знаком под именем «неполной (монополистической) планомерности» (понятие, введенное в оборот школой политэкономии МГУ), выступающей в качестве социально-экономической основы действия очерченного Я. Корнай механизма «вегетативного контроля».

Еще на заре реформ авторы подчеркнули роль этих механизмов, показав, что они качественно отличны как от народно-хозяйственного планирования и регулирования, так и от рыночного саморегулирования. Напомним, что в данном случае отдельные институты экономических систем в силу определенных причин (высокий уровень концентрации производства и/или капитала, корпоративная власть и т. п.) получают способность сознательно (но в локальных, ограниченных масштабах) воздействовать на параметры производства поставщиков и потребителей (объем, качество, структура), рынка (цены на продукцию контрагентов, расширение продаж за счет маркетинга), социальной жизни и т. п.

Этот механизм отличен от народно-хозяйственного планирования по своим субъектам, объектам, целям и содержанию (государство, как представитель общества, — обособленная корпорация; национальная экономика — часть (локус) рынка, производства; общенациональный — корпоративный интерес и т. п.). Но он содержательно отличен и от рыночного механизма саморегулирования, ибо он, будучи многосубъектным и конкурентным (сочетающим экономические и бюрократически-волевые методы борьбы), в то же время является механизмом целенаправленного, сознательного формирования пропорций и аллокации ресурсов со стороны ряда агентов; это механизм, где решение агентов производства (крупнейших корпоративных структур — производителей) формирует его структуру и потребности (спрос), а не наоборот, как это предполагает модель свободного рынка, где спросоограниченная (рыночная) экономика трансформируется в корпоративно-формируемую.

Причины доминирования такого многосубъектного монополистического регулирования экономики достаточно просты: наличие монополизации производства, разрушение старого государственного контроля за корпорациями при слабости нового, неразвитость рыночной конкуренции и т. п. Соответственно, чем сильнее действие названных факторов, тем значимее монополистический контроль, чем слабее (например, в Центральной и Восточной Европе) — тем меньше роль этого механизма координации (аллокации ресурсов).

Как мы уже отметили, не только рынок, но и локальное регулирование развивается в трансформационных системах преимущественно (но не только) в деформированном виде. Причины этого в том, что оно вырастает не как органический продукт противоречий капитализма (мы постарались, вслед за авторитетами, показать, как они порождали в XX веке монополии, империализм и т. д. вплоть до глобальной гегемонии корпоративного капитала), а как следствие полураспада бюрократической планомерности, действия всех других факторов трансформации, описанных выше, и, что также весьма важно, воздействия всех других способов конкуренции.

Основные черты этих деформаций состоят в следующем.

Во-первых, в качестве субъекта локального регулирования, как правило, выступает не достигший определенного уровня развития персонифицированный капитал, а «обломок» («обломки») бывшей государственной пирамиды.

Во-вторых, основой власти этих структур («генератором поля», подчиняющего клиентов) является, соответственно, не столько высококонцентрированный капитал (хотя образование таких капиталов постепенно идет), сколько доступ к тем или иным ресурсам — от близости к государственной кормушке до монопольного использования природных богатств — отсюда, кстати, ассоциация этого механизма с тем, что западные экономисты называют «поиском ренты». Все это позволяет определить такое воздействие, как противоречивое соединение корпоративно-капиталистического контроля и вегетативного регулирования, являющегося пережитком «экономики дефицита» (только «дефицитом» ныне все более становятся государственные кредитно-финансовые ресурсы[2]).

В-третьих, в силу такого содержания и под воздействием других методов координации, а также общей атмосферы диффузии институтов методы локального корпоративно-бюрократического регулирования так же являются деформацией «цивилизованного» корпоративного воздействия, широко используя как добуржуазные механизмы (внеэкономическое подчинение), так и механизмы, основанные на сращивании с крайне бюрократизированным государственным регулированием.

Проявления господства этого механизма в трансформационной экономике хорошо известны. Например, в той мере, в какой оно существует, экономика «не поддается» радикальным рыночным реформам (их либо саботируют, либо «убирают» реформаторов). Так, в России под определяющим господством псевдогосударственных и псевдочастных корпораций находится система пропорций, динамика цен («ножницы» цен на сельхозпродукцию и ресурсы для ее производства, рабочую силу и потребительские товары), финансы (кризис неплатежей) и т. п.

Это не просто олигополистический рынок; это экономика, регулируемая в определяющей степени нерыночным соперничеством обособленных корпоративно-бюрократических структур — этаких «динозавров» капитализма, под ногами у которых «болтаются» все остальные граждане и которых эти монстры безжалостно топчут, при этом, правда, сами находясь в состоянии, близком к вымиранию. Столкновением власти этих «динозавров» и их регулирующих воздействий, а не единым центром (как в прошлом) или «невидимой рукой рынка» (которая, как было показано Дж. Россом, в трансформационной экономике указывает явно не в ту сторону) определяется реальная система координации в трансформационной экономике кризисного типа.

Доминирование локального (вегетативного) управления в трансформационной экономике сочетается, как мы уже отметили, с сохранением модифицированного количественно (оно потеряло свою ведущую роль) и качественно (изменение преимущественно прямых методов на преимущественно косвенные, резкое возрастание разобщенности политики отдельных ведомств) бюрократического централизованного управления.

Вследствие этого рынок в России с самого начала возникает и развивается как подчиненный и деформированный бюрократическим централизованным и корпоративным локальным регулированием компонент трансформационной экономики.

Генезис рынка в силу этого сопровождается неожиданным для индустриальной экономики на рубеже XXI века развитием добуржуазных способов координации. К их числу относятся уже названные механизмы поиска ренты ; различные формы насилия — от начального криминального («крыши» и т. п.) до узаконенного (войны — в Югославии, Чечне, Таджикистане и др.), а также натурально-хозяйственные тенденции. Они проявляются, например, в таких формах, как сокращение товарности сельского хозяйства и рост роли производства на приусадебных участках (дачах), расширение использования бартера, развитие производств-субститутов внутри крупных предприятий, натурализация зарплаты, ограничение вывоза продукции за пределы регионов и др.

Развитие добуржуазных форм координации порождается прежде всего общими для трансформационных экономик кризисного типа факторами, связанными с инверсией социально-экономического времени и трансформационной нестабильностью. В данном случае это, во-первых, инерция и даже высвобождение натурально-хозяйственных связей, раннее «придавленных» централизованным планированием и ныне не замещенных в должной мере современным рынком. Во-вторых, шоковые реформы, разрушившие плановые связи, но не способные создать рыночные. В образовавшийся вакуум современных форм координации тут же «втянулись» допотопные: на место планового снабжения в условиях дефицита денег пришел бартер; тот же «дефицит рынка» (в частности, резкое сжатие денежных доходов населения, дополненное негарантированностью выплаты зарплаты) с необходимостью вызвал рост производства в подсобных хозяйствах и т. п. В-третьих, возникающий деформированный рынок сам воспроизводит добуржуазные способы координации. Последние, следовательно, будут тем сильнее, чем в большей мере инерция кризисного развития прежних тенденций и вновь образовавшиеся деформации рынка будут интенсифицироваться попытками проведения шоковых реформ.

Причина этого, как мы показали выше, в том, что попытки волюнтаристского внедрения рынка в кризисной трансформационной экономике ведут не к развитию, а к дефициту эффективных рыночных форм, в частности «дефициту (по отношению к потребностям воспроизводства — рабочей силы, производств, национального богатства) денег».

* * *

Вследствие этого трансформация в экономике России не может быть однозначно охарактеризована как процесс перехода к рынку. При определенных условиях консервация развития на данном этапе трансформации может привести к тому, что не рынок и не план, а корпоративно-монополистическое регулирование (дополняемое инерцией централизованно-бюрократического регулирования и добуржуазными способами координации) останется основным детерминантом способа координации (аллокации ресурсов).

В этом случае выход из периода трансформационной нестабильности будет связан не с отмиранием «плана» (энергия государственно-бюрократического патернализма сохраняется) и рождением рынка (он в эффективных формах развивается слабо), а с прогрессом деформированных отношений позднекапиталистических способов координации.

Что же касается отдаленной перспективы, то здесь возможен путь не только к рынку, но и к пострыночным отношениям (демократическому учету и контролю, ассоциированному регулированию и программированию развития). Их ростки пробивались на «подготовительном» этапе реформ (в годы перестройки), существуют как одно из слагаемых экономической жизни развитых стран. Однако в реальной практике подчас доминирует иная тенденция: движение не к рынку и пострыночным отношениям, а к деформациям «плана» и «рынка» в условиях господства монополистического контроля.

Мутации позднего капитализма или первоначальное накопление капитала?

Мы думаем, что читателю термин «первоначальное накопление капитала» если и известен, то в связи с процессами, происходившими в XVII–XVIII, может быть, в XIX веках, когда на базе разлагающейся феодальной системы возникло новое буржуазное общество. Процессы эти шли достаточно сложно. В той же Англии — образце буржуазной цивилизации — переход от феодальной монархии к демократической рыночной организации осуществлялся при помощи так называемого «кровавого законодательства», когда всякий, кто не хотел становиться наемным работником, физически принуждался к труду. Более того, за бродяжничество были введены самые жестокие кары, вплоть до виселицы. Это законодательство неслучайно было названо кровавым: страна на протяжении столетия фактически действительно утопала в крови. Именно таким образом развивался капитал в Англии. К этому следует добавить не менее кровавые методы завоевания новых рынков в колониях, в Новом Свете.

Итак, первоначальное накопление капитала было достаточно жестокой эпохой распада феодальной системы и возникновения новых буржуазных отношений, включающих рынок труда и рынок капитала.

Для нас этот процесс интересен по двум причинам. Во-первых, потому, что первоначальное накопление капитала — это период эволюции рынка от своих простейших форм к формам развитым, к тем формам, когда он стал действительно господствующим и всеобщим. Во-вторых, период первоначального накопления капитала — это типичный образец трансформационной экономики, в которой осуществляется качественное изменение экономических отношений: уход от старых структур и рождение новых.

Можем ли мы охарактеризовать процесс, который будет происходить в отечественной экономике и во многом уже начался, как процесс, сходный с первоначальным накоплением капитала? Если строить ассоциации прежде всего на обращении к кровавым средствам и механизмам первоначального накопления капитала, то, пожалуй, такая аналогия покажется правомерной. Единственное, на что приходится надеяться автору, так это на то, что наша страна избежит пути Соединенных Штатов Америки — грандиозной гражданской войны. Тогда, в середине XIX века, попытка торжества более или менее чистой модели буржуазного общества была связана с грандиозной бойней, едва ли не самой кровопролитной войной этого столетия, сопровождавшей процесс преодоления добуржуазных отношений (рабства). Но будем надеяться, что России и другим странам МСС удастся избежать этого страшного наследия (хотя войны в Чечне, стоившей всем нам десятков тысяч убитых, сотен тысяч беженцев и бездомных, миллиардов долларов ущерба и т. д., мы уже не избежали), удастся не повторить опыта Югославии.

И все-таки главный вопрос, который волнует нас с вами, — это содержательный вопрос об экономических процессах, которые происходят в трансформационной экономике, и о том, насколько генезис отношений труда и капитала в трансформационной экономике аналогичен первоначальному накоплению капитала, происходившему на заре буржуазного общества.

Прежде всего нам хотелось бы обратить внимание на некоторое содержательное сходство. Эпоха первоначального накопления характеризовалась тем, что по мере разрушения организованной иерархически системы, включающей как свой важнейший элемент внеэкономическое принуждение (а именно таким был феодализм), возникал новый тип экономических отношений: свободный наемный работник, лишенный средств производства, — на одном полюсе, собственник средств производства, экономически принуждающий к труду наемного работника (капиталист), — на другом. Этот трансформационный процесс происходит и у нас. И у нас на основе разложения старой иерархически-бюрократической системы формируется класс наемных работников, лишенных средств производства. И у нас возникают новые собственники средств производства, способные их присваивать, экономически отчуждая работников от собственности.

Более того, если мы обратим внимание на насилие, которое сопровождало этот процесс, то даже отвлекаясь от публицистических эффектов и апелляций к гражданской войне, мы должны будем зафиксировать закономерность: первоначальное накопление капитала никогда не осуществлялось без применения насилия — этой повивальной бабки истории. Использование внеэкономических методов развития рынка, аккумуляции капитала, в том числе насилия, осуществляемого бюрократическими методами или методами мафиозно-корпоративного контроля, является важной чертой и нашей отечественной экономики.

Наконец, важным компонентом такого рода перехода является качественное преобразование институтов экономической системы при временном их самораспаде, возникновении своего рода диффузии институтов и возрастании роли неформального регулирования экономической жизни, которое «возмещает» отсутствие легитимных государственных или иных поддерживаемых обществом стабильных форм правового и институционального регулирования экономической жизни. Иными словами, беззаконие является важнейшей характерной чертой первоначального накопления капитала, и это беззаконие и «институциональный вакуум» являются важнейшими чертами первоначального накопления капитала в странах, уходящих от «реального социализма» и в конце XX, а не только в XVIII веке.

В то же время легко зафиксировать целый ряд принципиальных отличий в осуществлении этого процесса тогда, в условиях перехода от феодализма к капиталистическому обществу, и сейчас, в условиях движения от «реального социализма» к некоторому будущему состоянию (мы надеемся, что его можно будет охарактеризовать как «экономику для человека», хотя, скорее всего, его придется характеризовать как «номенклатурный капитализм»). Эти отличия заключаются в том, что переход осуществляется на качественно ином этапе технологического, экономического и социального развития, в другом глобальном контексте и имеет иные социально-экономические формы.

Отличие материально-технической базы обусловливает особые экономические формы этого процесса. В частности, образование капитала не может идти в примитивных формах его аккумуляции в мелких масштабах с последующим длительным периодом его концентрации. Современные производительные силы, в частности крупные технологические производственные комплексы, существующие в большинстве бывших «социалистических» стран, требуют уже сегодня огромных по своим масштабам капиталов для «задействования» этих производственных мощностей. Организация их на началах классического капитализма и личной частной собственности невозможна, ибо требует образования капиталов, невообразимых для периода первоначального накопления. В этих условиях неизбежным станет иной путь формирования экономических отношений товарного производства, взаимодействия работника и собственника. Адекватным, наименее болезненным стал бы вариант, при котором сами работники или граждане становятся сохозяевами и через ассоциированные (коллективную и др.) формы собственности решают проблемы аккумуляции капитала, использования уже имеющихся производственных ресурсов и соединения работника со средствами производства. Но это путь не к капиталистической экономике. Дорога же к «номенклатурному капитализму» обусловила широкое использование в процессе генезиса капитала бывших бюрократических (в том числе государственных) структур.

Следовательно, отличия, связанные не только с материально-технической базой, но и с социально-экономической, а также с социокультурной ситуацией в стране, показывают принципиально иной характер образования буржуазных отношений, рынка капитала и рынка труда в пост» социалистических» странах (если мы их будем сравнивать со странами, уходившими от феодализма). Иная социокультурная атмосфера касается, в частности, ориентации работника и собственника на другие экономические цели, доминирование у них иных социально-экономических интересов.

Худо или бедно, но мы прошли школу и госкапиталистического найма, и мутантного социалистического коллективизма, и гарантированных занятости, образования, здравоохранения. Безусловно, мы были конформистами и слугами патерналистской системы, но мы не были теми крепостными крестьянами, которыми была подавляющая часть населения в XVIII веке или, если говорить о России, — в XIX веке. Мы были и остаемся людьми, способными, хотя бы в незначительных масштабах, к самоорганизации, к защите своих интересов в рамках профсоюзов и другим функциям, которые были недоступны человеку прошлого. Отсюда возможность движения от прежней системы не по пути первоначального накопления капитала в его предельно варварских формах, а по пути эволюции к современной социальной экономике, включающей рынок (в том числе рынок труда и капитала) как свои компоненты, но не доминанты.

Тем не менее в России эта возможность остается по-прежнему лишь возможностью, а доминирование номенклатурно-капиталистической власти все более становится реальностью. Эту власть получают не только «новые» частные собственники, но и прежде всего слой бывших чиновников, осуществивших обмен привилегий и возможностей контроля за ресурсами (которыми они обладали в прошлой системе) на собственность, становящуюся все более капиталистической по своей сущности в новой системе. Именно этот вариант трансформации прежней власти в новую, номенклатурно-капиталистическую власть становится наиболее реальной и значимой чертой накопления капитала в трансформационной экономике. Он имеет преимущественно внешнее сходство с мучительным путем перерастания феодально-помещичьей аристократии в буржуазию, являясь прежде всего специфическим превращением, характерным именно для настоящей трансформационной экономики.

Наряду с этим происходит образование и классических «первоначальных» капиталов на базе дифференциации мелких собственников, на основе разорения одних и обогащения других. Этот «обычный» процесс эволюции мелкого товарного производства является дополнением к основному, который мы обозначили как формирование «номенклатурного капитализма», образование капитала, собственником (или как минимум распорядителем) которого становится номенклатура. Точно так же складывается специфический патерналистский вариант отношений между таким частным собственником средств производства и наемным работником (привыкшим, кроме прочего, к коллективному труду и коллективному решению своих экономических проблем, а также патерналистской опеке со стороны хозяина его труда).

Итак, что же все-таки мы имеем: трагическую пародию на XVIII–XIX века или процесс трансформации мутантного планирования и полулегальных, а частично формальных товарно-денежных отношений в социализированный, демократически регулируемый рынок, дополняемый развитием пострыночных механизмов? Мы думаем, это вопрос риторический, ибо, по сути дела, нам предстоит на него отвечать всей нашей общественной жизнью. Тем не менее давайте заострим эту проблему и поставим теоретический вопрос: к какому же рынку идет Россия?

Так к какому же способу координации идет Россия?

Подчеркнем: что рынок — это не некоторый «естественный» механизм, обеспечивающий экономическую технологию соединения производителей и потребителей, а форма производственных отношений товарного производства. Последние развивались на протяжении долгих столетий, стали доминирующими (если мерить масштабами всемирной истории) относительно недавно, а ныне достигли состояния «постклассического капитализма». Следовательно, в основе классификации типов рынка, в основе определения того, к какому рынку идем мы с вами, граждане пост» социалистических» стран, должно лежать описание той системы социально-экономических отношений, которая определяет некоторую модель рынка. Эта система предполагает спецификацию отношений собственности, меру социальной ориентации экономики, степень регулирования рынка, характер и структуру институтов и т. д. Строя таким образом свои аналитические размышления, мы, думаем, можем выделить две модели рынка, фактически уже анонсированные нами выше.

Первая модель — деформированный номенклатуры-корпоративный рынок. Этот вариант является наиболее реалистичным, особенно для экономик, возникших на территории бывшего Советского Союза. Де-факто мы уже дали ответ на вопрос, что собой представляет этот номенклатурно-корпоративный рынок. Давайте суммируем сказанное.

Во-первых, это система отношений собственности, когда на рынке будут действовать прежде всего крупные корпорации, находящиеся в руках прежней и новой номенклатуры, сохраняющей во многом традиции экономического поведения и, главное, тип хозяйствования, характерные для предыдущей бюрократической «социалистической» системы. Формой собственности таких корпораций может быть как акционерная, так и формально государственная. В любом случае, однако, они будут соединены более или менее легализованным контролем со стороны либо официальных, либо мафиозных структур.

Во-вторых, этот рынок будет ориентирован не на интересы общества (единые для всех нас с вами экономические и социальные интересы), а на интересы относительно узких слоев, которые уже доказали в прошлом неспособность обеспечить эффективное социально-экономическое развитие страны. Иными словами, мера социальной ориентации такого рынка будет крайне невысокой, что, в свою очередь, создаст достаточно низкий уровень экономической эффективности рыночной системы, ибо асоциальная экономика в начале XXI века не может быть экономически эффективной.

Если характеризовать, в-третьих, регулирование такого рынка, то оно будет присутствовать, причем в достаточно значимых масштабах. Регулирование номенклатурно-корпоративного рынка будет осуществляться как на государственном, так и на локальном уровне через формальное и неформальное воздействие на рынок со стороны бюрократических институтов государства и крупнейших корпораций-монополистов. Такое регулирование будет вести фактически к подавлению стимулов эффективного развития, характерных как для собственно рыночных механизмов (классический пример — конкуренция, базирующаяся на экономии издержек, повышении качества и достижении других, позитивных с точки зрения общества, результатов), так и механизмов, характерных для пострыночной экономики.

В-четвертых, система институтов этого рынка будет не более чем трансформацией прежней системы, сохраняющей ее сущность — бюрократическое отчуждение институциональной системы от общества, от реальной социально-экономической жизни. Новые же, собственно рыночные институты, возникая, будут «впитывать» в себя сущность прежних, обретая корпоративно-номенклатурное содержание.

При этом для «капитализма юрского периода» характерно широкое развитие не только теневого рынка, но и теневого государственного регулирования. Последнее развивается в различных формах неформализованного воздействия как государственных структур, так и отдельных чиновников (федеральных и региональных) на бизнес, работников, внешние экономические связи и т. п. Это теневое государственное регулирование перераспределяет потоки ресурсов и государственные финансовые ресурсы (бюджетные ассигнования, инвестиции, льготы и т. п.); воздействует на права собственности (покрывая, например, искусственные банкротства, поддерживая или тормозя приватизацию, «корректируя» правила аукционов); обеспечивает получение административной ренты и просто взяток, существенно влияя на кадровую политику, — перечень хорошо известен. Существенно, что это теневое регулирование не всегда является криминальным, но всегда по содержанию внезаконным.

Быть может, авторы несколько предвзяты в своем критическом отношении к этому пути развития рынка, но кризисные годы, последовавшие вслед за провалом «перестройки», и огромной глубины яма, в которой оказались страны экс-СССР и Восточной Европы, не позволяют нам быть чрезмерными оптимистами.

Вторая модель рынка, о которой мы можем говорить, скорее в предположительном или желательном тоне, — это рынок как одна из форм координации (аллокации ресурсов) в социально ориентированной экономике, «экономике для человека». В этом случае предполагается, что субъектами рынка станут преимущественно ассоциированные собственники (предприятия коллективной или государственной собственности при условии самоуправления трудового коллектива), действующие в смешанной экономике, которая кроме ассоциированной, безусловно, будет включать и частную собственность, но не господство собственности номенклатуры и нуворишей.

Что касается меры регулируемости экономики, в случае социального рынка она будет достаточно высокой, более того, на наш взгляд, она будет эволюционировать к постепенному вырастанию пострыночных механизмов регулирования, к которым мы обратимся буквально через несколько страниц.

И самое главное: этот рынок (и в том, что касается его институтов, и в том, что касается его целевой ориентации) будет ориентирован на обеспечение прежде всего социально-гуманитарных приоритетов и будет развиваться на основе социально-гуманитарного программирования экономического развития. Соответственно иными будут основные субъекты рынка: трудовые коллективы и их союзы, ассоциации предпринимателей, профессиональные союзы, экологические и потребительские объединения и, наконец, свободные индивиды.

Завершая характеристику возможных путей развития рынка в России, нам хотелось бы подчеркнуть, что ответ на этот вопрос еще окончательно не найден. Да, с точки зрения рационального мышления, скорее всего, будет доминировать первая тенденция, хотя определенные зачатки «экономики для человека», естественно, будут развиваться, несмотря на противодействия со стороны властей предержащих в странах, принадлежавших к МСС, ибо это в конечном итоге объективная общемировая тенденция. Тем не менее значительная роль в борьбе этих двух ветвей будет принадлежать и экономической науке, которая должна дать достаточные основания для содержательного, обоснованного решения вопроса о том, к какому рынку (и только ли к рынку) движется трансформационная экономика.

Регулирование в трансформационной экономике: экономическая роль общества и государства[3]

Объективные основы генезиса регулирования

Термин «пострыночные механизмы регулирования» мы употребляем для обозначения той социально-экономической реальности, которая возникает не в результате формально-бюрократического отрицания рынка, его замены чем-то при помощи волевых механизмов, а на основе «снятия», диалектического преодоления и развития реальных достижений рыночной системы. Иными словами, речь идет о том, что в современной экономике могут возникать и возникают более развитые («продвинутые»), чем рынок, системы, что их можно и должно исследовать и обобщать. Сразу же подчеркнем, что в трансформационных экономиках экс-МСС эти тенденции очень слабы, однако развитие экономики в XX–XXI веках дает основания для утверждения о наличии процесса нелинейного генезиса пострыночных отношений.

Какие объективные тенденции могут лежать в основе этих пострыночных механизмов? Выше мы уже много говорили о проблемах глобального характера, которые создают новый тип экономических взаимодействий, предполагающий преодоление обособления хозяйствующих структур, узких границ частной собственности. Глобальные проблемы и, в частности, экологические проблемы, проблемы, связанные с использованием всеобщих ресурсов (таких как культура, достижения науки и т. д.), с развитием неповторимости, индивидуальности человека (не как собственника определенного количества денег или товаров, а именно как личности, субъекта творческого труда), с тем, что творческий труд не может быть отчужден от человека, а потому не может быть предметом купли-продажи, как обычная рабочая сила, — все эти глобальные изменения, характеризующие скачок человечества к новому качеству общественной жизни накануне XXI века, нам кажется, указывают на развитие необходимости пострыночных механизмов регулирования.

Далее нам хотелось бы обратить внимание и на то, что социализация и гуманизация современной экономики тоже во многом оказалась основана на механизмах, которые снимают противоречия рынка и развиваются как его альтернатива. Это механизмы перераспределения доходов, создания социальных гарантий в экономике (рынок же принципиально нацелен на отсутствие таковых), партнерского взаимодействия (скажем, в рамках трехсторонних соглашений профсоюзов, государства и предпринимателей) и т. д.

Но все это уже упоминалось и будет расшифровываться в последующем. Сейчас же нам хотелось бы обсудить классический тезис марксистской экономической теории об обобществлении производства как основе генезиса пострыночного регулирования экономики. Что это — старая догма или реальный необходимый компонент современного индустриального, более того, движущегося к постиндустриализму, общества?

Простейшее определение обобществления — рост взаимозависимости, интеграции производственных звеньев вследствие специализации, концентрации и кооперирования производства — указывает на то, что в такой экономике разрыв хозяйственных связей, диспропорции, анархия способны вызвать огромные потрясения во всем процессе производства. Например, крах таких фирм, как «Intel», или землетрясение на Тайване могут привести к серьезным потрясениям мирового компьютерного рынка. То же можно сказать и об отечественной экономике.

Характеризуя обобществление производства, следует иметь в виду, что это, во-первых, процесс (т. е. экономика никогда не будет обобществлена «окончательно»); во-вторых, что он нелинеен (т. е. развивается неравномерно); в-третьих, обобществление — это закономерность развитого индустриального производства (до— и постиндустриальные технологии развиваются по иным законам).

Следовательно, связь между ростом обобществления и необходимостью сознательного регулирования экономики может быть выражена не как абсолютная, а как соотносительная: в той мере, в какой в экономике прогрессирует обобществление, в этой мере становится необходимым и возможным (но не обязательно действительным) ее сознательное регулирование.

Наконец, крайне важно различать формальное и реальное обобществление. Если первое касается социально-экономической формы (ею, например, может быть превращенная форма бюрократической централизации и национализации), то второе — технико-производственного содержания (оно характеризуется, в частности, уровнем специализации, кооперирования, концентрации производства, научно-производственной интеграции и т. п.). Первое может быть достаточно легко изменено; второе составляет содержание экономики и может быть в лучшем случае постепенно трансформировано либо в позитивном (по пути перехода к постиндустриальному обществу), либо в негативном направлении (по пути деиндустриализации; последний путь стал доминирующим в России в начале 90-х гг.).

Итак, развитие обобществления предполагает необходимость наличия стабильных, устойчивых, долгосрочных связей между хозяйственными субъектами. То, что такая необходимость существует, сегодня не требует длительного доказательства. Большая часть не только крупных хозяйственных структур, но и мелких предпринимателей работает на основе таких соглашений, в рамках сложной системы взаимосвязей поставщиков и потребителей, простирающейся на несколько «этажей» по самым разным направлениям, касающимся не только товаропотоков, но и сервиса, системы переобучения кадров, маркетинговых операций и многого другого. Если такая система возникает, то в ее рамках должно быть обеспечено согласование основных параметров, требующих стабильного технологического воспроизводства, параметров качества и объема трудозатрат, иными словами, стандартов и иных норм качества, а также нормативно определяемой цены, а это уже элементы пострыночного регулирования.

Объекты и субъекты регулирования экономики

Система объектов пострыночного регулирования в современной экономике принципиально сложна и многообразна. Мы здесь выделим лишь такие аспекты, как нормативное регулирование качественных и количественных параметров производства, регулирование структурных сдвигов и обеспечение приоритетов социально-экономического развития. Отметим также, что наряду с государственным регулированием в современной экономике существует сложная система других видов регулирования, но об этом ниже.

Начнем с констатации: система норм и нормативов ныне составляет важный компонент системы регулирования экономики на уровне государства и фирм.

Если говорить о конкретных примерах, то, думаем, вы уже догадались, что мы назовем нормативно определяемые цены, нормы качества и стандарты (наиболее типичный пример — стандарты в информатике, компьютерной индустрии и программировании, которые фиксируются сегодня хотя бы для того, чтобы любой компьютер мог читать программу, сделанную программистом в любой точке земного шара), социальные нормативы (они определяют стандарты охраны труда, осуществление определенных механизмов социальной справедливости и т. п.), экологические нормативы и многие другие. В любом случае речь идет о том, что до процесса производства, вне отношений конкуренции, устанавливается определенный количественный и/или качественный параметр, который не может быть нарушен или нарушение которого влечет за собой какие-либо негативные последствия для хозяйствующих субъектов. Какие именно? Для кого именно? Кто устанавливает эти нормы? Как? Это именно те вопросы, на которые мы ниже будем искать ответ, но прежде всего давайте систематизируем различные виды норм и нормативов.

Первым из них являются социальные, экологические и гуманитарные нормы и нормативы, в рамках которых развивается в большей или меньшей степени любая сегодняшняя экономика (подробнее об этом — в четвертой части нашего учебника).

Второй вид — это нормы качества и технологические нормы, которые жестко детерминированы собственно технико-производственными параметрами и мало зависят от экономических отношений. Такого рода технологические нормы существуют в любой экономике, и собственно теоретической проблемой является только вопрос о том, как именно обеспечивается механизм их соблюдения и функционирования в рамках определенного экономического пространства: страны, а может быть, и всего мирового сообщества. В современных условиях существует два механизма, обеспечивающих широкое распространение такого рода норм. Один из них, как ни странно, — это отношения конкуренции, которые обеспечивают расширение сфер влияния тех или других крупных корпоративных структур, имеющих возможности монопольного давления на рынок.

С другой стороны, существует целый набор технологических стандартов, которые распространяются на основе соглашений, не являющихся продуктом конкуренции и достигаемых при помощи иных институтов. Ими могут быть государственные органы, научные подразделения, общественные организации или даже институты, представляющие интересы мирового сообщества (например, в рамках аэрокосмических технологий, в области медицины и т. д.).

Третий вид норм — это нормативные цены, которые являются не столько результатом стихийного колебания спроса и предложения, конкуренции, сколько некоторой априорно, до процесса производства, вне конкуренции, установленной величиной. При этом степень независимости цены от конкуренции может быть относительной (скажем, она может формироваться на основе предыдущего цикла конъюнктуры мирового рынка). Тем не менее важен в данном случае сам принцип, механизм формирования цены до процесса обмена, до процесса производства.

Нормативные цены сегодня достаточно широко распространены на разных уровнях экономической жизни.

Прежде всего это трансфертные цены, которые функционируют в рамках современных крупных корпораций. Эти цены лишь ориентируются на реальные рыночные параметры и сознательно устанавливаются внутри корпорации как норма и пересматриваются лишь изредка, как правило, в централизованном порядке. Но если мы примем во внимание, что объем производства и, соответственно, масштабы ценообразования крупной транснациональной корпорации сегодня существенно превышают экономические возможности иных государств (в том числе и на территории бывшего Советского Союза) или объемы производства отраслей российской экономики (мы могли бы привести пример крупнейших автомобильных корпораций Соединенных Штатов Америки или Западной Европы, каждая из которых производит машин гораздо больше, чем вся наша автомобильная промышленность, вместе взятая), если мы задумаемся над этим, то вопрос о том, что такое трансфертная цена — внутрифирменный технологический норматив или новый социально-экономический механизм регулирования издержек, — потребует гораздо более серьезного анализа. От этого вопроса уже нельзя будет отмахнуться, сославшись на то, что трансфертные цены функционируют лишь внутри корпораций.

Не менее важно государственное нормативное ценообразование. Оно может осуществляться бюрократически (именно таким оно было во многом в предшествующие годы в рамках «социалистической» экономики), и в этом случае цена отрывается не только от каких-то ориентиров рынка (его, по сути дела, у нас и не было), но и от технологических, содержательно обусловленных параметров, от издержек и потребностей. Бюрократическое ценообразование приводило к тому, что цена становилась результатом не столько централизованного диктата сверху, сколько той самой «плановой сделки», о которой мы уже упоминали. Фактически складывалась так называемая «псевдоадминистративная цена». Она лишь формально утверждалась наверху, а в действительности во многом провоцировалась снизу, на основе фиктивной калькуляции издержек.

Однако существует и другой механизм — демократического или, во всяком случае, рационального централизованного ценообразования. Примеры такого ценообразования можно найти и в нашем прошлом, но поскольку сегодня нет пророка в своем отечестве, мы укажем на систему ценообразования в экономиках социал-демократической ориентации (например, в Скандинавских государствах). Здесь существуют более или менее широко распространенные механизмы общественного регулирования цен, осуществляемого под эгидой государства, но не обязательно самими государственными органами; в ряде случаев это могут делать муниципалитеты при участии союзов потребителей, представителей предпринимательских структур и профессиональных союзов, других общественных организаций. Объектом таких соглашений могут быть цены на основные продукты питания или предметы первой необходимости, коммунальные услуги, жилье, целый ряд других тарифов, играющих огромную роль в экономике развитых стран, где в «потребительской корзине» расходы на квартиру и коммунальные услуги составляют до 30–40 %. Не только на региональном или общегосударственном уровне, но и в интернациональных рамках (скажем, в рамках Европейского экономического сообщества) сегодня существует централизованное нормирование (в частности, лимитирование) цен. Как правило, эти нормы имеют специфический характер. Они устанавливаются не однозначно, а в виде «вилки» или лимита цен.

Последнее мы бы хотели подчеркнуть особо: нормативное ценообразование может иметь различные формы. Цена может устанавливаться в виде конкретной точки, может ограничиваться рост цены, устанавливаться «вилка» (пределы, в которых цена может изменяться в течение определенного периода времени), может регулироваться темп инфляции и т. п. Существует целый ряд конкретных механизмов нормативного регулирования цен, которое от этого, однако, не изменяет своей природы непосредственно общественного, априорного определения уровня цены, которая послужит ориентиром и для производителя и для потребителя.

Несколько слов о перспективах развития нормативного регулирования в условиях трансформационной экономики.

Прежде всего здесь будет стоять вопрос об отказе от нормативного регулирования экономической жизни там, где эти нормы по-прежнему бюрократически-волюнтаристски устанавливаются сверху или на основе «плановой сделки». Во всех этих случаях нормативное ценообразование или нормативное определение качества не дает позитивных результатов.

Итак, нормативное регулирование цен, технологических и социальных параметров, и качества продукции, услуг — таков был первый шаг в определении объектов сознательного воздействия на экономику. Второй круг объектов — это пропорции воспроизводства. Соответственно задачей такого регулирования становится осуществление структурной перестройки экономики. Во введении мы подчеркнули, что трансформационная экономика характеризуется крайне глубокими структурными диспропорциями. Это требует реализации мер по формированию качественно иных пропорций в экономике, иного типа сбалансированности, иного соотношения технологических укладов, иного соотношения между отраслями, преодоления диспропорций между регионами и т. д.

Решение этой проблемы на основе отношений свободной конкуренции (да еще в условиях монополизма, который склонен консервировать диспропорции) представляется крайне затруднительным. И потому, что диспропорции выгодны для хозяев определенного типа рынка (а именно рынка, ориентированного на развитие посреднической деятельности, спекулятивного, пользующегося различием в уровне издержек). И потому, что сама по себе стихийная перестройка пропорций экономики на основе свободной конкуренции в любых известных исторических ситуациях либо была вообще невозможна, либо занимала долгие десятилетия. Позволить себе такое удовольствие наша хозяйственная система не может.

В противоположность этому существуют известные и весьма успешные примеры сознательной активной структурной перестройки экономики как в развитых, так и в развивающихся странах. Сегодня такого же рода активная структурная перестройка на основе методов сознательного регулирования, а не только рынка, осуществляется в Китае.

Сознательная структурная перестройка экономики невозможна, если не обеспечивается система приоритетов, обеспечивающих сознательную ориентацию экономики на решение тех или иных стратегических проблем. Эти программы могут ориентировать экономику на развитие гуманитарных и социальных сфер (прежде всего потребительской), высоких технологий, а также на решение конкретных проблем, обусловленных историческими обстоятельствами той или иной страны на том или ином этапе ее развития.

Характеристике этих объектов будут посвящены последующие части нашего курса, поэтому сейчас мы с чистой совестью можем пойти дальше, сделав важный промежуточный вывод: названные выше потенциальные объекты сознательного регулирования (параметры непосредственного процесса производства — затраты и качество труда; пропорции и структура экономики; социальные и иные приоритеты) отнюдь не везде и не всегда должны становиться действительным предметом регулирующей деятельности государства и иных субъектов. Значительная часть трансформационной экономики развивается и будет развиваться на основе рыночных механизмов саморегулирования.

Какой именно может и должна быть мера соединения противоречивых, но совместимых начал сознательного регулирования и рыночного саморегулирования в трансформационной экономике?

Что же касается субъектов регулирования экономики, то ими могут быть и крупные хозяйственные комплексы (корпорации и их явные и неявные союзы, «кланы»), и общественные организации, а не только государство.

Во-первых, нам хотелось бы обратить внимание на возможность сохранения и, более того, развития механизмов сознательного, в частности нормативного, регулирования внутри развитых индустриальных и постиндустриальных крупных хозяйственных комплексов. Этот процесс может развиваться в рамках и военно-промышленных организаций, и мирной промышленности, науки и т. д., во всех тех случаях, когда в экономике уже сложились устойчивые производственные кооперационные связи внутри хозяйственных объединений. Их организационной формой в бывшем Советском Союзе были, в частности, производственные объединения, сейчас ими становятся концерны, хозяйственные ассоциации, крупные акционерные общества. Во всех этих случаях необходимо развитие механизмов нормативного ценообразования, нормативного определения качественных параметров, установление социальных и экологических норм. Более того, в условиях «взбесившегося» рынка (соединяющегося с бюрократическим, номенклатурным, но при этом спорадическим и локальным регулированием), а также ускоряющейся натурализации экономики, такого рода «очаги» нормативного ценообразования и определения качественных параметров могут стать ориентиром и для будущих договорных отношений между такими комплексами и их поставщиками или потребителями.

Кроме того, нам хотелось бы подчеркнуть, что наличие монополизма на отечественном рынке породило специфический механизм нерыночного регулирования экономики. Это не только тот монополистический диктат, о котором шла речь как в позитивном, так и в негативном смысле. Это механизм регулирования, который по аналогии с человеческим механизмом может быть назван вегетативным. Механизм, который не проходит через «центральную нервную систему», осуществляется не государственными органами, а складывается как бы «сам собой» в отношениях между крупнейшими корпорациями, которые как бы «инстинктивно» реагируют на изменения производственной, хозяйственной или, может быть, даже политической ситуации, устанавливая иные пропорции, иные отношения, даже в условиях, когда сложившийся рынок, регулирующий пропорции при помощи своей «невидимой руки», отсутствует или действует крайне спорадически и специфически.

Этот вегетативный контроль, основанный на ресурсном контроле, технологической кооперации, экономической взаимозависимости поставщиков и потребителей, становится важнейшим компонентом распространения снизу нормативных механизмов регулирования и в области ценообразования, и в области качественных параметров, и в социальной сфере. Более того, именно в трансформационной экономике эти механизмы могут иметь самое широкое распространение.

Выходя на уровень государственного регулирования, нам хотелось бы подчеркнуть прежде всего, что государство в трансформационной экономике не может не оставаться главным субъектом регулирования экономики во всех тех сферах, которые непосредственно связаны с реализацией общенародных (содержательно единых для членов общества) интересов. Характеристика государства как института трансформационной экономики будет дана ниже, поэтому обратим внимание на наличие еще одной группы субъектов сознательного регулирования экономики.

Это общественные организации, способные оказывать существенное влияние на экономическое развитие, прямо согласовывая его с интересами той или иной группы граждан. Деятельность массовых общественных организаций как субъектов регулирования экономики — реальный опыт мирового сообщества; освоение этого опыта для нас важнейшая практическая задача, поскольку роль общественных организаций как субъектов экономического регулирования, равно как и вообще их самостоятельное функционирование как экономических субъектов, были крайне придавлены на протяжении десятилетий нашего предшествующего развития.

Если говорить более конкретно, то профессиональные союзы (наиболее крупное и значимое объединение, призванное выражать единые экономические интересы работников определенных профессий) могли бы стать одним из субъектов регулирования пропорций и параметров функционирования рабочей силы, занятости и вообще трудовых отношений в целом. Мы хотим подчеркнуть: не просто рынка труда, а именно трудовых отношений и процессов, поскольку их слагаемыми являются не только рыночные параметры, но и охрана труда, его гуманизация; отношения внутри трудовых коллективов, их права на участие в управлении, принятие решений по экономическим вопросам; развитие системы социальной защиты и социального страхования — все эти компоненты реальных трудовых отношений должны и могут стать объектом сознательного регулирования со стороны профессиональных союзов на основе партнерского взаимодействия с другими субъектами (от предприятий до государства).

Еще менее знакомым для нас с вами субъектом сознательного экономического регулирования являются потребительские организации, которые возникли в нашей стране в период новой экономической политики и тогда сыграли очень важную роль по стабилизации рынка, преодолению кризиса в области ценообразования, обеспечению населения доступными товарами широкого потребления и др. Логика деятельности этих институтов в трансформационной экономике (а именно такой была, например, экономика нэпа), равно как и в экономике развитых стран, может быть следующей. Потребительские объединения выражают интересы тех, кто в них входит (потребителей); эти интересы просты: прежде всего получить качественную продукцию по доступной цене, не переплачивая посреднику, избавившись от искусственного дефицита и монополистического ценообразования.

Эти функции и выполняли потребительские объединения и кооперативы в период нэпа. В частности, они осуществляли контроль за качеством и заключали прямые договора с синдикатами, которые обеспечивали потребителей продукции по ценам, в которые не входили ни издержки, ни прибыль посреднических торговых организаций. Такого же рода функции могли бы на себя взять (и в некоторой части уже берут) потребительские объединения в странах, уходящих от «реального социализма» прошлого.

Таким образом, потребительские союзы становятся одним из важных субъектов регулирования рынка потребительских товаров, превращая его в демократически регулируемый. Кроме того, в том, что касается, например, прямых отношений с производителями, потребительские объединения могут создавать и формы пострыночного, договорного взаимодействия потребителей и производителей на основе нормативного ценообразования.

Такого же типа сознательное регулирование социально-экономических процессов может осуществляться экологическими и женскими организациями, творческими и молодежными союзами, любыми добровольными открытыми объединениями граждан. В любом случае логика их деятельности оказывается достаточно проста: людей объединяет и подталкивает к действию по регулированию экономики реальный общественный экономический интерес. Таким интересом может быть наличие чистого воздуха или защита специфических интересов молодежи, эмансипация женщин или поддержка культуры. В любом случае эти добровольные союзы решают свои задачи на основе совместной деятельности, прямых контактов, сознательного воздействия на тех, от кого зависит удовлетворение их интересов. Формами их деятельности является контроль, заключение договоров, нормативное определение качественных и количественных параметров, а также сроков реализации тех задач, которые стоят перед ними, будь то ликвидация грязных выбросов в атмосферу или обеспечение финансирования культурных программ.

Методы регулирования в трансформационной экономике

Данная проблема достаточно широко была разработана как в рамках мировой экономической мысли, так и в рамках так называемой политической экономии социализма. При этом существовали значимые различия в подходе к проблеме этих двух ветвей экономической мысли. Они были связаны не только с тем, что политическая экономия социализма была догматической и ориентировалась на апологию существовавшей тогда системы. Проблема гораздо глубже: если экономике ориентировался прежде всего на изучение механизмов государственного воздействия на рынок и через рыночные структуры, рассматривая государство всего лишь как один из институтов рынка, то в рамках политической экономии социализма вопрос был поставлен шире, как проблема пострыночного, сознательного регулирования производственных (а не только рыночных) процессов.

Другое дело, что политическая экономия социализма не смогла решить проблемы развития механизмов действительно ассоциированного сознательного регулирования экономики со стороны демократически организованных субъектов (не только государства, но и всех тех организаций и структур, о которых мы вели речь выше). Тем не менее даже сама по себе такая постановка проблемы заслуживает всяческого развития. Прежде всего нам хотелось бы в этой связи провести различие между двумя группами методов сознательного регулирования экономики.

Первая связана с возможностью прямого воздействия на производственные процессы, на процессы распределения и потребления, безотносительно к их рыночному оформлению, стоимостной форме.

Вторая группа методов привязана именно к рыночной системе хозяйствования и ориентирует сознательное регулирование на использование рыночных механизмов воздействия на рыночные же институты, на интересы субъектов рынка.

Обычно для этих двух групп используются понятия прямых и косвенных методов управления. В первом случае, как достаточно легко догадаться, речь идет о воздействии на непосредственные параметры воспроизводства; во втором — на интерес товаропроизводителя.

Подчеркнем: в реальной социально-экономической жизни, безусловно, не существует того четкого деления, которое мы сформулировали выше. Общая атмосфера рынка как одной из типичных форм хозяйствования, конечно же, обусловливает и то, что прямые методы так или иначе имеют стоимостную форму, форму товарных отношений. С другой стороны, косвенные методы регулирования во многих случаях решают задачи не специфические для рыночной экономики; задачи, которые, напротив, характеризуют экономику как пострыночную, преодолевающую узкие горизонты и границы рынка.

Итак, что же такое прямые методы управления? Какими они могут быть? Прежде всего мы бы сделали акцент на непосредственном прямом определении основных макроэкономических пропорций и направлений структурной перестройки экономики. Эта задача может решаться в виде общегосударственных программ, принятых на основе консенсуса интересов различных социально-экономических структур, а не только путем бюрократических указаний чиновников, действующих «от имени и по поручению» государства. Такие программы включают конкретный арсенал методов прямого (добавим сразу — и косвенного: вот оно, взаимопроникновение двух групп методов) воздействия на экономическое развитие.

К прямым методам относится также бюджетное финансирование конкретных инвестиций или других экономических акций; предоставление различного рода субсидий или субвенций; прямое определение параметров производства предприятий в рамках государственного заказа.

Последний в конкретных условиях трансформационной экономики тоже имеет двойственный характер. С одной стороны, государство предоставляет свои ресурсы для закупки продукции (а это элемент рынка) государственных, кооперативных или частных фирм. С другой стороны, оно делает это в рамках программ, на плановой основе, определяя заранее и нормативно цены, качественные параметры, сроки поставки, другие необходимые экономические условия. При этом государственный заказ фактически сочетает в себе два компонента: прямые методы (определение из центра конкретных параметров будущего производства) и косвенные (воздействие на интерес товаропроизводителя). Последнее обусловлено тем, что государственный заказ должен распределяться на конкурсной основе и приниматься производителем только в том случае, если он обеспечивает ему достаточные (в условиях данной рыночной конъюнктуры) уровень рентабельности, стабильность существования и т. д. Иными словами, государственный заказ соединяет в себе, как мы уже отметили, начала прямого и косвенного регулирования экономики.

К косвенным методам относится вся та группа регулирующих воздействий государства на рынок, которая описана в любом учебнике Экономикса, где речь идет о воздействии на институты, параметры, интересы субъектов рынка. К конкретным направлениям такого косвенного регулирования мы бы отнесли прежде всего специфическую финансовую политику, которая обусловливает общие условия хозяйствования в условиях рынка.

Следующая группа методов — это регулирование государством условий и направлений кредитования, структуры кредитов, их величины и т. п. Важнейшим слагаемым кредитной политики должна стать ее тесная взаимосвязь с аналогичными мерами в рамках налоговой и финансовой политики, поскольку несогласованность в этой сфере может привести к самым катастрофическим результатам.

Другим таким каналом является налоговая политика и общая система налогообложения. Этот механизм призван не только создавать источник для выполнения государственного бюджета, но и прежде всего служить рычагом, обеспечивающим возможность стимулирования реализации общегосударственных или региональных программ, нацеленных на достижение социальных, экологических, научно-технических приоритетов или задач структурной перестройки.

Для этого налоговая политика может использовать широкий арсенал методов. Одним из них является дифференциация налогов. При условии стабильности параметров этой дифференциации и ясности правил предоставления льгот или, наоборот, ужесточенных условий налогообложения, такие нормативные налоговые регуляторы могут содействовать достаточно радикальной и быстрой структурной перестройке экономики или достижению иных приоритетов. На это указывает и мировой, и наш собственный опыт, в том числе периода новой экономической политики.

Наконец, еще одной группой методов косвенного государственного воздействия на рыночные параметры является регулирование внешнеэкономической деятельности через тарифы, пошлины, предоставление лицензий, создание определенных барьеров на пути проникновения определенных видов товаров, инвестиций капиталов в зарубежные страны или, наоборот, предоставление льгот для инвестирования в нашу экономику, поддержку экспортных отраслей или, наоборот, торможение экспорта, являющегося в определенном случае нерациональным.

Характеризуя систему косвенных регуляторов, мы подчеркнули, что в них соединяются рыночные и нормативные начала. В самом деле, любой из этих параметров, будь то налог или условия предоставления кредита, устанавливается как норматив, т. е. априорно, до осуществления хозяйственной деятельности. Более того, он является заданием, обязательным для выполнения хозяйственными субъектами. В противном случае они несут материальную, юридическую (а возможно, и уголовную) ответственность. Тем самым косвенные регуляторы представляют собой элемент нормативного, сознательного регулирования экономической жизни. В то же время они призваны воздействовать на интерес хозяйственного звена как товаропроизводителя, работая лишь в рамках рыночной системы отношений и институтов.

В любом случае проблемой для системы нормативов, характеризующих как прямые, так и косвенные методы управления, является определение меры и конкретных направлений сознательного воздействия на экономику со стороны государства, общественных организаций и иных субъектов.

Еще одно замечание, которое является принципиально важным и может подытожить рассуждения о сознательном регулировании экономики как пострыночном механизме: объективной необходимостью является соединение всех механизмов централизованного воздействия на экономику (как со стороны государства, так и со стороны остальных институтов) в систему единых согласованных программ. Недопустимым является, например, расхождение политики государственных заказов с политикой налогообложения; прямого бюджетного финансирования и предоставляемых налоговых льгот. Разлад такого рода деятельности способен вызвать разрушение не только рынка, но и всей экономической системы.

Для того чтобы предотвратить такую ситуацию, старая добрая экономическая теория предлагала, на наш взгляд, достаточно радикальный выход: объединение всех институтов, осуществляющих воздействие на экономику, в рамках так называемого «единого экономического центра». Иначе говоря, институционально сознательное воздействие на экономику должно быть согласовано, скоординировано и подчиняться единой воле, которая должна выражаться не чиновничеством, а представительными органами государственной власти (во всяком случае, тогда, когда эти органы формируются как действительно демократические, отражающие интересы большинства общества).

* * *

Завершая наши размышления о движении общества от командной экономики к современным формам рынка и пострыночного регулирования, хотелось бы подчеркнуть: в России и движение к социально ориентированному рынку, и развитие пострыночных механизмов предполагают в качестве своего обязательного условия антибюрократическую, антиноменклатурную революцию и пробуждение социально-творческой (в том числе предпринимательской) активности широких слоев населения, прежде всего трудящегося большинства страны. Рынок в нашей экономике будет цивилизованным, а пострыночные механизмы регулирования — эффективными только в той мере, в какой они будут развиваться на основе ассоциированной, демократически организованной новаторской (предпринимательской) деятельности граждан нашего общества, трудовых коллективов, общественных организаций и объединений, государственных структур, других институтов нашего общества.

Для пострыночных механизмов эта задача становится актуальной вдвойне. Они возможны и необходимы там и в такой степени, где они могут быть более эффективны, чем рынок. Где именно? В принципе модель решения этой проблемы может быть достаточно простой. Если хозяйствующие субъекты (производители и потребители, профессиональные союзы и государство) находят возможность нерыночного решения своих экономических и социальных проблем и этот путь оказывается более эффективным экономически и более справедливым социально, чем рыночный, то эти пострыночные механизмы могут и должны развиваться и поддерживаться.

Плоды «приватизации»: система отношений собственности, сложившаяся в трансформационных экономиках[4]

Рождение «динозавров»: анатомия кланово-корпоративных групп

Как было отмечено выше, для трансформационной экономики вообще типичны качественные изменения форм, прав, институтов собственности и передела объектов собственности (эти процессы не совсем точно принято обозначать термином «приватизация»), причем происходящие в общей обстановке слабости и противоречивости институциональной системы (диффузии институтов). В связи с этим права собственности в нашем обществе слабоспецифицированы (по сравнению с устойчивыми системами позднего капитализма и «реального социализма»).

В случаях низкой и/или крайне противоречивой специфицированности прав собственности трансакционные издержки трансформационной экономики, вызываемые этими причинами, столь велики, что способны интенсифицировать спад производства (последний, при прочих равных условиях, тем больше, чем слабее спецификация прав собственности).

Статистическое определение величины трансакционных издержек, вызванных слабой специфицированностью прав собственности в конкретных условиях конкретных стран, крайне затруднительно. Однако несложно предположить, что система, где (как, например, в странах СНГ) каждый бизнесмен должен содержать мощные формирования охранников (они же зачастую рэкетиры), а общее число этих последних превышает численность милиции; где на Конституцию в каждодневной жизни вообще никто не обращает внимания и многие записанные в ней гарантии давно стали пустым звуком, а законы (например, бюджет) систематически нарушают все, начиная с президентов и премьер-министров, — в такой системе трансакционные издержки не могут не быть соизмеримы с производственными. К тому же из практики известно, что в странах СНГ любая относительно крупная (от нескольких десятков до сотни миллионов долларов) трансакция превращается в проблему, связанную с апеллированием если не к министру, то к губернатору, едва ли не со смертельным риском для ее участников.

Нестабильность институтов и связанные с этим низкий уровень доверия, постоянная изменчивость и слабая специфицированность прав собственности, с одной стороны; обусловленность этих процессов качественными трансформационными сдвигами — с другой, позволяют предположить наличие устойчивой корреспонденции между глубиной трансформации и величиной трансформационных издержек: последние тем выше, чем глубже изменения. Эта связь к тому же интенсифицируется кризисом (там, где он есть) трансформационных экономик.

Отличительной чертой большинства трансформационных экономик является постоянное перераспределение прав собственности и имущества под определяющим влиянием локального корпоративного регулирования («конкуренции» корпораций) и неэкономических факторов (государственные акты, коррупция и т. п.).

Вследствие этого формы собственности, юридически зафиксированные в переходных обществах, являются неадекватными их действительному экономическому содержанию в той мере, в какой происходят названные выше процессы.

Значительная часть приватизированных, т. е. формально считающихся частными, предприятий (акционерных обществ) находится в смешанной собственности либо со значительным участием государства, либо со значительной долей акционерного капитала в руках работников этих предприятий.

На деле, однако, крупные пакеты акций в руках государства редко являются инструментом реального контроля государства над деятельностью предприятий. Вмешательство государства чаще принимает форму вмешательства конкретных чиновников или их группировок, преследующих личные интересы, стремящихся получить выгоды от принятия тех или иных решений, например, решений о продаже государственных пакетов акций. Акции же в руках отдельных членов трудовых коллективов на практике обеспечивают концентрацию большей части реальных прав собственности в руках высшей администрации предприятий.

Не существует полностью достоверных и сопоставимых данных о структуре владельцев акционерного капитала. Эти данные получаются путем различного рода опросов и потому содержат заметные различия.

Однако, вне зависимости от конкретных показателей, имеющиеся источники достаточно единодушно отражают общую тенденцию: снижение удельного веса работников предприятий во владении акциями (если первоначально им принадлежало около 2/3 акций, то сейчас эта доля составляет, по самым высоким оценкам, менее 40 %, по самым низким — менее 30 %), снижение удельного веса государства (на федеральные и региональные органы власти приходится значительно менее 10 %), возрастание (или стабилизация) доли менеджеров (которая оценивается в 15–20 %), некоторое укрепление позиций внешних акционеров (их доля приближается к 40–50 % акционерного капитала).

Таким образом, не только «народная приватизация» ушла в прошлое, но и сократились возможности высших управляющих удерживать контроль над предприятием, опираясь на акции «своих работников». В то же время приход новых внешних собственников сопровождался установлением их более тесных отношений с высшими менеджерами и позволил последним увеличить свою долю акций (либо менеджеры усиленно скупали акции в борьбе с внешними претендентами на собственность). Следует заметить также, что среди собственников акций заметно возросла доля не институциональных инвесторов-аутсайдеров, а сторонних физических лиц (15–20 %). Этот факт отражает особенности кланово-корпоративной системы России, где в контроле над собственностью широко используются номинальные держатели, состоящие в личных партнерских отношениях с реальными собственниками.

Действительным содержанием практически всех форм собственности в трансформационной экономике России является корпоративно-капиталистическое отчуждение работников от средств производства. Реальными хозяевами (институтами, концентрирующими в своих руках большую часть прав собственности, прежде всего распоряжение и присвоение) трансформационной экономики являются номенклатурно-капиталистические (кланово-капиталистические) корпоративные группы (подробнее об этом ниже).

Эти структуры являются деформациями позднего корпоративного капитала, так как капиталистические отношения здесь видоизменяются другими, более архаическими. В корпоративные группы превращаются старые и новые хозяйственные (производственные, торговые, финансовые и т. д.) системы. Они (1) предполагают не только экономическое (капиталистическое), но и внеэкономическое (бюрократическое и т. п.) принуждение к труду, наличие отношений добуржуазной (мафиозно-феодальной) структуризации и подчинения; (2) возникают, как правило, на базе или трансформации политико-хозяйственной власти «номенклатуры» в права собственников или легализации теневого сектора и сохраняют их черты; (3) организованы как закрытые бюрократические кланово-корпоративные структуры («командные экономики» в миниатюре).

Названные выше процессы трансформации отношений собственности часто пытаются свести исключительно к формуле «развитие частной собственности», пропагандируя к тому же очередной миф, что бывшую государственную собственность бесплатно распределили среди населения и работников предприятий. Такой вывод если и можно сделать, то исключительно при условии отказа от анализа реального распределения прав собственности и апелляции только к некоторым законодательным актам и анализу форм, а не содержания отношений собственности. Обращение только к анализу формы собственности часто лежало и в основе призывов к ускоренной приватизации, что отвергали более тщательно анализирующие трансформационную экономику авторы.

Итак, закономерностью трансформационной экономики является двоякий процесс трансформации отношений собственности: с одной стороны, разложение и внеэкономическая ликвидация государственно-бюрократической системы отношений собственности, легализация криминальной собственности и спонтанный рост частной собственности на основе первоначального накопления капитала; с другой — параллельная трансформация этой формально частной или смешанной собственности в номенклатурно(кланово) — корпоративную. Последняя тенденция порождает наиболее варварские, реакционные формы отчуждения работника от объектов собственности, труда и его продукта и тормозит использование его хозяйской мотивации, противодействует социализации собственности.

Можно сделать вывод, что трансформационная экономика характеризуется процессом интеграции принципов и черт тоталитарно-огосударствленной собственности прошлого с различного рода деформациями тенденции корпоратизации собственности, свойственной позднему капитализму, и воссозданием добуржуазных форм принуждения и зависимости. Данные процессы свойственны в той или иной степени всем трансформационным экономикам, но в России они стали очевидно господствующими.

Альтернативный существующему путь преобразования государственно-бюрократической собственности предполагает создание такой системы распределения прав собственности и таких собственников, которые бы способствовали выходу трансформационных экономик на траекторию «опережающего развития». Для этого необходимо раскрепощение инновационного потенциала большинства квалифицированных работников в сфере высоких технологий, науки, образования и других отраслях, определяющих облик экономики XXI века, что невозможно без существенного перераспределения в их пользу прав собственности (прежде всего прав на участие в управлении, контроле и других творческих функциях) и использования природных и культурных ресурсов как общедоступного общенационального достояния. К сожалению, господствующие ныне модели трансформации перераспределяют права собственности в пользу тех (упоминавшихся выше) структур, которые в наименьшей степени заинтересованы в стимулировании развития творческого потенциала работников.

Структура и каналы власти номенклатурно(кланово) — корпоративных групп

Как мы показали выше, основная власть в российской экономике принадлежит крупным номенклатурно(кланово) — корпоративным группам.

Так, доля 100 крупнейших российских компаний в общем объеме промышленной продукции составила к 2000 году примерно 60 %.

После приватизации активов государственных предприятий продолжилась борьба за передел контроля над приватизированной собственностью. Легальная оболочка такой борьбы зачастую скрывала не вполне законные или вовсе не законные методы: использование дополнительных эмиссий акций, от распределения которых отстранялись миноритарные акционеры, искусственное наращивание задолженности с последующей переуступкой долгов, притворные реорганизации компаний, манипулирование реестром акционеров с целью отстранения «нежелательных» от участия в принятии решений, использование процедуры банкротства (либо доведение до банкротства по сговору с администрацией, либо инициирование процедуры банкротства за незначительные долги для введения подконтрольного внешнего управления).

Используя недостатки судебной системы, борющиеся стороны, на основе противоречивых судебных решений, доводили до создания на предприятии двоевластия (два собрания, два совета директоров, два генеральных директора, двойной реестр акционеров — вплоть до выпуска альтернативных дополнительных эмиссий акций). Нередко эти коллизии разрешались путем вооруженного захвата предприятий.

Процесс перераспределения акционерного капитала сопровождался тенденцией к консолидации собственности. Так, если в 1999 году в РФ было зарегистрировано около 19 000 выпусков ценных бумаг, по сравнению с 20 000 в 1998 году, то количество случаев закрытой подписки по сравнению с 1998 годом возросло в 2 раза, а открытой — снизилось в 7 раз.

Структура собственности многих крупных корпораций носит чрезвычайно закрытый характер. Контролирующая группа обычно состоит из нескольких партнеров, образующих клан, тесно спаянный личными отношениями. Права контроля искусно распылены среди аффилированных компаний (включая офшорные фирмы, номинальных держателей, частных лиц и т. д.), выступающих в виде миноритарных акционеров. Нередко целая цепочка офшорных фирм выстраивается таким образом, что реальные владельцы вообще не фигурируют в каких-либо реестрах собственников. Наемные директора руководят при этом предприятием по указаниям фактических владельцев опять же на личной, «доверительной» основе.

При этом государство не всегда осуществляет мониторинг даже крупных операций с акционерной собственностью. Даже антимонопольные органы, «по должности» интересующиеся подобными сделками, не всегда владеют соответствующей информацией. Например, в 2000 году МАП РФ пытался установить хотя бы сам факт совершения сделок, в результате которых сменились собственники 60 % российской алюминиевой промышленности (не говоря уже о поиске реальных покупателей).

Контроль клановой группы над корпорацией опирается на монополизацию в первую очередь финансовых потоков (что крайне значимо в условиях дефицита ликвидных ресурсов). При этом как крупнейшие собственники, так и высшие менеджеры компании в широких масштабах прибегают к действиям в ущерб развитию собственной корпорации. В числе таких действий можно назвать стремление контролировать только финансовые потоки и экспортные операции при полном отстранении от развития производственной базы компании; неоправданное раздробление предприятия с целью создания возможностей изолировать от компании наиболее прибыльные (или критические для ее существования) активы; распродажа или сдача в аренду активов в ущерб компании; заключение заведомо невыгодных контрактов с аффилированными компаниями; отказ от решения стратегических задач; использование своего пакета акций только как объекта для спекуляции; использование контрольного пакета как залога под кредиты и т. д.

Разумеется, все эти приемы применяются в обход миноритарных акционеров, которые полностью отстраняются также от участия в разделе прибыли корпорации. С целью уйти от контроля как со стороны миноритарных акционеров, так и со стороны государства (чтобы монополизировать присвоение прибыли и не платить ни дивидендов, ни налогов), кланы, владеющие крупными корпорациями, практикуют размещение доходов и вообще большей части ликвидных ресурсов компании за рубежом. Реинвестирование прибыли происходит из заграницы (под видом иностранных кредитов — недаром одним из крупнейших зарубежных инвесторов в России является Кипр), и вообще управление большей частью финансовых потоков корпорации организуется из-за рубежа. Встречающиеся случаи подготовки «прозрачной» бухгалтерской документации, полностью соответствующей национальным или международным стандартам (например, для размещения ценных бумаг за рубежом), являются в то же время и классическими случаями двойной бухгалтерии. Разумеется, никакая амнистия вывезенных за рубеж капиталов уже не способна изменить сложившийся порядок.

Это положение, которое существует и в крупнейших государственных корпорациях, было бы невозможно поддерживать длительное время без тесного переплетения интересов крупного бизнеса с интересами государственных чиновников, призванных осуществлять контроль в данной сфере. Фактически значительная часть чиновников соответствующих ведомств находится на содержании у крупного капитала. Происходит также интенсивная ротация кадров между крупным бизнесом и государственной службой, широко затрагивающая даже и членов правительства. Особенность России заключается в том, что коррупция выступает здесь не только как рента конкретного чиновника, являющаяся для бизнеса частью издержек по доступу к рынку или к конкретным активам. В России государственный чиновник обычно выступает реально как один из партнеров клановой группы, участвующий в разделе прибыли, в том числе от прикрываемых с его помощью нелегальных финансовых потоков.

Что же касается генезиса этих образований, то он достаточно очевиден. Полураспад иерархической пирамиды государственно-бюрократической собственности привел к появлению ряда полуразрушенных мини-пирамид, образовавшихся большей частью на основе прежних так называемых «замкнутых ведомственных систем», которые стали просто «кланами». В дальнейшем эндо— и экзогенное развитие корпоративно-монополистического капитала вкупе с инерцией старой системы и бурным развитием добуржуазных форм («княжеств», «герцогств» с их вассалитетом, полукрепостничеством и т. п.) интенсифицировали процесс формирования кланово-корпоративных групп. Последние, однако, в трансформационной экономике всегда будут (в силу общих причин трансформационной нестабильности) оставаться аморфными, неустойчивыми, подвешенными, находящимися в состоянии полу генезиса-полураспада.

Выделим типичные слагаемые такой системы.

В самом низу — рядовые работники нескольких десятков предприятий (в большинстве случаев прошедших через процедуру приватизации). Эти лица находятся в положении не столько наемных работников, сколько в положении полузависимых «детей» этой патерналистской структуры. С одной стороны, они являются объектами добуржуазного подчинения и эксплуатации (в самых различных формах: от невыплаты зарплаты, превращающей труд в рабский, до контроля корпорации за функционированием социальной инфраструктуры, в результате чего работник-житель оказывается привязан к городу-заводу наподобие посаженного на землю крепостного). С другой стороны, сохраняются и элементы бюрократического патернализма «социалистического» прошлого («безработица на работе», полубесплатное жилье, отказ от массовых банкротств).

На втором «этаже» структур располагается администрация предприятий. Для нее характерно противоречие между сохранением уже названных традиций «советского патернализма» в реализации принадлежащих им немалых правомочий собственников, с одной стороны; механизмов власти, соединяющих пережитки административно-командной системы с ростками корпоративно-капиталистического управления и эксплуатации, а также добуржуазного принуждения (вплоть до использования криминальных методов давления на организованных рабочих) — с другой.

Над этими уровнями надстраиваются холдинг, крупный банк, корпорация как таковая, где и расположены реальные хозяева группировки (как правило, они включают три типа: экс-номенклатура; бывшая (или актуальная) мафия и, реже, вышедшие из «низов» профессионалы).

Эта же система обеспечивает взаимодействие с четвертым уровнем иерархии — коррумпированными (лоббируемыми) элементами различных законодательных, исполнительных и судебных государственных структур федерального, регионального и муниципального уровней, а также средствами массовой информации.

На периферии этих систем действует система «крыш», а также посреднический мелкий и средний частный бизнес, сращенный с организованными криминальными группами: несколько торгово-посреднических (а то и попросту паразитических) частных фирм, иногда еще и один-два мелких банка. В отличие от мелкого бизнеса в «цивилизованных» экономиках, где он, как правило, зависим от корпораций и эксплуатируется ими (неравноправный симбиоз), в трансформационной экономике такой (есть еще и другой — относительно независимый) малый и средний бизнес создается боссами корпораций для перекачивания ресурсов этих крупных (но находящихся, как правило, в тяжелом экономическом положении) структур в карманы их хозяев, не тратясь даже на покрытие издержек (выплату зарплаты, например) и выплату налогов всей структуры, что качественно увеличивает личные доходы ее элиты.

Основные права собственности на всю эту систему сконцентрированы в руках узкого круга лиц, сосредоточенных в администрации экс-государственных предприятий, руководстве банков и лоббирующих структур, а также действительных хозяев дочерних частных фирм. Подчеркнем: речь идет о реальных правах собственности, о хозяйственной власти, а не просто о доле акций (хотя последняя также важна).

Каковы же основные каналы социально-экономической власти в этих корпоративных структурах!

Наиболее очевидный — собственность на акции. Для реального контроля за группой иногда достаточно владеть 10–15 % акций входящих в нее фирм при условии, что (1) остальные акции распылены среди многочисленных мелких собственников, не способных к скоординированным действиям; (2) хозяева этих 10–15 %, напротив, едины в своей предпринимательской деятельности (составляют «клан»); (3) эти хозяева держат в своих руках другие нити хозяйственной власти и контроля.

Кто же сегодня обладает таким консолидированным пакетом акций на большинстве бывших государственных предприятий? В России, по данным экспертных оценок, наиболее типичной является следующая картина. Порядка 10–20 % акций имеет государство. У персонала предприятий, получившего в начальный период приватизации около 2/3 акционерного капитала, в 1998 году осталось уже менее 40 % общего числа акций. В настоящее время в руках работников находится, как правило, не более 20–30 % акций, а это значит (учитывая российское законодательство), что они не консолидированы. Более того, работники российских предприятий, как уже было сказано, в большинстве по-прежнему пассивны, не объединены в ассоциации (профсоюзы, как правило, самоустраняются от решения проблем собственности), не способны к солидарным действиям как собственники, а тем более как предприниматели. В подавляющем большинстве случаев они передоверяют основные права собственности высшей администрации предприятий, на которых они работают.

Напротив, администрация предприятий — это консолидированная структура, связанная десятилетними традициями соподчинения и совместной кастовой жизни («номенклатура» низшего уровня). Эти лица имели в конце 90-х годов до 15 % акций и продолжают их активно скупать.

Наиболее значительная часть акций (40–50 % и более) с конца 90-х годов стала концентрироваться в руках «внешних инвесторов» (отечественных и зарубежных частных фирм), как правило, связанных прочной личной унией с администрацией предприятий, но иногда, напротив, оттесняющих прежнюю «патерналистскую» администрацию от главных рычагов власти в результате ожесточенной борьбы. Значительную часть этих акций (через подставные фирмы или иным путем) могут контролировать финансовые институты (банки), входящие в неформальный клан.

В целом элита кланово-корпоративной структуры, как правило, контролирует от 30 до 70 % акций, т. е. существенно больше, чем минимально необходимо для контроля за предприятием при наличии названных выше других условий. Об этом косвенно свидетельствуют данные об уровне концентрации акционерной собственности, которые показывают высокий уровень контроля над акционерными обществами, сосредоточенный в руках крупнейших акционеров.

Второй важнейший канал контроля элиты за кланом — административная власть. В условиях России, с ее вековыми традициями подчинения начальству, административная власть высшего менеджмента играет одну из ключевых ролей в формировании устойчивых клановых структур. Эта власть соединяется с таким специфическим феноменом, как сохранение в руках администрации предприятий контроля за жилищным фондом, социальной инфраструктурой и т. п. (ведомственные квартиры, детсады, поликлиники и т. д.).

Но это только власть администрации предприятия по отношению к работникам. Существует и административный контроль государственных структур (в том числе — региональных, особенно таких, как губернаторы и их «команды») по отношению к предприятиям. Пережитки командной экономики («плановая сделка», патернализм чиновников и т. п.) вкупе с современным хаотическим бюрократическим воздействием массы различных ведомств на рынок и процесс перераспределения собственности делают государственного чиновника если не «отцом», то, по меньшей мере, влиятельным «дядюшкой» по отношению к директору предприятия.

Льготные кредиты и налоговые «послабления», позиция судебной власти, благожелательное или придирчивое отношение разного рода инспекций, хотя бы минимальный госзаказ (для гигантского оборонного сектора он до сих пор чрезвычайно важен), высокие экспортные тарифы или, напротив, защитительные импортные пошлины, прямые дотации (например, шахтерам) и т. п. — все это делает административную власть (правительство в центре и в регионах) крайне значимой, несмотря на кажущийся крах «административно-командной системы».

Наиболее значимым каналом хозяйственной власти является финансовый контроль. Большинство российских предприятий в течение последних десяти лет находятся в состоянии перманентного и жестокого финансового кризиса. Нет денег на выплату зарплаты, на платежи за сырье, материалы, энергию, не говоря уже об инвестициях. Постоянный кризис взаимных неплатежей и необходимость любой ценой вымаливать у государства и/или банка кредиты — все это стало правилом. В этих условиях срабатывает цепочка финансовой зависимости.

В самом низу работник, которому могут заплатить, а могут и не заплатить (это зависит непосредственно от администрации) зарплату. Выше — зависимость администрации от банка. Даст или не даст банк кредит, а если даст, то на каких условиях? Администрация может воспользоваться его услугами также и для того, чтобы (обычно через подставные фирмы) в течение 2–3 месяцев, а иногда и полугода, «крутить» деньги, предназначенные для расчетов с рабочими и контрагентами, значительно увеличивая первоначальную сумму за счет краткосрочных валютных, торговых (в России банки гораздо больше связаны с торговлей, нежели с производством) и т. п. операций, в большинстве своем спекулятивных. Часть этих дополнительных средств получает предприятие, но немалая доля через банк уходит к хозяевам клана.

Еще выше — государственные органы — от мелкого чиновника в администрации региона до президента и парламента. Все они распределяют и перераспределяют различные государственные ресурсы и льготы. Добавим сюда активнейшее влияние Мингосимущества на процесс приватизации, внешнеэкономических ведомств — на условия экспортно-импортных сделок, администрации президента — на налоговые льготы, парламента — на распределение бюджета, и мы получим сложнейшую систему финансовых взаимосвязей между предприятиями, банками и различными федеральными, республиканскими и региональными государственными органами.

Не забудем и о таком канале хозяйственной власти, как личная уния. Она венчает всю эту пирамиду зависимости, спаивая воедино (как волков в стаю) элиту предприятий, банков, коммерческих структур и государственных органов. Эта личная уния тем прочнее, что подавляющее большинство клановых элит вышло из тех или иных групп прежней номенклатуры (совокупность таких черт кланово-корпоративных группировок позволяет применить для их обозначения английский термин patronage machine).

Наконец, особую прочность этим конструкциям, собственно клановую форму, придает близость к теневым структурам. Необходимо учесть, что криминальная экономика прошлого (а до конца 80-х годов в СССР почти что весь частный бизнес был полулегальным и в силу этого тесно связанным с криминальными элементами) была одним из основных источников рождения частного бизнеса. Сегодня же частные фирмы всегда прилеплены к государственным и экс-государственным предприятиям для удобства перекачки денег корпораций в карманы их реальных хозяев. Учитывая это, следует признать, что большинство корпоративных структур хотя бы «боком» привязано к криминальной экономике. Кроме того, само по себе лоббирование в стране с неустойчивым законодательством, постоянно меняющимся составом правительства и высокой степенью коррумпированности верхов носит характер полу— или прямо незаконной деятельности (часто ее несколько неточно называют мафиозной).

В результате возникает взаимная «втянутость» всех структур в более или менее сомнительную с точки зрения права деятельность. Это не обязательно рэкет, заказные убийства, шантаж, вымогательство и взяточничество (хотя и этого в России с избытком). Это может быть «всего лишь» задержка выплаты зарплаты и ее «прокрутка» через коммерческую организацию, льготный кредит в обмен на поддержку во время избирательной кампании и другие шаги, связывающие клановые элиты круговой порукой.

В структуре собственности присутствие теневого или прямо криминального капитала тоже достаточно заметно. Так, контроль над рядом российских заводов, производящих металлы и сырье, осуществляют множество вполне благопристойных фирм, владеющих мелкими пакетами акций этих заводов. Однако при более пристальном рассмотрении оказывается, что эти фирмы — всего лишь посредники, действующие через цепочку других фирм-посредников по поручению нескольких компаний неизвестного происхождения, зарегистрированных в офшорных зонах. Эти компании проводят на удивление согласованную политику. Кроме того, если учесть, что процесс раздела акционерного капитала (например, алюминиевых заводов) сопровождался множеством убийств вовлеченных в этот процесс бизнесменов и представителей администрации заводов, предположение о криминальной природе контролирующих компаний становится весьма вероятным.

Наконец, кланово-корпоративные структуры образуют фундамент не только экономической, но и политической власти. Только связь здесь не проста. Большинство кланов поддерживает сразу несколько блоков и партий, а большинство партий опирается сразу на несколько кланов. Так возникает сложное перекрестье интересов, достаточно далекое (но не абсолютно оторванное) от идеологических и программных установок тех или иных партий.

Типы кланово-корпоративных систем

Анализируя структуру кланово-корпоративных систем, можно выделить с определенной долей условности четыре их типа.

Первый — «отраслевые» кланы. В отличие от распространенного мнения, они достаточно жестко соперничают друг с другом.

Отраслевые клановые объединения существуют как в сырьевых отраслях, так и в оборонной промышленности, агропромышленном комплексе и др. Но крупнейшие и влиятельнейшие отраслевые кланы сложились в тех отраслях, где сформировались мощные монополистические группировки (скажем, в отраслях естественной монополии — например, Газпром, РАО «ЕЭС России») или доминируют несколько крупных корпораций (как в нефтяной промышленности).

Второй тип — это региональные кланы. Они строятся, как правило, вокруг сильного регионального лидера (главы администрации региона, мэра крупного города) и «завязаны» на бюджет и регулирующие возможности региона. Одним из примеров таких образований может служить группировка капиталов и фирм вокруг московского правительства. Это своего рода «метаклан», клан кланов. Не секрет, что Москва, сосредоточив более 3/4 финансового капитала России, стала одним из самых богатых городов страны. Даже с учетом финансового кризиса 1998 года, массовых «недоплат» налогов, арендной платы и т. п., бюджет города — это гигантский капитал. Учитывая ведущееся в Москве грандиозное строительство престижных объектов (типа храма Христа Спасителя), мощную преступность и традиционно высокую концентрацию мафиозных структур, можно понять, сколь многосложно это образование. Кроме того, в Москве сосредоточены верхушки многих других кланов, что делает этот город географическим центром борьбы и взаимодействия группировок, контролирующих отечественную экономику.

Сердцевину московского регионального клана составляет Правительство Москвы во главе с влиятельным Ю.М. Лужковым. Большие бюджетные ресурсы города (составляющие почти десятую часть федерального бюджета) позволяют Лужкову обеспечивать поддержку со стороны ряда сильных банков. Правительство Москвы, в отличие от властей большинства других территорий, опирается также на владение довольно большим объемом собственности (существенно ограничив процесс приватизации недвижимой собственности, находившейся в муниципальной собственности, Москва получает значительные доходы от сдачи недвижимости в аренду и от относительно хорошо подготовленных сделок по приватизации недвижимости; аренда недвижимости является также и дополнительным рычагом контроля Правительства Москвы над мелким и средним бизнесом).

Правительство Москвы ведет деятельность по поддержке и контролю massmedia. От его финансовой поддержки зависит ряд крупных региональных газет и телевизионный канал, район вещания которого много шире, чем только Москва и Московская область.

Третий тип клановых структур — это объединения ведомственно-функционального типа. Например, федеральные и местные власти России в течение последних восьми лет выполняли и продолжают выполнять фантастическую по своим масштабам «функцию» по перераспределению государственной собственности России (размер этого богатства десять лет назад был таков, что он обеспечивал объем производства, сравнимый с объемом производства Японии). Эту функцию реализовывало и реализует вполне определенное ведомство — Мингосимущество РФ. С его деятельностью и деятельностью подведомственных ему региональных структур были связаны сложные системы интересов, «перекрещивающиеся» с интересами отраслевых и территориальных кланов. Подобного же рода клановые связи вырастают и вокруг таких организаций, как Государственный таможенный комитет, Государственная налоговая инспекция и др.

Четвертый тип — клановые структуры, возникшие на основе частных коммерческих предприятий путем ускоренной централизации и концентрации капитала (в том числе методами насилия). Всего за 7–8 лет в России образовались финансово-торговые (производством частный бизнес в России до сих пор занимался менее охотно) структуры с весьма скромными по сравнению с крупнейшими корпорациями Японии или США, но гигантскими по масштабам российского бизнеса капиталами — порядка 100–300 млн долларов. Большинство из них прошло длинную дорогу, начавшись с легализованных теневых капиталов (так называемых «цеховиков» — администраторов госпредприятий, использовавших контролируемые ими производственные мощности для подпольного производства, или бандитско-мафиозных группировок), денег распавшихся политических и партийных структур (КПСС, ВЛКСМ), реже — частных лиц (мы в данном случае не рассматриваем банки и фирмы, возникшие на базе бывших государственных предприятий или учреждений). Затем был период массовых спекуляций с валютой, гуманитарной помощью, недвижимостью, ваучерами, импортными товарами, ГКО и т. п., сопровождавшихся широким использованием внеэкономических методов (рэкет, коррупция и т. п.), слияния и в конечном итоге образования относительно «чистых» структур, прошедших подчас 3–5 раз через смену «имиджа» и на первый взгляд мало связанных с организованной преступностью или коррумпированным чиновничеством.

Характерной чертой многих кланов является активное проникновение в massmedia. Кланы берут под свой полный или частичный контроль газеты, информационные агентства, радиостанции, участвуют в финансировании телевизионных каналов. Это не в последнюю очередь связано со стремлением кланов обеспечить благоприятную политическую атмосферу для своей деятельности.

Что же касается взаимоотношений «кланы — политика», то, как уже было сказано выше, кланы в большинстве случаев не имеют однозначной связи с какой-либо конкретной политической партией. Главы кланов, как правило, не возглавляют политических партий (исключения — B.C. Черномырдин, возглавивший политическое движение «Наш дом — Россия», и Ю.М. Лужков, возглавивший политическое движение «Отечество»). Даже клан «Газпрома», ориентирующийся на бывшего главу этой корпорации и премьер-министра России в 1993–1997 годах B.C. Черномырдина, оказывал поддержку в ходе выборов не только НДР.

Кланы стремятся не только обрести прочные связи с политиками, обладающими властью или перспективами приобрести власть, но и обезопасить себя от политических ударов при любом изменении политической конъюнктуры. Разумеется, практически все кланы заинтересованы в продолжении экономической политики «партии власти», а потому и активно поддержали избирательную кампанию Бориса Ельцина в 1996 году и Владимира Путина в 2000 году. Однако кланы не избегают и контактов с оппозицией, особенно в тех случаях, когда оппозиционные политики приобретают реальное влияние (например, в Государственной Думе или при избрании на пост губернаторов).

Такой подход кланов к участию в политике является одним из факторов, объясняющих относительную независимость российских политических партий от интересов того или иного клана, несмотря на активное участие последних в политической жизни.

Весьма важен вопрос о роли и потенциале кланово-корпоративных групп в деле модернизации российской экономики.

С одной стороны, в стране не видно иных, кроме названных группировок, агентов модернизации. Только эти структуры обладают крупными по российским масштабам (конечно, даже самые крупные из кланово-корпоративных структур контролируют всего лишь 1–3 млрд долларов) капиталами. Только они (за небольшим исключением мелких и средних предприятий в сфере услуг, строительстве и пищевой промышленности) контролируют жизнеспособные и в ряде случаев даже на мировом рынке конкурентоспособные производства (экспорт сырьевых ресурсов прежде всего). Наконец, только они являются в нынешней российской действительности центрами притяжения квалифицированных кадров.

Однако, с другой стороны, анализ модели поведения этих групп не вселяет слишком большого оптимизма.

Тот факт, что клановые группировки сконцентрировали в своих руках большую мощь и влияние, еще ничего не говорит ни за, ни против их возможностей принять участие в обеспечении экономического подъема. Суперкорпорации вполне могут быть опорой экономического прогресса. Дело в другом.

Как мы уже отметили, было бы большим упрощением рассматривать отечественную социально-экономическую жизнь как строго размеренную рыночную конкуренцию (с четко определенными правилами и рамками) этих суперкорпораций. Российская экономика является в полном смысле слова трансформационной, а это означает в данном случае следующее.

Во-первых, сами кланово-корпоративные структуры находятся в процессе становления; их границы аморфны и подвижны. Одни и те же фирмы, банки, чиновники и даже целые ведомства (а подчас и высшие лица государства) меняют свои ориентиры, симпатии и антипатии, перемещаясь из одного клана в другой или пытаясь включиться в целый ряд клановых структур. Более того, поскольку вся страна находится в условиях «диффузии институтов», постольку большая часть кланов организационно не оформлена и не институционализирована («Газпром» здесь — исключение; как правило, сколько-нибудь доказательно определить и формально описать структуру клана почти невозможно).

Во-вторых, кланово-корпоративные структуры в большинстве случаев характеризуются взаимной диффузией, «втеканием» друг в друга, и это их отличительная, специфическая для переходных обществ черта.

В-третьих, взаимодействие кланово-корпоративных структур строится на основе сочетания сложной системы методов. Можно предположить, что главной из форм борьбы (равно как и «дружбы», взаимной поддержки) являются различные неформальные внеэкономические взаимодействия. К числу последних можно отнести личную унию, сговоры, соглашения о разделе рынков и сфер влияния, «правилах» конкуренции, а также рэкет, подкуп, шантаж и т. п. Рыночная конкуренция только возникает и является не просто несовершенной (в том смысле, какой вкладывает в это понятие учебник экономике), а деформированной от рождения. По сути, это не столько игра стихийных сил, где побеждает тот, у кого ниже издержки, выше качество и т. п., а борьба сил локального регулирования. Каждый из кланов старается регулировать не только рынок (подобно тому, как это делают монополии), но и воздействовать на отношения с государством, использует добуржуазные методы давления и т. п.

Пытаясь перераспределить все эти каналы власти в свою пользу, эти силы сталкиваются в борьбе, где побеждает сильнейший клан, а не наиболее конкурентоспособный товар — это важнейшая специфическая черта конкуренции в трансформационной экономике (это похоже на соревнование по бегу в мешках, где побеждает не тот, кто лучше бегает, а тот, кто лучше может бежать в мешке). Наконец, существенную роль во взаимодействии кланов играет модифицированный механизм «плановой сделки» (только его объектом становятся не директивы по валовому выпуску продукции, а налоговые, кредитные и т. п. льготы).

В-четвертых, в трансформационной экономике идет (как уже отмечалось) крайне активный и масштабный процесс перераспределения прав и объектов собственности, а вместе с этим и хозяйственной власти. Сотни миллиардов долларов уже перераспределены и продолжают перераспределяться, и этот процесс составляет важнейшую сферу взаимодействия кланово-корпоративных структур в России.

В результате взаимопересечения этих специфических механизмов жизнедеятельности и взаимодействия кланов и образуется такая экономика, как экономика России, где либерализация цен приводит к гигантской инфляции и спаду, где этот спад и институциональный хаос создают максимально благоприятную среду для ускоренной концентрации хозяйственной власти в руках ограниченного круга кланов-корпораций, а большинство трудящихся теряют 1/3 своих доходов, не говоря уже о почти полной потере сбережений, социальной защищенности, стабильности и др.

Сказанное внушает серьезные опасения, что стратегической задачей для кланово-корпоративных группировок России на ближайшую перспективу станет не технологическая и социальная модернизация, а продолжение борьбы за дальнейшее перераспределение объектов и прав собственности в свою пользу и расширение сфер своего влияния. Для того чтобы обеспечивать свои экономические интересы, в описанных условиях трансформационной экономики России кланам нужны совсем иные средства, чем вложения в модернизацию, а именно: расширение влияния на финансовые институты, продвижение своих людей в государственные структуры, поиск путей полулегальной скупки акций (например, за счет давления на рабочих или их косвенного обмана) и т. п.

Кроме того, следует иметь в виду, что значительных инвестиционных ресурсов у этих структур просто нет. Об этом свидетельствует и реальное поведение тех кланово-корпоративных группировок, которые тесно связаны с промышленностью. Даже наиболее консолидированные из них, такие как «Газпром» или нефтяные кланы, очень вяло осуществляют производственные инвестиции. Экономический рост 1999–2001 годов, сопровождавшийся и значительным ростом инвестиций в нефтегазовой отрасли, не обеспечил компенсацию недоинвестирования в предшествующий период.

Другие группы, сформировавшиеся вокруг банков, приобретших контроль над хаотическим набором промышленных компаний, очевидным образом не имеют никакой промышленной стратегии и совершенно не стремятся к модернизации контролируемого ими промышленного «княжества». Сплошь и рядом нарушаются даже те инвестиционные обязательства, которые включались в договора о покупке ими контрольных пакетов акций промышленных компаний.

Наконец, несмотря на финансовый кризис августа 1998 года, торговля, финансовый рынок и рынок недвижимости в России остаются по-прежнему более притягательными для вложения капитала в краткосрочные спекулятивные операции, нежели подавляющее большинство промышленных предприятий (более половины из которых было попросту нерентабельно).

Россия в этом отношении оказалась едва ли не самой передовой страной в мире: общая тенденция опережающего развития сектора финансовых спекуляций и бюрократического управления («превращенного» сектора, сектора производства фиктивных благ) по отношению к материальному производству и культуре в нашей стране приняла гипертрофированные формы.

Возвращаясь к проблеме модернизационного потенциала кланово-корпоративных групп, не забудем и о том, что уже десять лет продолжается массовый отток российского капитала за границу. Этот отток многократно превышает все иностранные инвестиции и займы, полученные Россией за период реформ. В 90-х годах этот отток оценивался специалистами в 1,5–2,0 млрд долларов ежемесячно, а суммарный нелегальный вывоз капитала за рубеж за период реформ различные эксперты оценивают в 150–250 млрд долларов. В период экономического роста 1999–2000 годов утечка капитала даже несколько выросла.

Одним из основных каналов такого оттока являются операции крупных экспортно-импортных компаний, которые хранят свою выручку в зарубежных банках под предлогом обеспечения расчетов по текущим операциям. Но большая часть этой выручки никогда не попадает в Россию. Другой канал — фальшивые экспортно-импортные контракты.

Эти контракты могут использоваться для переводов капиталов за рубеж двумя способами.

В первом случае имеет место реальная поставка товара из-за рубежа, но контракт на поставку заключается по заведомо завышенной цене (либо, напротив, товар поставляется за рубеж по заведомо заниженной цене). Затем разница между реальной и контрактной ценой за определенные комиссионные переводится на офшорный счет российской фирмы-покупателя (либо в качестве зарубежного контрагента выступает подставная фирма, основанная руководителями российской компании). Однако российские таможенные органы в ряде случаев обращали внимание на непомерно завышенные (или заниженные) цены и пресекали такого рода сделки.

Во втором случае контракт заключается по нормальной рыночной цене, покупатель переводит деньги зарубежному контрагенту в счет предварительной оплаты, но поставки товара не происходит. Либо зарубежный партнер разрывает контракт под предлогом нарушения каких-либо условий договора, а переведенную сумму удерживает как неустойку, либо зарубежный контрагент просто исчезает бесследно вместе с полученными деньгами. Стоит ли говорить, что и во всех этих случаях в качестве зарубежного партнера выступает специально учрежденная подставная фирма.

Такая политика нисколько не свидетельствует о наличии у российских кланово-корпоративных группировок сколько-нибудь серьезных намерений по модернизации российской экономики.

Социальные противоречия российских трансформаций[5]

Причины и природа асоциального типа трансформаций

Среди закономерностей, характеризующих направленность развития трансформационной экономики России, бросается в глаза особенность тех социальных целей, на которые в реальности эта экономика ориентируется. Проанализированные выше способы координации (аллокации ресурсов) и содержание отношений собственности подавляют ориентацию на цели, характерные для классической буржуазной экономики (накопление капитала) и для общецивилизационной тенденции социализации (свободное всестороннее развитие человека).

Закономерностью функционирования и, следовательно, объективной направленностью («целью») трансформационной экономики кризисного типа становится концентрация экономической власти в руках номенклатурно— и спекулятивно-капиталистических корпораций[6].

Под этим авторы понимают не только концентрацию имущества, капитала, но и особой формы общественного богатства, соединяющей реальное присвоение средств производства, ликвидных ресурсов и иных хозяйственных благ с бюрократическим, волевым, насильственным контролем за определенной частью экономики. От традиционных корпораций развитых стран корпоративные группы в трансформационных экономических системах отличает качественно большая степень контроля за рыночными процессами, номенклатурно-бюрократический или спекулятивно-криминальный (и лишь в редких случаях «классический» частнокапиталистический) генезис и значительно более широкое использование добуржуазных, командных, вообще внеэкономических методов концентрации своей власти.

Подчеркнем еще раз: выше речь шла о концентрации власти, а не просто производства и(или) капитала. По последним двум параметрам положение в разных странах изменяется в различных направлениях и медленно: структуру производства трудно переделать за несколько лет. Что же касается экономической власти (права собственности, контроль за рынком и социальными процессами, экономической политикой и т. п.), то она быстро перераспределяется, уходя из рук государства и попадая в руки не трудящихся (т. е. большинства общества), а кланов, соединяющих в полумафиозные-полуфеодальные «семьи» («машины патронажа») тех или иных представителей новой государственной номенклатуры, бюрократии среднего уровня, криминальной и «независимой» буржуазии.

Трансформационная экономика кризисного типа вследствие этого развивается в направлении, антагонистичном господствующему вектору общественного прогресса рубежа веков (социализации, гуманизации и экологизации экономики).

В то же время выделенная выше специфическая цель продуцирует консьюмеризм, потребительство, причем в его примитивнейших формах, вполне закономерных в обществе, недавно вырвавшемся из лап «экономики дефицита», но весьма разрушительных для страны, имевшей шанс перехода не к «обществу потребления» (причем лишь для 20 % населения), а к постиндустриальному миру, где прогрессивно развивается прежде всего новаторский потенциал работников.

Этот консьюмеризм развивается в разных видах, включая (1) патерналистский тип (потребительский идеал для массы в рамках и дозах, допускаемых новым «начальством») и (2) агрессивно-псевдоаристократический тип (характерный для нуворишей эпохи первоначального накопления капитала), основанный на паразитическом расточительном потреблении.

Накладываясь на инерцию «реального социализма» прошлого, первый тип порождает замедленное отмирание тенденции к социальному иждивенчеству (когда большая часть бывших и настоящих служащих по найму у государства по-прежнему ориентирована на пассивное экономическое поведение «ожидания» мер по поддержке уровня жизни от государства и корпоративных элит).

В свою очередь, традиции бюрократических привилегий, соединяясь со вторым типом консьюмеризма, инициируют быстрый рост паразитических (по источникам и направлениям использования) доходов, а также их активное «закрытое» (и в значительной степени не экономическое) перераспределение (сохранение и резкое расширение «официальных» привилегий в единстве с коррупцией плюс нелегальные доходы нуворишей).

Соединение в едином воспроизводственном процессе названных специфических черт производственных отношений переходного общества приводит к деформации («перевертыванию», «выворачиванию наизнанку») всеобщей закономерности социализации экономики.

В трансформационной экономике эта общецивилизационная закономерность реализуется в превращенном виде: чем глубже деформации возникающего капитализма и, следовательно, концентрация экономической власти в руках корпоративно-капиталистической элиты, тем ниже экономический потенциал и возможности свободного, гармоничного развития человека; чем глубже асоциальность экономического развития, тем больше возможности для дальнейших деформаций и нарастания корпоративной власти вследствие противоречий экономики, диффузии институтов, роста социальной дифференциации.

Влияние асоциального типа трансформаций на распределительные и трудовые отношения

Распределение доходов в российской экономике оказывается в зависимости в большей мере не от стандартных рыночных критериев, а от социального статуса человека и соответствующего этому статусу потребительского стандарта (два основных типа такого стандарта как раз и указаны выше). Эти черты становятся закономерностями распределительных отношений в трансформационной экономике. Их переходный характер очевиден — доходы, формально происходя из рыночных источников, на деле оказываются в зависимости от (1) баланса сил кланово-корпоративных группировок и (2) от баланса сил между этими группировками и остальным населением.

Поэтому не «рынок», а именно (1) статусное место в корпоративно-бюрократической иерархии кланов и (2) место клана в системе в целом (одно дело Москва или «Газпром», другое — деревня и сельскохозяйственное предприятие) являются определяющим фактором распределения доходов.

Господство в экономике России корпоративно-монополистического регулирования и деформаций позднего рынка, соединение номенклатурно-корпоративной собственности с капиталистическим и добуржуазным отчуждением работника от средств производства, статусно-иерархический характер распределения доходов — все это порождает и особенности положения работника в сфере трудовых отношений.

Работник в России весьма далек от положения свободного наемного работника капиталистического общества.

Прежде всего он не является свободным очень во многих отношениях. Эти ограничения свободы определяются как пережитками бюрократической системы прошлого, так и накладывающимися на эти пережитки своеобразными чертами зарождения в России капиталистических порядков и возрождающихся добуржуазных отношений. Множество нитей опутывают российского работника по рукам и ногам, лишая его свободы выбора и ограничивая его подвижность как в профессиональном, так и в территориальном отношении. Работник привязан к своему предприятию, поскольку до сих пор многие социальные услуги он может получить только там. Уходя с предприятия, он может потерять возможности пользования детским садом, организации сравнительно дешевого отдыха для себя и для своих детей; он лишится надежды приобрести квартиру со значительной скидкой; он разорвет принципиально важные для него (в силу инерции прошлого) связи в коллективе и т. д.

Как уже отмечалось, на протяжении ряда лет в кризисных переходных экономиках правилом является систематическая невыплата заработной платы, т. е. либо прямое воровство товара — рабочая сила, либо полуфеодальное принуждение к труду вкупе с патернализмом, либо то и другое вместе. В любом случае это один из ярчайших примеров возрождения добуржуазных форм зависимости и эксплуатации.

Территориальная подвижность работника ограничена также отсутствием в России рынка аренды муниципального жилья (а цены аренды на частном рынке недоступны даже для людей со средними доходами). Приобрести же жилье в собственность большинству граждан препятствует низкий уровень их доходов (так, стоимость одного квадратного метра жилья в Москве соответствует примерно полугодовой средней заработной плате). Следует учесть также, что в России до сих пор весьма слабо развит долгосрочный кредит на покупку жилья. Возможность продать квартиру в одном месте и приобрести в другом также весьма сомнительна, поскольку в регионах с высокой безработицей цены на жилье вдвое, а то и втрое ниже, чем в регионах с более благоприятным уровнем занятости. Кроме того, свободную перемену места работы и жительства затрудняет фактическое сохранение во многих регионах института прописки, высоких сборов за регистрацию иногородних (например, в Москве) и другие бюрократические препоны. Тем самым работник оказывается привязан к определенной территории и/или кланово-корпоративной группе мощными внеэкономическими узами, напоминающими (подчеркнем сделанный выше вывод) связь крепостного с землей.

В то же время общественные объединения для защиты работниками своих интересов либо крайне слабо развиты, либо неэффективны, как, например, российские профсоюзы. В этих условиях работник по-прежнему склонен в большей мере уповать на государственный патернализм, или на патернализм со стороны «доброго директора», чем на поиск более выгодных условий приложения своего труда. И уж в последнюю очередь работники обращаются к коллективным действиям для того, чтобы отстоять свои интересы.

В целом сказанное позволяет зафиксировать и тенденцию пассивного отторжения («саботажа») трудящимися процесса полупринудительного превращения их в наемных работников. Они де-факто отказываются вести себя как рациональные частные собственники товара — рабочая сила, не стремясь в большинстве случаев любой ценой найти пути максимально выгодной продажи своего товара.

Таким образом, для трудовых отношений в кризисной трансформационной экономике характерно соединение генезиса примитивного, архаичного рынка труда (атомизация работников, их бесправие по отношению к работодателю, высокая норма эксплуатации), сохранения названных выше черт «реального социализма» и возрождения добуржуазных отношений; присутствует, правда, и ряд деформированных посткапиталистических феноменов (смесь патернализма и традиций коллективизма, взаимопомощи, например).

В силу названной специфики трудовых отношений они принципиально несводимы только к понятию «рынок труда».

В качестве антитезы этим формам трудовых отношений и безработицы в трансформационной экономике действует слабая, но устойчивая тенденция к самоорганизации и самозащите работников (протестное движение трудящихся, инициирующие его независимые профсоюзы, стачкомы и рабочие комитеты, производственное самоуправление и т. п.). Эта тенденция базируется как на общецивилизационном процессе социализации экономической жизни, так и на очищении от деформаций традиций и элементов формального освобождения труда прошлого.

Влияние асоциального типа экономических трансформаций на социальную структуру

Вследствие специфики содержания экономических отношений в трансформационной системе России и инерции прошлого существенные особенности имеет социальная структура общества (подробнее к этому вопросу мы еще вернемся в конце книги).

Так, работник из наемника авторитарного государства, обладающего некоторым «энтузиазмом», привычкой к коллективности и социальной защите, а также имеющего широкий набор социальных гарантий, превращается в новый социальный слой, далекий, однако, от классического наемного работника или специалиста постиндустриальной эры. Для этого слоя характерны, с одной стороны, экономическая и неэкономическая зависимость от номенклатурно-капиталистических корпораций; с другой — сохранение коллективного характера трудовой деятельности и «формальной коллективности» (привязанность к трудовым и иным коллективам, существующим под определяющим контролем все тех же корпораций), традиции социального равенства т. п.

Нарастание двойственной незанятости вкупе с трансформационной нестабильностью и кризисом, повторим, приводит к формированию внутри данного слоя потенциальных, а за его границей — реальных пауперов, превращающихся в особую социальную группу.

Противоположным по отношению к работникам (в силу господства отношений отчуждения при слабости реформистских тенденций социального партнерства) социальным слоем становится кланово-капиталистическая номенклатура. В ней особое место занимают, с одной стороны, представители новой генерации номенклатуры, вновь воспроизводящие черты замкнутого, привилегированного социального слоя, оторванного от интересов народа и страны, характерные для загнивавшей номенклатуры брежневской поры. С другой стороны, формируется слой «новых русских» — полубуржуа, живущих по законам деформированного капитализма. Этот слой недаром стал основным объектом анекдотов и сатиры в стране (некогда эта роль отводилась Хрущеву, Брежневу и т. п.), ибо для него в целом характерна логика паразитического использования национального богатства, деятельность преимущественно в сфере финансовых и торговых спекуляций, паразитическое потребление и стремление к вывозу капитала за границу. Имеющиеся «положительные примеры» — буржуа-предприниматели, озабоченные ростом производства и занятости в стране, — являют собой то исключение, которое подтверждает правило. Вынужденная (а в ряде случаев генетически закодированная) сращенность с организованной преступностью и коррумпированной номенклатурой завершает портрет этого малопродуктивного слоя «элиты».

(Авторам как гражданам России невольно хочется задать вопрос: и в самом деле, если новые русские и новая номенклатура — это элита, правящая страной, то кто, как не они, ответственны за тот системный кризис, в каком наше Отечество находится уже десять лет?)

Квазисредний класс, занимающий промежуточное положение между первыми двумя, занимает относительно привилегированное (а отнюдь не срединное) положение в России, составляя малую часть населения (в шутку доступный среднему слою уровень благосостояния определяют как возможность раз в неделю сходить с семьей для шикарного обеда в… «Макдоналдс»).

Этот слой формируется в трансформационной экономике (в отличие от развитых стран, где к нему принадлежат преимущественно лица творческого труда, квалифицированные рабочие и инженеры, мелкие собственники) преимущественно из лиц, обслуживающих корпоративную элиту и номенклатуру (служащие зарубежных фирм и совместных предприятий, средняя государственная и корпоративная бюрократия, работники элитных финансовых и торговых учреждений, охрана, рэкетиры и т. д.).

Другой составляющей этого слоя стали «челноки» — в недавнем прошлом, как правило, потерявшие работу профессионалы (учителя, инженеры), вынужденные заняться примитивнейшим индивидуальным купеческим промыслом, связанным с огромным риском (не только коммерческим, но и для жизни и здоровья).

Необходимо учитывать, что груз асоциального типа реформ неравномерно ложится на разные слои населения. Экономическая трансформация оказалась выгодна для узкого слоя «новых богатых» из числа номенклатуры и других названных выше групп (максимум — 10 % населения), чье благосостояние выросло за годы реформ в десятки раз, и невыгодна большинству лиц, живущих на заработную плату (более 60 % населения), для которых реформы стали периодом резкого снижения жизненных стандартов, которые лишь через 15 лет вернулись к уровню кризисного 1990 года. Для 30 % годы реформ были периодом «риска»: часть из них поднимается наверх, часть падает вниз; лишь в среднем благосостояние этого слоя после 2000–2005 годах превысило уровень 1990 г.

От стран второго мира к странам третьего или…?[7]

«Thirdworldisation» — будущее России?

Термин «thirdworldisation» использован не случайно. Он стал все чаще появляться в мировой экономической литературе и среди журналистов в начале 90-х годов применительно к будущему стран бывшего Советского Союза. Термин этот означает в буквальном переводе с английского «превращение в страну третьего мира», «третьемиризацию», если так можно выразиться по-русски.

Именно такого рода перспектива прогнозировалась международными институтами для России и других государств бывшего СССР. Три тома серьезного экономического анализа, подготовленного МВФ накануне реформ, завершаются всего лишь парой страниц выводов, в которых содержится весьма строгий и четкий прогноз: реализация программы перехода к рыночной экономике (читай: программы «шоковой терапии»), предлагаемой международными экспертами и следующей советам Международного валютного фонда, означает для бывшего Советского Союза не что иное, как возможность поставок для развитых стран относительно дешевого сырья, развития аграрного сектора, использующего значительные природные богатства, а также использования потенциала относительно квалифицированной рабочей силы. О последнем, правда, в докладе экспертов МВФ говорится лишь мельком.

Причины, по которым экспертами МВФ были сделаны именно эти выводы, фактически уже были названы при анализе возможных последствий «шоковой терапии» и причин этих последствий.

Коротко напомним, что объективным результатом реализации «шоковой терапии» или, как показал опыт, «шока без терапии», стала ориентация на сырьевую экономику при постепенном саморазрушении высоких технологий и деиндустриализации страны. Упадок высокотехнологичного сектора стал реальностью и в рамках бывших восточноевропейских государств, в том числе в Польше, где наиболее четко прослеживалась политика Международного валютного фонда. В то же время в большинстве стран бывшего Советского Союза стала реальностью подлинная деиндустриализация и усиление сырьевой ориентации экономики, хотя здесь деиндустриализация страны столкнулась с мощным противодействием военно-промышленного комплекса. Тем не менее общая тенденция — «thirdworldisation» — является неизбежной, если мы реализуем модель «шоковой терапии» при переориентации экономики на приоритетное развитие отраслей добывающего сектора.

Следует учитывать также, что такая ориентация не просто является следствием «шоковой терапии». Здесь присутствует и обратная социально-экономическая связь. Предложение в качестве модели экономических реформ жесткой монетаристской модели (модели «шоковой терапии») во многом диктуется экономическими интересами развитых стран и, в частности, упомянутых выше институтов, интегрирующих мировую экономику (таких как транснациональные корпорации — на микроуровне, и международные институты, подобные Международному валютному фонду и Мировому банку, — на макроуровне). Эти институты и стоящие за ними капиталы объективно заинтересованы в развитии экономики бывшего Советского Союза по пути деиндустриализации и постепенного самораспада постиндустриального сектора (высоких технологий и т. д.) при прогрессе свободного рынка, не защищенного государственным или иным социально-экономическим регулированием, что позволит им использовать относительно дешевую и относительно квалифицированную рабочую силу, а также сырьевые ресурсы этих государств при экспорте на рынок бывшего «социалистического лагеря» товаров, не находящих спроса в развитых странах.

Итак, развитие стран МСС и прежде всего России по пути превращения во все более отстающую от промышленно развитых государств социально-экономическую систему может стать, с одной стороны, закономерным результатом реализации модели «шоковой терапии», с другой стороны — выбор модели «шоковой терапии» является следствием объективных интересов хозяев современного мирового рынка.

Возможно ли противостоять такого рода тенденциям в современных условиях? Будет ли реализован в России план, имя которому «thirdworldisation»?

Начнем свой ответ с того, что фактически в российской экономике 90-х годов план превращения нашего государства в страну третьего мира частично уже начал реализовываться. Спад в сырьевых отраслях за этот период был далеко не столь значительным, как спад в отраслях, производящих товары народного потребления, услуги, высококачественное оборудование, не говоря уже о таких сферах, как высокие технологии и наука, где на всем протяжении 90-х годов происходило сокращение числа занятых исследованиями и разработками, особенно в частнопредпринимательском секторе. Иными словами, сферы, в развитии которых наиболее заинтересованы хозяева мирового сообщества, продолжают функционировать более или менее нормально в условиях социально-экономического кризиса, в отличие от тех сфер, ради которых, по идее, затевалась «перестройка», ради которых проводились экономические реформы — сфер, «работающих» на человека.

Такое положение дел не случайно, и дело здесь не только во влиянии Мирового валютного фонда и иных международных организаций. Как мы уже постарались показать, такого рода политика связана и с моделью «номенклатурного капитализма», реализуемой в экономике России, где правительство осуществляло прямую поддержку таких отраслей, как нефтегазовая промышленность, соответственно обеспечивая нарастание власти бюрократических институциональных структур, господствующих в этих комплексах. Появление в нашей стране нефтяных, газовых и алюминиевых магнатов (хозяев крупнейших корпораций, являющихся псевдоакционерными по своей форме) стало реальностью, а их лобби являются одними из наиболее значимых в определении экономической политики нашей страны. Если добавить к этому огромные объемы экспорта непереработанного сырья, осуществляемого как в законных, так и в незаконных формах (или попросту в формах контрабанды и воровства, ограбления природных ресурсов нашей страны), то станет понятным, что превращение России в страну третьего мира уже началось и все более становится реальностью для нашей экономики.

К этому хотелось бы добавить и то, что в стране осуществляется хищническая эксплуатация и других природных ресурсов, таких как земля, лес, рыбные богатства и многое другое — как в рамках совместных предприятий, так и в рамках псевдочастных фирм, которые при попустительстве государственных структур или пользуясь возможностями коррупции приводят к огромным потерям природных богатств нашей страны. Прежде всего это касается таких регионов, как Дальний Восток, Крайний Север, юг Сибири, районы приграничной торговли в европейской части нашей страны — во всех этих случаях относительное благосостояние жителей этих регионов, как правило, базируется на том, что общенациональные богатства используются в интересах региональной бюрократии или бюрократии, контролирующей использование тех или иных природных ресурсов этих областей и не забывающей (или забывающей) о подачках жителям и работникам этих регионов.

Наконец, вся эта «thirdworldisation» завершается вывозом капитала как основной формой внешнеэкономических финансовых отношений нашего Отечества с развитыми странами.

И все-таки вопрос об альтернативе такой модели не снят еще с повестки дня.

Россия: альтернатива отставанию от развитых государств

Начнем с двух предварительных ремарок. Во-первых, с характеристики прошлого геополитического положения стран бывшего Советского Союза. Статус второй державы мира — это одна сторона этого геополитического положения, базировавшаяся не только на военной мощи (что являлось доминирующим базисом для статуса Советского Союза как сверхдержавы), но и на значительном индустриальном, образовательном и культурном потенциале. На другом полюсе противоречия в геополитическом положении нашей страны была тенденция к автаркии, к замкнутости развития Советского Союза как в социально-экономическом, так и в культурно-гуманитарном аспектах. Это противоречивое прошлое закрытой, автаркически развивавшейся сверхдержавы во многом обусловливает специфику нынешних противоречий трансформационной экономики государств, образовавшихся на территории Советского Союза и до сих пор представляющих собой во многом единое социально-экономическое пространство.

Во-вторых, в современном мировом сообществе альтернатива отставанию развивающихся стран, в которых проживает 80 процентов населения Земли, не может носить чисто экономический характер. Возможность разрыва замкнутого круга отставания от развитых стран (а он воспроизводится экспортом капитала из развивающихся государств в развитые, монополизацией высоких технологий, науки и образования развитыми государствами, нарастанием экономических и социально-политических конфликтов в третьем мире, в отличие от относительно стабильного существования развитых государств) лежит не в сфере промышленного роста, ибо на поприще собственно материального производства, создания индустриального базиса у развивающихся стран нет перспектив догнать страны, уже уходящие в постиндустриальное будущее. «Прорыв» должен быть совершен в других сферах. Однако существует и противоположная закономерность: не создав мощного индустриального базиса, невозможно осуществить скачок к постиндустриальным технологиям, к социально-экономической жизни XXI века.

Каким именно образом может быть разрешено это противоречие для государств, попавших в ловушку отставания? Ключом к ответу на этот вопрос является анализ общемировой (если говорить о ее пространственных характеристиках) и общецивилизационной (если говорить о характеристиках во времени) тенденции к социализации и гуманизации всей общественной жизни, в том числе экономических отношений.

Как именно можно «оседлать» эту тенденцию в России и других государствах с трансформационной экономикой? Ответ на этот вопрос авторы, по сути, уже дали. Характеризуя экономический механизм потенциально возможной «Экономики для человека», мы всякий раз говорили об экономике, открытой для мировых тенденций.

Тем не менее сейчас будет уместно соединить в рамках небольшого подраздела все то, что выше было сформулировано при характеристике отдельных аспектов программы будущего.

Итак, шансом, который может использовать экономика бывшего «второго мира» для равноправной интеграции в современное мировое хозяйство, является опора на тот потенциал высоких технологий, науки, образования и культуры, который имеется в рамках бывших «социалистических» стран и который может быть использован совместно с развивающимися странами. В частности, использование потенциала оборонного сектора бывшего Советского Союза на основе конверсии, не разрушающей, а развивающей высокие технологии, фундаментальную и прикладную науку, может дать возможность получения значимых для всего мирового сообщества новых технологических и гуманитарных результатов, использование которых обеспечит высокую экономическую эффективность как для разработчиков, так и для пользователей этих достижений.

Безусловно, такого рода программы требуют огромной концентрации материальных, финансовых и человеческих ресурсов. Последние в достаточной степени имеются в нашей стране. В достаточной степени имеются и природные ресурсы, а также некоторые резервы производственных мощностей. Главной проблемой становятся финансовые вопросы, вопросы, связанные с «вливанием» в экономику ликвидных ресурсов, которые позволят соединить в рамках единого воспроизводственного процесса имеющуюся рабочую силу, частично имеющиеся сырьевые ресурсы и оборудование при импорте ряда недостающих видов из развитых государств.

Каким образом могут быть найдены источники для финансирования такого рода проектов, если в предшествующих лекциях мы постарались доказать, что ни внутренних источников дополнительных свободных ликвидных ресурсов, ни источников, связанных с экспортом капитала из развитых стран, наша страна не имеет?

Во-первых, в качестве такого источника могут быть использованы потоки капитала, которые сегодня экспортируются развивающимися странами в экономику развитых стран. Переориентация многих десятков миллиардов долларов (ежегодно идущих сегодня из развивающихся стран в развитые государства) на развитие современных постиндустриальных технологий в рамках единых общемировых проектов, базирующихся на потенциале экс-МСС — такая модель является тенденцией, реалистичной во всех отношениях, за исключением политического и военно-стратегического.

Во-вторых, весьма прогрессивной могла бы стать переориентация инвестиций, которые сегодня осуществляются в рамках развитых стран транснациональными корпорациями и другими институтами с целью сохранения научно-технологической монополии, в противоположную сторону: создания открытых для мирового сообщества программ, позволяющих использовать достижения современного научно-технического прогресса. Безусловно, в этом случае встает главная проблема: такого рода деятельность будет осуществляться вопреки стратегическим и тактическим интересам основных «хозяев» современного мирового рынка как на микроуровне (вопреки интересам транснациональных корпораций, стремящихся сохранить монополию на высокие технологии), так и на макроуровне (вопреки интересам Международного валютного фонда и других бюрократических институтов, концентрирующих макроэкономическую власть в современном мире, поскольку последние стремятся к сохранению своей финансовой, политической и бюрократической монополии). И та, и другая монополия будут разрушены при условии развития крупномасштабных общемировых долгосрочных программ, позволяющих использовать финансовые ресурсы развивающихся стран, относительно дешевую рабочую силу и высокий научно-технический потенциал стран бывшего «социалистического лагеря» и опыт развитых государств.

Прежде чем ответить на очевидный вопрос — реальна ли предложенная выше стратегическая альтернатива процессу, который был обозначен словом «thirdworldisation», подчеркнем: она предполагает использование потенциала не только высоких технологий, но и таких, казалось бы, не значимых для экономической жизни сфер, как культура, образование, рекреация, производство экологически чистой продукции и т. п. Они являются постиндустриальными по своему типу и требуют относительно (по сравнению с высокими технологиями) меньших материальных и финансовых вложений. Отдача же от развития этих сфер может быть не меньшей, а пожалуй что и большей, даже в чисто экономической плоскости. Так, по расчетам одного из крупнейших отечественных экономистов, Струмилина, произведенным им более полувека назад, инвестиции в сферу образования являются наиболее эффективными даже с чисто экономической точки зрения. Напомним также о том, что инвестиции Южной Кореи в сферу образования, осуществленные ею на протяжении 60–80-х годов, позволили (в числе прочих факторов) этой стране превратиться в одного из самых мощных «азиатских тигров», конкурирующих во многом на равных с промышленно развитыми государствами.

* * *

Завершая характеристику общей стратегии включения стран с трансформационной экономикой в мировое сообщество, поставим вопрос о том, насколько реалистична модель демократической интеграции постсоветских стран с развивающимися и развитыми странами на базе программируемого развития высоких технологий, образования, науки, культуры. Ответ на этот вопрос, видимо, должен быть отрицательным. Такая перспектива является маловероятной с политической точки зрения, с точки зрения борьбы монополистических интересов, но не с позиций принципиальной технологической или социально-экономической возможности. Тем не менее, как всегда, определенные принципы этой стратегии могут быть реализованы, если не полностью, то хотя бы в половинчатых, паллиативных, переходных формах. Но даже такой паллиатив будет гораздо эффективнее и в экономическом, и в социальном плане, нежели модель «шоковой терапии» и «thirdworldisation» нашего Отечества.

Пример классового анализа российского капитализма

(Кое-что о макроэкономической мудрости журнала «Эксперт»)[8]

Первый номер журнала «Эксперт» за 2004 год содержит целую обойму концептуальных статей, анализирующих прошлое, настоящее и будущее российской экономики. Отдавая должное профессионализму аналитиков журнала, проницательность которых, спору нет, существенно превосходит прозорливость государственных мужей из правительства и администрации президента, нельзя не обратить внимание на несколько односторонний характер этой проницательности. И чем более общие вопросы развития российской экономической системы ставят перед собой господа аналитики, тем более усиливается их односторонность. С природой этой странной односторонности я и хочу разобраться.

Моя задача — вовсе не рецензирование или критика специально статей в «Эксперте». В конце концов, с чем-то подобным приходится сталкиваться во множестве других, более или менее солидных бизнес-изданий, да и в большинстве других средств массовой информации вообще. Однако к делу.

Статья «Постколониальная матрица» является в этом смысле наиболее показательной. Ключевой вопрос, с которым разбираются авторы статьи, — случайно или нет ускорение темпов экономического роста, которое произошло в 2003 году? Ведь если в 2002 году валовый внутренний продукт (ВВП) вырос на 4,3 %, то в 2003 году — на 7 %, инвестиции же, соответственно, на 2,6 % и на целых 12 %.

Ответ, данный в статье, категоричен: «Это не случайность и не следствие одних только высоких цен на нефть, а результат накопленных позитивных изменений в нашем хозяйстве»[9]. И это правда. Правдой являются и те факты (и некоторые выводы), на которые ссылаются авторы. Во-первых, экономический рост, 2002 год, начал впервые за годы реформ коррелировать с динамикой инвестиций (т. е. включился нормальный механизм роста, основанного на накоплении нового основного капитала). Во-вторых, этот экономический рост связан в первую очередь с функционированием слоя новых (в смысле ориентированных на рыночную экономику) фирм, основанных в первую очередь на обслуживании внутреннего рынка.

И здесь наши авторы склоняют головы перед мудростью Евгения Ясина и прочих реформаторов, которые были убеждены, «что рано или поздно в условиях свободного рынка новая экономика вытеснит старую». Авторы даже подтрунивают над своим прежним неверием в эту рыночную мудрость.

А зря. Ох, совсем не напрасно задавался вопрос: «Как именно это у вас получится?» И хотя в статье с гордостью констатируется: «Но теперь все вместе мы это знаем» — на деле получается, что авторы не только не знают, но и не хотят знать.

«Как именно получится» означает — «какой ценой»? Вот о цене-то аналитики «Эксперта» предпочитают вспоминать пореже. А когда вспоминают, стараются эту цену оправдать.

«Люди, которые взялись реформировать советскую экономику, имели дело с мертвым объектом. И это не фигуральное выражение. Темпы роста ВВП СССР в середине 80-х гг. были равны нулю»[10].

Логика железная. Нулевой темп роста ВВП — это мертвый объект. А как именовать тогда объект, который в результате первого года «реанимации» заимел минус 16 % прироста ВВП в год и бегство 12 млрд долл. за рубеж? (В последующие годы, правда, масштабы спада стали малость поскромнее, чего не скажешь о бегстве капиталов.)

Мы потеряли, утверждают авторы, «с экономической точки зрения ровно столько, сколько и должны были потерять»[11]. Дескать, если мы и потеряли 40 % ВВП за 90-е годы, то это за счет сброса накопленного ранее старья. Ну, вообще-то, не 40 %, а около 50 %, но в данном случае это не главный предмет спора.

Давайте взглянем, как вообще на практике происходил переход от экономической системы, где была накоплена масса капитала, неэффективного с точки зрения рыночной экономики, к экономической системе, эффективно работающей в условиях рынка?

Лучший вариант: происходит медленный сброс неэффективного капитала и свертывание производства неэффективной продукции одновременно со взрывным ростом производства эффективной продукции, ориентированной на рыночные критерии, и с накоплением современного капитала. Расширение с самого начала существенно опережает сжатие. Пример: экономика КНР.

Вариант «средней паршивости»: свертывание неэффективного производства и сброс неэффективного капитала на короткое время (2–4 года) несколько опережают развертывание нового, рыночно эффективного производства. Затем расширение опережает сжатие, за 8–12 лет с начала реформ восстанавливая дореформенный уровень производства. Пример: экономики ряда стран Центральной и Восточной Европы (Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Словения, Белоруссия).

Худший вариант: сброс устаревшего капитала и свертывание неэффективного производства на долгие годы существенно опережают тенденцию к развертыванию нового производства, ориентированного на рынок, и прирост нового капитала. Более того, значительная часть ресурсов не переливается от неэффективных производств к эффективным, а попросту теряется. Лишь через много лет падение замедляется и сжатие наконец сменяется расширением (России на это понадобилось 7 лет). Однако до восстановления дореформенного уровня производства потребуется не менее 18–20 лет с начала реформ. Пример: Россия, Украина.

Авторы «Постколониальной матрицы» с неподражаемой наивностью искренних циников спешат уверить нас, что «просто старая обрабатывающая промышленность и старый сектор услуг умирали быстрее, чем росли новые. И эта разница в темпах была совершенно естественной»[12]. При этом они напрочь забывают о том, чем взахлеб восторгаются несколькими абзацами выше: «Радикализм данной в начале 90-х экономической свободы вывел на рынок капитала и труда тысячи суперквалифицированных людей. Такого не было ни в одной стране мира. Российский же рынок в самом его основании создавали люди с блестящим физическим, математическим и прочим естественнонаучным образованием. И это обстоятельство сразу же заложило основы будущей живучести и конкурентоспособности их компаний»[13].

И как же мы с таким суперпрекрасным, невиданным в мире предпринимательским корпусом ухитрились уронить свое производство вдвое, а инвестиции — вчетверо?

Сравнение с КНР показывает, что дело далеко не только в большом объеме перенакопленного устаревшего капитала. Дело в эффективности тех институтов, которые обеспечивают перераспределение ресурсов от неэффективных производств к эффективным. Ничего «естественного» здесь нет, здесь все зависит от характера общественных отношений. Вот тут-то «радикализм данной в начале 90-х экономической свободы» с весьма специфическим душком и сыграл с экономикой России злую шутку. Старые институты разваливались, а к отлаживанию новых ни государство, ни рванувшийся на свободу частный бизнес не проявляли не малейшего интереса. «Рынок сам все урегулирует!» — кричали в унисон и министры, и бизнесмены, переводя на «новорусский» старый лозунг экономического либерализма «Lassez faire et laissez passer!».

Зачем следить за строгим лицензированием банковской деятельности? И вот вовсю разворачиваются мошеннические фирмы, такие как «МММ», «Хопер-инвест», «Чара банк», «Тибет» и прочие, специализирующиеся на отъеме сбережений у граждан. В результате граждане до сих пор опасаются нести свои сбережения в банки, предпочитая держать немалую часть «в чулке», что снижает объем доступных инвестиционных ресурсов.

Зачем контролировать неучастие государственных чиновников в бизнесе? И вот коррупция проедает насквозь всю социально-экономическую систему России. Сами чиновники или, во всяком случае, их родные и близкие рассаживаются на хлебные места в частном бизнесе, а понятие «откат» прочно заняло место главного регулятора взаимоотношений государственных чиновников и предпринимателей. Вплоть до появления людей, подобных «Мише два процента», на высших государственных постах.

Зачем обеспечивать неукоснительное соблюдение контрактного права? И вот его регулированием занялись не суды, а братки с автоматами Калашникова. Они же стали собирать налоги, утаенные от казны или милостиво недособранные налоговыми чиновниками.

Ну, как проходила российская приватизация — это вообще отдельная поэма. И даже сейчас «банкротство» в России означает не институт, регулирующий ликвидацию и реструктуризацию хронически убыточных компаний, а инструмент легализованного отъема чужой собственности.

Именно подобным образом были заложены основы новой институциональной структуры, которая блестяще обеспечила долголетнее омертвление значительной части ресурсов страны и варварское расхищение другой их части. Природные ресурсы — на истощение! Основной капитал, доставшийся от СССР, — на истощение! Человеческие ресурсы — на истощение! Таков был (и во многом остается) общий принцип работы российского бизнеса.

Здесь так и хочется воскликнуть: «Аплодисменты в студию!» Аналитики «Эксперта» аплодируют тем, кто провел реформы в России по наихудшему варианту из всех возможных. Но чем же они заслужили такие аплодисменты?

А давайте спросим себя, кто такие эти «мы», которые, как упоминалось выше, потеряли в ходе реформ, ну, пусть не 50, пусть 40 % ВВП?

«Средний класс», к которому, по критериям «Эксперта», относятся почти сплошь предприниматели и прямо обслуживающие их интересы наемные специалисты? Ну нет, благосостояние этого класса за годы реформ неизмеримо выросло, да и численность его подросла. Тогда кто же потерял? Ответ ясен — наемные работники и пенсионеры. Ясен и ответ на вопрос, кого должны полностью удовлетворять итоги прошедших реформ. Простая арифметика: если в стране с падающими валовыми доходами при этом быстро растут доходы относительного меньшинства населения, то они растут либо за счет перераспределения в их пользу доходов всех остальных, либо за счет изменения пропорции между потреблением и накоплением (то есть за счет доходов будущих поколений). Других источников нет[14].

А на каком же тогда основании предпринимательский класс положил в свой карман эти доходы? Да на основании того, что они своей неустанной деятельностью на благо Отечества 7 лет героически обеспечивали снижение производительности и капитала, и приводящих его в движение рабочих. Какие вам еще нужны основания? При этом государственные мужи-реформаторы неусыпно бдили за тем, чтобы господа предприниматели, не дай бог, не вздумали эффективно применять национальные ресурсы внутри страны, а могли бы благополучно вывозить их за рубеж либо вкладывать в строительство дворцов, заполняя ими водоохранные и санитарные зоны вокруг крупных городов.

Гордиться надо такими реформами!

«Мы не про этих» — могут возразить авторы статьи, «мы про тех, кто создавал действительно эффективные рыночно-ориентированные производства». Что же, справедливости ради следует сказать, что были и такие. Только вот статистика долгого экономического спада свидетельствует, что было-то их неизмеримо меньше, чем тех, кто строил свое благосостояние на хищническом разграблении ресурсов — природных ли, человеческих ли.

Ну ладно, дело прошлое. Но, пусть и через семь лет, ситуация-то все же переменилась в пользу эффективных собственников? Да, сдвиг действительно произошел. И авторы «Эксперта» объясняют, как. Дескать, к середине 90-х гг. новые российские «рыночные компании» уже научились эффективно хозяйствовать. Но вот беда: из-за завышенного курса рубля поток нефтедолларов уходил в основном на оплату импорта. А после дефолта августа 1998 г. этот поток развернулся к отечественным производителям, и новые рыночные компании сумели воспользоваться данным обстоятельством, расширили производство, встали на ноги, укрепили конкурентоспособность.

Это правда. Но только наполовину. Скажите на милость, через какие каналы нефтедоллары хлынули живительным дождем на отечественный бизнес? Это что, был подарок от «нефтяных баронов»? Ясное дело, нет. Или, может быть, эти деньги пришли через банки в виде щедрых кредитов? Опять нет — поначалу кредитование производства даже заметно сжалось, потом, правда, несколько расширившись, но не столь уж радикально и далеко не сразу. Может быть, нефтедоллары хлынули на фондовый рынок, создав ажиотажный спрос, акции тысяч и тысяч компаний обрели реальную котировку и от их продажи предприниматели получили желаемые финансовые ресурсы? Да, фондовый рынок постепенно подрос, но реально это касается десятков, в лучшем случае — сотен компаний.

А что же тогда было? А было некоторое расширение спроса со стороны нефтегазовых и сырьевых компаний на отечественное оборудование и расширение спроса на потребительском рынке со стороны персонала топлив-но-сырьевых и сопутствующих отраслей. Но его было вовсе не достаточно для того, чтобы обеспечить финансирование расширения производства в легкой и пищевой промышленности, в производстве легковых автомобилей, в производстве товаров бытовой химии, в сборке телевизоров и во множестве иных отраслей, прямо никаких заказов от нефтяников и газовиков не получавших. Кроме того, рост производства начался уже в ноябре 1998 года, когда о щедрой руке, рассыпающей нефтедоллары, речь не шла даже у самых неуемных фантазеров (до весны 1999 г. цена нефти стояла ниже 20 долл. за баррель, опускаясь порой даже до 12).

Так что же случилось в конце 1998 — начале 1999 года? Откуда пришли деньги на расширение отечественного производства в потребительском секторе, обрабатывающей промышленности, сельском хозяйстве? А случилось вот что. Финансово-банковский кризис, девальвация рубля и начавшаяся инфляция привели к резкому сокращению реальной заработной платы (суммарно за осень 1998 — весну 1999 г. примерно на 1/3). Соответственно выросла рентабельность частного бизнеса. И именно эта возросшая рентабельность позволила ему профинансировать инвестиции в расширение производства, заполняя оставленные импортом позиции на внутреннем рынке. Расширение производства в 1999–2001 годах практически целиком оплачено из кармана рабочих !

Вот о чем предпочитает так оглушительно молчать журнал «Эксперт». И это с головой выдает не только определенную классовую позицию (в чем, собственно, я не вижу никакой беды), но и готовность поступиться истиной в пользу классовых интересов.

«Звездами» растущей российской экономики авторы «Постколониальной матрицы» считают производство потребительских товаров и услуг, торговлю, рынок недвижимости. Именно в этих отраслях действуют, с их точки зрения, наиболее успешные и конкурентоспособные компании, обслуживающие быстро растущий внутренний рынок. Однако: «Есть подозрения, что при резком ускорении спроса, и так растущего на 10–15 % в год, успешные средние компании потребительского сектора окажутся просто не в состоянии покрыть его при достойном уровне качества товаров и услуг»[15].

Приехали! Ну, почему спрос растет быстрее темпов роста производства, это совершенно ясно. Рабочая сила в России существенно недооценена, и происходит постепенное (и весьма, надо сказать, медленное) подтягивание ее оплаты к нормальному рыночному уровню. Но почему же столь успешные компании не смогут обеспечить покрытие спроса при его ускоренном росте?

Да потому, что все эти успешные компании ориентированы на удовлетворение спроса только т. н. «среднего класса». Советская модель потребления — товары и услуги неважного качества для всех, сменилась другой моделью — товары и услуги приличного качества для немногих. А вот массового производства качественных товаров и услуг для массового потребителя наши «успешные», «конкурентоспособные» компании действительно не потянут.

На самом-то деле их успешность существует лишь на контрасте с безобразным качеством производства товаров и услуг для средне— и низкооплачиваемого большинства населения. Достаточно напомнить о том, что и сегодня (а не только в начале 90-х!) большая часть рынка парфюмерно-косметических товаров в России представляет собой фальсифицированную продукцию, что от отравлений алкоголем умирает около 40 000 человек в год, что 4/5 импортируемых товаров легкой промышленности минуют таможню или растаможиваются по левым схемам и т. д. и т. п., чтобы понять, на чем зиждется пресловутая конкурентоспособность замечательного нового российского предпринимателя.

Недаром сам «Эксперт» неоднократно констатировал, что большая часть российских торговых сетей не выдержит конкуренции с западными торговыми сетями, что отечественные производители парфюмерно-косметических товаров смогут продержаться лишь в узких сегментах рынка, что точно таковы же перспективы отечественного швейного производства и т. д.

Надежды на то, что такой бизнес за ближайшие 7–10 лет выполнит работу по насыщению внутреннего рынка и откроет дорогу к экспансии в таких областях, как образование, дизайн и научно-технические инновации, построены на песке. Страна с широкомасштабной экономикой и крупным внутренним рынком не может перейти к инновационному развитию только за счет роста потребительского сектора, торговли и рынка недвижимости, да еще и столь «мощных», какие есть у нас. Не обеспечат эти отрасли сами по себе и необходимый уровень жизни. А ведь без высокого уровня благосостояния значительной части трудящегося населения о постиндустриальном обществе можно забыть.

Все очень просто: чтобы пойти по дороге постиндустриального прогресса, нужно сначала обеспечить себе достойную индустриальную базу. Без высочайшего уровня производительности в промышленности не будет и опережающего развития в сфере услуг, и высокого благосостояния.

Если бы Россия могла в одночасье стать мировым монополистом в сфере НИОКР, то можно было бы и плюнуть на собственную индустрию — пусть на нас поработает все остальное мировое хозяйство. Можно было бы строить индустриальное производство не у себя в стране, а выпихнуть значительную часть его в зарубежные филиалы своих ТНК (как это сделали США). Но для этого надо, во-первых, иметь что выпихивать, а во-вторых, иметь свои мощные ТНК. Однако все это из области чистых фантазий — реально подобные варианты для нас не проходят. Придется делать все самим. Неужели это не понятно авторам «Постколониальной матрицы»?

Не знаю. Однако редколлегия журнала «Эксперт», во всяком случае, знакома и с другими позициями. В том же номере журнала, где опубликована «Постколониальная матрица», можно увидеть статью «Кто оплатит издержки глобализации». Разумеется, статья не дает прямого ответа на этот вопрос (ибо, если отвечать честно, он будет крайне неудобен). Однако у авторов достает здравого смысла, чтобы констатировать «противоречие между локальным характером большинства российских промышленных предприятий и глобальной экономикой, в которую они уже помещены». А что же из этого следует? А вот что: «Сейчас резервы роста российской промышленности, обеспечивавшиеся слабым рублем и низкими по сравнению с мировыми внутренними ценами на отдельные виды ресурсов (сырье, услуги транспорта и энергетики, рабочая сила и проч.), оказались фактически исчерпанными. Дальше экономический подъем должны обеспечивать новые факторы, связанные с интеграцией российской экономики в мировую»[16]. Это уже малость пооткровеннее, чем точка зрения казенного предпринимательского оптимизма.

Констатируя, что Россия позже других индустриально развитых стран интегрируется в мировой рынок, авторы данной статьи не скрывают, что и платить за эту интеграцию придется по самым высоким ставкам. Проблем, рисков и угроз в связи с этим больше чем достаточно.

«Обращение в России должно расти быстрыми темпами, выполняя функцию интеграции страны в глобальный рынок», — отмечается в статье. Известно, однако, что достижение мировых стандартов в сфере обращения (т. е. в торговле и финансах) при слабом реальном секторе создает разрыв, угрожающий экономическими потрясениями. И авторы не забывают добавить: «Однако данный рост наталкивается на отставание национальной промышленности и ограниченность конечного потребления»[17]. В отличие от «Постколониальной матрицы», здесь, по крайней мере, учтены очевидные выводы из печального опыта кризисов в развивающихся странах, включившихся в глобализованный финансовый рынок и мировую торговлю, но не имевших прочных позиций в промышленном производстве и не обеспечивших рост благосостояния населения. В свою очередь, «неразвитое конечное потребление будет все больше тормозить рост национальной промышленности»[18]. Как видите, сознание наших самых продвинутых экспертов уже дошло до уровня сознания Генри Форда периода 20-х гг. прошлого века, который сообразил, что без высокой заработной платы рабочих не удастся обеспечить и массовый рынок сбыта для легковых автомобилей.

Встречаются в «Эксперте» и трезвые оценки перспектив среднего российского бизнеса, который так превозносят авторы «Посткапиталистической матрицы». Так, по мнению Андрея Белоусова, в нашей экономике действительно появилось около тысячи средних по размерам компаний, ориентирующихся на внутренний рынок, действующих в конкурентной среде и демонстрирующих высокие темпы роста. Но сейчас этот энергичный бизнес начал сталкиваться с серьезными ресурсными ограничениями: в отличие от крупных корпораций у них нет возможности мобилизовывать инвестиции, им не хватает мощи на инновации, они испытывают кадровый голод. Другая угроза для этого слоя — инфильтрация в наше экономическое пространство западных компаний, несущих новые условия конкуренции. И если привычную ценовую конкуренцию наши за счет эффективности еще бы выдержали, то ту, что связана с инновациями, — не потянут[19].

На крайнюю слабость позиций отечественного бизнеса в сфере инноваций указывают и авторы уже упоминавшейся статьи «Кто оплатит издержки глобализации», и авторы статьи «Лавочки для академиков»[20], и многочисленные публикации в других номерах «Эксперта».

Если в «Постколониальной матрице» явно сквозит позиция нефтяного лобби и выросших на нефтяных дрожжах торгово-финансовых структур, то есть и классовая правда промышленного капитала. Он, конечно, тоже озабочен собственной судьбой, а не судьбой наемных рабочих, однако вынужден считаться с тем, что ему в руки не падает сырьевая рента. Цитирую:

«Мы не растем, а падаем. Экономика становится все менее и менее конкурентоспособной, зависимость хозяйства от сырьевого сектора и мировой конъюнктуры усиливается, технологическое отставание от экономических лидеров мира нарастает.

На конкурентном поле наш бизнес чрезвычайно слаб. Он в принципе не может привести страну даже в двадцатку сильнейших, что уж говорить о каких-то лидирующих позициях.

Политическая элита соответствует этому бизнесу. Она слабая, она недостаточно компетентна, недостаточно инновационна, недостаточно прогрессивна, недостаточно энергична в реформах. Потому, что она не отражает интересы сильного, по-настоящему конкурентного бизнеса. Она обслуживает и отражает интересы людей, благополучие которых основано на бюрократических связях, на коррупции»[21].

И это говорит не какой-нибудь там марксист Колганов или «популист» типа Глазьева или Зюганова. Это говорит президент промышленной группы МАИР (металлургические и трубные заводы, переработка вторичных черных металлов, резиновое, лакокрасочное производство, сельхозмашиностроение и т. д.).

Несмотря на годы «реформ», даже и в условиях экономического роста, несмотря на все разглагольствования о том, что мы-де строим рыночную экономику, которая будет гораздо эффективнее плановой, наши горе-«реформаторы» так и не смогли изменить советскую структуру воспроизводства (которая действительно страдала неэффективностью). По-прежнему энергосырьевые отрасли осуществляют скрытое субсидирование отраслей обрабатывающей промышленности (в особенности машиностроения). Но по сравнению с советскими временами зависимость от энергосырьевого сектора возросла, да к ней еще добавилось хроническое недоинвестирование[22]. Где уж тут рассуждать об инновационном развитии!

Так есть ли у российской экономики перспективы 7–10 лет крутого подъема, возвещаемого в «Постколониальной матрице»? При продолжении прежней экономической политики — безусловно, нет. А что же будет в реальности?

За счет высокой конъюнктуры на мировом рынке сырья и топлива, обеспечиваемой повышательной фазой делового цикла в развитых странах и быстрым экономическим ростом в новых индустриальных странах (особенно в КНР), мы, возможно, будем иметь еще 3–5 лет высоких цен на нефть, газ, черные и цветные металлы. Это обеспечит нам продолжение экономического роста с постепенным понижением с 6–7 до 3–4 % прироста ВВП в год. Но чем дальше, тем больше будут сказываться низкие темпы обновления и без того катастрофически устаревшего за годы «реформ» основного капитала в большинстве отраслей народного хозяйства. Это означает, что конкурентоспособность отечественного бизнеса в глобальной экономике в целом будет падать, а не расти.

Экономический рост в России по-прежнему остается крайне зависимым от международного нефтяного рынка. Разница с девяностыми годами заключается лишь в том, что ранее рост прямо зависел от объемов производства и экспорта в нефтяной отрасли, а теперь зависит в большей мере от того, насколько доходы этой отрасли наполняют бюджет и увеличивают совокупный спрос на внутреннем рынке. Следует заметить, что за период 1998–2003 годов 80 % прироста доходов федерального бюджета обеспечивалось поступлениями от нефтяной отрасли, а в общей сумме поступлений примерно четверть зависела от колебаний цен на нефть (при том, что сама нефтяная отрасль производит лишь 5,6 % ВВП). При этом значительное падение нефтяных цен может вызвать обвал бюджета[23].

Кроме того, относительно малый вклад нефтедобывающей промышленности в производство ВВП представляет собой лишь статистическую иллюзию. Дело в том, что продукция нефтедобычи продается торгово-по-средническим компаниям по ценам, едва покрывающим себестоимость. Соответственно основная часть прибыли от добычи нефти реализуется торговыми фирмами, что резко завышает вклад торговли в производство ВВП и порождает напыщенные разглагольствования о соответствующем мировым тенденциям высоком удельном весе сферы услуг в ВВП.

Конечно, и это — сдвиг к лучшему по сравнению с ситуацией середины 90-х годов. Произошел переход от экономики чисто колониального типа, целиком зависящей от монокультурного экспорта, доходы от которого полностью проедаются или разворовываются, к экономике постколониальной страны, которая некоторую часть экспортных доходов все же использует для целей внутреннего развития. Условно говоря, сделан шаг от Нигерии к Венесуэле.

Однако этот шаг означает, что довольно крепкая индустриальная держава сменила свою экономическую структуру с модели беднейшей слаборазвитой страны на модель развивающейся страны среднего уровня развития. Между тем даже по формальным показателям (производство ВВП на душу населения) Россия сейчас относится к верхней трети развивающихся стран, занимая позиции где-то в верхней группе новых индустриальных стран 2-го эшелона и по целому ряду показателей опережая эти страны. Но вот только наша сегодняшняя экономическая модель вовсе не гарантирует нам того ускоренного экономического роста и модернизации, которые демонстрируют наиболее успешные из новых индустриальных стран (Южная Корея, Малайзия, Китай).

Даже в последние годы, в условиях довольно быстрого экономического роста, норма инвестирования в России не превышает 20 % от ВВП. А энергичный экономический рост может быть надежно обеспечен, если судить по опыту послевоенных Германии и Японии (или современного Китая), при норме инвестирования в 30–40 % ВВП. Например, если судить по темпам жилищного строительства, то ежегодный прирост жилой площади составляет всего 2 % к имеющемуся жилому фонду, то есть едва покрывает его естественное выбытие. И это при колоссальной нехватке жилой площади и при том, что значительная часть имеющейся — крайне низкого качества. В Европе и США, гораздо лучше нас обеспеченных жильем, темпы жилищного строительства составляют 10 % к имеющемуся жилому фонду[24].

Куда же девается значительная часть того потока нефтедолларов, о благотворном влиянии которых на рост отечественного производства мы слышали от авторов «Постколониальной матрицы»? Да, многие из этих нефтедолларов действительно обернулись инвестициями на внутреннем рынке. Многие, но не все. Отток капитала из страны за годы экономического роста на самом деле не только не уменьшился и тем более не повернул вспять (в чем неоднократно пытались нас уверить), а даже вырос. Если в 2000 году убежало 14,45 млрд долл., то в 2002-м — уже 18,36 млрд, а за 9 месяцев 2003-го — 17,6 млрд долл. И чем больше нефти мы вывозим на экспорт, тем большая часть доходов от этого экспорта оседает за рубежом. Темпы бегства капиталов превышают темпы роста экспорта. Если в 2000 году объем бегства капиталов оценивался в 13,8 % от объема экспорта, то в 2003 году — уже в 18,4 %[25].

Правда заключается в том, что, потеряв за годы реформ половину своего ВВП, Россия не получила замену не слишком нового, неэффективного с рыночной точки зрения основного капитала советских времен на новый и эффективный основной капитал. В массе своей основной капитал продолжал стареть и разрушаться. Причем нередко физическая потеря основного капитала затрагивала как раз его новейшие и наиболее совершенные образцы. Большая часть высокотехнологичного производства в России практически ликвидирована[26].

И с таким багажом мы хотим принять участие в дележе пирога глобальной экономики? Как бы нам самим не оказаться в роли того пирога, который делят !

Естественный вопрос: что же делать в сложившейся ситуации? К сожалению, никаких оптимистических ответов я дать не могу. Радикальное решение накопившихся проблем требует изменения сложившегося баланса социально-классовых сил в пользу наемных работников, резкого перераспределения национального дохода в пользу вложений в развитие человека, в пользу науки, образования, здравоохранения. Можем мы сейчас политически обеспечить подобный сдвиг? Дайте ответ себе сами.

Но даже и компромиссное решение проблемы, переход власти в руки более ответственной части русской буржуазии, склонной считаться с интересами остальной части общества, будет, естественно, означать ущемление непомерных аппетитов топливно-сырьевого клана, ориентированного на вывоз естественных ресурсов, и выросшего на дрожжах доходов этого клана торгово-финансового капитала. Уступит ли эта «элита», опирающаяся на поддержку коррумпированной бюрократии, свои позиции без боя? Сомневаюсь.

Вероятнее всего, лишь нарастание экономических трудностей, неизбежное в районе 2008–2010 годов, даст ответ на вопрос, сумеет ли трудящееся большинство страны организованно отстоять свои интересы, а вместе с тем — интересы будущего для всей страны.

КАПИТАЛИЗМ ЮРСКОГО ПЕРИОДА: ПОЛИТИКА И ИДЕОЛОГИЯ

Распад СССР стал трагедией для одних и началом экспансии для других. Распался единый мир нашей Родины. Не раз и не два пролилась кровь на улицах городов СССР. Не одна война вспыхнула в наших странах. Наполовину сократилось производство. Смертность превысила рождаемость. И лишь через 15 лет мы стали приближаться к уровню СССР, который его критики назвали чудовищно низким и неэффективным.

А родилось нынешняя система в полной своей «красе» 4 октября 1993 года.

4 октября 1993 г.: день рождения современного российского государства[27]

Власть

Да, именно 4 октября (не 21 сентября, день принятия указа 1400, и не 12 декабря, день референдума по ныне действующей конституции) является днем рождения современного российского государства. Именно тогда стало окончательно ясно, что отныне (перефразируя известное определение Маркса) российский закон — это возвещенная громом пушек воля господствующего класса. Да, не всенародный референдум и даже не президентские указы являются конечным основанием нынешней государственной системы, а именно гром танковых пушек 4 октября 1993 года.

Казалось бы, по прошествии 10 лет об этом можно было бы и не вспоминать. С какими бы правовыми огрехами (а проще говоря — незаконно) ни была бы принята российская конституция, она была фактически признана российскими гражданами и с тех пор вполне стабильно функционирует и без артиллерийских залпов… Ой ли? А две чеченские войны, первая из которых была — как мы тогда заранее предупреждали — следствием появившегося у Ельцина вкуса к простым силовым решениям? Не была ли подозрительно затянувшаяся война сначала с чеченскими сепаратистами, а затем с чеченскими террористами одной из главных подпорок режима, придававшей ему (и придающей до сих пор) некоторую видимость оправдания даже в глазах его недругов?

Однако у конституции, замешенной на крови жертв октября 1993 года, были и другие последствия, не повлекшие (по крайней мере, прямо) человеческих жертв, но не менее серьезные, чем конфликт в Чечне.

Вспомним: в 1988–1989 гг. «улица», разбуженная горбачевской перестройкой, стала открыто заявлять о своих политических претензиях — вплоть до готовности идти на жертвы ради своих убеждений. Именно «улица» вывела во власть большинство видных политических фигур той поры. Но угождать желаниям «улицы» было для этих политиков средством, но никак не целью. Более того, придя во власть, эти политики тут же обнаружили конфликт между целями и средствами. «Улица» не просто сделалась не нужна — ее стремление и дальше заявлять о своих интересах и правах стало мешать. К счастью для политиков, «улица» была расколота, и одну ее часть удалось натравить на другую.

Октябрь 1993 года означал конец «уличной» политики — причем как для той части общества, которая выступала против власти, так и для той, которая поддерживала ее. Люди, которые шли на улицу, готовые даже пожертвовать жизнью за свои убеждения, искренне верующие в то, что их выступления действительно способны повлиять на политический курс государства, куда-то внезапно исчезли. Митинги, собиравшие десятки и даже сотни тысяч человек, сменились митингами, собирающими в лучшем случае 2–3 тысячи, да и то при больших организационных усилиях. Больше людей стало возможным вывести только на поголовно оплаченные мероприятия. Наступил период всеобщего разочарования в политике, и в первую очередь были утрачены иллюзии, что голос простого человека с улицы имеет хоть какой-нибудь вес, что этот голос будет хоть кем-нибудь услышан.

Лица, называвшие себя демократами, охотно рассуждали в те времена по поводу воспитанной у советских людей долгими годами тоталитарного режима патологической боязни репрессий со стороны властей. И вот стоило гражданам России на короткое время преодолеть груз этой тяжкой исторической памяти, как те же самые «демократы» поспешили напомнить о том, что может при случае сделать с человеком с улицы власть — пусть и называющая себя самой демократической и всенародно избранной.

Конечно, масштаб жертв октября 1993-го и сталинских репрессий совершенно несопоставим. Просто сталинцам, чтобы гарантированно устрашить людей, вышедших из революционной эпохи, пришлось расстрелять и сгноить по тюрьмам и лагерям около миллиона человек, в том числе большинство активных участников революционного движения. Ельцину же оказалось достаточно публично, у всех на глазах, уничтожить в Москве «всего» около 500–600 человек, чтобы в достаточной мере напугать и дезорганизовать оппозицию. Но логика властвующей элиты, ее побудительные мотивы и политическая этика были одни и те же: ради власти можно пожертвовать чьими угодно головами. «Улица» правильно поняла недвусмысленный сигнал, исходивший от правящей элиты, — элита ради бесконтрольной власти оказалась готова убивать, не стесняя себя особенно даже формальными предлогами.

Ну и хорошо, скажут иные, теперь не буйство уличной толпы будет диктовать политический курс, а нормальная процедура демократических выборов. Нормальная?

Российская политическая система, скроенная в результате ельцинского государственного переворота, оставляет реальную политическую значимость лишь за одними выборами — президентскими. Представительная власть в России крайне ограничена конституцией в своих функциях и выступает на деле лишь слабым придатком исполнительной власти. Более того, многопартийная система в России скроена таким образом, что самой влиятельной партией выступает т. н. «партия власти», то есть партия не вообще власти, а именно исполнительной власти — комитет по представительству интересов несменяемой бюрократии. Если в 1995–1999 годах «партия власти» вынуждена была терпеть рядом с собой в Государственной думе почти равную ей по силам оппозицию, то на выборах 1999 года этот промах был исправлен, и теперь бюрократия контролирует как исполнительную, так и законодательную власть.

Такая ситуация вызвала разочарование граждан в многопартийной системе, создала убеждение, что ни одна из партий не выражает интересы «простого человека» и уж во всяком случае не в состоянии их защитить, и вместе с этим затормозила формирование нормальных политических партий, которые могли бы в сколько-нибудь значимой степени выражать интересы основных социальных групп общества. Зачем, собственно, нужны такие партии, раз они все равно бессильны?

Сейчас окончательно становится ясно, что государственный переворот 21 сентября 1993 года отнюдь не сводился к попытке Ельцина удержать свою личную власть. Это был выбор большинства тогдашней правящей элиты, сделавшей ставку на окончательное отстранение т. н. «рядовых» граждан от политики и с этой целью силой навязавшей обществу новую государственную систему, превращавшую демократические процедуры в простую декорацию, скрывавшую всевластие бюрократии в союзе с денежными мешками.

Произошел фактический отказ даже от обычного буржуазного парламентаризма, который выступает инструментом соревнования различных слоев господствующих классов за власть, и взаимного контроля различных политических групп, представляющих интересы этих классов. Причем одним из условий победы в таком соревновании выступает та или иная степень компромисса с интересами если не основной массы населения, то хотя бы значимого его большинства, с тем чтобы бросить поддержку этого большинства на чашу политических весов и не опасаться затем вулканических толчков народного гнева.

Российская политическая система оказалась скроена на манер политических систем отсталых стран «третьего мира», с их наглым и циничным господством бюрократии, декоративными выборами, презрением к законности и правам граждан, разъедающей и политическую, и экономическую систему коррупцией. Еще одним, «побочным», политическим результатом государственного переворота 4 октября 1993 года стала полная ликвидация системы местного самоуправления, которая затем, в течение долгого ряда лет, воссоздавалась в ублюдочных формах, надежно гарантирующих полное финансовое и организационное бессилие этой системы перед лицом региональной исполнительной власти. И все это делалось под знаменами «демократии»!

Достижение всех этих политических целей было одной из важнейших составляющих нового российского государственного устройства и непосредственными мотивами ельцинского государственного переворота. Но были цели и менее заметные, однако не менее важные для тех, кто лепил новую Россию по своему вкусу. Массовыми убийствами 3–4 октября 1993 года была оплачена не только бесконтрольная власть новой политической элиты, но и новое экономическое устройство России.

Экономика

Что весьма примечательно, оппозиция, группировавшаяся в Верховном Совете Российской Федерации и вокруг него, вовсе не покушалась на основы экономических реформ, начатых командой Ельцина — так же, как она не покушалась и на парламентскую систему, многопартийность и т. д. И если в последнем случае речь шла не о том, будут ли в России политические партии, свободные выборы, свобода слова и все прочее, а о том, в какой степени все это будет превращено в ширму для несменяемой политической элиты, то и в случае с реформами речь шла не о том, будет ли в России рыночное хозяйство и свободное предпринимательство, а о том, будут ли эти реформы превращены в бездонную кормушку для привилегированного слоя.

Вот почему силы, поддержавшие государственный переворот Ельцина, не испытывали недостатка в деньгах. Весьма символично, что толпа, собравшаяся поглазеть с жадным любопытством (а многие — и с нескрываемой радостью) на расстрел Дома Советов, отреагировала на торжество победителей крайне недвусмысленным образом — разграбив, несмотря на риск попасть под шальные пули, грузовики с импортными товарами, стоянка которых находилась совсем рядом с Домом Советов. Эти люди также совершенно верно интерпретировали сигнал, исходивший от инициаторов государственного переворота. «Растащиловка» стала краеугольным камнем экономического устройства новой России. Другим краеугольным камнем стали пули, которые посылали друг в друга участники этой «растащиловки». Свобода грабить шла рука об руку со свободой убивать.

Государственная собственность, распродаваемая по чрезвычайно заниженным ценам (но все равно недоступным для простых граждан), стала основой благосостояния новой экономической элиты. Ее массовой социальной базой стали мелкие и средние предприниматели, которые, так же, как и элита, получили возможность вести свой бизнес фактически без оглядки на закон. Но за все приходится платить. И такой платой — в том числе и для элиты — стали заказные убийства.

Если бизнес эмансипируется от закона, это означает, что закон не действует. Бессильная перед бизнесом правовая система не может быть сильной в других местах. Поэтому свобода от закона означает и свободу от защиты со стороны закона. А там, где порядок не гарантирован законами государства, приходят другие люди и устанавливают свой закон и порядок. Криминальные «братки» взяли на себя функции закона, и теперь лицо бизнесмена и лицо «братка» стали неразличимы или, во всяком случае, неотделимы друг от друга.

Экономическими символами успеха ельцинского переворота стали катастрофическое падение производства, резкое снижение жизненного уровня населения, многомесячные задержки выплаты зарплат, пенсий и пособий, а одновременно с этим — бесшабашная приватизация, безудержное обогащение «новых русских» и массовый вывоз ими капитала за рубеж. Была открыта дорога многочисленным финансовым аферам, в которых испарились остатки сбережений российских граждан, что не успела еще поглотить гиперинфляция.

Логическим завершением этих финансовых афер стала государственная «пирамида» ГКО, крах которой повлек за собой очередное падение уровня реальной заработной платы еще на треть, и очередное исчезновение сбережений из лопнувших банков (что одновременно весьма позитивно сказалось на благосостоянии владельцев этих банков).

Все в прошлом?

Но вот ельцинская «семья» вроде бы сошла с политического небосклона, и на нем засияла звезда Владимира Путина, катастрофическое падение производства сменилось заметным экономическим ростом. Так что, все в прошлом?

Отнюдь.

Политическая система современной, «путинской» России остается обременена все теми же глубокими искажениями демократии, которые были заложены в нее конституцией 1993 года. Более того, назначенный Ельциным наследник последовательно идет по пути укрепления вертикали исполнительной власти за счет ослабления власти законодательной и представительной. Именно при Путине Государственная дума окончательно превратилась в машину для проштамповывания решений исполнительной власти. Депутатское большинство «Единой России» берет под козырек столь неприлично поспешно, что без оглядки одобряет едва ли не любые промахи исполнительной власти, допущенные при подготовке законопроектов, чем ставит саму эту власть в довольно неловкое положение.

Именно Путин превратил Совет Федерации из органа представительства верхушки региональной бюрократии в странный орган, непонятно вообще чьи интересы представляющий, поскольку принцип назначения его депутатов делает их простыми заложниками в игре интересов федерального центра, губернаторов и других ветвей региональной власти.

Именно Путин предпринял шаги по окончательному превращению в декорацию и без того слабенькой многопартийности в России, новым избирательным законом резко затруднив непарламентским партиям и общественным движениям возможности принять участие в выборах. Сами же «парламентские» партии начали тем самым эволюцию в сторону едва ли не наследственных политических каст, объединяющих группы профессиональных актеров парламентского театра марионеток. Они закрепляют свою роль профессиональных фигур российского парламентаризма, чуть ли не с гарантией занятости, но лишаются значительной части стимулов (и без того невеликих) к активной политической роли.

Ничего не сделал Путин и для изживания чисто декоративного характера нынешней системы местного самоуправления, не желая предпринять ничего хотя бы для формирования самостоятельной финансовой базы органов местного самоуправления. Зато по проекту нового закона региональные власти смогут прямо ставить местное самоуправление под свой контроль через процедуру банкротства заведомо нищих муниципалитетов.

В экономике ситуация по видимости выглядит более благополучной. И действительно, путинская администрация не отличилась в умении наломать дров, как это нередко бывало при администрации Ельцина. Самое лучшее, что смог сделать Путин, — это не предпринимать в экономике никаких резких шагов. Благодаря этому мы имеем уже почти пять лет экономического роста. Но эти пять лет в очень малой степени восполнили то, что было потеряно за шесть лет спада. Да и не в этом главное.

Администрация Путина не захотела и не смогла устранить основные причины достаточно плачевного состояния российской экономики — причины, как унаследованные от советской системы, так и благоприобретенные за годы правления Ельцина. Государство остается крайне бюрократизированным и коррумпированным и все еще не в состоянии выполнять хотя бы роль «ночного сторожа» — то есть гарантировать в экономике и обществе законность и порядок, неукоснительное соблюдение общих для всех правил экономической игры.

Как и при Ельцине, при Путине, под несмолкающие истошные вопли о недопустимости пересмотра итогов приватизации, продолжается криминальный передел собственности. Надо полагать, что «диктатура закона» по Путину заключается в том, что пересмотр итогов приватизации на основе закона недопустим, а вот противоправный передел собственности фактически получает зеленую улицу. Тем самым воспроизводится ситуация, когда перераспределение собственности является важнейшим источником доходов крупного бизнеса, а фактическая негарантированность прав собственности по-прежнему сдерживает инвестиции и ведет к оттоку капитала за рубеж.

Понятно, что все разговоры об удвоении валового внутреннего продукта, о национальной инновационной системе, о приоритете развития науки и образования остаются в этих условиях пустыми словами. Страна по-прежнему сидит на нефтяной игле и остается сырьевым придатком мировой экономики с неконкурентоспособной обрабатывающей промышленностью.

Еще год, другой, третий высокие нефтяные цены могут поддерживать в России экономический рост. А дальше? А дальше, даже если нефтяные цены не упадут, то начнут расти издержки нефтедобычи, вырастет уровень конкуренции на мировом рынке, и опять, как в начале и середине 90-х годов, нашего отечественного производителя вытеснят с собственного внутреннего рынка.

За десять лет, прошедших с кровавого октября 1993 года, власть, похоже, окончательно уверилась в неистощимости ресурсов долготерпения российского обывателя и строит свою политику исходя из уверенности в вечности этого долготерпения. Относительно благоприятная экономическая конъюнктура последних пяти лет, вероятно, и вовсе убедила властвующие элиты в том, что час ответственности никогда не наступит и что нищенскими прибавками к нищенским доходам вполне можно заткнуть рот всем недовольным.

Ну, что же, может быть, эти надежды и оправданны. А даже если и нет, ведь всегда можно купить добровольцев для танковых экипажей.

Кое-что о либерализме, социал-демократии и коммунизме[28]

Как мы уже отметили во введении, эта книга — определенная совокупность логически выстроенных статей и выступлений авторов по общественно-политическим вопросам, составляющая относительно целостную картину наших взглядов и убеждений, их научной аргументации и популяризации. Ниже мы приводим ряд фрагментов из наших выступлений на семинарах, проводившихся журналом «Альтернативы» в Государственной думе Российской Федерации в 2003–2005 годах.

Некоторые ремарки о либерализме и социал-демократии

А.И. Колганов. Принято считать, что исторически первой задачей либерализма было обеспечить ликвидацию сословного государства и установление государства демократического, с тем чтобы защитить человека от государства. Я не могу в полной мере разделить эту позицию. Либералы ставили и до сих пор ставят задачу защитить человека от государства сословного, но не от демократического. Задача защиты человека от демократического государства ими вообще не признается. Если человек пострадал от такого государства, либерал не должен его защищать, индивид виноват. Это преступник. Даже если демократическое государство применило к нему неправовые методы, оно демократическое, ему можно. Демократическое государство может нарушать чьи угодно права, оно вовсе не гарантирует прав и свобод, оно гарантирует только философское равенство прав и свобод. Точно так же оно не дает равной возможности реализации политических прав, открыто ставя политические права в зависимость от экономических, в частности от собственности. Творцы Американской конституции, будучи последовательными либералами, заявляли прямо: «Наша задача гарантировать неравное право на приобретение собственности». Потому что для последовательных либералов право собственности стоит выше всех остальных прав. То есть либералы пришли в первую очередь для того, чтобы защитить экономические права частного предпринимателя, а во вторую очередь как средство, установить демократию и защитить политические права граждан.

Что же касается социал-демократии, то многие из ее идеологов предполагают, что задача демократических преобразований должна решаться не ею. Или, во всяком случае, это не ее собственная задача. Она может заниматься ею постольку, поскольку она не решена. Для социал-демократии это предпосылка, которую она сама может завоевать, а может быть эта предпосылка найдена уже в готовом виде, но это предпосылка, а не ее собственная задача. Но тут возникает другой вопрос: а кто сказал, что при любом исходе событий демократия нам гарантирована, даже если она завоевана? Очень многие признаки в современном развитии капитализма, особенно в связи с глобализацией, несут в себе угрозу утери демократии. И тогда вопрос политической революции снова встанет в повестку дня, потому что очень может оказаться так, что расставание со старым обществом может быть произведено не просто неправовым, а исключительно насильственным путем, ибо будет обеспечена насильственная защита отжившего строя. Перефразируя слова Ленина, глобализация ведет к такому порядку, когда «Пиночеты» будут рождаться ежечасно и в массовом масштабе, а демократия может стать неким анклавом для избранных.

В современных условиях демократическое государство не может нам гарантировать не только некоторых известных прав и свобод, но и сохранение самого себя, потому что это зависит не от него, а от динамики более глубоких социально-экономических процессов. Именно поэтому, если мы рассматриваем демократию как необходимую предпосылку социалистических преобразований, то как необходимую составную часть социалистических преобразований мы должны рассматривать снятие демократии во имя безгосударственного общества, в которое социал-демократы не верят. Это именно снятие демократии как политической системы, это возвышение над демократией.

A.B. Бузгалин. Я бы сказал так. В той мере, в какой политическая система, называющая себя демократической, не может защитить провозглашенные ею права и свободы, для защиты демократии нужно создать нечто гораздо большее, чем «обычную» демократическую систему.

А.И. Колганов. Далее. Социальная база современной социал-демократии — это не столько рабочий, сколько интеллектуальный работник интеллектуального труда. Это верно в том отношении, что именно в работнике интеллектуального труда я также вижу наиболее перспективную социальную силу, которая будет двигателем дальнейшего преобразования общества. Но я не могу рассматривать этого интеллектуального работника как достаточную социальную базу для социал-демократии по нескольким обстоятельствам. Во-первых, доля работников интеллектуального труда в современном наиболее высокоразвитом обществе очень невелика и увеличилась незначительно по сравнению с тем, что было десятилетием раньше. Она продолжает расти, но очень медленными темпами, и одновременно с этим растет полюс неквалифицированного и малоквалифицированного труда в сфере услуг.

Таким образом, мы видим процесс дивергенции старого среднего слоя на работников интеллектуального труда и малоквалифицированных работников сферы услуг путем размывания квалифицированного индустриального труда. Что делать с этой неквалифицированной и малоквалифицированной массой? Учить капиталистическая система их не будет, она создает их не для того, чтобы учить, а для того, чтобы оставить их неучами. Это надо поставить ей в вину, но она такова, какова она есть, и другой она не будет.

Поэтому, во-вторых, в рамках капитализма когнитариат никогда не станет не только преобладающей, но даже ведущей по численности социальной группой. В полном смысле слова при капитализме никогда не будет постиндустриального общества. Когда социал-демократия концентрирует свои интересы на защите интересов когнитариата, она берет на себя защиту этого слоя как массовой элиты. Фактически социал-демократия превращается в партию, защищающую элитарные интересы. И поскольку высший менеджмент, финансовые брокеры и прочая подобного рода публика также входит в когнитариат, то фактически социал-демократия берет на себя защиту интересов и крупной капиталистической корпоративной элиты. Сдвиги в позиции современной социал-демократии именно этим и объясняются.

В-третьих, есть еще одна проблема, связанная с массовым интеллектуальным работником. Массовый интеллектуальный работник сейчас вовсе не ориентирован на социальные преобразования. В его положении есть объективное противоречие между интересами творческого саморазвития личности и интересами самовозрастания капитала. Власть капиталиста-собственника подчиняет интеллектуала, так же как и фабричного рабочего, а иногда даже и грубее. Фабричный рабочий принуждается самой системой машин к определенному типу работы, а творческий работник, который способен полностью раскрывать свой потенциал, насильственно загоняется в те рамки, которые нужны для обеспечения самовозрастания стоимости. Это фундаментальное противоречие, которое пока для массового творческого работника в острых формах не проявляется, потому что его положение гораздо более привилегированно, чем положение фабричного рабочего (к категории творческих работников я отношу, например, инженеров, программистов, менеджеров и т. п., имеющих несколько большую свободу действий, чем фабричный рабочий, и труд которых лучше оплачивается).

Бузгалин A.B. Продолжая размышления А.И. Кол га-нова о социал-демократии, я хотел бы различить (в общем и целом) социал-демократию эпохи империализма и социал-демократию в наступающем глобальном постиндустриальном мире. Я хочу развести эти два вопроса. Социал-демократия позднеиндустриальной эпохи, на мой взгляд, выразила социал-реформистскую или конформистскую тенденцию в рабочем классе XX века. В противоположность последней существует и социально-творческая преобразовательная интенция рабочего класса. Если говорить в категориях XIX века, то можно выделить интерес наемного рабочего максимально выгодно продать товар «рабочая сила», частным собственником которого он является, и интерес солидарно-классового изменения общественных условий, что обусловлено его бытием как субъекта обобществленного индустриального производства.

«Старая» социал-демократия, действительно, свое время исчерпала, и ее будущее достаточно печально. Поясню почему. Не только и не столько потому, что индустриальный уклад и этот тип наемных рабочих исчезает — в мире он на самом деле остается господствующим, хотя тенденция к его вымыванию и дифференциация действительно присутствуют. Если посмотреть на статистику, то категория профессионалов за 20 лет увеличивается на 10 %, то есть не очень значительно. Примерно так же растет слой неквалифицированных работников сферы услуг. Такими же темпами растет слой конторских служащих (по западной статистике). Это не удельный вес: там, где было 10 %, будет 12 %. Это не такая динамика, которая переворачивает мир. Кроме того, как я уже заметил, активно идет дивергенция этого слоя. Наконец, не будем забывать и о том, что индустриальный классический пролетариат умственного и физического труда сохраняет тенденцию к конформизму, но социал-демократия вошла в эпоху, которая знаменуется качественными сдвигами во всех сферах жизни общества. Начнем с проблемы глобализации. Я не буду повторять тезисы о вызовах социальному государству, которые связаны с развитием глобализации: они важны, но общеизвестны. Пойду далее: есть еще одна тенденция, о которой в последнее время говорят все больше и которую мы упомянули только мельком. Это тенденция ухода от неолиберального порядка, при котором примерно в общем и целом существовало равновесие сил, своего рода баланс интересов различных транснациональных корпораций и различных национальных государств, существовала олигопольная конкуренция в экономике, постмодернистская методология, описывающая это положение в теории, некий ренессанс рынка и т. д.

Сейчас на смену этому идет протоимперия с концентрацией экономико-политической силы в руках суперструктуры. США превращаются из государства в международного глобального игрока, интегрирующегося с НАТО, с транснациональным капиталом (также в большинстве случаев американским). Вырабатывается адекватная идеология имперского мышления. Достаточно вспомнить заседание то ли Конгресса, то ли Сената США перед войной в Ираке, когда оппозиция и правящая партия дружно аплодировали, стоя и со здравицами в честь вождя, что напоминало сталинские съезды эпохи КПСС. Это новый тип глобализации, новый тип экономико-политических отношений.

В одном из текстов я написал, что старая идея о потенциальной возможности ультраимпериализма подтверждается в новом веке. Ленин был прав в критике идеи Каутского об ультраимпериализме: для начала XX века эта тенденция была еще слаба, и, действительно, биполярный мир сложился раньше, чем она окрепла. Но с распадом мировой социалистической системы тенденция к «ультраимперализму», новой имперскости вновь стала себя проявлять и очень активно. Так вот, в условиях ультраимпериализма (буде таковой окрепнет) у социал-демократии, как она существовала в XX веке, перспектив нет. И это доказывается тем, что в подавляющем большинстве случаев социал-демократия в странах третьего мира чрезвычайно слаба и является интеллектуальным течением, а в развитых странах социал-демократия все более превращается в альтер эго, второе «Я» правящей номенклатуры глобального капитала, мало отличное от либерально-имперских или неолиберальных течений. Блэр — это либерально-имперская тенденция, социал-демократия в Германии и Франции — это фактически социал-либеральная тенденция. От социал-демократии там нет почти ничего, разве что набор старых идеологем.

Не уходя в постиндустриальную проблематику, можно утверждать, что в этих условиях возможна реформистская тенденция, создающая альтернативу империи (в той мере, в которой она рождается) или старой неолиберальной глобализации (в той мере, в какой она сохраняется). Рождение империи — это пока сомнительный процесс, который только начинается. Он очень активен, но пока еще обратим. Здесь складываются новые альтернативы, и я обратил бы внимание на новые социальные движения и непартийные формы оппозиции. По сути дела, они не являются оппозицией последовательно социалистической, то есть приводящей к замене существующей системы качественно иной социально-экономической, политической, духовной системой. Но они являются радикальными в той мере, в какой они качественно изменяют сложившиеся правила и модели глобализации или хотят их изменить. Более того, в ряде случаев они являются радикальными и революционными по методам действия. Движение безземельных крестьян Латинской Америки — оккупационное, фактически нарушающее правовую систему движение — это важный пример. Действия альтерглобалистов — тоже пример такой оппозиции.

На этом опыте мы убеждаемся: к сегодняшнему моменту представление о том, что либеральная модель с правовым государством есть высшее достижение, которое является самодостаточным и предполагает излишность и вредность революции, устарело. Эта позиция и ранее была сомнительна, поскольку, как показал выше А. Колганов, превалирование экономических властных полномочий над политическими в рамках либеральной модели всегда создавало возможность нарушения правового поля хозяевами экономического богатства, то есть теми, кто обладает экономической властью, или попросту капиталистами. Либеральное право устроено так, что класс капиталистов в любой момент может устроить антидемократический (в том числе — и фашистский) переворот. И никаких гарантий против этого оно не дает по определению. И это не только теоретическая возможность, но и, к сожалению, практическая возможность, которая на протяжении XX века реализовывалась многократно — гораздо чаще, чем социалистические «перевороты». Не забудем об опыте Латинской Америки и других регионов третьего мира, а ведь это на самом деле мир, а не просто задворки «цивилизации».

Поэтому сегодня для защиты прав человека нужно нечто большее, чем либерализм и социал-демократия, хотя интенции демократии когда-то были основой социал-демократии и до сих пор ею, как правило, повторяются. Когда-то они были главным и в идеологии либерализма как духовного течения — в эпоху раннего либерализма, точнее — просвещения и гуманизма. Сейчас они либералами попираются везде и всегда, где это необходимо для защиты их экономических и геополитических интересов. Сегодня неотъемлемые права человека можно гарантированно защитить исключительно при помощи иных, нежели либерализм и социал-демократия, социально-политических форм. Социал-демократический и либеральный проекты устарели как средства защиты прав человека в XXI веке. Они не работают. Их формы позволяют подавлять права человека, что осуществляется в массовом масштабе. Если мы посмотрим на реальную политическую систему, скажем, США, то в главном это — система тотального политического манипулирования, а не демократии.

Таковы основные тезисы, которые мне хотелось высказать по поводу классической социал-демократии XX века.

Несколько соображений в связи с «постиндустриальной» социал-демократией. Хорошо известен спор о возможностях перехода к постиндустриальному миру сотворчества, диалога субъектов творческой деятельности при практическом абстрагировании от решения проблем изменения отношений собственности, координации (ныне — рынка), распределения дохода и основных институтов политической власти. Здесь существуют два подхода. Первый — развитие творческой деятельности само по себе создает предпосылки для генезиса нового общества по мере того, как мир сотворчества становится доминирующим, определяющим прогресс человека. Проблемы собственности, координации, распределения материальных благ, политической власти автоматически отходят на задний план — являются столь же несущественными, как для нас сейчас проблема биологического соревнования и борьбы за жизнь в физиологическом смысле слова.

Такая объективная тенденция в общем и целом существует. Другой вопрос, что она в сегодняшних условиях может идти так, что мы никогда в это будущее не придем. Существует вероятность исторически-тупиковой эволюции или столь больших жертв на пути медленных реформ, что конечная цель так никогда и не будет реализована. На практике этот переход, я уверен, будет опосредован качественными социально-политическими и социально-экономическими изменениями.

Но здесь есть несколько нюансов, связанных с проблемой опоры на пути к постиндустриальному обществу на социал-демократию и интеллектуалов.

Интеллектуал, работник умственного труда (предположим, что это пока одно и то же, хотя их можно и должно различать), как таковой, на мой взгляд, не является субъектом перехода к постиндустриальному обществу или миру, лежащему по ту сторону материального производства. Здесь актуализируется иной субъект — субъект творческой деятельности. Ему противостоит субъект репродуктивной деятельности. Различие качественно иное, нежели интеллектуал — неинтеллектуал, профессионал — непрофессионал. Есть масса творчески активных садовников и рабочих, воспитателей детсада и крестьян, имеющих низкий уровень профессионального образования. Еще больше высоколобых интеллектуалов с хорошими дипломами, отличающихся догматизмом мышления и действий. Рабочий, который умеет по-новому заточить резец после того, как научно-исследовательский институт разработал этот резец, более творческая личность, адекватная для перехода к постиндустриальному миру, чем профессор, который догматически читал марксизм-ленинизм, а потом так же догматически читает экономике. В том смысле, в каком мы говорим о творческом труде как основе постиндустриального мира, рабочий-творец ближе к постиндустриальному миру, чем профессор-догматик. И в данном случае я, как марксист-ильенковец, считаю, что сегодня большинство людей не реализует свой творческий потенциал только в силу того, что социальные отношения отчуждают у человека его родовую сущность (об этом много писали Маркс, Лукач, Ильенков и др.). По родовой же сущности любой человек способен к творческой деятельности.

Что же касается вопроса о том, что понимать под творчеством, то я могу адресовать читателя к работам Батищева и Ильенкова. Это первое.

Второе. Даже если мы говорим о творческой деятельности в современном мире, то она может существовать как в адекватных, так и в отчужденных социально-экономических формах. Классический пример отчужденной формы творческой деятельности — это предпринимательская деятельность в условиях капитализма, когда человек реализует свой творческий потенциал не для саморазвития личности и прогресса мира культуры, а для увеличения прибавочной стоимости, финансового богатства и иных превращенных форм, которые его же подчиняют и в конечном счете деформируют его творческую личность.

Но это пока что только материально-техническая сторона процесса, то есть смена репродуктивного труда творческим. Если мы остаемся на этом уровне, то у социал-демократии или постсоциал-демократии есть некая перспектива, которая сейчас прорисовывается, и она связана в основном с превращенными формами творческой деятельности. То есть социал-демократия будет в основном опираться на ту часть творческих людей, кто подчинен превращенным формам сегодняшнего мира.

В той мере, в какой человек, занятый программной деятельностью, инновационным бизнесом и так далее, соединяется во временные творческие коллективы, работает вместе с социальными движениями, — в этой мере он близок к новым оппозициям. В той мере, в какой он продается ТНК или идет в политтехнологи, зарабатывая себе деньги на любом бизнесе, безразлично к его содержанию, — он ближе к социал-демократии — такова довольно упрощенная формула.

И самое главное. Реально сегодняшняя система устроена так, что переход к миру творческой деятельности освободиться от господствующих превращенных форм сам по себе не может. Это невозможно без качественного изменения отношений в тех сферах, которые многие интеллектуалы не любят рассматривать. А именно — в сферах отношений собственности, политической власти и т. п. Иными словами, до тех пор, пока не будет сломана тотальная власть крупного корпоративного капитала, пока не будет сломлена власть тотального рынка, до тех пор, пока не будет сломлена имеющая вид демократии система тотального манипулирования и подавления, до этих пор продвижение к миру сотворчества, основанного на всеобщей собственности в мире культуры, будет возможно только в виде исключения, путем формирования неких анклавов, частичных структур, правилом не станет.

Меньшевики и большевики: сто лет спустя

Некоторые размышления о характере революции 1917 года и возможности построения социализма в среднеразвитой стране

A.B. Бузгалин. Исторические корни современной социал-демократии самым тесным образом связаны с проблемой великого разлома: выделением большевиков и меньшевиков в российской социал-демократии и последующим курсом большевиков на создание в СССР нового общества, призванного стать социалистическим, и принципиальным отказом меньшевиков от такой стратегии как несвоевременной.

А.И. Колганов. В споре о возможности социалистической революции в России действительно лежит ключ к пониманию многих процессов в левом движении XX века и современности. Начну с того, что Ленин очень диалектически подошел к соотношению производительных сил и производственных отношений. Он действительно учитывал возможность активного воздействия производственных отношений на производительные силы. В этом его позиция была, кстати, очень хороша. Ошибочна она была в другом. В оценке того, какие производительные силы адекватны социалистическому обществу. Здесь Ленина, который был очень хорошим, грамотным марксистом, подвели элементы начетнического понимания марксизма.

Дело в том, что Ленин, как, впрочем, и практически все марксисты того периода, понимал под производительными силами, адекватными социалистическому обществу, индустриальную систему. И такую систему действительно, наверно, можно было бы создать, только удерживая власть силой, против большинства населения в России, т. е. идя по пути, который предлагал Ленин. Но проблема-то заключалась в том, что индустриальная экономика не есть адекватная материальная база социализма, она есть адекватная материальная база капитализма. С этой точки зрения в России не было адекватной материальной базы для социализма. Вот в чем корень понимания нашей революции как буржуазной. Наша революция должна была создать адекватные буржуазные производительные силы. Вот что она должна была сделать.

Проблема, однако, заключается в том, что если мы на этом остановимся, то мы тоже себя покажем не диалектиками и не марксистами. Почему? Потому что наша революция отнюдь не была стандартной классической буржуазной революцией. Отнюдь, никоим образом. Это была очень необычная буржуазная революция. Во всяком случае, политически это была не буржуазная революция, а революция без буржуазии, революция против буржуазии, причем даже против мелкой буржуазии, потому что большинство крестьянства в России — это был даже не буржуазный класс. Мелкая буржуазия составляла незначительное меньшинство крестьянства. И с ней большевики были постоянно, так сказать, «в контрах». Это была буржуазная революция, устраняющая буржуазию. Это была попытка взятия власти пролетариатом, как меньшинством населения. Впрочем, на самом деле не чисто пролетариатом. Если мы посмотрим даже на состав большевистской партии, то мы увидим, что там большинство составляли городские средние слои, а не пролетариат — разночинцы, городские служилые сословия. Они, конечно, по образу жизни примыкали в какой-то степени к мелкой буржуазии, но с точки зрения социально-экономической это была не мелкая буржуазия. Это была очень своеобразная прослойка. Хотя, действительно, примерно половину состава большевистской партии составляли рабочие.

Именно в таком своеобразном политическом характере революции и содержалась реальность Термидора, между прочим. Почему? Давайте посмотрим ступеньки политического развития революции. Она начинается как главным образом пролетарская, хотя и не чисто пролетарская. Затем мы имеем, по определению Ленина, уже в ходе самой революции, во время Гражданской войны, «рабочее государство с бюрократическим извращением». И, наконец, к концу 20-х годов мы получаем бонапартистскую диктатуру, власть бюрократии, опирающуюся на маргинальные полупролетарские слои.

Последнее — типичный Термидор. Хотя природа революции от этого не изменилась. В этом, кстати говоря, трагедия большевизма, отчасти предвиденная Энгельсом в 1853 году, когда он писал о том, что в один прекрасный момент наша партия, в силу своеобразия сложившихся обстоятельств, будет принуждена взять власть тогда, когда для этого не созреют условия и мы будем вынуждены делать коммунистические опыты и скачки, сами прекрасно понимая, насколько они несвоевременны. Вот в какой тупик и попали большевики. И отсюда возникали проблемы со сталинизацией и со всем прочим. И Сталин действительно нашел прагматический выход из этой ситуации: проводить индустриализацию любой ценой, оставив социалистические вывески. Для успокоения народных масс, так сказать. Забыть о социализме, но помнить об индустриализации — вот какой он нашел прагматический выход. Фактически встать на путь буржуазного развития, но с социалистическими атрибутами и используя социалистическую фразеологию и некоторые элементы социализма.

В результате в России сплелся очень сложный, противоречивый клубок, и его нельзя оценивать чистыми шаблонами. Был и ретроградный антибуржуазный элемент в российской революции. Но это можно сказать о любой буржуазной революции. В любой буржуазной революции присутствует антибуржуазная реакция еще не пролетаризированных масс.

A.B. Бузгалин. Соглашаясь с А.И. Колгановым в том, что революция в России должна была «доделывать» то, что не сделал капитализм, я хотел бы поспорить с ним относительно невозможности опережающего развития общества и, в частности, производительных сил, культуры, на основе развертывания массового социального творчества, создающего основы новых общественных отношений.

В этой связи я хочу подчеркнуть лишь следующие проблемы.

Первая. Из меньшевизма как идейного течения выросла современная социал-демократия. И здесь принципиально значима логическая цепочка: сначала компромисс с буржуазией в борьбе за демократию и будущий социализм; затем — отказ от действий вне союза с буржуазией; еще далее следует подчинение в действиях буржуазии, и последний шаг (социал-демократия делает его сегодня) — отказ от борьбы даже за социальный компромисс, если буржуазия на него не идет.

Я готов сейчас доказывать с фактами в руках то, что современная социал-демократия как реальная политическая сила в целом ряде стран, где она является правящей, или в те периоды, когда она в течение последних 20 лет была правящей, фактически не настаивала на серьезном социальном компромиссе, сдавала позиции, переходя на почву однозначной ориентации на интересы крупного корпоративного капитала, хотя и сохраняя некоторые черты прежней фразеологии в теоретических работах.

В этой связи становится особенно важным вопрос о возможности реального диалога социал-демократии и последовательно левых сил, современных «меньшевиков» и «большевиков».

С одной стороны, коммунисты должны честно признать все преступления, ошибки и трагедии сталинизма, понять реальную ограниченность опыта СССР, извлечь уроки из поражения «реального социализма» XX века.

С другой стороны, для того чтобы состоялся союз реформистских и революционных левых в борьбе за реализацию программы-минимум (социальная ориентация экономики, развитие базисной демократии и т. п.), социал-демократия должна сделать следующее.

1. Честно покаяться перед гражданами всех тех стран (прежде всего — бывших колоний), кого уничтожали и подавляли самыми варварскими методами, весьма сходными со сталинскими, правительства европейских государств в конце XIX–XX веке, в том числе и социал-демократические правительства. О преступлениях сталинизма социал-демократами сказано и говорится ныне бесконечно много. О своих преступлениях они молчат, лишь иногда что-то глухо упоминая в духе зюгановцев, иногда вспоминающих о том, что в СССР наряду с многочисленными достижениями были еще и репрессии.

2. Признать, что современные парламентские демократии скрывают мощные системы манипулирования, использующего капиталы, «административные ресурсы» и т. п. для того, чтобы навязать гражданам позицию тех, в чьих руках сосредоточена реальная экономическая и политическая власть.

3. Показать, действительно ли интересы транснациональных корпораций и государства совпадают с общечеловеческими ценностями и если это не так (а это действительно не так), то четко раскрыть, акцентировать реальные противоречия между первыми и вторыми.

Без такого критического, четкого анализа наш диалог так же невозможен, как невозможен этот диалог без того, чтобы коммунисты не дали ответа на вопрос о том, насколько они готовы работать в рамках парламентской демократии, не дали критики сталинизма и его преступлений и, может быть, раннего большевизма; не показали, где их понимание классовой морали отличается от морали общечеловеческой, и т. д. Вот при такой взаимной критике, взаимной самокритике возможен диалог.

Второй аспект. Мне представляется, что именно опыт меньшевизма показывает: в тех странах, где нет хотя бы последовательной социальной политики, направленной на ограничение рынка и капитала, нет реальной буржуазной демократии, — в этих странах проведение в жизнь социал-демократической линии потребует гораздо более жестких, более социалистических шагов, чем это принято среди социал-демократии. В этих странах необходимы:

• курс на демократическую революцию, а не только реформы; это показывает, в частности, опыт меньшевизма, потому что по-другому путь к демократии не прорисовывается;

• более левые социально-экономические требования, нежели те, что реализуются сегодня европейской социал-демократией.

Эти уроки актуальны и для современной России, ибо иначе она не встанет на дорогу как минимум социал-демократической политики, нацеленной на компромисс рабочего класса и капитала и последовательно демократическое государство. Для того чтобы реализовать все это в нашей стране, необходимо сломать власть олигархически-криминального капитала, сращенного с полуавторитарным государственным аппаратом. Реформировать эту систему, как показывает опыт меньшевизма и т. д., невозможно.

Третий аспект, который я хочу подчеркнуть, связан с проблемой своевременности социалистической революции 1917 года в России и об уровне развития производительных сил, создающих предпосылки для социалистических преобразований. Развитие производительных сил есть процесс, и в этой связи нельзя говорить о состоянии производительных сил безотносительно к проблеме их ускоренного развития в условиях, когда новые производственные отношения сформированы как бы «на вырост». В этих условиях новая общественная система в принципе призвана стимулировать, мобилизовывать ускоренное развитие производительных сил, опережающее достигнутый (даже развитыми странами) уровень. Я берусь утверждать — это надо аргументировать, и я этим занимался, — что опережающее развитие в стране, отстающей от наиболее развитых систем и не имеющей «идеально» адекватных для нового общества производительных сил, возможно. Другое дело, что это возможно лишь при соблюдении нескольких условий. Среди важнейших:

1. Возможность опоры на общемировой уровень производительных сил, т. е. возможность позаимствовать самые развитые производительные силы мира, не проходя весь длинный исторический путь продвижения к ним (отчасти это было сделано в СССР конца 20-х — начала 30-х годов, когда в условиях мировой депрессии мы позаимствовали оборудование, технологии, многое другое у развитых стран).

2. Использование новых, «опережающих» достигнутый уровень развития производительных сил, производственных отношений и общественно-политических институтов; в этом случае мы социальную форму создаем — повторю — «на вырост», для обеспечения опережающего развития этих производительных сил.

3. Наличие мощной энергии социального творчества, выступающей своеобразным «компенсатором» недостаточного для новых общественных отношений уровня развития производительных сил.

4. Ускоренное развитие общедоступных образования и культуры, без чего невозможна реализация условий 1 и 2.

Для реализации такой стратегии в России начала XX века нужны были не наиболее передовые из существовавших в тот момент социальные формы, а качественно новая социальная форма, сшитая «на вырост» для того, чтобы проводить в отсталой, слабо индустриализированной России стратегию создания наиболее развитых, по сути позднеиндустриальных производительных сил в материальном производстве с акцентом на опережающее развитие постиндустриальных сфер — искусство, образование, науку (план ГОЭЛРО и культурная революция как главные стратегические задачи ленинского плана нэпа). Кстати, основной — хочу еще раз специально подчеркнуть — идеей Ленина в последние годы была культурная революция, подъем образования, учителя «на недосягаемую высоту» и т. д., а не только электрификация. Хотя электрификация была тогда передовым словом в технологии.

Социалистическая революция была возможна только при условии, что мы создадим производственные отношения, не слишком опережающие капиталистическую систему, но все-таки сшитые на вырост, т. е. опережающие последнюю. При этом ключевым становится вопрос: что станет основой для того, чтобы эта стратегия оказалась жизнеспособной.

Во-первых, я хочу сказать, что такая интенция в социалистической революции 1917 года в нашей стране и в 20-е годы была. Революция была социалистической по следующим характеристикам:

1. По реальным целям, которые ставили участвовавшие в революции, делавшие революцию массы. Да, эти цели выглядели как слишком коммунистические, но это были реальные, практические социалистические интенции, реальное, практическое массовое стремление к созданию нового общества снизу, самими, в самых неожиданных формах: культурных, политических, экономических, от Советов до коммун.

2. Она была социалистической в той мере, в какой это было реальное социальное творчество масс. Революцию делала не партия и не административно-политическая сила, не какой-то аппарат насилия, как это часто происходит в других случаях, когда одна часть правящего класса схлестывается в борьбе против другой части правящего класса. Это был революционный процесс, рождавшийся снизу; в нем участвовали — так или иначе — десятки миллионов. Сама же по себе большевистская часть РСДРП, как она сложилась в 1917 году, была абсолютно не способна на насильственный переворот в стране, как бы слабы ни были другие политические силы. Она никогда бы не «свернула шею» организованному белогвардейскому движению, опиравшемуся к тому же на значительные ресурсы и военную помощь Антанты, организованный офицерский корпус и т. п., если бы не отвечала вызову большинства, не опиралась на его реальное стремление к новой жизни, стремление столь сильное, что ради этого миллионы людей шли на голод, холод, репрессии, смерть.

Этот вызов большинства был стихийно социалистическим. И в этой связи очень важен еще один тезис. Практически любая социальная революция является революцией не только связанной с переходом от одного способа производства к другому, но и революцией против царства необходимости, праздником угнетенных, который делает социальное освобождение здесь и сейчас, во время революции, реальным. И в этом смысле любая революция несет в себе немного социалистичности, даже коммунистичности.

Кстати, потому что всякая революция есть революция против «царства необходимости», есть кусочек «царства свободы», она всегда забегает дальше, чем она может пройти (в книге «Глобальный капитал» [М., 2004] я постарался обосновать этот тезис). То же самое было и у нас. Я уверен: если бы при благоприятных внешних и внутриполитических обстоятельствах мы смогли сохранить энергию социального творчества, вызванную к жизни революцией 1917-го (а она, кстати, сохранялась, нелинейно угасая, вплоть до конца 60-х годов; обратите внимание: это был настолько мощный взрыв энергии социального творчества, что она продержалась долгие десятилетия), то советский проект мог бы не потерять социалистической направленности и продолжать развиваться и в XXI веке.

Это очень спорная теза. Сейчас эта энергия слабо себя проявляет. Более того, для мещанина она вообще не ощутима, не видима. Он не может отличить ее от других социальных форм, как дальтоник, считающий алый цвет серым. Энергию социального творчества может анализировать только тот, кто обладает специальным «приспособлением», чтобы ее увидеть. А это приспособление недоступно большинству нынешних ученых, как ученым XV века был недоступен микроскоп: им является практическая включенность в социально-преобразовательную деятельность. Только внутри этого процесса вы можете «рассмотреть» феномен социального творчества. Извне вы увидите лишь его внешние, превращенные формы, а они в современном мире не могут не совпадать с другими социальными формами, ибо социальные творцы должны взаимодействовать с миром отчуждения, а взаимодействовать с ним можно только при помощи стандартных отчужденных превращенных форм — денег, политики и т. п.

Вот почему мы не умеем видеть, анализировать, описывать социальное творчество в качестве реального фактора общественного развития. Но оно есть. И это был третий тезис, который я хотел подчеркнуть.

Четвертый аспект. Я не обладаю богатой исторической эрудицией, но боюсь, что, как ни странно, сколько-нибудь серьезного и масштабного историко-теоретического сравнительного анализа антикапиталистических революций XX века до последнего времени проведено не было.

Я хочу напомнить перечень основных таких революций: Парижская коммуна (это XIX век, но все же), Россия, Германия, Венгрия, Китай, Испания, Корея, Вьетнам, Куба, Португалия, Чили (это уже конец XX века) и ряд других латиноамериканских революций, а также реальные социальные движения в Восточной Европе и Народные фронты в ряде стран после Второй мировой войны. И это далеко не полный перечень. Это гигантский пласт исторического материала.

Коммунистическое движение в постсоветской России: некоторые дискуссионные вопросы

А.И. Колганов. Прежде всего следует сразу признать, что налицо глубокий, продолжительный и всесторонний кризис коммунистического движения в постсоветской России.

На мой взгляд, совершенно правы те, кто главную причину кризиса коммунистического движения усматривает в кризисе идеологическом. И дело здесь не только в идейно-политической пестроте движения. Даже те, кто сами себе выписывают свидетельство о приверженности идеалам «классического марксизма-ленинизма», на этом основании еще не могут быть автоматически зачислены в коммунисты. «Коммунистичность» еще надо доказать: если не делами, то хотя бы способностью применить свое изначальное, классическое понимание коммунизма к реальности сегодняшнего дня, понять, что значит быть коммунистом сегодня, и, поняв это, попытаться что-то сделать, чтобы коммунизм не остался мертвой буквой или пустой фразой. К сожалению, даже среди тех, кто весьма выигрышно смотрится на фоне псевдокоммунистических и даже чуть ли не антикоммунистических разброда и шатаний в коммунистическом движении, преобладают «коммунисты вчерашнего дня» (а этого уже достаточно, чтобы не считать их вполне коммунистами). Они оказываются способны отвергнуть сталинские извращения коммунистической идеи, способны воспринять классическое марксистское наследие, даже оценить противоречия советской эпохи. Однако этими людьми (среди которых мне хочется числить и себя) еще не сделаны глубокие теоретические выводы из реальностей сегодняшнего дня, обеспечивающие шаг вперед не только по сравнению с классическим марксизмом, но и по сравнению с лучшими достижениями интернациональной марксистской мысли 50–70-х гг. А без такого шага вперед нечего и думать о выработке новой, эффективной политической стратегии коммунистов.

Возникают и другие, вполне резонные вопросы: а почему под коммунистическими знаменами собралась столь разношерстная публика? И почему вся эта компания в организационном отношении опирается на остатки старых структур КПСС?

Это возвращает нас к вопросу: почему уже в латентной фазе кризиса (60–70-е гг.) внутри КПСС формировались какие угодно течения и группировки, кроме коммунистических? Почему известно о подпольных, нелегальных коммунистических организациях, но робкие попытки отстоять коммунистическую идею внутри КПСС в конце 80-х — начале 90-х гг. дали весьма слабые всходы, и те организации, которые стали наследниками этих попыток, внутри того, что сейчас называют коммунистическим движением, занимают весьма скромное место?

Проблема, на мой взгляд, возникла не в 80-е, не в 70-е и даже не в 50-е годы. КПСС с самого своего основания была сомнительной коммунистической партией. Ленину принадлежат горькие слова, что пролетарский характер нашей партии определяется не ее составом, а тончайшим слоем руководящих коммунистов. Если это было верно в 1922 году, то стало стократ верно уже через 2–3 года, а еще через 10–15 лет это вообще уже была совершенно другая партия. Чем, интересно, определялся коммунистический характер КПСС году этак в 1985-м? Да ничем, кроме желания легитимизировать власть партийно-советской бюрократии притягательными еще для масс образами великой революции.

И, соответственно, отказ КПРФ от коммунистической идейной чистоты вполне объясним — эти наследники КПСС уже не видят для себя основной политической выгоды в эксплуатации идейного наследия Великого Октября. И правда ведь в 90-е годы под такими лозунгами вряд ли можно было выбить для себя в российском политическом театре роль главной оппозиционной силы.

Думаю, что в перспективе будет происходить идейная кристаллизация течений, существующих в нынешнем коммунистическом движении, и оформление их в идеологически однородные партии. Только, думается, происходить это будет не так, что социал-демократы уйдут к социал-демократам, народники — к народникам. Нынешним партиям, образовавшимся на развалинах КПСС, еще придется пройти через период распада и гибели (независимо от того, насколько «правильные» идейные позиции они занимают). Все дело в том, что эти организационные структуры уже доказали свою неэффективность и, вероятнее всего, новая волна движения будет связана в основном с новыми людьми и новыми организационными структурами, а обломки старых в лучшем случае составят некоторую часть исходного материала для их строительства. Пример КПРФ и РПК свидетельствует об этом. Новая волна движения еще не поднялась, а старые организационные структуры уже рушатся (хотя далеко еще не рухнули окончательно).

А теперь несколько слов о будущем и стратегии коммунистического движения в России.

Остается ли актуальной задача внесения социалистического сознания в ряды пролетариата? Эта формула хотя и неудачна, но по существу верна: собственную идейную основу пролетарское движение может выработать только совместно с работниками интеллектуального труда, профессиональными идеологами. Но придать движению социалистический характер нельзя — этот характер либо является объективной составляющей движения, либо не является. В лучшем случае можно помочь оформить движению последовательно социалистическую направленность. Организовать пролетарское движение тоже нельзя — оно организуется само, никто не может сделать это за него и извне его, хотя помогать такой самоорганизации опять-таки можно и должно. Коммунистическая партия и пролетарское движение не есть две отдельные, рядоположенные сущности. Коммунистическая партия (в соответствии с классическим марксизмом) есть лишь последовательное выражение и организационное оформление классовых устремлений пролетариата.

Мы переживаем период политической реакции, период политической пассивности масс. И вырабатывать свою стратегию мы должны применительно к реальным условиям этого периода, несомненно нацеливаясь на пробуждение революционной энергии, но не одурманивая себя революционными иллюзиями. Что же касается современной идеологии, то мы также только еще должны ее выработать.

К сожалению, в нашем движении преобладают крайности — от мерзкого ренегатского утверждения об исчерпанности лимита на революции до бакунинско-нечаевского революционного нетерпения, беспочвенного представления о том, что революцию можно пробудить в любой момент, была бы достаточно энергичная революционная организация. Вызревание революции есть объективный процесс. Революция может потерпеть поражение или победить в зависимости от качеств политической организации пролетариата, но никакая организация не может создать революционную ситуацию.

И работать нам предстоит здесь и сейчас, при ясном понимании, что революционной ситуации нет и в ближайшей (а может быть, и в довольно долгой) перспективе не предвидится.

Последнее замечание, которое мне хотелось бы сделать, — бессмысленно рассуждать о стратегии, не принимая во внимание мировую динамику экономического и социального развития и состояние международного рабочего и социалистического движения.

A.B. Бузгалин. Я хотел бы поспорить с А.И. Колгановым по ряду вопросов, среди которых главный — природа КПСС. Берусь утверждать, что как минимум первые полвека после Октябрьской революции коммунистическая партия включала пусть не миллионы, но многие десятки, если не сотни тысяч людей, которые общественные, социалистически ориентированные цели ставили выше личных, кто практически, своим трудом и жизнью, доказывал право на имя «коммунист». Это было меньшинство членов КПСС, но они были. И их жизнь и подвиг игнорировать нельзя. Он имеет всемирно-историческое значение.

Что же касается коммунистического движения в современной России, то оно оказалось (за исключением некоторых небольших организаций) весьма далеко от коммунизма как науки и идейного течения. Если под коммунизмом как теорией понимать систему знаний, показывающих предпосылки, пути и социальные силы движения к миру, который сам К. Маркс называл «царством свободы» (миру, лежащему «по ту сторону» всех форм социального отчуждения — рынка и капитала, классов и государства, идеологии и религии), то это идейное течение ныне актуально как никогда ранее. Мы — человечество — вступаем в эпоху глобального перехода к постиндустриальной системе, где все вызовы, рассматривавшиеся как предпосылки коммунизма, актуализируются в наибольшей степени.

В то же время, если мы вслед за радикальными праволиберальными критиками и ортодоксальными сторонниками этого течения называем «реальный социализм» никак иначе чем «коммунизмом», то этот «коммунизм» действительно давно уже дискредитировал сам себя и нынешняя ностальгия по сталинизму здесь мало что меняет, о чем я уже многократно писал (в том числе в предшествующих разделах этой книги).

Проблема, однако, состоит в том, что ныне пока еще крайне медленно осуществляется рождение идейного течения (и еще медленнее — общественного движения), которые бы последовательно выступали сторонниками не только целей, но и средств движения к новому обществу, адекватных вызовам «царства свободы». Коротко расшифровывая последнее, я бы указал на необходимость развития таких целей борьбы, как снятие частной собственности, рынка и государства; таких форм самоорганизации субъекта коммунистических преобразований, как свободные работающие ассоциации; таких методов борьбы, как реальное социальное творчество масс, снизу изменяющих этот мир, борясь за его социализацию, гуманизацию, экологизацию (об этих целях, средствах и субъектах я подробнее размышляю в других материалах, публикуемых в данной книге). С этой точки зрения подавляющее большинство нынешних коммунистических организаций и их членов гораздо дальше от коммунизма, чем многие из реальных участников новых социальных движений.

Вот почему у коммунистического движения в XXI веке есть будущее в той мере, в какой в современном мире (ив России в том числе) развивается реальный субъект ассоциированного социального творчества, борющийся за продвижение человечества (и нашего Отечества) к «царству свободы». Но у сталинских пародий на коммунизм будущего в новом мире нет.

Державность как изнанка либерализма[29]

Распад казавшихся незыблемыми идеологических норм недавнего (но столь далекого ныне, особенно для молодежи) «социалистического» прошлого, естественно, не мог оставить пустым это «святое место». Проводившиеся под знаком неолиберализма экономические реформы и вестернизация культуры с легкостью привнесли вроде бы как и не существующую (вспомним о призывах к деидеологизации) идеологию либерализма в среду российской духовной жизни. Став знаменем «реформ» с их гигантским (до 1/2) спадом производства и резким ухудшением качества жизни большинства населения, расстрелом Дома Советов и затяжной кровавой бойней в Чечне, с их примитивной коммерциализацией культуры и распадом единой страны — став знаменем таких реформ, либерализм, как идеология и мировоззрение, как теория и практика обыденного поведения, неизбежно столкнулся с отторжением его огромными массами населения. Нужна (нужна как воздух — кислород духовной жизни, без которой нет России!) была альтернатива.

Что могло ею стать? Восстановление ортодоксального марксизма-ленинизма как знамени классовой борьбы пролетариата с буржуазией? Для узкого слоя застарелой (дело не в возрасте, конечно) интеллигенции и партийцев-пенсионеров это решение оказалось вполне подходящим. Но подавляющее большинство социально и духовно угнетенного населения было и оставалось иным — это деклассированные слои.

Современные рабочие и «рядовые» интеллигенты до сих пор еще не стали классом наемных рабочих в точном смысле этого слова: они не столько продают свою рабочую силу, сколько находятся в тисках всесторонней зависимости от корпорации, к которой принадлежат, в большинстве своем они не обрели и не осознали своих классовых интересов, не дозрели до активной действенной солидарности в борьбе за свои права. Им можно до бесконечности не платить зарплату, унижать нравственно и физически, обрекать на жизнь впроголодь, а они на это будут отвечать… голодовками одиночек и глухим недовольством, подспудным «урчанием» низов.

Пройдет время (быть может, годы, быть может, месяцы: в эпохи социальных потрясений время несется необычайно быстро) — и в России сложится новый, современный слой трудящихся, способных к совместной борьбе за свои экономические и политические интересы, но пока что низам нужна не столько идеология самоорганизации, сколько простейший способ самоутешения, самоидентификации, защиты от экономических и духовных напастей, который может привнести кто-то извне, не требуя самостоятельных организованных действий, углубленного понимания сути происходящего и своих собственных интересов.

Для такого обездоленного большинства полуидеология-полурелигия, состоящая из смеси державности, социального популизма и русского национализма, оказалась как нельзя более подходящей: будущий «добрый царь» вкупе с «патерналистской бюрократией» (по-отечески настроенной по отношению к рабочему и крестьянину) создают мощную державу, спасающую угнетенный народ от ига то ли жидомасонов, то ли американского капитала и его российских продажных слуг и шпионов. Обывателю достаточно лишь поддержать нового «доброго царя», и тот решит за него все социальные проблемы и вернет былое самоуважение (с последним все особенно просто: раз ты русский — то, значит, нравственен, добр, трудолюбив и т. п. по определению, ибо все русские по природе своей великие и прекрасные люди…)

Теоретическая, «ученая» альтернатива либерализму так же с легкостью взошла на ниве державности и «урапатриотизма». Поскольку наиболее активные и молодые кадры обществоведов эпохи брежневско-сусловского «социализма» с легкостью переквалифицировались в либералов (сие позволяло без особых проблем сохранить посты или даже сделать неплохую карьеру) и за пару лет выучились преподавать кто economics вместо «Капитала», кто вероучения вместо научного атеизма, постольку оппозиции «досталась» лишь узенькая прослойка критически мыслящих ученых-социалистов и масса консервативно настроенной околонаучной публики, уверенной в своей способности быстро и просто (так, чтобы сразу понял любой пенсионер) решить все социальные проблемы. Такой квазинаукой могла стать только патриархально-почвенническая идея и примитивный, реакционный (в марксовом смысле этих понятий) социализм.

Быстрый рост популярности этих течений имел и духовные предпосылки: еще в поздние сталинские времена стал насаждаться казенный патриотизм (вроде объявления России родиной едва ли не всех научных открытий и изобретений в мире). При Брежневе разлагавшееся социалистическое мировоззрение (а без живого социального творчества масс, в атмофере авторитаризма и застоя социалистическая идеология и теория неизбежно вырождаются) стало порождать в массовом масштабе «почвенничество». Естественно, что в условиях национально-государственного кризиса и унижения «простого человека» эта тенденция не могла не обрести второго дыхания.

Симптоматично и то, что главными духовными вождями этой тенденции стали не профессиональные ученые-обществоведы, а писатели, инженеры, естественники, общественные деятели — все те, для кого альтернатива нынешней либеральной волне сосредоточена не в сфере поиска организованных материальных сил, отслеживании тенденций социального развития, теоретическом доказательстве ограниченности либерализма как экономической и социальной доктрины, а в духовно-этической сфере, в сфере нравственного отрицания нынешнего порядка вещей (номенклатурно-корпоративно-го капитализма).

Так в современном российском обществе сложилась дилемма: либо номенклатурная пародия на либерализм (в лице Гайдаров в лучшем случае, штатных ельцинских идеологов — в худшем), либо державный социал-популизм (опять же в духе «русского коммунизма» С. Кара-Мурзы, Г. Зюганова и Ко — в лучшем случае; неприкрытого великодержавного шовинизма Прохановых — в худшем).

Существенно, что все эти течения возникли далеко не случайно. Суммируя, подчеркну: с одной стороны, новой генерации номенклатуры было выгодно обменять обременительную и шаткую брежневско-социалистическую форму власти на собственность и деньги (плюс к власти), а омещаненному обывателю времен всеобщего дефицита хотелось рынка, понимаемого как мир супермаркетов. Вкупе с теневым капиталом они закономерно породили (и воспроизводят) волну неолиберализма, ныне опирающуюся еще и на власть новых русских и интересы высшего слоя наемных работников, «элитарной» интеллигенции.

С другой стороны, антитезой этому стали конформистски настроенные обездоленные слои трудящихся и особенно — старшее поколение, для которых совпали социальное и духовное (как правило, имеющее национальную окраску) унижение, но еще не сложились условия для самоорганизации и самозащиты. Эти люди неизбежно превратили в мощную оппозиционную силу «красно-белую» социал-державную идеологию и политику.

Будучи порождены в конечном итоге одной и той же атмосферой кризиса и отсутствия организованной демократической социалистической альтернативы, и русский номенклатурный либерализм, и социал-державное течение не случайно оказались лишь формальными, внешними противоположностями, по существу сходясь в целом ряде фундаментальных признаков.

* * *

Начну с того, что в основе обеих идеологических парадигм лежит жесткий антиисторизм, игнорирование диалектического мышления, видящего мир в развитии через противоречия, через качественные революционные, а не только эволюционные изменения.

В наиболее чистом виде это характерно для отечественного неолиберализма. Тезис Фукуямы о конце истории превращается в российских условиях в однозначный, априорный, не требующий доказательств (как то, что Земля — плоская, для крестьянина XV, а то и XIX века) вывод об окончательном и бесповоротном поражении социализма в нашей стране. Соответственно рынок и адекватный рыночным отношениям «человек экономический», ценностями и стимулами которого оказываются прежде всего деньги, а также противоположность труда и капитала вкупе с массовой (для народа) и авангардистской (для элиты) или в лучшем случае постмодернистской (для тех и других) культурой и т. д. и т. п. — все это для неолиберала есть естественный порядок вещей, вечный как — извините, чуть не сказал — «как воздух и земля», — как запах выхлопных газов и асфальт под ногами.

Критика этой методологии и мировоззрения может и должна носить как теоретический, так и практический (речь, естественно, идет не о физическом давлении на идеологических противников — это из практики таких «социалистов» как Сталины, и таких «либералов» как Пиночеты) характер. Первое предполагает анализ процессов генезиса, развития и самоотрицания (пока что главным образом внутри буржуазной системы) рыночной цивилизации, буржуазного способа производства. Историко-теоретический взгляд на этот социальный организм уже сам по себе ставит перед добросовестным исследователем вопрос о возникновении, а значит, и возможном прехождении, отмирании рынка и капитала. Другое дело, что ученым социалистической ориентации крайне важно продолжить начатый Р. Гильфердингом, В. Лениным, Р. Люксембург, А. Грамши, советскими и западными марксистами (Э. Манд ел ом и др.) анализ самоотрицания («подрыва») основ товарного производства. Не менее важен этот анализ и в области социокультурных процессов, где так же идет «подрыв» буржуазного духовного производства и прогресс культуры (но при господстве «массовой культуры»).

Если такой анализ станет действительно развернутым, то он сможет доказать, а не только показать, что рынок, буржуазное общество и шире — мир, основанный на господстве отчуждения, развиваются ныне по нисходящей траектории. Такое целостное доказательство — дело будущего, но уже сегодня мы можем показать, что в экономической области в XX веке налицо нелинейный, но устойчивый прогресс таких механизмов, как сознательное регулирование и нормативное ограничение рынка со стороны государства, общественных организаций (профсоюзы, «зеленые» и др.) и крупнейших транснациональных корпораций; что трудовые отношения все более базируются на развитии коллективистских начал (автономные бригады и т. п.), участии в управлении, гуманизации межличностных отношений; что среди стимулов к труду в развитых странах свободное время, условия труда, отношения в коллективе становятся равнозначны денежным мотивам…[30]

Нельзя сказать, что неолибералы не знают об этих феноменах. Если проблема генезиса рынка и его будущего ими вообще игнорируется, то феномены сознательного регулирования признаются, но только как встроенный компонент рыночно-буржуазного мироздания, служащий его упрочению. Дескать, сегодня нерегулируемого рынка не бывает, так же как не может быть нерыночного мироустройства. И точка. Этот подход своей внеисторичностью и ограниченностью весьма напоминает взгляд апологетов феодального, аристократического мира, для которых (в России так вплоть до XIX века) было самоочевидным правовое неравенство дворянина и холопа, мужчины и женщины, естественным — рабство (на юге США — вплоть до середины XIX века), а деньги и капитал были всего лишь встроенным в феодальный организм средством для его дальнейшего процветания.

Преодолеть этот внеисторизм и ограниченность неолиберализма можно лишь путем соединения новой теории с практикой сознательного изменения буржуазной системы и мира отчуждения в целом. Человек, погруженный каждодневно, практически лишь в одну проблему — добыть деньги и потратить их с наибольшей утилитарной выгодой, — не может и не будет мыслить исторически. Напротив, человек, включенный в сознательное преобразование мира отчуждения (от самых простых форм — борьбы за свои права на участие в собственности, контроле, до наиболее сложных отношений — революционного, качественного преобразования существующей действительности), практически не сможет не прийти к выводу об исторической ограниченноти буржуазной формации. Отсюда апелляция неолиберала к мещанину (и его внеисторически-пассивному здравому смыслу — мышлению приспособленца), социалиста-диалектика — к человеку, стремящемуся к социальным преобразованиям, самостоятельной личности, заинтересованной в том, чтобы совместно со своими товарищами добровольно объединиться для преодоления отчуждения: от организации дворового кружка или решения экологической проблемы до борьбы против власти номенклатуры или корпоративного капитала в масштабах такой страны, как Россия, или на международной арене.

Казалось бы, наши социал-державники в полной мере преодолевают внеисторизм как исходный методологический порок либерализма. В самом деле, они систематически критикуют западную рыночную цивилизацию, но… как правило, с позиций прошлого. Ностальгия то ли по великой империи, то ли по могучему союзу, то ли по патриархальной общине, то ли по сталинскому колхозу — вот основной лейтмотив такой критики. Это, конечно же, больший «историзм», чем у неолибералов, ибо признается наличие (пусть хотя бы в прошлом) чего-то позитивно отличного от буржуазного мира. Но вот аргументация «почвеннических» критиков рыночной цивилизации и буржуазного индивидуализма, как правило, оказывается в корне внеисторичной: не более чем исконно (от бога? от особого русского национального характера?) присущая нам тяга и любовь к «народности», «соборности» и «державности». Доказательство наличия этих черт является зеркальным отображением либеральных аргументов.

Первые: в России испокон веку люди надеялись на сильного государя и оные государи (вплоть до Сталина) и были оплотом страны вкупе с религиозной (то ли православной, то ли коммунистической) верой и традиционной общинностью. Так было и тем сильна была Россия, пока не пришел антихрист в облике Гайдара (для некоторых из «белых» державников Егор Тимурович оказывается продолжателем разрушительных действий «западника» Ленина).

Вторые: Россия должна вступить на единственно возможный рыночно-буржуазный путь развития, антитезы которому лежат исключительно в прошлом (в качестве примера выступает все та же сталинская держава, только на сей раз в качестве абсолютного символа «империи зла» и тупиковой ветви эволюции). Соответственно, любая альтернатива либеральному миропорядку рассматривается исключительно как откат в прошлое.

В обоих случаях очевидна ограниченность возможных путей эволюции: либо западнический неолиберальный порядок, либо путь назад под лозунгом возрождения (конечно же, на новой основе) сталинско-романовской державы.

При этом парадоксом является расхождение абстрактных лозунгов и реальных стратегических установок. Для либералов высшая ценность — «открытое общество», но при этом всякая действительная открытость в будущее, по направлению к позитивной критике аксиом «открытого общества», всякие попытки поиска и созидания пострыночного мира, снятия буржуазных форм отчуждения (частной собственности, денежного фетишизма, гегемонизма корпоративного капитала) воспринимаются как опасная ересь, которую надо давить в зародыше. Пока она слаба, для этого достаточно монополизации средств массовой информации (при формальной свободе слова), если же «ересь» получает значительное распространение (как в Чили или у нас в 1993-м), то не грех и танки употребить… Так либеральная проповедь «открытости» на деле оборачивается жесткой консервацией одной-единственной экономической, социальной, культурной и т. д. системы — капиталистической.

Для державников открытость даже и не прокламируется как ценность или априорная установка (за исключением некоторых «просвещенных» почвенников, тяготеющих к социал-демократии). Напротив, главный акцент делается на русской специфике, «самости» и непохожести нашего Отечества на любую другую страну. Спору нет, Россия действительно обладает специфически историко-культурными, социально-экономическими и проч. чертами. Но это в полной мере относится и к любой другой социальной системе. Проблема в том и состоит, чтобы в нынешнем взаимосвязанном и все более интегрирующемся мире сделать эту специфику не «железным занавесом», а условием для все более интенсивного равноправного диалога больших и малых народов и внутри России, и в СНГ, и в мире. А это иная установка.

Только один пример: классический тезис державников — поддержка всякого отечественного производителя. Но не рациональнее ли другой взгляд: поддержка всякого эффективно, современно работающего предпринимателя (а это сейчас преимущественно будут «инородцы»), если он реализует стратегическую программу модернизации нашей Родины, своевременно платит большую зарплату и налоги, обеспечивает рост занятости, соблюдает экологические и социальные нормы и производит качественную, пользующуюся спросом продукцию? И наоборот — экономическое давление на любого производителя, занимающегося спекуляциями или производящего устаревшую продукцию и загрязняющего среду, не выплачивающего вовремя зарплату и увиливающего от налогов (а это все больше как раз черты реального отечественного бизнеса, крайне непохожего на идеально-розовый портрет российских купцов-благодетелей и пекущихся о державе «красных директоров»). Как не раз повторял В.И. Ленин во времена нэпа, не грех и заплатить иностранному капиталу солидную цену за выучку, за умение культурно организовать производство. При этом, однако, весьма уместно здесь следовать вполне обоснованным рекомендациям и практике многих социалистов (от Ленина до Чавеса), требовавших и требующих отдавать иностранцам не более 49 % акций с последующей передачей технологии.

Или пример из области культуры: здесь социал-державная логика тоже, как правило, действует по принципу зеркального отражения примитивного западнического либерализма. Для последних хороша практически любая масскультура или элитная заумь, если она попала в разряд «хитов» на международном рынке. Для первых плоха не столько массовая культура, сколько американизация, а все российское — благо. Между тем очевидно, что отечественный «лубок» может быть ничуть не менее пошл, чем реклама «Сникерса», а чисто русское хамство и пьянство — почище «цивилизованного» американского мордобития. В то же время подлинная культура всегда и национальна, и интернациональна: музыка и Чайковского, и Бетховена принадлежит всем и не становится менее русской или немецкой от того, что ее во всем мире, как правило, исполняют евреи. Толстого экранизировали и будут экранизировать в США, а мы зачитывались (и, я надеюсь, вновь будем зачитываться) «космополитом» Хемингуэем. Культурная открытость, диалог подлинных культур (всегда несущих богатство национальной специфики) и противодействие как отечественной, так и импортной пошлости — это совсем иной акцент, нежели державная борьба за первенство русского духа.

Неолиберализм и социал-державность методологически оказываются близнецами и в том, что касается неприятия действительного анализа реальных противоречий общественной жизни, прежде всего — социально-классовых. И тот, и другой подход, фактически отрицая диалектику, акцент на сущностных противоречиях, лежащих в основе развития общества, неизбежно оказывается в сфере исследований видимости, поверхности социальной жизни. Здесь неизбежно на первый план выдвигается формальная общность людей, а не сущностная диалектика их противоречий, диалога, единства.

Для либерала каждый становится идентичен другому, будучи абстрактным «экономическим человеком». Все — владельцы денег (только у одного их больше, у другого — меньше), все формально равноправны как избиратели (только один может купить себе миллион голосов, другой — ни одного). Для националиста важна национальность, и здесь все тоже формально равны (точнее, одинаковы; только один — «отец нации» — имеет право на все, другой — «винтик» — только на послушание и гордость по поводу принадлежности к великому народу), за исключением инородцев.

Между тем действительный «нерв» современной общественной жизни продолжает, несмотря на все разговоры о «классовом мире», лежать в гуще социально-экономических и социально-политических противоречий между различными общественными силами. Безусловно, мир очень далеко ушел от простейшей схемы классового противоречия между пролетариатом и буржуазией. Возникли мощные новые противоречия, тем более специфические в России с ее переходным общественным устройством. Но какой серьезный исследователь станет отрицать противоречия между верхушкой номенклатурно-корпоративных кланов (типа газпромовских или лужковских), действующих вкупе с легализовавшимся (но по-прежнему полумафиозным) капиталом — с одной стороны, и большинством трудящихся — с другой? Или правильнее будет рассматривать их как равноправных партнеров на рынке? Только вот что-то не больно равные у них в России возможности для конкуренции, да и сама конкуренция все больше напоминает времена Первой мировой войны и колониализма. Впрочем, и нынешний «цивилизованный» западный мир характеризуется не столько равноправием «простых» людей, сколько всесторонней гегемонией корпоративного капитала в экономике (где он концентрирует в своих руках основные права собственности), в политике (где реальная власть принадлежит бюрократическому истеблишменту «большой семерки»), в культуре (где massmedia развитых стран контролируют духовную жизнь большинства жителей Земли).

Или мы все — россияне с едиными национально-государственными интересами? Но у всех ли русских единые интересы, и кто же еще Ельцин, Лужков, Черномырдин и К°, как не русские чистой воды, как и Зюганов с Прохановым? Или дело все же не в национальности, а в социальной позиции?

Да и в чем они, эти внеклассовые и внесоциальные интересы российского государства? В целостности территории? А если за это надо платить десятками тысяч жизней и миллиардами долларов, как в Чечне?

Конечно же, единые интересы граждан как агентов экономической жизни существуют: стабильная институциональная система («правила игры»), социальные и экологические нормативы, общенациональные программы развития наиболее прогрессивных сфер и т. п. Точно так же существуют и единые общенациональные интересы (развитие языка и культуры, свобода коммуникаций и передвижения, равноправное сотрудничество с другими народами и защита от посягательств на это равноправие и другие). Но вот «закавыка»: и те, и другие единые для всех граждан предпосылки демократического и культурного общежития готовы отстаивать и защищать, проводить в жизнь только вполне определенные социальные силы (на марксистском языке — субъект социально-демократических преобразований).

И вот здесь национальный (а отнюдь не только компрадорский) номенклатурно-корпоративный капитал вполне может выступить (а в России уже выступает) противником подлинной народной демократии, контроля за властью и капиталами снизу, подлинного народовластия, последовательных антибюрократических преобразований. Крупному капиталу России, сращенному с нашим номенклатурным государством, такие преобразования не нужны и опасны. Им нужен авторитарный режим, бюрократически регулируемая рыночная экономика, слабые и неорганизованные граждане, неспособные на организованную защиту своих интересов.

Для этих целей как нельзя лучше подходят державно-националистическая идеология (мы все — великие русские люди, граждане великой и могучей державы), ориентированная на обездоленных пенсионеров, и либеральная демагогия об обществе равных возможностей — для молодежи, надеющейся на мираж рыночного успеха. Качаясь на этих качелях мнимого противостояния (что должно стать российской пародией на западную двух-партийность)[31], завершающий свое формообразование крупный корпоративный капитал России, сращенный с коррумпированной государственной номенклатурой, сможет (как он надеется) держать в узде полунищий народ, заискивать перед сильным Западом и играть жиденькими мускулами перед слабым Югом. Рамки этой социал-державной и державно-либеральной двухпартийности дадут простор и для схватки корпоративных кланов под ковром, и для интеллектуально-идеологического «плюрализма», вполне безопасного, ибо он парализует единственного врага гегемонизма и отечественного, и международного корпоративного капитала — способных к самоорганизации и сознательной коллективной защите своих интересов трудящихся.

Свои размышления об идейных и методологических основах двух наимоднейших идеологий в России последних пяти лет я хотел бы дополнить еще двумя тезисами.

Первый. Обе школы отличаются негативным отношением к фундаментальной социальной науке как средству не только познания, но и изменения мира в соответствии с законами последнего. Для либерала «естественной» является методология и «установка» позитивизма, исходящего из ориентации на описание механизмов функционирования того мира, который они (в силу своих социальных, а подчас и чисто политических пристрастий) считают не просто наилучшим, но вечным. Так, например, ни один учебник economics не будет сколько-нибудь тщательно анализировать вопрос об исторических границах, сущности и перспективах отмирания («самокритики») рынка.

Социал-державность, восходя своими корнями к до-буржуазным идеологиям, вообще критично относится к науке, апеллируя все больше к чувствам, религиозным традициям, морали «униженных и оскорбленных» (считая себя выразителями их интересов и тем самым увековечивая общество, в котором всегда будут эти слои, а для их защитников всегда найдется кусок хлеба и место в парламенте). Не случайно поэтому столь обильно участие писателей, естественников и других далеких от общественных наук людей в пропаганде этих идей. Апеллируя к эмоциям и чувствам потерявших социальную самоидентификацию людей (а таких большинство в переходных обществах, в современной России), державники вынуждены уходить от скрупулезного научного анализа закономерностей общественного развития. Почему? Да потому, что этот анализ покажет: их ценности и идеалы устарели и потому утопичны; их социальная опора бесперспективна (люмпенизированные слои должны преодолеть это состояние, или они приведут к краху и себя, и общество); державно-националистические и социал-популистские средства решения общественных проблем устарели и неэффективны, реакционны ныне, на рубеже постиндустриального информационного общества, обращенного лицом к творчеству свободного индивида, их добровольных ассоциаций.

Второй тезис, которым я хотел бы дополнить свой анализ. И неолибералы, и социал-державники всегда выбирают некую одну преимущественную сферу интересов, область пропаганды.

Первые все больше упирают на функционирование рыночной экономики, где торжествует абстрактный рыночный индивид, а главные проблемы России оказываются связаны прежде всего с регулированием объема денежной массы (ибо это наиглавнейшая и едва ли не единственная сфера государственного вмешательства). Политика, культура и проч. для либерала — сферы, призванные обслуживать и обеспечивать его величество бизнес, делание денег. И если это преувеличение, то в очень незначительной степени.

Для державника же главный вопрос — геополитика. Территориальная целостность, национальная безопасность, государственные интересы — здесь корень всех проблем. Человек, экономика, духовный мир должны прежде всего «крепить державу».

Безусловно, просвещенный и интеллигентный либерал или державник так прямо никогда не скажут. Но своими «комплексными» суждениями они создадут основы для деятельности либерала (державника) — пропагандиста. А уж этот деятель все доведет если не до абсурда, то до пародии, но пародии символичной и симптоматичной.

Это именно так, ибо для российского либерала действительно ключевым вопросом является создание видимости свободного рынка, достижение «точки невозврата», когда для гегемонии корпоративного капитала будут созданы благоприятные институциональные и экономические предпосылки, каковыми и является формально-рыночная среда с устойчивыми деньгами (а без этого — какая же власть денег?) и видимостью свободы (опять же для тех, у кого деньги есть, и в той мере, в какой они есть). При этом, оседлав конька обеспечения безынфляционной экономики, наш либерал опирается на реальный фундамент действительной общественной проблемы (кто же станет спорить, что инфляция вредна? Сталин — и тот стремился держать цены стабильными) и может свой социально-классовый интерес выдать за общенародный.

Это так и для отечественного державника, ибо геополитика — едва ли не единственная почва, на которой он может твердо стоять: здесь действительно присутствуют единые общенациональные государственные интересы, которые действительно надо защищать, для чего действительно в современном мире нужны и государственный аппарат, и армия, и т. п. Так корпоративный интерес патерналистски-бюрократического капитала отождествляется с реальным общегосударственным интересом.

* * *

Для того чтобы преодолеть и ту, и другую ограниченность (если не сказать жестче — подмену) приоритетов, необходим не просто целостный и единый взгляд на общественное развитие. Важно понять его ключевые, доминирующие тенденции, определяющие лицо того или иного социального организма (России в том числе) на рубеже третьего тысячелетия. А эти тенденции все явственнее пробивают себе дорогу, и их вынуждены признавать (точнее — упоминать) добросовестные исследователи и пропагандисты из любого лагеря.

Суть этих новых тенденций достаточно общеизвестна и под разным углом зрения раскрыта учеными, отстаивающими социал-демократические и современные марксистские взгляды, теоретиками ноосферы и Римского клуба, сторонниками идей постиндустриального и информационного общества и др. В области технологий это — возрастание роли творческой деятельности, создающей культурные ценности, информацию, развивающей человека как личность. В сфере отношений общества и природы — необходимость движения к ноосферному (как минимум — устойчивому) типу развития, где человек оказывается ответственен за воспроизводство биогеоценозов, прогресс будущих поколений. В социальной сфере — необходимость позитивного освобождения человека и снятия всех форм его отчужденияи, ибо отчуждение и творческая (по определению свободная) деятельность — антагонизм. Добавим к этому реальный глобализм развития (практическую необходимость совместного решения проблем оружия массового уничтожения, перенаселения, разрушения природы и т. п.) и мы получим картину новых проблем, ответ на вызов которых должны дать идеология и теория, претендующие на первенство в России XXI века.

Отвечают ли на этот вызов российский неолиберализм и социал-державники?

Современный либерализм возродился как господствующее на Западе течение в 80-е годы не случайно: глобализация и волны массовой индивидуализации и миниатюризации, гибкости технологий создали некоторые предпосылки для «ренессанса» иллюзий свободного рынка и мелкого производства. Это не случайные, а практические иллюзии, когда «кажется то, что есть на самом деле» (К. Маркс): на самом деле XXI веку нужны творческие работники, а значит — неповторимые индивидуальности; на самом деле гигантские фабрики уходят в прошлое вместе с традиционной индустрией, а наиболее квалифицированный работник сидит сегодня у своего персонального компьютера и т. д. Но рынок лишь по видимости адекватен этим новым условиям.

Во-первых, сегодняшний рынок — это система, где господствуют мощные корпорации (в наиболее современной сфере — разработки ЭВМ и программного обеспечения — их всего три на весь мир), а работник отчужден от труда и подчинен капиталу. Для деятельности ученого и художника, преподавателя и социального новатора сегодня нужны, скорее, творческое соревнование за государственные и общественные гранты, а не стихия рынка или власть ТНК.

Во-вторых, работающий с ЭВМ ученый или педагог связан сегодня через информационные системы чуть не со всем миром. Его труд не обобществлен лишь по видимости; по содержанию он одновременно и индивидуален, и связан кооперацией с тысячами и миллионами коллег во времени и в пространстве.

В-третьих, ключевые сферы жизнедеятельности человека в XXI веке — фундаментальная наука и образование, экология и воспитание, оттесняя на второй план и видоизменяя производство утилитарных благ (как когда-то индустрия оттеснила и изменила технологию аграрного производства), требуют новых, пострыночных форм своей организации.

Наконец, для постиндустриального мира, мира культуры, ноосферы нужен новый человек — homo creator, а не homo economicus XIX века.

Точно так же противоречиво взаимосвязан путь к новому миру XXI века с традиционными державными ценностями. Первые несомненно имеют видимостное сходство со вторыми. Религиозная идея о доминировании духовного начала напоминает тезис о приоритете культуры и творческой деятельности в постиндустриальном обществе; общинность — необходимость самоорганизации и диалога как отношений, преодолевающих отчуждение; державность и соборность могут ассоциироваться с идеей приоритета общественных ценностей и необходимостью сознательного регулирования социальных процессов. Кроме того, для «почвенничества» весьма характерна и критика индивидуализма, культа частной собственности, обогащения и т. п.

Но, как и в случае с неолиберализмом, совпадение здесь главным образом видимостное. «Человек общинный» (а тем более — государственный, державе и собору подчиненный) — это до-, а не пострыночный человек. Это персона, еще не прошедшая через процесс освобождения от кровнородственных, внеэкономических связей, не выделившаяся из рода, не ушедшая от подчинения традиции, не освоившая азов индивидуальной активности, независимой от корпорации (общины, государства). Такой человек дальше от свободного ассоциированного социального творчества, от преодоления отчуждения, чем рыночный индивидуалист, наемный рабочий. Последний уже умеет быть хотя бы индивидуально-предприимчивым и способен практически и теоретически понять, что его освобождение возможно лишь на основе коллективной защиты своих интересов через сознательное изменение существующих условий.

В отличие от него человек общины способен лишь к послушанию и прошению милости от верхов либо к разрушительному бунту против их власти, но не к конструктивному созиданию новых отношений. Кроме того, социал-державное направление, как правило, оказывается связано с идеализацией мелкого семейного или коллективно-артельного начала, ориентировано на приоритетное развитие аграрного сектора как такового и ряд других патриархальных форм критики рыночно-буржуазного миропорядка. Между тем новое общество, ориентированное на приоритетное развитие свободной творческой деятельности, выдвигает на первый план ассоциирование сотрудничество людей, заинтересованных в интернациональном, интеркультурном диалоге, сотворчестве, на «снятии» кровнородственных связей.

Более того, в скрытом (иногда и для самих идеологов, грешащих подчас искренним самообманом) виде российский неолиберализм и социал-державничество нацелены на поддержку господства не столько частников или семейных (артельных) производителей, сколько на увековечивание господства крупных корпоративных кланов в экономике и обществе. Причина проста: наши либералы «закрывают глаза» на тот факт, что на рубеже XXI века в России (и не только в России) так называемый «свободный рынок» не может привести ни к чему другому, как к господству крупнейших легальных и нелегальных (мафиозных и т. п.) корпораций[32]. Точно так же социальная система, основанная на старом индустриальном производстве при сильном государстве, протекционизме, бюрократическом регулировании, не может не порождать коррупции и образования мощных корпоративных кланов. Так что и здесь наши антагонисты реально ведут страну к весьма сходному результату.

Самое интересное, однако, начинается, когда идеологи либерального и державного направлений доходят до предложения рецептов спасения России. Первые, пройдя через тернии шока без терапии, а вторые, столкнувшись с отторжением нашим народом идей чистого державничества и национализма (они не собирают более 10–15 процентов голосов), ныне принялись конструировать крайне эклектичные программы преодоления кризиса, ускоренно пятясь спинами навстречу друг другу (об этом процессе я писал еще два года назад — см. «Альтернативы», 1994, № 1).

В результате к лету 1996 года что у экс-либерала Ельцина, что у неодержавника Зюганова в предвыборных программах оказался сосредоточен набор благопожеланий, сотканных по принципу формального объединения наиболее популярных (если не сказать — популистских) идей из всевозможных идеологий. В начале провозглашается «верность реформам» (у Ельцина) или верность коммунистическому идеалу (у Зюганова), а затем следует набор прагматических обещаний создать смешанную социально ориентированную экономику с регулируемым рынком, победить организованную преступность, защитить простых россиян, создать мощную державу с самостоятельной геополитикой, добиться приоритета культуры (не забыв военных и МВД) и сохранить природу, а также добиться мира в Чечне, не идя при этом ни на какие уступки «бандитам» (т. е. тем, с кем надо заключать мир)[33].

Эта эклектичность неслучайна: достаточно умные менеджеры предвыборных кампаний уже поняли в неявной форме, что перспектив ни у «чистого» либерализма, ни у «национал-державности» нет. В них пора вносить нечто новое, нечто идущее от «постлиберализма», от «постдержавности», преодолевая прежнюю оголтелость и догматизм. Но в том-то вся «прелесть» обоих этих течений и состоит, что они на практике не смогут оторваться от своих корней и сути, ибо для этого нужна (1) радикальная теоретическая самокритика и (2) изменение своей социальной базы, четкая переориентация на интересы не реакционных (в историческом смысле) сил, а наиболее мобильной, ориентированной на будущее (постиндустриальное, коммунистическое) части общества — трудящихся, ориентированных на новаторский совместный труд, творчество (понимая под ними деятельность учителя и рабочего-рационализатора, организатора детского клуба и профсоюзного активиста, врача и ученого…).

Между тем анализируемые течения по сути своей и теоретически, и практически несамокритичны, ибо построены на отрицании диалектики, историзма, ориентированы на позитивизм (а то и вненаучность) и по сути закрыты для диалога (а не формального заимствования) с другими школами, выражают интересы устремленных в прошлое (ностальгирующих то ли по «чистому капитализму», то ли по «развитому социализму») сил. Эксперты из числа современных высококвалифицированных ученых социалистической ориентации могут вписать в программу державного блока современные тезисы, позаимствованные из идей Римского клуба или критического марксизма, но практика вождей от этого не перестанет быть бюрократическим патернализмом «доброго капиталиста» или «мудрого государя». Точно так же обогащенный социал-популизмом и державной риторикой российский либерализм на деле не перестанет быть всего лишь курсом на ускоренное обогащение любой ценой враждующих между собой корпоративных кланов.

Нельзя, однако, забывать, что каждое из столь жестко критикуемых течений внутренне весьма неоднородно. В кругу либералов в России 1996 года можно найти и циничных прагматиков, готовых поддержать хоть Ельцина, хоть русского Пиночета (в момент написания этой статьи разница между ними существовала), и рафинированных сторонников защиты прав человека и абстрактных ценностей рынка, частной собственности. Социал-державное направление еще более разнообразно. Там можно найти и прямых сторонников великодержавного российского шовинизма с самодержавно-буржуазными оттенками; и умеренных державников из КПРФ, соединяющих русский национализм и поддержку сильного государства в геополитике и идеологии с социал-демократизмом в экономике; и ортодоксальных коммунистов-неосталинистов. При этом идеологи и либерализма, и державности представляют собой, как правило, весьма причудливую комбинацию многочисленных оттенков каждого из этих направлений.

Еще раз подчеркну — этот «плюрализм» (если не сказать — эклектицизм) принципиально неслучаен, ибо оба этих течения уже уходят в прошлое, разлагаясь на этом пути, но сохраняя свое влияние. «Загадка» их гиперболизированного влияния в России 90-х разрешается очень просто, если мы примем во внимание тот факт, что наша Родина из кризиса «реального социализма» стала выходить не вперед (по пути к демократии и социализму), а назад — к попытке реализации радикального западнического неолиберализма. Естественно, что неизбежный крах последнего вызвал откат еще дальше назад — к патриархально-державной модели, пытающейся синтезировать неосталинизм с неофеодализмом.

Вопрос, однако, в том, чтобы, поняв природу и причины появления этих тенденций, найти им позитивную, устремленную в будущее альтернативу.

* * *

Завершая критический анализ основных тезисов отечественных либералов и державников, я хотел бы подчеркнуть: зряшное отрицание бесплодно даже по отношению к идеологическим противникам. Тем более оно нецелесообразно, когда речь идет о теоретических школах, имеющих вполне определенную социальную и политическую подоплеку. Поэтому для нас проблемой является снятие (критика и наследование) идейного багажа этих (хотя, безусловно, не только и прежде всего не этих) школ.

Пожалуй, среди главных достижений либерализма, которые может и должна впитать современная демократическая социалистическая мысль, я бы назвал стремление к самостоятельности, активности и хотя бы негативной (от внеэкономического принуждения и т. п.) свободе индивида, а также антиавторитарный, абстрактно-демократический пафос научного либерализма. Крайне ценным и исторически перспективным (хотя и совершенно недостаточным) является, например, педалирование либеральной идеологией проблемы прав человека и таких неотъемлемых свобод, как свобода слова, идейных споров (любая идеология должна доказывать свою правоту не силой, а диалогом идей, культур, форм организации общественной практики), политической деятельности и т. п.

Другое дело, что практика либерализма, как правило, весьма далека от этих принципов (и это не случайно: для последовательной реализации формальных прав и свобод необходимо реальное содержательное освобождение человека, а этого капиталистическая система дать не может). Поэтому апология индивида, его прав, критика тоталитаризма — эти тенденции характерны главным образом для философского, социокультурного, если угодно «интеллигентского» либерализма, весьма далекого от практики отечественных властей 90-х годов. Но тем важнее использовать действительные достижения предшественников, отделив зерна от плевел, и понять, как они — некогда исторически прогрессивные зерна, — должны быть изменены и трансформированы в современных условиях, с тем чтобы свобода индивида была не подавлена, а развита новым обществом. Для этого необходимо прежде всего снятие отношений отчуждения (господства рынка и денег, гегемонизма корпоративного капитала) и развитие добровольных ассоциаций граждан, в которых свободное развитие каждого станет условием свободного развития всех.

На первый взгляд позитив социал-державного направления может быть «вышелушен» как раз по принципу дополнения «чрезмерного индивидуалистического» либерализма позитивом «чрезмерно коллективистских» державников. Но формальный синтез здесь невозможен. Нужны (как и в случае с либерализмом) диалектическая критика, «снятие». Державность стала реакционной (не в ругательном, а в историческом смысле слова, вырастающей из добуржуазной эпохи) критикой либерализма сегодня именно потому, что ранее не была на практике пройдена до конца дорога либеральной критики феодализма. Необходимо «снять», критически развив (а не формально отторгнув) и общинно-державный коллективизм (а российский либерализм такой критики российской традиции не дал, придя как формально-бюрократический разрушитель прошлого), и либерализм.

Возвращаясь к «зернам» социал-державного направления, которые необходимо отделить от плевел, я бы подчеркнул прежде всего признание общественных ценностей и интересов как реальных и необходимых слагаемых прогресса.

Проблема, однако, в том, чтобы уйти от сведения общественных интересов к над и вне человека стоящим силам — государству, державе и т. п. Вопрос не сводится к мере сочетания традиции, государственной власти, ограничения и подавления человека интересами целого, аппаратом насилия («державность») — с одной стороны; основанной на частной собственности свободе предпринимательства и необходимым для этого буржуазно-демократическим механизмам («либерализм») — с другой. Любая пропорция «смеси» этих начал не дает разрешения нынешних противоречий; более того, они будут лишь мультиплицировать, усиливать пороки каждой из сторон, мешая реализовать свои преимущества.

Позитив «державности» может быть использован лишь будучи как минимум дважды подвергнут отрицанию: через утверждение сначала негативной (либерализм), а затем и позитивной свободы человека (я выбираю намеренно упрощенное представление о диалектике крайне сложного процесса). Тогда удастся заставить «заиграть» в рамках новой идейной, научной школы такие ценности, как «духовность» (не вне и над человеком стоящая религия, а культура самого человека); «коллективизм» (добровольное, а не принудительное, «государем» осуществляемое объединение людей, объединение не для «послушания», а самостоятельного, свободного преобразования общества в соответствии с познанными и историческими, а не богом данными и вечными законами развития); «традиция» (она будет не подчинением «вечным» законам общинно-добуржуазной жизни, а творческим, критическим обращением к истории, диалогу поколений, где каждое из них заботится и о предках, и о потомках, критикуя их); «нация» (понимаемая опять же не как возвеличивание «своих» при помощи государства и за счет «чужих», а как развитие — через интернациональный диалог, открытость — национальной культуры)…

Да, сегодня полностью реализовать такое снятие державности и либерализма в новой теории, идеологии и, главное, общественной практике невозможно. Для этого нужна победа демократии и социализма, причем не только в России. Но уже сегодня можно и должно идейно и практически идти вперед, а не назад от уродливого либерализма, пытаясь его не «запретить», провозгласив социализм (ортодоксальные коммунисты), и не дополнить социал-державностью в большей (Зюганов) или в меньшей (Ельцин) мере. Вперед — это значит к демократии и социализму. И первым шагом на этом пути должна стать «доделка» не завершенной в России прогрессивной работы буржуазного либерализма. И это будет не внедрение «хорошего капитализма» (в конце XX века в России он не может не быть номенклатурно-корпоративным), а последовательная народно-демократическая революция. Подчеркну: не политический переворот «наверху», не разрушительный бунт «внизу», а позитивная работа по созданию новых и «снятию» старых социально-экономических и политических отношений[34].

Эти новые отношения, вырастающие из самореализации освобождающихся от гнета корпоративного капитала трудящихся, и станут прологом к социализму (как теории и как практики) в России.

В чем этот позитив — это особый разговор (автор только что закончил книгу «Будущее коммунизма», специально посвященную позитивной программе демократических левых). Основные же слагаемые нашего позитива (критически наследующего лучшие достижения либерализма и державности, «почвенничества») коротко могут быть обозначены так:

— последовательное соблюдение всех международно признанных прав и свобод человека, развитие демократии по направлению к самоуправлению трудящихся и в этой мере — к отмиранию («засыпанию») государства; систематическая дебюрократизация всех форм управления;

— развитие пострыночных (учет, контроль, сознательное регулирование и демократическое планирование) отношений в экономике в той мере, в какой они эффективнее рынка;

— освобождение труда (преодоление государственно-бюрократического и капиталистического отчуждения, эксплуатации) по мере превращения общественной (основанной на самоуправлении трудящихся) собственности в мощный стимул перехода к постиндустриальному, основанному на творческом труде обществу;

— практическое и теоретическое признание приоритета глобальных проблем человечества и интернационализма, права на самоопределение всех наций и народов при стремлении к возможно более тесному межнациональному сотрудничеству; отказ от геополитического гегемонизма;

— приоритетное развитие подлинной культуры и образования как интернациональных ценностей человечества; вытеснение и зарубежной, и отечественной массовой культуры;

— историко-диалектический, социально-классовый подход к исследованию общества; открытость, диалог с другими научными школами, их конструктивная критика и самокритика.

КАПИТАЛИЗМ ЮРСКОГО ПЕРИОДА: ГЕОПОЛИТИКА

(Россия как периферийная империйка?)

Постсоветская геополитика в интерьере терроризма и войн

(Атака на Нью-Йорк и Вашингтон была бы невозможна в условиях сохранения СССР?)[35]

В мировой прессе совершенно справедливо и много писалось o 11 сентября как своеобразном поворотном пункте в развитии противоречий современного мира. И если в первые дни и недели само событие и возможная реакция на него казались (и были) главными вопросами, то спустя месяцы после взрыва, в обстановке новых «локальных» войн, с ним прямо взаимосвязанных, на первый план выходят стратегические проблемы.

Российская геополитика как буриданов осел

Одной из ключевых стратегических проблем в области геополитики для России стала крайняя двусмысленность позиции по отношению к США — с одной стороны, исторически сложившимся союзникам в мусульманском мире — с другой, «мировому терроризму» — с третьей.

На первый взгляд здесь особых проблем не видно: Россия вот уже 6 лет борется с «террористами» в Чечне. И если до 11 сентября Север и прежде всего — радетели прав человека из Совета Европы (они же — члены НАТО) многократно указывали президенту и правительству нашей страны на то, что в Чечне действия российских военных попирают права населения, то после атаки на США эти попреки заметно поутихли. Казалось бы, самое время возрадоваться и выступить единым фронтом с НАТО против террористов-радикалов из мусульманского мира как в Чечне, так и в Афганистане.

Однако все далеко не так просто.

Как известно, Путин пришел к власти во многом благодаря тому, что он «перехватил» у оппозиции ура-патриотическую риторику. Для России традиционно это направление мысли связано с, мягко говоря, критическим отношением к активной геополитике Пентагона и НАТО (вплоть до прямого отношения к этим структурам как к потенциальным противникам в борьбе за влияние на мировые процессы и передел сфер влияния на Юге в частности).

Более того, сторонники эскалации военных действий в Чечне и радикального решения проблемы вооруженным путем постоянно подчеркивали, что против российской армии в Чечне выступают не столько борцы за национальное самоопределение, сколько финансируемые из-за рубежа (с намеками на Турцию и тем самым на НАТО) наемники. Именно их российские сторонники войны в Чечне и называли террористами. Это тем более казалось логичным, что именно Совет Европы (в российском «патриотическом» сознании мало отличный от НАТО, т. е. Турции, т. е. тех, кто косвенно поддерживает деньгами и оружием «террористов» в Чечне; подчеркну: это не позиция автора, это изложение мнения достаточно влиятельных «державных» сил в России) мешал России окончательно успешно решить чеченский вопрос, не стесняясь в применении силы.

В силу сказанного понятно, почему в условиях широкого распространения таких антипентагоновских и антинатовских настроений среди державной части электората активно ведший войну в Чечне «патриот» Путин очевидно потеряет массовую поддержку этих групп в случае прямой поддержки США и НАТО в ведении военных действий с использованием наших территорий или даже в союзе с Россией.

В еще более двусмысленном положении оказались либерально-демократические элиты России. Не слишком активно, но явственно выступая в поддержку Совета Европы в чеченском вопросе и подчеркивая в принципе совершенно справедливый тезис: «нельзя вести войну против страны только на том основании, что в стране у власти находятся силы, прямо или косвенно поддерживающие террористов», они в то же время постоянно поддерживали НАТО и США в их геополитических начинаниях (включая, в частности, войну в Югославии). Ныне же они оказались в сложном положении: получается, что российской армии и ВВС атаковать Грозный (столицу террористов) нельзя, а США атаковать Кабул — можно?

Так и правые «патриоты» в лице Путина и поддерживающих его политических сил, и правые «демократы» оказались в положении буриданова осла. Любой из возможных вариантов (поддержать — не поддержать войну США в Афганистане) оказывается, что называется, хуже.

Автор отнюдь не намерен давать в этом аналитическом материале советы той или иной из названных влиятельных политических сил. Свой взгляд на причины сложившегося трагического положения (начиная с разгула терроризма и заканчивая разгулом военных «контртеррористических» операций) я изложу ниже, но, как аналитик, не буду давать сколько-нибудь развернутой аргументации авторской позиции по этому вопросу (хотя не высказать ее, естественно, не смогу).

Сейчас же замечу, что, как всегда в случае, когда нужно сделать стратегически радикальный выбор, Путин выбирает паузу. И начинает сложные тактические игры с целью сохранения существующего неопределенного положения его команды как, с одной стороны (для россиян), решительных государственников, борющихся за превращение России в ведущую геополитическую державу, и — с другой (для Севера) — «цивилизованных» членов «цивилизованного» сообщества, которых вполне можно присоединить к «большой семерке», потому что они умеют себя вести подобающим (скромным!) образом за столом большой геополитики. На практике это означает заверения Буша в полной поддержке его инициатив в борьбе с мировым терроризмом как главной угрозой «цивилизованному» миру в XXI веке и заверение россиян, что нога натовского солдата никогда не ступит на российскую землю для ведения боевых действий.

Было бы весьма интересно присовокупить к этому то, что российские власти при этом говорят лидерам Пакистана, Ирана, Ирака и т. д., но здесь я могу лишь только предполагать, что это, скорее всего, также заверения в том, что Россия продолжит несмотря ни на что поддерживать своих стратегических геополитических партнеров на Юге. Впрочем, это — подчеркну вновь — уже область чисто аналитических предположений.

Важнее для нас то, что радикализация США и НАТО в их геополитике на Юге (вплоть до систематического использования вооруженных сил для решения тех или иных вопросов без какого-либо согласования с ООН) ставит российские власти перед необходимостью рано или поздно (и чем позднее — тем опаснее для их престижа и для страны) дать вразумительный ответ на вопрос: кто и до какой степени друг, а кто враг России в ее геополитике. Попытка усидеть на всех (даже не на двух) стульях сразу пользы не принесет, поскольку в мире начинает складываться новая конфигурация противостоящих друг другу глобальных сил.

И было бы большим упрощением считать, что это противостояние «мирового добра», «цивилизованного сообщества» (представляемого на практике руководством НАТО) и «мирового зла», нецивилизованных фундаменталистов (шовинисты в России говорят попросту — «черномазых»), представляемых экстремистскими организациями и «мировым терроризмом». На самом деле и натовское руководство, и террористы далеко не самостоятельные игроки на современной геополитической арене и расстановка сил на ней, повторю, куда сложнее, чем кажется.

Прежде чем перейти к этой сложнейшей проблеме, неслучайно остановившись на распаде СССР как отправной точке перестройки геополитической картины, отмечу: оппозиция в России так же оказалась в тяжелом положении.

Начну с того, что господствующей (судя по — подчеркну — не слишком представительным опросам общественного мнения, которые были проведены сразу после 11 сентября в стране, а также исходя из личных впечатлений автора от его контактов с представителями очень разных общественных слоев в Москве) позицией «рядовых» россиян по поводу атаки на США была следующая: «Нам очень жаль погибших, но США получили то, на что они уже давно нарывались». Я не берусь сейчас оценивать эту позицию; я лишь констатирую то, что известно из открытых информационных источников.

«Умеренная» оппозиция в этих условиях, по сути дела (я говорю сейчас не о хорошо известных официальных заявлениях, а о высказываниях многочисленных активистов КПРФ), заняла очень схожую политику. Гораздо более жесткой была позиция сторонников Российской коммунистической рабочей партии. Они расценили и взрывы, и начало войны в Афганистане как закономерные проявления загнивания и кризиса империализма, его реакционной сути.

Высказывания религиозных лидеров ислама в России были крайне осторожными, но в них, кроме осуждения массового уничтожения граждан США, слышалась и нотка осуждения американской мировой политики, в которой истеблишмент этой единственной ныне сверхдержавы, по сути дела, взял на себя роль верховного судии в вопросах войны и мира.

Как бы ни различались эти высказывания, в них во всех, однако, сквозит и нотка (или прямо-таки крещендо) осуждения геополитики США по отношению к третьим странам.

В этих условиях, повторю, у российских политиков, желающих в будущем достойно и стратегически выверенно реагировать на бурно развивающиеся военные столкновения нового века, должно быть четкое понимание новой расстановки сил, формирующейся (но еще не сложившейся!!!) на мировой арене после распада СССР.

Распад СССР как угроза безопасности США и всему «цивилизованному» миру?

Провокационный заголовок подраздела отражает весьма существенную стратегическую проблему: каковы причины развертывания феномена, называемого «терроризмом», в грандиозных масштабах именно сейчас, в последние годы XX — первые годы XXI века, и как этот феномен связан (если он связан) со складывающейся новой геополитической конфигурацией? В частности, случайно или нет мощное распространение террористической деятельности (радикально-политических, экстремистски-религиозных и т. п. организаций) совпало с распадом Мировой социалистической системы и довольно быстрым переходом от первоначального оптимизма «конца истории» к пессимизму относительно недавно провозглашенного Хантингтоном (но давно известного из практики «локальных войн») столкновения цивилизаций?

Автор готов коротко обосновать положительный ответ на эти вопросы. И мировое поражение «реального социализма», и резкое обострение столкновений по оси «Север — Юг» (за которым скрывается отнюдь не только различие в уровне жизни и религиях), сопровождаемое ростом терроризма, на мой взгляд, стали следствиями более глубоких, но в принципе единых причин.

Автор не стремится в данном случае ни к какому «открытию Америки»: эти причины в принципе хорошо известны и обозначаются в последние годы крайне модным термином «глобализация». Оставляя пока что в стороне в принципе крайне важный, но лежащий вне темы данной статьи блок проблем, связанных с изменениями технологий, рождением постиндустриального общества (информационного общества, общества знаний и т. п.), остановлюсь на достаточно хорошо известных и многократно прокомментированных в литературе социально-экономических, геополитических и военных аспектах нынешней модели глобализации как фундаментальной причины нового геополитического состояния мира и, в частности, взрыва террора.

То, что фундаментальной чертой нынешнего глобального мироустройства является высочайшая степень контроля крупнейших транснациональных структур за передовыми сферами экономики (высокотехнологичное производство, информационные технологии, финансы и т. п.), мировыми потоками капиталов и товаров, формированием человеческого капитала и массовой культурой, — это общеизвестно. Не менее общеизвестно то, что эти структуры (как «частные» ТНК, так и надгосударственные институты глобализации — МВФ, ВТО, МБ и т. п.) сращены с государственным истеблишментом всего лишь нескольких ведущих государств первого мира (прежде всего — США). Несколько менее очевидно, но в принципе вряд ли вызывает сомнение, что и в военно-стратегической, и идейно-пропагандистской областях ключевые силы сосредоточены в руках все тех же «агентов глобализации».

Отмечу: в данном случае это непосредственно не столько ТНК — хотя роль именно ТНК в формировании опеределенных информационных потоков ныне велика как никогда, — сколько национально-государственные машины стран большой семерки и надгосударственный суперорганизм НАТО. Роль именно НАТО как мирового полицейского (термин сторонников активных действий этой организации) или жандарма (термин альтерглобалистов) ныне общепризнанна (только первые говорят, что НАТО, быть может, жестко действующий полицейский, но он все равно необходим, а вторые считают, что НАТО — это полицейский-убийца и как таковой — худший из преступников).

Но из этого следует банальный в своей очевидности вывод: если несколько десятков миллионов (максимум!) «профессионалов» первого мира контролируют экономику и финансы, оружие массового уничтожения и основные информационные потоки, то оставшиеся миллиарды жителей оказываются фактически в положении объектов экономического, политического, идейного и даже военного манипулирования. Достаточно очевидно, что активная часть из этих «марионеток» заведомо не смирится (по историческим, социальным, экономическим, этническим, идейным и т. п. причинам) с таким положением. Именно в этом противоречии — ключ к новой геополитической ситуации в мире.

При этом миллиарды оказавшихся в положении марионеток жителей Земли не только находятся в заведомо худших, чем граждане Севера, экономических условиях, но и не имеют, по сути дела, никаких легитимных (в глазах мирового сообщества) форм для противостояния вооруженной агрессии в случае, если агенты глобализации решат, что по их мнению, исходя из их критериев и на основе решения нескольких структур их власти это насилие применить необходимо.

Еще десять лет назад двухполюсный мир (автор отнюдь не склонен рисовать исключительно белыми красками международную активность СССР) оставлял шанс на развитие некоей, относительно независимой третьей линии (отчасти роль ее представителя играло движение неприсоединившихся стран), а ООН — как инструмент балансирования между двумя мировыми системами и двумя сверхдержавами — была относительно действенным инструментом выработки компромиссов. Торжество же нынешней модели глобального однополюсного мира эту (и без того не слишком значительную) возможность стремится свести к нулю.

В результате экономико-технологический, информационно-культурный и, главное, военный приоритет (если не диктат) стран НАТО вкупе с их монополией на истину в деле решения геополитических споров в легитимных рамках (какое насилие, где и в какой мере соответствует требованиям «цивилизованного сообщества» в последовавшие после войны в Югославии годы, решают, по сути дела, руководящие органы НАТО) ставят перед всякой социальной структурой, сколько-нибудь решительно не приемлющей эту систему правил, выбор: либо ненасильственные формы гражданского сопротивления (альтерглобалистское движение), либо нелигитимное (с точки зрения формальных правил, установленных Севером) насилие («терроризм»).

Первый путь (при условии, с одной стороны, мощного развития антиглобалистского демократического движения снизу и встречного движения, направленного на поиск социальных компромиссов со стороны агентов глобализации) может несколько смягчить названные противоречия и создать атмосферу поистине массового отторжения радикально-террористических действий. Отсутствие же действенной демократической мирной альтернативы или (что типично для последних двух лет) стремление агентов нынешней модели глобализации подавить это бурно развертывающееся движение неизбежно ведет к тому, что у большей части жителей Земли, находящихся в качественно других, нежели «золотой миллиард», условиях, реакция будет подобна реакции большинства россиян: террор — это, конечно, плохо, мирных жителей жаль, но… И чем дальше, тем больше это «но» будет звучать все громче и громче.

В нынешних же условиях для социально-культурных групп, не способных (в силу своего экономического, социального, политического и т. п. положения, а также культурно-религиозных традиций) пойти по первому пути, в условиях однополюсного глобализированного мира остается только путь радикальных действий.

В условиях реальной новой позитивной альтернативы диктату Севера они могли бы искать компромиссы.

В прежних условиях для них существовал бы более широкий выбор: либо возможность примкнуть к противоположной (по отношению к НАТО) мировой системе, встав под ее защиту, либо лавирование между двумя полюсами, либо — война (в условиях двухполюсного мира малые страны могли себе позволить право на открытое и (как это ни чудовищно звучит) «легитимное» с точки зрения мирового сообщества насилие по отношению к странам первого мира (напомню об антиколониальных войнах против США, Великобритании, Франции и т. п. в 50–60-е годы). В нынешних же условиях «официальная» война какой-либо страны (или тем более определенной общественной силы) третьего (или экс-«социалистического») мира против объединенной системы агентов глобализации, представленной НАТО, невозможна. Монополией на «легитимное» насилие по отношению к государствам — членам НАТО обладают, по сути дела, только сами страны-члены этого блока (случаи войн внутри НАТО, например, между Турцией и Грецией, хорошо известны; эта война была вполне «легитимным» конфликтом, и никто не называл ни турецких, ни греческих вооруженных лиц, уничтожавших в том числе мирных граждан, террористами, экстремистами, преступниками против человечества и т. п.).

Автор отнюдь не хочет этими положениями уравнять войну и терроризм: он лишь подчеркивает, что у «экстремистских» социально-культурных групп нет возможности на осуществление такого «легитимного» насилия, как война. Противостояние же определенных сил (в том числе предельно напряженное, дошедшее до точки «кипения», готовности систематически использовать насильственные методы) стандартам истеблишмента Севера — налицо.

Еще раз подчеркну: с точки зрения правил, установленных государствами Севера, это насилие — нечто сверхординарное. Не случайно поэтому осуществляющие его группы называют «экстремистскими» — теми, кто выходит за рамки установленных правил, а их действия — террором: эти акции действительно лежат вне допустимых в «цивилизованном обществе» форм насилия (таких, например, как атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, напалмовые бомбардировки Вьетнама и Камбоджи, «сверхточные» бомбардировки городов Югославии и Ирака и мн. др.).

Автор в этом аналитическом тексте воздерживается от оценок, гуманны ли, прогрессивны ли, нравственны ли (и если да, то с какой точки зрения) те или иные действия: абстрактно рассуждая, взрыв домов с несколькими тысячами мирных жителей — всегда зло, всегда преступление. (Хотя, повторю, правительства практически всех стран на протяжении XX века многократно прямо отдавали приказы о совершении таких взрывов.)

С точки зрения же объективистского анализа в данном случае важно не просто осудить тех, кто, как камикадзе, унес с собой в могилу тысячи жизней, но и проследить причины этого явления. А они, подытожим, таковы, что:

(1) противостояние агентов глобализации (ТНК, НАТО, МВФ и т. п.) и значительной части наиболее угнетенных (не просто бедных!) и радикально настроенных граждан развивающихся стран, по сути дела, неизбежно формируется нынешней моделью экономического, политического и т. п. поведения истеблишмента первого мира;

(2) в силу социально-исторических условий ряд социально (экономически, культурно, религиозно) угнетенных групп в третьем мире считает невозможным отстоять свои ценности, используя только мирные средства, и готов на насильственные формы защиты своих интересов от глобального доминирования Севера;

(3) особенности современной мировой обстановки неблагоприятны для развития позитивных антитез гегемонии ТНК и НАТО (в частности, конструктивное, мирное альтерглобалистское движение только разворачивается и подвергается всяческим гонениям со стороны властей; не заметно сколько-нибудь значимых усилий агентов глобализации к поиску компромиссов — таких, например, на которые западный мир пошел в 50–60-е годы, выбрав не фашизм, а социальное рыночное хозяйство и социал-демократию);

(4) «экстремистские» группы не имеют возможностей найти защиту «под крылом» противостоящего НАТО блока мировых сил или использовать эти силы для того, чтобы занять «третью» позицию;

(4) монополией на «легитимное» насилие в отношениях со странами НАТО обладает, по сути дела, только сам блок НАТО;

(5) в мире нет пользующихся достаточным авторитетом подавляющего большинства граждан Земли демократических интернациональных институтов, которые были бы способны мирным путем разрешать конфликты между, с одной стороны, агентами глобализации и, с другой, теми социально-культурными (национальными, религиозными, общественно-политическими) группами, кто противостоит (в том числе с реакционных, фундаменталистских позиций) этим агентам.

Отсюда с точностью математически доказанной теоремы вытекает неизбежность применения «экстремистскими» группами нелигитимного насилия (терроризма) в той мере, в какой действуют факторы (1) — (5).

* * *

В качестве своеобразного заключения хочу процитировать недавно состоявшийся разговор с одним российским бизнесменом. Он жаловался: «Живу как в тюрьме, на окнах — решетки, дверь — как в каземате, без охраны ни я, ни дети не могут спокойно пройтись по городу. То ли дело в Швеции или в Бельгии — в городках тишь да гладь, стеклянные двери никто даже всерьез не запирает, уходя из дома». Я несколько провокационно задал ему вопрос: «А хотели бы вы платить 50-процентный налог на свои доходы с целью его социального перераспределения для малоимущих, поддержки бесплатных социальных служб и т. п.?» Мой собеседник искренне возмутился: «Почему это я должен отдавать часть моих денег кому-то другому? Это грабеж!»

По-видимому, в современном мире, который действительно становится единым (как когда-то единым государством становились ранее раздробленные княжества или графства), назрела необходимость в качестве абсолютно неизбежного компромисса как минимум осуществить переход если уж не к принципиально иной модели социально-экономической организации, то хотя бы к стабильно осуществляемому независимыми наднациональными органами гарантированному решению в мировом масштабе тех проблем социальной защиты, охраны природы, выравнивания уровней и качества жизни между нациями и народами, которые социальные государства решают в масштабах своих стран в отношении обездоленных социальных или этнических групп (эту мысль в данном виде автору подсказал его коллега К.В. Маркарян).

Как показывают многократно производившиеся ЮНЕСКО и другими неправительственными организациями расчеты, даже части военных расходов, осуществляемых в мире, более чем достаточно для качественного сдвига в решении этой проблемы. Только тех десятков миллиардов долларов, которые Конгресс США выделил на ликвидацию последствий террористических актов, хватило бы на решение проблемы обеспечения минимально необходимыми медицинскими и образовательными услугами, минимумом пищи и питьевой воды всех нуждающихся детей в мире.

Здесь действует давно известное правило: предотвращать причины террора не только разумнее, но и дешевле, чем ликвидировать его последствия. Если граждане «золотого миллиарда» не хотят, подобно русским бизнесменам, жить в домах с решетками, стальными дверями и охраной (которая может тебя же и убить, если мало заплатишь), постоянно ожидая террористических актов, они должны начать (как минимум!) реформировать систему доминирования ограниченного круга агентов глобализации. Иначе рост террора не остановить.

С кем, как и против кого дружить России[36]

В феврале 2007 года в Мюнхене В. Путин удивил и «политический класс», и экспертное сообщество, и «рядовых» граждан России (США и Западной Европы — гораздо менее). Резонанс этого выступления оказался не только гeo-, но и внутриполитическим: изменения в составе кабинета министров, явное повышение роли «силовиков».

Кто-то с восторгом кричит: «Виват, президент!» (ну как же, первое лицо России наконец сказало что-то супротив США). Кто-то про себя хихикает: «Ай, Моська, знать она сильна».

Мы далеки от восторгов по поводу смелости президента. Она весьма скромна и явно запоздала, да и не в президенте дело.

Еще менее мы склонны сравнивать кого-либо с Моськой. И опять же дело не в лидерах: наша Родина — это великая страна, и унижать ее непозволительно.

Мы считаем, что давно назрел серьезный анализ, и прежде всего — социально-политический — того, с кем, как и почему (а также против кого) и кто (Россия не однородна) может и должен строить союзы в нынешнем глубоко противоречивом глобализирующемся мире. Геополитические игры в карты (государств) «по-научному» здесь мало чему помогут.

Против кого?

Мы не случайно начинаем с этого вопроса: он не главный, но он наиболее типичен для нынешних политологических размышлений и профессионалов, и обывателей. Да и заявление Путина — это прежде всего шаг «против».

На первый взгляд ответ очевиден: против Америки. Сегодня ее критиками стали все — левые и правые, профессора и юмористы. Но давайте подумаем над социально-политическим аспектом этой проблемы.

Во-первых, не Америка, а США. Если вы в Латинской Америке отождествите США и их континент, с вами не будут разговаривать и правильно сделают.

Во-вторых, есть США и США. Есть Буш, его окружение и поддерживающие его политику силы. Но есть и страна, в которой далеко не все граждане поддерживают милитаристскую позицию президента. В самом деле, в выборах в этой стране принимает участие едва ли половина населения. Чуть больше половины из них поддержали Буша (а на недавних выборах в Конгресс — наоборот). А сколько из тех, кто поддержал Буша, поддерживает его планы по дальнейшей эскалации атомных и других вооружений и развертыванию нового конфликта с Россией и не только?

Легко сосчитать, что в США явное большинство населения ныне не готово аплодировать новому изданию «холодной войны». Хотим мы противостоять этому большинству американцев? Хотим мы «дружить против» них?

Не забудем и еще один аспект: сегодня политическая система США (как и большинства других стран, включая Россию) — это система активнейшего политического и идеологического манипулирования. Нам уже доводилось писать, что в XX–XXI веках в «либеральных» государствах действует своего рода закономерность: чем эффективнее политтехнологии, манипулирование, PR и т. п., тем меньше демократии. Следовательно, имперская стратегия Буша — это выбор не североамериканцев и уж тем более не европейцев. Это выбор новой номенклатуры глобального корпоративного капитала. Кем она представлена? В частности, теми, кто входит в клуб «G8», участвует во встречах в Давосе и т. п. Любопытно, что один из парадоксов (парадоксов ли?) здесь состоит в том, что российская номенклатура всячески стремилась в этот клуб войти. Сейчас мы — граждане России (как, впрочем, и других стран, включая США) — пожинаем плоды этого стремления идти по пути рейганомики, тэтчеризма и других любителей «шока без терапии» — той политики, которую в экономической и социальной сферах до сих пор проводит Путин.

Итак, против кого дружить? Ответ достаточно понятен: против той номенклатуры новой, зарождающейся империи, которая действительно угрожает миру. Ее центр действительно сращен с верхушкой государственной власти США и стран НАТО, а также транснационального капитала. И в этом смысле нам следовало бы дружить против них. Но не против граждан США и стран НАТО. Скажу более: в той мере, в какой власти России входят в эту номенклатуру, — и против них. А то, что они в залах этих боссов сидят на галерке и оттуда пытаются иногда и тихонько свистеть, дела не меняет.

С кем и для чего дружить?

Ответ на этот вопрос после всего сказанного выше выглядит достаточно очевидно: с теми, кто готов проводить активный курс на разоружение, отказ от использования силы и прежде всего войны как средства урегулирования международных и внутренних конфликтов и т. п. Главное при этом — дружить с теми, кто понимает, какие причины лежат в основе эскалации вооруженных конфликтов и новой гонки вооружений в мире, где уже нет пугала СССР, кто готов бороться против нарастания этих оснований.

Обычно среди таких оснований новой нестабильности и роста насилия называют терроризм и — шире — столкновение цивилизаций. Но тогда при чем здесь базы на границе России?

Впрочем, последний вопрос — не главный, хотя для нас, как россиян, очень важный. Главный вопрос в другом — в том, что новая милитаристская политика на самом деле имеет иные основания. Распад «мировой социалистической системы» и ослабление социальных ограничений рынка привели к возрождению тех тенденций в мировой экономике и геополитике, которые, казалось, окончательно ушли в прошлое сто лет назад. Напомним, тогда, в начале XX века, мир оказался перед угрозой передела мира между несколькими сверхдержавами, за плечами которых стояли только что возникшие тогда международные корпорации. Предметом «торга» были колонии, сырье и рынки сбыта. Едва ли два десятилетия этого противостояния показали, что цивилизованный торг не достаточен для разгоревшихся аппетитов, и мир оказался втянут в Первую мировую войну. Четыре года страданий и крови. Массовые разрушения. Более 10 миллионов убитых, десятки миллионов раненых и страдавших от болезней и голода. Это была бойня, к которой никакого отношения не имели большевики и где ближайшие родственники — царь Николай II, король Георг V и кайзер Вильгельм — гнали на бессмысленную бойню десятки миллионов своих сограждан.

Кому-то это было выгодно тогда!

Кому-то это может стать выгодно сейчас. Ибо сейчас вновь обостряется борьба и за источники сырья (и старые — нефть, газ, цветные металлы, лес; и новые — умы — это «сырье» XXI века), и за рынки сбыта, и — несколько новый аспект — за геополитическую поддержку экспансии «своих» транснациональных корпораций. Вот для этого нужны и армии, и флот, и ВВС, и космическое оружие, и — главное — угроза применения оружия массового уничтожения.

«Исламский фактор», «терроризм», «нарушение прав человека» — это все действительные проблемы. Но это только верхушка айсберга.

Вот почему нам следует дружить именно и только с теми, кто хочет снять базовые угрозы. А для этого необходимы как минимум другие, нежели те, что предлагают НАТО, «большая восьмерка», ВТО и К°, «правила игры» на мировом экономическом, социальном и политических полях. Эти альтернативные правила демократической, социально-ограниченной, гуманитарно и экологически-ориентированной системы, в которой доминируют институты мирового сотрудничества (прежде всего — ООН) и мировое гражданское общество, хорошо известны. И за них можно и должно побороться. Это очень умеренная программа. Она явно недостаточна. Но она является абсолютно необходимым минимумом.

Кто готов поддержать эти новые правила? Большая часть НПО (пацифисты, экологи и мн. др.) и социальных движений во всем мире, в том числе — в США; большая часть левой и левоцентристской оппозиции в парламентах многих государств (отчасти даже левое крыло демократов в США); ряд государств мира (от Норвегии до Венесуэлы).

Эти институты не остановят правительств США и других стран НАТО? Их роль ничтожна, ибо за ними не стоят ядерные боеголовки, а нынешний мир полон насилия и без оружия и воли к битве в нем ничего добиться нельзя?

Не будем спешить отвечать на эти вопросы. Сначала подумаем о другом.

А кто, собственно, будет «дружить»?

Итак, самое время поставить главный вопрос: а кто это такой — «Россия»! Кого в действительности представляет Путин, когда он делает свои геополитические заявления?

Да, значительная часть россиян поддержала критические заявления Путина в адрес США. Мы устали от постоянного унижения нашей страны везде и всюду — от заявлений боссов мировой политики до второсортных голливудских боевиков, где русские представлены тупыми мафиози и полуалкоголиками Ваньками в ушанках. На этом фоне выступление президента России в Мюнхене кому-то показалось первым шагом к возрождению нашей национальной гордости.

Но так ли это?

Во-первых, по большому счету, Путин (и, что важнее — правящие политические круги + олигархи + значительная часть капиталов поменьше) проводит тот же курс, что и Буш. С теми же целями и теми же средствами. В экономике — рыночный фундаментализм. В социальной сфере — разрушение механизмов социальной защиты, бесплатного образования, медицины и т. п. В политике — ограничение прав человека. В геополитике — борьба за «национальные интересы» при помощи крайне неуклюжего прямого и косвенного давления на слабых соседей. Вдобавок к этому — нищенские (даже по масштабам нынешней России) военные расходы, однако быстро растущие и занимающие львиную долю в бюджете и в разы превышающие, например, расходы на образование. Это все не более, чем карикатура на имперские амбиции США. Это попытка строить свою «периферийную империйку». Это дорога в тупик.

Позволим себе только один вопрос: против кого нацелены наши ядерные боеголовки? Против бушей и К°? Буши-то найдут, где от них схорониться. Они нацелены фактически против мирных граждан, из которых большинство как раз не хочет гонки вооружений. Они наши потенциальные союзники, а мы их превращаем в наших врагов. То же касается международного гражданского общества и ориентированных на контргегемонию малых стран Европы и третьего мира. Все они (МЫ) вместе — единственная реальная антиимперская сила современности. Но полуавторитарная политика и милитаристская риторика российских властей отвращают от нас именно этих потенциальных союзников в борьбе против натовско-бушевского гегемонизма.

В результате российская «элита» с ее периферийно-имперскими замашками окажется перед выбором: либо ведущая в тупик конфронтационная «игра» по бушевским правилам, в которой мы заведомо проиграем, либо неизбежная капитуляция. Российские олигархи уже выбирают второй путь. Вслед за ними потянется и остальной капитал. А политическая верхушка будет вынуждена либо последовать за ними (как она на деле следует и сейчас при всех попытках сделать красивую мину независимой геополитики) и капитулировать в стиле Горбачева — Ельцина, либо превратиться в подобие Ирана или Северной Кореи.

С волками жить — по-волчьи выть? (Кое-что о столкновении национально-государственных интересов и «геополитике»)

Все это хорошо, скажет просвещенный читатель. Но!

Но «мировое гражданское сообщество» — это ведь, говоря без обиняков, сборище болтунов. Реальная геополитика уважает только силу, а сила есть только у государств, которые имеют (или НЕ имеют) сильные армии. И считаются в реальной геополитике только с теми, кто имеет именно сильную армию плюс (по возможности) оружие массового уничтожения. А с теми, кто его не имеет, — не считаются. И еще, скажет просвещенный читатель, единственный фактор сдерживания мировой агрессии США — это огромный ядерный потенциал СССР (в прошлом) и серьезный ядерный потенциал России (в настоящем).

Самое смешное, что здесь не с чем спорить. В нынешнюю эпоху «протоимперии» действуют именно такие правила. И пока они действуют, военный противовес имперскому милитаризму необходим. Вопрос только, какой и чей.

Там и тогда, где и когда власти России, прикрываясь общенациональными интересами (а в действительности лоббируя интересы сырьевых баронов, ВПК и бюрократической верхушки), пытаются создать из нашей страны периферийную империйку, они ведут нас в тупик. Почему? Да потому, что на этом пути мы окажемся в изоляции с геополитической точки зрения (для США и их сателлитов мы постепенно превратимся во врагов, для антиимперских сил так и не станем союзниками). А с социально-политической точки зрения окажемся пародией на праволиберальный курс бушей и рейганов, поддерживающих корпоративный капитал и сокращающих социальное, гуманитарное, экологическое регулирование экономики, гражданские права и инициативы граждан и т. п.

Альтернатива исключительно в другом: быть сильным защитником других правил другой игры. Властям России (не Путину, конечно, а другим властям другой России) можно и должно стать надежным союзником различных антиимперских сил, выступающих за другую модель мировой политики, экономики, социальной организации. И вот тогда наши заявления и действия против агрессивного курса США будут этими силами восприниматься не в штыки, как ныне, когда они видят в Путине уменьшенного Буша, а с очевидной поддержкой. И это важно не только потому, что нас в этом случае возлюбят стоящие на антиимперских позициях общественные организации и социальные движения, а также коммунисты, социалисты и левые социал-демократы (хотя это и немаловажно), но и потому, что только в этом случае у россиян появится шанс на действительно защищенное будущее, государство Российская Федерация станет действительно уважаемым в мире, а буши и К° действительно станут его опасаться. И в этом случае армия России и наших друзей будет и нами, и нашими союзниками восприниматься иначе. И наши «Тополя» и «Булавы» будут рассматриваться как гарант мира, а не как угроза страшнейшего нового «локального» конфликта, вызванного противоречиями между интересами сырьевых ТНК и ВПК России и Запада.

Вот почему у граждан России, болеющих душой и сердцем за будущее своей Родины, есть только одна дорога противостояния имперским амбициям нынешней глобальной номенклатуры (в том числе и российской «элиты») — самоорганизация и поддержка тех социально-политических сил в России и в мире, кто будет последовательно бороться за переход к другим «правилам» другой «игры» — правилам мира, социальной ориентации экономики, приоритета гражданского общества и демократии во внутренней и внешней политике.

Но и у мирового гражданского общества есть не менее важное обязательство: активно искать пути диалога и сотрудничества с россиянами. Если наша страна уйдет от власти олигархов и бюрократов, станет одним из лидеров мировой гуманистической, социально ориентированной политики — от этого выиграют все: и россияне, и граждане США. Проиграют же буши и К°.

Новая кавказская война: имперские амбиции должны быть остановлены[37]

Если для большинства россиян с самого начала было очевидно, что последняя война на Кавказе началась с атак грузинских войск на Южную Осетию и была развязана в конечном итоге по инициативе США, то для Запада так же с самого начала и столь же очевидно было то, что августовская война на Кавказе — это нападение агрессивной, огромной, переполненной ядерными бомбами и ракетами авторитарной России на маленькую, беззащитную и демократическую Грузию. Это утверждали и утверждают почти все мировые СМИ. Этому в значительной мере верит даже значительная часть мирового гражданского сообщества, в том числе альтерглобалистского, в большинстве своем мало симпатизирующего истеблишменту США. Почему? Почему столь противоположны версии одних и тех же событий? Почему столь быстро и столь радикально Россия и США оказались по разные стороны баррикад после двадцати лет столь теплой постсоветской «дружбы»? Так ли уж отличается политика Путина — Медведева от политики Ельцина? Действительно ли Россия стала то ли «врагом демократии» (с точки зрения «западников»), то ли «опорой и надеждой антиимперских сил» (с точки зрения российских государственников)? Что означает противостояние на Кавказе: пролог новой всемирной конфронтации «демократической» империи Запада (с центром в США) и периферийной российской «империйки» или «всего лишь» одну из серий «локальных войн»?

Российские власти давно доказывали, что им нельзя верить, но в этот раз все оказалось иначе

Насчет «демократичности» и «пацифизма» режима Саакашвили мы ничего говорить не станем: об этом и так много написано. А вот о России сказать должны. «Они» поверили в агрессию России не случайно.

За спиной Ельцина — Путина (а последний, напомню, четко и официально позиционирует себя как преемник первого) действительно агрессивная политика, наиболее жесткое проявление которой — кровавая война против чеченского народа. Десятки тысяч убитых. Превращенный в руины Грозный…

За спиной наших властей не только все более антидемократическая внутренняя политика, но и продолжение антисоциальных жестко-рыночных «реформ» (путины и К° строят в России экономико-социальную модель более либерально-рыночную, чем в даже США, менее социально ориентированную, чем даже в США; в этом смысле путины и Медведевы более чем достойные ученики бушей).

За спиной российских властей масса примеров «не совсем точной» информации. И это общеизвестно.

И поэтому везде, кроме России, большинство не поверило, когда российские власти в кои веки раз сказали правду: режим Саакашвили начал агрессию против граждан Южной Осетии.

Российские власти, конечно же, и в этот раз сказали не всю правду и об этом ниже. Но главное было правдой: грузинские войска нанесли мощные ракетно-артиллерийские удары по Южной Осетии, атаковали ее села, захватили столицу Цхинвали. При этом они уничтожали жилые дома, больницы, школы, инфраструктуру. Убили более двух тысяч мирных граждан, включая стариков, женщин и детей. Это правда. Она документирована, в том числе западными журналистами и представителями общественности. Правда, которую большинство на Западе знать не хочет.

А вот в России почти все сразу в это поверили. И тоже не случайно: люди в нашей стране уже давно истосковались по возможности гордиться своей Родиной, а мыслить Родину не как государство, а государство не как президента и армию мы в большинстве своем так и не научились. Это печально. Это чудовищно. Но это факт.

Россияне истосковались по справедливой власти. По «доброму царю». По сопричастности какому-то доброму делу. Поэтому так сразу и поверили властям. Поэтому большинство из наших сограждан и слышать ничего не хочет о далеко не безгрешных действиях российских властей в этом конфликте.

О причинах такой тоски большинства россиян мы не раз писали, и не об этом сейчас речь. Сейчас речь о том, что в данном случае обстоятельства сложились так, что высшие власти нашей страны (во многом вследствие действий Саакашвили — Буша) оказались вынуждены действовать более-менее праведно и справедливо. Логика стихийно развертывавшихся событий попросту не оставила российским властям другого выхода, и они (кто знает, возможно, даже с радостью от возможности наконец-то реализовать явно присутствующую у иных из них экс-советскую ностальгию по чему-то праведному и справедливому) начали защищать тех, кого действительно нужно было защищать. Они делали это плохо и не всегда адекватными методами. Они попытаются и уже пытаются использовать эти в основном праведные действия для реализации своих далеко не праведных имперских амбиций. Но они это сделали и волей-неволей поставили себя в положение силы, альтернативной США и НАТО. Хотели российские власти такого радикально нового противостояния с НАТО? Думаем, что нет. Но логика событий заставила их сделать именно эти шаги и занять именно эту позицию.

Народ же, изголодавшийся по хоть сколько-нибудь справедливо-достойным действиям государства, это государство искренне поддержал.

Такое поведение официальных властей России с большой вероятностью стало, повторим, не столько следствием их продуманно-последовательной позиции защитников справедливости и права наций на самоопределение в мировой политике — этой позиции у них не было и нет. Оно стало следствием того, что военные и простые люди первыми начали действовать так, как они сами сочли справедливым. Они не смогли не выступить против массового истребления мирного населения. Российские миротворцы в Южной Осетии стали драться против наемников Саакашвили. И подчас не на жизнь, а на смерть. Руководители армейских подразделений России их решительно поддержали. Народ России сразу же и безоговорочно встал в большинстве своем на поддержку этих действий…

Как именно действовали военные России и что было на Кавказе на второй, третий и т. д. день — это уже другой вопрос. Очень важный, но второй.

В нашей стране на эту тему информации практически не было вообще, но власти России, которые давно уже хотели изобразить из себя какую-никакую, но империю и давно уже планировали сделать это именно в кавказском регионе, не могли не воспользоваться и воспользовались этой ситуацией.

Как именно? Всегда ли праведно?

Думаем, что нет.

Фактом является то, что российские военные наносили удары по военным базам за территорией Южной Осетии и Абхазии (Гори, Сенаки, Вазиани и др.). Результатами этих ударов были и разрушения гражданских объектов, и жертвы среди мирных жителей. Вероятно, эти удары были эффективны с военной точки зрения. Но всегда ли следует делать то, что сулит военный успех?

Фактом является то, что российские военные существенно укрепили свои позиции в Абхазии и Южной Осетии, заметно изменив сложившийся к началу августа status quo.

Фактом является то, что российские власти стремятся воспользоваться сложившейся ситуацией для усиления своих геополитических позиций в регионе.

Это факты. Есть и масса вопросов, на которые надо отвечать с фактами в руках, а их найти почти невозможно.

Западные круги много лгали об этой войне, но является ли исключительно ложью утверждение о том, что российская авиация бомбила в Грузии и жилые кварталы, а военные убивали и мирных жителей?

Была ли реальная угроза удара российских войск по Тбилиси, заставившая грузинских военных и чиновников бежать из Гори?

Почему, как именно и по чьему решению российские войска оказались за пределами территории Южной Осетии, в частности в Гори? И т. д. и т. п.

И самый важный вопрос: так справедливы ли и отвечают ли интересам народов Кавказа и России действия России и — что отнюдь не менее важно — действия США и Саакашвили? И как эти интересы соотносятся с принципами международного права?

Почему началась война: международные корни нападения на Южную Осетию

Нет никаких сомнений в том, что при сложившейся степени зависимости режима Саакашвили от поддержки со стороны США никакие силовые акции не могли быть им предприняты не только без одобрения, но и без прямого предписания заокеанских спонсоров нынешних властей Грузии. Поэтому главный вопрос не в том, почему кровавую военную авантюру затеял Михаил Саакашвили, а в том, зачем это понадобилось США.

Важнейших причин подобных действий администрации Буша-младшего две: одна — конъюнктурная, другая — более фундаментальная.

Конъюнктурная причина связана с предстоящими президентскими выборами в США. Республиканская администрация решила дать возможность своему кандидату «поиграть мускулами». Хотя, судя по опросу CNN, подавляющее большинство американцев понимает (несмотря на ложь пропаганды), кто — агрессор, а кто — жертва, тем не менее это же большинство весьма благосклонно внимает ура-патриотической риторике своих политиков. Так что свои — пусть и небольшие — очки в предвыборной гонке Джон Маккейн заработал, и здесь расчет администрации Буша оправдался.

Более фундаментальная причина определяется ситуацией в американской и в мировой экономике, и она имеет несколько составляющих.

Во-первых, для многих администраций США стало уже привычным делом реагировать на экономические трудности путем нагнетания международной напряженности, что позволяет впрыснуть в экономику дополнительные средства в виде военных расходов и оправдать разного рода непопулярные меры. Сработает ли такой прием на этот раз? Сомнительно. США уже втянуты в две затяжные военные операции с туманными перспективами — в Ираке и в Афганистане. Судя по всему, никакой прямой военной поддержки Саакашвили США оказывать не собираются, ибо это означало бы военную конфронтацию с Россией. А иракские и афганские проблемы как раз делают такую конфронтацию нежелательной — более того, создают заинтересованность США в хотя бы благожелательном нейтралитете России в этих регионах. Поставки же вооружений в Грузию и финансовая поддержка Саакашвили вместе с громкой политической риторикой вряд ли способны создать эффект, необходимый для разогрева экономической конъюнктуры в США.

Во-вторых, США не прочь использовать сложившуюся ситуацию, чтобы подставить своих европейских партнеров. В свое время акция НАТО против Югославии, обострившая европейскую напряженность, позволила США притормозить подъем курса евро и быстрое усиление роли евро в качестве резервной валюты и валюты международных контрактов. Сейчас, из-за спада в экономике США и роста инфляции, европейские страны теряют часть рынка для сбыта своих экспортных товаров. А зависимость экономики Европы от состояния экспорта значительно сильнее, нежели у США. Поэтому спад в европейской экономике уже намечается более глубоким, чем в американской.

В этих условиях один из якорей, способных удержать Европу от вползания в еще более разрушительный кризис, — это щадящие цены долгосрочных контрактов по поставке сырья и топлива из России. А для этого Европе нужны доверительные отношения с Москвой. Вот почему США так стремятся воспользоваться трагедией в Южной Осетии, чтобы толкнуть своих европейских партнеров на резкое ухудшение отношений с Россией. Расчет администрации Буша достаточно прост и так же не нов: если произойдет значительное ухудшение экономической и финансовой ситуации в Европе, это может спровоцировать европейские капиталы на бегство в кажущуюся хотя бы относительно более благоприятной Америку, что позволит США подпитать их шатающуюся экономику.

Сработает ли этот трюк? Пока Европа на дипломатическом уровне склонна демонстрировать евроатлантическую солидарность, хотя и не столь рьяно, как того хотелось бы США. Но совершенно очевидно, что дальше словесной риторики Европа двигаться не хочет. Поэтому США такое большое внимание уделяют новым членам Евросоюза и НАТО, рассчитывая на них как на своих клиентов, способных оказать давление на «старую» Европу. Отсюда, в частности, столь поспешное согласие США на условия Польши по размещению на ее территории элементов ПРО. Для США возможность мобилизовать усилия Польши и других «новичков» по проталкиванию своей позиции в НАТО и в Евросоюзе значит не меньше, чем антироссийская направленность системы ПРО.

Шансы на успех таких замыслов, однако, невелики. И не последнюю роль здесь играет жесткая позиция России, что заставляет не только Европу, но даже и США проявлять осмотрительность в своих практических шагах, вне зависимости от резкости тона речей и заявлений. Почему же позиция России по юго-осетинской (как и по абхазской) проблеме сегодня столь резко отличается от ее позиции первой половины 90-х гг. прошлого века?

Грузинская агрессия и позиция России

Несомненно, тандем Медведев — Путин отдает себе отчет в тех экономических и политических причинах, которые делают жесткую конфронтацию с Россией крайне невыгодной и для Европы, и для США. В этом — один из секретов их твердости. Но есть и внутриполитические причины.

За время экономического подъема Россия окрепла как в экономическом, так и в военном отношении (несмотря на все сохраняющиеся в армии проблемы). Сейчас российская правящая элита пользуется плодами благоприятной экономической конъюнктуры и политической стабильности. Однако экономическое благополучие покоится на недостаточно прочном фундаменте, который подтачивается рядом глубоких системных проблем. Среди них: низкий технический уровень отечественной промышленности и, как следствие, низкая ее конкурентоспособность; слабая инновационная активность и, соответственно, технологическая зависимость от Запада; крайняя изношенность инфраструктуры — коммунальных сетей в городах, энергетической сети, транспортных сетей и т. д.; кризис пенсионной системы; утрата продовольственной независимости; нарастающая зависимость банковского и корпоративного капитала от западных кредитов и т. д. и т. п.

Угроза возникновения экономических потрясений усиливается в связи с развитием мирового экономического кризиса и возможным дальнейшим падением нефтяных цен. А в этом случае те технологии политических манипуляций, которыми до сих пор обеспечивалась политическая стабильность, могут и не сработать. Поэтому агрессивная акция Грузии против осетинского народа дала Кремлю возможность выступить в роли защитника общегосударственных интересов и тем самым получить дополнительную поддержку населения (как в свое время действия Путина по отражению бандитского вторжения в Дагестан дали толчок росту его авторитета).

В данном случае конъюнктурные политические интересы кремлевской администрации и интересы подавляющего большинства народа России совпали. Если присовокупить к этому рост националистических настроений в стране, продолжающийся уже целый ряд лет, то правящие круги сделали беспроигрышную ставку — массовая поддержка была им обеспечена, тем более что в данном случае действия российских властей оказались в главном оправданны.

Так что же произошло в Южной Осетии? Агрессия? Геноцид? Жесткий отпор зарвавшимся грузинским воякам?

Да, все это было.

Но была и остается острейшая проблема имперских амбиций и действий России.

Была и продолжается циничная закулисная игра стран, именующих себя свободными, демократическими и цивилизованными, но без колебаний приносящих в жертву своим политическим расчетам тысячи мирных граждан. И это, безусловно, преступление правящих сил США, их сателлитов и союзников.

И самое главное: остаются народы Кавказа, которым надо жить и развиваться в этих условиях.

Принципиальная защита интересов народов важнее «реальной политики»

Геополитика, как и политика вообще, не зря почитается делом «реальных людей». Здесь не принято говорить о принципах, морали и т. п. О них если и вспоминают, то только в связи с необходимостью провести ту или иную PR — акцию.

Тем более не принято (и особенно в последние десятилетия) говорить о социально-экономических корнях и интересах в геополитике. Здесь все больше речь идет о «государствах» и «элитах», причем государство как аппарат власти неявно, но повсеместно отождествляется с народами страны и ее территорией, а правящие социально-политические силы — с элитой нации в интеллектуально-нравственном смысле…

Но так ли это?

Новая война на Кавказе еще раз показала ограниченность такого взгляда, продолжив серию уроков Афганистана, Балкан, Ирака… (и это только если говорить о последних десятилетиях). Принципиальность в геополитике имеет хорошо известные основы.

Если нации или народы хотят быть независимыми и иметь свою государственность, то им нельзя в этом противодействовать. Тем более силой. Тем более извне.

Если народы и нации хотят вступать в союзы, то эти союзы должны быть добровольными. И применение силы (в том числе — экономической, в том числе — политико-идеологического манипулирования) здесь недопустимо.

Имперским амбициям любых государств и их блоков необходимо противостоять и притом решительно.

При этом надо помнить, что любая нация, любой народ не однородны. Что большинство граждан в современных условиях отчуждено от решения геополитических вопросов. В одних случаях их мнение пытаются выражать кланово-корпоративные группировки, сращенные с бюрократическим госаппаратом. В другом — крупнейшие частно-государственные корпоративные структуры, скрытые за вывеской либеральной демократии. В третьем — полуфеодальные-полукапиталистические структуры, прикрывающиеся теми или иными религиозными идеями.

Надо помнить и то, что на любой народ оказывает мощнейшее давление (и силовое, и экономическое, и идейно-политическое) группа претендующих на имперский статус государств и блоков (прежде всего, но не только — США и НАТО).

Это общеизвестно, но от этого не менее актуально.

И именно поэтому в геополитике для государств, претендующих на справедливое и демократическое содействие решению межнациональных конфликтов, особо важно четко сформулировать свою принципиальную позицию, помогая всеми доступными мирными средствами большинству «рядовых» граждан того или иного социума — Южной Осетии или Абхазии, Чечни или Косово — демократически, самостоятельно сформулировать, выразить и отстоять свою позицию. Сказать во весь голос, к чему они стремятся: независимости? Союзу? Какому? С кем? На каких условиях?

Особо важно поддержать это мнение, блокируя внешнее имперское или иное давление на ищущие независимости народы и нации. Особенно если это давление идет извне и носит характер вооруженной агрессии. И если желающие быть независимыми народы просят о помощи. И если ООН и другие международные институты никак себя не проявляют… Если это так — то борющимся за независимость народам надо помогать. В том числе — силой.

Но потом обязательно и незамедлительно эту силу убирать. Отсечь голову дракону — дело чести и совести. Но садиться в кресло дракона категорически нельзя — тут же вырастут рога, клыки и хвост…

И в этом смысле Россия поступила правильно, поддержав стремление к независимости Южной Осетии и Абхазии.

Но правы и те, кто не верит российскому дракону: он уже захватывал силой драконий трон и превращался из освободителя в захватчика.

Если бы российские власти с самого начала (а начало здесь — первая чеченская война, если не раньше) твердо занимали позицию защиты права наций и народов на самоопределение, то поддержка этих властей в нынешней конфронтации была бы несоизмеримо шире. Но этого не было и нет. И потому даже оппозиционные к США демократические международные структуры не доверяют российским властям. И потому народы России хотят, наконец, поверить российским властям, но…

Вот здесь мы хотели бы обозначить еще несколько важных аспектов, касающихся некоторых уроков августовской войны.

Однако прежде несколько слов о международном праве и принципах нерушимости границ. На протяжении последних 20 лет мировая политическая карта изменялась не раз и радикально. Границы СССР исчезли вместе с СССР. Границы Германии продвинулись на восток. На месте Чехословакии и Югославии возникли независимые государства. Едва ли не все последовательно демократические силы (в отличие от проельцинских «демократов») вот уже более 15 лет назад выступили в защиту права чеченского народа на самоопределение, хотя это было бы очевидным нарушением принципа нерушимости границ. Совсем недавно западный истеблишмент решительно поддержал новое нарушение этого принципа в связи с признанием независимости Косово.

К сожалению, опыт последних десятилетий показывает: и государства НАТО в своем большинстве, и Россия относятся и к праву народов на самоопределение, и к принципу нерушимости границ цинично-прагматично. Если выгодно — поддерживают. Если невыгодно — игнорируют.

Несколько слов об уроках новой кавказской войны

Начнем с того, что непоследовательность геополитики российских властей (то против суверенитета «малых народов», то за: когда как российским властям выгодно) очень больно ударила по этим властям именно тогда, когда власти нашей страны сделали нечто действительно полезное, защитив тысячи людей в Южной Осетии. Хуже всего то, что этот удар рикошетом прошелся и по гражданам Российской Федерации, и по антифашистам большинства стран мира.

За рубежом властям России не поверили, и это плохо. Но гораздо хуже то, что не поверили гражданам России, многие из которых честно и искренне, своими силами, а подчас и жизнями помогли кавказским товарищам.

Это плохо. Плохо для нас. Плохо для тех представителей международного гражданского сообщества, кто не отделяет власти России от граждан России.

Но это, к сожалению, заслуженная расплата за то, что мы, россияне, в большинстве своем не противодействовали ранее имперской геополитике властей. За то, что многие из нас сейчас как никогда склонны ее поддерживать.

А еще это расплата за более или менее вялые/активные попытки властей нашей страны изобразить из себя «империйку».

Сейчас бы нам как стране наконец-то сделать что-то действительно достойное.

Дать возможность не только абхазам, осетинам, но и чеченцам наконец по-настоящему свободно решить вопрос о своей независимости, а не делать ставку на закулисный торг с главами тех или иных местных кланов.

Четко разделить народы Грузии и власти, поддерживающие Саакашвили, и помочь грузинам, живущим в России, чувствовать себя как дома, провести серию шагов на развитие грузино-российской дружбы в сферах культуры, образования, народной дипломатии…

И Западу бы сейчас как нельзя к месту задуматься о своей политике, о своей беспринципности в отношении к вопросам самоопределения народов. В отношении к России. В том, как важно различать граждан России и власти России…

Но эти уроки ни власти, ни большая часть других «реально-политических» сил пока что не собираются извлекать. Ни в России, ни на Западе. У нас все сильнее нарастают тенденции безоговорочной поддержки государства. На Западе появились формальные предлоги найти, наконец, «врага демократии». И то, и другое — дороги в тупик.

Мы уверены: получившие сейчас в силу в основном действительно правомерных действий определенный кредит доверия российские власти его вряд ли смогут реализовать. Они выражают интересы тех сил, которые проводили и, скорее всего, будут проводить в основе своей антисоциальную, недемократическую, мелочно-имперскую политику. И как таковые власти России этот кредит вполне могут растерять. Раньше или позже. Как растеряли кредит доверия власти Российской империи, поддержавшие в конце XIX века действительно справедливую борьбу балканских народов за независимость в войне против Турции (которую, кстати, тогда поддерживала Великобритания — суперимперия XIX века).

Запад же убедится, что демонизация России как страны (в отличие от критики тех или иных действий ее властей) чудовищно вредна не только народам нашей страны, но и Западу, где ростки новой холодной войны усиливают и без того все более влиятельные правоконсервативные политические силы: сторонников либерально-капиталистического социально-экономического курса; имперски-агрессивной геополитики; все более авторитарно-консервативной внутренней политики, подавляющей права и свободы человека, союзов, социальных движений и НПО.

Тем важнее сейчас мирные, последовательно-демократические, антиимперские альтернативы. И солидарность выдвигающих и защищающих эти альтернативы сил. В мире и в России.

КАПИТАЛИЗМ ЮРСКОГО ПЕРИОДА: РЕЛИГИЯ И НРАВСТВЕННОСТЬ

(«Оцерковление» нравственной и культурной жизни как угроза Человеку)[38]

Летом 2007 года наконец-то начались хоть сколько-нибудь публичные дебаты о проблемах клерикализации социальной и духовной жизни страны, образования, культуры, нравственного бытия общества. Обращение 10 академиков всколыхнуло некоторую часть общества, привлекло внимание СМИ, а вслед за ними и граждан к тому, что (вот парадокс!) их всерьез волновало, но мало открыто обсуждалось. И это отрадно. Диалог начался, хотя и норовит затухнуть.

Причин для последнего немало. В современной России церковь (и это касается всех основных конфессий нашей страны, но прежде всего — господствующей — православной) объявлена едва ли не единственным выразителем нравственных начал, духовности и т. п. Более того, православная церковь превратилась в мощную структуру, тесно сращенную со всеми ветвями государственной машины, со всеми основными партиями. Она контролирует огромные материальные ресурсы. Активно влияет на общественное мнение.

И если влияние на общественное мнение есть «нормальная» функция церкви, то все большее проникновение церкви во все поры общественной жизни и особенно сращивание с государством есть уже симптомы клерикализации. И в данном случае неважно, кто в большей степени инициирует и укрепляет унию церкви и государства: президент или патриарх. Важно, что они сращиваются. Не так важно, кто — Министерство образования или соответствующие институты церкви инициируют внедрение «основ православной культуры» в школьную программу, важно, что этот процесс активно разворачивается в нашей стране.

Подчеркну, однако, что этот текст — не критика церкви. Этот текст — анализ того, почему и в чьих интересах все большее внедрение церкви в общественную жизнь страны и почему церковь все более стремится выдать себя за главного поборника нравственности и духовности.

Представители церкви в дискуссии пытаются свести феномен клерикализации исключительно к формальному вхождению иерархов церкви в государственные структуры и ссылаются на то, что в основных официальных документах церкви (в частности, православной) не содержится таких интенций[39]. Действительно, в документы никаких прямых призывов к клерикализации высокообразованные специалисты церкви, конечно же, не включили. И непосредственно высшие чины церкви занимать государственные посты не стремятся. Но означает ли это, что нет процесса все большего проникновения церкви во все поры общественной жизни? Или проникновения туда, где может и должна быть распространена исключительно светская власть — власть общества и государства? И если это не клерикализация, то что это? На мой взгляд, это именно клерикализация, причем в первую очередь общества, и это особенно важно анализировать.

И самое главное: при крайне низком уровне действительной религиозности населения в нашей стране господствует полубессознательное «оцерковление» образа мыслей едва ли не большинства граждан, некритически принявших навязываемую церковью монополию на духовность и нравственность. И это при том, что более-менее регулярное посещение церкви, знание основных религиозных канонов и т. п. характерно для меньшинства россиян.

Почему же это произошло?

* * *

Прежде всего подчеркну, что этот текст не будет затрагивать вопросов личного выбора человека: верить в бога или нет, и если да, то к какому религиозному течению принадлежать и принадлежать ли вообще.

Для того чтобы уйти от этой проблемы, я проведу различие между тремя аспектами религиозности. Оставим пока в стороне атеизм и зафиксируем, что человек может признавать наличие высших идеальных сил и при этом оставаться в стороне от какой-либо конкретной религии (помните Высоцкого: «кто верит в Магомета, кто в Аллаха, кто в Иисуса…») или религии вообще — это первый вариант религиозности. Второй — сознательная идентификация с какой-либо религией или ее ветвью, например, православием как особой разновидностью христианства. Для верующих людей, однако, и в первом, и во втором случае может быть характерно дистанцирование от конкретных институтов этой религии — церкви. Третий — более или менее активное признание именно одной особой церкви как единственного возможного посредника между человеком и богом, посредника, берущего на себя толкование религиозной истины и претендующего на сведение к этой религиозной истине всех духовных истин вообще.

В нашем Отечестве есть глубоко и искренне верующие, высоконравственные люди, для которых их религиозно-нравственные убеждения стоят выше своекорыстных материальных интересов. Но наиболее распространена среди верующих некая странная смесь первого и третьего варианта. Такой человек искренне верит в любые «высшие силы». Он обращается к магам, астрологам, шаманам и т. п., заходит в церковь, но главным образом только тогда, когда ему очень страшно или срочно требуется утешение, хоть чья-то помощь или хотя бы надежда на помощь в решении сложной жизненной проблемы. К числу таких проблем могут относиться как сложные духовно-нравственные вопросы, так и проблемы сугубо материальные: совершение удачной сделки, создание нужного имиджа в рамках определенной пиар-кампании и т. п. В большинстве своем такой верующий и в гадалку, и в Иисуса Христа человек не знает практически ничего из религиозных канонов, но готов при опросе (особенно официальном) заявить о том, что он принадлежит к вполне определенной конфессии. Такой человек, как правило, не слишком задумываясь, верит в ставший общим местом догмат о православной (в местах компактного проживания мусульман — мусульманской) церкви как единственном «официальном», т. е. признанном властью и СМИ, выразителе его религиозных устремлений. Поскольку же к числу активно проповедуемых СМИ и властью тезисов относится и отождествление религиозности с духовными и нравственными началами, постольку такой человек часто не задумывается над тем, возможна ли внецерковная нравственность и духовность и действительно ли церковь есть прежде всего проводник духовных и нравственных начал. В результате, по образному выражению культуролога Л.А. Булавки, люди в нашей стране не столько верят в бога, сколько хотят в него верить. Я бы даже сказал иначе: они знают, что добропорядочный русский должен быть православным, татарин — мусульманином, и т. п.

На этой странной «вере», являющейся в значительной мере продуктом массового духовного производства, целенаправленно осуществляемого государством, церковью и СМИ, и базируется в конечном счете процесс все более мощной клерикализации всех сфер общественной жизни: бурный рост количества церквей и их прихожан, сращивание церкви с государством, активное проникновение церкви в систему образования и воспитания детей и молодежи; пропаганда единства религии и нравственности и мн. др.

Именно эта последняя проблема и волнует более всего автора этих строк.

Причины данного процесса в принципе хорошо знакомы ученым. Человек начинает тянуться к религии тогда, когда он теряет свою реальную, в посюстороннем мире реализуемую и подтверждаемую субъектность. Поясню: человек, для которого в основном ясны и понятны его идеалы, стремления и чаяния, равно как и правила его общественной жизни; человек, убеждающийся каждодневно, что эти правила в основном справедливы и отвечают его интересам; человек, который (NB! Это главное!) знает, что он может активно повлиять на эти правила, изменяя их к лучшему совместно со своими товарищами — такой человек, как правило, далек от религии и тем более — церкви.

Что же произошло в нашем Отечестве, ставшем за 90-е годы из едва ли не поголовно атеистического в большей части религиозным?

* * *

Эти изменения хорошо известны. Не уходя в данном тексте в проблемы советского строя, по отношению к которому автор был и остается весьма критичен, отмечу только ключевые черты российских трансформаций, вызвавших первый мощный импульс религиозности.

Радикальный слом всех основных институтов экономической и социальной жизни вызвал мощный кризис базисных реперных точек едва ли не каждого человека: спекулянт и мафиози превратились в героев, а честный, но не нацеленный на рыночный успех труд стал презираем. Государство стало символом зла. Доверие к нему в 90-е годы упало (вспомним, что Ельцину накануне президентских выборов 1996 г. доверяло всего несколько процентов россиян), новых институтов, пользующихся доверием, не возникло. Ценности социальной справедливости оказались дискредитированы, а ценности предпринимательства для большинства чужды и недоступны.

В идейно-политической сфере разлом оказался еще более значим, причем большинство, разочаровавшись в прежних «светских» идеологических ценностях, новых светских идеологических ценностей не обрело. Идеи прав человека, демократии и общечеловеческих ценностей были дискредитированы за 90-е годы не меньше, чем идеи социальной справедливости и равенства за 80-е. Общественная мораль радикально упала…

И самое главное — многократно доказанная в 90-е едва ли не каждому гражданину нашей страны его полная социальная и гражданская ничтожность. Ты — никто. Ты — щепка в стихийном море жизни. Тебя обманывало, обманывает и еще не раз обманет государство (обесценение сбережений, блеф с ваучерами, невыплата пенсий и зарплат, дефолт 1998-го…), тебя держит за «лоха» бизнес (кто из нас не пострадал от МММов), тебя третирует криминал…

Результат — утеря самоидентификации и социальных опор, жизнью подтверждаемых ценностей, ощущение беззащитности и никчемности бытия. Где и в чем можно было найти опору? Ответ очевиден: либо в сопротивлении, создании альтернативных социальных и гражданских структур (но это стало уделом меньшинства), либо в той или иной форме религиозного бегства от проблем этой жизни.

Первоначально этот исход был стихиен.

Однако за полтора десятилетия государство постепенно подобрало под себя основные политические силы, бизнес подчинился олигархам и несколько стабилизировался, а церкви основных конфессий сконцентрировали в своих руках почти полную монополию на отправление религиозных функций.

Наступающая на нас стабилизация постепенно формирует несколько иные, более типичные для любой системы, основанной на отчуждении человека, причины не только массовой религиозности, но и клерикализации.

Прежде чем продолжить анализ, вновь подчеркну: рост религиозности населения есть всего лишь предпосылка клерикализации. И именно клерикализация становится сегодня наиболее важной угрозой социальному и духовно-нравственному прогрессу России.

* * *

Сначала о характерных для России современных причинах экспансии религиозности. Я бы их разделил на две группы.

Первая — объективная востребованность религиозности в России.

Эта востребованность связана, во-первых, с наследием периода трансформационной нестабильности, породившей первый импульс массовой религиозности вследствие описанных выше причин. И этот результат оказался «зафиксирован».

Далее, во-вторых, он стал воспроизводиться «традиционными» причинами религиозности, характерными для всякого общества, где господствует олигархически-феодальный рынок и полуавторитарная политическая власть. Современная Россия во многом походит на общества позднего феодализма (это заметил еще британский политолог Дж. Лестер), а о причинах массовой религиозности в таких обществах знал уже Вольтер.

В-третьих, в современной России к этому добавилась гремучая смесь из традиций высокой культуры и повышенного внимания к духовно-нравственным вопросам, идущая и от классической культуры, и от советской эпохи, с одной стороны, массированной атаки массовой культуры, разрушающей эти традиции, — с другой. Поскольку ни государство, ни бизнес, ни гражданское общество не создали в нашей стране общедоступных и общераспространенных институтов светской культуры, постольку в качестве альтернативы навязываемой тоталитарным рынком бездуховности в нашей стране выступила религиозность.

Вторая большая группа причин растущей религиозности населения — сознательная деятельность по ее внедрению, ставшая особой отраслью современного массового духовного производства, особенно культивируемой в России.

Один из известных иерархов православной церкви как-то сказал по телевидению, что религия столь широко распространена потому, что на нее есть спрос.

Оставим в стороне вопрос о том, насколько нравственно использовать рыночные категории в разговоре о душе человека. Я думаю, что эта оговорка не случайна, но хочу пойти дальше.

Экономистам хорошо известно, что на рынке побеждает прежде всего та корпорация, которая не столько пассивно следует за рынком, сколько активно, сознательно формирует спрос при помощи рекламы, создания благоприятного имиджа компании и других пиар-акций и т. п. В современной масскультуре дело обстоит так же.

Берусь утверждать, что и в сфере духовного производства в России вот уже долгие годы ведется активная рекламная и пиар-кампании по навязыванию населению религиозного образа мысли и действий. Эту кампанию ведут государство (от президента до главы местной администрации + министерство культуры и т. п.) и иные политические институты (включая оппозиционные партии), церкви, а также многие структуры бизнеса. Все эти институты активно насаждают религиозность, проповедуют религиозные идеалы, внедряют соответствующий образ жизни, систематически доказывают правомерность отождествления религиозных и нравственных, духовных начал и норм социального поведения, семьи, образования, воспитания, культуры и т. п.

Существенно при этом, что церкви разных конфессий выступают на этом «рынке религиозных услуг» в качестве своего рода «олигополии», причем действующей в условиях явного и теневого соглашений о «разделах рынков», поддерживаемого и закрепляемого государством. He-религиозные начала объявляются без— (анти-) нравственными, без— (анти-) духовными и как таковые дружно и согласованно третируются институционализированными структурами всех конфессий.

Церковь в современных условиях стала системой олигопольных структур, ведущих целенаправленную деятельность, направленную и на укрепление объективных оснований религиозности, и на развертывание «пиар-кампаний» и «маркетинговых операций» по продвижению религиозных услуг. В первом случае она активно поддерживает развитие рыночных начал, укрепление «вертикали власти», милитаризацию (освящение вооружений, вплоть до носителей оружия массового уничтожения) и т. п. начала, ведущие к нарастанию отчуждения, зависимости человека от внешних сил (рынка, власти). Во втором активно действует по распространению своего влияния, используя для этого самый широкий диапазон средств и методов. В условиях слабости светских институтов гражданского общества эти процессы становятся особенно сильными.

* * *

Однако нарастание религиозности и укрепление институтов церкви — не тождественные процессы, а в России развивается именно клерикализация общественной жизни.

Этот процесс характеризуется тем, что в нашей стране не просто нарастает религиозность. Разворачиваются и два других процесса. Во-первых, укрепляется власть церкви как института, оказывающего существенное влияние на социальную, экономическую и даже политическую жизнь общества. Во-вторых, церковь как институт ведет экспансию вовне, стремясь подчинить своему влиянию те сферы, которые в современном обществе являются светскими, что закреплено даже в российской Конституции. Это прежде всего образование во всем многообразии его видов и отраслей. Поднявшаяся в последние месяцы дискуссия на эту тему стала отражением как стремления церкви активно вклиниться в эту важнейшую сферу социальной жизни, так и просыпающейся способности ряда представителей общественности к сопротивлению. К этой теме мы еще вернемся, а сейчас суммируем в принципе хорошо известные ответы на вопрос о том, кому выгодна клерикализация. Этот вопрос очевиден (еще древние советовали задавать вопрос «qui prodest?» всякий раз, когда возникает необходимость понять происхождение некоторого социального феномена), а ответ на него не так уж сложен. Этот ответ знают практически все, только не хотят проговаривать вслух по вполне понятным причинам.

Пойдем сверху вниз, ибо в современной России ничто не свершается вне воли «вершины власти». Итак, клерикализация востребована, активно поддерживается и усиливается всей пирамидой государственной власти. Это очевидно, и я это уже фиксировал. В данном случае я это повторяю не только из профессорского стремления к систематизации, но и для того, чтобы подчеркнуть, что это закономерно: «государственной вертикали» с авторитарными тенденциями нужна идейно-духовная легитимация. В современных условиях по описанным выше причинам никто, кроме церкви, этой власти такую легитимацию обеспечить не может. Более того, построенная, по сути дела, на тех же принципах «вертикали» и всегда лояльная к любой власти церковь в России (причем не только православная) является абсолютно адекватным институтом для решения этой задачи. Наконец, процесс клерикализации выгоден нынешней власти и в стратегическом смысле: церковь несла и в современной России несет начала послушания государю, смирения, элиминации своего субъектного гражданского начала, отвлечения человека от активной гражданской деятельности, социального сопротивления и самоорганизации. А это именно то, что необходимо современному российскому государству (в этом оно, правда, не оригинально).

Клерикализация востребована едва ли не всеми слоями российского бизнеса.

И дело здесь не только в стремлении хоть как-то утихомирить муки совести олигарха, тратящего сотни миллиардов рублей на собственные прихоти в стране с миллионами бездомных, нищих, беспризорных. И не в стремлении замолить грехи бывшего «вора в законе» или мелкого жулика, сколотившего первоначальный капитал на тех или иных противоправных действиях. Со временем российский бизнес станет несколько более цивилизованным; он уже сейчас сменил золотые цепи на неброские платиновые, а олигархи так вообще могут позволить себе ходить в джинсах. Проблема шире и глубже. В конечном счете клерикальное оформление духовной жизни выгодно специфическому российскому бизнесу — тесно сращенному с государством, не самостоятельному, не имеющему своей четко выраженной гражданской позиции, воспроизводящей хотя бы традиционные начала буржуазной демократии: личную активность и гражданственность, свободомыслие, независимость человека от различных форм политического и духовного подчинения. Российский бизнес был и остается по преимуществу иным: зависимым от власти, ищущим патерналистской опеки (в материальной жизни — от государства, в духовной — от церкви), отказывающимся от своей самостоятельной политической и идеологической роли. Я уж не говорю о том, что этот бизнес (опять-таки в большинстве: исключения все еще есть) как огня боится серьезных институтов гражданского общества, будь то независимые профсоюзы или сильные экологические движения. Такому бизнесу сильная церковь и процесс клерикализации оказываются вполне адекватны. Более того, он готов поддерживать их.

Религиозность (NB! Но не обязательно клерикализация) востребована ныне и «простым человеком», из которого полуфеодальный российский капитализм и не слишком демократическая политическая система все более делают обывателя. Убеждаясь на практическом опыте в малой перспективности и немалых трудностях самостоятельной жизненной позиции, ответственности и активности, возможностях материальной, земной солидарности, российский обыватель неизбежно идет к вере в сверхъестественные силы. И если раньше здесь было не протолкнуться от магов, шаманов и сект, то в последние годы устойчиво складывается олигополия нескольких господствующих церквей. Поскольку власть, которой сейчас (в лице президента) хоть отчасти стали доверять, тянет в ту же сторону, а ведущие массовое оболванивание человека средства массовой информации тянут в ту же сторону, что и власть, постольку наш обыватель, даже едва религиозный, тянется к церкви. Там, где региональные власти православные, — православной. Там, где мусульманские, — мусульманской. Ну и так далее. Есть, правда, и новые диссиденты, но это опять-таки особая тема.

Особая роль в этом процессе принадлежит придворной интеллигенции. Она у нас довольно быстро сформировалась, а укрепление централизованной государственно-олигархической системы сделало ее многочисленной, устойчиво-воспроизводимой и правящей бал в формировании общественного мнения стратой. На первый взгляд здесь все просто. Такого рода интеллигенция всегда «колебалась вместе с партией», и если «партия» (президент + господствующие бизнес-структуры) активно поддерживает церковь, то и придворная интеллигенция делает то же самое. Только, как всякий активный и творческий слуга, норовит сделать это вперед хозяина и поактивнее, по принципу «лучше перебдеть, чем недобдеть». В результате наша официальная «интеллектуальная элита» создает стандарт (если не моду) на «воцерковление»: всякий культурный человек отныне обязан быть верующим и любить свою церковь. Иначе его не примет ни одна великосветская тусовка.

Наконец, клерикализация активно проводится теми, для кого развертывание этого процесса является либо глубоким внутренним убеждением, либо способом социального преуспеяния, а то и прямого улучшения своего материального положения и общественного статуса. Я не знаком с тем, каков средний реальный доход (включая переданное в пользование имущество — дома, машины и т. п.) служителей церкви, и потому думаю, что их образ жизни радикально отличен о того, какой был характерен для других «служителей» другой духовной идеи — партийных чиновников советских времен. Я думаю, что иерархи церкви регионального и федерального уровня в отличие от советских бонз не имеют шикарных 3–5-комнатных квартир и 2-этажных дач на 5–10 комнат, дорогих служебных машин и реальных доходов, в 3–5, а то и более раз превышающих заработную плату обычного рабочего. Они, наверное, всей практикой своей жизни доказывают, что главное для них как высших служителей идеям духовности и нравственности — не деньги, особняки и лимузины, и потому живут они в обычных квартирах, имеют свои шесть соток с деревянным домиком и получают зарплату, близкую к средней в России (10–12 тыс. руб. в месяц). Или же у большинства церковных иерархов реальный образ жизни и круг интересов такой же, каким был у высших служителей «коммунистического культа»? Большинство из тех искренне верило в идеи социализма, искренне их проповедовало, но при этом реально работало прежде всего на укрепление влияния своей структуры, делало карьеру и не забывало о всяческих жизненных благах.

Когда-то еврей и безбожник К. Маркс написал, что «высокая англиканская церковь скорее простит нападки на 38 из 39 статей ее символа веры, чем на 1/39 ее денежного дохода» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 10). Имеет ли эта теза что-либо общее с позицией российской православной церкви — судить не мне.

А теперь о самом сложном. Вера (а в ряде случаев и церковь) востребована в современной России и широким кругом искренних, честных людей, болеющих душой за будущее нашей Родины, стремящихся к социальной справедливости, радеющих за гуманизм.

Почему?

Ответ двояк. Значительная часть таких людей, принадлежащих к более или менее умеренной общественно-духовной консервативной оппозиции (ее называют обычно «патриотической»), выбирает путь веры и диалога с церковью по причинам, уже описанным выше. Прежде всего потому, что тяготеющая к патриархальности часть «простых людей» нашей страны обременена тем же грузом противоречий, что и остальные обыватели. Вот только в отличие от обывателей они хотят хоть что-то изменить в нашей стране. Путь в будущее, которое у нас десятилетиями ассоциировалось с социализмом, оказался во многом дискредитирован кризисом и распадом СССР, формирующаяся в современном мире альтернатива, представленная новыми социальными движениями, большинству россиян пока что чужда, вот и остается типичный для периодов реверсивного движения истории путь ностальгии по «позапрошлому», по до-советской патриархальности.

Есть и другая часть верующих людей, в том числе — интеллигенции, не подчиняющаяся власти, обывателю и «духовной моде» на клерикальность. Эти люди прекрасно различают гуманистические духовно-нравственные тенденции, имеющиеся в едва ли не любой религии, и реальную политику православной, мусульманской и т. п. церквей. Они противостоят (кто-то активно, кто-то пассивно) клерикализации нашего общества и в этом смысле стоят по ту сторону тех, кто поддерживает процесс клерикализации.

* * *

Таковы в самом кратком виде авторские соображения на тему о том, почему и в чьих интересах развивается процесс клерикализации социальной жизни в моей стране. Теперь самое время поставить самый главный и сложный вопрос: как развивался и может развиваться далее процесс нравственного, духовного развития человека вне церковных структур, в рамках светского дискурса. К этим вопросам я и обращусь ниже.

Для начала замечу: на последний вопрос ответ давали и дают сотни работ величайших мыслителей человечества, начиная с Вольтера и заканчивая российскими академиками — авторами письма 10-ти. Дает ответ на этот вопрос и практика многих социумов, в том числе и многое из опыта нашего Отечества. Так что эту тему нельзя считать неосвещенной.

Однако она ныне стала столь актуальной, что не грех и напомнить некоторые старые тезисы и дополнить их некоторыми новыми.

Сформулирую исходный тезис: религия не обладает монополией на обеспечение нравственности и духовности человека. Более того, в определенных случаях церковь в своей практической общественной деятельности, как социальный институт, негативно влияет на прогресс культуры и нравственности в обществе.

Сегодня этот тезис выглядит не просто спорным, но очевидно неправильным. Более того, на первый взгляд он чувствительно затрагивает чувства верующих и может показаться даже обидным для них.

Позволю себе постепенно показать, что содержание сформулированного выше положения никак не касается личных качеств верующих. Это социальная проблема. Более того, названные положения многократно и тщательно аргументировались и учеными, и художниками, и нравственными общественными авторитетами на протяжении многих веков. Поэтому автор берет на себя лишь воспроизведение и развитие применительно к современной российской ситуации тех положений, которые ныне упорно замалчиваются, в надежде, что их «забудут». «Бессознательно». А тем, кто не захочет «забыть», заткнут рот. Пока это не произошло. И потому я — говорю.

Прежде всего о том, как распространилась догма о тождестве религии, духовности и нравственности. Кризис 90-х в нашей стране породил не только экономические и социальные катастрофы. В стране крайне трагично складывались процессы в области духовной жизни и нравственности. Утрата прежних ценностей, всего духовного мира homo soveticus и рождение варварского капитализма юрского периода породили не просто вакуум новых духовных и нравственных ориентиров, но прямую агрессию антидуховных и аморальных стереотипов поведения. Причины этого в принципе хорошо известны.

Рынок и капитал вообще сложно взаимосвязаны с духовностью и моралью. Для «человека экономического» на первом месте должны стоять такие ценности, как деньги и прибыль. Иначе эта система не будет жизнеспособна. Ценности культуры, всеобщие человеческие достижения, принадлежащие по определению всем (как теорема Пифагора или «Война и мир» Толстого), открытый, неотчужденный диалог творцов — все это плохо коррелирует с «обществом потребления», с миром масс-культуры и т. п. Рынку и капиталу нужны не столько культура и духовность, сколько информация и профессионализм. Что же касается нравственности, то рынок ее востребует только в достаточно узком спектре — как орудие поддержания рыночных трансакций (не возжелай частной собственности соседа, не используй нелигитимного насилия, соблюдай правила торговли и обязательства по контрактам — вот и все, что нужно рынку). Естественно, что только этим Человек как «родовое существо» (Маркс, Лукач) обойтись в своем общественном бытии не мог. Всегда возникали и другие институты, регулировавшие его духовную и нравственную жизнь. И для рыночной системы (за исключением периодов ее революционного генезиса и расцвета) таким институтом, как правило, была церковь. Почему — я уже писал об этом выше.

Но в России все сложилось еще трагичнее. Рынок и капитал возникали в условиях радикального и варварского разрушения старой системы, сопровождались массовым нарушением и старых (советских), и новых (рыночных) норм, уголовщиной, цинизмом и коррупцией властей, откровенным надругательством над интересами слабого и общества в целом, презрением к культуре и морали. Светская система культурной жизни, идеолого-политические нормы, семья — все это оказалось в глубоком кризисе. Естественно, что в этих условиях отдушиной для духовности и нравственности становилась религия, которая, как было показано выше, имела мощные социальные корни для своего прогрессирующего развития в этот период.

Так в России сложилась специфическая, несколько отличная от обществ, где буржуазная экономика, политика и духовная жизнь сформировались столетия назад, атмосфера, в которой религия стала главной сферой духовности и нравственности. Для слабого, беззащитного, испуганного человека, вынужденного к тому же регулярно совершать не слишком высоконравственные поступки, это отождествление стало органичным.

Так религия в сознании рядового человека оказалась отождествлена с духовностью и нравственностью.

Далее эта система стала устойчиво воспроизводиться.

«Силовые линии» этого мнимого «тождества» следует рассмотреть особо.

* * *

Религия и нравственность в современной России все более отождествляются в силу действия как общих для мира отчуждения, так и специфических для российского социума причин.

Религия традиционно, начиная с момента своего возникновения, была сращена с социальными механизмами регулирования морали. Именно в ее недрах были сформированы, а затем и канонизированы некоторые нравственные нормы обществ, основанных на отчуждении человека от другого человека, общества, своей родовой сущности (роли деятеля, творца, создателя и преобразователя мира, в том числе самого себя). Этот тезис является всего лишь переформулировкой некоторых религиозных постулатов: человек грешен по своей природе; его надо «кнутом» (страхом наказания в загробном мире) и «пряником» (обещанием райской жизни) мотивировать соблюдать нравственные нормы; ни человек сам по себе, ни общественные институты (сейчас бы мы их назвали институтами гражданского общества) не могут обеспечить нравственности бытия, для этого нужна высшая, над этим миром господствующая сила — бог, именно ему принадлежит роль окончательного судии в вопросах добра и зла, нравственности и безнравственности поступков человека.

С точки зрения верующего человека эта модель нравственности дана свыше, анализу, критике или изменению подвержена быть не может.

С точки зрения критически и социально мыслящего исследователя это — всего одна из исторически существовавших форм общественной организации нравственной жизни, предполагающая отчуждение собственно человеческих форм общения и делегирование их некоему внешнему началу, от имени которого выступает вполне конкретный социальный институт — церковь. Именно последняя и присваивает себе в большинстве случаев (за исключением искренне верующих, но внецерковно живущих людей) роль внешней силы, регулирующей социально-нравственные процессы в обществе.

Альтернативный подход формулируется достаточно очевидно: общественная жизнь самих людей, их совместная деятельность и общение могут помочь сознательному, открытому формированию тех норм их бытия, которые и в социально-политической, и в духовно-нравственной сфере обеспечивают наиболее адекватные условия прогресса человека и общества в диалоге с природой. Ни внешние потусторонние силы, ни тем более претендующие на роль единственного выразителя их воли отчужденные социальные институты для решения этих проблем не нужны.

В каком случае большая часть членов общества выбирает первый — религиозно-церковный, отчужденный от человека — вариант регулирования нравственных процессов? Ответ достаточно очевиден: это происходит там и тогда, где и когда человек не может и/или не хочет возложить на себя ответственность за самостоятельное решение нравственных проблем и соблюдение нравственных норм — раз. Где и когда он не доверяет существующим формам светского, гражданского общественного диалога, организации и самоорганизации, не расценивает их как институты, ему подконтрольные, отражающие его действительные нравственные императивы, способствующие прогрессу человеческих качеств — два. Где и когда он не доверяет самому себе, своим учителям и ученикам, своим коллегам и оппонентам в деле познания законов жизни общества, не способен (или боится) сознательно участвовать в выработке нравственных норм общественной жизни — три. Легко догадаться, что в современной России значительная часть населения, особенно та, что наиболее сильно поражена социальной психологией приспособления, характеризуется именно этими личностными качествами. И это касается и полунищего запуганного люмпена, и боящегося потерять работу, прогневить начальство, попасть под молох мафии или чиновника, только-только приспособившегося к «стабилизации» представителя среднего класса, и даже олигарха, которому грозит судьба Ходорковского в случае отступления от предписанного канона.

Здесь, конечно же, возникает вопрос: не есть ли нормы морали нечто вечное, внеисторическое и даже внечеловеческое, данное навсегда (и потому скорее всего от бога)? Эта проблема более чем сложна. Безусловно, для человечества во всей его истории характерны некоторые нормы морали, которые обеспечивают его развитие как рода. Императив прогресса человеческих качеств, свободного гармоничного развития Человека в диалоге с обществом и природой — один из них. Впрочем, этот императив имеет вполне разумное и строгое научное обоснование. Он выводится теоретически и реализуется практически гуманистами во всех концах мира уже не первый год и век.

Но столь же очевидно и наличие сугубо специфических, исторически ограниченных нравственных норм. Два тысячелетия назад рабство было вполне нравственным и даже в трактуемых как «вечный» нравственный кодекс 10 библейских заповедях рабство признается как норма (требуется лишь не возжелать раба, принадлежащего ближнему). Двести лет назад российская православная церковь не считала безнравственным иметь крепостных, а «элита» общества — дворянство — считала убийство человека без суда и следствия (дуэль) высоконравственным поступком. Сегодня любой агент рынка считает совершенно нравственным добиваться разорения конкурента. Буржуа считает нравственным тратить на себя многие миллионы долларов в стране, где сельский учитель имеет доход едва ли не в тысячи раз меньше, чем директор банка, и общественная мораль, в том числе верующих людей, его не осуждает, а церковь не спешит квалифицировать этот феномен как аморальный. В то же время атеистическая советская система считала присвоение прибыли безнравственным и «обычная» мораль советского человека считала спекулянта аморальным типом.

Я не говорю о том, что советская мораль была лучше буржуазной или что буржуазная лучше морали крепостничества. Я их в данном случае вообще не сопоставляю по этому критерию. Я просто говорю, что мораль (за исключением некоторых «родовых» императивов) была и остается разной на разных этапах человеческого развития и в разных сообществах, что религия, как правило, освящает эти разные моральные нормы, всякий раз будучи тесно сращена с господствующими экономическими и политическими силами. Изменения общества несут изменения моральных норм, и знаменитые 10 библейских заповедей каждый раз по-новому комментируются.

Кстати, с этими заповедями следует разобраться особо. Большинство молодежи (даже считающей себя верующей) не читало, что написано в Библии, но что-то слышало «по ящику» о необходимости не воровать, не убивать и не изменять супругу. Большая часть представителей старшего поколения нашей страны слышала, что «Моральный кодекс строителя коммунизма» списан с Библии (это, кстати, далеко не так; различия принципиальны), и, помня что-то из нравоучительных партсобраний советской поры, отождествляет эти нормы с библейскими. Между тем небезынтересно перечесть эти нормы так, как они изложены в Библии. Цитирую:

«Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства.

Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что на воде ниже земли.

Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня,

И творящий милость до тысячи родов любящим меня и соблюдающим заповеди Мои.

Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.

Помни день субботний, чтобы святить его.

Шесть дней работай, и делай всякие дела твои;

А день седьмый — суббота Господу Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих.

Ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них; а в день седьмый почил. Посему благословил Господь день субботний и освятил его.

Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

Не убивай.

Не прелюбодействуй.

Не кради.

Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.

Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего».

Обращу внимание: на первом месте стоит отнюдь не набор «общечеловеческих» требований, а очень жесткое требование веровать в бога как высшую силу и соблюдать все его законы, подчиняться ему. Этому посвящена большая часть заповедей.

Сразу же замечу — это не общечеловеческая норма. Сегодня и в России, и в мире значительная часть людей (в нашей стране — не менее четверти) в бога не верует, и потому эту норму не соблюдало и не соблюдает.

Что касается остальных заповедей, то они носят четкий отпечаток полупатриархального общества, в котором узаконено рабство, неравенство мужчины и женщины (требование не возжелать — и далее перечень равноценных феноменов: жена, раб, вол, осел; то, что жена тоже может что-то возжелать, автору заповедей вообще не приходит в голову), но уже возникает требование строго блюсти неприкосновенность частной собственности.

В то же время многие из действительно общечеловеческих ценностей, которые формировала и развивала во все века подлинная культура (от Гомера до Фирдоуси и Пушкина), здесь «потеряны». Это касается и самоценности человеческой личности, и творческой сущности человека как деятельностного существа, и идей ответственности человека за судьбы общества, и самоценности культуры и мн. др.

* * *

Так мы подходим к формулировке принципиально важного тезиса: нравственные нормы Человека формируются прежде всего в сфере культуры как пространства-времени со-творчества Человека, его неотчужденного личностного и социального бытия. Это сфера социального и индивидуального творчества. Это сфера диалога учителей и учеников, художников и ученых, врачей и садовников, социальных новаторов и духовных лидеров. Тех, кто искал пути освобождения от рабства и создавал машины, облегчающие труд человека. Обосновывал важность соблюдения гражданских и социальных прав Человека и писал вечно юные стихи о настоящей любви. Буквально, а не фигурально не жалел своей жизни, чтобы остановить фашизм и ставил на себе опыты, проверяя прививку от чумы. Именно здесь рождаются и развиваются «общечеловеческие ценности». И именно культура, сотворчество, отношение к другому как к субъекту, диалог Человека с другим Человеком, обществом, природой может быть и есть основа развития нравственных норм неотчужденного бытия. И это действительная и существующая альтернатива религиозной этике.

Другое дело, что эти нормы во всех существовавших доныне обществах всегда деформировались господствующими отчужденными формами морали, доказывавшей, что иметь раба или крепостного — нравственно. Или что нравственно убивать иноверцев. Или возжелать деньги конкурента. Или отправить соседа по доносу в тюрьму НКВД.

На протяжении долгих тысячелетий безраздельного господства религиозных форм общественной жизни большая часть нравственных норм не могла не иметь религиозной формы и потому всякий раз была сращена с религией. Отсюда кажущееся тождество нравственных и религиозных норм.

Но практика общественной жизни показывает видимостный характер этого тождества всякий раз, когда в обществе начинаются радикальные изменения, когда человек, личность должен совершать практические поступки, делать сознательный индивидуальный выбор, нести за них ответственность. Вот почему именно в эти периоды — будь то Ренессанс, Просвещение или Революция 1917 года — нравственность и религия достаточно явственно обнаруживают свою нетождественность. Хотя бы временное высвобождение человека из-под власти сил отчуждения делает законы нравственности делом человека и общества, рождая и конфликты, и трагедии, и праздники.

А теперь о нескольких более простых вещах.

* * *

Во-первых, о сравнении нравственной атмосферы обществ, в которых религия играет значительную роль, и обществ, преимущественно атеистических. Даже случайный набор примеров покажет, что между мерой религиозности и нравственным здоровьем общества нет четкой корреляции. Советский Союз 60-х годов можно считать обществом 90 % атеизма, в отличие от современной России, где более половины населения считает себя верующими. Однако вряд ли кому-то придет в голову доказывать, что наше население в тот период было более безнравственным, чем сегодня. Точно так же личностные сравнения жизни и деятельности религиозных и нерелигиозных людей не докажут того, что религия повышает нравственные качества человека. Хорошо известно, что подавляющая часть бандитов и проституток современной России, равно как и проводивших «прихватизацию» коррумпированных чиновников — верующие люди. В то же время сегодня растет масса людей глубоко верующих и высоконравственных. Точно так же в СССР была масса и высоконравственных, и цинично-безнравственных атеистов.

И это понятно: система отношений отчуждения, делающая человека безнравственным по самому большому счету, имеет массу как религиозных, так и внерелигиозных форм, и потому человек может гоняться за золотым тельцом, служить наемником или доносить на своих соседей независимо от того, верит или нет он в бога. Что же касается исторически конкретных нравственных норм — норм, узаконивающих крепостничество или конкуренцию, подчиненное положение женщины или неравноправие инородца — то эти нормы порождены не религией как таковой, а определенной общественной системой; религия же их лишь оформляет определенным образом.

* * *

Во-вторых, заметим, что по ряду пунктов различия в нравственной позиции религиозного человека и человека со светским мировоззрением принципиально значимы. Это сфера нравственных норм, касающихся социальных процессов и личной ответственности за их развитие. Для религиозного человека сфера нравственной самооценки связана не с его практической общественной жизненной позицией, общественными поступками, личной ответственностью за происходящее в мире, стране, городе и т. п., а с некими внешними, религией установленными и на веру им принятыми нормами, за соблюдение которых он несет ответственность в лучшем случае перед высшим судией (лежащим вне поля практики, реальных общественных отношений), а в большинстве случаев — перед служителем церкви, который, как правило, дарует ему отпущение его грехов. Свободы воли и личной ответственности религия в общем и целом не отрицает, равно как и задач самосовершенствования, но главные нравственные оценки верующему даются все же не человеком и его товарищами, а богом и его представителями. Более того, нравственное развитие для религиозного человека лежит в лучшем случае в сфере самосовершенствования с отнесением собственного нравственного бытия на загробную жизнь (в сей жизни человек по определению грешен). В худшем случае нравственность личного поведения ставится в прямую зависимость от отпущения грехов церковью.

В первом случае мы сталкиваемся в большинстве случаев с пассивно-примиренческой по отношению к «посюстороннему» злу позицией невмешательства. Эта позиция, как мы показали выше, и есть алкаемая силами отчуждения (бюрократией, олигархами, криминалом и их идеологическими институтами) модель жизнедеятельности человека, который из гражданина превращается в послушного и привычно-подчиненного любым манипулятивным силам обывателя. Именно это приниженно-послушное бытие человека как нравственное и есть то, что отличает большую часть религиозных людей, и то, что делает их бессловесной опорой отчужденных, властвующих над человеком сил. Другое дело, что человек со светским мировоззрением далеко не всегда отличается активной социальной позицией, точно так же как есть некоторый круг верующих людей, занимающих позицию активной социальной деятельности на благо человека, общества, природы и т. п. Но в целом религиозность лежит в поле нравственного смирения, прощения, пассивности.

Во втором случае мы попадаем уже в совсем иное поле, ибо в реальных условиях, особенно нынешней России, «отпущение грехов» может быть связано с материальной поддержкой религиозных институтов. С этой точки зрения нравственное очищение человека в немалой степени зависит от величины инвестиций в деятельность церковных институтов (пожертвований и т. п.).

Далее. В большинстве случаев нравственная позиция верующего человека определяется установками церкви или, по меньшей мере, совпадает с ними. Церковь же (опять же не всякая и не всегда, но в большинстве случаев; хотя есть и институты «теологии освобождения») выступает с позиций признания существующего социального порядка и господствующих в данном обществе властей как в общем и целом нравственных. Более того, большинство служителей церкви сами живут и действуют в соответствии с нравственными нормами того или иного общества. В России всего пару столетий назад монастыри считали нравственным иметь крепостных. Чуть более полстолетия назад церковь поддерживала политику «великого Сталина». Сейчас она активно участвует в бизнесе. И это приспособление практической нравственной позиции церкви к господствующей системе абсолютно логично в рамках религиозной модели морали. Для нее собственно нравственным является только бытие вне этого мира, по ту его сторону. Этот же мир был, есть и будет несовершенен и греховен, так что здесь иначе нельзя.

Эта позиция очень подходит и обывателю, которому тягостно быть иным, чем все. И духовные лидеры ему нужны не слишком от него отличающиеся по нравственному уровню. И жизнь потише. А нравственное совершенство — оно здесь недостижимо, оставим его для небес. Здесь же погрешим (в свое удовольствие), а потом — покаяние.

* * *

В-третьих, следует задать самим себе вопрос: а не является ли в нынешнем обществе единственно возможным и даже наилучшим именно такой, как описано выше, религиозно-пассивный, подход к нравственности ! Парадокс состоит в том, что автор должен дать отчасти положительный ответ на этот вопрос. Если признать (в духе высмеянного Вольтером Кандида) тот или иной сущий социальный порядок наилучшим из всех реально возможных, то отнесение нравственного совершенства на небеса и оправдание приспособительно-пассивной модели морали является вполне закономерным. Как неслучайным является и широкое распространение религии.

Но вот в чем «закавыка»: и общество, и человек изменяются. И с точки зрения людей со светским, социально ответственным мировоззрением в немалой степени от нас, от нашего неравнодушия зависит, в каком направлении и как именно будет происходить это изменение. Какие цели и средства будут выбраны и реализованы.

Самое смешное, что реальные хозяева этого мира отнюдь не на небеса и не на универсальные нормы морали уповают в своей практической деятельности. Их позиция — это позиция активного навязывания обществу своего видения мироустройства. Навязывания, использующего все доступные им средства: экономические, политические, идеолого-нравственные. Они сознательно и активно формируют стандарт заниженно-пассивных нравственных норм. Не убил, не ограбил — вот и нравственный человек. А если еще и на церковь пожертвовал — то уже высоконравственный человек. Стремись купить новый холодильник, иметь стабильную семью, уважай власть — вот реальные нравственные императивы, навязываемые обществу и властями, и церковью. И делают это они совершенно сознательно.

Однако есть и другая общественная позиция. Есть и другие критерии нравственности. Они исходят из возможности и необходимости активного участия человека (каждого — в меру своих сил) в социальном, личностном развитии, в поддержке деятельностной позиции человека как со-творца своей общественной и личной жизни. Эта позиция характерна для миллионов (хотя и далеко не для всех) уже сегодня. Так себя ведет учитель и воспитатель детского садика, который заботится не только о своей зарплате, но и о том, чтобы его дети выросли достойными людьми. Так действует активист экологического движения и лидер независимого профсоюза. Пенсионер, который озаботился созданием домового комитета, и девушка, мечтающая о том, чтобы на земле не было нищеты, гораздо чаще, чем о новой кофточке.

Некоторые из этих людей считают, что они веруют в бога. И что именно бог заповедал им делать людям добро. Но своей жизнью и деятельностью они доказывают, что нравственное начало живет прежде всего в них самих, в их деятельности, в деятельности их товарищей. Для них важна прежде всего их оценка и сомооценка. И как таковые они на практике выходят за рамки религиозной морали и уходят по ту сторону морали церковной.

* * *

Так мы подходим в очередной раз к проблеме клерикализации. На сей раз морали.

Не знаю, насколько здесь уместно употребление слова «клерикализация», но вот понятие «оцерковления» нравственности я буду использовать сознательно. В отличие от морали религиозного человека, в данном случае речь идет о совершенно особом случае — о монополии церкви как социального института на нравственную оценку жизни и действий индивида, общественных групп и сообществ, социальных сил и идейных течений, произведений культуры и мировоззрений.

Эта монополия вообще не оставляет места активной позиции человека. Она отчуждает от него право и снимает с него обязанность выработки своей ответственной нравственной позиции, самостоятельной нравственной оценки событий, лиц, идейных и культурных феноменов, социальных и политических сил. И главное — оценки самого себя. Все это за него сделают институты церкви.

В той мере, в какой в обществе складывается такая монополия, общество становится конформистским, чреватым застоем и/или диктатурой и, в конечном счете, нравственной, культурной, социальной деградацией. В той мере, в какой церковь как социальный институт способствует формированию такой монополии, — в этой мере она ведет а-социальную политику.

Подчеркну. Я не утверждаю, что какая-либо из действующих церквей такую политику ведет. Так это или нет — может оценить каждый гражданин самостоятельно. У меня такая оценка есть. Я ее не скрываю. Но навязывать кому-либо не хочу. Я лишь утверждаю, что такая политика опасна.

Наконец, последний в данном тексте вопрос: а можно ли оставить нынешнего, слабого и грешного человека без страха перед божественным судом? Не станет ли он тогда окончательно звероподобен? Ответ на этот вопрос легко найти в истории даже нашей Родины. Отдельные наши сограждане становились звероподобны независимо от их религиозности. Примеров — масса. Начиная от правителей Российской империи, втянувших мир совместно с их воцерковленными родственниками из Германии в Первую мировую войну, включая формально неверующих ежовых и верующих бандократов 90-х. Точно так же миллионы наших неверующих и верующих граждан совершали нравственные подвиги, отдавали себя общественным интересам и отнюдь не из страха перед божьим судом.

* * *

В заключение подчеркну: нравственные критерии человек по большому счету всегда черпает из реальной жизни.

Критерии реально действующих нравственных норм дает социальная практика.

Критерии гуманистических нравственных императивов — культура.

Реальная материальная социальная жизнь — поведение мамы и папы, друзей во дворе и президента, то, сколько, как и за что получает денег и на что их тратит, как устроена власть и как к нему относится начальник — все это создает предпосылки для формирования реальных нравственных норм. То, как это оценивают родители и друзья, институты власти и массмедиа, неформальные идейные авторитеты и та же церковь — все эти социальные оценки и формируют объективные предпосылки морали человека. Его собственное поведение, ответственность, духовный мир, поступки — все это формирует субъектные слагаемые индивидуальной морали. И от того, какая система социальной и духовной жизни господствует в обществе, зависит и то, какой будет реальная мораль большинства его членов. (При этом реальная нравственная позиция разных членов общества, принадлежащих к разным социальным группам, на практике будет существенно разниться, но социология морали — это уже иной вопрос.)

Более того. В любом социуме есть и противоречия, и контртенденции, и те, кто плывет против течения. Они формируют альтернативные социально-нравственные интенции. И в имперско-крепостнической России позапрошлого века появляются декабристы. В застойно-бюрократическом СССР — Сахаров и Абовин-Егидес.

Другая мощная сила, формирующая нравственные нормы, — культура. Культура в широком и точном смысле этого слова — мир деяний и творений, намерений и поступков, делающих человека Человеком. Впитывая эту культуру через реальные поступки родных и друзей, через идеальные образы литературных или киногероев, ребенок и подросток делает первый шаг к выработке своей реальной нравственной позиции. Входя в мир, он встречается с материальной практикой действительно гуманных, социально ответственных поступков и духовным бытием науки и искусства, неисчезающим духовным миром широчайшего круга известных и безвестных людей, живших и действовавших (пусть не везде и не всегда, но главным образом) так, как им велела их совесть, нравственный долг и сугубо эгоистическая радость своей сопричастности великому и нужному людям делу. То, что можно назвать Нравственным Императивом. А можно — объективно существующим и субъективно осознаваемым критерием социального прогресса. Он неоднозначен. Он изменяется и развивается по мере прогресса человечества. Он несколько разнится у разных народов в разные периоды времени. И он почти никогда до настоящего времени не совпадал с реально господствующими в том или ином обществе нравственными нормами. Но он есть. И он является одним из важнейших условий прогресса рода человеческого.

Вот почему именно культура во всей ее сложности и противоречиях, а не те или иные идейные каноны, формирует гуманистическую нравственность человека. Культура как мир не только понятий и образов, но и прежде всего — социально-творческих поступков людей и их сообществ, направленных на развитие Человека. Посему мы можем не опасаться за нравственность человека в мире, где нет страха божьего суда, если: если в этом мире развиваются действительные, неотчужденные отношения со-творчества, диалога людей, освоения и созидания культуры. Такому миру не нужны ни церковь, ни религия. Их в этом мире никто не будет притеснять или преследовать (в отличие от тех или иных диктаторских систем с их гонениями на ту или иную церковь или церкви вообще). Их просто перестанут искусственно поддерживать институты власти. Этого в культурном мире будет достаточно для того, чтобы сначала оцерковление общественной жизни, а затем и религиозность индивидуального сознания стали «засыпать».

Но даже здесь и сейчас, в мире отчуждения (причем в его варварских формах российского бюрократически-олигархического капитализма) можно и должно не создавать искусственных акселераторов церковности и религиозности. Действительное отделение церкви от государства, образования и воспитания, отказ от привилегированного положения церкви в том, что касается доступа к СМИ, все эти очевидные и давно всем известные нормы светского общества, в котором равны возможности и верующих, и людей со светским мировоззрением, абсолютно необходимы. Именно они создадут предпосылки для прогресса гуманизма и нравственности, остановят все нарастающую тенденцию превращения наших сограждан в пассивных объектов политико-идеологического и религиозного манипулирования, помогут им сделать и делать действительно самостоятельный выбор в сфере и экономики, и политики, и нравственности.

Часть 2

Проекты будущего

Проектирование будущего может быть двояким.

Это может быть мечта человека о лучшей жизни: мечта голодного (а их на Земле около миллиарда) о хлебе, ищущего — о знаниях и красоте, неравнодушного — о справедливости.

Это может быть утопия мыслителя, стремящегося открыть горизонты нового мира, но не имеющего еще для этого достаточных оснований.

Это может быть научно обоснованный прогноз, базирующийся на теоретически доказанных выводах.

Может это быть и пустым прожектерством.

Последнее особенно опасно, ибо увлекает массы людей утопической верой в неосуществимое, порождая как следствие кровь и разруху: и в жизни, и в головах.

Но без проектов будущего невозможно развитие Человека. И кажущиеся ныне очевидными и «естественными» феномены рынка и парламентаризма, неприятие рабства и крепостничества — все это еще каких два столетия назад казалось в России опасной утопией, хотя к тому времени их реализация превратилась в не только интеллектуально доказанный, но и практически апробированный путь прогресса.

Но так ли это для нынешнего мира?

Трагедии, преступления и последующий крах СССР, по мнению властей предержащих, практически доказали вредоносность «утопий». Постмодернизм, как кажется многим, окончательно развенчал самую идею прогресса, а вместе с ней возможность и необходимость разработки и реализации научно обоснованных моделей будущего. Но почему же тогда продолжается анализ великих достижений социалистических движений и СССР? Почему идет не только теоретический поиск моделей нового общества, но и активный диалог разрабатывающих эти модели теоретиков и практиков социального творчества — активистов новых общественных движений и «старых» левых партий, сотен тысяч неправительственных организаций и миллионов одиночек, в меру своих сил стремящихся снизить меру отчуждения, зла в этом мире? И так ли уж бессмыслен их поиск? Не их ли усилиями был побежден фашизм, а затем и колониализм? Не они ли не дают окончательно разрушить прежние завоевания «социального государства» и разрушить биосферу?

Эти вопросы столь же сложны и мучительны, сколь и важны.

И еще. Будущее рождается сегодня. Из противоречий настоящего. Из нашей деятельности. Из ее субъективных интенций и объективных ограничений.

Проектов «спасения России» постсоветская эпоха породила массу. Мы не собираемся умножать их число. Мы лишь показываем объективно вызревающие альтернативы и максимально подробно раскрываем ту из них, которая в наибольшей степени обеспечивает возможности прогресса Личности, ее свободного гармоничного развития в диалоге с обществом, природой, другим Человеком.

Что конкретно стоит за этими императивами, и показывает алый проект — проект выращивания предпосылок Новой Касталии.

Последняя оговорка: ниже представлены три версии одной и той же по своим принципиальным ориентирам модели будущего нашей Родины. Но эти версии сугубо различны по акцентам, структуре, жанру и контексту. Ни содержательно, ни текстуально они не повторяют друг друга. Поэтому мы сочли возможным опубликовать все три текста.

«СЕРЫЕ» ПРИХОДЯТ В СУМЕРКАХ: АЛЫЙ ПРОЕКТ ДЛЯ РОССИИ XXI ВЕКА

(Тупики мутантного капитализма и перспективы реализации проекта культурной российской экспансии на основе сильного гражданского общества)[40]

«Эти настоящие хозяева могут появиться и у нас в стране. Не сегодня. Не завтра. Послезавтра. Но это будут не наивные бюрократы, для которых верхом роскоши был правительственный паек и государственная дача; не нынешние «цеховики», не знающие, как потратить в кооперативном кафе шальные тысячи. Нет! Новые хозяева жизни еще придут к нам.

Они частично вырастут в Отечестве — новое поколение сыновей и внуков номенклатуры и мафии — чистенькое, не запятнанное мелкими родительскими грехами, со свастикой или скромным крестиком на лацкане элегантного пиджака. Частично эти новые хозяева жизни придут «оттуда». Они не будут бегать за шмотками и привилегиями, выставлять себя перед объективами телекамер. Они тихо, незаметно, под покровом добропорядочности, «протестантской этики» и неолиберальных доктрин будут ворочать не тысячами и миллионами — миллиардами. Они будут управлять нами — учеными и рабочими, художниками и крестьянами, тихо и незаметно, но каждый из нас, попытавшись проявить излишнюю прыть или стать хоть чуточку свободным человеком, тут же получит по носу. Вежливо, незаметно, но оч-чень больно. И самое страшное: те, кто терпел, ухмыляясь, зверства «серых», с радостью примут власть «боевых монахов»: да бог с ним, что власть и наша жизнь в их руках, было бы что жрать!»

Бузгалин A.B., Колганов А.И.

Кто будет богом? (1991)

Окончательный образ этой статьи у авторов сложился, когда программа «Культ кино» с Кириллом Разлоговым решила показать экранизацию (на наш взгляд, не слишком удачную, но симптоматичную) известнейшего романа Стругацких «Трудно быть богом». Именно она напомнила нам об опубликованной почти 15 лет назад статье, где размышления о фильме стали для нас поводом проанализировать перспективы «реформ» в нашей стране. Этот анализ завершался весьма пессимистическим прогнозом — скорее, научным предвидением, которое мы рискнули напомнить читателю в качестве своеобразного эпиграфа к данной статье. К сожалению, этот прогноз сбывается на наших с вами глазах.

Сумерки, «серые»

Контекст

На смену неолиберализму приходит глобальная протоимперия

С той поры, как мы написали наш текст об угрозе не только победы «серых», но и смены «серых» на «черных» (коричневых?), прошло 15 лет. В России сложился весьма специфический общественный строй, имя которому ищут десятки исследователей в нашей стране и за рубежом. И дело здесь не в хлестком названии. Дело в научной квалификации нового общественно-экономического явления, природа которого (исследованная и отображенная в адекватном имени-понятии) позволит показать «анатомию» этой системы. Только таким путем мы сможем понять закономерности его эволюции (или инволюции?), прогресса (или регресса?). Только такой анализ позволит не просто построить некоторый прогноз, но показать логику развертывания данной системы, раскрыть спектр возможных (в рамках данных объективных закономерностей развития) и более или менее вероятных (в зависимости от соотношения субъективных факторов) сценариев будущего.

Не претендуя на готовое решение этой сложнейшей проблемы в короткой статье, мы, тем не менее, берем на себя смелость суммировать выводы наших многолетних исследований[41] и представить на суд читателя спектр некоторых устойчиво воспроизводимых закономерностей развития социально-экономической системы нашего Отечества.

Начнем с начала.

Генезис нынешней общественной системы — ключ к пониманию ее основных закономерностей, а значит — будущего. А генезис этот стал результатом пересечения двух объективных процессов исторического масштаба.

Первый — многократно описанный процесс развития новой глобальной экономико-политической системы, базирующейся на быстро растущих постиндустриальных (прежде всего — информационных) технологиях. Эта система оказалась жестко связана с «закатом»:

• социал-демократических моделей «государства всеобщего благоденствия» и «народного капитализма» в экономике — они сменились неолиберальным «рыночным фундаментализмом» (Дж. Сорос);

• тенденции к «равноправному сотрудничеству» и «новому мышлению» в геополитике — им на смену приходит протоимперия ;

• идей плюрализма, демократии и прав человека в политике и идеологии — их активно вытесняет новая авторитарная волна, обозначившаяся еще в начале 90-х и ныне ставшая очевидной.

Конец XX века стал эпохой формирования нового типа «позднего капитализма». Современный мир постепенно движется (но еще не продвинулся окончательно) к власти протоимперии, оставляя в прошлом тысячелетии иллюзии восстановления свободного рынка, частной собственности и открытого общества, равно как и иллюзии «конца истории» и окончательного ухода в прошлое великих идеологий.

Это движение к открытому оформлению господства глобальных игроков — таких как гигантские транснациональные корпорации, крупнейшие национальные государства, выступающие в качестве глобальных повелителей (а это прежде всего Соединенные Штаты — этот «старший брат» современного мира), и наднациональные организации (НАТО, ВТО, МВФ, Мировой банк и т. п.).

Это переход к эпохе открытых военных столкновений, порождаемых гегемонистскими силами.

Это движение к открытому идеолого-политическому оформлению гегемонии глобального капитала, когда плюрализм капитулирует перед ура-патриотической пропагандой.

Так начинается переход к новой системе, в которой, возможно (альтернативы все еще существуют!), начнут вновь сбываться многие предсказания, сделанные столетие назад творческими марксистами, писавшими об агрессивной сущности империализма и его стремлении к подчинению слабого не только экономически, но и методами прямого насилия.

История, как ни странно, подтвердила этот тезис. Парадокс XX века состоял в том, что необходимость социализма, порожденная глобальными катаклизмами такого масштаба, как Первая мировая война и антиколониальные революции, действительно была доказана еще на стадии империализма. И Мировая социалистическая система не случайно возникла в масштабах, охватывавших треть человечества, и просуществовала семь десятилетий, показав достаточно высокие и устойчивые темпы развития, ознаменовав свое господство высокими достижениями в области технологий, науки, образования, социальной защиты и культуры. Но одновременно эти семь десятилетий существования МСС показали, что эта система (а она, повторим, была не случайно порождена противоречиями предшествующего мира) не имела достаточных оснований для своего возникновения. Посему она оказалась, по сути дела, мутантом — обществом, возникшим в условиях недостаточных объективных и субъективных предпосылок для движения к более экономически эффективному, чем капитализм, более социально справедливому и свободному, чем так называемое «открытое общество», строю[42].

Это парадокс: «реальный социализм» не только обеспечил высочайшие достижения и прорыв в области науки, культуры и социальных гарантий, но и ознаменовался торжеством тоталитарной политической системы, массовым насилием и подавлением инакомыслия. Но этот парадокс не случаен. Именно последние черты возникшей, как мы подчеркнули, не случайно и не случайно ушедшей в прошлое советской системы, к сожалению, сегодня воспроизводятся возникающей в мировом масштабе глобальной протоимперией. Последняя может стать началом новой, достаточно длительной эпохи, для которой будут характерны тенденции:

• эволюции от видимости свободной мировой конкуренции к прямому диктату крупных, сращенных с мета-государством (США, ЕЭС) и/или наднациональными институтами государственного регулирования (ВТО, МВФ) корпоративных структур в экономике;

• замещения скрытого политического манипулирования (при помощи различных политических технологий и PR’а) формами более или менее открытого авторитаризма и тоталитаризма, прямого наступления на институты демократии, гражданского общества, права человека как на «периферии», так и в «центре»;

• циничного использования «права силы» и методов реколонизации в геополитике;

• перехода от скрытого идеологического манипулирования при сохранении хотя бы формального идейного плюрализма и относительной свободы слова, совести и т. п. к однозначному господству государственной («имперской») идеологии и давлению на инакомыслящих.

При этом ценности «цивилизованного мира» чем дальше, тем больше будут отождествляться с интересами глобальных игроков (хозяев «империи»), и последние будут действовать (уже начали действовать), конечно же, исключительно в интересах «цивилизованного мира», как в сталинской системе номенклатура действовала в интересах «народа». И точно так же всякий инакомыслящий и инакодействующий человек или их ассоциация будут квалифицироваться как то ли «антипатриотичные», то ли «попирающие ценности цивилизации» при угрозе появления новых «врагов народа» («цивилизации», «империи»).

Перекидывая мостик к реалиям нашей Родины, заметим, что закат и кризис «реального социализма» (при всех внутренних противоречиях последнего) оказался фактором не только позитивным, разрушающим авторитарную систему прошлого, но и сугубо негативным. Это регрессивное влияние распада мировой системы социализма выразилось не только в том, что он породил предпосылки для экономического и геополитического торжества глобального капитала и формирования однополюсного мира, но и в том, что он, по сути дела, расчистил дорогу для реверсивного хода истории, ведущего в «имперский» тупик.

Причины этого на уровне социофилософского рассмотрения видятся в тенденции «увода» силами «протоимперии» основной траектории развития в русло, противоположное задачам свободного гармоничного развития Человека в диалоге с природой. Приоритетными для зарождающегося реверсивного русла становятся такие направления использования возрастающего технологического потенциала, как милитаризм, финансовые трансакции, паразитическое перепотребление и массовая культура при росте и углублении глобальных проблем и конфликтов. Аргументация этих тезисов уже достаточно хорошо известна (вновь упомяну такие имена, как Н. Хомски, Э. Валлерстайн, С. Амин, Э. Туссейн и мн. др.):

• закат неолиберализма на практике показал свою ориентацию на рост военных расходов и использование войн и насилия для достижения своих целей; имперская геополитика на практике ориентирована на прямую ре-колонизацию и подчинение слаборазвитых стран, и потому усугубление глобального противостояния;

• глобальный финансовый капитал (как не просто доминирующая, но господствующая форма эпохи заката неолиберализма) по своей природе заинтересован в максимальной свободе движения и самовозрастания; как таковой он предельно антагонистичен каким бы то ни было социальным и т. п. ограничениям (в отличие от производственного, хоть как-то ограниченного необходимостью соблюдать интересы работника, национального — обеспечивать социальную стабильность и т. п.);

• общество потребления и адекватная ему массовая культура способны генерировать лишь относительно узкий слой специализированных профессионалов, все более отчуждая подавляющее большинство граждан от свободной творческой деятельности, усугубляя их бытие как потребителей-конформистов, пассивных объектов манипулирования, для чего «империя» (в отличие от не(^либерализма) не брезгует использовать и прямые методы политико-идеологического давления.

Все эти тенденции и свидетельствуют о реверсивности данной эволюции по отношению к линии прогресса, ориентированной на обеспечение простора для человеческого развития на базе использования новых постиндустриальных технологий.

При этом, конечно же, остается открытым вопрос о наличии прогресса и возможности его научного критериального отображения. Для постмодернизма здесь очевиден однозначно отрицательный ответ. Однако для практики неолиберализма (этот постмодернизм взрастившей и его адептами поддерживаемой: мало кто из постмодернистов не голосовал за правящие партии на выборах и не поддерживал «гуманитарные миссии» США в Югославии, Афганистане и т. п.) критерий прогрессивности и регрессивности очевиден: те, кого бомбят «наши» государства, — регрессивны, а мы (те, кто бомбит) — прогрессивны и цивилизованны. И это не публицистическая гипербола, а практика социально-политической жизнедеятельности современного мира, где плюралистичное безразличие до недавнего времени оставалось прикрытием этой циничной позиции, а ныне постепенно отбрасывается за ненадобностью и неудобностью маскировки (отсюда уже упомянутый тезис автора о закате не только неолиберализма, но и характерной для этого периода методологии постмодернизма).

Безусловно, эта тенденция является не единственной, и в настоящее время разворачивается достаточно широкий спектр оппозиционных сил. Однако сама по себе она достаточно явственно проявляет себя в лозунгах оправдания (под эгидой борьбы с терроризмом) едва ли не любых форм неоколониальной экспансии, любых форм насилия, подавления инакомыслия и антидемократических, антигуманных акций, вплоть до развязывания войн под вывеской защиты ценностей цивилизации.

Как уже было сказано, либеральные «реформы» в России неслучайно совпали с этим фундаментальным общемировым сдвигом. Именно этот сдвиг, подчеркнем, стал первым важнейшим фактором, обусловившим специфику строя, сложившегося в нашей стране в начале XXI века.

Второй процесс, обусловивший эту специфику, еще более очевиден и значим. Генезис нашей новой системы стал результатом кризиса и распада «реального социализма» и, в частности, второй сверхдержавы мира — СССР. Хорошо известно, что «мертвый хватает живого». В данном случае связь еще более сильная: прошлое так до конца еще и не умерло в нас, и его генотип живет в новом организме (причем споры о том, в какой мере это «хорошо», а в какой — «плохо», и по каким критериям «добра» и «зла», прогресса или регресса оценивать эту меру, не стихают до сих пор, и мы в них еще будем разбираться).

Оба эти процесса привели к возникновению нового общественного строя, который складывается к тому же в специфических условиях России — социума с глубочайшими и мощными культурно-историческими традициями, страны с высоким уровнем научно-технологического и социально-экономического развития, достигнутым вне рыночно-капиталистической системы.

Такой историко-теоретический взгляд на нашу нынешнюю экономико-политическую систему требует гораздо более глубокого анализа природы нашего строя, нежели указание на успехи «перехода к рынку».

Прежде всего следует отказаться от телеологической заданности исследования и идеолого-нормативного подхода. Практически все исследователи наших трансформаций вот уже 15 лет однозначно твердят о том, что мы переходим к рынку и демократии (последнее сейчас муссируется меньше), споря лишь о том, как быстро следует двигаться к рынку и к какому типу рынка мы должны двигаться. «Иного не дано!» — таков нынешний лозунг ученых, аналитиков и тех, кого они обслуживают.

Между тем исследователь должен и может задаться прежде всего иным вопросом: «А что дано?» Какая общественно-экономическая система реально складывается в нашей стране? Ведь хорошо известно, что ход истории нелинеен и многовариантен.

Движение к капитализму рождало монстров инквизиции (интеллигентному читателю вряд ли стоит напоминать, что эта форма уничтожения инакомыслия и инакомыслящих была наиболее мощной в наиболее «продвинутых» по капиталистическому пути городах-государствах Италии периода Ренессанса), рабовладения (половина США вплоть до середины XIX века), фашизма (а эта эпидемия поразила в XX веке Италию, Испанию, Португалию, Германию и т. п. — вплоть до Чили 70–80-х гг.), а также массу колониальных и локальных, гражданских и мировых войн.

Путь к капитализму во многих странах многократно прерывался попятными движениями, возрождавшими феодализм и крепостничество в еще более варварских, чем прежде, формах. Да и современность дает нам массу примеров крайне специфических образований, весьма далеких от модели «рынка» и «демократии», прописанных в современных учебниках.

С чего мы взяли, что реальная эволюция России идет по направлению к модели, прописанной в этих учебниках? С того, что так обозначили курс страны ее президенты и их идеологи? С того, что так она называется в нашей конституции? Но в 1936 году мы уже принимали конституцию победившего социализма. Между прочим, ее статьи внешне адекватно отображали экономико-политический строй СССР той поры, но все дело как раз в том, что в сущности это была совсем иная система, хотя гражданам СССР того периода в большинстве своем она казалась социалистической.

Неужели мы еще раз наступим на те же грабли, принимая идеологические вывески за реальность?

Не менее важен другой вопрос: какая социально-философская, экономико-политическая парадигма наиболее адекватна для исследования природы нашей системы? Обозначение наших трансформаций как перехода к рынку и демократии — это не более чем формальная абстракция, причем не безобидная. В самом деле, оба понятия-имени — демократия и рынок — обозначают чрезвычайно широкий круг явлений, лежащих в историческом периоде по крайней мере двух с половиной тысячелетий. Любители именно этих имен это прекрасно знают, но, тем не менее, активно их используют. Почему? Да потому, что на практике они стараются создать в нашей стране вполне определенный тип экономики и общества, более строго обозначаемый как неолиберальная модель периферийного зависимого капитализма. Но такое «имя» (на самом деле достаточно строгое понятие, раскрытое в работах Р. Пребиша, Э. Валлерстайна, С. Амина и мн. др.) очевидно не годится для идеологе-политических целей, и на его место неслучайно ставят нечто заведомо камуфлирующее действительные объективные процессы, так же как это делали в прошлом веке ждановско-сусловские идеологи «победившего» (или «развитого») социализма.

Но и это не вся правда: действительное (а не идеологически закамуфлированное под «рынок») «строительство» неолиберальной модели капитализма в действительности в конкретных условиях экс-СССР привело к возникновению далеко не того детища, на которое рассчитывали «прорабы реформ». Все получилось как в сказке: «Родила царица в ночь // Не то сына, не то дочь, // Не мышонка, не лягушку, // А неведому зверушку».

В своих академических исследованиях авторы сформулировали эту связь строже: попытки перехода форсированными методами шоковой терапии к неолиберальной модели позднего капитализма (обозначим этот параметр знаком «Ш») в конкретных условиях разлагающегося советского типа экономики и общества («С»), сохраняющихся российских цивилизационно-культурных традиций («Р») и разворачивающегося нового глобального порядка с его тенденциями реколонизации периферии («Г»), не могли не привести к образованию специфической экономическо-политической системы (обозначим этот искомый параметр как «X»), а отнюдь не «рынка» и «демократии».

Так получается «формула» наших трансформационных «реформ»:

(С + Р) × Ш × Г = Х

Дело, конечно же, не в «формуле». Дело в том, чтобы дать, наконец, ответ на вопрос о действительном содержании социально-экономической и экономико-политической системы, возникающей (но еще не до конца сложившейся) в нашей стране.

Результаты. Экономика

Плодами либерализации и приватизации в России стала власть бюрократии и кланово-корпоративных групп

В качестве основных структурных блоков нашей системы «X» возьмем для простоты результаты проведения трех основных «реформ», провозглашавшихся их авторами: либерализация, приватизация, демократизация[43].

Нельзя сказать, что наши реформаторы не приложили усилий к либерализации российской экономики. Конечно, либерализация в России не сразу вышла на те рубежи, которых быстро достигли некоторые наши соседи из Центральной и Восточной Европы — но ведь и начинали-то они совсем с других точек отсчета. Скажем, венгерский рынок еще до начала «радикальных реформ» (в 1988 г.) был более либерализован, чем наш в 1992 году, в первый год после их начала. Но скачок в деле либерализации экономики в России был беспрецедентный, куда как более резкий, нежели в этих странах. В результате с плановой системой покончили, свободу предпринимателям дали, цены либерализовали — а все что-то «не вытанцовывается». Что же именно пошло не так, как было обещано (а кое-что — даже и не так, как задумано)?

Во-первых, советскую бюрократическую плановую систему выгнали в дверь, но она ухитрилась влезть обратно в окно. Правда, не в виде системы централизованного планового управления — ею-то как раз у нас и не пахнет. А вот отягчавший эту систему запашок произвольного бюрократического вмешательства в экономику почему-то никак не выветрится. Впрочем, ясно, почему: у власти осталась значительная часть прежней номенклатуры, с энтузиазмом включившаяся в рыночные реформы, а наше свободное предпринимательство предпочло терпеть на своей шее всевластие бюрократии, лишь бы эта бюрократия, не считаясь ни с чем, проложила им дорогу к светлому капиталистическому завтра.

Ну, а за это надо платить — ведь у чиновника в этом деле тоже должен быть свой интерес. Потому чиновник и запускает без зазрения совести свои лапы как в государственную казну, так и непосредственно в карманы населения, включая и господ предпринимателей. Делать же это он может одним, хорошо отработанным за столетия способом: оставляет окончательное толкование любых законов за собой, любимым, и, пользуясь этим, расставляет всюду бюрократические препоны и рогатки. А если хочешь эти препоны как-нибудь объехать — изволь раскошелиться! Если же поделишься с кем надо, не скупясь, тебе вообще позволят хапать обеими руками.

Так коррупция превратилась в главный элемент государственного регулирования экономики, а отношения чиновников и предпринимателей лучше всего характеризуются приобретшим универсальный смысл словечком «откат». Для такого типа поведения как предпринимателей, так и чиновников имеется в экономической теории даже специальный термин — rent seeking — то есть «поиск ренты», основанной на каких-либо исключительных преимуществах. При этом наш государственный аппарат нимало не озабочен проведением какой-либо осмысленной политики общенационального экономического регулирования, помимо решения простейшей задачи, от которой никак невозможно уклониться, — поддержания равновесия денежного обращения.

Во-вторых, даже если отвлечься от существования бюрократии, разросшейся далеко за пределы, достигнутые в советском прошлом, то и тогда наше рыночное хозяйство не выглядит примером торжества либерализации. Где же вожделенный свободный конкурентный рынок? А нет его. И быть не могло. Ибо эта сладкая капиталистическая мечта могла быть реальностью лишь где-нибудь в середине XIX века, да и то далеко не везде. Уж тем более призрачны были надежды создать свободный конкурентный рынок на постсоветском пространстве.

Тому есть немало причин — и высокий уровень концентрации и специализации производства, создававший объективную основу для монополизма, и сильнейшие позиции естественных монополий, и выросшие на этом базисе корпоративно-монополистические структуры, подчиняющие рынок собственному регулирующему воздействию, и своеобразный путь становления «правил игры» в российском рыночном хозяйстве.

В результате в России до идеала свободной конкуренции очень далеко. На большинстве рынков правит бал не свободная игра рыночных цен, а диктат корпоративно-монополистических структур (действующих рука об руку с бюрократией). Даже те рынки, где по видимости есть все условия для свободной конкуренции множества производителей, оказываются не вполне свободными и не вполне конкурентными. Почему же?

Помимо возможности монополистического сговора крупнейших производителей (что можно наблюдать, например, на рынках бензина или мясопродуктов), отношения свободной конкуренции подрываются своеобразным характером сложившихся институциональных норм. Поскольку российское государство крайне пренебрежительно отнеслось к задаче формирования, закрепления и защиты рыночных институтов, норм и правил рыночного поведения, эти нормы складывались стихийно. По существу государство отдало их на откуп иным силам: так, например, вопросы контрактного права в 90-е годы регулировались главным образом не по законам, а «по понятиям», и обеспечивалось это право не судами, а братками с пистолетами TT и автоматами Калашникова. Мелкие и средние предприниматели оказались не в состоянии в подобных условиях обходиться без «крыши» того или иного рода (будь то паханы, окруженные бритыми «пацанами», или носящие государственную форму их собратья по ремеслу).

Таким образом, на российском рынке наблюдается не просто свойственная любому современному капиталистическому рынку смесь монопольных, олигопольных и свободных конкурентных тенденций, а нечто гораздо более своеобразное. Эти рынки оказываются под регулирующим воздействием, складывающимся из равнодействующей сил бюрократического, корпоративно-монополистического и криминального произвола (или, если угодно, «неформальных институтов»).

Подобного рода ситуация вырастает, с точки зрения марксистского анализа, на базисе объективно обусловленной тенденции к планомерному регулированию производства. При капитализме такая тенденция a priori не может приобрести характера общественного регулирования производства, и приобретает вид локального монополистического регулирования (даже государственное регулирование в этих условиях квалифицируется как локальное — то есть и не всеобщее, и не выражающее общие интересы). Однако в России эта объективная тенденция выступает не как современная историческая форма согласования противоречивых экономических интересов в системе позднего капитализма, а, скорее, как предлог для хищнического разграбления национального достояния бюрократией и корпоративно-монополистическими группировками.

Другое «достижение» радикальных рыночных реформ — обвальная приватизация. Исходя из достаточно логичной предпосылки, что эффективное капиталистическое хозяйство нельзя построить при всеобщем огосударствлении экономики, наши реформаторы сделали отсюда совсем не логичный вывод, что всеобщее огосударствление нужно в один момент сменить всеобщим «очастниванием», причем никаким иным способом, кроме как немедленной приватизацией любой ценой.

Каково было экономическое содержание процесса приватизации? Под громогласные обещания «сделать всех собственниками» и «вернуть собственность народу» разворачивался процесс ликвидации прежней государственно-бюрократической формы собственности, имевший две основные составляющие: во-первых, смена одной формы отчужденной от трудящихся собственности (государственно-бюрократической) на другую отчужденную форму (частно-корпоративную); во-вторых, экспроприация некоторых действительно принадлежавших трудящимся прав собственности (право на доход от экономического использования общегосударственного имущества, выражавшееся в общественных фондах потребления и в социальных фондах предприятий, что обеспечивало советским гражданам широкий спектр социальных гарантий, а также национальная безопасность, стабильность, гарантии занятости и мн. др.).

Как заметил еще в 1992 году омский парламентарий О.Н. Смолин, «российские приватизаторы отличаются от героя «Собачьего сердца» только одним: Полиграф Шариков предлагал все отнять, а потом поделить, а они предложили все поделить, а потом отнять».

Последнее указывает на сходство происходящего процесса приватизации с так называемым первоначальным накоплением капитала. Стоит напомнить, что этот процесс именуется «так называемым первоначальным накоплением» потому, что его существо определяется не столько фактом сосредоточения капитала в руках некоторого числа частных лиц, сколько лежащим в его основе фактом отделения работников от ранее принадлежавших им прав собственности. Некоторые сторонники проводимых реформ из числа ученых, не связанных политико-пропагандистскими соображениями, говорят об этом прямо: да, нельзя построить капитализм, не экспроприировав трудящихся, ибо нет другого источника для формирования отправной базы капиталистического экономического развития.

Приватизация в России стала не только экспроприацией трудящихся, но и с самого начала приняла номенклатурно-криминальный характер. Расхватанная за бесценок государственная собственность обернулась для приобретателей не только выгодами, но и головной болью: до сих пор еще на этом поле беспредела не выросла сколько-нибудь эффективная система спецификации и защиты прав собственности. Еще до завершения приватизации основной массы государственной собственности начался ее передел, сопровождавшийся настоящими гангстерскими войнами — волной заказных убийств, взрывов, вооруженных налетов на предприятия и т. д. Сейчас несколько шире в ходу более мирные методы — искусственные банкротства.

Доставшаяся за бесценок собственность, приобретенная не благодаря предпринимательским талантам, а благодаря ловкому использованию связей, коррупции, криминального давления и т. п., имела для приобретателей ценность только как источник быстрого дохода. Любое предприятие можно было пустить по ветру, распродать оборудование по цене металлолома, использовать помещения под склады, если это сулило немедленную прибыль. Необходимость инвестировать средства в собственное предприятие рассматривалась как чистый убыток, которого стремились избежать.

Построенная на таких предпосылках система собственности не могла быть устойчивой и стимулировать экономическое развитие, эффективное производство. Чтобы ее стабилизировать, стихийно формировались новые нормы и правила игры в системе отношений собственности, основанные, разумеется, не на верховенстве закона, а на совсем иных принципах.

Эти принципы (как и способы координации) тоже трудно назвать капиталистическими. Гарантией прав собственности и некоторой устойчивости существования фирмы как производственного организма выступает здесь не санкционированный законом характер путей приобретения этой собственности, а принадлежность нового собственника к тому или иному влиятельному хозяйственному клану, опирающемуся на номенклатурные (и/или криминальные) связи. Такие отношения, скорее, сродни восточному феодализму. Что же касается характера отношений внутри клановой иерархии, то они, пожалуй, напоминают древнеримскую клиентелу, отношения между «патроном» и его «клиентами». Нередко эти отношения приобретают выраженный криминальный душок.

Формально говоря, в российской экономике существует обычная для всего мира система форм собственности (сформировавшаяся не без некоторых дурацких перекосов — например, в ходе приватизации явно переусердствовали с преобразованием всех крупных и средних государственных предприятий только в открытые акционерные общества). Однако формальные корпоративные структуры дополняются неформальными клановыми отношениями, связывающими множество фирм и предприятий в большие иерархически организованные группы. Эти кланово-корпоративные группы включают в себя одну или несколько промышленных компаний, а также финансовые корпорации и торговые фирмы, через которые проходят основные финансовые потоки. Часто для управления финансовыми потоками используются офшорные компании и фирмы-однодневки, что делает бизнес малопрозрачным. Нередко для обеспечения формального контроля над всей группой или ее частью создается головная холдинговая компания, но формальный контроль не является обязательным условием главенства в группе. Кроме того, любая группа включает в себя систему лоббистских отношений с государственным аппаратом, систему прямого или косвенного участия «нужных» государственных чиновников в бизнесе, а нередко и более беззастенчивые формы коррупции.

Именно такая (соединяющая черты гегемонии корпоративного капитала, личной полуфеодальной зависимости и постсоветского протекционизма) система неформальных отношений охраняет права принадлежащих к ней собственников (но лишь в меру соответствия интересам хозяев клана), обеспечивает доступ предприятий к финансовым ресурсам и рынкам сбыта, служит контролю над центрами производства прибыли и ее изъятию и перераспределению хозяевами клана. В этой системе нет места компромиссу интересов собственников и трудящихся: работники выступают лишь как один из ресурсов, который так же, как и природные ресурсы, и доставшийся от советских времен основной капитал, нужно выжать досуха — а там хоть трава не расти (и она таки расти не будет).

Таковы реалии российской экономической системы. Они, как показывает наш анализ, свидетельствуют именно о трансформационном характере нашего социума, в котором в причудливом симбиозе узами неформальных институтов соединены пережитки прежней советской системы, мутации позднего капитализма и вновь рожденные формы полуфеодальной личной зависимости, вызванные попытками применить шоково-капиталистические методы к неадекватной им российско-советской среде.

Результаты. Политика

Продуктом «демократизации» все больше становится авторитарное политико-идеологическое манипулирование

Относительная (коррупция, массовая нищета и чеченская война еще отнюдь не в прошлом) стабилизация этой системы на первый взгляд кажется парадоксом, но он вполне объясним. Сложившиеся за годы «реформ» институты (а это не только организации, но и «правила» — как формальные, так и реальные — общественно-экономической жизни) выросли во многом стихийно, ибо процесс «реформ» был, по большому счету, неуправляемым. Иными словами, институты, «правила жизни» в России не столько формировались целенаправленно организованным гражданским обществом и государством, и даже не элитой (элитами), сколько явились результатом стихийного приспособления широких масс населения к выживанию в условиях болезненных противоречий трансформационной системы, проявлявшихся в форме межклассовых и межнациональных столкновений, а также многочисленных «подковерных» корпоративных, криминальных и внутригосударственных баталий. Завершился процесс формирования этих институтов, преимущественно формально не зафиксированных ни законом, ни господствующими нормами морали (если таковые нормы вообще есть), не тогда, когда так решило государство, а государство смогло начать наводить некоторый относительный институциональный порядок, а тогда, когда основные субъекты трансформаций, с одной стороны, осознали новые неформальные правила и на практике убедились, что их выгоднее соблюдать, чем нарушать, а с другой — большинство населения научилось стихийно преодолевать «диффузию институтов» (попросту — вечный кавардак), выработав свои, часто даже неосознанные правила выживания. Именно последние стали основным фактором относительной стабилизации экономической и общественной жизни. Причем эта относительность определяется именно тем, что правила сии сугубо неформальны и толком неясны даже тем, кто их соблюдает, став своего рода «коллективным бессознательным» российского социума.

В качестве косвенного свидетельства правомерности этой констатации укажем на современный бытовой язык (а он всегда очень точно отражает реальные отношения в обществе), где в причудливой смеси новообразований интегрированы старые советские термины и некоторые понятия современной рыночной экономики при господстве криминального сленга. При этом господствующим во всех без исключения слоях общества сегодня стал своеобразный «нравственный императив» современности: надо жить «по понятиям». Он пришел на смену господствовавшему еще 5–7 лет назад, но постепенно отступающему «беспределу», отражая стабилизацию неформальной институциональной системы, реально регулирующей нашу социально-экономическую и общественно-политическую жизнь.

«Официальным» оформлением этой стабилизации «неофициальных» (неформальных) институтов стала относительно (это ключевое слово — процесс вступает в фазу завершения, но еще далек до конца) стабильная государственная пирамида во главе с президентом, на всех своих этажах тесно сращенная с различными (опять же ключевой термин — раздел и передел каналов доступа к «пирамиде» пока не завершен) олигархическими группами — финансово-промышленными, региональными, силовыми.

Сказанное позволяет предположить, что в нашей стране складывается реальная власть государственно-олигархических структур, сохраняющая пока что видимость демократии. С теоретической точки зрения система этой власти, как и в экономике, представляет собой весьма специфическую мутацию современных позднекапиталистических форм.

Общеизвестная специфика политической системы позднего капитализма состоит в том, что там происходит постепенный процесс замещения демократического государства и гражданского общества механизмами массового политического производства и идеолого-политического манипулирования населением со стороны государственно-корпоративных систем. В результате на место активной политической деятельности индивида (гражданина), самостоятельно принимающего политико-идеологические решения, постепенно приходит массовое производство необходимых политических решений. Механизм этого производства хорошо известен: обладающие властью и деньгами (строже — капиталом) государственно-олигархические структуры при помощи профессионалов-наемников (политтехнологов) организуют массовое политическое производство. Его «сырьем» является такой пассивный объект, как «электорат», его «продуктом» — голоса, отданные за нужную партию, а сам процесс основан на новых высокотехнологичных механизмах политико-идеологического манипулирования. Впрочем, все эти механизмы действуют лишь в той мере, в какой не развиты (или подавлены) социально-политическая активность индивидов и их массовых организаций, демократические институты и гражданское общество.

Таков реальный (а не выдуманный и обозначенный абстрактным словом «демократия») глобальный «контекст» формирования политической системы в нашей стране. Политическое наследие СССР известно гораздо лучше. Однако все же напомним, что оно не сводится к пережиткам авторитаризма и однопартийноой системы, включая и такие мощные тренды, как социальная пассивность и отсутствие опыта самоорганизации, а также привычка к государственному патернализму. Последние оказываются вдвойне сильны в силу культурно-исторических традиций российского социума.

Соединяя названные выше параметры в реальном политическом процессе, мы и получаем тот результат, который фрагментарно описан в многочисленных политологических исследованиях. Давайте пройдем по этой цепочке умозаключений. Перестройка как «революция сверху» разрушает лишь внешние формы власти номенклатуры, оставляя в руках ее молодого, наиболее активного и циничного слоя основные каналы реальной экономической и политической власти и большую часть старого аппарата. Распад старой системы «выпускает на волю» все неформальные институты властного воздействия на экономику и общество (а это далеко не только организованный криминал, это прежде всего неправовое поведение не соблюдающего законы и не уважающего власть большинства населения). Институты гражданского общества, самоорганизация населения и социальная активность индивидов и их союзов находятся на крайне низком уровне. Провозглашаемые в этих условиях формальные демократические институты не работают, что приводит к окончательному торжеству неформальных механизмов власти и управления (попросту — разгулу криминала, коррупции и иных форм беспредела). Так завершается первый этап.

На втором этапе в экономике формируются сращенные с государством корпоративные группы, обладающие деньгами и властью и нуждающиеся в постепенном налаживании порядка. Его же алкает и уставшее от беспредела, но не способное (в силу названных выше условий) преодолеть собственную пассивность и неорганизованность население. В мире в целом нарастают адекватные этим внутрироссийским тенденциям настроения авторитаризма и все более широкое использование технологий массового политико-идеологического манипулирования.

В этих условиях в нашей стране не может сложиться ничего иного, кроме специфической мутации этой общемировой тенденции. На смену сыгравшей свою роль и выходящей в тираж «новой» генерации «старой» номенклатуры («прорабов реформ») приходит новая, взращенная корпоративно-государственными хозяевами экономики и общества, номенклатура профессионалов-политтехнологов. Паразитируя на пассивности населения, они, тем не менее, оставляют видимость демократических институтов для того, чтобы сохранить поле для относительно открытой межклановой борьбы олигархических структур, еще не поделивших окончательно экономико-политическую власть и сферы влияния.

Однако Россия — это не Запад с его «цивилизованными» формами политико-идеологического манипулирования, к тому же сильно ограниченными демократическими традициями и относительно сильным гражданским обществом. В условиях полураспада советской политической системы и пассивности населения мы не могли не прийти к государственно-бюрократической мутации современных форм политического манипулирования, к тому же густо замешенного на дрожжах неформальных институтов власти. (Последние столь мощны не случайно: искоренить их может только последовательная демократия и самоорганизация снизу; любые авторитарные механизмы изменяют лишь формы блата, коррупции, неформальных личных связей и т. п. механизмов власти; не будем забывать и об исторических традициях России-СССР).

Так складывается государственно-олигархическая мутация формально-демократической системы политико-идеологического манипулирования в России с ее особенными (по сравнению с Западом) чертами:

• Неформальное подчинение государственному аппарату и сращенным с государством олигархам основных демократических (NB! — пока что именно демократических) институтов.

• Неформальное подчинение тем же субъектам основных механизмов политико-идеологического манипулирования (прежде всего средств массовой информации).

• Борьба основных олигархических группировок за влияние, прежде всего на бюрократию (причины чего очевидны: слабость самих группировок и неразвитость демократии).

• При этом сохранение формальных демократических институтов и процедур как следствие слабости кланово-корпоративных группировок и незавершенности процессов раздела и передела сфер влияния.

• Пассивность населения и сохранение в сознании патерналистских тенденций как доминирующих при слабости форм самоорганизации и гражданского общества.

Социальной базой и гарантированным электоральным фундаментом этой все еще довольно рыхлой пирамиды стал сохранившийся в буре реформационных коллизий постсоветский обыватель. Мощный социальный рефлекс конформизма позволил более чем половине бывших homo soveticus пережить все коллизии реформ, не изменяя своим правилам невмешательства в социальные битвы (правда, едва ли не треть общества в этих коллизиях потеряла человеческое достоинство, здоровье, а то и сами жизни), и вновь занять роль пассивного (но не свергаемого) фундамента власти. Более того, нынешняя власть вообще стабильна и прочна лишь в той мере, в какой не нарушает неписаные правила выживания пассивно-послушного большинства. «Гарантом» ее дальнейшего существования являются не олигархи, не силовики, не расплодившееся вновь в невероятных масштабах чиновничество и уж тем более не «интеллектуальная элита», а стихийно вымучивший новые неформальные правила выживания обыватель.

Да-да, именно он, пресловутый «средний класс», который сегодня расположен не посередине, а внизу нашей социальной иерархии, более напоминающей новогоднюю елку, чем типичную для Запада юлу.

Может показаться, что авторы открыли «велосипед»: во всяком стабильном обществе опорой власти является «средний класс». В некотором смысле мы с этим не спорим. Но только в некотором.

Пассивно-послушное большинство россиян сегодня — это отнюдь не «средний класс» обществ с социальным рыночным хозяйством и демократической системой политической власти, где он состоит из более-менее (причем скорее более, чем менее) экономически и политически самостоятельных граждан.

В России же все не так. Разложение прежней экономико-политической системы, анализу анатомии которого мы посвятили предшествующие части статьи, породило, с одной стороны, узкий слой «новых русских» — тех, кто сумел «прихватизировать» основную часть государственного общественного богатства и обслуживающих их (в том числе и интеллектуально, культурно, идеологически) лиц. Назовем их «белыми» (хотя апологеты «чистоты» и «благородства» белого движения начала прошлого века, скорее всего, ужаснутся этой параллели). Эти прорвались наверх, получив доступ к власти, но не сумев (в силу специфики целей, средств и методов — откровенно антиобщественных) завоевать поддержки пассивного большинства, а потому в этой власти не укоренились.

С другой — редеющую когорту «красных», когда-то способных к сопротивлению и оппозиции этой «шариковщине наизнанку» (они, впрочем, тоже мало похожи на «ленинскую гвардию»). Но они не пошли по пути пробуждения в советском и постсоветском человеке латентных качеств гражданина: достоинства, инициативы, самоорганизации — и потому не могли не проиграть.

В промежутке же оказалось пассивное большинство, значительная часть которого, как мы уже сказали, деградировала и умерла.

(Вдумайтесь, читатель — это величайшая трагедия нового времени.)

Но большинство выжило.

Эта серая масса воспроизвела (в силу описанной выше специфики наших псевдорыночных реформ) наихудшие черты мещанина и, в частности, мещанские черты homo soveticus — пассивное неформальное отторжение всякой социальной инициативы (не только социалистической, но и буржуазной, более того — даже криминальной). Вызревшие в аморфном болоте выживавшего мещанства неформальные институты и привели ныне к власти «серых».

Это слой именно и прежде всего пассивный (как тут не вспомнить гневные перестроечные филиппики в адрес «агрессивно-послушного большинства»), но, в отличие от homo soveticus, не послушный. Он подобен болоту, засасывающему в себя и постепенно проглатывающему всех, кто не соблюдает его правил. Вот почему этот слой оказался способен постепенно выдавить и чисто «белых», и «красных», породив систему, универсальным правилом которой стало подчинение всех снизу доверху сложившимся неформальным институтам и тем официальным структурам (а значит — составляющим их сердцевину серым — талант и стратегическое мышление здесь строго противопоказаны — исполнителям), которые им подчиняются. Так к власти пришла серая исполнительская масса, опирающаяся на серую массу «низов» и инкорпорировавшая в себя подчинившиеся ей «элиты» (почти всех — от новых «воров в законе» до старых «интеллектуалов при власти»).

Именно эта серая масса смогла стабилизировать Россию, приостановив ее крах.

В этом, кстати, проявился своеобразный «черносотенный демократизм» этой системы. В условиях, когда «белые» дискредитировали либеральные ценности «прихватизацией» и «шоком без терапии», а «красные» не смогли очистить ценности социализма от грязи и преступлений сталинщины, иной реакции «низов» ожидать было нельзя, и она не заставила себя ждать, что мы и предсказывали еще накануне «реформ».

Но эта серая аморфная (лишь выползающая из болота кризиса) и пассивная по своей сути система не способна к развитию. А Россия объективно стоит перед вызовом модернизации. Стабилизация, эволюция и выживание в глобальном постиндустриальном мире — это путь в тупик.

Каковы же возможные сценарии развития?

В знаменитом романе Стругацких «серых» перемалывают настоящие новые хозяева, носящие рясы зловеще-черного (мы бы сказали — коричневого) цвета.

Накануне ночи, «коричневые»?

Хорошо известно, что синоптики лишь предсказывают погоду, делают же ее совсем иные люди.

В отношении экспертов и аналитиков это утверждение верно в гораздо меньшей степени: наше сообщество, не имея решающего влияния на ход истории (его имеют лишь те массовые социальные силы, которые объективно и субъективно дозревают до того, чтобы оказаться в нужный день и в нужный час в необходимом месте, что и позволяет им «поймать в свои паруса ветер истории»), тем не менее способно оказывать немаловажное влияние (нет, не на президента, олигархов и прочую «элиту» — от нее на самом деле мало что зависит) на общественное мнение. А общественное мнение («идеи») способно становиться материальной силой, когда оно соединяется с реальными социальными интересами нового субъекта исторического творчества («овладевает массами»).

Так какие же идеи «носятся в воздухе» в сегодняшней России, грозя завтра «овладеть массами»?

Периферийная империйка?

Новый государственнический, державный, «имперский» проект — это новое откровение от… на самом деле ото всех: от Зюганова и Шафаревича до Чубайса и советников президента — пытается навязать России новый тип формирующейся «серой» элиты. Впрочем, серая посредственность, пытающаяся выразить аморфное мычание «серого» обывателя, ничего другого, кроме повторения старой идеи стоящего над народом, всех подчиняющего, но и за все отвечающего державного вождя («держиморды»?), придумать и не могла.

Во-первых, потому, что неталантлива: разочаровавшись в «либеральном проекте», какие-либо «новые» решения может лишь позаимствовать из прошлого, в тысячу первый раз повторяя имперские потуги — на сей раз, как и следует из известного выражения, в виде фарса.

Во-вторых, потому, что по природе своей ретроградна, консервативна и ищет будущее в прошлом (сие типично для добуржуазного «мировидения» вообще и российской феодально-имперской критики капитализма и неолиберализма — в частности).

В-третьих, — и это определяющий параметр — этот консервативный проект как нельзя лучше соответствует чаяниям основных пассивно-приспособливающихся, но при этом вязко-мощных социальных сил современной России — обывательского большинства и серой исполнительской массы «элиты» (государственной и корпоративной бюрократии).

Наконец, «имперский проект» адекватен как современным общемировым тенденциям эволюции глобального капитала, так и все возрастающим тенденциям ностальгии по советской державе.

Проблема, однако, в том, что этот проект «почему-то» пока плохо работает и очень вяло претворяется в жизнь, не вызывая энтузиазма ни у «масс», ни у «элиты».

Коротко объяснить этот парадокс можно одной фразой: «имперский проект» для России устарел, еще не воплотившись. Причин для этого несколько.

Прежде всего место действительной империи, способной оказывать решающее влияние на происходящие в мире геоэкономические и геополитические процессы, уже занято США и их ближайшими конкурентами, и в рамках имперской логики у нашей Родины перспектив на лидерство нет.

Гораздо более важен, однако, другой аспект: так как имперско-державная модель по самому замыслу ее разработчиков является консервативным проектом, она не может стать основой стратегии опережающего развития, не может обеспечить модернизационного прорыва нашей страны в условиях перехода к глобальному постиндустриальному обществу.

Последнее требует некоторого комментария. В большинстве своем сторонники державно-имперского проекта апеллируют к патриархально-консервативным тенденциям, а это означает ориентацию на аграрно-индустриальный уклад и опору прежде всего на крестьянство и чиновничество. Эти сектора и слои, играющие наименее значимую роль в постиндустриальном обществе, не могут стать основными технологическими укладами и социальными силами модернизации. Не менее важно и то, что державный проект предполагает возрождение патерналистской модели управления обществом и экономикой, а это методы преимущественно государственно-бюрократические и опирающиеся на пассивное послушание народа, занимающего позицию любящего «сына» державной власти, а потому пассивного объекта ее управляющих воздействий. Более того, патерналистский вариант управления в рамках державно-имперского проекта приведет к усилению и без того мощных тенденций личной зависимости работника от работодателя, развитию таких типичных и для царской империи, и для СССР форм подчинения человека, в которых соединены воедино силы бюрократии и капитала. Наконец, в идейно-духовной сфере этот проект будет сопровождаться даже не манипулированием сознанием, а однозначным контролем за сознанием на основе сращивания все более алкаемой ныне «государственной идеологии» с все более превращающимся в государственную религию православием. Такое державно-имперское консервативное соединение технологической патриархальности с государственно-патерналистским капитализмом находится в прямом противоречии с основой прогресса современной постиндустриальной системы — развитием новаторского творческого потенциала личности в открытом, интернациональном свободном диалоге индивидов и культур.

Наконец, эта система по определению (авторов этого проекта) не должна включать механизмов низового демократического контроля за властью как исполнительным аппаратом народа (державность предполагает реализацию обратного проекта — народ как «сын» государства-отца). Вследствие этого идеальная модель авторов проекта, в которой «государь» есть отец народа, заботящийся прежде всего об интересах страны, неизбежно будет на практике вырождаться (как, например, во времена распутинщины или брежневщины) во властвование бюрократии, нацеленное на реализацию своих собственных интересов как узкого привилегированного слоя, укрепляющегося за счет народа и экономики. Последнее, как известно, очень быстро сводит на нет все достоинства патернализма, вызывая бурное развертывание его недостатков. Вот почему консервативный державно-имперский проект в самой своей конструкции содержит механизмы своего вырождения.

Но есть в России и иные державные проекты: «старый», растущий из «патриотической оппозиции» и в чем-то напоминающий описанный выше консервативный вариант, и «новый» — лишь вылупливающийся из недр «либерального проекта» под присмотром пропрезидентских наседок.

Что касается социал-державников, то они собирались сочетать сильное государственное регулирование и относительную закрытость в экономике с эволюцией в сторону авторитарного государства — в политике и державностью (в последнее время — «имперскостью») — в идеологии. Во многом этот подход носит ностальгический характер и грешит сугубым идеализмом. В добавление к сказанному выше заметим следующее.

Во-первых, активное государственное регулирование (как мы постараемся показать ниже) в современной России реально выродится в бюрократический произвол и разгул коррупции, если государство не будет находиться под жестким и определяющим демократическим контролем организованных и активных граждан (этот тезис мы аргументируем ниже). Впрочем, в вопросах активного государственного регулирования в экономике некоторые из социал-державников (те, кто открыт к научному диалогу) как раз относительно близки к стратегически перспективному решению, и здесь мы будем спорить не столько о необходимости такого регулирования, сколько о том, какое государство и при каких условиях может и будет успешно проводить такое регулирование. Как мы постараемся доказать ниже, «имперское» государство эффективного, нацеленного в будущее, социально ориентированного регулирования проводить не будет.

Во-вторых, надежды вырваться из «оков глобализации» за счет протекционистских ограничений стратегически реакционны, ибо предполагают в конечном итоге консервацию нашей отсталости и замкнутости (авторы с болью вынуждены констатировать, что наша Родина и без того ускоренно превращается в периферию мировых культурных, экономических, социальных и геополитических процессов). Любой серьезный современный экономист понимает, что в условиях перехода к глобальной информационной экономике любая национальная система должна активно включаться в мировое разделение труда. Вопрос лишь в том, как она может и будет включаться, возможен ли в некоторых сферах частичный и временный протекционизм и как он должен включаться в стратегию активной экспансии на мировых рынках. Замкнутость же (даже ограниченная, как в проектах умеренных державников) приведет нас к тем же результатам, которые стали одной из основных причин краха СССР, а именно — неспособности дать адекватный ответ на вызовы информационной революции и глобализации.

В-третьих, проект социал-державников утопичен, ибо он не опирается на реальные социальные силы, способные его реализовать. Если отбросить риторику о национальных культурных традициях (а они действительно существуют и значимы, но сами по себе изменить социально-политическую ситуацию не могут), то остается, по сути дела, одно — упование на «доброго царя». Никаких иных активно и самостоятельно (не в качестве эманации воли государя) действующих субъектов этот проект не предусматривает и в принципе не может признать, ибо суть данного течения как раз и состоит в том, что только носитель державной воли может даровать (естественно, сверху) консервативно-православному народу избавление от бед (недаром вся эта оппозиция — от Проханова до Зюганова — регулярно поминает уваровские «самодержавие, православие, народность»).

Но такого «доброго царя» в России нет и уже не будет, ибо интересы господствующих социально-экономических сил, приводящих к власти царей, состоят в ином.

А иное — это относительно новоявленный и постепенно реализуемый на практике либерал-державный проект или проект «либеральной империи» (А. Чубайс). Сие течение называют также эволюцией по направлению к государственному (что неточно — термин занят и обозначает совсем иную социально-экономическую систему) или бюрократическому (последнее точнее, ибо в России формируется власть не государства, а аппарата, чиновничества, «серых») капитализму.

В принципе либерализм (термин восходит к понятию свободы) и державность, а тем паче серая бюрократическая власть не должны сочетаться. Но так уж сложилась (и не случайно!) история, что классический либерализм, опиравшийся на приоритет свободы индивида как высшую ценность, сегодня на это место реально ставит собственность и прибыль глобального корпоративного капитала (к тому же сращенного с государственным аппаратом), с легкостью попирая во имя этого идола права человека и иные ценности либеральной «классики»[44].

В России ситуация сложилась несколько особым (по сравнению с нынешними протоимпериями) образом. Мы стали своеобразной карикатурой на глобальный капитализм XXI века. В силу слабости (да-да, именно слабости!) нашего доморощенного корпоративного капитала (т. н. «олигархов») в нашей стране и началось перерождение одного типа мутаций позднего капитализма (криминально-олигархического) в другой тип — олигархо-бюрократический.

Сами по себе российские нувориши оказались и экономически, и политически слабы, чтобы решить проблемы трансформационного кризиса (спад, диффузия институтов или попросту беспредел и т. п.). Более того, доморощенный российский олигарх, выросший из беззаконий и преступлений приватизации, финансовых пирамид и разворовывания природных ресурсов, сам по себе в принципе не мог (и не хотел — в его узкоклассовые интересы восстановление и стратегический прогресс России не входил — достаточно было только сколотить и вывезти капитал) решать эту проблему. Между тем, как мы показали выше, российский обыватель и чующие его глубинные интересы «элиты» дозрели до необходимости преодоления «диффузии институтов» как условия всеобщего выживания.

Выходов из этой ситуации было два.

Первый — народно-демократическая революция снизу, ломающая феодально-олигархические ограничения и формы и открывающая простор как минимум для современной модели социально ориентированного демократического буржуазного общества (мы еще вернемся к этому сценарию). Он в силу объективных и субъективных причин в России конца 90-х реализован не был, хотя шанс — единый сильный кандидат от левых и более-менее демократического центра (коммунисты + мелкие социал-демократы + Яблоко + Лужков и Примаков) при нейтралитете последовательных либералов (все настоящие «демократы», сейчас прозревшие, к чему привела их поддержка Путина) в качестве альтернативы Путину на выборах 2000 года — был.

Второй вариант сейчас воплощается в жизнь. Это компромисс олигархов и других слоев новообразовавшегося капитала со ставшим массовым социальным слоем чиновничеством при молчаливой надежде-поддержке обывателя. Цель этого компромисса (не до конца осознаваемая даже самими его участниками) — стабилизация в условиях, когда ни одна из сил не может сама по себе взять на себя груз решения проблем страны, а дальнейший распад крайне опасен для всех. Однако в отличие от явного, демократического публичного «гражданского договора» у нас этот компромисс сложился «как всегда» — в виде аморфного, неявного, коллективно-бессознательного сговора, правила и границы которого, повторим, неясны даже для самих его участников.

Так в России начал складываться либерал-державный проект.

В экономике он оказался максимально выгоден той общественной силе, которая и занимает решающие позиции в этой сфере — олигархическому и иному капиталу, либо прямо сращенному с государством, либо пошедшему на компромисс с последним. В результате пришедшие к власти «серые», пощипав «баронов-разбойников» политически, в экономической сфере полностью выполнили их заказ (а сейчас норовят и перевыполнить, поняв, что и им от этого пирога перепадает немало). Основными примерами этого стала наша отнюдь не государственническая социально-экономическая политика последних лет.

Никаких серьезных ограничений для капитала и никакого серьезного государственного программирования экономики — раз.

Гарантии неприкосновенности частной собственности и результатов приватизации (т. е. полная амнистия всем, «приватизировавшим» народное достояние, в том числе и прямым уголовникам, нарушавшим даже ельцинские законы, если они соблюдают правила компромисса с нынешней властью) плюс начало новой волны приватизации, в том числе в образовании и социальной сфере — два.

Отказ от прогрессивного подоходного налога (водочный король и артель инвалидов, миллиардер и рабочий в России ныне платят одинаковые налоги), который существует даже в цитадели либерализма — США, — три.

Ограничение и без того сведенных к минимуму прав трудящихся (Трудовой кодекс 2003 г., достойный времен капитализма Чарльза Диккенса) плюс резкое сокращение и без того невеликих социальных обязательств государства по отношению к гражданам (замена льгот на денежные выплаты и другие антисоциальные законы) — четыре.

Свертывание государственной поддержки и дальнейшая коммерциализация и приватизация науки и образования — пять.

Перечень этих уже осуществленных и планируемых нынешним государством мер легко продолжить.

Никакой иной экономической программы у нашего либерал-державного курса быть не могло и не будет, ибо экономически он ориентирован, повторим, на интересы капитала, прежде всего олигархического. Других сильных агентов, способных защитить интересы граждан, в России пока нет. Что же касается государства, то команда президента, как мы уже показали, пошла на неявный для них самих (NB! мы это настойчиво повторяем, ибо это существенно!) компромисс с уступившим им политическую власть капиталом: Мы (чиновничество) не трогаем ваших экономических интересов, а Вы не вмешиваетесь активно в государственную власть. При этом Вы (в некоторых разумных масштабах) делитесь с нами деньгами и собственностью, а Мы не наступаем на ваши интересы в экономике. Более того, именно такой курс обеспечивает нынешним «серым» экономическую устойчивость, ибо сами они в силу своей серости (в прямом, а не только в переносном смысле — бюрократичности, коррумпированности, вялости, разобщенности) проводить какую-либо активную и эффективную экономическую политику не способны. Посему дорога активного государственного регулирования для них закрыта. Социально ориентированная экономика так же ныне (в отличие от советских времен) будет означать необходимость развития гражданского общества, демократического контроля, что для «серых» нож острый. Капитал же готов их поддерживать и помогать им, принимая их серость как благо (впрочем, как мы покажем ниже, до поры до времени).

Интересы же граждан (подчеркнем: в данном случае не обывателей, готовых все стерпеть, лишь бы жизнь была сносной и стабильной, а именно граждан) России оказались попраны. И иного быть не могло, ибо граждане ничего не сделали, чтобы эти интересы отстоять, в результате же активных политико-экономических субъектов, способных решительно эти интересы отстаивать, в России пока нет.

Вот почему власть «серых» в экономике обернулась продолжением МВФно-гайдаровского курса радикальных либеральных «реформ». Иную политику нынешний государственный аппарат в России проводить не будет, ибо не заинтересован.

Другое дело, что такое положение дел не может обеспечить действительного импульса развития и коренной модернизации российской экономики в современных условиях, когда перспективы развития жестко связаны с прорывом в сферы высоких технологий, образования и науки на мировом уровне. Иначе — роль периферийного, отсталого и зависимого анклава глобального капитализма.

Эту задачу вялый компромисс пассивных олигархов, побаивающихся бюрократии и активно вывозящих капитал (всем известно, что с 2003 г. отток капитала из России вновь растет), с не способной к долгосрочной активной модернизационной стратегии «серой» бюрократией решить по определению не может.

Отсюда вывод: либо консервация отсталой промышленно-сырьевой экономики в рамках олигархо-бюрократического капитализма, либо достаточно радикальное изменение природы нашей социально-экономической системы и переход власти к тем силам, которые способны провести радикальную модернизацию.

Пока такие силы в нашем Отечестве себя не проявили. Но можно предположить (и мы об этом писали еще в начале 90-х), что ими может стать блок активных государственно-корпоративных структур, заинтересованных в переходе от нынешнего вялого строя к активно развивающейся системе, мобилизующей ресурсы развития на основе блока высокотехнологичных корпораций с новой, стратегически мыслящей, способной на реализацию долгосрочных программ модернизационной элитой.

В идеале такой проект мог бы разворачиваться на основе соединения социально ориентированной долгосрочной стратегии общественно-государственного регулирования в экономике с реальной властью сильного гражданского общества, соединенного задачей радикального изменения качества жизни россиян и возрождения нашей Родины.

Однако более вероятен иной вариант, основанный на сращивании власти военно-промышленных корпораций с диктаторской политической корпоративной властью («коричневые»).

Неужели в России возможна коричневая угроза?

Такие корпорации в нашей стране давно разрушены, но могут быстро воссоздаться и уже воссоздаются в военно-промышленном комплексе. В той мере, в какой уже сегодняшняя «серая» власть вялого чиновничества сможет создать задел такого модернизационного потенциала (в частности, перекачивая нефтедоллары из социальной сферы в ВПК), в этой мере они подпишут смертный приговор и самим себе, и большинству нынешних олигархов (на смену «серым» придут «коричневые», частью инкорпорировав активный слой серой массы и вовремя перестроившихся экс-олигархов). Зато у России появится потенциальная возможность для ограниченной и в стратегическом отношении регрессивной модернизации на базе соединения сырьевого экспорта с милитаризированной промышленностью и наукой.

Ниже мы аргументируем этот тезис, а сейчас продолжим анализ. Для осуществления хотя бы такой модернизации нужна, как мы отметили, и новая политическая корпорация, способная отнять власть у «серых» и достаточно долгое время сильной рукой реализовывать некоторую новую стратегию. Эта корпорация пока не видна, но это не значит, что ее нет. Другое дело, что она должна прийти как символ организованности, воли и возрождения (скорее всего, по видимости, снизу), выразив новые интересы новой, готовой к развитию, выросшей «по ту сторону» постсоветских трансформаций и не столь обремененной комплексами выживания (но ностальгирующей по СССР) генерации российских обывателей. Тем самым она придет именно как корпорация — единая властная пирамида, выстроенная на иерархических принципах соподчинения сверху донизу и пронизанная единой реально действующей властью и реально воспроизводимой снизу доверху единой идеологией, базирующейся на некотором, хотя бы частичном, но реальном единстве интересов ее основных слоев (в том числе низов).

Это будет модернизация, но, повторим, исторически регрессивная даже с чисто экономической точки зрения, ибо, во-первых, будет осуществляться в интересах узкого круга новой корпоративной элиты и потому лишь в некоторых сферах экономики (ВПК и сращенные с ним отрасли), оставляя все остальные на периферии развития. Поэтому, во-вторых, такая политика вновь, как и в сталинские времена, может быть реализована только за счет экспроприации ресурсов из других сфер экономики и большинства населения. Как следствие такой модернизационной политики, в-третьих, власть в стране окажется в руках узкого круга корпоративной элиты (как экономической, так и политической) при подавлении инициативы и самостоятельности широких слоев «рядовой» интеллигенции. В-четвертых, суммируя, несложно сделать вывод, что совокупная власть военно-промышленных и сырьевых монополий, сращенных с властью политической корпорации коричневых, сможет развиваться лишь экстенсивно (для интенсивного развития нужно свободное развитие и инициатива большинства граждан), а это значит — по геополитическому сценарию «империи».

Этот сценарий ныне все более кажется реалистическим (а кое-кому даже и оптимистическим). Но это не так. К «коричневому» (неофашистскому) проекту Россия, по большому счету, уже опоздала, так же как она опоздала, еще 15 лет назад, к «рынку». Точно так же, как применение «рыночных» (шоковая терапия) рецептов к постсоветской России в условиях торжества неолиберального мирового порядка породило кризис, хаос и криминально-олигархическую пародию на капитализм, точно так же попытки использования методов неофашистской модернизации в России XXI века приведут к пародии на коричневую диктатуру.

Мир радикально изменился по сравнению с обстановкой середины прошлого века. Все эти основные параметры неофашистского сценария модернизации находятся в прямом противоречии с основными тенденциями развития современных технологий «общества знаний» и процессами генезиса глобальной протоимперии.

Во-первых, развитие в условиях перехода к «обществу знаний» не может идти по пути узкокорпоративного прогресса — оно должно обеспечивать открытый прогресс всех (или как минимум большинства) граждан в таких сферах, как образование и инновации. Во-вторых, основой такого развития является раскрепощение творческого потенциала личности как главного источника модернизационного прорыва, а это несовместимо с моделью диктаторской корпоративной экономико-политической и идеологической организации. В-третьих, ставка на развитие ВПК и связанных с ним отраслей, предполагающая, как мы отметили, неоимперский геополитический курс, Россией не сможет реализоваться хотя бы потому, что раздел сфер влияния в мире уже завершен и мы к нему опоздали, что мы и постараемся доказать ниже.

Все это отнюдь не означает, что угроза «коричневого» проекта нереальна. Проект радикально-капиталистических реформ был реализован в нашей стране, несмотря на его заведомую неадекватность нашим условиям (что и привело к кризису и вырождению либеральных поползновений в режим «серой» власти). Точно так же велика опасность и того, что в нашей стране попытаются реализовать неофашистский проект (естественно, в специфической, национальной упаковке), хотя заранее известно, что он приведет к печальным результатам.

Прежде чем размышлять о них и об альтернативах, вернемся к нашему сопоставлению двух ныне господствующих державных проектов в области политики и идеологии и посмотрим, какие тенденции будущего вырисовываются при анализе этих сфер общественной жизни.

В том, что касается политики и идеологии, то здесь программы социал— и либерал-державников очень схожи. И не случайно.

И те, и другие исходят из необходимости (1) превращения аппарата высшей государственной власти (двора его императорского величества или администрации президента — не суть важно) и его символа — верховного правителя в единственную действительную власть в центре и на местах при свертывании независимой от этого аппарата и не подконтрольной ему социальной самоорганизации граждан, т. е. реальной демократии и гражданского общества, и (2) внедрения того или иного вида государственной идеологии при реальном ограничении свободы слова и прав человека.

Эта пирамида власти цементируется единой идеологией, роль которой неслучайно отводится религии, ибо последняя, во-первых, основана на вере (т. е. по определению не-критическом, не требующем самостоятельного анализа восприятии мира) и, во-вторых, проводится в жизнь церковью, т. е. таким же бюрократическим, централизованно-иерархическим аппаратом, как и государственный.

Идеологическое оформление этих мер, однако, выглядит существенно иначе: государство не случайно отождествляется с державой (а в перспективе — империей), которая трактуется не как аппарат власти, а как единство народа-территории-культуры, спаянных властью. В результате государство отождествляется с народом, а народ с государством, концентрированным (и, что очень важно, на практике единственно возможным) выражением которых является верховная власть и ее символ — государь. И иначе, чем через власть государя, народ-территория-культура не могут найти своего единения и сохраниться как таковые. Духовным стержнем этого единства, как мы уже заметили, неизбежно становится Вера (отождествляемая с высшим нравственным началом, только и способным сохранить и семью, и народ).

В реальности же державная власть, не опирающаяся на социально-экономическое единство граждан и их действительную культурную (а не идеологически навязанную внешними институтами, будь то церковь или партком) общность, неизбежно и быстро вырождается (если она вообще до этого существовала). Власть в центре становится бюрократической (т. е. властью оторванного от народного и преследующего свои узкокорпоративные цели слоя исполнителей — «бюро»), жесткость и неповоротливость этой системы компенсируется блатом, коррупцией, тенденциями к ведомственности и местничеству (ибо демократических, идущих снизу механизмов народовластия в державно-имперской модели нет по определению), эффективность управления резко падает, что усиливает внутренний кризис системы. Отчуждение человека от власти и механизмы личной зависимости приводят к тому, что идеология, внедряемая внешними институтами этой же бюрократической власти, начинает отторгаться на личностном уровне, а внешнее следование ей превращается в лицемерный ритуал. Подлинная культура (а она всегда глубоко личностна и в этом смысле народна) замещается внешними огосударствленными формами искусства и развивается как некоторое «диссидентство». Цепочку легко продолжить, ибо именно так разлагались и царская империя, и СССР.

Но внешне все может выглядеть по-прежнему (пока не рухнет в одночасье как в 1917 или в 1991-м): единство власти-народа-идеологии в рамках великой державы, Сии подмены неслучайны. Политическая система в мире отчуждения всегда строится как совокупность превращенных форм, отрицающих, искажающих действительное содержание и ставящих на его место ложное. Глобальная протоимперия массовое политическое производство и манипулирование прикрывает вывеской демократии. Отечественная власть бюрократии прячется за вывеской державности, народности и православия.

Впрочем, в России эта трансформация идет сразу по двум руслам (и одинаково противоречиво): политическое манипулирование выдают за демократию, а укрепляющуюся власть бюрократии — за возрождение державы. При этом в то, что нынешнее российское государство становится державой, церковь — средоточием общенациональной идеи, народ объединяется в своей любви к государю, и мы все вместе движемся к превращению России в новую империю, ныне не верит, по-видимому, никто.

Что же реально может получиться в перспективе?

Нынешняя «серая» власть, как мы показали выше, не способна пойти дальше уже возникших тенденций развертывания олигархо-бюрократической мутации периферийного капитализма, живущего за счет сырьевой ренты и сверхэксплуатации своего же народа. Это очень опасные и стратегически регрессивные тенденции. К образованию чего-либо похожего на «империю» они привести не могут. Сколько-нибудь реальной тенденцией в этих условиях является образование «периферийной империи» (Б. Кагарлицкий). На наш взгляд, правильнее было бы сказать «империйки», ибо ни на какие колонизационно-объединительные проекты нынешняя Россия с такой (сырьевой, в лучшем случае — промышленной, т. е. в XXI веке технологически отсталой) экономикой, как она существует сейчас, в принципе неспособна. В лучшем случае мы будем имитировать имперскую политику при помощи имперской фразеологии и военных действий против своих же собственных регионов, как это происходит в Чечне — полуторамиллионной республике, где на полицейскую операцию против бандитских группировок численностью до нескольких сотен человек мобилизованы многие тысячи (десятки тысяч? — кто знает) профессионалов из лучших подразделений российской армии.

Никуда дальше собственных границ государство с зависимой и отсталой экономикой, пассивным населением и коррумпированным бюрократическим аппаратом не пустят, даже если оно и дальше будет пытаться бряцать ядерным оружием, взбадривая патриотический дух населения.

Социал-державный проект сочетает в себе инфантильный идеализм с консерватизмом и потому нереалистичен.

Что же касается «коричневого» проекта, к которому мы, по большому счету, опоздали на полвека, то развитие по этому сценарию, к огромному нашему сожалению, возможно, хотя и в карикатурно-неэффективных формах.

Да, в настоящее время при более-менее явном понимании того, что нашей Родине нужна единая экономико-политическая программа, мобилизующая активную часть народа на политику ускоренной модернизации, точно так же пока присутствует понимание того, что реально таких общественно-политических сил, способных реализовать такую программу, нет. Есть, однако, растущая востребованность такой силы у молодежи, среди некоторых силовых структур и (что по-настоящему опасно) в кругу некоторых возрождающихся военно-промышленных корпораций. Учитывая, что сырьевые олигархи (если у них вдруг прорежется стратегическое мышление, не сводимое к задаче как можно более быстрого вывоза денег за рубеж) могут начать вкладывать высвобождающиеся деньги в эти же сферы модернизации, эти тенденции образования «узлов» будущего «коричневого» проекта могут стать реальными.

Но при всех этих угрозах создать целостную диктаторскую экономико-политическую корпоративную систему в нашей стране вряд ли удастся.

Во-первых, развернуть в массовых масштабах современный военно-промышленный комплекс в России будущего можно лишь при условии общего радикального скачка в массовом образовании и науке, а на это «коричневая» власть не пойдет, ибо превратившийся в большинство народа свободный творческий индивид не может быть опорой такого строя. Массовой опорой диктаторских режимов может быть прежде всего озверевший от ужасов кризиса мещанин индустриального общества. У нас такой обыватель имеется и в массовом масштабе. Но он уже пережил кризис. Кроме того, этот слой не может стать субъектом модернизации в условиях перехода к глобальному обществу знаний, а мы рассматриваем сейчас именно модернизационные проекты. Следовательно, в России возможно лишь имитирование данного курса в ограниченных масштабах и без серьезного модернизационного потенциала, со все большим отставанием от мировых лидеров, что плохо совместимо с любым видом имперско-корпоративной идеологии и власти. Все это приведет к неизбежной слабости такой власти, даже если она сложится, к ее неспособности провести современную модернизацию, а значит — ее разложению и краху.

Во-вторых, с одной стороны, в социально-политической сфере у наших граждан, при всей усталости от «демократического» беспорядка, существует достаточно стойкое отторжение диктатуры вообще и фашизма в особенности (этот тезис мы развивать не будем, но большинство социологических замеров свидетельствует именно об этом). С другой стороны, не видно реальных политических сил и новой современной идеологии, способных привести к созданию новой политической корпорации, подобной фашистским или национал-социалистическим партиям.

В-третьих, в области геополитики «коричневый» вариант имперского проекта выглядит не более реалистическим, чем нынешний. Российский «младший брат» с достаточно сильным ВПК не нужен нынешнему «старшему брату» (с «терроризмом» США и НАТО выгоднее бороться самим, иначе невозможно будет оправдать нынешнюю гонку вооружений и авторитарные тенденции, да и мощный конкурент на рынке вооружений не нужен), и потому он будет противодействовать превращению нашей «серой» и пассивной власти в реально опасную «коричневую». На противодействие же «старшему брату» нынешние экономико-политические элиты России не способны, а иных у нас пока нет.

Все это, однако, не повод для успокоения.

Опасность «коричневой» деградации российского общества есть, и она велика. Отсюда принципиальная важность борьбы с ней.

Однако, как показывает опыт последних лет, для такой борьбы принципиально недостаточно повторения старых общедемократических лозунгов. И они сами, и их носители глубоко дискредитированы политикой «шока без терапии», проходившей под их прикрытием. Демократам (без кавычек) сегодня придется так же отскребать от себя грязь гайдаровщины и чубайсовщины, как коммунистам (тоже без кавычек) необходимо продолжать очищать себя от преступлений сталинщины и ждановщины. «Белым» предстоит очиститься от желто-поносного цвета криминально-олигархического капитализма; «красным» — от коричневых оттенков державности. «Белым» предстоит стать хотя бы немного «розовыми», на деле поняв, что без защиты базисных экономических и социальных интересов трудящихся они никогда не смогут противостоять демагогии и социал-популизму коричневых; «красным» — стать настоящими демократами, поняв, что без отказа от державных амбиций и без последовательной защиты реальной демократии и прав человека они вновь станут жертвами коричневого Термидора.

Если такой практический компромисс будет достигнут, у нашей Родины появится реальный шанс разбудить спящего обывателя, превратив его в гражданина, способного к самоорганизации и самозащите своих социальных и общеполитических интересов.

Так может начать складываться альтернатива укреплению власти «серых» и угрозе «коричневых».

Перед рассветом. «Алые»

«Альтернативы есть!»

(Сильное гражданское общество и российская культурная экспансия как новый модернизационный проект)

Вынесенный в заглавие этого раздела лозунг не случайно перекликается с ключевым призывом Всемирного и иных социальных форумов, где вот уже 5 лет десятки и сотни тысяч социально активных, социально ответственных граждан планеты ищут альтернативы проимперским «сценариям» развития[45].

При этом не забудем и о том, что не только мещански-пассивное поведение, но и иные ценности, мотивы и образы жизнедеятельности имеют историческую укорененность на нашей Родине.

На протяжении всей истории как царской империи, так и Советского Союза наш народ (причем отнюдь не «элита», а прежде всего — трудящиеся: от крестьянства и рабочего класса до «разночинной» интеллигенции) был и остается автором многочисленных новых форм социальной организации и самоорганизации. И в социальной сфере его творческий потенциал по-настоящему велик, причем велик как в созидании, так и в разрушении: новые формы базисной демократии (чего стоят хотя бы Советы 1905 года) и производственного самоуправления (на уровнях от бригады до страны и во все времена, даже сталинские), уникальный опыт созидания нового общества на протяжении более чем 70 лет в адских условиях и мощнейшие крестьянские бунты, гражданская война — перечень легко продолжить.

За этими обозначениями реальной проблемы скрыт анализ (и наш, и наших коллег) уникального феномена — мощнейшей потенциальной социальной энергии, скрытой в трудящихся нашей страны.

Здесь важно каждое понятие. Во-первых, эта энергия по-настоящему велика, ибо формирует ее глубинное противоречие, на одном полюсе которого — постоянно глубокие социальные противоречия, присущие российскому социуму, задавленность населения государством, господствующими классами и патриархальными традициями, а на другом — высокий культурно-творческий потенциал трудящихся нашей страны.

Во-вторых, она сугубо потенциальна («латентна») и высвобождается лишь при соединении всех необходимых и достаточных условий, что, однако, исторически случалось не раз, доказывая, что такие условия в обстановке глобальных социальных напряжений (от мировой войны до тупиков перестройки) могут сложиться очень быстро и совершенно неожиданно для властей предержащих. Латентный, неявный характер этой энергии неслучаен: она накапливается в условиях подавленности (неразвитости или даже полного отсутствия) легальных форм самоорганизации и гражданского общества, что создает видимость полного отсутствия или чрезвычайной слабости социальной энергии россиян, но, как показывает история общественных потрясений в нашей стране, — это не так.

В-третьих, латентный характер этой энергии и отсутствие легальных, органично встроенных в политическую систему, развитых форм самоорганизации граждан обусловливают высокую вероятность развертывания прежде всего разрушительных, а не созидательных форм этой энергии.

В-четвертых, смутный, неясный страх этих взрывов вызывает в российских властях постоянное стремление к подавлению даже зародышевых форм социального творчества граждан, что лишь усугубляет и без того большую угрозу взрыва перегретого пара в котле, хозяин которого стремится запаять в нем малейшие дырочки.

Так каковы же альтернативы нынешней власти «серых» (чреватой к тому же приходом к власти «коричневых») и угрозе взрыва «перегретого пара» социальной энергии масс?

Прежде всего, зададимся вопросом: а при каких условиях серый российский мещанин становится гражданином, способным к совместным историческим действиям ! То, что такая способность в принципе существует, история доказывала не раз.

Эта же история подсказывает и ответ на наш вопрос. Эта невозможная на первый взгляд трансформация серого в алый происходит тогда, когда (1) появляется субъект, объективным интересом которого становится изменение экономической и общественной жизни; (2) противоречия общественной жизни достаточно обострены, чтобы пробудить социально-творческую энергию граждан (пробудить спящего на печи богатыря); (3) этот субъект достаточно организован, чтобы это действие осуществить и (4) субъективно способен к осознанному конструктивному действию, т. е. осознает необходимые цели преобразований и возможные средства их реализации достаточно адекватно, чтобы направить социальную энергию в конструктивное русло.

Такова проверенная жизнью теоретическая модель. Для современных исторических условий России эта «формула исторического творчества» кажется неприменимой. Но так ли это?

Во-первых, в России традиционно сохраняются два ключевых фактора интенсивного общественного развития постиндустриальной эпохи — природа и культура. Расшифруем. Природа — это не только и не столько сырьевые ресурсы, сколько экологически чистые биогеоценозы (лес — значит воздух, вода, природные заповедники и т. п.). Культура — это прежде всего не масскультура как один из наиболее быстро растущих глобальных рынков, а образование, наука, накопленные столетиями достижения искусства. Именно последнее есть условие формирования творчески активного человека-новатора, который, как мы покажем ниже, единственно может стать и станет в ближайшем будущем главным источником прогресса. И точно так же, как для индустриального общества главной сферой модернизации было массовое производство машин, для постиндустриального становится всеобщее «производство» человека-новатора (подчеркнем — не профессионала-исполнителя, а именно творчески активного субъекта создания know-how во всех областях общественной жизни: от высоких технологий для сельского хозяйства и промышленности до новых форм образования и воспитания, социальной организации и управления. Субъект, заинтересованный в такой модернизации в России, объективно существует: новое поколение активно тянется к образованию, причем на первых курсах вузов (пока «проза жизни» не задавит исходные мотивы) знания и способности как таковые выступают для студентов не меньшим мотивом получения образования, чем будущий доход и карьера. Следовательно, дело за «малым»: сформировать такие экономические и общественные отношения, в которых культура и талант человека, реализуемые в любой сфере общественно полезной деятельности (а не только бизнесе и финансах,) гарантировали бы достойное качество жизни и общественный престиж.

Во-вторых, в нашем обществе подспудно зреет понимание того, что Родина все больше вползает в исторический тупик, выход из которого в принципе есть, но нынешней властью не реализуется. Пока временная стабилизация «серой» власти и «нефтегазовый» рост смягчили это глубинное противоречие. Большинство трудящихся глухо ропщет (неявно выражая свой протест против исторически бесперспективной траектории эволюции экономики и общества) и, как всегда бывает в таких случаях неосознанности проблемы, ищет альтернативы в прошлом, выбирая простейшую траекторию ностальгии и консерватизма.

Но новое поколение нового общественного слоя реальных и потенциальных наемных рабочих массовых профессий постиндустриальной эпохи (прежде всего учителя, врачи, инженерно-технический корпус, социальные работники и часть творчески активного промышленного и аграрно-промышленного («традиционного») пролетариата в силу своего «социального рефлекса» (как правило, неосознанных объективных общественных интересов) не принимает консервативный курс как реальную альтернативу. Оказываясь в стратегическом тупике, они уходят от проблем социальной бессмысленности жизни в мещанскую серость и/или иллюзии осмысленности и социального действия. Отсюда пандемии таких форм псевдотворчества, как рок— и спортфаны или просто уход от жизни в «виртуалку», алкоголизм, наркотики; а там и самый край — массовые молодежные суициды, в том числе среди «благополучных» детей.

Альтернативой может быть только конструктивный, новый курс, очевидно нацеленный в будущее и социально востребованный (не обязательно властью — оппозиция здесь даже предпочтительнее).

Эта альтернатива может быть и будет (рано или поздно) привнесена во все более жаждущее ее общество той или иной социальной силой — «прогрессорами» (выражаясь языком Стругацких) или «регрессорами» (а это уже из творчества Лукьяненко).

Так вновь встает дилемма: кто придет на смену «серым» — «коричневые» или исторический компромисс «белых» и «алых», способных к демократическому соперничеству в борьбе за наиболее эффективную реализацию модернизационного проекта.

В-третьих, в России все еще имеются интеллектуальные силы для того, чтобы предложить конструктивные альтернативы (именно так — во множественном числе) демократическими методами осуществляемого модернизационного проекта, выводящего нашу страну на траекторию прорыва в постиндустриальное будущее, а не на обочину «периферийной империйки».

Основные черты таких альтернативных проектов уже многократно прорисовывались интеллектуальным сообществом России в диалоге с нашими друзьями в СНГ и других странах мира.

Начнем с того, что эти альтернативы не постулируются как благопожелание, а выводятся на базе широкомасштабных исследований основных тенденций развития технологий и общества, а также тщательного анализа объективных интересов реальных «пассионарных» сил нашей страны.

Такие исследования позволяют показать, что в постиндустриальном обществе основными сферами развития (и, как следствия, прогресса производительности, эффективности, качества роста и жизни) становятся новые отрасли широкомасштабного «производства» главного ресурса новой экономики — не денег, не машин и даже не информации, а «человеческих качеств» — новаторских способностей и способностей к неотчужденному диалогу и кооперации с другими людьми и подлинной культурой (а не только «знаниями»). Именно такие люди — свободные, творчески развивающиеся, выбирающие «быть», а не «иметь» (К. Маркс, А. Печчеи, Э. Фромм, Ж.-П. Сартр), создают и «информацию», и know how, и все другие высокоценные блага неоэкономики. Без таких качеств такого Человека нет и не может быть творческой деятельности, которая по определению есть процесс-продукт-отношение вступающих в диалог друг с другом и с культурой субъектов (если непонятно — читайте Бахтина, Батищева, Библера; «на пальцах» это можно объяснить так: любая новая идея есть продукт обучения, т. е. кооперации учителя и ученика, диалогов — очных или заочных — с коллегами, а также открытости человека к новому в культуре, а не только в узкой сфере своих профессиональных знаний).

Отсюда органично вытекает следствие — основными «отраслями» такой экономики ближайшего будущего становятся воспитание и образование (непосредственное «производство» человеческих качеств как «I подразделение» постиндустриального общества), а также наука, искусство, высокотехнологичное производство и социальное новаторство (сферы реализации человеческих качеств, II подразделение постиндустриального общества). Добавив к этому охрану и воспроизводство экологически чистых территорий, мы получим эскиз структуры передовых секторов российской экономики будущего.

И, пожалуйста, читатель, не задавайте вопрос: «А что будут есть и что носить граждане такого общества?» — задумавшись хоть на минуту, вы легко найдете на него ответ.

Во-первых, как известно, тысяча ученых, подняв хотя бы вдвое урожайность сельскохозяйственных культур, могут тем самым заменить миллионы крестьян, талантливый технолог и управленец могут сэкономить труд десятков тысяч рабочих. То, что тысячи занятых в сфере высоких технологий высвобождают труд миллионов, занятых в индустриальном производстве (не говоря уже о ручном труде), хорошо известно. Что же касается «лишних» работников, высвобождаемых в этом процессе, то в постиндустриальном обществе существует круг сфер деятельности, где постоянно требуется дополнительная рабочая сила — учителя, «садовники» (люди, воссоздающие природу), социальные работники и т. п. могут и должны составлять большую часть занятых в обществе эпохи «человеческой революции», подобно тому как промышленные рабочие составляют большую часть занятых в индустриальном обществе.

À propos позволим себе историческую параллель: для решения проблемы достаточного производства сельскохозяйственной продукции в вечно голодном аграрном обществе феодальной эпохи (где 80 % занятых составляло крестьянство) надо было: в несколько раз сократить численность населения, выращивающего зерно и пасущего скот, и занять большую часть населения совершенно бесполезным (с точки зрения средневекового крестьянина) делом производства даже не сельхозинвентаря, а станков, оборудования и т. п. В результате уменьшившееся до 5–10 % аграрное население оказалось способно производить в несколько раз больше сельскохозяйственной продукции, чем 80 % в прежнюю эпоху. Не резонно ли предположить, что переход к постиндустриальному обществу требует такой же перегруппировки, в результате которой 10–20 % занятых в материальном производстве (при 80 % занятых в образовании как I подразделении неоэкономики и науке, культуре и т. п. как II подразделении) будут создавать больше материальных благ, чем составлявший ранее большинство населения промышленный пролетариат?

Во-вторых, почему бы нам не перейти к новой стратегии — опережения, а не повторения того, что делает Запад? Почему бы нам стремиться не производить автомобиль, такой же или — о предел мечтаний — чуть лучше, чем в США или ФРГ, а разрабатывать технологию общественного транспорта будущего (возможно, электромобиля, возможно, вообще поставтомобильный проект). Производить же эти «поставтомобили» могут и корпорации Запада.

Это утопия? Сейчас — да. Но когда-то порывы отцов американской демократии конца XVIII века превратить свою страну (колонию с полубандитским населением, примитивной экономикой и полным отсутствием «квалифицированных управленческих кадров» — а двести лет назад весь цивилизованный мир знал, что управлять обществом могут только «профессионалы», т. е. короли и дворяне, а отнюдь не «быдло» — третье сословие) в передовую экономико-политическую державу выглядели еще более смешной утопией. Но США пошли по пути развития самых передовых на то время форм организации экономики — свободного рынка (капитализма) и демократии без каких-либо примесей феодализма (даже таких, что сохранялись в Великобритании с ее лендлордами и королем), начав и выиграв войну с прежней эпохой колониализма и рабства (Революция, Гражданская война Севера и Юга), дав простор индустриальной революции, США опередили (на этой основе социальной и технологической революции) все остальные страны через сто лет.

Более того, научно обоснованная стратегическая цель (в отличие от основанной на вере утопии) является важнейшим компонентом мобилизации исполнителей долгосрочного проекта. Для России такой целью, как видно из сказанного выше, является культурная (в подлинном смысле слова: включая сюда образование, науку, высокие технологии, решение природоохранных и социальных задач) экспансия.

(В скобках заметим, что слово «экспансия» малоадекватно для обозначения существа этой стратегии: речь идет не о внешнем насильственном воздействии, а о стратегии и тактике очарования мира подлинной культурой, о развертывании науки, искусства, воспитания, общения, диалога с природой, самостоятельного критического освоения мира Человеком в его диалоге с другими людьми как альтернативе потребительству, масскультуре, манипулированию.)

Инициатором такой всемирной стратегии и могла бы стать наша Родина в единстве с другими мировыми силами, заинтересованными в «экспансии» такого мира (а в условиях генезиса «общества знаний» университеты и школы, экологические и образовательные НПО и общественные движения — это именно силы, которые пока кажутся малозначительными, подобно тому как малозначительными казались силы различных союзов третьего сословия в эпоху мощных феодальных империй XVIII века).

Это стратегия, принципиально отличная от нынешней борьбы за геоэкономическое или геополитическое доминирование и/или монополию на know how, в которой мы уже проиграли (у нас под контролем нет достаточно мощных ТНК и международных институтов типа ВТО и МВФ, чтобы такую монополию прорвать или создать). Она предполагает отказ от частной собственности на фундаментальные научные разработки, новые образовательные и социальные технологии, использование экологически чистых территорий и т. п. Это принципиально антиимперская стратегия, но в то же время это подлинное завоевание мира путем открытости и распространения своих культурно-экологических достижений.

В чем-то это перелом, аналогичный тому, что совершили первые буржуазные республики в эпоху Ренессанса: открыв для беспошлинного проезда дороги и предоставив бесплатно площади и дома своих городов для торговли (т. е. сделав бесплатным то, за что князья и бароны драли деньги), они не только не потеряли в доходе, они его многократно увеличили, ибо «поймали в свои паруса ветер истории», открыв новую эру открытых рынков.

Точно так же и сейчас те, кто первым откажется от искусственных барьеров частной собственности на фундаментальные достижения культуры, выиграет в мировом соревновании нового столетия, взорвав изнутри протоимперские тенденции, подобно тому как свободная торговля подорвала изнутри феодальную раздробленность две-три сотни лет назад.

А теперь от исторических параллелей и долгосрочных утопий вернемся к реалиям России начала XXI века.

Вынося на передний план развитие таких сфер прорыва в постиндустриальное общество, как воспитание и образование, наука и высокие технологии, искусство и природоохранная деятельность, управление и социальная работа, мы должны все же конструктивно, а не образно ответить на вопросы о производстве промышленной и сельскохозяйственной продукции, судьбах работников этих секторов, способах обеспечения конкурентоспособности нашей открытой (эту модальность мы обосновали еще в начале нашего текста) экономики в глобальной среде и социально-экономических механизмах реализации этой стратегии, а также о том, кто и почему окажется способен и заинтересован ее реализовать.

Ответы на все эти вопросы (кроме последнего) есть. И многократно были представлены научной общественности и представителям гражданского общества.

Коротко их формула проста: ограничение рынка и расширение сознательного общественно-государственного регулирования в экономике при сокращении роли государства и усилении гражданского общества в политике. Чуть подробнее это расшифровывается следующим образом.

В экономике это активное общественное регулирование (в рамках долгосрочных модернизационных программ) с целью обеспечения приоритетного развития культуры как основной сферы прорыва; обеспечение социальной справедливости как условия формирования современного типа работника, а значит — экономической эффективности; существенное перераспределение реальных прав собственности в пользу социально-творческих слоев общества (прежде всего — трудящихся, ибо без хозяйской мотивации не может быть современного работника-новатора); ограничение спекулятивных сфер бизнеса и изъятие природной ренты, прогрессивное налогообложение доходов, используемых на престижное потребление, и т. п.

В политике — безусловное соблюдение всех международно признанных прав и свобод человека, развитие базисной демократии и демократии участия, первенство гражданского общества по отношению к государству.

Такова программа-минимум, и она общеизвестна среди «розовых» и «алых» и в Европе, и в США, и в Латинской Америке, но, впрочем, не в России[46]).

И все же эта программа, как правило, либо вообще не воспринимается, либо воспринимается как утопия.

Почему?

Именно потому, что нет вразумительного ответа на последний вопрос, ибо только поняв, какие общественные силы способны реализовать новый проект, мы сможем уточнить и конкретные параметры последнего. Более того, новый субъект сам востребует новых разработчиков и «реализаторов» этого проекта. Подобно тому как буржуазия вызвала из небытия к жизни таланты тысяч техников, инженеров и путешественников, новый социальный субъект вызовет к жизни таланты миллионов педагогов, ученых, художников и «садовников».

Так кто же он, этот новый субъект?

Qui prodest?

Социальные силы реализации нового модернизационного проекта. Вместо заключения

Толкового ответа на этот вопрос нет прежде всего потому, что его не там ищут.

Ответ на вопрос о социально-политических силах модернизации ищут «там, где светло, а не там, где потеряли» — среди реально существующих политических элит, уповая то ли на олигархов (они уже, по большому счету, проиграли первый раунд и взять реванш в третьем сами по себе могут разве что в рамках «коричневого» проекта, тоже, как мы показали, исторически тупикового), то ли на государственную бюрократию (она второй раунд выиграла, но переход экономики и общества к новому качеству роста обеспечить не может).

Искать же надо там, где есть силы (пусть пока потенциальные), заинтересованные в переходе к новому качеству развития.

Ими, во-первых, не может быть вообще никакая элита. Общедоступное образование и культура плюс чистая природа — это ресурсы развития, в которых заинтересованы широкие творчески-активные круги общества, а не элита. И без активного включения в освоение этих ресурсов этой части общества проблема в принципе не может быть решена. Прорыв в области культуры и экологии может быть сделан только миллионами активных учителей, студентов, инженеров, врачей, «садовников» в союзе с проснувшимися и возвысившимися до защиты хотя бы своих собственных интересов рабочими материального производства.

«Тайна» пробуждения в мещанине гражданина и возвышения в загнанном и задавленном проблемами выживания интеллигенте и рабочем социального творца общеизвестна.

Во-первых, культура — подлинная, доступная каждому (доступная и экономически, для чего ее блага должны быть бесплатными или как минимум дешевыми, и социально, для чего граждане должны обладать свободным временем, а не вкалывать на трех работах), каждым востребованная (а для этого необходимы соответствующее общественное воспитание и общедоступное универсальное, а не только узкопрофессиональное, образование для всех).

Но этого мало. Если жизнь будет заставлять человека жить ради добывания денег, которые нужны ради потребления, которое позволяет добыть еще больше денег, никакое образование и культура не будут социально востребованы, мотивации к активному историческому творчеству по-прежнему не будет. Следовательно, во-вторых, нужны мощные общественно-признанные материальные (но не денежные и не вещные) мотивы, возвышающие «рядового» интеллигента и рабочего до роли социального новатора. Нынешний обыватель и его ученый апологет таких мотивов не знает. Но давайте посмотрим хотя бы на недавнюю историю нашей Родины: что подняло миллионы рядовых граждан СССР на участие в самоуправлении, деятельности неформальных общественных объединений, демократическом движении (которое, кстати, вплоть до 1989 года шло под лозунгами «Больше демократии, больше социализма!», которые искренне и сознательно поддерживало большинство граждан)? Ответ известен: реальная возможность реализовать свои материальные общественные интересы (они были очень разнообразны: производственное самоуправление позволяло поднять производительность труда и проконтролировать распределение прибыли, экологическое движение — предотвратить вырубку парка, неформальные общественные объединения — добиться свободы слова, что для творческого человека есть материальное условие его жизнедеятельности, и т. п.).

Следовательно, там и тогда, где и когда граждане получают возможность самостоятельно реализовать свои социальные интересы на основе самоорганизации (развитого гражданского общества) и эта совместная деятельность дает реальные результаты — там и тогда «население» превращается в граждан, способных к совместному социальному творчеству и заинтересованных в нем.

Более того, эта конструктивная социальная энергия неминуемо вызывает интерес к самостоятельному и творчески-критическому освоению культуры, а это освоение делает исторические действия людей сознательными и конструктивными.

Соединение культуры и социальной активности граждан, организованных в сети развитого гражданского общества, и есть та сила, которая единственно способна пробудить Россию к качественным модернизационным подвижкам, адекватно отвечающим на вызовы глобального постиндустриального общества.

Ни олигархические структуры сами по себе, ни государство само по себе этой задачи решить не может.

Капитал может перераспределять свои ресурсы, направляя средства, ранее предназначавшиеся на паразитическое потребление, на решение общественно значимых проблем и получая общественные признание и благодарность вместо нового особняка и особого старого «Роллс-Ройса», а может и продолжать политику варварской эксплуатации, обрекая человека на 12-часовой рабочий день ради обеспечения сносного существования семьи (в нынешней России капитал, как правило, выбирает вторую траекторию). Государство может поддержать и помочь организовать этот процесс, а может и активно мешать, всячески тормозя гражданские инициативы и отсекая большинство от «чрезмерного» образования и поддерживая процессы политико-идеологического манипулирования (что оно и делает по преимуществу в современной России, ибо так бюрократии легче сохранять свою власть).

Но совершить модернизационный прорыв может лишь гражданское общество, т. е. сами проснувшиеся к историческому творчеству граждане, объединенные в открытые, добровольные структуры (НПО, социальные движения, гражданские союзы и т. п.), ибо только они способны на столь масштабные подвижки и только они по-настоящему заинтересованы в их осуществлении.

Впрочем, абстрактно рассуждая, в России будущего и государство, и современный (адекватный вызовам постиндустриальной эпохи) бизнес стратегически тоже заинтересованы в поддержке такой культурной экспансии, осуществляемой гражданским обществом (рассуждая конкретно, в современной России господствующие силы государства и бизнеса такой заинтересованности не проявляют). Во всяком случае, в той мере, в какой государство и бизнес являются действительно социально-ответственными, т. е. реально заинтересованы в развитии вместе с народом России, а не за счет народа России (а именно последнее происходило и происходит вплоть до настоящего времени). Для этой заинтересованности есть веские основания.

Во-первых, любые другие сценарии, как мы показали выше, в конечном итоге стратегически заведут страну (а вместе с ней и большую часть бизнеса и государственной номенклатуры) в тупик. Правда, кое-кто успеет до того набить свои карманы и спрыгнуть с катящегося в тупик поезда «Россия», но не все. Поддержка же этого модернизационного проекта обеспечит стратегическую устойчивость и ускоренное развитие экономики, рост производительности и конкурентоспособности в глобальной системе, т. е. в конечном счете (но не сразу — для начала как раз придется, что называется, «поделиться») увеличит экономический потенциал и государства, и бизнеса.

Во-вторых, этот проект, если его с самого начала проводить в условиях социального компромисса гражданского общества с олигархо-бюрократической номенклатурой, способен в определенной степени гарантировать демократическое разрешение социально-экономических и политических противоречий. Последнее создаст базу для относительно спокойной жизни и гражданам, и чиновникам, и бизнесменам, которые смогут не опасаться, что неизбежный в условиях других модернизационных сценариев (в том числе — «периферийной империйки» с ее видимостью порядка) произвол стихийно сменяющих друг друга диктаторов, коррумпированных чиновников и новых/старых «беспредельщиков» будет постоянно угрожать их достоинству, собственности и самое жизни, так же, как даже членство в ЦК или коллегии НКВД не спасало от репрессий в сталинском СССР.

В-третьих, основанный на развитии гражданского общества проект российской культурной экспансии обеспечивает государству и бизнесу шанс на достойный выход на мировую арену и возможность войти в историю несколько иначе, чем в нее вошли Чубайс и Пиночет.

Все эти рассуждения, однако, верны в той мере, в какой в России могут (могут ли?) сложиться социально ответственные, способные к компромиссам с гражданами и обузданию собственных алчности и властолюбия капитал и государство. На основе развития сильного гражданского общества последние тоже могли бы (но сегодняшние власти и бизнес — не могут и не хотят) поучаствовать в создании социально-политических предпосылок для радикального изменения нынешней (олигархо-бюрократической) модели экономической и политической власти и замены ее современной формой социальной буржуазной демократии. Последняя (да еще и при условии сильного гражданского общества) могла бы стать основой реализации российского модернизационного проекта еще в рамках «позднего капитализма». Но для этого изменения должны происходить снизу (сверху в России все получается делать только «как всегда») на основе политического компромисса «розовых» и «алых»[47] и усилиями гражданского общества, которому придется заставить власть и бизнес пойти на компромисс, так, как это сделали граждане Европы полвека назад по отношению к своим капиталу и государству.

Вот почему мы беремся утверждать, что в России объективно существует возможность качественно нового модернизационного проекта — открытой культурной (в единстве образования, науки, высоких технологий, искусства и экологии) экспансии на базе развития сильного гражданского общества.

Есть ли для этого проекта достаточные социально-политические предпосылки в России 2005 года — это второй вопрос. Его мы в данной статье не обсуждаем.

КАСТАЛИЯ КАК ВСЕМИРНАЯ СЕТЬ

На пространстве постсоциализма может родиться новый союз прогрессоров (Интеллектуальная игра в жанре «Российская утопия»)[48]

Бытие профессора в современной России имеет наряду с очевидными недостатками (небогатая жизнь, полупрезрение со стороны «э-э-э-литы») и некоторые достоинства. К числу последних относится, в частности, возможность видеть огонь неподдельного энтузиазма и заинтересованности в глазах Ученика, когда ты читаешь лекцию или участвуешь в диалоге по теме, которая тебе по-настоящему важна и дорога.

Для автора такой темой, над которой хочется размышлять вновь и вновь, давно стал вопрос о возможности реализации невозможного проекта — превращения моей Родины в локомотив социального прогресса. Не центр, не авангард, не лидер, а именно локомотив — средство, ускоряющее движение в направлении, признаваемом как прогрессивное социально-творческим большинством человечества (Гумилев бы сказал — пассионариями, но я не люблю работы Гумилева и считаю малообоснованным их понятийный аппарат, все еще модный у части нашей интеллигенции).

При этом я всегда был и остаюсь категорическим противником любых имперских проектов. И не потому, что я убежденный сторонник народовластия (хотя это именно так), но потому, что они объективно реакционны. Имперский проект был трагически-реакционен и одновременно стратегически-утопичен в его сталинской версии (хотя я отнюдь не считаю утопическим многие интенции, заложенные в советской модели, рожденной мировым социалистическим и коммунистическим движением). Тем более реакционен (но уже как фарс) проект превращения России в периферийную империйку, о чем уже писали и мои коллеги, и автор этих строк[49].

Где же и как же тогда искать ответы на вызовы новой эпохи, в которой нашей стране уготовано (при продолжении нынешней аморфно-неопределенной эволюции) место на обочине истории?

Прежде всего позволю себе очень провокационное заявление: искать ответ надо не для России, а для всех тех граждан человечества, кто может и захочет изменить нынешний образ жизни сытого (или голодного — разница большая, но не принципиальная) обывателя, усердно алкающего и развивающего общество потребления, подтачивая корни нынешнего мира.

«Когда бы вверх могла поднять свое ты рыло, тебе бы видно было, что желуди растут на мне».

Точнее, так: искать ответ надо в том числе и для граждан России, которые (далее по тексту). При этом, конечно же, очень хочется, чтобы это движение началось именно у нас на Родине, чтобы именно мы стали его локомотивом, но. Но по большому счету, неважно, кто начнет это движение. Важно, в каком направлении мы пойдем. Если мы (повторюсь, мне лично очень хочется, чтобы это были именно мы) найдем это направление и сумеем увлечь всех в движении по данной траектории, то именно наша Родина и станет таким локомотивом. Но это (опять же намеренно повторюсь) уже второй вопрос.

В каком же?

Прежде чем искать ответ, позволю себе три интерлюдии.

Три интерлюдии

Интерлюдия первая, совсем короткая: предостережение. Об упоминаемой ниже опасности я прошу помнить на протяжении всего последующего текста-игры: какой бы мы ни нашли ответ, следует помнить, что благими намерениями устлана дорога в ад. Мы, граждане, живущие на постсоветском пространстве, знаем это как никто другой, и при всех наших дальнейших размышлениях нам надо будет твердо помнить о той угрозе, которую таит в себе активизм социальных творцов.

Интерлюдия вторая, литературно-философская. Так получилось, что «Игру в бисер» я прочел впервые, только завершая свое обучение в университете, и тогда она произвела на меня весьма противоречивое впечатление. Я не увидел тогда в ней тех сопряжений с проблемой вечного и бесконечного пространственно-временного бытия подлинной культуры, которое позднее стало основой ключевого для меня (хотя и не мной сделанного) вывода о тождестве мира культуры и мира свободы. Этот вывод принципиально значим для данного текста, поскольку он будет посвящен прежде всего доказательству того, что действительная победа в геоэкономическом и геополитическом соревновании в XXI веке может принадлежать только открытым сетям (миру, пространству-времени), в которых складываются неотчужденные отношения между людьми по поводу опредмечивания творческой деятельности и распредмечивания ее результатов.

Этот тезис (я вполне отдаю себе в этом отчет) выглядит как некая философски-утопическая сентенция, столь же неопределенная, сколь и непонятная, а потому малосодержательная и еще менее продуктивная. Даже в качестве «мобилизующей утопии».

Но не будем спешить и вспомним о Германе Гессе, неслучайно упоминанием о котором я начал эту интерлюдию. Второй раз я обратился к «Игре в бисер» три года назад, и тогда мир Гессе показался мне созвучен тем поискам, которые автор вел в социально-философской и политико-экономической областях. И вот три года спустя я решил позволить себе смелость (наглость?) предложить читателю свою интеллектуальную игру.

Касталия сотворена писателем как некий мир (отчасти страна — но с очень неопределенными границами), где живут творческая деятельность человека и ее результаты. Это мир музыки и математики, воспитания и образования. И еще мир Игры. Игры в бисер. Со-творчества как процесса «в себе и для себя» (роман есть своего рода эманация «Науки Логики» Гегеля, и потому я позволю себе иногда кокетство с языком великого немецкого философа).

Пересказывать Гессе невозможно и не нужно: мыслящему читателю этот роман хорошо знаком, а для тех, кто случайно прошел мимо «Игры», эти строки будут малоинтересны. Поэтому я позволю себе лишь краткие и очень субъективные аллюзии, рожденные бытием Касталии как социального феномена.

Во-первых, Гессе очень убедительно показал, что такой мир есть. Быть может, не географически и политически, но и не только как идеальный феномен. Он есть как непрекращающийся вот уже многие тысячелетия реальный диалог друг с другом всех тех, кто когда-либо писал и слушал музыку, стихи и прозу; искал новые истины и опровергал их; учил и учился. То, что этот мир есть, знали и до Гессе и независимо от Гессе. Но Гессе наделил мир культуры плотью, дал ему имя и превратил в реальный объект, показав, что можно жить так.

Во-вторых, Гессе показал, что на самом деле только так жить нельзя. Магистр Игры в конце романа неслучайно покидает Касталию. Только так жить нельзя, потому, что (1) реальная жизнь включает в себя и материальное производство утилитарных благ, и отчужденные отношения по поводу этого производства. Людям надо есть, пить, одеваться, т. е. просто жить. И желательно не просто, а красиво. Так, чтобы хлеб с маслом, а еще лучше так, — цитирую депутата Государственной думы от Единой России, — чтобы можно было написать черной икрой по капоту белого «Мерседеса» «жизнь удалась!». И в самом деле, рынок, деньги, капитал, государство и т. п. рождают конкуренцию, богатство одних и бедность других, насилие и войны. Тут уж не до равноправного и неотчужденного диалога субъектов сотворчества. Более того (2), сам мир культуры (науки и искусства, образования и воспитания) был и остается доныне пронизан погоней за деньгами и властью. Так что все те, кто не стремится копить и еще больше покупать, властвовать и бороться за еще большую власть, оказываются людьми не от мира сего, место которым в монастыре (если такие монастыри вообще существуют).

Однако, в-третьих (да простит читатель автору еще одну гегельянскую игру в тезис — антитезис — синтез), читая Гессе, возникает вполне обоснованное (логикой самого романа) чувство, что Касталия все живет в сем мире, живет иначе, чем в виде некоего аналога монастыря, она реальна и может стать открытой формой бытия прогрессоров (это уже из мира Стругацких) нынешнего глобального сообщества вообще и России в частности.

Где и как?

Не буду спешить отвечать на этот вопрос (не забывайте: мы все еще в пространстве интерлюдий!). Но позволю себе маленькую интригу: поищите, уважаемые читатели, в нынешнем реальном мире значительную (многие миллионы, если не десятки миллионов) группу (группы) людей, которые (1) ориентированы на создание культурных ценностей и «счастья для всех и задаром» (опять Стругацкие) независимо от того, сколько им за это заплатят и заплатят ли вообще, живя при этом, как правило, на среднюю зарплату своей страны; (2) связаны друг с другом культурным и социальным диалогом, тема которого — поиск путей, как именно лучше решать обозначенные выше задачи культурного и социального творчества; (3) считают, что деньги, власть, иерархия лишь мешают их работе, хотя и стремятся к самореализации и личностному признанию, а в сотворчестве его мера определяется просто: чем больше и активнее круг тех, кто вступает с тобой в диалог, тем выше твой авторитет. Нашли?

Даже если нет, неважно. Просто представьте себе, что они есть (а они действительно есть, и вы их хорошо знаете, поверьте).

Теперь сделайте первый шаг на пути утопического моделирования Новой Касталии: представьте себе, что большая часть прогрессоров (или, если вам больше нравится, пассионариев) убеждается на практике, что для их деятельности (культурного и социального созидания новых идей, гармоний, смыслов, личностных типов и форм экономической и общественной жизни) более эффективна и личностно приятна (скажем так) жизнь по правилам сотворчества, а не рыночного обмена и обогащения, наемного труда и капитала, насилия и властной иерархии. Жить же эти люди могут, зарабатывая себе за 10–20 часов в неделю (они же талантливы!) средний для данной страны доход или получая гранты от правительства или общественных фондов.

Это нереально? Быть может. Впрочем, ниже автор постарается кратко аргументировать тезис: жить по «правилам» неотчужденного творческого диалога, имея социально-гарантированный средний уровень удовлетворения утилитарных потребностей и ориентируясь прежде всего на потребность в труде, социальном признании и т. п., для творческого человека в принципе (но не в современной среде) наиболее адекватно. Пока же примем это утверждение как некую фантастическую гипотезу: мы же работаем в жанре утопии.

Итак, мы себе это представили. Продолжим цепочку утопического моделирования.

Следующий шаг. Эти люди устанавливают некие неписаные «правила» своего мира — сети (точнее, совокупности сетей) «Новая Касталия». (Замечу à propos, что эти правила неявно позаимствованы автором у Германа Гессе и некоторых других мыслителей, имена которых несложно установить, задумавшись о методолого-теоретических корнях данной работы.)

Правило № 1. Все принадлежит каждому. Все результаты и ресурсы творческой деятельности в данной сети бесплатны и открыты для пользования каждым (в том числе — не-«гражданами» Новой Касталии). Ваши симфонии и песни может слушать каждый, оплачивая лишь стоимость копирования музыки на носитель. Ваши изобретения может внедрять каждый — патенты в Новой Касталии отменены. Предложенные вами новые методы социальной организации и управления тут же становятся открыты для каждого. Иными словами, интеллектуальной собственности нет: создатель нового творческого продукта может дать ему свое имя, но не хочет и не будет как-либо ограничивать доступ к его использованию.

Правило № 2. Каждый открыт для диалога с каждым. Все сети открыты, и их участники самостоятельно, исходя исключительно из своих собственных личностных предпочтений, выбирают (постоянно корректируя) круг тех, с кем им интересно (продуктивно etc.) вести диалог. Все ограничения сугубо личностны, социальных ограничений, связанных с правами собственности, лимитом денег, гражданством и т. п., нет.

Правило № 3. Образование и воспитание общедоступны. Никаких социальных ограничений для получения образования нет.

Правило № 4. «Гражданин» Новой Касталии добровольно не использует свой потенциал в коммерческих и/или властных целях (т. е. в своей деятельности всегда руководствуется правилами 1–3).

Правило № 5. Получение «гражданства» в Новой Касталии происходит путем личного оповещения сети о решении добровольно следовать названным выше правилам. В случае их нарушения он публично лишается «гражданства». (Замечу, что это правило нисколько не ограничивает возможности коммерческих и властных структур, а также всех не-»граждан» Новой Касталии свободно и бесплатно пользоваться любыми ресурсами этого мира.)

Таковы некоторые контуры «Конституции» этого мира.

Вдумчивый читатель легко сможет «просчитать» основные следствия (и последствия), которые будут иметь место, если такой мир (1) действительно возникнет; (2) постепенно объединит большую часть творчески активных граждан планеты (вопрос о том, зачем и почему они захотят добровольного принять на себя эти обязательства, пока не обсуждается); (3) будет получать достаточную материальную поддержку и институциональную защиту от некоторых реально существующих структур, достаточно авторитетных, богатых и сильных для того, чтобы поддерживать и оберегать жизнедеятельность Новой Касталии, ее «граждан» и сетей.

Вы сразу же скажете, что такое положение дел невозможно: творец хочет получать интеллектуальную ренту, государства — охранять свои секреты, фирмы — коммерческие тайны. Возражения многообразны и хорошо известны (равно как и правила мира, которому автор просто дал новое имя, позволив себе некую интеллектуальную игру в литературные аллюзии). Но жанр утопии тем и хорош, что позволяет моделировать невозможное. Посему автор пока оставляет вопрос о возможности возникновения и влиянии Новой Касталии (буде она возникнет) на «обычный» мир и предлагает читателям следующее отступление.

* * *

Интерлюдия третья, геополитическая. Хорошо известно, что СССР был закрытой системой, в отличие от которой постсоветская Россия стала системой открытой.

Но вот парадокс: «закрытый» СССР был реальным субъектом, активно влиявшим на мировую политику и экономику, а вот Российская Федерация…

Давайте посмотрим на эту проблему повнимательнее.

Начну с необычного вопроса: а был ли СССР в каком-либо отношении открытой системой? Уже сама эта постановка легко подскажет ответ: да, был. Причем в некоторых аспектах даже более открытой, чем, скажем, США. Начнем этот перечень, оставив в стороне примеры закрытости как очень хорошо известные и потому малоинтересные.

Во-первых, советский мир был открыт подлинной культуре Запада и Востока, Севера и Юга. По числу изданий классики мировой литературы (включая великие имена XX века — от Хемингуэя до Картасара) на душу населения мы опережали самые развитые страны. Мы постоянно экранизировали и ставили на подмостках театра практически всю мировую классику. На нашем телевидении и радио мы слышали больше классической музыки, чем где-либо. Наши ученые (даже засекреченные) работали в активном диалоге со своими зарубежными коллегами. Итак, граждане СССР реально были в общем и целом едва ли не глубже и полнее включены в мировую культуру и науку, чем жители «свободного мира». Да, при этом у нас был запрет на масскультуру Запада, вплоть до Битлз и т. п., а также масса идеологических ограничений даже на классику, гонения на евреев и т. д. и т. п. — но об этом мы договорились пока «забыть».

Во-вторых, СССР, особенно в период своего расцвета, после победы во Второй мировой войне, в период распада колониальной системы (о ней как важнейшем атрибуте «открытого общества» XV–XX веков либералы предпочитают не вспоминать), был открытой системой в еще одном отношении. Наша страна вела активное «наступление», создавая все более и более адекватное себе пространство во всех сферах и регионах мирового общественного развития. Я сейчас не обсуждаю вопрос — позитивным или негативным (и с какой точки зрения) было это влияние. Этот вопрос для нас сейчас неважен. В данном случае нам важно понять: как бедная, разоренная чудовищной войной страна с принципиально неэффективной (как считают все либералы) экономикой могла вести активную экономическую, политическую, научную, образовательную и культурную экспансию, завоевывая себе миллиарды сторонников по всему миру?

Секрет прост. Он в том, как и в каких сферах шла эта «экспансия». Конечно же, Советский Союз экспортировал оружие, посылал военных советников и строил заводы в Восточной Европе и Азии, Африке и Латинской Америке. Но это, позволю себе спорное утверждение, было не главным. СССР тогда экономически был слишком слаб, чтобы выигрывать соревнование с США + Западной Европой + Японией +… в чисто рыночной конкурентной борьбе. Дело было в ином: СССР предложил миру самые прогрессивные для XX века идеи социальной справедливости (в частности — выравнивания разрыва между бедными и богатыми, равного доступа всех к образованию и культуре), равенства рас и наций, освобождения от колониализма и т. п. И эти идеи вкупе с действительно великими достижениями в науке (мирный атом, космос, математика, физика, химия, микробиология), искусстве (десятки имен мирового уровня, вошедших в историю практически всех искусств XX века), образовании (одно из лучших в мире при относительной бедности нашей страны) дали необычный эффект взрывного роста нашего влияния на мировое развитие. На какой-то короткий период в середине XX столетия СССР стал прогрессором по отношению к остальной части человечества.

Уточню: советские прогрессоры, временно получившие поддержку (или нейтралитет) со стороны властей, совместно с прогрессорами многих других стран мира смогли сделать невозможное: переломить не только общественное мнение, но и реальные экономико-политические процессы в свою пользу, выигрывая у несравненно более богатых, сильных и организованных противников. Они были очень различны, эти космонавты и поэты, геологи и металлурги, педагоги и военные советники из СССР; партизаны Вьетнама и учителя Анголы, кубинские революционеры и индийские приверженцы ненасилия. Среди них были предатели и корыстолюбцы. Многие из них «сходили с дистанции», едва начав прогрессорскую деятельность. Подавляющее большинство из них постоянно сталкивалось с уродливостью поддержки, а то и саботажем и прямым противодействием со стороны партийной и прочей бюрократии СССР и иных институтов власти.

Это все так, но, несмотря на все это, они сделали невозможное. Ушедший от фашизма мир признал: права человека должны соблюдаться не только в Западной Европе и США, но и во всех странах мира, а люди всех рас и наций равны; Восток и Юг не нуждаются в «помощи» колониальных империй, но обязаны получить компенсации за столетия угнетения; социальная защита, преимущественно бесплатное образование и здравоохранение, перераспределение хотя бы части дохода сверхбогатых в пользу бедных есть минимально необходимое условие «цивилизованной» жизни; человеческие качества и таланты более престижны и уважаемы, чем власть и деньги. Все это стало нормой для прогрессивной части человечества. Для активистов тысяч неправительственных организаций и общественных движений. Для большинства представителей интеллигенции. Не только для коммунистов и социалистов, но и для социал-демократов. Это были частичные и временные завоевания, но…

Но прецедент налицо: пусть даже полустихийный и во многом неопределенный (1) союз активно действующих в (1) СССР и (2) разных уголках мира профессоров, хотя бы частично поддержанный (3) одним из государств вкупе с (4) организованными оппозиционными политическими силами других стран, может обеспечить успех в противостоянии с превосходящим противником. Этот успех, однако, возможен, только если налицо единство как минимум названных четырех параметров и если (5) прогрессоры сумели «поймать в свои паруса ветер истории», выбрав тот курс, который объективно востребован логикой общественного развития.

Такова несколько вольная авторская интерпретация уроков, которые мы можем извлечь для конструирования нашей утопии из некоторых успехов СССР (и «прогрессивных сил человечества») 50–60-х годов XX века.

При этом я отнюдь не забываю того, что наша Родина вела политику «двойных стандартов» (авторитаризм, преследование инакомыслящих, бюрократические привилегии и т. п. внутри в СССР — проповедь свободы и социального равенства вовне), что мы жили в условиях экономики дефицита и были лишены свободы слова — все это хорошо известно, и об этом нельзя забывать, но мы сейчас ведем речь о другом. Мы ведем речь о том, что (намеренно еще раз повторим сделанный выше вывод) модель соединения (1) основных прогрессорских (культурно-творческих и социально-творческих) сил внутри некоторой достаточно развитой (в социокультурном смысле) страны и (2) хотя бы части прогрессоров в других частях мира при (3) поддержке хотя бы некоторых достаточно влиятельных государственных структур, а также (4) достаточно сильных (хотя и не определяющих мировую жизнь) международных институтов могут существеннейшим образом скорректировать траекторию развития человечества и радикально поднять престиж страны, являющейся Родиной проекта, если этот проект (5) отвечает объективно сложившимся вызовам общественного развития.

Если принять приведенные выше размышления как некоторую рабочую гипотезу, на которую будет опираться последующая интеллектуальная игра в утопию, то дело окажется за малым: понять эти самые «вызовы» общественного развития и возможное место нашего Отечества в оном, а также определить прогрессорские силы и условия их развертывания.

Глобальный контекст российских футурологических проектов

Дело в том, что основное содержание предлагаемого ниже текста достаточно тесно сопряжено со всеми предшествующими разработками автора по проблемам генезиса постиндустриального общества (неоэкономики, общества знаний и т. п.), где я в том числе анализировал и соответствующие источники[50]. Не раз мы (в данном случае автор подчеркивает, что эти тексты, равно как и основные идеи этого материала, им были выработаны совместно с А.И. Колгановым) публиковали и обновляющиеся практически ежегодно версии своего рода «экономической футурологии»: текстов под названием «Стратегия опережающего развития», где показывали доступные для нашей Родины цели и средства новой социально-экономической политики.

Ниже мы, как легко догадаться по первой части, сделаем несколько иной акцент — постараемся показать, почему и как кажущаяся в принципе неразрешимой задача превращения нашей Родины в одного из лидеров общественно-экономического развития в исторически сверхкороткие сроки (1,5–2 десятилетия) является в принципе разрешимой, если используются качественно новые механизмы достижения новых целей[51]). Каких — интродукции были призваны указать на направление поиска. Сформулируем же мы их позже. А теперь к существу дела.

Выход из ловушки глобализации в принципе возможен

Автору неоднократно приходилось писать ранее о глобализации и ее противоречиях[52], поэтому начну с выводов моих предшествующих работ: новый мировой порядок, называемый глобализацией (мы бы его назвали глобальной гегемонией, властью корпоративного капитала), формирует систему отношений, в которых слабые страны (в том числе Россия) оказываются в подчиненном и, по сути дела, эксплуатируемом положении. Включение этих государств (нас!) в орбиту «свободной конкуренции» приводит к тому, что под угрозой бегства капиталов (которые прихватят с собой и новую порцию «мозгов») из страны или того, что МВФ не даст кредита или отсрочки платежей по долгам, ВТО применит санкции, а НАТО — силу, в странах, подчиненных власти глобального капитала, разворачивается мощное наступление на права граждан, работников:

• государство вынуждено все меньше участвовать в регулировании экономической жизни (в России это приведет, в частности, к дальнейшему развитию преимущественно грязных и примитивных производств при деградации постиндустриального сектора);

• налоги на бизнес и предпринимателей должны сокращаться;

• расходы на социальные нужды — уменьшаться;

• социальные, экологические и т. п. рамки рыночной экспансии будут устраняться;

• зарплата (с целью повышения конкурентоспособности) — сокращаться;

• безработица (вследствие перетока капиталов в регионы с более дешевой — даже по сравнению с Россией — рабочей силой) — расти;

• профсоюзы и другие организации, контролирующие и ограничивающие «свободу» бизнеса — сворачивать свою активность;

• законы и другие правила экономической и социальной жизни — подгоняться под неолиберальный стандарт «Севера» независимо от социокультурных и национальных особенностей;

• граждане — подчиняться не своим демократически сформированным институтам (от органов местного самоуправления до международных демократических организаций), а решениям высшей мировой бюрократии («саммитов» и т. п.).

Перечень этих следствий легко продолжить.

В то же время выход из ловушки глобализации в принципе возможен. К третьему тысячелетию человечество приходит как никогда богатым, способным совершить переход от индустриального, экологически грязного и социально опасного типа материального производства к постиндустриальному обществу, утверждающему ноосферный тип цивилизации и развивающемуся на основе движения к доминированию творческого труда — труда ученого и рабочего-новатора, художника и педагога, врача и воспитателя детского сада. Как когда-то для решения проблемы достаточного производства сельскохозяйственных продуктов надо было перейти к доминированию индустриального труда и сократить до 5–10 % аграрный труд, так и ныне для того, чтобы решить проблему достаточного для всех жителей Земли производства материальных благ, необходимо резко сократить удельный вес материального производства, обеспечив приоритетное развитие креато (ноо-) сферы. Это сфера, где будут не только реализовываться гуманистические императивы, но и формироваться и развиваться важнейшие ресурсы будущего — обладающие творческим, новаторским потенциалом работники, экологически сбалансированные биогеоценозы, культурные ценности (от know how, которые уже сегодня стали самыми дорогими и конкурентоспособными товарами на мировом рынке, до произведений искусства и новых методов и форм воспитания и образования).

Но на пути реализации этой тенденции стоят мощные барьеры. Общеизвестно, что при сохранении существующей ныне системы экономических и политических отношений для всех регионов Земли невозможно (в силу абсолютных ограничений) ни воспроизведение структуры производства первого мира, ни выход на траекторию догоняющего развития с надеждой в обозримом будущем войти всем вместе в информационное общество. Последнее все более становится будущим всего лишь для «золотого миллиарда».

И все же попытка построения альтернативной общественной модели, основанной не на конкуренции вокруг производства вещных благ, а на сотрудничестве в творческой деятельности, не будет казаться столь уж утопичной, если принять во внимание следующие соображения.

Во-первых, тенденции формирования постиндустриального и — шире — лежащего по ту сторону отчуждения общества объективны и непреодолимы. Рассуждая глобально, исторически, следует признать, что невозможно ни законсервировать индустриальный буржуазный строй, ни повернуть развитие вспять ради добуржуазных, патриархальных идиллий, которые на самом деле гораздо более утопичны, чем многие проекты, нацеленные в будущее.

Следовательно, когда мы говорим о невозможности всех стран повторить модель «золотого миллиарда», мы утверждаем: тупиковым является не сам путь в постиндустриальное общество, а та социально-экономическая и геополитическая оболочка, которая навязывается постиндустриальным тенденциям со стороны «хозяев» нынешнего глобального сообщества.

Этот тупик, во-вторых, связан не только со складывающимся глобальным противостоянием наиболее развитых стран и стран, которые физически не в состоянии повторить пройденный первыми путь к развитости. Нет, тревожные тенденции содержатся прежде всего внутри той модели развития, которая принята высокоразвитыми странами.

Власть транснациональных корпораций, тотально господствующих на мировом рынке, и государств большой семерки, где демократия существует только для немногих, а также созданных первыми и вторыми международных институтов (от МВФ до НАТО) — власть в мире этих структур привела к формированию гигантской надстройки над мировым производством благ, необходимых для прогресса человеческой личности — надстройки перенакопления и перепотребления. Это сфера трансакций (прежде всего гигантские «пузыри» финансовых структур, а также переразвитые в условиях общества потребления торговля, маркетинг и т. п.), съедающая в развитых странах столько же ресурсов, сколько все производство; военно-промышленный комплекс; бюрократия государств и корпораций; массовая культура и индустрия mass media. Перечень легко продолжить. Наконец, важнейшей частью этой паразитической надстройки является перепотребление утилитарных благ и услуг в странах «золотого миллиарда», где престижное потребление, погоня за искусственной новизной и т. п. создают чрезмерную нагрузку на производство и, как следствие, на природу и человека, отвлекая его от жизнедеятельности в ноосфере.

Все эти феномены хорошо известны, едва ли не очевидны. Но гораздо менее очевиден вывод, который может быть сделан на этом основании: человечество должно качественно изменить самые основы своей экономической, социальной, политической и духовной жизни, с тем чтобы избавиться от бремени перенакопления и перепотребления — с одной стороны, вывести 4/5 человечества (включая Россию) из гетто нищеты и отсталости — с другой.

На наш взгляд, Россия имеет некоторые шансы на то, чтобы стать одним из оазисов такого опережающего развития. Не стремление к новому «большому скачку», а выход на новый путь к новым целям при помощи новых (но во многом уже имеющихся в наличии) средств — такой смысл мы вкладываем в понятие опережающего развития. При этом, подчеркнем, речь идет не об утопиях и надеждах, а о поиске объективно существующих (но пока задавленных миром отчуждения) траекторий прогресса.

Предпосылки прорыва

Каковы же основные параметры таких траекторий, каковы материальные предпосылки реализации альтернативной стратегии, которую автор ниже будет называть «стратегией опережающего развития»?

Первой предпосылкой является развертывание глобального процесса перехода к постиндустриальному, информационному обществу, где наиболее важными и дорогостоящими ресурсами являются know-how, услуги образования и здравоохранения, инновационный потенциал человека и иные культурные ценности. Тот, кто обладает ими, будет хозяином мировой экономики (точнее, «постэкономики») XXI века, как в XIX веке хозяевами мира стали страны, осуществившие индустриальную революцию.

Второй предпосылкой является процесс глобализации, создающий возможности диалога России и наиболее передовых (с точки зрения продвижения к ноосфер-ному типу цивилизации) социумов (не обязательно стран — возможно, некоторых регионов или интернациональных ассоциаций). Решить проблемы «опережающего развития» любая страна (ив том числе Россия) ныне может лишь в диалоге с прогрессорскими силами мирового сообщества.

Последнее, как уже было замечено, пронизано системой фундаментальных противоречий. На одном их полюсе — сохраняющаяся экономическая и политическая власть глобальных игроков; эта власть порождает углубление глобальных проблем, отставание и обнищание большинства населения Земли. На другом полюсе — возрастающая роль демократических национальных и международных организаций и движений — профсоюзных, экологических, миротворческих и т. п., выступающих за развертывание альтернативной модели глобализации.

Последняя тенденция отчасти подорвана «ренессансом» праволиберальных идей и постепенным свертыванием систем социальных гарантий, снижением активности и роли массовых демократических организаций в ряде развитых стран. Но временные отступления не отменяют общей логики развития на рубеже столетий — объективной необходимости социализации и гуманизации экономической жизни. Эта тенденция развертывается нелинейно, но она существует, и более того, конец 90-х гг. показал, что даже такие квазилевые, как социал-демократы Германии или лейбористы Великобритании, ныне задумываются о поиске «третьего пути», поиске альтернатив обществу потребления.

Опираясь на общемировую тенденцию социализации и гуманизации, в диалоге с массовыми демократическими организациями развитых стран, прогрессивными силами «третьего мира» (буде в этом мире найдутся силы, ищущие выход на дорогу опережающего развития), — в союзе с такими ассоциациями на пороге XXI века можно и должно искать путь выхода на новую дорогу. А это, подчеркнем вновь, путь созидания культурных ценностей (а это еще и наиболее дорогостоящие ресурсы XXI века — знания, технологии, квалифицированные, обладающие новаторским потенциалом кадры и т. п.) как главного стратегического ресурса будущего. Создавая этот ресурс в массовых масштабах, мы сможем получить и остальные — промышленные, сельскохозяйственные и т. п. — как за счет внутреннего производства, так и путем международного сотрудничества.

Третья предпосылка. Если мы теперь посмотрим именно на Россию, то заметим, что наша страна до сих пор обладает достаточными возможностями для того, чтобы реализовать названную стратегию. К числу таких ресурсов относятся: высококвалифицированные (хотя и ускоренно деградирующие вследствие выбранного курса реформ) кадры в таких сферах, как наука, образование, высокие технологии и др.[53]; сохраняющиеся традиции коллективной и новаторской деятельности на направлениях «прорыва» («энтузиазма»); предприятия с элементами высоких технологий; значительные природные ресурсы и экологически чистые территории. Более того, мы можем утверждать, что Россия и ряд других стран экс-МСС, наши граждане в социально-культурном отношении подошли достаточно близко к «стандартам» постиндустриального общества, а этот параметр имеет первостепенное значение для перехода к обществу, где ключевым ресурсом и целью прогресса является свободное всестороннее развитие человека.

К настоящему моменту мы обладаем и определенными теоретическими предпосылками для выработки программы опережающего развития.

Во-первых, это наш исторический опыт периода нэпа и «хрущевской оттепели» в критическом сравнении с более современным опытом стран, проводивших ускоренную модернизацию, а также достижениями и «провалами» стран с социал-демократической организацией экономики.

Во-вторых, мы можем разрабатывать нашу модель и по принципу «от противного», опираясь на негативный опыт прошлого и ища антитезу асоциальным, негуманистическим экономическим системам — от авторитарной составляющей сталинизма до нынешнего праволиберального дрейфа к «номенклатурному капитализму».

В-третьих, мы располагаем определенными теоретическими заделами: от гуманистических левых теорий до ряда разработок Римского клуба, от концепции ноосферы до современного социал-демократизма и теорий информационного общества.

В-четвертых, как мы уже отметили, в наших странах начиная с 90-х гг. XX века был выработан ряд программ, нацеленных на решение выдвигаемой нами «сверхзадачи».

Все это позволяет достаточно определенно сказать, «от какого наследства мы отказываемся» и какие потенциальные возможности мы будем развивать.

Безусловно, выше были названы лишь некоторые предпосылки реализации стратегии опережающего развития. Они, конечно же, требуют конкретизации, а также ответа на вопрос, как именно мы можем использовать этот потенциал.

Технология поиска возможностей опережающего развития (Новая Касталия как экономический проект)

В качестве короткого предисловия к этому разделу позволю образную характеристику проблемы — своего рода отступление, указывающее на суть проблемы.

Общеизвестен тезис о том, что мы уже опоздали к дележу мирового пирога и потому должны довольствоваться объедками со стола тех, кто занял лидирующие позиции в глобальной системе. Единственной альтернативой видится либо курс на автаркию и самодостаточное развитие (очевидно тупиковый в условиях глобализации), либо путь «заполнения щелей» мирового рынка товаров и геополитических амбиций.

Отвергая эти варианты, мы предлагаем ниже иное решение проблемы: найти (или создать) такой новый пирог, который бы не сокращался, а рос пропорционально количеству «едоков». Чем больше его ешь — тем больше он становится. Вы скажете, что так не бывает? Отнюдь. Именно так и устроен мир знаний, информации, культурных ценностей и смыслов, где «потребление» (распредмечивание) этих благ лишь увеличивает их объем. Следовательно, если мы сумеем пойти по пути созидания такого качественно нового общедоступного «пирога», то мы можем стать локомотивом новой интеграции новых агентов по поводу новой — наиболее передовой — деятельности, получив потенциально бесконечный потенциал роста не за счет других конкурентов, а благодаря расширению круга партнеров по диалогу.

Этот диалог в мире сотворчества (мире Новой Касталии, о которой пришло время вспомнить вновь, т. е. в мире науки, образования, культуры) строится на основе снятия, диалектического отрицания неолиберальной модели глобализации, рождая новый интернационализм. Для него характерны принципы не ограничения доступа и монополизации, а общедоступности и расширения круга участников; не конкуренции и тотальной унификации («глобальный человейник», «поколение пепси»), а диалога, основанного на своеобразии (культурное взаимодействие тем интенсивнее, чем выше открытость и своеобычность, уникальность контрагентов).

А теперь от языка образов и абстракций перейдем к более конкретному анализу проблемы, посмотрев, как именно может быть воссоздан мир Новой Касталии, предположив, что именно наша Родина станет тем пространством, где будущие садовники начнут пестовать первые ростки этой новой реальности. (В качестве важной ремарки замечу: мир культуры вообще и наш проект в частности нельзя строить — он живой, многообразно-индивидуальный, и потому ему можно лишь помочь вырасти, как садовник помогает саженцу, учитель — ученику, прогрессор — новому социальному опыту.)

Какие задачи предстоит решать садовникам Новой Касталии («социальный заказ» к стратегии опережающего развития)

В данном подразделе автор ставит перед собой несколько необычную задачу: взглянуть на проблему выработки стратегии выращивания Новой Касталии по принципу «должного», а не возможного (напомним: этот текст — не более, чем интеллектуальная игра автора в жанре «российская утопия»).

При этом, однако, переведем наш анализ в несколько более прагматичную плоскость. Выберем (по вполне понятным патриотическим соображениям) в качестве базового поля для первых ростков новой сети нашу Родину и подчиним тем самым наши рассуждения поиску ответа на вопрос: при реализации каких условий (формировании каких отношений и институтов, быть может, на первый взгляд совершенно фантастических) задача превращения России в одно из ведущих в технологическом, экономическом и гуманитарном отношении государств мира окажется «технически» разрешимой.

Такой подход является не волюнтаристской, а сугубо прагматически-объективистской (если угодно, «инженерной») постановкой вопроса: анализируя налично-данные в мире процессы как некоторые внешние предпосылки и одновременно «вызовы» нашей системе — с одной стороны, ее природно-ресурсный, производственный и человеческий потенциал — с другой, мы можем сформулировать объективно стоящую перед нашей страной задачу, а уж затем рассуждать о том, имеет ли она решение.

В контексте сказанного выше представляется достаточно очевидным, что наша страна сможет войти в разряд не отстающих, а развитых систем лишь при реализации следующих трех основных условий:

1. Обеспечения опережающего развития наиболее передовых сфер до уровня наиболее развитых стран образца 2015–2020 годов.

2. Для функционирования этих систем как открытых (а иначе как таковые, т. е. интернациональные, они эффективно функционировать просто не могут) в нашей стране будут созданы социальные формы (институты), обеспечивающие прорыв ныне существующей монополии глобальных игроков (не наших!) на производство и реализацию такого рода продукции.

3. Для народа России реализация этих задач должна нести улучшение качества жизни (причем практически сразу — ждать еще десять лет построения светлого постиндустриального завтра в нынешних условиях в нашей стране никто не намерен).

Продолжим формулирование условий задачи (пока, повторю, задумываясь не о возможности ее решения, а об обоснованности выдвигаемых императивов).

Первое условие означает, что мы должны найти такие сферы, в которых не только необходимо, но и возможно обеспечить взрывные темпы развития, позволяющие (за счет использования новых, пока что не задействованных механизмов) обеспечить радикальное (на 1–2 порядка) увеличение отдачи от имеющихся ныне ограниченных ресурсов. Возможно ли это — мы такой вопрос не ставим. Мы утверждаем: либо нам удастся найти такие сферы, в которых возможны такие механизмы, либо у России нет шансов на опережающее развитие.

Примем без доказательства посылку, что в области индустрии и основанного на индустриальных технологиях сельского хозяйства механизма увеличения эффективности использования ресурсов в несколько десятков раз за десять-пятнадцать лет нет. К тому же эти отрасли сегодня уже не определяют лицо прогресса. Доминирующими технологическими системами в мировой экономике в течение ближайших лет (максимум 10–15) станут не просто постиндустриальные или даже информационные, но обеспечивающие мировой уровень производства главных ресурсов развития ближайшего будущего: «человеческих качеств» (прежде всего — новаторского потенциала, а не только высокой профессиональной квалификации), know how и других смыслов, а также способов их производственного использования. Следовательно, необходимо развивать взрывными темпами именно эти сферы.

Гипотеза авторов состоит в том, что именно в этих сферах, в силу их собственной специфики, присутствует и потенциальная возможность вырастить качественно новые механизмы, обеспечивающие радикально более высокую отдачу от имеющихся у нас ресурсов, и привлечь новые.

Итак, темпы развития таких сфер, как образование, фундаментальная и прикладная наука, высокотехнологичные отрасли (или хотя бы некоторые из них) и культура (понимаемая в данном случае узкоэкономически, как отрасль, формирующая «человеческие качества»), должны быть как минимум на порядок выше, чем в развитых странах, т. е. развиваться взрывообразно, создавая качественно новый результат примерно каждые 5–7 лет.

Используем ниже в качестве примера наиболее близкую для автора сферу — образование. Его взрывное развитие предполагает (используем аналог из прошлого), что страна, на 70–80 % неграмотная, должна за первые 5–7 лет решить проблему поголовной грамотности, следующие 5–7 лет — всеобщего среднего (10-летнего) и общедоступного массового (около 20–30 % выпускников школ) среднего специального и высшего образования. Для современной России речь должна идти, скажем, о создании в течение первых 5–7 лет системы университетов, обеспечивающих мировой уровень высшего образования (с суммарным числом учащихся порядка нескольких миллионов), при адекватной системе подготовки учащихся в средней школе. В следующие 7–10 лет должна решаться качественно более сложная задача создания атмосферы не только всеобщей доступности, но и всеобщей востребованности (как всеобщая доступность и востребованность грамотности в нашей стране 50 лет назад) непрерывного образования и воспитания, обеспечивающего решение следующих качественных задач:

• широкое и достаточно универсальное образование, обеспечивающее способность самостоятельного поиска знаний и культурных ценностей, — для каждого;

• адекватное требованиям высоких технологий профессиональное обучение для всех, обеспечение высшего и послевузовского образования для всех желающих и способных его получить (скорее всего — более половины населения);

• систематическое переобучение взрослых. Аналогичные качественные скачки (т. е. взрывообразный рост при достижении качественно новых результатов каждые 5–7 лет) должны быть реализованы в области воспитания, а также фундаментальной и прикладной науки и культуры.

Подчеркну: автор выше формулировал не благопожелания, а требования, которым должно удовлетворять образование в стране, которая хочет через 10–15 лет занять ведущие позиции в «обществе знаний». Иными словами, я выше всего лишь уточнил одно из условий задачи на примере такой сферы, как образование.

Замечу, что данная сфера выбрана в качестве базового примера неслучайно. В знаниеинтенсивной экономике образование становится своего рода I подразделением общественного воспроизводства. Подобно машиностроению, создававшему в индустриальном мире средства производства для производства предметов потребления и определявшему уровень развития экономики, в постиндустриальном мире образование «производит» креативный потенциал личности и «человеческие качества», являющиеся главным средством производства информации, определяя тем самым уровень развития неоэкономики.

Общеизвестно, что решение названных выше задач «взрывного» развития образования известными сегодня методами экстенсивного привлечения ресурсов с целью создания уже известными методами уже известных механизмов решения этих задач (инвестиции для повышения доходов профессоров и ученых до уровня мировых, закупка — главным образом за рубежом — в соответствующих масштабах оборудования, строительство зданий и объектов инфраструктуры и т. п.) в России невозможно и вряд ли будет возможно (для этого только в образование в первые же годы нужны инвестиции во многие десятки, если не сотни миллиардов долларов). Следовательно? Следовательно, должны быть найдены новые решения. Какие именно? Давайте поразмышляем, продолжив нашу логику поиска «от должного», а не экстраполяции «от сущего».

Иными словами, если денег для решения задачи нет, то можно (а) считать ее неразрешимой или (б) найти способ решить ее без денег (так, как, например, решают проблемы социальные движения — экологические и т. п.).

Для этого сформулируем задачу несколько иначе: какими могут быть механизмы развития образования мирового уровня, не требующие от России значительных кратковременных вложений дорогостоящих ресурсов?

Ответ в принципе прост: необходимо создать такие отношения в сфере образования, когда выполнялось бы как минимум одно из следующих условий (или оба):

1. Образовательные задачи решались без затраты крупных материальных средств (в том числе — за счет добровольной или относительно низкооплачиваемой, но инициируемой при помощи иных стимулов) деятельности.

2. Значительные ресурсы в сферу образования передавались бы бесплатно (или по символическим ценам).

Аналогичным образом можно переформулировать и задачу нахождения ресурсов для производства know how. (Мы в данном случае оставляем в стороне ключевую социально-экономическую проблему — как обеспечить приоритетное использование имеющихся средств для приоритетного развития «человеческих качеств», вообще Человека.)

Мировой (и наш собственный в том числе) опыт знает примеры решения каждой из этих задач. Следовательно, в принципе мы от абсолютно фантастической задачи перешли к блоку задач, в принципе имеющих решения. Годятся или нет такие решения, возможны и целесообразны ли они для России нового столетия (автор уже слышит вопли своих коллег-преподавателей: мы и так работаем за гроши, а вы нас и этого лишить хотите!) — это уже другие вопросы. К тому же не будем забывать о возможности нахождения и качественно новых решений (в XX веке не только СССР, но и «цивилизованный мир» нашел сотни, тысячи новых институтов и механизмов решения прежде, казалось, абсолютно неразрешимых задач, вплоть до создания единой государственной системы из стран, развязавших между собой две чудовищные мировые войны).

Пока мы вопрос о поиске решений не ставим. Мы продолжаем уточнение задач.

Впрочем, уже сейчас укажем на одно из возможных направлений поиска таких решений. В самом деле, очевидно, что ресурсы для развития образования и науки нам заинтересованы предоставлять те структуры, кто знания главным образом не производит, а покупает (конкретно это — страны третьего мира, но не только они). Эти структуры согласятся передавать нам ресурсы для образования и науки дешево (по ценам, которые будут радикально ниже, чем мировые) или бесплатно, при условии, что они гарантированно через оговоренный срок получат от нас образованных специалистов и know how: так же по низкой (в сравнении с мировыми) цене или бесплатно, так что в конечном итоге это обеспечит им в обмен на единицу ресурсов большее количество знаний и образованных лиц, чем при взаимодействии с ТНК по ценам мирового рынка.

Для нас же этот механизм может быть выгоден в том случае, если мы производим такой товар, который мы, передавая покупателю, не теряем сами. Как известно, знания являются именно таким «товаром»: затраты на производство know how для одного потребителя и для нескольких (в пределе — для всех) одинаковы, т. е. продав знания одному, другим их можно отдать бесплатно (или можно использовать механизм равного распределения издержек[54] между всеми получателями новых знаний, радикально снизив их цену для отдельного покупателя). Следовательно, производя знания для третьей страны за ее деньги, мы производим их и для себя (и для всех наших друзей) бесплатно. Плюс к этому мы получаем у себя на Родине такой «побочный» (а на самом деле — главный для общества будущего) результат, как развитие творческих способностей и самореализация всех тех, кто эти знания производил и кто у них при этом учился. Для того чтобы «заработал» этот механизм, нужны всего лишь такие «пустяки», как отсутствие частной собственности на know how и доверие к нашей стране как гарантированно выполняющему свои обязательства партнеру, способному создавать новые знания и «человеческие качества» на высочайшем мировом уровне. Но это уже проблема обеспечения второго (из названных выше) условия реализации опережающего развития нашей страны в мировой экономике.

Со вторым условием — созданием институтов и механизмов прорыва монополии глобальных игроков — дело обстоит еще сложнее. Для прорыва на мировые рынки (особенно высокотехнологичной продукции) известными в настоящее время методами необходимы ресурсы еще более масштабные, чем для решения первого блока задач. Основной институциональной формой продвижения в массовых масштабах товаров и услуг на мировые рынки ныне являются транснациональные корпорации, объемы капиталов которых составляют от нескольких десятков до нескольких сотен миллиардов долларов. Такая страна, как Россия, даже при условии супермонополизации своего экспорта, вряд ли сможет создать хотя бы несколько достойных ТНК в несырьевых сферах.

Следовательно, как и в первом случае, необходимо начать с иной постановки задачи. Сформулируем ее так: какие институты и механизмы могут обеспечить продвижение знаний и новых технологий в мировую систему (заметим: мы слово «рынок» не случайно заменили более широким понятием — «социально-экономическая система»), не требуя для этого значительных финансовых ресурсов? Эта задача имеет как минимум два простейших решения (они могут взаимодополнять друг друга).

Первое: это может быть система бесплатного (или существенно более дешевого) распространения знаний, know how и новых технологий. Вопрос — зачем такой способ продвижения наших разработок в мировую систему может быть нужен нам (кстати, существенно: кому именно — нам? Автор в данном случае размышляет о гражданах, а не бизнесе или государстве) — мы пока оставим без ответа, отметив, что ответ на него у нас есть. Пока что отметим, что даже бесплатные или дешевые знания и иные культурные ценности мы сможем распространять в широких масштабах только при условии высокого престижа нашего образования, науки, культуры, доверия и уважения к ним.

Второй: развитие экспорта должно идти в тех сферах, которые не могут быть монополизированы ТНК или аналогичными институтами (простейший пример — информационная сеть Интернет).

Позволим себе в качестве примера, анонсирующего будущие ответы на эти вопросы, маленькую фантазию: представьте себе, что произойдет, если в Интернете будет создана система бесплатного (или очень дешевого) распространения программного обеспечения, превосходящего по своим возможностям то, что предлагает Майкрософт (и совместимого с существующим), подкрепленная бесплатным (или очень дешевым) дистанционным обучением программированию и иным дефицитным специальностям с высокой котировкой получаемого в этой сети диплома; а если все это дополнить бесплатным распространением систематически вырабатываемых несколькими миллионами ученых патентов в самых различных областях: каков будет престиж (и все вытекающие из этого в современном мире знаний блага) ассоциации (страны), создавшей такое?

А теперь вернемся на грешную землю. Для реализации названных сверхзадач необходима экономика, работающая на новые, не коммерческие в узком смысле слова цели при затратах на разработку и «доставку» новых знаний качественно более низких, чем у нынешних ТНК.

Итак, мы вновь переформулировали задачу (условие № 2). Теперь она звучит так: какими могут быть социальные и экономические механизмы, обеспечивающие создание и распространение знаний в мировых сетях на принципах общедоступности с затратами финансовых ресурсов качественно более низкими, чем у господствующих в настоящее время разработчиков (как правило — ТНК)? Согласитесь, что поиск ответа на этот вопрос выглядит уже более рациональным, нежели задача создания сотен ТНК такой страной, как Россия.

Решение этой задачи предполагает (1) использование механизма распределения издержек на неограниченные по своему содержанию ресурсы (а всякое знание по своей природе есть неограниченный ресурс — его может «потреблять» сколь угодно широкий круг лиц, от знания «не убудет»); (2) отказ от присвоения интеллектуальной ренты корпорацией-собственником нового знания и (3) ориентацию творческой части работников преимущественно на постиндустриальные (постматериальные) стимулы (свободное время, самореализация в деятельности, престиж и т. п.) при условии обеспечения им рационального уровня утилитарного потребления (условно примем его равным потреблению университетского профессора в Западной Европе или США).

По поводу последнего позволю себе комментарий: условием «задействования» таких стимулов в достаточно широких масштабах является формирование качественно отличной от существующего ныне «общества потребления» с имманентно присущим ему «рыночным фундаментализмом» социально-экономической атмосферы. В том сообществе, где преимущественно работают, общаются и получают общественную оценку прогрессоры (мы эту сеть назвали выше Новой Касталией), престиж новаторства, творчества, знаний и культуры должен быть (в общем и целом) выше престижа денег и власти. Как и повсюду в данном разделе, мы не обсуждаем реалистичности этого предположения; мы лишь фиксируем его как одно из необходимых условий реализации стратегии, позволяющей совершить России (как гипотетической геополитической «прародине» Новой Касталии) качественный скачок к новым технологиям, экономике и обществу.

В сочетании с отказом от огромных потерь, связанных с (1) трансакционными издержками на охрану прав интеллектуальной собственности, (2) сверхприбылями ТНК, занятых в этих сферах, (3) расходами на маркетинг (составляющими до 20–30 % издержек ТНК), все это может дать качественно новый уровень эффективности использования ограниченных материальных ресурсов для развития новой общедоступной и качественно более дешевой (а во многих случаях, о чем — ниже, бесплатной) сети распространения знаний и образования.

Вопросы, кому и зачем она нужна, повторю, мы прокомментируем в следующем разделе.

Третье из названных выше условий мы пока что вообще оставим без комментария: ниже, при рассмотрении средств реализации стратегии опережающего развития, мы специально покажем, как именно может социально справедливо решаться задача ускоренного развития экономики при условии существенного изменения социально-экономических и общественно-политических форм этого прогресса.

* * *

А сейчас подведем промежуточный итог. Кажущиеся в принципе неразрешимыми задачи качественного скачка в деле развития нашей страны по траектории, выводящей нас через 10–15 лет на уровень наиболее развитых стран, мы логически трансформировали (рассматривая проблему как теоретическую, «инженерно-конструкторскую», а не социально-политическую) в систему в принципе решаемых проблем, а именно:

• ориентации в социально-экономическом развитии на те сферы, где не только необходим, но и в принципе единственно возможен качественный скачок в развитии в течение ограниченного времени, а именно — образование, науку и культуру;

• обеспечения приоритетного развития образования, науки и культуры главным образом за счет качественно более дешевых (а во многом — получаемых бесплатно) ресурсов (напомню, их нам будут давать в расчете на то, чтобы с гарантией получить в будущем бесплатные или качественно более дешевые, чем предлагаемые ТНК, знания и образовательные услуги);

• обеспечения приоритета постматериальных стимулов для творческих работников при создании открытого сообщества с качественно новой атмосферой приоритета и престижа новаторской, образовательной, художественной деятельности;

• создания новых институтов и механизмов распространения знаний и образовательных услуг (общедоступные, основанные на распределении издержек, предполагающие отказ от интеллектуальной ренты и т. п. сети знаний), разрывающих порочный круг монополии ТНК на развитие знаниеинтенсивной экономики.

Напомню, что выше речь шла лишь о формулировке определенного «социального заказа» к стратегии опережающего развития. Мы все наши рассуждения строили выше по принципу «от обратного», задавая себе вопрос: при реализации каких условий (формировании каких отношений и институтов, быть может, как мы писали в начале, совершенно фантастических) задача превращения России в одно из ведущих в технологическом, экономическом и гуманитарном отношении государств мира окажется «технически» разрешимой?

Как мы постарались показать выше, она действительно разрешима и при условиях в принципе, «технически», отнюдь не фантастических, а вполне реальных. Необходимо «всего лишь» создать систему, стимулирующую приоритетное развитие свободной творческой деятельности в России и новый тип мировых социально-экономических отношений (хотя бы в некоторых, достаточно значительных, «анклавах» — сетях современной глобальной системы). Конечно, с социальной (в том числе социально-политической) точки зрения эта задача пока выглядит крайне трудноразрешимой, но это другой вопрос. Сейчас же, после этих пространных вводных замечаний, мы можем обратиться к пояснениям по поводу развития общедоступных сетей знаний как «материальной базы» Новой Касталии.

Общедоступные сети знаний (культурных благ): новый тип отношений, обеспечивающий возможности прорыва (зачем и кто будет «выращивать» Новую Касталию)

Как мы уже писали, ныне достаточно широко известны положения о развитии «общества знаний» как новом этапе развития экономики и общества, где существенно изменяются все фундаментальные характеристики материального производства, хозяйственных и иных социальных отношений. Основные ресурсы развития этого общества становятся неограниченными и непотреблямыми (как, например, законы Ньютона и романы Толстого), наиболее значимым трудом становится новаторская деятельность — перечень легко продолжить. В рамках нашей гипотезы несложно показать, что для развития этого мира одним из важнейших ресурсов и средств могут стать (и отчасти уже становятся) общедоступные сети знаний (или, используя предложенную выше терминологию, культурные сети). Речь идет о формировании («гражданами» Новой Касталии) общедоступных и бесплатных сетей (прежде всего — информационных, «виртуальных», но обязательно дополняемых «живым», непосредственным общением на различного рода форумах, от локальных до всемирных, типа Мирового социального форума в Порту-Алегри), в которые новаторы передают (опять же безвозмездно) свои разработки, которыми может свободно и бесплатно пользоваться любой гражданин Земли.

Естественно, главным в данном случае остается вопрос: кто же станет «гражданами» этого мира, какие институты (какие государства) возьмут его под свою опеку? Иными словами, зачем и кому может быть выгодно развитие таких общедоступных сетей, требующих значительных вложений за счет государственных, общественных или иных трансфертов?

Прежде чем предложить ответ на этот вопрос, требуется понять, что эта выгода будет иметь существенно иную, чем ныне, природу. И вот здесь нам придется начать с некоторого отступления.

Дело в том, что для Новой Касталии (в строго научных работах я этот мир назвал креатосферой — сферой «жизни» творческой деятельности, ее результатов, в частности, знаний и других культурных благ, ее субъектов и отношений между ними) характерна иная, чем в рыночной экономике, система ценностей и целей развития. Ими становятся мера развития творческих способностей, возможности сотворчества и свободное время граждан. Причем — и это существенно! — любых граждан любой страны, в мире креатосферы классовый подход «не работает» (хотя он, естественно, сохраняет свое значение для господствующего ныне мира реальных социальных отношений[55]).

Критерии прогресса, «выгодности» здесь видоизменяются в еще большей степени, чем при переходе от феодальных королевств и империй к буржуазным республикам.

Позволю себе некоторую историческую параллель с отказом от феодальных перегородок. Напомню: для рубежа перехода от феодальной раздробленности к открытому рыночному пространству был характерен любопытный парадокс. Логика феодальной жизни требовала взимание ренты за пользование дорогами графства (баронетства, княжества) и обусловливала действие правила «Что с воза упало, то пропало». Каждый сеньор стремился как можно четче и жестче охранять свои границы, чтобы никто не смог бесплатно воспользоваться его территорией. Первые буржуазные республики предлагают прямо противоположную, с точки зрения частного собственника территории (графа, барона) совершенно нерациональную логику: сделать проезд бесплатным, да еще и помочь развитию транспортных коммуникаций, построив за свой счет хорошие дороги. И кто же выиграл? Рациональные, защищающие по старинке феодальную частную собственность бароны или новые буржуа?

Не таков ли и нынешний вызов новой эпохи, требующей «открыть дороги» для свободного движения информации и знаний, отказавшись от устаревших перегородок частной интеллектуальной собственности?[56]

Разовьем это сравнение (оно, конечно же, не есть доказательство, но как иллюстрация весьма полезно). В самом деле, возникшие в результате распада аристократических королевств небольшие буржуазные республики (например, Нидерланды) по феодальным критериям были регрессом: ни для короля и его наместников, ни для аристократии процесс их образования не был выгоден. Более того, сильным — по феодально-имперским меркам — государством Нидерланды первоначально (в «краткосрочном периоде», сразу, непосредственно) не стали. Но распад Испанской империи и крах блестящего феодального двора были прогрессом для «третьего сословия», для торговли и промышленности (критерии второстепенные с точки зрения аристократии).

Подобно этому переход к общедоступным сетям знаний и других культурных благ в «краткосрочном периоде», сразу и непосредственно не даст государствам или ассоциациям, их внедряющим, коммерческих, геоэкономических или геополитических выгод. Он даст «всего лишь» большие возможности для сотворчества всем потенциальным и актуальным пользователям этих сетей, а их создателям принесет первоначально лишь издержки и «головную боль», связанные с созданием и обеспечением функционирования этих новых механизмов.

Тогда в чем же может состоять заинтересованность тех или иных институтов (и каких именно?) в создании таких сетей?

Исходя из сказанного выше (в том числе — о новых системах ценностей и критериев прогресса), на создание общедоступных сетей знаний могут пойти те ассоциации, для которых наиболее значимыми (сопоставимы с издержками, которые им предстоит нести) станут качественно новые результаты. Какие конкретно структуры могут пойти по этому пути? Возможно — государства, возможно — неправительственные международные организации и новые социальные движения, возможно — интернациональные движения или даже сети, например, «альтерглобалисты». В идеале могла бы сложиться некоторая конфигурация всех этих агентов, которую мы и назвали Новой Касталией.

А теперь попробуем систематизировать те результаты, которых может достигнуть наша гипотетическая Новая Касталия.

Во-первых, к числу ожидаемых результатов развития таких сетей относится рост престижа и приоритета данной ассоциации (в том числе государства-прогрессора) в среде новаторов (мирового научного, конструкторского, воспитательного, образовательного, художественного, экологического сообществ, различного рода неправительственных организаций, занятых социальным творчеством, и т. п.). Последнее может стать основой культурно-творческой эмансипации, превращающей Новую Касталию (и институты, ее поддерживающие, в идеале для нас — российское государство) в «Землю обетованную» культурных и социальных прогрессоров всего мира. Оборотной стороной такой эмансипации стала бы мирная и, более того, приветствуемая широкой общественностью «креатосферная экспансия» данного сообщества (страны, ассоциации). Замечу, что для выбравшей эту стратегию страны эта стратегия может принести уже вполне осязаемые геополитические и иные выгоды. Если такую эмансипацию инициирует некоторое государство, то оно (даже если на время забыть о высоких креатосферных ценностях) в «прагматическом» отношении могло бы получить:

— рост своего престижа и распространение своего культурного, образовательного, идейного и т. п. влияния (например, бесплатное образование и распространение know how преимущественно на русском языке вызовет мощную волну интереса к нашему языку и культуре, что будет немало способствовать культурно-творческому престижу нашей Родины) в среде новаторов и профессионалов, которой в «обществе знаний» принадлежит все более значимая, а в перспективе — определяющая — роль; напомним, что престиж и «сфера влияния» в современном мире — это еще и постматериальные ценности, «производством» которых занимается целая отрасль;

— подавление (опять же таки исключительно мирными и неконкурентными, нерыночными методами) деятельности коммерческих сетей и производителей знаний на платной основе, т. е. «конкурентов» общедоступной сети по борьбе: нет, не за деньги и доход, а за влияние на новаторов, профессионалов, ищущих возможностей обучения молодых людей, и т. п. (а это одновременно будет и средством «выдавливания» коммерческих и распространения ценностей, что для свободных ассоциаций и есть один из результатов);

— превращение данного социума в центр развертывания подлинной культуры как альтернативы масскультуре и критической системы новостной информации, альтернативной нынешнему массмедийному пространству ;

— распространение — особенно среди творческой, ищущей части общества, молодежи — новых, нерыночных альтернативных ценностей, целей и мотивов, т. е. в конечном итоге все то же выдавливание своих соперников (по борьбе за Человека и граждан, за Природу и Культуру), как носителей менее доступных (платных) и пользующихся все меньшей притягательностью благ.

Во-вторых, одним из наиболее значимых достижений общедоступных сетей знаний (культурных благ, включая know how, новые технологии, образовательные услуги, произведения искусства, новые социальные технологии и формы организации общественной жизни, в частности, управления, новые способы решения экологических проблем и т. п.) является их способность к акселерации научно-технического и социокультурного прогресса.

Прежде чем прокомментировать этот пункт, заметим, что этот прогресс будет распространяться на всех и доставаться всем, причем бесплатно (как тут не вспомнить знаменитый «Пикник на обочине» братьев Стругацких с финальным пожеланием главного героя, прошедшего через все муки ада: «Счастье всем и задаром»; конечно, прогресс — это еще не счастье, но, по меньшей мере, — одна из его важнейших предпосылок). Выгода же создателей и «хранителей» сети будет лишь косвенной: им тоже будет доставаться все, что получают и другие, но не более того. И все же выгоды от создания и поддержания сети получаются немалые:

— научно-технический прогресс при прочих равных условиях (о его издержках и социальной форме пока «забудем») повышает производительность труда и уровень благосостояния, плюс (и это для нас особенно важно) объем рационально используемого свободного времени. То, что авторы новшеств не получают ренты от эксклюзивного использования новшества, не отменяет того, что они получают выгоду от роста вызываемого его внедрением производительности труда. При этом денежный доход может не увеличиваться или даже — вследствие снижения цен — сокращаться, но свободное время будет расти, содержание труда обогащаться (иной тип прогресса участниками общедоступной сети будет, скорее всего, просто отвергаться), уровень культуры граждан — повышаться, т. е. будут достигаться именно те цели, ради которых создается сеть. С прагматической точки зрения существенно, что ассоциация (государство), инициирующая такой тип развития, будет (и это достаточно очевидно) постоянно упрочивать свой престиж как лидер мирового научно-технического, культурного, образовательного и т. п. прогресса’,

— общедоступное и бесплатное образование станет условием максимально полного использования главного потенциала современного экономического и социального развития — способностей человека, «человеческих качеств». Общедоступность же образования даст один из важнейших (и иными способами вообще не достижимых эффектов) — возможность «задействования» любых талантов и способностей в потенции любого и каждого гражданина. Последнее станет гарантией (настолько, насколько они здесь вообще возможны — личность «человека творческого» по определению свободна) — «не потери» человеческим сообществом новых Эйнштейнов или Моцартов только от того, что они родились в семье крестьянина в Бангладеш, а не представителя среднего класса «золотого миллиарда»;

— новые возможности решения глобальных проблем, в том числе за счет (1) утилизации тех достижений прогресса, которые служат целям сети (а среди них одной из приоритетных по определению является, например, гармоничное сотрудничество с природой, т. е. решение одной из наиболее опасных глобальных проблем) и (2) выравнивания уровней развития стран и социальных слоев вследствие свободного доступа к знаниям, технологиям, образованию. Последнее заслуживает некоторого комментария: как мы уже писали в другом месте и по другому поводу[57], так называемый «мировой терроризм» является одним из неизбежных следствий неравномерности экономического и социального развития, сопровождаемого к тому же культурным и информационным империализмом. В свою очередь, этот «терроризм» вызывает не только человеческие и нравственные потери, но и огромные растраты материальных ресурсов: известно, что одним из следствий атаки на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года стало ассигнование 40 млрд долларов на решение вызванных этим проблем. Потенциальная возможность предотвращения этих жертв (действительностью эта возможность становится по мере изменения социальных отношений, снятия нынешней модели глобализации) вследствие открытости для каждого возможностей прогресса в рамках общедоступных культурных сетей (а те же 40 млрд долларов — это более чем достаточно для первого этапа развертывания такой мировой сети) может стать одним из каналов сокращения человеческих и материальных потерь, вызываемых ныне в том числе неравномерностью социо-культурного и научно-технического развития;

— открытость сети к социальным, а не только научно-техническим и т. п. новациям (в том числе — в области управления) в потенции создаст предпосылки для наиболее эффективного использования уже имеющихся в распоряжении человечества ресурсов, включая рационализацию свободного времени:

В-третьих, такая общедоступная сеть (т. е. моделируемая нами Новая Касталия) получит возможность своего постоянно расширяющегося самовоспроизводства (самомультипликации) при все сокращающейся внешней «подпитке» по мере развертывания следующих взаимозависимостей:

1. Свободное распространение научных, технических, образовательных продуктов приведет к общему повышению и относительному выравниванию уровней развития, что не только будет способствовать, как мы уже отметили, снижению напряжений в области глобальных проблем, но и обеспечит мультипликацию достижений каждого из участников кооперации (косвенным подтверждением этого служит известный факт: большая часть мировой торговли и инвестиций — это обмен внутри развитых государств, им выгоднее кооперироваться друг с другом, чем с третьими странами).

2. Бесплатный доступ в сеть возможен (как уже было отмечено) лишь при условии бесплатной передачи в нее своих новаций. Через несколько воспроизводственных циклов сеть будет работать почти полностью на бесплатной основе (к вопросу, где и как будут при этом «зарабатывать на жизнь» новаторы, мы вернемся ниже).

3. Сеть становится механизмом формирования у ее участников приоритета неутилитарных ценностей и потребностей (главный стимул и потребность — самореализация в творческой деятельности при уровне потребления не выше рационального). Граждан с иными мотивами данная сеть будет либо «заражать» новыми ценностями, либо «самовыдавливать» их как чуждые элементы, ибо с приоритетом нетворческих потребностей престиж в такой сети получить и сохранить невозможно. Существенно, что сеть будет «заражать» такими ценностями прежде всего молодежь, причем преимущественно наиболее талантливую и открытую к поиску и диалогу молодежь из относительно бедных слоев относительно бедных стран. Для нее это будет к тому же и способ защиты от культурного империализма и манипулирования со стороны ТНК и иных глобальных игроков; сеть же, заметим à propos, тем и отличается, что она открыта и неиерархична, не имеет «центра» и потому манипулировать кем-то не может иначе как путем «самовоспитания» у ее участников системы ценностей, мотивов, способов жизнедеятельности, адекватных для жизни в этой сети.

4. Сеть в принципе может формироваться и жить лишь как открытая, и потому ее экспансия в принципе так же не ограничена, как и креатосфера. Более того (и это крайне важно!), сеть открыта для любых креатосферных инициатив, для любого новаторства, включая непрофессиональное (социальные новации, которые доступны любому — садовнику, дворнику, активисту комитета местного самоуправления, экологического, потребительского, молодежного и т. п. союза; работнику любого уровня, начиная от домохозяйки, предлагающей новый рецепт, и рабочего-рационализатора, педагогов и воспитателей всех уровней и т. п. — о критериях ценности, «отбора» знаний и новаций — ниже). В силу этого Новая Касталия потому принципиально общедоступна и как таковая «заразительна; в ней нет ни денежного, ни образовательного, ни какого иного (гражданство или т. п.) «ценза».

* * *

В названных выше особенностях этой сети, по сути дела, кроется и ответ на вопрос, каковы будут стимулы и мотивы участия в такой сети для новаторов («поставщиков» знаний и иных культурных благ в сети), которым придется в случае принятия «гражданства» Новой Касталии добровольно отказаться от частной собственности (но не от культурно-творческого приоритета — он сохраняется) на свое произведение и, следовательно, от возможности получения интеллектуальной ренты?

Для начала замечу, что такой частной собственностью (на знания и т. п.) ныне, как правило, обладают не творцы, а корпорации, их нанимающие (так, патент на программные продукты Майкрософта принадлежит не их создателям, а этой корпорации, причем интеллектуальную ренту в данном случае получает прежде всего Билл Гейтс — этот «барон» нового образца, использующий высокооплачиваемых интеллектуалов-крепостных, продавших «сеньору» свой талант и тем самым душу). Но если забыть об этом, то вопрос окажется весьма жестким: ведя диалог с общедоступной сетью, творец может сильно проигрывать в материальном отношении. В чем же он выигрывает?

Во-первых, входя в эту сеть, он получает гарантию, что его произведение будет доступно всем (что для творца, работающего в условиях частной собственности, есть большая проблема: например, врач, создавший новое лекарство, знает, что его не сможет купить лишь некоторая часть потенциальных пациентов, особенно в бедных странах, поскольку оно дорого, а в этой высокой цене большая часть — плата за патент).

Во-вторых, он получает любые необходимые ему ресурсы, имеющиеся в сети бесплатно и с гарантией доступа к ним и всем новым разработкам и достижениям в любое время.

В-третьих, он получает не зависимый от его доходов, места в иерархии и т. п. престиж, уважение, имя, возможность найти последователей, учеников и критиков в Новой Касталии — наиболее важной (и постоянно развивающейся по мере самовоспроизводства и роста таких сетей) среде новаторов и творческих личностей, а это стимулы едва ли не главные для такого типа людей.

В-четвертых, творец может работать на сеть как бесплатно (и это будет правилом для большинства лиц, занимающихся творчеством не постоянно и готовых отдавать свои разработки ради получения не-денежных результатов, и имеющих доходы из других источников), так и на основе гарантированного удовлетворения своих рациональных потребностей, не попадая в зависимость от какой-либо корпорации или государства. Новая Касталия (т. е. сеть = его коллеги) сама автоматически проведет компенсацию его затрат. Это может осуществляться как через механизм распределения издержек, так и путем гарантированной оплаты постоянных созидателей ресурсов для сети.

В этой связи замечу: организация оплаты труда в университетских и академических структурах строится примерно таким же образом — гарантированный доход на уровне, близком к среднему в данной стране, при некоторых, в целом довольно необременительных, обязательствах. Это будет крайне выгодно как для творца (он может заниматься своим любимым делом, не отвлекаясь на проблемы бизнеса), так и для сети (которая в подавляющем большинстве случаев будет получать результаты, несравнимо большие по ценности, нежели издержки на обеспечение рациональных потребностей ее агентов). Отличие этой системы от оплаты труда работников государственных вузовских и академических структур (где, кстати, уже сейчас действуют в чем-то схожие принципы: государство выделяет, например, математическому НИИ средства, которые используются самоформирующимся коллективом для производства текстов, которые они же сами в диалоге с коллегами оценивают) будет касаться «пустяка»: ее открытости и интернационального характера.

Впрочем, подчеркну вновь, главными для сети должны быть принципы добровольной бесплатной работы и компенсации затрат на основе принципа распределения издержек при финансировании технического аппарата сети за счет спонсорской поддержки (ассоциаций, государств, граждан).

Направления и ресурсы развития Новой Касталии

Выше мы, однако, оставили без ответа три весьма важных вопроса.

Первый: какими могут стать основные направления развития Новой Касталии?

На принципиальном уровне ответ на этот вопрос автор уже дал выше: это прогресс креатосферы. Однако данный принципиальный вопрос требует существенного уточнения: приоритетными для нашего проекта станут те виды творчества, которые в наибольшей степени адекватны решению задач гармоничного и свободного развития личности. В этом качественное отличие данного проекта от подавляющего большинства нынешних, прямо или косвенно ориентированных на решение иных задач: либо максимизации денежного дохода той или иной корпорации (как правило, за счет развития массового или «элитарного» потребления, в том числе масскультурных, посреднических — финансовых и т. п. — трансакций и т. п.), либо геополитического доминирования (милитаризм, борьба с мировым терроризмом, массмедийные и идеологические войны и т. п.). В нашем же случае приоритетными становятся проекты, оттесненные на обочины прогресса или искусственно тормозящиеся нынешней моделью эволюции. Попробуем сделать первый набросок таких приоритетных сфер-направлений.

1. Общедоступные воспитание и образование, ориентированные прежде всего на формирование личности, а не профессиональных способностей. Это чрезвычайно широкая и общедоступная сфера творчества, включающая десятки миллионов человек, начиная с воспитателя детского сада и заканчивая университетским профессором. Акцент на воспитание показывает важность именно этого направления, что в полной мере согласуется с «уроками» деятельности самых разных великих педагогов, будь то Януш Корчак или Макаренко, «работавших» (уместнее было бы сказать «строивших совместный творческий диалог») с очень трудными молодыми гражданами.

2. Социально-творческие инициативы, направленные на развитие самых разнообразных форм самоорганизации и развития гражданского общества. Их уже сегодня известны многие тысячи: от опыта муниципальной демократии участия и латиноамериканских движений безземельных крестьян до сети «фри софтвер» и АТТАК. Принципиально важно, что эти формы творчества по своим параметрам ближе всего подходят к «правилам» Новой Касталии (бесплатная инициативная деятельность в рамках добровольных, открытых ассоциаций).

3. Подлинная (способствующая гармоничному развитию личности в диалоге с иными субъектами сотворчества) мировая культура[58]. Замечу: подлинная культура находится в оппозиции и к масскультуре (товарам, предназначенным для массового потребления), и к «элитной» культуре (товарам, предназначенным для элитарного потребления). Она предполагает распредмечивание («вытаскивание» человеческой сути, Истины, Добра и Красоты) музыки или книги. Такая культура сугубо неэлитарна. Она включает в себя широчайший спектр человеческих отношений, возникающих в процессе включения-действования, создания-слушания-видения доброй детской сказки и мифа; или кинофильма «Броненосец «Потемкин», которому сопереживали десятки миллионов зрителей (и одновременно виртуальных участников восстания); или манифестации-карнавала Всемирного социального форума; или музыки Альфреда Шнитке, ставшего любимейшим композитором диссидентского движения.

Есть и другая сторона этой медали: активнейшая экспансия масскультуры как одного из ключевых (наряду с know-how) товаров глобального рынка и «маркетизация» культуры вообще создают мощные негативные предпосылки для развертывания альтернативного проекта распространения подлинной мировой культуры во всех ее проявлениях: от доброго детского мультика и бардовских песен до классической литературы и музыки. Формирование особого времени-пространства подлинной культуры (прежде всего — книг, а также теле— и радиопрограмм, интернет-пространства) уже происходит, но оно чрезвычайно фрагментировано и очень слабо связано с педагогическими и социально-творческими сетями. Оно практически не имеет прогрессорской (отнюдь не только спонсорской) поддержки. Подлинная культура позиционирована как маргинальная и «не-стильная», «не-модная». Она, конечно же, в принципе не может и не должна быть «модной». Однако она может быть и будет активно востребована каждым, ориентированным на прогрессорскую деятельность и образ жизни в рамках проекта, превращающего подлинную культуру в атрибут «продвинутого» касталийца, в противоположность нынешней гламурной культуре как атрибуту «продвинутого» яппи.

4. Ориентированный на развитие человеческих качеств научно-технический прогресс, идущий в направлениях, во многом противоположных тем, что востребованы современной эпохой «рыночного фундаментализма». Если оставить в стороне научные исследования в области социальных инноваций и педагогики (они уже были упомянуты выше как первоочередные), то далее откроется довольно хорошо известный круг приоритетов. К их числу относится, в частности, приоритетный поиск альтернативных источников получения и сохранения энергии (ныне они искусственно тормозятся завязанными на нефть и газ корпорациями и государствами); путей развития некоммерческого дистанционного образования и бесплатных информационных сетей; медицины для бедных (в отличие от нынешних исследований, ориентированных на продление жизни сверхбогатым); экологически чистого общественного транспорта (а это альтернатива автомобильной цивилизации) и т. п.

Эти четыре аспекта далеко не исчерпывают поля возможных инновационных проектов Новой Касталии. Они лишь указывают, какого типа приоритеты могут быть характерны для этой «сети сетей». Если же какое-либо государство возьмет на себя роль прогрессора именно этих, ныне «не популярных» направлений прогресса, оно «автоматически» станет центром широкого круга прогрессоров.

Продолжая жанр утопического конструирования, мы могли бы предположить, что, взявшись за такого рода инновации, Россия могла бы стать «родиной» альтернативных международных прогрессорских проектов. В этом случае «российская экспансия» была бы экспансией не наших нефти и вооружений и даже не русской культуры, а, скажем, международной сети поддержки подлинной культуры. Это была бы программа поддержки любых проектов развития Культуры для Человека, открытых для использования любым представителем человеческого сообщества (пофантазируем: почему бы не предложить гранты настоящим мастерам культуры — музыкантам, художникам и т. п., — работающим в стиле «передвижников», приближая художественное творчество к тем, кто «внизу» отчужден от него ныне более чем когда-либо; или создателям доброго кино; или — впрочем, идея понятна, а дальше фантазии у каждого будет довольно).

Другим проектом могли бы стать гранты педагогам (работающим, опять же, в любой стране мира), развивающим обучение в рамках традиций, созвучных идеям Корчака или Макаренко.

Третьим — финансирование ВТК, занятых разработкой некоммерческих технологических проектов.

Что касается ресурсов для этих проектов, то о том, где их взять, мы специально будем размышлять ниже, но уже сейчас заметим: даже такая бедная страна, как Россия, потратив на эти цели суммы, равные стоимости земли и особняков в районе Рублевки (и/или обложив прогрессивным подоходным налогом буржуазию[59]), могла бы предложить миру касталийцев гранты на 20–30 млрд долларов[60], а это около миллиона (!!!) педагогических, социальных и т. п. проектов для касталийцев.

Почему мы должны эти деньги давать всем, а не только россиянам? Да потому, что, реализуя эти проекты с самого начала как международные, мы ничего не теряем (все продукты касталийских инноваций как общедоступных по определению достаются и нам, в той же мере, как и всем остальным), а выигрыш же огромен: мы подключаем к этим проектам таланты всего мира, а не только России. Кроме того, деятельность касталийцев в качестве побочного эффекта («забудем» на время о подлинных целях развития человеческих качеств каждого, в том числе россиян) дала бы огромный рост международного престижа нашей Родины, а следовательно, и огромный геополитический и геоэкономический выигрыш.

Наконец, достаточно легко предположить, что если мы начнем такого рода активность в таких (десятки миллиардов) масштабах, то у нас тут же появятся «конкуренты» (как минимум из ряда социал-демократических стран Западной Европы, уже ведущих такую деятельность), что вызовет цепную реакцию саморасширения сетей Новой Касталии. В перспективе — рождение нового типа геополитического соперничества: какая страна (корпорация и т. п.) внесла больший вклад в развитие таких проектов, чьи проекты оказались результативнее и т. п.

И еще раз подчеркну: главный выигрыш от таких проектов достанется не касталийцам: они будут как раз работать по преимуществу бесплатно или за среднюю для данной страны зарплату, отказываясь от собственности на их разработки, а значит, и от гонораров за изобретения, интеллектуальной ренты и т. п. По большому счету человечество будет получать эти результаты почти задаром (во всяком случае, намного дешевле, чем от High-Tech корпораций, в цене на продукцию которых огромную долю занимает именно интеллектуальная рента).

Все это чистая фантазия? Да, это утопия. Но это утопия, которая имеет (1) содержательное обоснование и (2) немало реальных прецедентов такой деятельности (сектор различного рода НПО и общественных движений растет в течение последних десятилетий быстрее, чем частный и государственный, а масштабы его деятельности приближаются к полусотне миллиардов долларов).

А теперь добавим несколько ложек дегтя в эту бочку утопически-сладкого меда.

Второй — очень вредный — вопрос, связанный с проблемами генезиса Новой Касталии, я бы сформулировал так; могут ли предоставляемые сетью потенциальные возможности превратиться в реальные и не станут ли этому препятствовать господствующие ныне институты (от корпораций, заботящихся о сохранении коммерческой тайны, и государств, оберегающих оборонные секреты, до творцов, желающих получать не только компенсацию издержек, но и интеллектуальную ренту)? Очевидно, что для этих институтов не просто чужды, но прямо противопоказаны предлагаемые выше принципы общедоступной культурной сети.

Сразу же подчеркнем, что предлагаемая нами модель Новой Касталии находится в фундаментальном противоречии с фундаментальными принципами господствующей ныне социально-экономической, политической и культурной организации, а именно — отношениями глобальной гегемонии корпоративного капитала (более примитивно — законами частной собственности и рынка эпохи глобализации). Развитие такой сети (а в потенции — оговорим это сразу — таких сетей может и должно быть много и разных) возможно лишь как «внесистемное», «плывущее против течения» (мы используем язык западных интеллектуалов) явление. Кто и почему может в условиях глобальной гегемонии инициировать и поддерживать развитие такой сети (сетей) — это вопрос принципиально важный. На наш взгляд, возможны следующие потенциальные инициативы:

— сеть, создаваемая общественными организациями и движениями (особенно так называемыми «новыми социальными движениями», например, «альтерглобалистскими»[61]), ориентированными на реализацию тех же целей, что и сеть;

— государство (или их союз), реальной высшей целью геополитики которого станет совокупность ценностей, сходных с ценностями сети;

— единство таких сетей и государства (государств) как оптимальный вариант.

Возможно ли появление таких субъектов как достаточно мощных, чтобы противостоять глобальной гегемонии капитала, — этот важнейший вопрос мы в данном тексте рассматривать не будем, ибо это вопрос конкретно-политический, а потому выходящий за рамки данного текста[62]. Но подчеркнем, что в уже называвшихся других работах мы предложили авторский вариант ответа и показали: ключевыми проблемами сегодняшнего мира отчуждения являются социально-экономические и политико-идеологические ; все вышесказанное о потенциале общедоступной Новой Касталии — не более (но и не менее) чем констатация наличия потенциально иных, более эффективных (но не в смысле прибыли отдельных институтов — фирм или государств, — а в смысле больших возможностей развития «человеческих качеств»), чем рыночные и частнособственнические, механизмов создания, распространения и освоения (распредмечивания) знаний и культурных ценностей.

Третий вопрос — где взять деньги на создание и жизнедеятельность Новой Касталии и ее «граждан» — решается, как ни странно, проще.

Во-первых, принципиально возможны механизмы деятельности такой сети на принципах «самоокупаемости» (покрытия затрат, в том числе, возможно, на развитие сети, при отказе от присвоения интеллектуальной ренты). Наиболее очевидны механизмы распределения издержек и/или «абонентской платы», а также добровольных пожертвований относительно обеспеченных пользователей сети. Такой паллиатив (переходная форма между частнособственническим, рыночным и бесплатным механизмами) наиболее вероятен в качестве практически реализуемого в обозримой перспективе варианта.

Собственно бесплатная общедоступная сеть возможна, как мы уже, по сути дела, показали, лишь в случае поддержки проекта со стороны либо сильных международных движений, способных добиться от глобальных игроков и «богатых» государств частичного перераспределения ресурсов на цели развития таких сетей (подобно тому, как профсоюзы и другие общественные структуры и левые политические силы добились бесплатного общедоступного образования и т. п. в рамках социальных государств), либо одного или нескольких государств. Это могут быть государства, (1) преследующие адекватные сети цели и (2) достаточно мощные для того, чтобы отвоевать «место под солнцем» в мире глобальной гегемонии корпоративного капитала. Такое государство (государства) может получить к тому же немалые прагматические выгоды (рост престижа и, как следствие, геополитического влияния в наиболее значимых для XXI века средах новаторов, профессионалов, молодежи и др., т. е. потенциал креатосферной, творчески-новаторской, геокультурной «экспансии»).

Более того, общеизвестно, что на протяжении XX века, да и ныне можно найти немало примеров создания институтов, во многом напоминающих предлагаемую нами сеть или, по крайней мере, действий общественных организаций и других институтов на основе аналогичных принципов — принципов открытой, добровольной, работающей ассоциации.

Наконец, используя уже упоминавшуюся выше историческую параллель, можно сравнить этот будущий прорыв государств — «покровителей» сетей с успехами тех стран, что вступили на путь буржуазной эволюции, временно проиграв из-за отказа от феодальных привилегий (например, платы за провоз товаров по территории, высоких налогов на производителей и торговлю и т. п.), но выиграв в перспективе за счет новых факторов развития, в частности роста благосостояния третьего сословия и развития промышленности. Мы можем ожидать, что страны, первыми вступившие на пути развития общедоступных сетей знаний (know how, образовательных, культурных и т. п. благ), неся первоначально значительные издержки, в перспективе станут лидерами нового типа общественного развития, обеспечив своим гражданам наибольшие преимущества в деле развития «человеческих качеств».

Точно так же, как страны, отказавшиеся от феодально-имперской экспансии и перешедшие к ускоренному развитию торговли и промышленности, выиграли в XVII–XIX веках, так в XXI веке выиграют страны, отказывающиеся от геоэкономической и геокультурной экспансии и переходящие к креатосферной, культурной «экспансии» (это слово не случайно взято в кавычки — речь идет о равноправном творческом диалоге на принципах общедоступности, а не о навязывании своих идей силой или путем манипулирования).

Автор очень надеется и делает со своей стороны все возможное для того, чтобы одной из таких стран стала моя Родина.

* * *

В заключение позволю себе несколько оговорок.

Первая и самая важная. Напомню самому себе и уважаемым читателям о первой интерлюдии: а не следует ли нам бояться исполнения желаний? Буде Новая Касталия станет реальностью, что она будет представлять собой на самом деле ! Человечество знает массу примеров того, как проповедь христианских добродетелей оборачивалась мракобесием и инквизицией, а социалистических идеалов — сталинизмом. Не получим ли мы и в данном случае некий новый «орден меченосцев»?

Что ж, опасения вполне обоснованные. Всякий новый социальный проект (как и любой другой — научный, образовательный) несет в себе немало угроз. И чем он масштабнее, тем больше угрозы. В этих условиях очень хочется спрятать голову в песок и положиться на стихийно развертывающиеся объективные процессы или провидение. Но вот в чем закавыка: социальное бездействие в эпоху назревших перемен или искусственное их торможение ведет к бедам и страданиям еще большим, чем адекватные объективным вызовам и поддержанные прогрессорами действия масс. Так что вопрос на самом деле стоит так: насколько объективно необходимыми и своевременными могут стать шаги в направлении постепенного соединения уже существующих ростков Новой Касталии в единую сеть сетей?

Ну а угроза превращения в «орден» в данном случае как раз предельно мала, ибо данный проект с самого начала строится как сугубо открытый, общедоступный (еще раз подчеркну: дворник, по своей инициативе вырастивший цветы в убираемом им дворике, или рабочий, инициировавший бригадное самоуправление, гораздо больше касталийцы, чем догматически преподающий с равным усердием и марксизм, и либерализм профессор), добровольный.

Вторая оговорка. О том, что в данном тексте должно было быть раскрыто, но было лишь упомянуто.

Автор выше слишком кратко аргументировал свое стремление к тому, чтобы именно наша Родина (а для меня это постсоциалистический мир в его и географическом, и социально-культурном измерениях) стала базой для развертывания проекта «Новая Касталия». Эта тема требует особого анализа; он частично уже содержится в работах моих коллег, а автором будет проделан позже. Что же до наиболее важной темы, прямо продолжающей данный текст — вопроса о конкретном дереве целей и системе средств реализации стратегии опережающего развития, то данная проблематика уже была раскрыта в наших предшествующих публикациях, упомянутых выше.

И последняя, третья оговорка. Еще раз напомню, что данный текст был задуман и исполнен как интеллектуальная игра в жанре «российская утопия». Это особый жанр, и его правила позволяют быть не всегда абсолютно строго академичным в формулировках, не слишком утруждать себя научным аппаратом и «цифирью» etc. Все это, однако, не означает, что я несерьезно отнесся к данной работе. Напротив, она для меня принципиально важна, и основные ее тезисы продумывались в течение последних трех лет. Что же до оформления, то большая часть этого текста была написана по вдохновению, за неполных три дня, и мне не захотелось менять именно такой стиль.

РОССИЯ КАК ЛИДЕР ГЛОБАЛЬНОГО ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО МИРА?[63]

Мне менее всего хочется брать на себя роль гадалки или даже ученого-футуролога. Я хочу предложить читателю совместный поиск решения проблемы, которая на первый взгляд выглядит совершенно неразрешимой, — проблемы превращения нашей Родины в лидера мирового сообщества будущего.

Начнем с поиска ответа на первый вопрос: а в каком именно мире мы хотим быть лидерами? Каковы его видимые уже сегодня очертания?

Парадоксы «общества знаний»

Эти очертания не надо выдумывать. Они проявляют себя всюду и хорошо нам известны. Другое дело, что выглядят они весьма парадоксально.

«Бесплатный сыр бывает только в мышеловке»?

Эта поговорка известна каждому из нас. Но я берусь спорить, что каждый из нас сотни раз пользовался неким вкуснейшим бесплатным сыром, ни разу при этом не попав в мышеловку, сиречь не заплатив ни копейки за возможность съесть кусочек (а то и кусище). Не верите? Скажите, а вы хоть раз брали в руки стихи Пушкина? А вы пользуетесь правилами арифметики? А вы хоть раз в жизни заглядывали в общедоступную библиотеку?

Таков первый шаг к одному из известнейших парадоксов «общества знаний»: каждый из нас уже сегодня может совершенно бесплатно получать и использовать по своему усмотрению огромные богатства — несравнимые по своей ценности (кстати, и в немецком, и в английском слово «ценность» является синонимом слова «стоимость») с модной шмоткой или даже «Мерседесом-600». «Идите и берите. Уносите сколько сможете!» — вопиют общедоступные библиотеки и бесплатные образовательные порталы Интернета. Берите знания — величайшую ценность человечества! Но далеко не все стремятся заполучить это «дармовое» богатство.

Причины очевидны. Во-первых, эти ценности — и в этом их отличие от вкусного сыра — трудно «съесть». Для того чтобы осваивать культурные богатства человечества, нужно работать. Много, серьезно, творчески. Во-вторых, многим из нынешних россиян (и не только) «сыр» знаний, культурные богатства кажутся… невкусными. А между тем знания — это не только абстрактная и вечная ценность. Это еще и важнейший товар новой эпохи. В современной экономике они буквально, а не фигурально дороже золота. Самые быстрорастущие рынки глобальной неоэкономики — это рынки инноваций, образовательных услуг, НИОКР.

Так возникает новая проблема: кто и при каких условиях захочет «печь» и поглощать «пирог» знаний?

Каждый — собственник всего?

Если знания, даже шире — культурные ценности человечества — общедоступны, то… То кто же тогда их собственник? Ответ будет вновь парадоксален: каждый из нас. В мире знаний действует удивительная закономерность: здесь каждый собственник всего. Потенциальный или реальный (выбор зависит от нас).

Не верите? Но я несколькими строками выше доказал эту тезу (научная совесть профессора требует честно признаться: задолго до меня тезис о всеобщности собственности и труда и мире сотворчества был раскрыт К. Марксом и его последователями): основные культурные богатства человечества общедоступны. Любые из них (потенциально) может освоить каждый. Это свойство знаний быть «неограниченным ресурсом» хорошо знакомо и современным ученым (в частности, Д. Беллу, Э. Тофлеру, М. Кастельсу и мн. др.).

Более того, в принципе известно и еще одно удивительное свойство этого «продукта»: знания — это такой «пирог», объем которого становится тем больше, чем больше «едоков» его поглощают. Вы, я уверен, уже догадались, в чем тут дело: процесс сотворчества увеличивает исходное богатство, культурный потенциал человечества. Вот простейший пример: Александр Сергеевич Пушкин «испек» всем нам хорошо известный «пирог» — роман в стихах «Евгений Онегин». Петр Ильич Чайковский «съел» этот «пирог», не просто прочтя шедевр Пушкина, но написав удивительно красивую музыку. В результате человечество имеет два «пирога»: и роман, и оперу «Евгений Онегин». Такие же результаты мы находим и в науке: Альберт Эйнштейн, «съев» прежнюю теоретическую физику, не отменил законы, открытые Исааком Ньютоном, но дополнил их новым миром теорий и гипотез…

Впрочем, реальный мир экономики знаний XXI века отнюдь не так идилличен. Здесь все и все норовят превратить в частную собственность, товар, объект купли-продажи…

«Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать…»: устарела ли частная собственность?

Если культурные ценности — всеобщее благо, то почему же тогда в мире знаний сегодня столь активно распространяются отношения частной собственности и рынка? Почему столь актуальна тема [частной] интеллектуальной собственности?

Ответ прост: потому, что человечество живет по преимуществу в мире, суть которого Джордж Сорос выразил понятием «рыночный фундаментализм». Это мир, хозяева которого (боссы ТНК, либеральные политики и т. п.) считают единственно эффективной формой общественно-экономической организации отношения купли-продажи и успешно превращают в товары все. В том числе и то, что по своей природе (неограниченное, всеобщее благо) товаром быть не может. И в этом своем стремлении они аналогичны дворянству эпохи индустриальных революций, стремившемуся любой ценой сохранить свои сословные привилегии и крепостничество, даже в XIX веке используя на фабриках (в России) или хлопковых плантациях (в США) рабский труд. Тогда это казалось нормальным и даже единственно возможным. Это были действия аристократии, элиты того мира. Вот только что из этого вышло…

Здесь не место для длинных теоретических выкладок, поэтому суммирую свои теоретические трактаты в одном предложении: для мира знаний частная собственность устарела.

В этой связи замечу: главные ценности Человека нигде и никогда (ни в Древнем Риме, ни в Советском Союзе, ни в США XXI века) нельзя было купить. Их можно было только обрести. Своим собственным трудом и вдохновением. В открытом диалоге с другими Личностями.

В этом легко убедиться.

Нельзя купить ваши собственные знания. Можно купить «корочки». Можно купить учителей. Но знания, творческие способности можно обрести только самому. Через труд. И творческий при этом.

Нельзя купить любовь. Вашу любовь. Способность любить обретается только в открытом, самоотреченном диалоге с тем, кто стал для вас единственным на свете…

Нельзя купить катарсис, который вы испытываете на концерте или в музее.

Нельзя купить свою способность быть другом…

Нельзя, наконец, купить способность искать истину, творить красоту, приносить добро.

Если вы думаете, что я о высоких (едва ли не религиозных) нравственных идеалах, то вы не правы: я не только об этом и здесь главным образом не об этом. Я о «прозе жизни». О новой мотивации работника в новой экономике — экономике знаний, сотворчества.

Я берусь утверждать, что для новой экономики характерно постепенное превращение рационального экономического человека, соразмеряющего свои дела и поступки с критерием денежной выгоды, в человека творческого, для которого утилитарные блага отходят на второй план, а ценности интересной, креативной деятельности, свободное время, отношения солидарности с товарищами по работе выходят на первый план.

«Человек творческий» как альтернатива «человеку экономическому»

Начну с очередного парадоксального утверждения: творческая деятельность может и должна стать доступна каждому.

Творчество — общедоступно?

Когда интеллектуалы размышляют о «креативности» (очередной англицизм, принятый в научной литературе), они обычно имеют в виду великих ученых, художников, политиков, менеджеров…

А я хочу вести речь о главных и массовых творческих профессиях экономики ближайшего будущего — учителях и врачах, воспитателях детского сада и садовниках, социальных работниках и библиотекарях, создателях новых технологий и картин…

Давайте задумаемся, ради чего работает сельский учитель, получающий в российской глубинке едва ли 5 тысяч в месяц? А почему более половины выпускников аспирантуры американского университета стремятся получить работу ассистента или доцента в колледже, а не менеджера в фирме (в последнем случае их зарплата могла бы быть в 2–5 раз выше)?

Ответ давно известен социологам: у человека, занятого творческой деятельностью, особенно социально-востребованной, интересной и действительно необходимой людям, денежная мотивация не является главной. Последняя присутствует, но не на первом месте. Первое же место в их мотивации занимает… сама работа. Плюс отношения солидарности и творческого соперничества (но не рыночной конкуренции) с товарищами по работе. Плюс большой объем свободного времени (в идеале у сельского учителя его должно быть не меньше, чем у профессора престижного университета). Плюс гарантированная занятость. Плюс надежда на бессмертие (А. Макаренко и Я. Корчак, И. Павлов и А. Эйнштейн не умерли, это общеизвестно)…

Продолжим. Кто из вас не посмеивался над известным принципом коммунизма «каждый — по способностям, каждому — по потребностям»: дескать, всем всего никогда не хватит. Однако. Если мы примем предложенную выше посылку — главной потребностью «человека творческого» становится сама деятельность, — то коммунистический принцип становится вполне реалистичным. В самом деле, в этом случае по потребностям будет распределяться… труд. Так решается — причем автоматически, без внешних ограничений — проблема торможения бесконечной погони за все большим количеством материальных благ, проблема отказа от пресыщения. Занятому интересной работой, включенному в круг товарищей по общему делу человеку попросту неинтересно гоняться за десятым костюмом или выбирать себе третий автомобиль. Ему нужна красивая и удобная (но не дорогая и престижная) одежда. Простота решения проблемы перемещения, а не шикарный автомобиль. Уютное, создающее благоприятную атмосферу для работы и отдыха жилище, а не огромные апартаменты…

Решение порождаемой обществом потребления проблемы пресыщения создает к тому же предпосылки для решения проблемы преодоления бедности (в мире, уходящем от бессмысленного пресыщения и других превратных ценностей — от финансовых спекуляций до масскультуры — высвобождается огромное количество ресурсов…).

Впрочем, мы увлеклись. Пора поставить давно напрашивающийся вопрос:

А что эти творцы будут есть?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, использую историческую параллель (меня опять гложет ученая совесть, твердящая, что параллель — не доказательство; придется от нее отмахнуться: я пишу публицистическую статью, а не теоретический трактат). Итак, параллель.

Известно, что ключевой проблемой аграрных обществ был недостаток продуктов питания и сельскохозяйственного сырья. Большинство крестьян в Средние века (а в России так еще и сто лет назад) жили впроголодь и имели скудную одежду. И это при том, что более 80 % населения было занято в сельском хозяйстве. Как решилась эта проблема, например, в Западной Европе, скажем, в Голландии? Очень просто. Путем радикального сокращения числа занятых в сельскохозяйственном производстве. Индустриальная революция доказала: чем меньше работников занято производством продуктов питания, тем больше этих самых продуктов производится в стране. Правда, для этого нужен «пустяк» — мощная индустрия, обеспечивающая относительно небольшое количество сельских рабочих машинами, удобрениями и т. п. В результате сейчас в Западной Европе 2–3 процента занятых непосредственно в аграрном секторе производят столько продуктов питания, что их хватает на всю Европу плюс на экспорт… в страны, где в сельском хозяйстве работает едва ли не половина всей рабочей силы.

По аналогии сформулирую парадокс: для того чтобы обеспечить производство большого количества качественных утилитарных потребительских благ (не только еды и одежды, но и автомобилей, жилья, бытовой техники и т. п.), а также оборудования, необходимо… резко сократить число занятых в сфере материального производства. При этом, однако, надо резко увеличить число и производительность тех, кто будет занят созиданием главных «ресурсов» развития новой экономики — новых технологических и культурных знаний плюс — главное — творческих способностей человека.

Простейший пример: для того чтобы производить, скажем, не десять, а двадцать миллионов легковых автомобилей, можно увеличить в два раза — пусть до двух миллионов — число занятых в автомобильной промышленности. Но можно поступить и иначе: при помощи нескольких тысяч новых креативных работников поднять в два раза производительность труда. А можно вообще предложить новый путь решения транспортной проблемы, уйдя от личных машин с двигателем внутреннего сгорания и перейдя к общественному электротранспорту, радикально сократив затраты в материальном производстве и успешно решая экологические проблемы.

Вот почему ключевым сектором экономики ближайшего будущего станут сферы производства инноваций плюс «отрасли», занятые формированием креативного потенциала человека — обучение и воспитание (причем через всю жизнь!), искусство, спорт и т. п. Это рождающееся уже сегодня «первое подразделение» постиндустриальной экономики — аналог промышленности для экономики XXI века. Формула производства будущего проста: если экономика является постиндустриальной, то 20 % занятых в материальном производстве производят больше, чем 80 в индустриальной.

Но вот вопрос: а чем в этом случае будут заняты остальные 80 %?

Ответ на него автор уже дал выше. Для того чтобы 20 % населения смогли полностью обеспечить высококачественными материальными благами и оборудованием новое общество, каждый из этих работников должен иметь как минимум 15–20 лет образования и переучиваться раз в пять лет. Он должен быть человеком высококультурным и здоровым. И жить лет 80, а то и 100 в среднем. Иначе ничего не получится. Иначе мир XIX — начала XX века. А чтобы такие образование, культура, здравоохранение стали реальностью, необходимо огромное количество высококвалифицированных, творчески относящихся к делу воспитателей детских садов и школьных учителей (чтобы группы в обычном садике и классы в обычной школе были по 7–10 человек), нужно, чтобы более половины работников имели магистерские дипломы, нужны миллионы и миллионы людей, занятых рекреацией общества (проблемами тех, кто не может и/или не хочет ни учиться, ни работать) и природы…

И здесь дело найдется каждому, ибо общество и даже экономисты быстро поймут, что социальный эффект и даже коммерческая выгода в экономике будущего, получаемые от доброй нянечки в яслях, не меньше, чем от финансового спекулянта, ворочающего миллиардами.

«Съест-то он съест, да кто ж ему даст?»

В детстве я слышал такой анекдот. Мальчик приходит с папой в зоопарк и видит огромного слона. «Папа, — спрашивает мальчик, — а слон десять булок хлеба съест?» — «Съест», — отвечает папа. «А сто булок?» — «Съест». — «А грузовик булок съест?» — «Съест-то он съест, да кто ж ему даст?» — раздраженно заключает отец.

Так и в нашем рассказе. Все это прекраснодушные мечтания, скажет просвещенный читатель и… будет абсолютно прав. С одной, однако, оговоркой. Если в сегодняшнем строе экономической и политической жизни ничего не менять, то и предложенная выше модель нереализуема.

Да, сегодня бизнесу и властям и в России, и в мире в целом нужны креативные способности не всех, а меньшинства. Да, эти таланты человеческие сегодня в большинстве своем используются для управления корпорациями, финансовых спекуляций, производства все новых вооружений, «произведений» масскультуры и т. п. Да, именно это сегодня выгодно и глобальным игрокам (прежде всего, транснациональным корпорациям), и национальным государствам, и даже большей части малого бизнеса.

Вот только вопрос: а почему мы, собственно, решили, что в этом мире ничего не нужно и невозможно изменить?

Ведь речь-то идет об очень понятной и простой программе-минимум. Радикальное сокращение финансовых спекуляций, военных расходов и свертывание масскультуры при развитии общедоступного образования, воспитания, медицины и культуры — раз. Развитие социально-ответственного бизнеса, государства и наднациональных органов управления (ООН и др.) — два. Превращение институтов гражданского общества в полновластных субъектов управления (с тем чтобы поставить под контроль граждан, и чиновников, и бизнес) — три. Перечень легко продолжить. И все это отнюдь не утопия. В маленькой Финляндии доля расходов на образование в 4 раза выше, чем в России, все школы — государственные, большинство вузов — тоже, повышение квалификации для временно безработных — бесплатное. И эта страна занимает первое (!) место в мире по развитию инноваций. Почему бы не распространить хотя бы этот опыт?

Россия — мировой культурный лидер

В сталинские времена шутили: «Россия — родина слонов». Но я не хочу шутить. Я предлагаю вполне серьезную концепцию превращения моей Родины в одного из лидеров мирового развития.

Для этого нужно лишь несколько «пустяков»: (1) правильно оценить, где именно пролегает «столбовая дорога» прогресса; (2) понять, есть ли у нашей страны предпосылки для того, чтобы по ней идти, поймав в свои паруса ветер истории; (3) разобраться с тем, какие общественные силы могут сдвинуть наш воз с нынешней мертвой точки.

Что касается первого, то с этим мы в первом приближении разобрались. Вектор XXI века — это наращивание творческого потенциала каждого человека и его использование для развития личности, общества и природы. Ничего особенно нового, за одним исключением: ныне общедоступное творчество (а вместе с этим общедоступные высококачественные образование, культура, здравоохранение) стало не только возможно, но и необходимо. Это не только ценность, но и главный ресурс экономического и социального прогресса.

Более того, мы выяснили и другое — то, что в современном мире этот новый огромный потенциал используется превратно. Потенциал социальных новаторов реализуется в сфере финансовых спекуляций, инженеров — в ВПК, художников — в масскультуре. Не везде и не всегда, но по преимуществу.

В результате на Севере «общество потребления» превращается в «общество пресыщения», которому даже мозги приходится экспортировать (хотя бы из той же России). Большинство же жителей Юга по-прежнему остается в гетто бедности, из которого вырваться пытаются опять же в гетто — только сытости. И то, и другое — путь в тупик.

У России и наших потенциальных друзей есть шанс выбрать перпендикулярную траекторию. Пусть «они» снабжают нас шмотками и автомобилями, видеотехникой и оборудованием. Пусть «они» занимаются финансовыми спекуляциями и тиражируют голливудскую муть. Для нас это позавчерашний день.

Мы пойдем другим путем. Так, как пять веков назад это сделала маленькая Голландия, а два века назад — тогда еще тоже невеликие Североамериканские Соединенные Штаты, отказавшись от проторенного пути «цивилизованных» феодальных монархий.

Мы можем пойти дорогой приоритетного развития общедоступного образования (иначе мы не сможем вырастить многие десятки миллионов креативных людей). Дорогой массового развития творческой деятельности (производя инновации и культурные ценности для всего мира). Дорогой социальной и экологической рекреации нашей страны (иначе творческий человек не сможет ни сформироваться, ни реализовать свой потенциал). Так Россия сможет стать культурным и научно-образовательным лидером.

И на этом пути мы обретем немало союзников: начиная с тех же социально-ориентированных европейских государств и ряда государств третьего мира и заканчивая сотнями тысяч влиятельных национальных и международных неправительственных организаций и движений.

А США вполне могут оставаться финансово-промышленным придатком креативной России. Мы даже будем им не очень дорого продавать наши новые технологии, меняя труд сотни наших креаторов на труд сотен тысяч их работников…

Последнее, возможно, шутка.

Но не шутка то, что у нашей страны до сих пор сохраняется мощный задел культурно-образовательных, научно-технических, социально-творческих традиций. Креативный потенциал России по-прежнему один из величайших в мире. Почему именно это так — вопрос особый, и в данном тексте я о нем размышлять не буду. Но тому, что дело обстоит именно так, есть масса доказательств: от шуток Задорнова до массовой скупки российских мозгов Западом.

Гораздо сложнее решается вопрос с наличием реальных общественных сил, которые могли бы начать этот переворот во всем строе нашей общественной жизни, поведя затем за собой всех остальных так, как когда-то отцы нидерландской, североамериканской и других буржуазных трансформаций повели за собой большинство, показав всем нам дорогу из средневековья к миру модерна.

Российские власти этого делать не будут. Это показывает анализ структуры государственного бюджета и реальной деятельности правительства (а такой анализ не раз проводился моими друзьями-экономистами). Государственная «элита» современной России только «пиарит» идею инновационной экономики, продолжая проводить политику поощрения вывоза сырья и роста социального неравенства (укажу лишь на примечательную цифру: расходы на образование в 2009–2010 годах будут расти в 2 раза медленнее, чем расходы на силовые структуры государства…).

Российский бизнес по-прежнему ищет по преимуществу возможности доступа к сырью и государственным кормушкам. Большая часть наших частных «инноваций» — это что-то вроде приспособления «их» сборочных технологий к «нашим» рабочим и климату. Разве что в ВПК мы начали чуть более активно, чем прежде, доводить до современных стандартов старые советские технологии.

Кто же остается?

А остаемся только мы. Те, кто обладает творческим потенциалом и хочет иметь достойные условия для его развития и использования во благо стране, миру, самим себе и нашим потомкам. И мы — это не «элитная», обогретая властью и бизнесом придворная интеллигенция, а обычные учителя и врачи, профессора и инженеры, библиотекари и компьютерщики, садовники и рабочие.

Да, у нас нет денег и власти. Но у нас есть талант. Если вдобавок к этому у нас проснется чувство гордости и социальной ответственности, способность к социальным действиям, а не только болтовне на кухне или в живом журнале, то дело может сдвинуться с мертвой точки…

(кланово)

Примечания

1

Авторы текста — A.B. Бузгалин и А.И. Колганов. Текст впервые опубликован в книге «Трансформационная экономика России» (М., 2006).

2

Последнее обстоятельство также является основой для квалификации этого способа координации как «поиска ренты».

3

Авторы текста — A.B. Бузгалин и А.И. Колганов. Текст впервые опубликован в книге «Трансформационная экономика России» (М., 2006).

4

Авторы текста — A.B. Бузгалин и А.И. Колганов. Текст впервые опубликован в книге «Трансформационная экономика России» (М., 2006).

5

Авторы текста — A.B. Бузгалин и А.И. Колганов. Текст впервые опубликован в книге «Трансформационная экономика России» (М., 2006).

6

Торжество именно этой цели во многом объясняется тем, что рыночные реформы начинались и проводились как «революция сверху», руками старой номенклатуры, выступавшей в союзе с полукриминальной и криминальной буржуазией.

7

Авторы текста — A.B. Бузгалин и А.И. Колганов. Текст впервые опубликован в книге «Трансформационная экономика России» (М., 2006).

8

Автор текста — А.И. Колганов. Текст впервые опубликован в журнале «Альтернативы» (2004, № 2).

9

Гурова Т., Ивантер А. Постколониальная матрица // Эксперт. 2004. № 1. С. 16.

10

Гурова Т., Ивантер А. Указ. соч. с. 17.

11

Там же.

12

Гурова Т., Ивантер А. Указ. соч. с. 18.

13

Там же, с. 17.

14

Конечно, можно утверждать, что наемные рабочие все скопом почему-то вдруг стали работать гораздо хуже, а вот руководящие их работой предприниматели стали демонстрировать чудеса конкурентоспособного бизнеса. Но на такие байки способны разве что люди с нечистой совестью.

15

Гурова Т., Ивантер А. Указ. соч. с. 18. с. 20.

16

Княгинин В., Щедровицкий П. Кто оплатит издержки глобализации // Эксперт, 2004. № 1. С. 27–28.

17

Там же, с. 28.

18

Там же, с. 29.

19

Шмаров А. Экономическая миссия Путина // Эксперт. 2004. № 1. С. 80.

20

Имамутдинов И., Медовников Д. Лавочки для академиков // Эксперт. 2004. № 1. С. 6–70.

21

Макушин В. Кризис неэффективности // Эксперт. 2003. № 19. С. 50.

22

См.: там же, данные графика на с. 51.

23

См.: Гухун Квон. Опасная уязвимость // Эксперт. 2003. № 32. С. 32–36.

24

См.: Гурова Т., Привалов А., Фадеев В. Территория обитания // Эксперт. 2003. № 21. С. 51–52.

25

Субботин М. Инвестиционный климат или погодные изменения? // Политический журнал. 2004. № 4 (7). С. 36. Табл. 1.

26

См.: Белая книга. Экономические реформы в России. 1991–2001. М.: Алгоритм. 2002. С. 177–191, 209, 216–219, 223 и др.

27

Автор текста — А.И. Колганов. Текст впервые опубликован в журнале «Альтернативы» (2003, № 4).

28

Авторы текста — A.B. Бузгалин и А.И. Колганов. Текст впервые опубликован в книге «Либерализм. Социал-демократия. Коммунизм» (М., 2005).

29

Автор текста — A.B. Бузгалин. Текст впервые опубликован в журнале «Альтернативы» (1996, № 2).

30

Неолиберальный «реванш» конца XX — начала XXI в. затормозил эти тенденции, частично повернул развитие вспять. Однако ныне растут и силы, готовые изменить эту реверсивную траекторию.

31

К 2007 г. и «правые центристы», и «левые центристы» в значительной степени интегрировали и либеральные, и державные идеи с тем лишь различием, что вторые слегка разбавляют их социальными лозунгами.

32

Практика прошедших после написания статьи 10 лет, к сожалению, подтвердила этот вывод.

33

Эта эклектика неслучайно воспроизводится уже более 10 лет.

34

Актуальность этой задачи сегодня еще более возросла, хотя достаточных предпосылок для ее решения по-прежнему нет. Кроме того, хочу еще раз напомнить, что под революцией автор понимает качественное изменение общественной системы, которое может происходить (как, например, в Чили в период президентства С. Альенде) конституционным и мирным путем.

35

Статья была написана через несколько месяцев после «9.11». Автор — A.B. Бузгалин. Впервые опубликована на сайте www.alter-nativy.ru.

36

Автор — A.B. Бузгалин. Впервые опубликовано в: Альтернативы, 2007, № 1 с. 64–70.

37

Автор — A.B. Бузгалин. Впервые опубликована на сайте www.alternativy.ru.

38

Автор — A.B. Бузгалин. Впервые опубликовано в: Политический класс, 2008, № 8.

39

См. интервью главы Отдела внешних церковных связей Московского патриархата митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла в «Комсомольской правде»: «Никакой клерикализации в России не происходит, но церковь не позволит снова загнать себя в изоляцию… Они перепуганы клерикализацией. Но клерикализация — это когда духовенство берет в свои руки светскую власть. Вот если бы у нас министром науки назначили митрополита, вот это была бы клерикализация». (Комсомольская правда, 14.08.2007) См. также комментарий к письму 10 академиков профессора Московской Духовной Академии, диакона Андрея Кураева (Спор двух Академий, http://pravoslavnye.ru/spor-dvux-akademij/)

40

Авторы — A.B. Бузгалин, А.И. Колганов. Впервые опубликовано: Альтернативы, 2006, № 1, с. 445.

41

Они представлены в серии наших монографий и статьей, в частности, в нашей книге «Глобальный капитал» (М.: УРСС, 2004), где содержится в теоретически развернутом, аргументированном и снабженном соответствующим научным аппаратом виде весь комплекс идей, излагаемых в этой статье по необходимости кратко, в публицизированной форме и потому недостаточно обоснованно.

42

Подробнее диалектика противоречий, обусловивших генезис и крах «реального социализма», показана в работах Бузгалин A.B. «Ренессанс социализма» (М., 2003) и Бузгалин A.B., Колганов А.И. «Сталин и распад СССР» (М.: УРСС, 2004) и др.

43

Лишь на первый взгляд парадоксально, а по сути глубоко закономерно, что авторы «реформ» выбрали в качестве основных направлений «удара» те же параметры, что и правоверные марксисты — изменение способа регулирования экономики, отношений собственности и политической власти.

44

Это положение обосновано в книге: Бузгалин A.B. «Анти-Роррег. Социальное освобождение и его друзья» (М.: УРСС, 2004).

45

Подробнее о природе, формах, реальных делах и позитивной программе альтерглобалистского движения можно прочесть в работах: «Альтерглобализм. Теория и практика «антиглобалистского движения» (М.: УРСС, 2003) и «Глобализация сопротивления» (М.: УРСС, 2004).

46

В нашем Отечестве КПРФ ухитрилась, как известно, соединить несоединимое — державные лозунги правых в идеолого-политической сфере с социал-демократической программой в экономике.

47

В терминологии классической марксистской политической теории этот проект является не более чем реализацией программы-максимум социал-демократии («розовых») и программы-минимум новых коммунистов («алых»). Как и при каких условиях эта программа-минимум «алых» сможет стать основой для реализации нашей программы-максимум — программы движения к «царству свободы», мы показали в книге «Ренессанс социализма» (М.: УРСС, 2003).

48

Автор — A.B. Бузгалин. Впервые опубликовано: Альтернативы, 2006, № 2.

49

См, в частности, предшествующий раздел этой книги.

50

См., например, наши предшествующие статьи в журнале: «Политический класс» (2005, № 2), а также следующие работы: «Глобальный капитал» (М., 2004), журнал «Философия хозяйства», 2001, № 4–6; Вопросы философии, 2002, № 5 и др.

51

Период «реформ» породил невиданный по своим масштабам поток программ спасения Отечества. Между тем ситуация в нашей стране продолжает оставаться трагической, а ни одна из предлагаемых программ не смогла привлечь к себе сколько-нибудь значительного общественного интереса, хотя некоторые из них имеют весьма солидную экономическую и организационную проработку. Одной из причин такого положения является, на наш взгляд, дефицит стратегического видения, — крайне туманная прорисовка целей антикризисной политики или невольная подмена целей средствами. В этих условиях остается вдвойне актуальной выработка прежде всего идеологии, стратегической линии выхода нашей Родины из нынешнего кризиса в завтрашний, а не вчерашний день человеческого сообщества. Надо прежде всего найти ответ не на вопрос как выйти, но откуда и куда мы намерены и можем двигаться в стратегической перспективе (и уже исходя из этого, отвечать на вопрос — как?), а такая задача предполагает необходимость прежде всего размышлений, диалога с широкой общественностью. Что касается уже существующих документов, то для автора наиболее близки программные документы, разрабатываемые (и постоянно обновляемые) коллективами под руководством Л. Абалкина, С. Глазьева, Д. Львова и их коллег. Впрочем, на наш взгляд, и эти документы чрезмерно копромиссны и поэтому — несмотря на кажущийся парадокс этого суждения — нереалистичны: качественный скачок единственно может вывести Россию на путь перехода к социально ориентированной постиндустриальной экономике (подробнее об этом — в 3-й части уже названной нашей книги «Глобальный капитал» и совместной с А.И. Колгановым работе «Теория социально-экономических трансформаций» (М.: ТЕИС, 2003).

52

См., в частности, статьи автора в журнале «Политический класс» (2005, № 7 и 8) и книгу «Глобальный капитал» (М., 2004).

53

Не забывая о том, что страну покинуло не менее полумиллиона специалистов высшей квалификации, мы должны показать условия, при которых они смогут вновь «обратить» свой потенциал на благо Родины и остальных стран.

54

Механизм «распределения издержек», принципиально позволяющий решить проблему компенсации затрат на создание интеллектуальных продуктов, хорошо известен специалистам. Суть его заключается в том, что затраты на создание нового интеллектуального продукта равномерно распределяются между его потребителями. Чем больше потенциальных потребителей информации, тем меньше будет цена доступа (т. е. чем выше «спрос» на такой «товар», тем ниже цена — принцип, обратный принципу рынка). Если затраты на создание какого-либо интеллектуального продукта (например, расписания пригородных поездов на данный год) составили 10 000 долларов, а на доступ к этому продукту поступило 1 млн заявок, то каждый пользователь заплатит 0,01 доллара за доступ плюс расходы на техническое тиражирование носителей информации (подробнее об этом — в уже упоминавшейся книге «Глобальный капитал», с. 11–112).

55

О противоречиях взаимодействия мира отчужденных социально-экономических отношений и креатосферы автор подробнее писал в IV разделе уже упоминавшейся книги «Глобальный капитал».

56

Подробнее об этом в статье автора «Частная собственность устарела!» (Отечественные записки, 2005, № 1).

57

В частности, в нашей статье в «Политическом классе» (2005, № 7 и 8).

58

В данном случае культура понимается автором узко: как мир преимущественно художественного сотворчества, а не как вся креатосфера.

59

Замечу, что на протяжении всех реформ и доныне капитал бежит из России, где богатые платят (как и инвалиды) налог в 13 %, в страны Западной Европы, где новые русские охотно отдают государству от 30 до 50 % своего дохода и не считают, что их «ограбили».

60

Данные количественные оценки неоднократно давались академиком Д.С. Львовым.

61

Об альтерглобалистском движении как позитивной альтернативе, предлагающей иную, нежели неолиберальная глобализация, модель интеграции и развития народов и культур нашей планеты, автор писал многократно, в частности, в журнале «Политический класс» (2005, № 7 и 8), а также в книгах «Альтерглобализм. Теория и практика «антиглобалистского» движения» (М.: УРСС, 2003) и «Глобализация сопротивления» (М.: УРСС, 2004).

62

Автор отнюдь не боится обсуждать эту тему и опубликовал ряд текстов, в которых дал именно политико-идеологический ответ на этот вопрос (См., например, Бузгалин A.B. Ренессанс социализма, М.: УРСС, 2003). Просто в данном тексте, определенном как интеллектуальная игра в жанре «российская утопия», я счел некорректным поднимать этот вопрос.

63

Автор — A.B. Бузгалин. Впервые сокращенная версия этого текста опубликована в: Литературная газета, 2008, № 6.

Content

Александр Бузгалин, Андрей Колганов
Мы пойдем другим путем!
От «капитализма Юрского периода» к России будущего

Предисловие

Часть 1 Настоящее

КАПИТАЛИЗМ ЮРСКОГО ПЕРИОДА: ЭКОНОМИКА

В попытках построить рынок

Регулирование в трансформационной экономике: экономическая роль общества и государства

Плоды «приватизации»: система отношений собственности, сложившаяся в трансформационных экономиках

Социальные противоречия российских трансформаций

От стран второго мира к странам третьего или…?

Пример классового анализа российского капитализма

КАПИТАЛИЗМ ЮРСКОГО ПЕРИОДА: ПОЛИТИКА И ИДЕОЛОГИЯ

4 октября 1993 г.: день рождения современного российского государства

Кое-что о либерализме, социал-демократии и коммунизме

Меньшевики и большевики: сто лет спустя

Коммунистическое движение в постсоветской России: некоторые дискуссионные вопросы

Державность как изнанка либерализма

КАПИТАЛИЗМ ЮРСКОГО ПЕРИОДА: ГЕОПОЛИТИКА (Россия как периферийная империйка?)

Постсоветская геополитика в интерьере терроризма и войн

С кем, как и против кого дружить России

Новая кавказская война: имперские амбиции должны быть остановлены

КАПИТАЛИЗМ ЮРСКОГО ПЕРИОДА: РЕЛИГИЯ И НРАВСТВЕННОСТЬ

Часть 2 Проекты будущего

«СЕРЫЕ» ПРИХОДЯТ В СУМЕРКАХ: АЛЫЙ ПРОЕКТ ДЛЯ РОССИИ XXI ВЕКА

Бузгалин A.B., Колганов А.И.  Кто будет богом? (1991)

Сумерки, «серые»

Контекст

Результаты. Экономика

Результаты. Политика

Накануне ночи, «коричневые»?

Перед рассветом. «Алые»

Социальные силы реализации нового модернизационного проекта. Вместо заключения

КАСТАЛИЯ КАК ВСЕМИРНАЯ СЕТЬ

На пространстве постсоциализма может родиться новый союз прогрессоров (Интеллектуальная игра в жанре «Российская утопия»)

Три интерлюдии

Глобальный контекст российских футурологических проектов

Предпосылки прорыва

Технология поиска возможностей опережающего развития (Новая Касталия как экономический проект)

Общедоступные сети знаний (культурных благ): новый тип отношений, обеспечивающий возможности прорыва (зачем и кто будет «выращивать» Новую Касталию)

Направления и ресурсы развития Новой Касталии

РОССИЯ КАК ЛИДЕР ГЛОБАЛЬНОГО ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО МИРА?

Примечания