Григорий Ряжский

Портмоне из элефанта

сборник

Апрель

Столичные наладчики из Энергоугля, что просидели полтора месяца на пуске после монтажа, уехали во вторник, закрыв последнюю процентовку. Перед отъездом напоследок дернули ковш: тягой — от себя-на себя, подъемом — вверх-вниз, после поворот — влево-вправо, ну и шагнули пару раз, как водится.

— Ну, чего, нормально, Петро? — спросил на прощанье их старший.

— Ну, — ответил он и сел за рычаги сам.

Наладчики уехали не совсем, а переехали неподалеку, на Нижний Ковдорский разрез, сорвать халяву на экэгушках — малых карьерных экскаваторах «ЭКГ-4,6», которыми буквально напичкан был карьер. Там, на Нижнем, вовсю шла добыча, и двадцатисемитонные «БелАЗы», пыхтя и воняя черно-синим дымом, с утра до вечера ползли бесконечной спиральной лентой оттуда, с самого дна распахнутого чрева преисподней, а в миру — железорудного карьера. Стоял октябрь, и потому ночь ото дня здесь, в заполярной широте, сильно не отличалась, и, не будь будильника, определиться в местной жизни новому человеку можно было лишь при помощи интуиции да по усиленным сигналам мочевого пузыря. Как раз они, все трое, и были здесь людьми новыми, выписанными руководством Верхнего Ковдорского разреза из разных мест развалившегося к тому времени Союза. Ко дню отъезда наладчиков они уже неплохо знали друг друга, составленные начальством в единый экипаж на шагающий экскаватор «ЭШ-20/100», собранный здесь же, на месте, уралмашевскими монтажниками.

Бригадиром, или, по-горняцки — бугром, приказом назначили Петро Гнисюка — хохла, крепкого, средних лет семейного мужика, опытного машиниста экскаватора, прибывшего с пожитками, тещей, женой и четырьмя сыновьями-подростками из ставшего теперь забугорьем эстонского городка Силламяэ, со сланцевого разреза.

— Лучше тут впотьмах спотыкаться, чем там терпеть от Геббельсов ихних, — сообщил он Аверьяну, новому помощнику, второй руке. — Если б не уехал я оттуда, точно умника этого в отвал бы зарыл, Иху Блюмквиста. Он поначалу у меня тоже во вторых руках ходил, как ты, в помощниках, послушный был, как пудель какой, улыбался постоянно, а сам щуплый такой и на все: «спасиппо» да «пошшалуста». А потом, когда отделились они совсем, просто зверем стал, никогда бы не подумал — первым митинг против русских созвал и в начальство через это пролез, через ненависть, в замдиректора по производству. Вот оттуда гнобить меня и начал, ну, что в помощниках у меня бегал, за это. И еще что не их я, не эстонской нации. — Бугор сплюнул на землю семечковую шелуху и продолжил: — А сам, между прочим, не настоящий эстонец, а тоже финн, ну или там норвеженец какой-то. В общем, не чистый. Ну, я это на митинге-то и выдал. Так они меня чуть за решетку не закатали, за разжигание… А что сами делают, с русскими-то, ну и с прочими — это ничего-о-о, это у них норма-а-ально. — Он снова сплюнул, но уже не шелухой, а так просто, от ненависти к собственному повествованию, и сказал: — Хочешь, к примеру, анекдот про них расскажу?

— Про кого? — уточнил Аверьян.

— Да про них же, сволоту эту, эстонцев ебаных. — Они сидели в кабине экскаватора. Бугор приподнял ковш и опробовал командоконтроллером привод тяги, поначалу на первом положении, на себя. Двадцатикубовое чудовище послушно двинулось навстречу, цепляя метровыми зубьями верхний слой грунта. — Так я и говорю, — удовлетворенный то ли работой тягового движка, то ли будущим анекдотом, продолжил бугор, — построил он себе дом, в одну комнату…

— Да кто построил-то? — никак не мог уразуметь Аверьян.

Бугор задумчиво посмотрел на помощника, вздохнул и, спокойно чеканя слова, ответил:

— Ебаный эстонец этот построил. А его после спрашивают: «А почему только одна комната-то?» А он спокойно так отвечает: «Меньше смысла не ппыло…»

— Как это? — снова не очень врубился Аверьян. — Меньше одной, в смысле? — Он пожал плечами. — Так это и есть мало, чего там — одна-то всего…

Бугор вновь глянул на него, довольно обреченно, и подвел итог сообщению:

— Меньше одной. Вот такие они все, инородцы. Вместе с латышами. Понял теперь?

Он поставил тягу на тормоза и включил привод поворота. Огромная махина дернулась, затем мягко выбрала зазор и плавно пошла влево, неся ковш низко над землей. К концу года экипажу был план — шесть миллионов кубов по вскрышным работам…

Как и его бугор, Аверьян двинул на север не от хорошей жизни. К моменту, когда к ним на Алихановский угольный разрез, что под Кривым Рогом, прибыл вербовщик из Ковдора, северного заполярного города, донбассовский уголек, и так изначально тощий, сам по себе, истощился почти вовсе, да и тот, что оставался, залегал неглубоко, порой выходил пластом наружу и упирался каменным краем в почвенный дерн снизу, по косой. Иногда кирзовый сапог натыкался через траву на что-то твердое, и это всегда оказывалось куском черного, блестящего на сколе антрацита. Так что работы на вскрыше, по остатку, хватало одному шагающему и на два экипажа впопеременку, не больше. Аверьян сроду не ходил в машинистах, не аттестовывался, а в условиях безработья и подавно — вторыми руками в экипажах ходили тоже машинисты, все — сами бывшие бугры, одни хохлы — других новые начальники брать не велели, поэтому выбора не было, работы, получается — тоже, а обещанный капитализм в украинском варианте не просматривался даже в кочубеевские окуляры, что висели под стеклом в музее Героев Гражданской войны в соседней Шепетовке. Ловить здесь чего по профессии русскому Аверьяну в его сорок пять стало нечего совершенно, а больше ничего он делать не умел. С другой стороны, Аверьян всегда ловко и с удовольствием натягивал и закреплял троса, сорвавшиеся со стрелы или лопнувшие от износа, не забывал делать экскаватору профилактику — следил за смазкой, за износом зубьев, не забывая в то же время учинять натянутым тросам исправную проверку, особенно после того случая, когда трос лопнул, со свистом выстрелил в воздух, и длинным его концом убило Мыколу, подсобника, третьего на шагающем члена бригады. Ему просто разорвало наполовину бок, там, где печень, и пока к ним на Алихановку приехала дежурка, единственная из-за отсутствия бензина разгонная на все карьероуправление, крови вытекло столько, что Мыкола уже не дышал… Трос оказался бракованным, но по срокам безопасной эксплуатации был еще годным для работы — Аверьян отслеживал, — поэтому у них на разрезе никого не посадили. Сняли кого-то там, в ОТК, на заводе-изготовителе. Или говорили, что сняли… Аверьяну же, по случаю, наоборот, вышла негласная благодарность от руководства, правда, это так, без денег и почетной грамоты.

Одним словом, продал он дом за гривны, обменял с потерей на рубли, прихватил отца-инвалида — все одно здесь на такую пенсию не прожить, купил на дорогу компас, завернул шматок украинского сала и налегке стронулся на север — трудиться на Верхнем Ковдорском, по профессии, и заодно брать новое гражданство…

Экскаватор сделал поворот на триста шестьдесят градусов и замер. Бугор повернул рычаг, компрессор шумно выпустил воздух, и тормоза легли на поворотники. Он развернулся в кресле и довольно подмигнул помощнику:

— Крутит…

В кабине было тепло, калориферы работали исправно и жара нагнали даже больше чем нужно.

— Дверь открой, — кивнул он Аверьяну.

Помощник шустро вскочил и немного отжал дверь, повернув ручку. В тот же миг в кабину вбежала мышка, небольшая серая полевка, за ней еще одна, совсем маленькая. Они быстро зыркнули по сторонам и моментально разбежались, спрятавшись под металлические шкафы с аппаратурой управления. Бугор захохотал:

— Ах вы разбойницы! Греться пришли, ближе к калориферу. У нас в Силламяэ тоже водились, на сланцах. Мы их там топали, на счет. На семочки.

— Как бы провода не перегрызли, — озаботился Аверьян, — а то после все контакты поперенапутывают, опять наладчиков вызывать.

— Не-е-е, — протянул бугор, — они хлорвинил не едят, это крысы едят, а эти — только по людской жратве. Схоранивать весь продукт придется, в железе… — Он поднялся и пересел на табурет. — Смотри-ка, я щас их топну, на раз. — Он достал из кармана ватника семечку и положил ее под ноги. Потом занес над ней кирзовую ступню, оперев пятку на пол, и сказал: — Теперь замри…

Сам он тоже замер, слышно было только, как воет за окном кабины ледяной полярный ветер. Мышка, которая покрупнее, высунула нос первой. Мертвую тишину, отсутствие всякого движения и лежащую на полу приманку она учуяла одновременно. Медленно, не доверяя ничему вокруг, она сделала несколько пробных шажков, а затем стремительным броском юркнула к семечке и схватила ее зубами. Она не учла единственного и самого для нее главного — ее звериной хитрости и голодному отчаянию противостояла интеллектуальная мощь бугра, машиниста шагающего экскаватора, со стажем работы не менее двадцати лет, все двадцать из которых пришлись на вскрышные работы в полевых условиях продвинутой западной части бывшей Родины. Пискнуть мышка тоже не успела. Сапожиная твердь размазала ее по полу, оставив там замызганную кровью и кишками шкурку.

— Смотри, и даже семочка осталась. — Бугор невозмутимо взял шкурку за хвост и выбросил за окно, в поле. — Щас мы другую топнем. Замри по новой… — Бугор снова изготовил инструмент в виде семечки и сапога и повторно занес ступню.

В этот момент внизу хлопнула металлическая дверь, и машинист раздосадованно произнес:

— А, черт! Чен, наверно. Щас охоту спугнет.

Раздались шаги по лестнице, кто-то поднимался по ступеням в кабину. Дверь отжалась еще больше, и в получившуюся щель, смешно озираясь по сторонам, просунулась лохматая щенячья морда. Щенок перепрыгнул через порог и оказался в теплой кабине. Он повилял хвостом и вприпрыжку понесся сначала обнюхивать бугра, как старшего, а потом — Аверьяна, второго по главности экскаваторщика. Вслед за щенком на пороге возник третий член экипажа, Сережа Чен, второй, неглавный, помощник, а попросту говоря, подсобник.

— Кого это ты приволок? — спросил бугор. — Зачем он тут? Твой, что ли?

— Наш теперь будет, — засмеялся в ответ узкоглазый мужичонка. — Твой и мой, — он кивнул на Аверьяна, — и его тоже. В общем, на бригадном довольствии…

Сережей, кроме рано умершей матери, Чена не называл никто и никогда, даже жена-кореянка. Чен была его фамилия, а сам Сережа, несмотря на вполне русское имя, был чистокровный кореец. Советский кореец. Правда, это было поначалу, первые сорок лет его жизни дома, в Казахстане. Потом, после разлома, советским он быть перестал, а казахским — так до конца и не получилось, невзирая на восточную свою близость к местному населению. Рос Чен в Аркалыке, богом забытом городишке посреди тургайских степей. Поначалу там стояли почти одни чумы или, может, юрты. Но потом, когда стали разрабатывать найденные там бесчисленно алюминиевые бокситы, открыли разрез, протянули коммуникации и понастроили пятиэтажек, место это стало потихоньку превращаться в город, с памятником Ленину, вечно не работающим и не отапливаемым Домом культуры и постоянной нехваткой электроэнергии, которую всю почти забирал на себя Аркалыкский разрез. Электричество не отбирали лишь у космонавтской гостиницы, которую построили тут же, в городе, в конце шестидесятых. Космонавты после полетов, то ли начиная с самого Гагарина, то ли уже после него, валились с неба все в одном примерно месте — километрах в восьмидесяти от Аркалыка, и первые реабилитационные дни проводили именно в этой спецгостинице, пока их не вывозили на Большую землю, в саму Москву.

Казахов, тех, что были местные, начали переселять в пятиэтажки, и многие поселялись в хрущобные однушки вместе с телками, баранами и очагами для разведения огня с целью приготовления привычной степной пищи на живом пламени, а не на этом шайтанском — без дров. Юрты же свои раскидывали посреди помещения, в центре единственной комнаты, и спали там на полу, внутри. Многие из новоселов продолжали ходить до ветру в прямом смысле — во двор, не признавая керамический казан с ручкой и не желая осквернять новое принудительное жилище. Сколько Чен себя помнил, он всю жизнь работал на луке, с другими корейцами, и сызмальства, и потом, когда уже вырос и отслужил в стройбате. Лук он выращивал репчатый, самых обычных и понятных сортов — круглый, твердый, с сухой шелухой — и очень много, потому что выращивать его умел и никогда не ленился. Это уже потом, когда город стал расти и оттеснять Чена от его луковых дел, это место заняли казахи, местные и пришлые, но по уговору с новой клановой властью.

Объявление, что вывесил северный вербовщик, Чен случайно обнаружил на доске в карьероуправлении, куда привез на продажу мешок лука, последний из двух оставшихся у него после рухнувшего бизнеса. Решение они с женой приняли в одночасье — российский заполярный Ковдор по-любому для работящего корейца будет лучше Тургайского края, с луком или без лука. Последний луковый мешок ушел ровно на взятку в кадры управления взамен на липовую справку о стаже работы подсобником экскаваторного машиниста на «ЭШ-15/70».

Хрущобку свою Чен продал за тенге, с потерей обменял их на рубли и вскоре попал на Верхний Ковдорский, как раз в тот самый по времени года тусклый промежуток, коротко зажатый между двумя затяжными длиннотами — световой и бессветной. Именно в такие дни солнце над железорудным карьером плавно выкатывалось из горизонта не самым своим светлым краем, лениво светило, совсем чуть-чуть, и снова заваливалось куда-то вниз и вбок, а потом пропадало из виду совсем, и полярный день отступал уже окончательно. А такая же длинная ночь, как раньше день, наоборот, незамедлительно, в считаные дни начинала набирать беспросветные обороты, темно-серые поначалу, а уж потом и вовсе черные…

— …Ну, вот сам и корми. — Бугор недовольно покосился на собаку. — А то, вишь, на бригадное довольствие замахнулся…

Между тем щенок быстро освоился в новом пространстве и сунул нос под аппаратурный шкаф. Оттуда стремглав выскочила недобитая на семечку мышь и в отчаянии заметалась по кабине. Щенок весело гавкнул и погнался за грызуном. Аверьян с Ченом расхохотались:

— Ишь, крысолов… — А Аверьян добавил: — Ты, бугор, теперь на семочках своих здорово сэкономишь. С таким подсобником.

— Откуда взял-то? — бугор улыбнулся в ответ и сменил гнев на милость. — Чего он жрет-то, кобелек твой?

Петро протянул вниз указательный палец, заскорузлый и темный, получившийся таким от многолетней экскаваторной жизни, и приманил им щенка. Тот радостно подскочил, забрал бригадиров палец в пасть, весь, целиком, и немножко почмокал в поисках питательного результата. Ничего вкусного в этом не оказалось, тогда он слегка прикусил палец острыми зубками и вопросительно глянул на бугра. Бугор оттаял окончательно:

— Глянь, боится меня, разрешения спрашивает, покусать чтоб. — Он взял кутенка на руки. — Ладно, живи, дохлятина. Кличут-то как щеняру?

— Да я хотел Апрелем назвать, ко дню рождения как бы, первого у меня, — обрадованно доложил начальству Чен. — Первый апрель — никому не верь, нормально?

— Ну, Апрель так Апрель, — добродушно разрешил бугор. — Только чтоб не срал здесь, ну и не пысал нигде тоже. Нигде вообще, в экскаваторе. Считай, как в танке. — Он ухмыльнулся, довольный найденным образом, и добавил: — «Три танкиста и собака» — кино такое было. Они там тоже все разных наций были, как у нас.

— Ты чего, бугор? — искренне удивился Аверьян. — Это ж собака. Какая ж собака где живет гадить будет? — Он сделал на пальцах козу, вытаращил глаза и страшно пошел на бугра с щенком на руках. — А кто насрет тут или еще чего, то мы того порешим, шкуру обдерем, а самого на мясо пустим. Понял?

Щенок часто-часто заморгал, соскочил с бригадировых рук и в испуге забился под кресло. Чен еще раз благодарно подхихикнул в сторону бугра и весело уточнил Аверьянов прогноз:

— И еще на колбасу сготовим. С кашей… Грешневой…

— С какой еще грешневой? — не понял Аверьян. — Под гарнир, что ль?

— А вы, чего, не знаете? — на этот раз удивился Чен. — Это ж корейское блюдо, народное. Самое лучшее из всей еды — ну, когда берут пса лишнего и растят его потом. В убой…

— Зачем в убой? — спросил Аверьян. — В какой убой, в армию, что ли? В резерв?

— Почему в армию? — успокоил бригаду Чен. — В армии своя кормежка есть. А это как для праздника, ну, как деликатес вроде. Вот смотри… — Он подошел к пульту управления, убрал в сторону схему электрических маркировок, забытую наладчиками, и поставил ладонь вертикально на ребро. — Во-первых, не кормят их, кого в убой, неделю почти и пить тоже не дают, чтоб внутренняя кишка совсем очистилась, ну, от говна там разного и вообще. — Он передвинул ладонь чуть правее и поставил ребро по новой. — Потом пить дают много, до отвала, одной воды. Потом она проссытся до конца, и уже кишка тогда станет чистой окончательно и помытой вроде как изнутри. — Он еще подвинул руку и пристукнул ей для пущей убедительности. — Теперь смотри: дают жрать много, кашу грешневую запаривают и мешают со всякой приправой, ну, там острое разное, корейское в основном. А потом, как обычно — лук, чесночок, по вкусу. И дают… — Больше продвигаться Ченовой ладони было некуда, поверхность пульта закончилась, и тогда он стукнул ребром по старому месту, откуда начал объяснять. — Теперь снова смотри: она все сжирает без остатка, потому что наголодалась, и набивает сама себя, кишку в смысле, изнутри, уже чистую. И вот тут, сразу после, пока переварка не пошла, ее в расход пускают, в убой. И всегда по-одинаковому: берут за ноги задние — и головой об стенку. Или об дерево, чтоб наверняка, потому что об стенку — по косой получается и не убить можно тогда. А об дерево — всегда убивается. — Подсобник перевел дух и завершил деликатесное повествование. — Ну а потом все как обычно — разделывают: мясо — на жаркое или рагу, кто как, а колбасу кишковую — пекут и едят, кишка-то сырая была потому что… Вот! — Он по очереди победно посмотрел на бугра, Аверьяна и притихшего Апреля и поставил завершающий в этом деле аккорд — рубанул ладонью прямо в середину пульта. Пришлось как раз по красной кнопке аварийного отключения систем, включая автоматику на трехфазный ввод, силовой, тот, что с фидера.

Вмиг стало темно и тихо. Вырубилось все, что было живого, в смысле — под внешней запиткой. Разом вырубились движки, перестали равномерно-успокаивающе гудеть трансформаторы, затихли магнитные усилители, погасли, остывая, тэны в калорифере, и умолк вентилятор. В тишине раздался голос бугра:

— Что ж ты нам тут, сука, Греландию устроил? А? — Он поднялся в полной темноте, сделал три шага по направлению к двери и взялся за ручку. — Все шакал твой этот… Кишку ему, бля, подавай, с кашей! — Бугор стал осторожно спускаться вниз по металлическим ступенькам. — Ну, чего замер, как идол? Иди давай, фидер врубай, кулинар херов!

В темноте раздался голос Аверьяна:

— Погоди, гречка-то — наш продукт, русский. Почему ее в кишку-то корейскую?

Но, несмотря на временные трудности, носившие разовый, вполне случайный характер, экипаж сжился и быстро, если чего, замирялся под началом строгого бугра. И вообще, все трое, как-никак, были иммигранты, и пусть не в высоком, иностранном, по-старому, значении этого слова, но переезд свой на постоянку каждый из них все же совершил, хоть и не покинув пределов бывшей Родины, а просто переменив ее отдельные части. И все они, так или иначе, оставили насиженные гнезда, не разоренные, но крепко новой жизнью загаженные, разорвали нажитые связи, потеряли кучу добра и прочего имущества, обманулись или были обмануты по деньгам и не собирались возвращаться туда, где когда-то был их дом, никогда больше…

К Новому году они сделали объем вскрышных с перевыполнением, подобравшись к восьмому миллиону кубов. Так уж получилось. Отмечали на месте, в кабине. Апрель был тут же, рядом…

К этому сроку он вытянулся, хорошо округлился на пищевых остатках целого экипажа, с хлебом и супом, и стал окончательно беспородной и ужасно симпатичной лохматой псиной типа кобель с умными послушными глазами, веселым нравом и преданным характером.

Днем он обычно шастал по экскаватору, с первых дней признав железного зверя в качестве охраняемого объекта особой важности, подолгу вынюхивал все углы, но ни разу не позволил себе оставить хоть какую малую метку. Теперь это был его дом, его корабль. Корабль этот плыл медленно и методично, плыл шагами. Вскрышные работы тянулись к югу, вдоль границы разведанного рудного залегания, и тогда бугор клал тормоза на все: тягу, подъем, поворот, включал дополнительно по прожектору, слева и справа, и врубал привод хода. Апрель всегда заранее знал, когда они пошагают. Знал и ждал. И еще он знал, что бугор — главный, и поэтому сразу, начиная с сознательного возраста, который совпал с его появлением на «ЭШ-20/100», признал в нем капитана корабля, а значит — хозяина. Аверьян и Чен были ему просто друзья, друзья по экипажу, а значит — по службе. И бугор знал, что Апрель знал и считал это правильным и законным… Поэтому иногда угощал его кусочком рафинада или чищенной семечкой.

— Ну-ка, Апрелька, служи! Служи за семочку! — Бугор ставил командоконтроллеры по нулям, громадный ковш, наполненный до краев породой, не добравшейся до отвала, зависал над землей, растянутый на тросах подъема и тяги, и пока он, тяжело покачиваясь, постепенно замирал в воздухе, Апрелька успевал выслужить на задних лапах три, а то и четыре семечки, всем видом выражая своему господину полное обожание.

Ходовые двигатели взвывали, гигантские шестерни снова плавно выбирали зазор, и тогда железная туша одновременно отрывала от мерзлого грунта оба своих лапчатых упора и, подняв до отказа, перебрасывала их дальше, тоже к югу, и они со страшной силой упирались в новую точку земли и тяжело, по-инвалидски, подтягивали за собой свернутый толстыми кольцами силовой питающий кабель и всю экскаваторную базу — круглую, в сотни тонн платформу, которая и служила передвижным фундаментом всего сооружения. И так было столько раз, сколько было железных шагов. И каждый раз сердце у Апреля замирало от этой наземной качки, потому что теперь он знал — пройдет время, и все изменится вокруг, и его железный корабль ушагает отсюда дальше, вперед, а впереди его ждут новые неизвестные места, и он их обязательно проверит, тщательно обнюхает и обязательно как следует пометит, потому что будет он там первым. Сидел Апрель во время шагов всегда внизу, в базе, ближе к земле — там качки были сильней, и поэтому еще острей и зазывней были его волнение и песий гон в неведомое.

…За спиртное обычно отвечали бугор с Аверьяном — в очередь, а закусью всегда заведовал Чен, с легкой руки бугра назначенный кулинаром херовым. Хотя на самом деле отличалась по этой части Ченова супруга. По части приготовить и прислать в экипаж. Новый год был назавтра, смена из-за этого короткой была по закону, ну а по первой они выпили уже с утра, включив компрессора тормозов через час после начала работы.

— Слышь, Ченя, а когда ж мы кашу-то твою спробуем, из кишки? — Аверьян подмигнул бугру, и оба заржали.

Чен тоже улыбнулся и, не принимая игры старших по экипажу, серьезно ответил:

— Ну, это ко дню моему, к апрелю…

— К нему, что ли? — Аверьян разлил еще по одной и кивнул на Апреля, смирно сидевшего рядом в ожидании праздничной подкормки.

Услыхав свое имя, пес вопросительно посмотрел на Чена и почесался.

— К нему, но не раньше, — снова серьезно ответил Чен. — Раньше у него кишка тонка будет для набивки. И весу убойного тоже еще не наберет, в рагу чтоб…

Бугор и вторая рука снова заржали, на этот раз по-настоящему, до слез и колик в животе. Аверьян выдавил через смех:

— Какому врагу, Ченя? Ты чего, брат, с одной так заторчал, что ли? А то тебе еще кабель сегодня перекладывать.

— А ему его враг подтащит, — тоже через смех подхватил бугор. — Ченя его в плен завоюет, на кишку заманит…

Теперь они уже смеялись вместе, и Апрель тоже подскакивал от радости, подступившей к горлу где-то там, внутри перепачканной солидолом шеи, на своем диэлектрическом резиновом коврике, который служил ему постелью и местом с самого первого дня его появления в чреве этого доброго железного зверя, все дальше и дальше ушагивающего сквозь ледяную полярную ночь вместе с длинным, пролетом в сто погонных метров, носом и страшнозубым, объемом в двадцать кубов, рылом.

На первое апреля семь сделанных к концу года миллионов им установили уже как план.

— Зря старались, мудаки, — огорчился бугор. — Теперь упирайся, новый кубаж одолевать…

Но снова одолели, и уже к концу третьей декады марта Гришка Блюмкин — разрезовский маркшейдер, москвич, тоже завербованный, но не жить, а по контракту, — заскочил после обмера к ним на ЭШ и картаво поздравил с выполнением.

— Тьфу, блядь, — сплюнул на пол бугор после Гришкиного ухода. — Там Блюмквисты были, здесь — Блюмкин этот, москаль картавый. Никакой жизни. Теперь новый план дадут, еще хуже, а там — еще…

— Ничего, бугор, — весело возразил Чен. — Там, глядишь, снова натянем, а то — опять перекроем.

— С вами перекроешь, — все еще недовольно пробурчал бугор, — работнички…

После смены Чен в дежурку не полез.

— После приеду, с другой, — загадочно сообщил он Аверьяну.

Бугор уже забрался в кузов и только равнодушно махнул рукой, успев крикнуть:

— Фидер после выруби, а то забудешь! И Апрельке воды на ночь тоже не забудь…

Апрель крутился тут же, у Ченовых ног, радуясь, что не все уехали разом, как обычно. Дежурка фыркнула плохим бензином, развернулась и исчезла в тусклом световом промежутке полярного межсезонья…

Когда на следующее утро подсобник не явился к отправке дежурной машины, Пашка, карьеровский шофер, спросил:

— А где Ченька-то ваш? Я ждать не буду!

— Трогай, — решил бугор. — Семеро одного не ждут, сам приедет после…

На экскаваторе кто-то был, потому что, когда они подъехали, свет в кабине горел.

— Он что, тут ночевал, что ли? — удивился бугор.

— Может, с бабой? — внес дельное предположение Аверьян, таинственно посмотрев на бугра. — А?

Такое случалось не раз в машинистской жизни, разнообразя порой экскаваторные вскрышные будни, но затрагивало по обыкновению интересы лишь главного начальника — капитана корабля. Экипажу это не дозволялось. Бугор ничего не ответил, хмыкнул только, и они пошли к экскаватору.

Чен, живой и здоровый, встретил их в кабине. Он сиял.

— Чо случилось-то, Чень, чего ты оставался-то? — первым делом спросил подсобника Аверьян. Он посмотрел по сторонам, потом высунул голову за дверь и глянул туда тоже, в холодный и полутемный машинный зал. — А где Апрелька-то?

— Сюрприз! — загадочно объявил все еще сияющий Чен. — Сюрприз будет!

— Какой там еще сюрприз, — раздраженно бросил бугор, — давай, запускаемся, и так ждали тебя, ждали. Где собака-то?

— Будет собака, будет, — опять весело ответил кореец, невзирая на бугровую утреннюю строгость, и добавил: — Все будет. К обеду…

Он вытащил из-под шкафа ключ на тридцать два, надел ватник и затопал вниз по ступенькам, в сторону базы.

Первый раз они ходили по малой нужде сразу перед ранним обедом — около двенадцати. Бугор вырубил движки и спросил:

— Кто со мной?

Компанию составил Аверьян, а Чен остался собирать обед, как было у них заведено. Готовили они тут же, в кабине. Чай, суп и картошку варили своим кипятильником — два бэушных лезвия «Нева», связанные ниткой через диэлектрик и присоединенные к 220 вольтам медными проводами, кипятили ведро за полторы минуты. Потом Чен прочел, что медь ядовита для здоровья, и они пересоединили прибор на алюминий. Вкуснее не стало, но полезней — значительно.

Они поднялись в кабину и ахнули: на столе, покрытом белой бумажной скатертью, был накрыт пир. Настоящий пир, без обмана, с литровой «Северной» в центре, той самой, красивой, с сине-золотой этикеткой, какую никто в местной торговой сети не брал по причине дороговизны. Рядом — все по порядку: корейская морковка, острая такая и нашинкованная мелко и длинно, как красная лапша. Дальше шла тонко напластанная сырокопченая колбаска, из привозных. Потом — огурцы, пастеризованные венгерские, из банки, не сморщенные из бочки, как вразвес, а, наоборот, с пупырышками и хрусткие. Сыр тоже был, и тоже хороший, — твердый и с дырками, похожий на швейцарский. Бугор пробовал такой один раз, там еще, в Силламяэ. Дальше — более-менее: кока-кола, чеснок маринованный и пирожки из карьеровского буфета. Рядом докипала быстрая картошка, в ведре, на бритвах. Тарелки были одноразовые, из картона, а одна — настоящая, общепитовская, и даже не тарелка, а, скорее, блюдо, овальное, окаймленное по краю золоченой вязью, и с красивым глазуревым штампом «TCP» — трест столовых и ресторанов. На нем размещалась странная еда — длинная толстая колбасина с поджаренными краями, разделанная на крупные дольки, раздвинутые по длине блюда. В разрезе кусков просматривалась упругая начинка — что-то темно-крупчатое с крутыми яйцами по центру, запеченными внутрь. Все это украшало по паре веточек петрушки и укропа.

— Ну как, — спросил Чен, довольный произведенным эффектом, — нормально?

Бугор почесал затылок:

— А в чем дело? Праздновать-то чего, какой праздник?

— Мой! — гордо ответил Чен. — Мой праздник! Деньрожденье у меня сегодня, вот!

— Врешь! — сказал Аверьян довольно. — Врешь, Ченя. А сколько тебе?

Чен выдернул из сети кипятильник, прикрыл ведро крышкой, оставив щель, и слил отварной кипяток в кастрюлю. Потом он оттянул плексигласовую форточку и выплеснул кипяток за окно.

— Прошу садиться, пожалуйста, — галантно произнес он.

— Зря ты, кипяток-то, — с сожалением сказал бугор, усаживаясь за стол, — Апрельке бы потом наварили в нем чего… — Он стянул с себя ватник. — А вообще, поздравляю, помощник. — Скупая похвала вырвалась-таки из бригадирских уст: — Молодцом!

— Спасибо, бугор, — ответил Чен, тоже устраиваясь за столом. — Только Апрельки нету больше, я бы про кипяток-то вспомнил.

— Как так нету? — весело спросил Аверьян, скручивая винтовую пробку с «Северной» в предвкушении непланового пира за кореянский счет. — А где ж он тогда?

— А вот. — Чен указал пальцем на блюдо с золоченой каймой. — Вот он, я ж обещал к апрелю приготовить, кишку-то набить собачью, забыли? — Подсобник говорил так обыденно и правдоподобно, одновременно начав разваливать по тарелкам горячую картошку, что у бугра вдруг по спине пробежал легкий холодок. У Аверьяна — тоже, но ближе к паху…

— Погоди, — произнес бугор, — а правда, где собака-то? Нет собаки-то!

Рукастый Чен, не отрываясь от официантского дела, снова сказал:

— Да я ж говорю, забил я его, на колбасу корейскую, с кашей грешневой, вон же, щас пробовать будем, под горячее, на блюде… — И опять сказал это по-правдивому страшно.

— Ну, хватит! — Бугор поднялся с места и строго спросил: — Где собака, ебена мать, я спрашиваю. Апрель где мой?

Аверьян в страхе взглянул на бугра, потом на корейца.

— Постой, бугор, — испуганно, опустив ведро с картошкой на пол, сказал Чен, — мы же вместе это решили… Это…

— Чего это, чего это?! — в ярости заорал вдруг бугор. — Чего решили?!

— Так порешить решили, — растерянно ответил третий помощник, — на деликатес.

Бугор вышел из-за стола, распахнул дверь в машзал и заорал туда:

— Апре-е-ель! Апреля-я-я!

Он прислушался, но никто не ответил. Собаки на машине не было, а это означало, что раз нет, то больше ей быть негде, в этой если жизни. И это же не могли не знать все трое, весь экипаж. Бугор обернулся и негромко так, раздумчиво произнес:

— Убил, значит, говоришь… — Он поднял глаза, вмиг налившиеся прихлынувшей кровью, и упер их в Чена. — Убил, мразь кривоглазая, убил, хуй желтомордый… — Чен побелел и замер на месте; Аверьян, не на шутку испуганный, совершенно не понимающий, как себя вести, переводил взгляд с одного на другого. — Убил, инородец ебаный, — продолжал страшный перечень бугор. Ноздри его раздулись от бешенства, в которое он впал быстрее, чем сам мог предположить, дышал он прерывисто, с сипловатым хрипом, прорвавшимся откуда-то изнутри. — Убил, говноед проклятый, убил, говоришь?

Чен на секунду пришел в себя и попытался что-то сказать, но успел лишь открыть рот, а начавшийся было там звук не успел даже вылететь наружу, потому что тут же его заткнул обратно бугров кулак, влетевший прямо в торец фотокарточки третьего помощника. Чен рухнул как подкошенный.

— Ты чего, бугор? — еще больше испугавшись, спросил Аверьян. — Убьешь же.

— И убью суку, натурально уничтожу гада… — Он выдохнул, посмотрел на лежащего помощника и сказал Аверьяну: — Выкинь его с машины, пусть там побудет, видеть его не желаю…

Аверьян приподнял Чена, но тот начал уже очухиваться сам, открыл один глаз, тот, который не заплыл от удара, и поднялся на ноги с Аверьяновой помощью. Аверьян прихватил Ченов ватник с ключом, взял корейца под руку и повлек к двери. Чен попытался слабо сопротивляться, но сказал лишь, уже в дверях:

— Да погоди же, бугор…

Машинист подскочил к нему, схватил за грудки и заорал прямо в разбитое лицо:

— Не бугор я тебе больше, понял? Не бугор! Вали отсюдова насовсем, понял? — Он ткнул его за дверь, спиной вперед.

Нога Чена зацепилась за порог, он завалился спиной назад, по толчку тело сделало неловкий кувырок, тоже назад, и этого хватило, чтобы оно приземлилось на лестнице, ведущей в машзал, на верхней ее металлической ступеньке, откуда легко, почти уже без всякого сопротивления со стороны природных сил, скатилось по ступеням вниз и замерло окончательно сразу после глухого удара твердым о твердое.

— Да что же это делается-то, господи? — Аверьян слетел по ступенькам вниз, вслед за помощниковым телом, наклонился над ним, недвижимым, с откинутой в сторону рукой, и, не поворачиваясь назад, к кабине, заорал бугру: — Петро! Свет на машзал подай! Полный!

Чен лежал лицом вниз, и когда в зале вспыхнуло освещение, Аверьян сумел рассмотреть все отчетливо. Крови было мало, почти не было совсем, — только лишь от получившихся при падении лицевых ссадин. Но голова корейца была откинута назад, как-то нехорошо откинута, слишком сильно как-то, непривычно, и Аверьяну это не понравилось. Он толкнул Чена в плечо, желая прекратить обморок.

— Слышь, Чень, а Чень, ты чего тут разлегся, вставай давай. — Он осторожно похлопал его по щекам. Чен не реагировал. Аверьян знал, что больным обычно смотрят в зрачки: судорожным, беспамятным и кто в обмороке. Он обтер руку об сатиновую робу, что поддевал всегда под ватник, и оттянул Ченово узкое веко — сначала одно, потом другое. И там и там зрачки были белые. Вернее, он понял, это были не зрачки, это были закатившиеся до отказа вверх глазные яблоки. Мертвые яблоки мертвого Чена, третьего в их экипаже помощника. И когда он расстегнул Чену все на груди, чтобы приложить туда ухо, он уже знал, что ничего там не услышит, никакого, даже слабого стука. Он и не услышал…

Аверьян в предшоковом состоянии обернулся назад и встретился глазами со стоящим за его спиной бугром. Внешне бугор был спокоен, но левый глаз его слегка подергивался, выдавая внутреннее напряжение вперемежку с животным страхом.

— Мы ничего не знаем, когда спросят, — внятно сказал он, глядя в пространство между Аверьяном и мертвым телом, — понял? С вечера он остался, а утром — свет горит, а там — никого, понял? Пашка-шофер тоже подтвердит. Видел…

— А мне зачем не знать-то? — не отрывая глаз от тела, раскинутого на металлическом полу, тихо спросил Аверьян. — Ты ж убил, тебе и не знать. — Он посмотрел на бугра. — Или знать… Наоборот…

— Вместе убили… — глядя все в ту же точку, сказал бугор. — Вместе держали, вместе толкнули, вместе, выходит, и убили. — Он наконец перевел глаза на Аверьяна и добавил: — Или же вместе ничего не знаем… А это, — он кивнул на труп, — в отвал. — Он помолчал немного, размышляя о своем, и добавил: — У меня сынов четыре. Выбирай…

— В отвал выбираю, — ответил Аверьян, быстро ухватив суть бригадирского разъяснения, и непривычно жестким голосом произнес: — Тащи все сюда вниз, жратву эту с бутылками, скатерть, ну и все остальное тоже…

Бугор понял…

Через двадцать минут они запустились, бугор поднял ковш, в котором лежал бывший член экипажа, засыпанный остатками пира, дал первое положение, самое тихое, вправо по кругу, и ковш поплыл в сторону отвала. Там, где кончались насыпанные экскаватором кучи породы, на самом краю разработки, вернее, над тем местом, где они заканчивались, ковш замер на весу, словно прицеливаясь, и, опрокинувшись, разом высыпал содержимое вниз. То, что оказалось там, внизу, на дне будущего оврага, следующий ковш, доверху наполненный мерзлой породой, навсегда закрыл от всякого любопытствующего глаза, своего или чужого…

— Жалко, «Северную» тоже схоронили, — сказал Аверьян, желая нарушить затянувшуюся паузу, после того как они помолчали с полчаса, — помянуть могли бы. Человек все же…

Страх не отпускал, и бугор не ответил. Он задумчиво скосил глаза на пол и обнаружил рядом с креслом бумажный квадратик с печаткой. Он подвинул ее сапогом поближе и поднял. Там было напечатано, по-типографски: «Рулет домашний к завтраку. Вес 800 г. Изготовитель: Оленегорский мясоперерабатывающий к-т. Упаковщик…» На месте упаковщика стояла завитушка. К завитушке прилипла мясная крошка и две разваренные гречневые крупинки из рулетной начинки. И то и другое прилипло при разрезании. У бугра сжалось сердце.

«Выходит, не кишка это была, — подумал он, с опаской покосившись на Аверьяна, — выходит, купленое было…» Он закрыл глаза и внезапно для самого себя спросил вслух:

— А где ж тогда кишка?

— Да зарыли, — недоуменно ответил Аверьян. — Ты чего, бугор, с ума сходишь, что ль?

— На воздух пойду, — ответил машинист, открыв глаза по новой, — дурно мне чего-то стало. Правда твоя, выпить надо было. Хер с ним теперь, с планом.

— Я с тобой, — решил Аверьян, — мне тоже худо…

Они надели ватники и спустились в машзал. Снизу, откуда-то из-под движка, вертикально установленного левого поворотника, раздался слабый звук. Мужики прислушались. Теперь звука вроде не было.

— Чего-то там было, — недоверчиво протянул Аверьян, — такое, чего-то, какое-то…

— Не мели, Емеля, — отмахнулся бугор. — Ветер по базе гуляет, не закрыл кореец на зиму, как надо…

Звук повторился снова — теперь уже отчетливо и гораздо громче, чем раньше. Оба посмотрели друг на друга. И обоим пришло в голову одно и то же. Почти одновременно. И оба кинулись за поворотник, к квадратному люку, монтажному, что вел вниз, в саму базу. Люк был просто прикрыт, а не затянут на болт, как всегда. Аверьян резко откинул крышку и заглянул вниз, в темноту.

— Дай переноску! — крикнул он бугру. Тот протянул лампу в кожухе и воткнул с другого конца в двенадцативольтовую сеть. Стало светло, и тут же раздался радостный лай. Их, Апрелевский. Собака сидела в базе и с надеждой смотрела на освободителей.

— Еж ты мое-е! — схватился за голову Аверьян. — Апрелька! Как же ты туда, миленький?

— Это он его туда заныкал, Чен. От нас, чтоб, — с тихой яростью в голосе сказал бугор, — игрушки играет. — Он говорил о помощнике в настоящем времени, — апрель свой празднует. По первым числам. Понял я…

Аверьян обалдело уставился на бугра, до него тоже начало доходить…

— А сосиску эту в буфете взял, — добавил бугор, — упаковщик херов, с мясокомбината… — Он со злостью кивнул вниз, в базу. — Из-за него все, из-за кабысдоха этого, Апреля недоебаного. — Он посмотрел вниз еще раз и жестко сказал Аверьяну: — Ну-ка, давай его сюда, морду блядскую.

Аверьян спустился вниз по приварной металлической лесенке, взял Апрельку на руки и протянул его наверх, к полу, со своей, нижней стороны. Бугор перехватил собаку. Апрель с бешеной радостью вылизывал лицо и руки хозяина, подвывая при этом от счастья.

— Радуешься, сука? — спросил его бугор. — Ну, щас ты у меня зарадуесся.

Двумя руками он перехватил псину за задние ноги и опустил его головой вниз. Апрель жалобно вякнул и сделал попытку вырваться. Игра эта была ему непонятна.

— По косой, говоришь, плохо получится? — спросил бугор неведомого собеседника. — Дерево, говоришь, надо?

Пес продолжал извиваться в его руках и поскуливать.

— Ты чего, бугор? — тревожно спросил его снизу Аверьян. — Чего надумал?

— А ничего, — ответил машинист и, резко развернув вполоборота корпус, с размаху ударил по круглому корпусу вентилятора, что обдувал левый поворотник. Ударил Апрелем, его головой.

— Ничего, говорю, особенного. — Он размахнулся снова и в точности повторил движенье.

Боли Апрель не почувствовал никакой — не успел даже удивиться. Собачий череп раскололся с первого удара, забрызгав кожух вентилятора и немного пол вокруг него. Второй удар был лишний, из командирского принципа. Не выпуская безжизненного тела из руки, бугор подошел к двери на улицу, протянул туда Апреля и разжал кулак. Труп полетел вниз, в заполярную апрельскую полутемь, и мягко шмякнулся о мерзлый грунт.

— В отвал, — подвел итог бугор и захлопнул дверь.

…Все время убивания Аверьян простоял на приварной лесенке, высунув голову наружу, выше уровня пола, и онемев.

— В отвал его после, — повторил бугор свой вердикт и, посмотрев на Аверьянову голову, кивнул в сторону улицы. — Туда же…

Аверьян услышал и словно очнулся.

— Тебя… — сказал он тихо и сжал зубы.

— Чего? — переспросил бугор, хорошо не расслышав помощника. — Кого?

— Тебя, падлу. — Аверьян выбрался из подпола и отчетливо повторил: — Тебя в отвал надо… Падлу паскудную, морду хохляцкую. — Страх в его глазах пропал окончательно, и что-то новое, бесстрашное и бесшабашное родилось у него внутри. — Одного убил, а теперь другого, значит, тоже порешил? — Он сделал по направлению к бугру два шага. — Он же любил тебя больше нас всех, Апрель-то. Его-то за что, мразь?

Бугор вытаращил глаза на помощника, свою вторую руку, и пораженно спросил:

— Ты что, совсем ебанулся, парень? При чем здесь хохляцкая, а?

— При том, — сквозь зубы тихо ответил Аверьян, — при том, что и на Алихановке вы все решали — кому работу давать, а кому — скатертью дорожка, и получилось, что скатерть-дорожка нам вышла, русским, а вас, хохлов тупых, буграми садили всегда, и на шагающие, и на экэгушки. И здесь тебя, гниду, тоже бугром посадили, на Ченову погибель и на Апрелеву тоже. — Он нагнулся и поднял с пола ключ на тридцать два, что при падении выпал из Ченова ватника. — Скажешь, что убил, понял? — Он пошел на бугра с занесенным ключом в руке. — Обоев убил… — Аверьян уже приблизился к бригадиру вплотную и теперь ждал его ответа.

— Ладно, раз так, — согласился бугор, — скажу, если хочешь. — И протянул вперед руку, за ключом.

Теперь, получив его согласие, Аверьян не знал, что делать дальше. Но знал бугор, на то он и был бугром…

Он взял протянутый ключ и с размаху, ловко и по-хитрому пригнувшись, не давая помощнику опомниться, со всех сил ударил его ключом по правой ноге, чуть выше щиколотки. Аверьян завалился на пол, как мешок с картошкой. Боль пронзила ногу и была такой, как если бы кость надломилась от переехавшей ее телеги, груженной тоже картошкой, но доверху, под завязку. Бугор отложил ключ в сторону и удобно разместился верхом на помощнике, всей бригадирской тушей.

— Ну, сначала за хохляцкую морду, — сказал он и, коротко размахнувшись, нанес первый удар справа. Кулаком в лицо. Получилось во все лицо, целиком, почти без остатка. Брызнула кровь.

— А это за сволоту твою предательскую, — добавил бугор и повторил слева. То же и так же, с кровью, но уже большей.

Аверьян захрипел и попытался выдавить через кровавую пену какие-то слова.

— После, после скажешь, — успокоил его бугор и объявил: — А это, чтоб место свое знал всегда, как водится на разрезе. — Он прицелился, высмотрел на лице у Аверьяна наименее пострадавший участок и опустил туда кулак сверху, заскорузлым торцом…

Аверьян очнулся оттого, что кто-то брызгал ему в лицо водой и аккуратно обтирал влажной тряпкой. Он с трудом открыл один глаз, второй — затек совершенно.

— Сам-то как? — по-отцовски спросил бугор и сплюнул семечковую шелуху. — Как сам-то, болит, поди?

Аверьян слабо кивнул и прислушался к себе — больно на самом деле было уже не очень. И самое странное — куда-то пропала кипевшая в нем ненависть. К бугру, и вообще.

— Я чайку заварил, — сказал бугор, — крепкого. Щас попьем, а потом Апрельку в отвал снесешь, к ковшу. Добро?

Аверьян разлепил разбитые губы и выпустил воздушный пузырь. Пузырь постоял немного и лопнул. И тогда он снова слабо кивнул в ответ и выдавил:

— Добро…

Господин из Сан-Франциско

До поверхности воды оставалось еще метров десять, но страха не было. Более того, дышалось легко и спокойно, прямо так, через воду, по-рыбьи, и никуда не давило — ни в голову, ни в живот. Снизу смотреть на это было потрясающе красиво — залитая солнцем ярко-голубая поверхность воды окружала длинный, узкий корпус деревянной лодки, замершей в едва заметном покачивании там, наверху… Он наслаждался своим послушным телом, не спеша выталкивая его наверх легкими плавными движениями ног. В руках, по сути, особой нужды не было, он просто забыл о них. И, обретя такую полную свободу в соленой океанской невесомости, они едва колыхались, следуя за телом в том же направлении — наверх…

Как только голова его показалась на поверхности, четыре черные женские руки опустились в воду, нежно подхватили его под мышки и втянули в лодку. Туземок этих он видел впервые, но совершенно этому не удивился, как будто все шло по неизвестно кем разработанному, но заранее согласованному с ним плану.

Обе чернушки были хороши… Лица, разукрашенные несмываемыми полосками краски, местного, туземного, изготовления, поочередно с глубокими, давно зарубцевавшимися ритуальными надрезами на щеках, излучали приветливую радость обитателей тихоокеанских островов. Расплющенные местной природой могучие женские носы были оттянуты еще и несколько вниз, поскольку несли каждый по здоровенному кольцу, выточенному, похоже, из козлиной, если не из еще какого зверя покрупней, лопатки.

Девушки были совершенно голые, но, казалось, это их совсем не смущало. Они заботливо усадили его на дно лодки в кормовой ее части. Одна из них ловко пристроилась сзади, прижавшись грудью к его спине, раздвинула ноги и откинула руки назад, упершись в днище, образовав таким образом нечто наподобие живого мягкого кресла. Вторая — прилегла рядом и, робко заглядывая в глаза, начала нежно гладить ноги своего белого господина. Третья девушка, самая жгуче-черная, с отдающей в синеву гладкой кожей, сидела на носу лодки, горделиво держа голову на прямой высокой шее, переходящей в такую же прямую спину, и, не мигая, смотрела на него. Чтобы понять, какая из туземок главная, особых усилий не потребовалось.

— Это — королева… — с почтительным уважением сказала туземка, та, что была в ногах, и скосила глаза назад.

— Принцесса… — на ухо ему добавила девушка-кресло. — Она тебя ждет…

Все это было сказано на хорошем русском языке, и опять он ничему не удивился… Черная принцесса наконец моргнула и указала ему глазами на место перед собой. Девушка-кресло слегка подтолкнула его в спину. Он приподнялся и, придерживаясь руками за борта узкой посудины, двинулся к главной туземке. Грудь ее, в отличие от плоских пустых черных кошельков, что украшали тела ее спутниц, была полной, упругой и вполне шарообразной. Нижнюю часть красавицы украшала рукодельная юбочка, состоящая из папоротниковых листьев, насаженных по кругу на розовый махровый пояс от банного халата. Он присмотрелся… Пояс показался знакомым… На конце его было вышито красным «Ю». Он открыл было рот от удивления, но красавица опередила его, произнеся чуть насмешливо:

— Да, да, ты не ошибся, Лев, это ваше… Юля мне его подарила… На память… А это… — она кивнула на свою грудь, — силиконовые имплантанты, тоже, кстати, черные, косметическая хирургия, сам Вульфсон делал, знаменитый… Ну, который еще в «Мегаполис-Экспресс» рекламируется. Для тебя, между прочим, сделала… Потрогай…

Он, не веря своему счастью, протянул вперед руку и дотронулся до упругого черного шара. Шар скрипнул, как скрипит под рукой воздушный шарик. Он в испуге отдернул руку назад. Принцесса захохотала:

— Ну, ладно, хватит прелюдий… Иди ко мне…

Она схватила его за шею, резко притянула к себе и впилась мокрыми, вывороченными розовым вверх губами ему в рот. Колени ее в этот момент разошлись, листья папоротника раздвинулись, и в прорехе показались темно-синие мужские плавки, крепко и без обмана загруженные как положено, по-мужски, — внизу и посередине… Он в ужасе вскрикнул, отпрянул и… проснулся…

Данька, огромный дымчатый пудель, забравшись на постель, толкал его лапой в грудь и лизал прямо в губы, часто-часто. Лева вскочил и тут же рухнул назад.

— Ну кто тебя пустил сюда, урод? А? Ну сколько раз можно повторять — не место здесь лохматым уродам! Пошел отсюда! — Он скинул пса на пол. — Вон, говорю!..

Данька, оказавшись на полу, все равно продолжал часто подпрыгивать, желая общения.

«А что, Юлька не ходила с ним, что ли? — подумал он, и тут же мысль, споткнувшись о внезапное воспоминание, сменила трассу. — Господи… Что же это мне приснилось такое…»

Воспоминание, несмотря на близкий к роковому финал, было приятным. Это он обнаружил по легкому сигналу одеяла, дрогнувшего где-то внизу, чуть ниже кроватного экватора.

— Ну, чудеса… — присвистнул Лева. — Вот что значит экзотика в жизни немолодого мужчины.

Рядом, на тумбочке, он обнаружил записку, написанную Юлькиной рукой:

«Ежик! Я уехала к отцу, в больницу, допоздна. Сегодня мой день. На обед — гречка, под подушкой, в кухне. Компот сразу не пейте, еще не настоялся. Помоги Гошке написать сочинение, завтра сдавать… Звонить не буду. Целую, мама».

Лева встал и босиком подошел к окну, подтянув на ходу трусы.

«Фельдман, точно, завтра сводную на запчасти не успеет… — подумал он внезапно. — Раздолбай… Не успеет — переведу из ведущих в просто…»

За окном был январь, морозный и хороший. Окно затянуло паутиновой сеткой замерзшей воздушной влаги. Лева приложил к стеклу руку и, терпя ледяной ожог, подержал чуть-чуть, самую малость, затем отдернул руку и подул на стекло…

Трусы снова сползли на бедра… Он машинально подтянул их, не задумываясь над таким их странным поведением, и посмотрел на свой морозный отпечаток. Его уже начало затягивать самым первым, наитончайшим белым рисунком.

«Вот оно, чудо… — подумалось ему, — а мы все суетимся чего-то, дергаемся… Забываем о прекрасном… А оно — вот оно, рядом… Только дунуть…»

Трусы снова сползли на бедра, теперь уже основательно…

«Да что такое, черт возьми! — раздраженно подумал он, обратив наконец внимание на возникшее неудобство. — Резинка, что ли, слабая? Надо Юльке сказать или выкинуть…»

Лева опустил глаза вниз и с удивлением обнаружил, что дело, оказывается, было не в резинке… Он обнаружил иную, более вескую и даже весомую, в хорошем смысле слова, причину такой нестыковки фасона с организмом… и нельзя сказать, что она его расстроила. Вариант расшифровки был единственный.

«Вещий сон… — пронзила его догадка, — сон в руку!»

В животе булькнуло, подтвердив правильность ее обнаружения.

— Ну, а дальше что? — с легкой издевкой спросил он сам себя. — Где следствие-то? Где-где… — ответил он себе же…

Рядом весь извертелся Данька. Лева вздохнул:

— Ладно, Даниил… Пошли…

По пути он стукнулся в комнату сына:

— Гошк! Вставай и умывайся!.. Сейчас приду с улицы, завтракать будем. Мы сегодня без мамы…

На улице Данька носился, как умалишенный, хватая пастью комки подвалившего за ночь свежего снега, как будто желая их покусать. Потом он смешно выплевывал снег изо рта, и это получалось у него совсем не так ловко, как захваты…

Все это время Лева пребывал в странных раздумьях, почти не двигаясь, сосредоточенно уставившись в одну точку. Если бы кто-нибудь сейчас спросил его, о чем же он, солидный, прилично одетый господин, так глубоко задумался, он вряд ли бы смог ответить на этот вопрос — в этот важный момент Лева и сам не предполагал, что он о чем-то думает. Он просто почувствовал вдруг, что какой-то совсем маленький ручеек, один из тех, что десятками и сотнями протекают по проторенным руслам в его отлаженном за годы честной жизни, неутомимого труда и счастливого супружества организме, поменял свое направление, преодолев миниатюрную запруду, тоже одну из тех, что казались ранее незыблемыми преградами на всем пути их следования.

Помыв Даньке лапы, он пошел на кухню, включил чайник и зажег газ.

— Гошк! Ты чего будешь? — крикнул он сыну, задумчиво глядя на пламя.

— Мне бутерброд с красной рыбкой и яйцо, слюнявое… — ответил влетевший на кухню двенадцатилетний отпрыск и с размаху бухнулся на кухонный диван. Подушка перевернулась и отскочила на пол. Кастрюлька с гречкой, заботливо укутанная женой сначала в газету, а затем в одеяло, для достижения надлежащего разбухания и рассыпчатости, как все они любили, завалилась набок. Лева успел перехватить посудину. Он взвесил кастрюльку в руках и сказал:

— Все равно надо уже вынимать. Уже, наверное, набухла…

Сначала он развернул одеяло, потом газету. Это был теперь уже смятый «Московский комсомолец».

— Пап! А мне надо сочинение сочинить, про Каштанку… К завтра… Нам на выходные задали… — сообщил ему Гошка, жуя бутерброд. — Напишем?.. Мама говорила, ты про нее умеешь…

— Про кого?.. Про маму? — рассеянно переспросил Лева.

Сын хмыкнул:

— Да про Каштанку, про собачку… Нам задали… Ну, как она потерялась…

Лева поставил кастрюльку на стол и прикрыл газетной шапкой. На самый верх газеты жирным курсивом пришлись слова «V. I. P. Досуг». Он приподнял газету и заинтересованно прочел еще: «Апартаменты пять звезд. Центр».

— Напишем, пап, а? — Сын не унимался.

— Я тебе что, писатель, что ли? — ответил Лева, не отрывая глаз от раздела объявлений. — Я — конструктор, главный инженер, а не бумагомаратель какой…

— А мама говорила, писатель — инженер человеческих душ, — продолжая жевать, предложил нахальную версию Гошка. — А ты, значит, главный по душам. А ты свое яйцо будешь? — промычал он, не придавая особо серьезного значения смысловому недострою.

— Буду! — ответил Лева с непонятным раздражением и стукнул ложкой по известковой макушке. Удар оказался раза в четыре сильнее, чем того требовала жизнь, и на завтрак ему достался лишь розовый пластмассовый подъяичник, перепачканный растекшейся яичной жижей вперемешку с осколками скорлупы. Гошка удивленно, с легким испугом, посмотрел на отца и попятился к выходу из кухни.

— И вообще, залезь в Интернет и возьми там чего надо, — в легком раздражении предложил отец. — Когда не надо — часами сидишь, позвонить не даешь…

— Я уже заходил, — с искренним энтузиазмом ответил сын. — Даже «Оувер Ультра Плюс» поставил, специальную программу для поиска редких и особо сложных объектов. Нет там ничего про Каштанку, а чай я не буду…

Что-то было не так. Странный зуд, прицепившийся с самого утра и вызвавший такие странные реакции в давно исследованной им в молодости и уже порядком подзабытой в суете конструкторских буден области основного инстинкта, не отпускал… Этот же самый зуд заставил Леву зависнуть где-то посередине между тупой необъяснимой злобой неизвестно к кому и тянущим за нутро позывом в таинственную неизвестность.

«Хорошо, что Юльки дома нет… — подумал он, — а то бы сейчас ей точно досталось за что-нибудь… ни за что…»

Он еще раз передумал последнюю мысль по новой, убедившись в ее справедливости, но в то же время отметил ее стилистическое несовершенство:

«Вот тебе и писатель… — Желание прокопать в себе что-то совершенно новое не проходило. — Даже думать грамотно не научился, не то что писать…»

Юлька была женой любимой и красивой. Однако и она обладала серьезнейшим, на Левин взгляд, недостатком, который постепенно усугублялся с количеством прожитых вместе лет. И заключался он, как ни странно, в отсутствии каких-либо, сколь угодно малых недостатков, которые могли быть зафиксированы как недремлющим оком, так и прочими бдящими органами чувств мужа, отца и начальника. Стерильная Юлькина чистоплотность, доброжелательная отзывчивость, забота о каждом в отдельности и немного обо всех, включая малознакомых друзей своих плохознакомых соседей, глубочайшая порядочность, несмотря на хорошее образование, семейная преданность и, наконец, пугающая в своем постоянстве доминантная убежденность о невозможности нарушений супружеской верности — постепенно перевели вышеизложенный гармонический ряд в несложный перечень вещей удобных, приятных, порой совершенно необходимых, но в то же время — привычных, обыкновенных и легко прогнозируемых.

«Это мне повезло еще, что она в Бога не верит, — иногда такая странная мысль залетала в Левину голову, — а то жизнь могла бы в какой-то части осложниться…»

Мысль была весьма сомнительного достоинства, и Лева прекрасно об этом знал, но все-таки отгонял ее не сразу, а чуть-чуть погодя, слегка сначала переварив и успев немного понаслаждаться гипотетическим эффектом неслучившегося. Все это, а также самоотверженная забота о сыне, от витаминов до уроков у-шу и английского, в сочетании с гениально вкусными картофельными котлетами с грибной подливкой и обожаемым всеми гороховым супом с копченой рулькой, делали Юльку не только Гошкиной, но и его, Левиной, мамой. Добрым, любимым и необходимым всем мамусиком…

Он взял кастрюльку с гречкой и переставил ее на подоконник. «Шапка» из «Московского комсомольца» все еще находилась сверху. Лева взял газету в руки, разгладил ее на кухонной стене и продолжил прерванное несвоевременными раздумьями расследование преступного «досугового» раздела. Очередное объявление гласило: «Киски! Дешево! Всегда! Тел…». Лева поморщился… Далее шли: «Скорая помощь, 48 часов, тел…», «Суперлюкс, очень дешево, тел…», «Евростиль, модели, тел…». Лева перестал морщиться, но сердце почему-то чаще тоже не забилось. Он задумчиво пошуршал еще чуть-чуть, и тут взгляд его упал на объявление в рамке: «Сказка Востока. Только для вас. Экзотика! Круглосуточно! Тел…».

«Вот оно… — вздрогнул он, — экзотика…»

Все срослось и сразу сомкнулось. Он взял телефонную трубку…

— А почему, собственно, и нет? — спросил он у Левы. — Вильнер, вон, когда рассказывал, аж задыхался…

— Подумай хорошенько… — ответил ему Лева. — Тебе это надо, мудило?.. Из Нижнего Тагила… Чего тебе не хватает-то, а?

— Адреналина! Адреналина мне не хватает, понял? Пересохло все уже без адреналина, понял?! — заорал внезапно Лева.

— Чего понял?! — крикнул из своей комнаты Гошка в лихорадочном поиске возможной провинности. — Мне сочинение надо писать, пап! Ты поможешь?

— Так, все… Пора с этим кончать! — Второй Лева определился окончательно и снова взял в руку телефонную трубку. — Сам ты из Нижнего Тагила! — бросил он первому Льву и закрыл на этом дискуссию.

И пока он вздрагивающей от слишком нервической прелюдии рукой набирал отсортированный внутренним чутьем номер, первый все-таки успел вставить последнее слово:

— Кстати, по Уралу… Боюсь, Нижнетагильский медеплавильный к среде тоже не успеет со спецификациями по недокомплекту… Имей в виду…

Через полтора часа он припарковал свою «Тойоту» в подозрительно глухом дворе, в самом центре Сухаревки. Сначала он хотел оставить ее на Садовом кольце, под бдительным оком золотопряхих воров из муниципальной службы, но после передумал.

«Я лучше этот червонец в «Сказку Востока» отнесу, — решил он. — Они хоть за дело берут…»

Лева похлопал «Тойоту» по новенькому плечу.

— Ну, давай, шиншилла, не скучай тут…

Он нашел подъезд и нажал кнопку домофона.

— Это Лев? — раздался тоненький девичий голос. — Проходьте…

Замок щелкнул, и Лева зашел внутрь. Квартира была на первом этаже. Дверь уже приоткрыли, и гостя ждали. Он зашел в полутемную прихожую и осмотрелся.

— Здравствуйте! — Перед ним стояла молодая девушка в короткой юбочке и розовой мохеровой кофте на голое тело. — Вы Лев? — спросила она.

— Я Лев, но рак, — ответил Лева.

— Ой, а мы Льва ждем, — растерянно сказала девушка, — нам сказали, Лев будет…

— А кто сказал? — поинтересовался Лева.

— Так диспетчер наш, тетя Зина. Она позвонила, сказала Лев будет, сильно пожилой…

— А как же она возраст определила? — Его действительно это заинтересовало. — Ну-у, что пожилой…

— Мы не знаем, — ответила девушка, — по голосу, наверное, или чтобы нас заинтересовать. Пожилые… они добрее и иногда еще добавляют, потому что, бывает, во время не укладываются, ну… из-за проблем… А вы кто?

— Я — Лев, — окончательно вынес себе приговор Лева, — не бойтесь, не рак…

— Ой, да я рака и не боюсь совсем, — воспрянула духом девушка, радуясь успешно проведенной идентификации. — Я спида боюсь, ужас как. Меня Анжелка звать, вы раздевайтесь сюда…

Лева вздрогнул, перспектива была не из приятных. В коридоре сильно пахло жареной картошкой.

— Со шкварками? — по-отцовски улыбнувшись, а может, из-за легкого волнения, спросил ее Лева.

— С кем? — не поняла она. — Кого?

Лева смутился. Контакт постоянно обрывался из-за глупых мелочей, которые все время наползали на нелепейший разговор, затеянный в полутемной коммуналке.

— Ну, с луком и салом, картошка… — неуверенно прояснил он ситуацию.

— Не-е-е, — обрадованно подхватила Анжелка, — мы ее так, без масла даже, на непригарке, с белой булкой… Идемте в зал, я счас девчонок заведу…

Зал представлял из себя комнату с четырехметровым протечным потолком и неровными стенами, покрытыми отслоившимися местами линялыми обоями в цветочек образца шестидесятых, из-под которых вылезала дранка. Интерьер завершали темно-вишневая софа приблизительно того же года издания и полированная румынская горка с блюдцами и стаканами. На батарее сохло банное полотенце.

«И правда, экзотика… — подумал Лева. — Восток — дело тонкое…»

Он с опаской присел на софу, та скрипнула и провалилась под большим Левиным телом на глубину, раза в два с половиной превышающую требуемую, что тут же зафиксировал его седалищный орган. В этот момент дверь распахнулась, и Анжелка ввела еще двоих работниц «сказочного» цеха, одетых в черные ажурные чулки на широких резинках и во что-то наподобие комбинаций.

— Снежана! — представила она ближнюю к ней девушку с толстыми ногами и низкой жопой и сделала вместо нее книксен. Девушка улыбнулась хорошо, не натужно, почти по-матерински, и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Машуха! — представила она другую девушку и на мгновение смутилась. — Ну, то есть Маша… Это просто отец ее так зовет… В Оренбурге… — За Машуху Анжелка тоже сделала книксен.

Маша так же по-доброму улыбнулась и точно по такой же технологии вытерла рот. Она, в отличие от Снежаны, была высокой, худой, с голенастыми журавлиными ногами, длинными, но не стройными, а буквой «икс». То, что они доедали картошку на бегу, за секунду до служебного выхода, не вызывало ни малейшего сомнения.

— Из Оренбурга? — переспросил Лева. — Маша? Ты, стало быть, капитанская дочка?

Машуха не поняла:

— Не-е-е, у меня отец прапором был, он уже щас не служит. Его придавило тогда этим… на гусеницах… который ракеты возит… Гусеница слетела, когда они ее натягивали, и перебила ему ноги… обои… Он щас лежит дома, с матерью… Мать меня в Москву услала после… на оптовый рынок, говорит. Ну, а я в «Сказки Востока» устроилась, к девчонкам.

«Господи… — подумал Лева, — Господи Боже мой…»

Такое количество примитивной и ужасающей правды, пришедшейся на единицу Левиного досуга, ему приходилось воспринимать не часто.

— Ну, а вы откуда, девочки? — спросил он двух других, чтобы растворить неприятный осадок от оренбургской истории.

— А мы молдавские. — Анжелка обняла Снежану за плечи. — С Тирасполя… Не с самого, но рядом почти… Так, вы кого берете?

— Тебя, лапушка… — вздохнул Лева, — тебя берем…

Выбора не было… Восточная сказка плавно перетекала в короткую несмешную историю родом со среднерусской низменности…

— Ага, — обрадовалась Анжелка, — вы пока раздевайтесь, счас я полотенчик дам…

Снежана и Машуха, честно отстояв смотрины, быстро вышли из комнаты и, как были, в чулках на резинках, понеслись в кухню, очевидно, доедать картошку.

— Только это… У нас плотят вперед, пожалуйста, по тарифу… Вы на час или как?

— Конечно, конечно, — засуетился Лева, доставая деньги, — на часок, если можно… Куда мне пройти-то?

— А со мной, — пригласила его Анжелка, — вы снимите все, совсем, и наденьте вот это, вот. — Она сняла с батареи раскинутое вширь полотенце и протянула его Леве.

Полотенце было неопределенно-серого цвета, слегка влажное и немного попахивало тиной.

«Господи… Видела бы это Юлька… «Сказку Востока»…» — пронеслась в голове дикая в своей ирреальности мысль.

С полотенцем на бедрах, в чужих, сорок шестого, не меньше, размера шлепанцах, Лев Георгиевич, главный инженер проектно-конструкторского института федерального значения, шлепал арктическим пингвином по полутемному страшному чужому коридору, ведомый бесстрашной Анжелкой, недорогой покорительницей мужских сердец, чьи обладатели уже расплатились вперед…

— А родителям-то что рассказываешь? — Он подтолкнул ее в спину. — Ну… про работу…

Она зажгла свет в туалете и открыла дверь в ванную, пропустив его вперед.

— Только у нас здесь свет через окно. — Она задрала голову и кивнула на стеклянный проем между ванной и туалетом. — Этот перегорел, а хозяйка не меняет… Говорит, вам и так нормально… Нечего, говорит, тут намываться… Намываться — в баню ходите, а тут работа… Мы здесь, вообще-то, четвертый день только работаем, а Машуха — второй. Раньше я на выезде работала, больше не хочу… Чуть один раз не убили… Менты пьяные, между прочим… Ну потом, правда, отпустили, но деньги все отобрали, до копейки…

Лева присел на край облупившейся ванны, ему не хватало воздуха… Анжелка не умолкала:

— А родителей-то у меня — мать да старший брат. Мать не знает, я ей говорю, секретарем-референтом работаю, в фирме. А брат знает, но я за это каждый месяц денег шлю, ему и для матери, но он матери, наверно, не дает, все сам пропивает, работы там нет никакой, правда, он и раньше всегда пил, сколько себя помню…

«Ужас! — подумал Лева. — Просто настоящий тихий ужас…»

Он сделал глубокий вздох. Анжелка тем временем включила воду.

— У нас из шланга только горячая, а в кране — холодная, мы вот так смешиваем. — Она поднесла рукоять душа к крану, сняла с полотенцесушителя колготки и крепко обмотала ими конструкцию. — Так будет нормально… А вы залазьте туда, я вас помою… Нам положено…

Она потянула с него полотенце, оголив рыхлые клиентские телеса. Лева, не зная, как себя вести в подобной ситуации, сколь деликатной, столь и идиотской, послушно залез в ванну и спросил:

— А ты, значит, со мной?

Анжелка быстро скинула с себя кофту и юбчонку, предъявив конструктору свою нежнейшую девятнадцатилетнюю плоть. Честно говоря, все там было ладно и складно.

— Не, я туда не пойду… — сказала она, как ему показалось, испуганно. — Я вас отсюда помою. — Она наполнила тазик водой из горяче-холодной конструкции и вылила Леве на плечи и грудь.

— А почему оттуда? — удивленно спросил Лева, забыв на миг про неприкрытый срам. — Ты же все равно намочишься…

Она опустила глаза и тихо произнесла, продолжая намыливать Леву шампунем, в основном в паху и под мышками:

— Мы боимся туда… Мы из тазика моемся…

— Да почему, черт возьми? — почти вскричал главный инженер, смахнув с носа шмат мыльной пены. — Почему из тазика?

— Потому что там вон чего, — тихо сказала Анжелка, указав рукой на желтое днище ванны, — сами смотрите…

Лева опустил глаза и присмотрелся. И только он хотел уже по производственной привычке выдать молодой идиотке пару слов, включая непечатные, как увидел нечто, что заставило его захлопнуть начальственную пасть, прикусив несдержанный язык… Вода унесла остатки пены, и по всей поверхности днища явственно проявились отпечатки детских ступней. Их было довольно много, половина из них смотрела пальчиками к центру ванны, другая — тоже, но с противоположного конца. Лева машинально растопырил ноги, не желая наступать на детские следы.

— Что это? — спросил он девушку. — Рисунки? — Больше ему в голову ничего не пришло.

— Мы не знаем, — тихо ответила Анжелка.

Вид у нее был виноватый.

— Мы боимся… У нас Каринка из-за этого вчера съехала. А мы с ей сильно дружили…

Надо было что-то делать… Лева присел на корточки и потрогал следы пальцем. Анжелка настороженно следила за ним. Затем он попробовал поцарапать их ногтем — результата не было…

— Может, протравлено?.. — задумчиво спросил он сам себя. — Через эмаль…

— Мы уж чем только не пробовали, — сообщила девушка, — и химией всякой, и так терли… Все равно ножки видно, ничего не берет… — Внезапно она всхлипнула: — Каринка сказала, у того детей не будет, кто постоит на них… Вы лучше тоже вылазьте… И зачем я вам сказала…

Лева сел на борт, совершенно забыв о своей наготе, и свесил ноги наружу. Детей рожать он вроде больше не планировал, но вместе с тем подобное ущемление перспективы на потенциальное отцовство его совсем не привлекало.

— А чего же ты мне только сейчас говоришь?.. Когда я уже постоял?.. — спросил он с раздражением. Впрочем, он моментально опомнился, пытаясь превратить все в шутку: — Ладно, дочка, веди дальше… Это я так… Для смеха…

— Пошлите… — Анжелка размазала кулаком глаза, и вновь их путь лежал через полутемный коридор, теперь уже во вторую, «рабочую», комнату.

— Вот здесь ляжьте, пожалуйста… На живот… Я вам сначала массаж сделаю…

Лева снял с бедер полотенце и опустился на тахту. Анжелка включила музыку из переносного двухкассетника. Второе гнездо для магнитной кассеты не работало и использовалось, вероятно, в качестве пепельницы, поскольку крышка его была откинута и оттуда торчал окурок. Но первое гнездо работало исправно, и из магнитофона, слегка дребезжа, раздавались звуки японской мелодии. Лева сразу узнал ее…

Когда-то, незадолго перед свадьбой, они с Юлькой, по постстуденческой бедности, забрели вечером в Ботанический сад и обнаружили там, в глубине его, маленький аккуратненький садик, с крупными камнями и журчащими ручейками. Садик был стилизован под японский Сад камней… Это было как раз в момент закрытия Ботанического сада, но из репродуктора продолжала еще звучать японская мелодия, до одури нежная и пронзительная. Они стали целоваться и целовались долго и страстно, пока божественная музыка не затихла и не стало совсем уже темно. И тогда они, не сговариваясь, молча встали, взялись за руки и пошли в темноту, в экзотическую зелень мха обыкновенного южного или как-то там еще, и они любили друг друга, извиваясь и давя молодыми телами этот образец лесного покрытия южных районов средней полосы… А потом они убегали от ночного сторожа, давясь от смеха, и, перелезая через чугунную ограду, он пропорол себе плечо ее кованым острием, но все равно они не могли расстаться и насладиться этим вечером и насытиться друг другом… И потом он целый месяц ходил на уколы от столбняка, и вот он, этот шрам…

— Откуда же здесь наша музыка? — пораженное сознание не желало мириться с этим фактом. — Вот тебе и филиал Востока… Бред какой-то… — Он тряхнул головой. — И еще ноги эти… Вот где адреналин-то настоящий… Вильнеру, поди, такое и не снилось…

— Вам удобно лежать? — спросила Анжелка, нежно поглаживая грудью спину Льва Георгиевича. — А это что у вас такое, на плечике? — Она прикоснулась грудью к шраму…

— Это с войны… — не задумываясь ответил Лева. Потом помолчал и добавил: — С карело-финской… На татаро-монгольском фронте…

Анжелка совершенно не удивилась.

— И награды имеете? — уважительно и серьезно спросила она.

— Имею… — ответил Лева и внезапно снова подумал о Юльке. — А как же иначе…

Бред начинал принимать реалистические очертания…

— А счас что делаете? — спросила девушка, проведя грудью по его позвоночнику. — Ну, в смысле, кем работаете?

— Кем работаю, говоришь? — Его постепенно начинало увлекать это путешествие… Он задумался на пару секунд и неожиданно для себя самого ответил: — Писателем… Писателем работаю… Книжки пишу…

Анжелка замерла, расплющив грудь о Левин позвоночник, и пораженно спросила:

— Вы что, правда писатель? Настоящий?.. Живой писатель?

Лева приподнялся на локте и вполоборота глянул на девчонку. Анжелка, с приоткрытым от восхищения ртом, ждала ответа с тайной надеждой, чтобы это оказалось правдой. Отступать Леве было некуда…

— Ну да… — спокойно подтвердил он, — живой, как видишь…

Анжелка продолжала восхищенно смотреть на Леву, совершенно забыв о своих прямых обязанностях.

— Я сроду живых писателей не видала, — не отрывая глаз от голого Левы, прошептала она. — А что вы написали? Ну, какую книжку?

— А зачем тебе? — таинственно спросил Лева. — Что ты будешь делать, если узнаешь?

— Я ее читать буду… — прошептала Анжелка. — И на потом еще оставлю… на всю жизнь. — Она подняла глаза к потолку. — Я недавно одну читала… Она мне ужасно понравилась… Я не помню, кто написал, но название у ней было «Избранное».

Лева хлопнул глазами, не веря еще, что такое бывает, и неожиданно заревел таким смехом, каким не смеялся еще никогда за все свои сорок семь оборотов. Его рев перешел в хрип, хрип, отфильтровавшись через бронхи, прорезался визгом, который, в свою очередь, трансформировался в пульсирующий с равными промежутками стон… В дверь осторожно постучали… Лева, не в силах остановить истерику, указал глазами на дверь — успокой, мол, девок, все в порядке… Анжелка вскочила, приоткрыла дверь и что-то им сказала…

Постепенно он успокоился… Анжелка сидела рядом, голая, с квадратными глазами, ни жива ни мертва…

Лева перевернулся на спину, ничуть уже не стесняясь, — по принципу поглощения меньшего преступления большим.

— Не обращай внимания, девочка, — наконец сумел выдавить он… — это у меня нервное… С фронта…

Девичьи глаза вновь приняли округлую форму. При таком объяснении поведение клиента становилось абсолютно понятным и вполне вписывалось в допустимые рамки нехитрого сказочного сервиса. Читательский интерес вновь возобладал над опасностью непредвиденной реакции писателя.

— А как ваше фамилие? — с робкой надеждой спросила она Леву. — Ну, чтобы достать…

— Не скажу, — строго посмотрев на нее, отреагировал голый писатель. — Сама понимаешь, наверное…

Про секс договаривающиеся стороны забыли окончательно.

— Ну, тогда, а какое, там, сочинение вы написали самое первое? — Анжелка избрала наихитрейшую тактику дознания. — Совсем самое…

— Совсем самое… — Лева задумался… — Совсем самое — еще до войны… Это был… «Господин из Сан-Франциско…» Точно… Он и был…

Анжелка подняла зрачки вверх и моментально заполнила соответствующий файл. Наверняка там оставалась еще уйма свободного места, поэтому она продолжила допрос:

— Это он из Франции, значит?.. А читать-то по-русски?

— По-русски, по-русски, — успокоил ее Лева. — Или, в крайнем случае, по-молдавски…

— Да я, честно скажу, его забыла уже, да и тогда не очень по нему соображала. У нас в Тирасполе больше русских было… — Она снова подкралась к опросу потерпевшего. — Ну, а какое сочинение самое последнее?.. Совсем самое…

— «Каштанка!» — не задумываясь ответил Лева. — Осталось чуть-чуть дописать — и вперед…

Бедное животное тут же последовало вслед за «Господином из Сан-Франциско»… В соседний с ним файл…

— Все! — обрадованно вскрикнула Анжелка. — Теперь я вас точно вычислю!

В дверь опять постучали…

— Ой! — растерялась она. — У вас время вышло… Как же мы так? — искренне огорчилась Анжелка. — Совсем забыли про это-то… Ну, хочете, я с девчонками поговорю, чтобы они на дальше задержали немного?

Лева притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

— Не хочу, лапушка, — улыбнулся он. — И за это тебе спасибо… И за это… — он кивнул в сторону магнитофона… — И за все остальное тоже… За весь этот… адреналин…

— За кого? — удивилась проститутка. — За чего?..

Лева отмахнулся:

— Да не обращай внимания, это я так… Просто…

— Ну, тогда идем я вас помою, да? — успокоилась девушка. — В тазике…

Она снова зажгла свет в туалете и пропустила Леву в ванную. Он был босиком, забыв сунуть ноги в шлепанцы. Кафель на полу был холодный и мокрый. Лева машинально поджал ногу и увидел внизу, под ванной, торчащий край свернутого в рулон резинового коврика.

— Ну-ка… — Он нагнулся и вытянул рулон из-под ванны. Рулон упруго развернулся и развалился на два одинаковых зеленых коврика. На каждом из них было приклеено по десятку маленьких каучуковых подошв с шершавым неровным верхом, так, будто их отодрали от чего-то насмерть с ними слипшегося. Лева внимательно посмотрел на вновь развернутые перед ним каучуковые обстоятельства и смело шагнул в ванну.

— Ой! — крикнула Анжелка. — Зачем вы туда?

— Все, малыш, — загадочно улыбнулся Лева, набирая воду в тазик. — Тайна Востока распечатана… — И, уже не в силах сдержаться, расхохотался. — Смотри сюда. — Он указал ей на коврики. — Они были приклеены здесь много лет, чтобы ноги не скользили, а потом их кто-то отодрал и сунул под ванну… А следы прикипели…

Анжелка, в полуобморочном состоянии между исчезающим ужасом и надвигающимся счастьем, обхватила руками горло и, не отводя от ковриков глаз, заорала:

— Де-е-евки-и-и!!! Идите сюда-а-а! Бего-о-ом!

Дверь в ванную распахнулась, и Снежана с Машухой испуганно заглянули внутрь. Убедившись, что Анжелка жива, а голый дядя спокойно поливает себя из тазика, спросили:

— Чего звала-то?

Анжелка объяснила и указала на Льва Георгиевича:

— Это он понял… Он писатель…

Девки благодарно осмотрели обнаженную писательскую плоть.

— Ой, спасибочко вам большое за это… А то мы тут чуть не поумирали все со страху… А вы правда писатель?..

«Так… — подумал Лева, — пошли по второму кругу… Пора уносить ноги, а то сейчас автографы брать начнут…»

На улице была благодать… Снег поскрипывал под ногами, пока он шел к своей красавице шиншилле. Настроение было прекрасным. Он посмотрел на часы.

«И все про все — полтора часа, — подумал Лева. — А как будто на другой планете побывал… Или в восточной сказке… Не обманула реклама…»

«Тойоту» немного завалило снежком, поэтому он не сразу заметил выбитое водительское стекло и незапертую дверь. Он сунул голову в салон. Даже автомагнитола была на месте, пропали только кожаные перчатки из бардачка. Лева тяжело вздохнул, но, к собственному удивлению, не слишком расстроился. Это его обрадовало.

«Все правильно, — с удовольствием подумал он, — писатель должен быть еще и философом… Если настоящий… Господин из Сан-Франциско…» Вдруг он поймал себя на том, что подумал об этом совершенно серьезно, без тени иронии или привычного ерничества. — Ну, дела-а-а! Жалко, нельзя Юльке рассказать… Она бы оценила… — Он сунул руку в карман, за ключами. Там хрустнуло… Это были сложенные пополам его собственные банкноты, Анжелкин гонорар за «Сказку»… — «Ах ты лапушка моя, — с нежностью подумал он о всех о них сразу. — Ладно, раз так… Частичная компенсация за стекло будет…»

Настроение оставалось прекрасным, но стало еще и как-то особенно легко на душе… Как-то по-другому, не так, как это бывало раньше…

Когда Лева вернулся домой, Гошка все еще мучился над «Каштанкой».

— Па-а-а-ап! — крикнул он из своей комнаты. — Ну ты же обещал…

Лева зашел к сыну и нежно потрепал его по голове:

— Раз обещал, значит, помогу… Сейчас переоденусь, и начнем. Ты пока сосредоточься на главном — почему он ее утопил… Ведь все равно потом ушел от барыни…

Гошка приоткрыл рот и поднял голову…

Лева стянул с себя свитер и подошел к окну. За окном было так же классно, как и утром. Он приложил ладонь к ледяному стеклу, отдернул руку и, закрыв глаза, подул на подтаявший отпечаток. Перед глазами возник розовый махровый пояс с вышитой буквой «Ю». На нем висели насаженные по кругу листья папоротника. Листья раздвинулись и… Он открыл глаза. Отпечаток на стекле уже начал затягиваться затейливой морозной вязью, и в какой-то момент ему показалось, что сквозь него проступают маленькие овальные пятна, отдаленно напоминающие следы детских ножек… Лев Георгиевич помотал головой, стряхивая оцепенение, и подумал:

«Полная херня… Муму какое-то…»

Он сжал пальцы вместе и, словно скребком, стер со стекла морозный узор. Все сошло, не оставив ни малейшего следа. Тогда он развернулся и бодрым шагом пошел к сыну — писать сочинение…

Загадка логарифма

Одиночество есть человек в квадрате…

Иосиф Бродский

Логарифм есть показатель степени, в которую необходимо возвести число, чтобы получить искомое число.

Из математики…

Человек есть корень квадратный из одиночества, логарифм которого равен двум.

Автор

Папа мой был учителем математики, так же, как и дедушка. Но он до последнего дня продолжал преподавать не в нашей школе, ближайшей к дому, а в той самой, на Селезневской улице, где родился и вырос и в которой в свое время учился сам. Кстати, там он познакомился с моей мамой, и, когда она впервые появилась у них в седьмом «А», испуганная, смешная, с двумя торчащими тугими косичками, он сразу пересел к ней за парту. Тогда еще были парты, такие тяжеленные деревянные чудовища с откидными досками, на которых обязательно было что-нибудь вырезано острым предметом. Мама тоже часто вспоминала те детские годы, рассматривая старые черно-белые фотографии их с папой класса, и рассказывала мне, как первый раз, преодолев щенячью робость, папа сунул ей под партой «Мишку на Севере». И конфета эта была не просто обычным «Мишкой», а раза в четыре больше, но с тем же рисунком и такая же по вкусу. А очки у мамы на фотографии тогда были совсем круглые, как велосипедные колеса, такие теперь не носит почти никто. А еще папа когда-то рассказал мне по секрету, что первый раз он поцеловал маму в девятом классе, после уроков, в раздевалке, когда они там случайно остались совсем одни. Поцеловал и сказал о своей любви, там же, в раздевалке. Мама никогда не признавалась в этом, а только смеялась и говорила: «Ну правда же, не помню ничего подобного. В девятом классе я не могла еще с папой целоваться, по-моему, это произошло на выпускном вечере, и то, потому что нам разрешили яблочный сидр, по одной бутылке на двенадцать выпускников…»

— Нет, — тоже смеялся потом папа, окончательно рассекретив дату маминого грехопадения, — я настаиваю на этом, как математик, в этот день мы проходили логарифмы, и у меня это событие отложилось в памяти одновременно с фактом поцелуя…

Математика мне тоже очень нравилась, как деду и отцу, и я знал, что деться мне от нее некуда, вместе со всеми ее загадочными поначалу биссектрисами, гипотенузами и логарифмами. Последние мне представлялись всегда в виде морских коньков, гордых по характеру и совершенных по виду, плывущих всегда стоя и обязательно боком вперед.

Новенькая, Варя Валеева, появилась у нас в седьмом «А» не с первого сентября, а в середине месяца, когда вовсю уже шли занятия. До этого семья ее жила в Казани, откуда отец перевез их сюда, в Москву, получив высокое назначение в правительство. Там, в Татарии, он тоже был кем-то большим, какой-то шишкой, и мы все удивились, что дочка его попала к нам, в обычную, а не в специальную школу для начальниковых детей. К этому времени ребята уже успели передружиться по новой, с учетом летнего повзросления, и составы внутриклассных компаний несколько изменились. Я, честно говоря, не примыкал ни к одному из кружков, но все равно знал, что ребята ко мне относятся отлично и девчонки тоже. Особенно девчонки, и тому были свои причины: я никогда не занудствовал и всегда старался быть со всеми ровным и приветливым, не выделяя особо ни одну из них. Ребята, я знаю, это тоже во мне ценили, но, в отличие от девчонок, не слишком принимали во внимание свойственную мне природную галантность. Просто не могли еще, наверное, просечь особый стиль моего логарифма. И, кроме того, они не могли не отмечать постоянно, несмотря даже на такой незрелый и насмешный возраст, моей искренней любви к математике. Искренней и ставшей впоследствии для многих из них тоже заразительной.

Итак, был сентябрь, и был седьмой «А». И еще был урок алгебры, и до перемены оставалось минут десять: это когда уже у всех зудит, но дергаться начинать еще рано. У меня же — не дергалось никогда. У меня, наоборот, набиралось, и к этому моменту я отчетливо осознавал каждый раз, что не хочу быть в жизни никем больше — хочу учить людей математике, хочу преподавать, как дедушка и отец. И что нет на свете ничего интересней, чем разгадывать бесконечные загадки этих знаков, кругов, линий и закорючек всех размеров, их неожиданных сочетаний, подчиненных несокрушимой логике математических законов, формул и теорем.

«Как же это так… — думал я в такие минуты, — из ничего, из фу-фу, появляется вдруг целая наука, магия чисел и придуманных кем-то обозначений на бумаге. И все это подчинено общей воле, не чьей-то, отдельной, а общей, всего человечества сразу, и не важно, кто ты есть: больной или здоровый, богатый или бедный, умный или не очень, и что ты думаешь про то или это внутри миллионов этих условных загогулинок, — все равно ответ задачи будет одинаковым, и все должно сойтись: и здесь, у доски, в простом примере из домашнего задания седьмому «А», и на Крайнем Севере, и на далеком Байконуре при расчете траектории запуска ракеты, и даже где-нибудь в Татарстане, например…»

В этот момент дверь в класс распахнулась, и вошла завуч, пропустив вперед девочку эту, новенькую, Варю. Я как раз был у доски и раскрывал скобки равенства, но увидел и… и выронил мел из руки, так совпало случайно. Кто-то засмеялся…

Так вот… Все, что набралось во мне к этой обычной минуте незадолго до перемены, весь мой алгебраический накал и размышлительный настрой на частоты плюсов и минусов, деления и умножения, — все куда-то подевалось разом и разлетелось в стороны вместе с меловой крошкой. Завуч строго посмотрела на класс, затем кинула взгляд на меня у доски и сказала:

— Садитесь! — Она положила руку девчонке на плечо и добавила: — Это Валеева Варя. Она будет учиться с вами, в седьмом «А». Варя приехала из Казани, где училась тоже в седьмом, — завуч вопросительно посмотрела на новенькую. — Я не ошиблась — в седьмом? — Девочка испуганно замотала головой, а потом кивнула. Завуч удовлетворенно продолжила: — Да, в седьмом классе, тоже «А». Я прошу, ребята, помочь Варе побыстрее обжиться в нашей школе, чтобы она поскорее нагнала программу, — кивком головы она указала ей на свободный стол у окна. — А сейчас можешь сесть туда. — Завуч снова обвела взглядом класс. — Урок продолжается. — Затем благосклонно посмотрела в сторону учительского стола и произнесла напоследок: — Спасибо, Глеб Георгиевич. — И вышла за дверь.

На новенькой были белые гольфы, почти достающие до круглых коленок, и короткая синяя юбочка с таким же синим джемпером. Из под круглых очков на меня зыркнули любопытные чуть раскосые глаза, потом она быстро отвела взгляд и пошла к своему столу, упруго потряхивая тугими черными косичками. Я поднял с пола упавший столбик мела, и в этот миг прозвенел звонок. От неожиданности я вздрогнул, и мел снова вывалился у меня из руки. Кто-то снова хихикнул, но я не услышал. Больше всего в этот момент мне хотелось сесть за стол рядом с новенькой, с девчонкой этой с татарскими скулами и русским именем. С Варей Валеевой….

…Не помню, я сказал, что джемпер был ей в обтяжку?..

Через неделю мне повезло, потому что Варя поскользнулась и упала, в коридоре, во время переменки. Упала и расцарапала коленку о щербатую паркетину. А я в это время находился рядом, просто проходил мимо, и в кармане у меня была полоска бактерицидного лейкопластыря, зеленого такого, со спиртовым запахом, — их всегда покупала мама и подсовывала мне, зная мою привычку давить прыщи. Еще с раннего детства. И тогда я быстро кинулся к ней, к новенькой этой, к Варе, и помог ей встать, а сам присел на корточки и заклеил царапину такой полоской. А потом еще прижал ее рукой и подержал так, на коленке. А она тогда опустила на меня глаза и не стала плакать, а перетерпела боль и посмотрела сверху вниз, благодарно-благодарно… И еще не успев подняться, я ощутил внезапно знакомый запах и сразу понял, что исходит он от нее, от этой девочки, от Вари. И не от нее самой даже, а от ее заклеенной пластырем девчачьей коленки. И запах этот напомнил мне смесь свежего парного молока и водки, вернее, деревенской самогонки и чего-то еще кисло-сладкого, похожего на запах переночевавшего на подоконнике фруктового кефира. Почти так же пахло в деревне, куда мама возила меня еще совсем маленьким. Там у них во дворе обычно стоял этот запах, и если хорошенько принюхаться, то можно было почувствовать его и в доме. Но особенно сильно я ощущал его, находясь внутри сарая, когда гладил по щеке хозяйскую корову Зорьку. Там, в другом, противоположном от Зорькиного загона углу, всегда стояли бачки с самогонной закваской и бутыли с конечным ядреным продуктом тети-Нюшиной перегонки. А тетя Нюша была ко всем очень доброй, потому что продавала людям и Зорькино молоко, и это крепкое питье. А молоко от Зорьки, свеженадоенное, густое, мы пили всегда досыта и за просто так, просто за то, что у них живем. Зорька была рыжей, с белыми облаками на спине и по бокам и влажными раздувающимися ноздрями.

— Это кучерявые облака или перистые? — спрашивал я маму, прижимаясь к Зорькиной щеке и вдыхая ее молочный запах.

— Сам ты кучерявый, — смеялась она в ответ и гладила меня по голове. — Кучевые надо говорить, а не кучерявые, дурачок мой любимый…

А вечером я ходил смотреть, как Зорьку доит Настена, хозяйкина дочка, девчонка лет пятнадцати с длинными, как у аиста, голыми ногами, торчащими из-под цветастого сарафана, с круглыми, как отдельные шарики, коленками и с длинными светлыми волосами, перехваченными белой косынкой.

— Это чтобы волосы при дойке не падали в ведро, — объяснила мама. — Умница Настена, чудная просто девочка.

Сразу после дойки я выпивал целую кружку коровьего молока, цельного, как говорила хозяйка, и для горла ласкового, густого-прегустого, так, что потом было липко во рту, но очень приятно. Но до этого я всегда поначалу немножко дышал его теплым паром, потому что это тоже было ужасно вкусно. А когда через месяц у Зорьки родился теленочек, маленький такой и рыжий, от него тоже стало пахнуть парным молоком, еще сильнее даже, чем от Зорьки, но все равно кислым тем тоже пахло, которое стояло у них в углу…

…И теплый запах этот вспомнился моментально, и кисломолочное облако этого густого пара наплыло на меня в одно мгновенье, там же, на переменке, в коридоре четвертого этажа, между девчачьим туалетом и кабинетом биологии, и я понял внезапно, что готов землю перевернуть ради этой невзрачной девочки, которая училась в моем классе и сидела в одиночестве за предпоследним столом со стороны окна. И мысль эта поразила меня еще тем, что странной вовсе не показалась, а показалась, наоборот, очень нужной и правильной.

— Спасибо, — сказала Варя и понеслась дальше по коридору, оставив меня там, где упала на пол. Я поднялся с корточек и осмотрелся. В воздухе все еще незримо витали молочные облака, перистые и кучевые, большие и малые, с легким самогонным духом. Они проплывали мимо и уплывали дальше, туда, в другой конец коридора, ближе к кабинету математики. Они то задевали меня краем невесомых перьев, то обволакивали целиком густым вязким туманом…

Уже была зима, и было холодно, и теперь она приходила в школу в теплой заячьей шубке. Вернее, не приходила, а ее завозил папин водитель на черной машине с синей мигалкой на крыше. Она выбиралась из этого большого теплого лимузина, забрасывала через плечо рюкзачок и шла в сторону школы, разбрасывая по пути ледышки носиком короткого красного сапожка. Я каждый раз наблюдал это сверху, через окно, потому что приходил задолго до звонка. Скоро начинались зимние каникулы, и мы должны были расстаться почти на две недели. За все это время я так и не решился подсесть к ней за стол и заговорить. А больше всего мне хотелось коснуться коленом ее бедра и побыть так сколько получится. Но повода не было, и единственное, что я мог себе позволить, это смотреть на нее сзади, когда была контрольная и каждый занят был своим делом, и я мог смотреть в ее сторону уже не короткими урывками, а подолгу, не привлекая внимания ребят. Сама контрольная в этот момент меня волновала мало, даже не волновала совсем — как будет, так и будет. Зато она всегда писала в тетради, тщательно выводя буквы и цифры, согнувшись крючком и высунув от усердия кончик розового языка. В эти мгновенья я незаметно подавался вперед, слегка вытягивал в сторону шею и пытался рассмотреть завитки на ее шее, которые получались там, где расходились в разные стороны ее блестящие волосы, стянутые в косички.

«Хорошо бы, все сейчас крепко спали, — думал я, — и она — тоже… Я бы подошел к ней и, пока никто не видит, погладил бы пальцем в этом месте, на шее, между косичками. И там было бы нежно-нежно, и мне бы захотелось поцеловать в это место, тоже нежно-нежно, и вдохнуть там воздух тоже…»

Но каждый раз звенел дурацкий звонок, я выходил из оцепенения, и оказывалось, что время вышло. И все сдавали тетрадки с контрольной и выбегали из класса, а я оставался на месте, нарочито не спеша, и успевал проводить Варю взглядом, начиная с того момента, когда она резко отрывалась от стула, тряхнув короткой юбочкой и вздернув косичками, а потом шла по проходу между столами, улыбаясь чему-то своему, а затем смешивалась с галдящей ребячьей толпой, спешащей на перемену.

Не помню, я сказал, что под короткой юбочкой она носила плотные рейтузы в обтяжку?

К весне я так исстрадался, что решил перейти к решительным действиям сразу же… первого сентября… сразу после летних каникул. В восьмом «А»…

Первого сентября Варя вежливо поздоровалась со мной, и у меня сжалось сердце. Потому что так же вежливо она поздоровалась и с другими, приравнивая тем самым всех прочих ко мне. Я сжал кулак так, что сломал карандаш. Она посмотрела на меня удивленно и ничего не сказала. Потом начались уроки, а после уроков за ней приехала папина машина, и я снова наблюдал через окно, как она, перекинув рюкзачок через плечо, в белых гольфах, шла к машине, поддевая по пути камешки носком спортивной туфельки, тоже белой. И вновь, как и прежде, ее короткая юбочка подпрыгивала каждый раз, при каждом камешке, и мне хотелось, чтобы камешков этих было много, очень много, так много, как только возможно.

Пусть приедет грузовик и рассыплет гору камешков, и пусть все они попадут ей под ноги, и пусть она нагнется и выберет самый красивый из них, и возьмет его в руки, а потом передумает, поведет острым плечиком, размахнется и забросит его далеко-далеко. Чтобы снова нагнуться и снова взять в руку другой уже камешек…

А она продолжала идти к машине, не зная ни про какие камешки, и видел я ее теперь со спины, и видны мне были уже не круглые ее коленки, а подколенные ямочки. И внутри этих ямочек загар был не такой, как на ногах, и не такой, как на лице, а другой, не сочный, с розоватым оттенком…

И снова я не знал, что предпринять, потому что снова был самым последним трусом и ненавидел себя за это, как только умел ненавидеть. И храбрости мне хватало лишь для этих тайных заоконных наблюдений, да и то потому, что я каждый день оставался после уроков: то — одно, то — другое, то — третье, а если не надо было — придумывал причину, оставался и шел к окну. Ну, а даже если бы и набрался храбрости, то все равно не знал бы, с чего начать, — не в кино же ее приглашать, да?..

Сентябрь тот теплым не был, и потому сразу после бабьего лета в окне уже были не гольфики, а синтетические колготки, тоже поначалу белые, а потом — бесцветные, совсем как у взрослой женщины, взрослой, но очень маленькой и с косичками. Как у Вари Валеевой из нашего восьмого «А»…

Она налетела на меня именно в этот момент, когда я еще раз мысленно представил себе самосвал с камешками… Вот кузов опрокидывается, и медленно… медленно… они начинают сначала сползать, а затем все быстрее и быстрее… и вот они уже стекают каменным ручьем на асфальт, и Варя протягивает к ним руки, худенькие, с длинными пальчиками с коротко остриженными ногтями без всякого дурацкого маникюра с красным или другим лаком, и глаза ее смеются, и она нагибается и замирает так, перебирая их, и…

Так вот… Она налетела и растерянно на меня уставилась. Я знал ее — она училась в нашей школе раньше, Епифанова Катя, такая тоненькая была, вся как пружинка. Она еще спортсменкой была, чемпионкой школы по легкой атлетике. А теперь заканчивала пединститут и проходила здесь практику, в своей бывшей школе.

— Ой, здрасьте! — то ли в шутку, то ли всерьез бросила она, кокетливо улыбнулась и побежала вниз по лестнице дальше.

«Почему, интересно, «ой, здрасьте»? — подумал я тогда. — Здоровенная тетя вымахала, а ума не хватает просто взять и извиниться, тем более, что мы… в разной весовой категории все-таки. Переросток… Жопу вон какую отрастила, того и гляди с ног собьет — не заметит…»

На физкультуру я не ходил, мне это было не обязательно. Иногда лишь забегал. Так, на ребят посмотреть и поболеть за своих, если были соревнования по игровым видам… Честно говоря, если бы это было удобно — не ходил бы и болеть. Потому что потом я заболевал сам. И все у меня внутри тоже болело и отдавалось во все места, и очень сильно тянуло, просто страшно как. И я знаю, когда это началось. Это началось, когда я первый раз увидел в зале Варю, мышку эту широкоскулую в круглых очках, девочку из Казани, что приехала в Москву и стала учиться в нашем классе. Теперь — в восьмом «А» уже, за столом у окна, куда я никакими силами не мог приблизиться — не мог и все тут. Не умел…

Из-за нее и болело, из-за Вари. Никогда я не мог себе представить, что из-за простой девчонки, прыгающей у волейбольной сетки, — в спортивных трусиках и белой маечке, в круглых очках, перехваченных сзади резинкой, чтобы не свалились на пол в момент прыжка, — я могу переживать и, будучи в этом возрасте, так глупо влюбиться. До болезненных колик в животе и ниже живота, внутри. Интересно, я уже миновал нежный возраст или еще к нему не приблизился? И вообще, надо бы выяснить, когда он истекает безвозвратно… Хотя, с другой стороны, это существенного значения не имеет — я же в любом случае мужчина…

…В зале и так было душно, а спортивные страсти еще сами по себе добавляли градуса к общей температуре. Варя подбросила мяч и неловко ударила по нему кулачком. Но он все равно перелетел через сетку и уткнулся в руки другой девочке, не из нашего класса. И в этот момент я почувствовал, как в зале сильно запахло: кисло-сладким и парным, молодым потом и кедовой резиной, молоком и самогонной закваской…

Бутыли, как обычно, стояли в углу, а молоко струилось из-под Зорьки, которую доила Настена. Это была вечерняя дойка, и я стоял рядом с Настеной с кружкой в руках и терпеливо ждал, пока она выдавит последнюю белую струйку, а после прикроет ведро марлей и нальет мне полную кружку молока прямо через ведерный край. А рядом стоял папа и тоже ждал молока вместе со мной. Теперь мы жили с папой, потому что он приехал сменить маму, а мама была в Москве и ходила там на работу. А потом папа уложил меня спать и поцеловал в нос. А потом я проснулся и захотел пописать, потому что с папой молоко было вкуснее, и я выпил, кроме моей кружки, еще полкружки. Я позвал папу, но он не ответил. Тогда я позвал хозяйку, тетю Нюшу, но не было никого. Тогда я встал и пошел босиком в сени, где стояло ведро. Его мама оттуда брала ночью и мне приносила всегда. Дверь к папе была приоткрыта, и было светло от луны. И папа лежал на кровати голый, как я, когда купаюсь в пруду, и рядом лежала Настена, тоже совсем голая, как папа. А папа что-то шептал ей — я ничего не понял — и гладил ее по титькам, маленьким таким, не как у мамы, а совсем маленьким, и они торчали вверх, как пупырышки. А потом он поцеловал Настену в живот, высунул зачем-то язык и повел им вверх, между титек. А рука у него дрожала, мелко-мелко, как будто нарочно. Мне стало смешно, и я засмеялся. Тогда папа обернулся, быстро-быстро, и вскочил на ноги. А Настена, наоборот, вся задрожала, съежилась и забралась вся под одеяло, совсем забралась: мы с мамой так тоже играли — кто кого не найдет. И мама меня всегда не находила, а я все равно знал, что она притворяется только, а сама знает, где я прячусь, но проигрывала… Я стоял босиком и смеялся, и показывал на папину штучку, потому что, когда мы с ним писали в лесу, она была совсем другая, а не такая смешная.

— Что, маленький, что с-случилось? — спросил папа, но не как всегда, не смешно, по-другому.

— Писать… — ответил я, — пописать куда, пап?

Он взял меня на руки и сказал:

— Сейчас, солнышко, сейчас…

А я в это время слышал, как сильно бьется папино голое сердце, потому что он сильно прижал меня к себе, и я вздрагивал на папе вместе с его сердцем. И от папы пахло, как в сарае от бачков — кислым, сильно так пахло, и мне тоже стало немножко страшно. Потом папа отнес меня в кровать и пошел искать ночное ведро, но никак не мог его найти и только громыхал в сенях чем-то тяжелым. А через другую комнату пробежала голая Настена, и мне показалось, что она тихо плакала. Ей тоже, наверное, стало страшно, как и нам с папой. А потом она на нашу половину не приходила больше, и Зорьку при нас не доила, а молоко приносила тетя Нюша, ее мама. А потом снова приехала мама, но мне под одеялом от нее уже прятаться стало страшно, и мы так больше не играли. Зато мы днем играли в мяч. Мама подбрасывала его, тихонько била по нему ладошкой, и он летел, а я его ловил… Она снова подбросила его, ударила, и он полетел к сетке. Но в этот момент прозвенел звонок, и мы выиграли. Тогда Варя подскочила на месте от радости и крикнула: «Ура!» И все наши тоже крикнули: «Ура!» И я вместе со всеми тоже крикнул: «Ура!» И тогда Варя подпрыгнула на месте еще один раз и подняла над головой свои тонкие руки, от радости, и снова подпрыгнула с поднятыми уже руками, и получилось так, что маленькие бугорки у нее под майкой колыхнулись и затряслись. И я не мог оторвать от них глаз…

Не помню, я сказал, что трусики на Варе Валеевой тоже были в обтяжку? Особенно когда она подпрыгивала на месте…

В общем, я махнул рукой на свою робость и решился наконец сделать первый шаг, как настоящий мужчина… Но оказалось, что на дворе уже май, и белые гольфы снова вознеслись в сторону круглых Вариных коленок, но уже не упирались в них, а, наоборот, сильно не дотягивали, и между белой резинкой и коленкой открылась белая кожа, не гладкая, а еще красивей — с пушком, я сразу заметил его, с тонким-тонким, на месте прозрачного осенне-весеннего капрона. И не бесцветного даже, а телесного цвета, нежного телесного цвета бледной девичьей кожи, с мелкими, едва заметными розоватыми прыщиками, такими трогательными… Раньше мама называла такие прыщики цыпками — они часто бывают после долгой-долгой зимы. И снова я не успел ни подойти к ней, ни объясниться — совершенно ничего…

А когда я решился в очередной раз, то был уже новый учебный сентябрь, уже в девятом «А». И я решил тогда начать с понедельника. Но в понедельник, когда она вышла из папиной машины, ее уже поджидал парень. Я его знал, он учился в одиннадцатом «Б». Он подхватил Варин рюкзачок, закинул его на спину, и оба они, плечом к плечу, пошли в сторону школы. И парень что-то ей непрерывно говорил, а она качала головой и все время смеялась, — мне сверху хорошо было видно, через открытое окно. За прошедшее лето она выросла почти на голову и была с этим парнем почти одного роста. Но все равно на ней снова были белые гольфы и короткая юбка, правда, очки теперь были не круглые, а в продолговатой узкой оправе, и две прыгающие косички соединились в одну, толстую, короткую и, по всей вероятности, модную. А ноги ее стали казаться мне еще стройней, но и взрослей тоже — появилась какая-то новая линия, особенно там, где икры и где голень перетекает в щиколотку, — все вроде бы так же, да не совсем, — иначе, женственней, что ли…

С понедельника я снова ничего не предпринял, но зато понял, что у Вари начались проблемы с математикой — две двойки подряд — наверное, из-за парня этого, нового ее друга из одиннадцатого класса. Я понял это и обрадовался. Потому что тут же предложил свои услуги. С независимым видом я подошел к ней после уроков и спросил:

— Варя, скажи, может быть, есть смысл нам остаться после уроков и позаниматься немного геометрией? Дополнительно. Мне кажется, сейчас тебе это просто необходимо. Чтобы завучу не пришлось вызывать родителей…

Она опустила глаза и тихо ответила:

— Правда? Я бы хотела, если можно… Спасибо…

Заниматься мы остались на следующий день, после уроков. Я подсел к ней за стол и прежде всего постарался выровнять дыхание. Оно выравнивалось плохо, и у меня снова хрустнуло в руке, но не карандашом, а шариковой ручкой. На этот раз Варя не удивилась, а просто предложила мне свою запасную. Задачка, что мы выбрали, была совсем ерунда, тем более для меня, но ответ у нас не сошелся…

Он и не мог сойтись, потому что в этот момент я не мог думать ни о какой геометрии, ни о каких задачках и ответах. Скажу больше — я не мог думать даже о самой Варе, поскольку в этот момент моя левая нога, касавшаяся ее бедра, отбивала неистовой силы морзянку внутри самой себя, и толстая вена, что под самой коленкой, в самой середине сгиба, начинала биться и пульсировать, как живая, отдельно от всего остального организма, и колебания эти перетекали по самому короткому пути в другую ногу и такую же в ней вену, тоже под коленным сгибом, и дорога эта пролегала прямиком через пах и низ живота и цепляла там все, чего коснулась, и тянула все это за собой вниз и в стороны. И еще я чувствовал, как пульс этот опускается еще ниже, уже не по венам, а по нервным стволам, и тоже прихватывает с собой по пути все, что можно только прихватить, натягивая и отпуская мои жилы и сухожилия, и как судорога сводит икры, тоже — то прихватывая мышечную мякоть и делая ее каменной, то, наоборот, — отпуская и превращая ее в неуправляемую жижу. И как эта жижа стекает уже к самому полу и упирается в него, но не разливается, а стягивается в твердый ком, и ком этот отдается обратно, в каблуки, — в один, а сразу за ним и в другой, а потом мелко рассыпается на крохотные комочки, и каждый из них начинает бешено вращаться по собственной орбите, и все это, наконец, перерастает в мельчайшую каблучную чечетку. И не было у меня и не существовало в этот миг никакого правильного ответа на эту задачку — будь она хоть простой, хоть сложной, как нечто такое, чего мы еще вовсе не проходили, — как логарифм какой-нибудь, к примеру…

Но потом ответ сошелся, и она спросила с благодарностью:

— Ну, так я пойду тогда?

— Конечно, конечно, — суетливо пробормотал я и ощутил, как лицо заливается краской.

— Спасибо, — добавила она и выскользнула за дверь…

Опыт тот сентябрьский вышел для меня неудачным — не мне вам объяснять, почему. Но двойки по математике у нее после этого тоже закончились и перешли в устойчивые четверки. В общем, всякая малейшая во мне надобность, даже единственно там, где мои знания никем не брались под сомнения, тоже отпала. Была еще и другая причина, по которой тайм-аут в наших с Варей Валеевой отношениях, вернее сказать, в моем отношении к ней, затянулся после этого случая неудавшегося репетиторства. Всю вторую четверть, вплоть до зимних каникул, я пытался себя заставить что-то предпринять, но у меня ничего не получалось — наверное, я так и не научился еще держать подобные удары судьбы по себе самому.

«Не сформировавшийся еще характер, — успокаивал я себя, — со временем пройдет. Обязательно. Буду сам еще над собой смеяться. Папа говорил, помню, давно, когда я был совсем маленьким: «Понимаешь, сын… Если это настоящее, то каждый раз должен быть, как первый, — с дрожью в коленях и стихами под одеялом… Это называется любовь… Как было у нас с мамой — с самого детства…»

Но сейчас я не верил отцу, не верил, что это обычная любовь, — слишком все было бы просто, как у миллионов других мужчин. Наверное, это было что-то другое, гораздо более сильное, чем просто любовь, иначе не всматривался бы я так долго вслед черному лимузину с синей мигалкой на крыше, увозящему от меня мою девочку, Варю Валееву, ученицу нашего класса, девятого «А»…

А потом, сразу после зимних каникул, я заболел воспалением легких, и меня положили в больницу. И мама приходила ко мне часто, почти каждый день, и приносила всегда что-нибудь вкусное. А один раз пришли ребята, и с ними она… И она положила мне на столик бананы и сказала, чтобы я выздоравливал поскорее, потому что меня все ждут и любят. И когда они ушли, я заплакал, и плакал потом почти каждый день, до самого выздоровления, но всегда тайно от всех и понемножку. А Варины бананы я разрезал на кружочки и каждый раз съедал по такому кружочку, когда о ней вспоминал, и перед этим еще подолгу держал их под языком, потихоньку разминая.

А когда наконец я появился в школе, был уже самый конец февраля, то есть — почти март, то есть — почти весна. И Варя выходила из черной машины, одетая уже не по-зимнему, а под ногами уже были лужи, но она не перескакивала через них, как раньше, а обходила, элегантно приподнимая полы длинного и тоже черного пальто. И ждал ее теперь не тот, из одиннадцатого «Б» парень, а совсем другой — из одиннадцатого «А», тоже с косичкой, — с коротким хвостом. И я снова отметил, что она выросла еще больше и стала еще взрослее, а разум мой не желал с этим мириться, потому что понимал — она выросла, а я — нет, я остался того же роста, и черной машины мне за это время никто не подарил. Но зато еще через месяц, когда вовсю разыгралось солнце и, почти уже дотаяв, превратился в грязь рыхлый московский снег, я обнаружил, что боли мои поулеглись слегка, и тянуть, там, где тянуло последние три года, стало меньше, не намного меньше, но все же чувствительно, и я стал ловить себя на том, что лицо мое уже не заливается краской стыда, когда я вновь пытаюсь представить себе предметы моих мучительных вожделений: этот точеный лобок, безукоризненный, наверное, с нежными круглыми завитками черных волосков, эти розово-белые подмышки, вымытые, гладкие внутри, пахнущие сладким молодым сиропом, эти скульптурные грудки, трепетные, вздрагивающие под тонким свитером, не нуждающиеся еще ни в каких дамских аксессуарах, и, наконец, это острое плечико, невзначай отведенное назад, чтобы хрустнуть внутренней косточкой и вернуться в исходное положение, как на уроке физкультуры…

Не помню, я сказал, что мне все это тоже было в обтяжку? Все, что я перечислил…

Да, мне стало легче, это правда… Но все равно это был далеко не конец еще. Правда, сначала снова было длинное ненавистное лето, чертовы каникулы эти, целых три месяца, и все три — без нее, без Вари…

Но зато потом мы встретились, и это уже был следующий класс, очередной. И то, что я увидел, уже не было Варей. То есть это, конечно же, была она, ученица нашего десятого «А», Валеева Варвара. Но это не была она, я настаиваю…

А сразу после этого, буквально через пару дней после нашей новой встречи, мы стали проходить логарифмы. И еще через день Варя стояла у доски и отвечала урок, а я наблюдал за ней и ничего не слышал…

Передо мной в полный акселератский рост стояла вульгарная девица — нет, женщина, в короткой розовой юбке, с розовым лаком на удлиненных ногтях, и волосы ее уже не были собраны в упругую косичку, как раньше, и уже не были черными и блестящими, а торчали теперь в разные стороны в виде неровных, плохо прокрашенных перьев. И в каждом ухе, в каждой так хорошо знакомой мне маленькой мочке болталось по паре каких-то блестящих кругляшек, а сами уши пробиты были такими же блестящими металлическими шариками, совершенно неуместными, просто отвратительными.

— Логарифм, — сказала она, — это показатель степени, в которую нужно…

Она продолжала что-то объяснять, и тут я заметил, что ресницы ее стали гораздо длиннее, но не так, не по-честному, а по-другому, как не могло быть у моей Вари, у той, прошлой… И очков не было больше, ни тех — круглых, детских… ни других — продолговатых… А были, вероятно, контактные линзы… И губы ее были намного розовей, чем раньше, сильно розовей, но по цвету точно совпадали с ногтями и юбкой. И сентябрь еще только начинался, и было очень тепло, почти жарко, но белых гольфиков тоже не было на белых резинках, а были прозрачные колготки. И пахло от нее чем-то отвратительным — не парным и не кисло-сладким, а дорогим и чужеродным…

И тогда она повернулась к доске, чтобы написать этот самый логарифм, нарисовать его, морского этого зверя, конька, который всегда вертикальный и плавает боком вперед, и протянула руку, чтобы взять кусочек мела, и повела плечиком вперед и вниз. И плечико это не оказалось уже острым, с хрусткой косточкой внутри, а было просто плечом, и даже слегка округлым, и я увидел, как из-под него на мгновенье выглянул влажный подмышечный овал, потому что жарко. И не дрогнули трепетно, как раньше, маленькие холмики под майкой, а тяжело колыхнулась закованная в бюстгальтер, развитая почти как у зрелой женщины, грудь…

И тогда я осознал, что на этот раз — всё. Всё — на этот раз, окончательно — всё! И мне стало легко и воздушно, и перестало тянуть даже слабо, даже еле-еле, даже вообще где-либо перестало волновать…

Я взглянул на доску и на ученицу Валееву. Меловой конек подмигнул мне, усмехнулся и снова превратился в логарифм.

— Садись, Валеева, — сказал я ей, — молодец!

Я взял ручку и вывел у нее в дневнике жирную пятерку. Валеева довольно ухмыльнулась, подхватила дневник и пошла по проходу, цепляя за столы здоровенной задницей. Точно так же в тот день, ровно шесть лет назад, когда мы с ребятами проходили логарифмы, удалялась от меня Катенька… Катюша… Катя… Екатерина… ученица Епифанова, моя десятиклассница. А еще раньше это была… не уверен, как ее звали, но тоже, с седьмого по десятый, совершенно точно, как всегда…

Чертова память… Не помню, я сказал, что за свои пятьдесят четыре года я натерпелся на все сто восемь?..

Ну, правильно — год за два, при логарифме, равном двум. И я настаиваю на этом. Как и на том, что, несмотря на затянувшееся одиночество, страдать и радоваться жизни я так и не разучился. Потому что год пролетит незаметно, а там и выпуск не за горами, и я снова возьму молочных пятиклашек и снова доведу их до выпуска. И снова я, Глеб Георгиевич, учитель математики, бессменный классный руководитель, буду гордиться тем, что вывел их в люди. И помнить их всегда тоже буду. Особенно тех, кого учил с седьмого по десятый. Но не далее первой четверти — до раздела логарифмов…

Иванушка-дурачок

Старую эту бочку, совсем рассохшуюся и треснувшую по швам так, что даже самая крупная соль вываливалась из щелей, делая ржавые металлические обода еще ржавей, Ванька помнил ровно столько, сколько помнил себя сам — девять лет из своих тринадцати. Бочка стояла в сенях, в закутке за фанерной дверью, и была прикрыта такой же древней и тоже рассохшейся круглой деревянной крышкой. Вместо ручки отец приспособил к ней цементную затирку, которую притащил с колхозной фермы. Вернее, притащил с того места, где когда-то стоял колхоз «Наш путь». Теперь на этом месте был перестроечный бурьян, проросший сквозь развалины бывшего колхозного коровника, и откуда там взялась эта малярная принадлежность — одному богу было известно. Ему, наверное, да покойному председателю…

Мужики с поселка, по большей части местные, ханинские, частенько захаживали на коровник, на поживу, и каждый раз выуживали из бурьяна что-нибудь нужное для хозяйства — то брошенный когда-то и вросший наполовину в навоз подойник, то шкив от ременной передачи кормоконвейера, а то, если повезет, что-нибудь ценное — шестерню, например, от рулевой колонки колесной «Беларуси», которая тогда еще, при коммунистах, давя колхозные хляби и испуская облака синего чада, дважды в день подкатывала к концу дойки — забрать прицеп с бидонами. Как раз с них, с алюминиевых бидонов, и началось разграбление бывшей колхозной собственности, когда не только там, наверху, но и всем местным уже окончательно стало ясно — возврата к общим благам нет и не будет никогда, каждый теперь сам за себя. Трактор с двумя сменными прицепами покойный председатель списал и быстренько пристроил фермеру, из пришлых, который разрешенное теперь властями обустройство новой жизни начал ловко и продуктивно, работая не покладая рук с утра до вечера и без выходных, чем вызывал у местных лютую злобу с примесью недоброй зависти.

Бидоны же по справедливости отошли к Миньке Силкину, Ванькиному отцу, который на этой «Беларуси» работал тоже с той поры, как себя помнил. Помыкавшись с полгода с молочной тарой, он все же, скрипнув от ненависти зубами, уступил бидоны новому русскому чужаку, который к тому времени уже приступил вместе с двумя сыновьями к закладке фундамента под будущий коровник. Один бидон, совершенно в его хозяйстве непотребный, он, тем не менее, оставил себе, так, на всякий случай, а больше, из принципа, для самоуспокоения — чтобы не все досталось врагу.

Бывший молочный бидон этот, а нынче — емкость для керосина, стоял в закутке рядом с бочкой, и каждый раз, когда Ванька заходил в избу, он ощущал в сенях сладкий керосиновый запах, перемешанный с ароматом жаренной на сале картошки, которую мать готовила им почти каждый день на старой керосинке, от которой так и не сумела отвыкнуть. Сало, ежегодно запасаемое матерью для семьи, пласталось на прямоугольные куски и, пересыпанное крупной солью, круглый год хранилось в бочке. К зиме запасы обычно подходили к концу, и уже последние, нижние куски мать просила Ваньку вытаскивать оттуда. Ванька нырял в бочку почти целиком и выуживал оставшиеся оковалки, самые просоленные и пахучие, с розовой прослойкой. Мать брала здоровенный тесак, который постоянно торчал здесь же, в сенях, воткнутый в паклю меж бревен, обдирала сало со всех сторон, там, где мягкое, и давала Ваньке перемешанную с солью сальную мякоть: на, мол, отнеси, курам дай — им для яиц хорошо…

Газ же из баллона мать запаливала только под чайник. Из электрического они не пили — отец не велел, экономил электроэнергию.

— На газу дешевле будет, — поучал он мать, — и полезней — потому что без спирали нагревательной. От нее весь вред, и камни после в желудке образуются.

Мать верила отцу, потому что не могла проверить, да ей и в голову не приходило сомневаться в мужниных словах.

Газ возили по четвергам, в баллонах. Привозила фирма какая-то, из новых, акционерных, что без числа пооткрывались в Суворове — райцентре. Привозили бесперебойно и брали недорого, на круг выходило дешевле, чем раньше, при коммунистах.

— С-суки… — говорил про них отец, — повыползали… — Он подцеплял на вилку ломоть ужаренного сала, задумчиво жевал и уже тихо, себе под нос, добавлял: — Ну, есть, твари…

Леха, старший брат, которому уже стукнуло шестнадцать, тему поддерживал с удовольствием. Он тоже, как и отец, любил картошку с салом и сильно недолюбливал новую жизнь, поэтому учиться дальше после десятилетки не собирался, а планировал пойти в армию, — сначала отслужить, а потом остаться насовсем, на твердой зарплате.

— А чего… — говорил Леха отцу совсем по-взрослому, — там накормят и обмундируют. Прапора получу — с жильем решат, войны уже теперь не будет никакой — не с кем воевать-то. Отбомбились… А содержание военным обещали поднять, я слышал. По контракту. Из бюджетных средств, за народный счет…

— Беспроигрышное дело, — кивал головой Минька и одобрительно смотрел на своего старшего, самого умного после него члена семьи. — Хорошо, что за народный… Что б с этими, — он неопределенно указывал глазами на окно, имея в виду оккупированную новым фермером территорию, — разобраться по совести. Когда время придет…

Мать и Ванька при этом в расчет не принимались и до умных разговоров не допускались совсем. Мать — по определению, как женщина, а Ванька — просто как сопля картавая и младший у Силкиных по мужской линии.

Заикаться он начал не с рождения, а по случаю. Тогда ему было лет пять, и дело было под утро. Накануне, поздно вечером, Минька на «Беларуси» отвез дачникам навоз, краденый, два прицепа, оба — из-под молочных бидонов, и сторговал по сороковке и две бутылки за прицеп. Уже ночью, в темноте, он отцепил оба говняных прицепа и загрузил их бидонами обратно, сам же с чистой совестью поехал на тракторе домой, спать. Рано утром Прасковья, телятница, пришла на дойку и обнаружила стерильную тару всю в зловонной жиже. Матерясь на всю округу, забыв про коров, она понеслась к Минькиному дому — скандалить. Упустить такой шанс было не для Прасковьи. В пять утра она ногами и кулаками заколотила в дверь силкинской избы, с проклятьями и тюремно-милицейскими прогнозами. Мать чего-то поняла и быстро растолкала все еще нетрезвого Миньку. Услыхав задверные проклятья, Минька тут же протрезвел, вытащил деньги из сапога и сунул их на печку, Лехе, успев шепнуть:

— Схорони, живо…

Семилетний Леха к тому времени уже отличался сообразительностью, особенно там, где наблюдался какой-либо недосмотр. Спрыгнув с печки, он быстро юркнул за занавеску, туда, где спал Ванька, задрал у того одеяло и сунул смятую пачку брату в трусы. Затем резко толкнул его в грудь. Мальчик проснулся в полной темноте и, перепуганный, заплакал.

— Не реви, дурень, — шикнул на него старший брат. — Нашего папку пришли в тюрьму забирать. Это, — он ущипнул его за пипиську, — никому не показывай. В трусах держи, понял?

Из всего этого до Ваньки дошло лишь то, что папку он больше никогда не увидит, и он заревел еще громче, на полный оборот. Дверь Прасковье так и не открыли, деньги из Ванькиных трусов были изъяты и перепрятаны еще надежней — в бочку с салом. Ваньку мать взяла на руки, успокоила и покачала, как грудного… А потом попела про баю-баюшки и ушла с сыном на руках в сени. Там она вошла в каморку за фанерной дверью и нагнулась вместе с ним над бочкой: «Достань, сынок, сальца со дна — мне самой не достать…»

Ванька наклонил голову над бочкой, уперся ручками в деревянные края и заглянул вниз, туда, где сало. Но никакого сала там не оказалось, а было темно и страшно. Неожиданно мать куда-то исчезла, и в это время края у бочки хрустнули и разъехались в разные стороны, и слабый свет, что был в сенях, тоже погас. Тут верхний обод лопнул и разлетелся на две ржавые половинки, и Ванька, потеряв опору, рухнул вниз, в темноту, и полетел быстро-быстро к далекому и невидимому дну.

«Это тюрьма, а там, внизу, папка…» — успел подумать он. Потом все пропало, стало горячо и мокро, и он закричал…

Утром его долго не могли добудиться. Тогда Леха притащил воды в стакане и плеснул брату в лицо. Ванька открыл глаза, посмотрел вокруг и, не обнаружив Миньку, заплакал. Не закричал, как ночью, а заплакал, так, как плачут обиженные старики — тихо и горько. Постель его была мокрой насквозь — так он в ней и проспал до позднего утра.

С этого дня он начал заикаться — сначала сильно, с резкими горловыми спазмами, потом, постепенно, тише — через два раза на третий, а то и на пятый звук. Лечить Ваньку не стали — не сообразили, что можно. Ну а потом свыклись и смирились окончательно. Писаться он тоже стал, но не так часто и регулярно, хотя, чтобы вызывать усмешку брата и отцову ухмылку — хватало…

— Значит, судьба ему такая, — поставил диагноз Минька, — в картавых ходить…

— В заиках, — с удовольствием поправил отца Леха. — В картавых — это когда рэ в нос попадает и тянется длинно, ребята говорили, жиды так разговаривают…

— Какие такие жиды? — встрепенулась мать. — Какие ребята?

— Ну, по мне, что так, что эдак, — равнодушно констатировал Минька. — Жидом он все одно не станет, а вот Иванушкой-дурачком точно будет. Через прицеп с говнищем этим, будь оно неладно. И в школе, когда пойдет, картавым задразнят. Вот поглядите…

В школе и вправду стали дразнить, но не сразу, а погодя, с легкой руки брата, что к тому времени ходил уже в четвертый. И не «картавым», как назначил отец, а «Иванушкой-дурачком», как упомнил и донес до ребят это прозвище Леха, прозвище, беззлобно и невзначай сочиненное Минькой. Многочисленные обиды, последовавшие вслед за прозвищем, Ваньке приходилось терпеть и переносить молча, потому что именно в эти мгновения заикание его учащалось, доводя гортань до спазма, нижняя челюсть отваливалась, мелко дрожа, и отвердевала так, будто кто-то клинил ее в распор чем-то упругим, неуправляемым и упрямо-твердым. Леха сначала пометался для виду между ребятами и Ванькой, пытаясь по возможности поспособствовать в отдельных случаях улаживанию братовых проблем, но скоро родственный запал его иссяк, и он целиком перешел на сторону атакующую — насмешную и беспощадную. Поначалу он думал, что отношение его к брату не будет зависеть от каких-то там школьных насмешек и дурацких прозвищ, дома они всегда братья: он — старший, Ванька — младший, он, Леха, — защитник и родня. Ванька, что есть — то есть, по остатку, слабая сторона, но все ж родная кровь, как ни крути…

Но со временем образ вечно ущемленного ребятенка, а затем и подростка плавно перетек из кирпичных школьных стен обратно, в домашние, ограниченные бревенчатым пятистенком Миньки Силкина и его семьи, и уже здесь, дома, Ванька постепенно, из года в год, и снова не без легкой Лехиной руки, стал тоже превращаться в Иванушку-дурачка, ущербного зассыху да заику — вечного малолетку. Возникшим изменениям в отношениях с собственным сыном Минька особого значения не придавал, впрочем, и не замечал их вовсе — не до того было. Колхозу-кормильцу наступал полный шиндец, и надо было думать, как выживать в новой непонятной жизни. Постепенно он привык к мысли о сыне-недоделке, и ему стало казаться, что так было всегда, с самого Ванькиного рождения. И поэтому тем родней и понятней с каждым годом становился ему старший, Леха…

Матери же, единственной в семье Силкиных женщине, хватало дел по дому и двору, хватало настолько, что было не до глупостей: вперед надо накормить, прибрать, приготовить, обшить и запасти, все прочее — потом, опосля, сладится само собой, были бы все здоровы. Ну, а что Иванушка-дурачок, так это ничего, не по-злому, не страшно вовсе — все ж не Иван-дурак…

— Сало, считай, последнее, — сообщила за ужином мать. — Почитай, на неделю еще, а там — все, ехать надо в Суворов, запас брать. Да и пшено вышло все, тоже добавлять надо…

Минька почесал затылок и произнес задумчиво:

— Ну, мы и жре-е-ем… До ноябрьских этот раз не дотянули даже. Где они, деньги-то?

Неожиданное для Силкиных предложение внес сообразительный Леха:

— Слышь, отец, а чего мы кабана-то не заведем? Своего. Возьмем дохлого какого сейчас, кило на три, через год-полтора заколем и с салом будем весь год, а мясо на продажу пустим, городским. Сейчас на мясо, говорят, цена…

Минька замер с вилкой у рта и уважительно посмотрел на сына. Такой простой и понятный жизненный расклад никогда до этого не приходил в голову водителя колесного трактора типа «Беларусь».

— Слышь, мать, чего дети-то надумали, а? — Он довольно посмотрел в Лехину сторону. — Свое сало. А ты говоришь… — Он явно разволновался. — А чего — амбар есть, закуть отгородить — раз плюнуть, кормить — картохами вареными, одного кабана продержать — всегда хватит…

— И брюкву… — добавил продвинутый Леха, — брюкву с неудобий натаскать можно, там недобор остался — городские-то больше не ездиют, так оно там все одно пропадает…

Мать испуганно улыбнулась и спрятала глаза.

— Все, мать, решено! Завтра же и едем…

Ванька, который по обыкновению молчал все время, тут робко подал голос:

— И меня возьмите. П-п-пож-ж-жалуйста… — Он умоляюще посмотрел на отца.

— Ладно, чего там. Все поедем, и ты тоже… — Настроение у Миньки было отличное. — Эх, сынок, сынок, — мечтательно изрек он в воздух, глядя перед собой, — тебе не в армию надо бы, а на хозяйстве оставаться. С такой-то головой…

Леха довольно ухмыльнулся…

Когда они добрались до рынка после набитой народом предпраздничной электрички и долгой автобусной тряски по городскому булыжнику, время было уже к вечеру, и вся торговля сворачивалась. Мясной ряд они нашли быстро, да искать особо и не пришлось — огромная свиная туша, распоротая по всей длине, от горла до самого низа, с вывороченным наружу толстым салом, висела на крюке над самой серединой пустого почти торгового ряда. Рубщик-татарин, приобняв тушу, подталкивал ее снизу и пытался приподнять все шестнадцать кабаньих пудов, чтобы скинуть их с высокого крюка.

— Пилят такой, — ругался татарин на неподъемного кабана. — Шайтан твоя маму нехороший…

Последние продавцы уже укладывали непроданный товар и помаленьку оставляли торговые места. Тетка в ватнике заворачивала в марлю трех молочных поросят и одного за другим укладывала их в хозяйственную сумку. Минька подскочил к тетке:

— Нам бы поросенка, гражданочка.

Тетка широко улыбнулась и шустро развернула обратно крайнего сверху.

— Ну-ка! Глянь-ка! — Она звонко шлепнула поросенка по розовому окорочку. — Глянь, какой! Чисто хлебнай, на молоке да обрате рос. Обожресси! Двоих возьмешь — сильно уступлю.

— Нам ж-ж-живого надо, т-т-тетенька, — попросил ее Ванька. — Ж-ж-живой есть у вас?

Леха удивленно посмотрел на брата — по такому неответственному поводу младшего можно было заставить говорить только под пыткой. Тетка разочарованно кинула поросенка назад в сумку.

— Так и говорите, чего надоть. А то чего говорят… А живые вроде кончились, вон там были, с краю, у мужика…

Ванька обернулся первым и вправду увидел в той стороне, куда указала тетка, неказистого мужичонку. Он тоже подгребал свой торговый скарб и связывал пустые корзинки вместе, чтобы сподручней было нести. Силкины подошли к нему. В последней корзине, не подвязанной ко всем остальным, обмотанной суконным солдатским одеялом, но так, чтобы сверху оставалась дырка, по всей видимости, находилось что-то живое. Оно слегка повизгивало и покашливало, но как-то очень жалобно, как маленький обиженный старичок.

— П-п-п-лачет, наверное? — спросил Ванька и указал рукой на корзинку.

— Вам чего? — хмуро спросил мужик Миньку, пропустив мимо ушей Ванькин вопрос. — Поросенка?

— Ну, — бодро ответил Минька. — А есть?

— Есть, а то нет, — с удивлением отреагировал мужик и развязал одеяло. — Последний остался, самый шустрый. Если брать будете — подешевле отдам, чтоб не тащить его обратно, заразу…

Поросенок испуганно забился в угол и со страхом уставился на Силкиных — на каждого по очереди. Затем остановил взгляд на Ваньке и три раза крякнул по-утиному. Ножки у него подгибались от слабости, пара торчащих с каждой стороны ребер, словно лишних, отчетливо указывала на полную непринадлежность к свинячьему племени и явную непригодность к будущей жизни, а крохотный маленький пятачок, не розового, как у всех порядочных поросят, а мышино-серого, в крапинку, раскраса, похожий на клюв летучей мыши-вампира, делал его похожим на неизвестную науке живность непонятного назначения.

Минька недоверчиво посмотрел на то, что предлагалось считать поросенком, и спросил:

— А чего он у тебя такой дохлый? На свинью плохо похож, волосья вон на носу какие… И как вроде сейчас концы отдаст…

— Какие концы, какие концы? — натурально обиделся мужик. — Просто я говорю: шустрый он, наоборот. И худость эта от подвижности, ну как шило в жопе бывает, знаешь? А волосы — от породы, у него бабку тогда мой деверь с ВДНХ вывез, с распродажи селекционерской, по знакомству. И потом — цену впополам скину. — Он с надеждой посмотрел на Миньку. — Будешь брать?.. С одеялом отдам, без корзинки только…

— Б-б-будем, — сказал Ванька и умоляюще посмотрел на отца.

Леха от удивления разинул рот и посмотрел на Ваньку.

— Ладно, — окончательно определился Минька, — раз с одеялом — хер с ним, доставай свою крысу…

Всю дорогу до дому Ванька держал одеяло с Дохлым на груди, не разжимая вокруг него рук. Дохлым обозвал его Леха сразу, как они покинули территорию рынка. Миньке имечко тоже пришлось по душе. Он еще раз пересчитал сдачу и, довольный даровой почти покупкой, промолвил:

— Только бы до дому не окочурился, а там мать подхватит и вытянет, глядишь…

Увидев Дохлого, мать перекрестилась сама, после перекрестила Дохлого и по обыкновению ничего не сказала. В первую ночь, пока Минька не соорудил еще поросячье жилье и не уворовал сена, Дохлого поместили в сенях, на тряпках, между салом и керосином.

— А он не з-з-замерз-з-з-нет? — тихо, так, чтобы не слышал старший брат, спросил Ванька у матери.

— Ты что, совсем сдурел, брательник? — Леха все же услышал братов вопрос. — Может, ее в дом еще забрать, пожить?.. Свинью! — Он глянул на отца. — Не, ну правда, Иванушка-дурачок, натуральный…

— Да ладно, чего там… — примирительно сказал Минька и зевнул. — Праздник завтра все ж. Спать давайте…

Ночью Ванька, убедившись, что все спят, выбрался из-под одеяла и неслышно, босиком, прошмыгнул в сени. Дохлый не спал. Он стоял, покачиваясь на своих худеньких конечностях, с открытыми глазами, совершенно не похожий на тех аппетитных животных, что рисуют в кулинарных книгах в разделе «Молочный поросенок», и молча смотрел на Ваньку. Ванька протянул руку и погладил его по мордочке.

— Как ты тут, Д-д-дохлик?

Поросенок обнюхал Ванькину руку и лизнул ее по-собачьи. Язык у него был теплый и мокрый, но сам он слегка подрагивал, мелко-мелко. Ванька обернул его в тряпку, прижал к груди и шепнул в оттопыренное хрящистое ухо:

— Т-т-только тихо, Д-д-дохлик…

Дохлик как будто понял и послушно закрыл глаза. Ванька так же неслышно проскользнул в избу, добрался в темноте до кровати и забрался под одеяло. Дохлика он пристроил рядом и подоткнул одеяло ему под бок…

Утром, спозаранку, задолго еще до того, как Силкины начали просыпаться, Дохлик деликатно крякнул в Ванькину подмышку, обозначая необходимость собственного возврата в исходное состояние — туда, к керосину и бочке с салом.

Прочный союз между ними с этого дня был скреплен общей тайной — тайной, получившейся между свиньей и человеком.

На другой день закуток был готов, сено благополучно украдено, и Дохлик получил постоянную прописку в амбаре. У братьев были каникулы. Леха с утра до вечера гонял где-то с поселковыми парнями, по вечерам же они уматывали в район, на дискотеку, куда съезжались все окрестные девки. Домой Леха заявлялся поздно, а порой — под утро, частенько поддатым. Минька к вопросу относился с пониманием — не сильно одобрял, но и не осуждал. Мать не одобряла совсем, но по привычке помалкивала, предоставляя мужикам разбираться с этим самим.

— Ему служить скоро, — говорил матери Минька, — в армию. Пусть отдохнет перед ней как надо, по-человечески. Наследник все ж, и солдат опять же будет.

Ванька почему-то в аспекте наследства отцом не рассматривался даже в случайном разговоре, просто не всплывал вовремя в Минькиной памяти. Сам же несостоявшийся наследник в это время конопатил амбар, третий день забивая меж бревен пеньку, которую испросил у Миньки для утепления Дохликового там проживания.

— И тебе это надо? — искренне не понимал такого сыновьего рвения отец, выдавая Ваньке пеньку. — Он тебе чего, родной, что ли, Дохлый-то? Куры, вон, всю зиму живы-здоровы, и этот никуда не денется. У него хоть и слоя нет еще, зато щетина — никакой холод не пробьет, и волос скоро пойдет сильный. Если не сдохнет, конечно…

Чтобы новый и единственный друг его не сдох, Ванька взял еще пеньки, уже без отцова спроса, и прошел меж бревен по новой, дополнительным слоем, для пущей надежности.

Ежедневно по утрам, перед школой, Ванька забегал в амбар, посмотреть, как там Дохлик, и, если надо, разбудить друга. Дохлик в это время никогда не спал и, казалось, ждал Ваньку с самого ранья. Как только Ванька появлялся в проеме амбарных дверей, Дохлик бросал все свои звериные дела, вытаскивал длинное рыльце из перемешанной с навозом слежавшейся подстилки и радостно бросался мальчику навстречу. Сначала он лизал Ванькину руку, похрюкивая от восторга, потому что знал — это рука друга, она его гладит и щекочет, а значит — любит и угостит чем-нибудь особым — не размоченными отрубями и картошной толкушкой, а совсем наоборот — кусочком печенья, пряника или вовсе — рафинада.

— Й-й-йешь, Дохлик, ешь, м-м-милень-нь-нь-кий… — говорил Ванька поросенку и, с опаской оглядываясь на дверь, щекотал зверя за ухом.

Вечером, после уроков, выходя по нужде, где конечным пунктом маршрута служила дощатая будка на краю двора, еще до того, как мать запирала амбар на висячий замок, Ванька обязательно навещал друга и немножко с ним разговаривал.

Постепенно Дохлик стал единственным его собеседником, с которым он не стеснялся своего заикания. Иногда Ванька забывался, рассказывая другу что-нибудь интересное, и приходил домой, основательно промерзнув.

— Ты чего там, Иванушка, обосрался, что ли? — спросил его как-то Леха, когда он вышел до ветра, а вернулся минут через сорок.

Ванька не ответил и быстро прошмыгнул к себе за занавеску. Дело между тем шло к весне…

К апрелю Дохлик превратился в молодого хряка-полугодка, красавца пятнистой масти с необычным фиолетовым поливом под брюхом и крепкими пружинистыми ножками. Рыло его укоротилось, пятак надулся и округлился, серо-мышиный окрас растащился по краям, а его место занял густо-розовый, с маленькими рыжеватыми подпалинками.

— Это у него родимые п-п-пятна выступают, — сказал как-то Ванька матери непривычно длинную для себя фразу и к своему удивлению обнаружил, что заикнулся на ней лишь единожды.

— Угу… — равнодушно ответила мать, продолжая выгребать из свиного закутка Дохликов навоз. — И пусть себе выступают. Лишь бы вес набирал как положено…

Он и набирал… К концу лета с Ванькиной помощью годовалый Дохлик вымахал в десятипудового зверя с добродушной мордой на огромной умной голове и пронзительными глазами цвета распустившейся махровой сирени, не той, белой, что росла у них по краю огорода, а настоящей, сиреневой, с темно-бордовым ободком. Перед началом каникул Ванька забежал в школьную библиотеку взять какую-нибудь книгу по растениям, по питательным растениям и полезным травам. Книги такой не оказалось, тогда он тайком смотался в райцентр и записался там. Книжка, которую он привез оттуда, называлась «Атлас растительного мира средней полосы Российской Федерации». После завтрака, когда Силкины разбредались кто куда: отец — на сезонную халтуру, брат Леха — в город, торговать сигаретами на оптовом рынке, левыми, без лицензии, а мать — суетиться по дому, Ванька брал заветную книгу и, крадучись по выработанной за долгие месяцы привычке, пробирался в амбар, к Дохлику — зачитывать вслух избранные места по полезной для живого организма витаминной флоре. Дохлик был слушателем внимательным и благодарным. Обычно он приваливался спиной к самому удобному для него углу, который был по строительному недосмотру немного тупее других трех, там, где сходились самые толстые бревна торцевой и продольной амбарных стен. Затем он вытаскивал вперед задние ноги, обеспечивая себе наикомфортнейшее размещение тыльной части окороков, и терся головой о стену в предвкушении доброго слова.

— А вот ты знаешь, например, как возникло русское название «зверобой»? — спросил как-то Ванька Дохлика после того, как рассказал ему о витаминном наполнении брюквы, пастушьей сумки и мятлицы. Он опустил глаза в атлас и прочел: — «Давно замечено, что от зверобоя могут заболеть домашние животные, причем болеют только животные бело-пятнистые или белые». — Мальчик тревожно посмотрел на Дохлика, исследуя его на цвет, и по результату исследования довольно произнес: — Ты у нас хоть и пятнистый, зато не белый. Это хорошо!.. «Чаще всего страдают лошади и овцы…» — теперь Ванька радостно улыбнулся и снова сообщил кабану приятную новость: — Ты у нас не лошадь и, тем более, не овца. Это тоже отлично, Дохлик.

Дохлик удовлетворенно хрюкнул и интенсивно почесал голову о бревно. Ванька продолжил чтение:

— «…заболевание проявляется в форме острого воспаления белых участков кожи, на этих местах возможен сильный зуд, отеки и язвы…»

Он отложил книгу, открыл дверку в свиной закуток и приблизился к Дохлику. Тот продолжал спокойно вкушать научные познания, привалившись к стене.

— Ну-ка… — Обеими руками Ванька обхватил Дохликову голову и развернул к себе щекой, той самой, что терлась о бревно. Следов язв, как и отека, он не обнаружил.

Ванька вернулся на место, вытер унавоженные ноги о наклонный куриный шест и выдал очередную порцию знаний:

— «Содержащийся в траве зверобоя пигмент гиперицин делает особо чувствительными к солнечному свету непигментированные участки кожи…» Ну, здесь у нас порядок, — он на полном серьезе кивнул в сторону маленького прямоугольного амбарного оконца. — Я имею в виду — с солнечным светом, с этим точно не обгорим…

Дохлик снова согласно хрюкнул и, потеряв равновесие, завалился на бок. Ванька захохотал:

— Ну ты неуклюжий, Дохлик. А помнишь, как мы тебя в одеялке привезли, вот таку-у-усенького. — Он свел большие пальцы рук и до отказа раздвинул указательные…

Внезапно Ванька замер на месте с открытым ртом — на том самом месте, где сложилось это длинное «у-у-у-у». Он вдруг отчетливо осознал, что за все это время ни разу не заикнулся. И «у-у-у-у» это было не заикательным, а его собственным, по желанию. Он закрыл глаза и постарался мысленно воспроизвести весь последний час, что он пробыл здесь, в амбаре, с Дохликом. Нет, точно! Ни разу! Ни разу!! Ни разу вообще!!!

Днем это обнаружила мать и спросила только:

— Ты это специально, что ли, заикать-то перестал, или как? — Ванька обнял свою замороченную мамку, нежно, как не обнимал никогда раньше, и тихо шепнул ей на ухо:

— Специально, мам. Специально для нас с тобой…

Мать удивленно посмотрела на сына и спросила:

— А чего же ты всем голову морочил? Столько лет, а, сынок?

Вечером это узнали остальные Силкины, мужики.

— Ну и чего дурковал так долго? — спросил младшего сына Минька. — Раньше-то не мог, что ли? Тогда не получалось, а теперь, значит, получилось?

— Дурачок — он и есть дурачок, чего с него взять-то, с Иванушки? — беззлобно обронил Леха, совсем не удивившись братову исцелению. — А чего ходил, молчал все, как будто на весь свет надулся? И в школе б не цепляли, и девки б давали уже давно…

Он посмотрел на Миньку, и оба прыснули.

— Ты, сынок, не обижайся. — Минька потрепал младшего по голове. — Это мы так… От радости… Просто у Силкиных до этого отродясь картавых не было в фамилии, вот мы и… шутим…

Ванька на родных обижаться не стал. Потому что у него был друг. И у них была книга, которую они читали, и им было хорошо вдвоем и интересно вместе. И еще потому, что он искренне верил — Дохлик понимает каждое сказанное им, Ванькой, слово, а слово это всегда было ласковым и теплым, и эти ласковые слова Ванька постигал вместе с ним, потому что раньше их почти не слышал, да и не произносил сам.

К середине зимы Дохлик оформился окончательно и стал выглядеть как высокопородный образец с бывшей ВДНХ.

— Такого красавца и колоть жалко, — обмолвилась как-то мать.

Ванька с Лехой были в школе, а у Миньки как раз начались зимние каникулы — застой по всем направлениям в добывании средств для жизни.

— Дохлого-то? — переспросил он жену. — А чего жалеть-то, он свое отбыл. Теперь на нем картох нажарим, а то зажился очень, жрать стал — не прокормишь. Кабан — он и есть кабан. Пудов на четырнадцать потянет, как думаешь, а, мать?

— Жалко его… — Мать присела на край скамейки и сложила руки на коленях. — И Ванька, я смотрю, с ним, как с малым дитем возится, все ходит чего-то, ходит…

— Это к свинье, что ль? — Минька пораженно уставился на жену. — Ванька? — Он почесал затылок. — Правду Леха говорит, дурачок он, Иванушка, все же… — Силкин старший включил телевизор и уставился в экран. — Ладно, пусть ходит… До Рождества… Может, лишние полпуда наберем, а то и пуд. А к Рождеству по-любому завалим кабана. Леха завалит, по-солдатски. Я ему штык насажу, пусть опробует…

Мать покорно согласилась:

— Лешка сможет… А Ваньку… это… Услать надо куда…

Сразу перед Рождеством, за пару дней до праздника, Ваньку услали к тетке, в Суворов, за давно обещанным липовым медом, густым и светлым. Тетка держала пасеку на краю райцентра — рядом с городским парком, полным старых лип, оставшихся еще с тех времен, когда там стояла усадьба князей Трубецких, — и каждый год снимала по три ведра пахучего меда. Она писала письма и предлагала мед регулярно, начиная с весны, когда мед еще не стал липовым, но уже был вполне цветочным. Минька по обыкновению и на письма не отвечал, и за медом не ехал — неохота было…

Ванька решил ехать первой электричкой — чтоб засветло вернуться. Выпив стакан чаю с булкой, он оделся и вышел на двор. Там была красота. Рождественский мороз, пришедший ночью, опустился к Силкиным на двор кристалликами инея. Мириады кристалликов облепили забор, крыльцо, крышу Дохликова амбара и нетронутым пока ковром лежали на земле. Ваньке захотелось поскорее ступить на землю, чтобы под ногами хрустнуло. Он спрыгнул с крыльца и приземлился на твердый наст сразу двумя ступнями. Валенки сразу провалились по щиколотку. Оставляя в снегу редкие следы, он длинными перескоками запрыгал в сторону амбара, проверять Дохлика. Настроение было отличным. Ванька оттянул приваленную снегом тяжелую амбарную воротину, протиснулся внутрь и веселым голосом позвал:

— Дохлик, я пришел!

Он позвал и почему-то не услышал в свой адрес привычного радостного похрюкивания. В амбаре было еще темно, скупой зимний свет едва пробивался через маленькое оконце под крышей. Постепенно глаза его привыкли к темноте, и он увидел облако пара. Внутри облака молча стоял Дохлик, смотрел на Ваньку, не мигая, и часто-часто дышал.

— Ты чего, Дохлик? — удивленно спросил его Ванька. — Заболел, что ли?

Он откинул дверку в закуток и приблизился к животному. Тот стоял, не двигаясь. Ванька положил ему руку на лоб и пощупал температуру — так всегда делала мать, когда Ванька болел. Дохлик посмотрел на Ваньку как-то по-особому, пронзительно, совсем по-человечьи, глаза в глаза, и, сделав полшага навстречу, лизнул Ванькину руку.

— Ты давай не болей тут, ладно? — Ванька погрозил свинье пальцем. — Я скоро вернусь и зайду к тебе, понял? А ты меня жди…

Он вышел на улицу, прикрыл за собой створку ворот и припустил бегом к электричке. Дохлик ему не понравился, и на душе было неспокойно…

Все складывалось как нельзя лучше. Он успел к первой электричке, как и рассчитывал. Предпраздничного автобуса тоже по какому-то недоразумению ждать не пришлось. Тетку он поднял с постели, и она, прямо так, как была, в ночной рубашке, вручила ему ведерко с медом — ему даже не пришлось раздеваться. Обратная дорога сложилась приблизительно так же, и уже в первом часу он поднялся к себе на крыльцо.

— Мам! Я с медом, куда его? — крикнул он в дом.

Никто ему не ответил. Ванька удивился. Он поставил ведерко на пол и скинул валенки. Дверь в избу он закрыть еще не успел, поэтому хорошо услышал, как со двора раздался смех, мужицкий. Он, как был, без валенок, в шерстяных, грубой деревенской вязки носках, вышел на крыльцо. Смех доносился из амбара, и стало ясно, что смеются двое — Минька и Леха, отец и брат. Минька смеялся мелко и заливчато, а Леха, наоборот, ржал крепко и с раскатом. Ворота приоткрылись, и из амбара вышла мать. Она подняла глаза и увидела Ваньку. Ему показалось, что она хотела что-то сказать, но мать отвела глаза и пошла в противоположном от дома направлении, в сторону соседей. У Ваньки забилось сердце, часто-часто. Солнце сияло ослепительно ярко, не по-зимнему, и вокруг все сверкало и искрилось, и Ванька, не видя ничего вокруг, ослепленный этим нездешним светом, медленно, прямо в носках, шагнул три раза по ступенькам и так же медленно пошел в сторону амбара. Он не хотел знать, что происходит там, внутри, но уже знал: там — что-то для него страшное. Очень страшное. Очень-очень…

…Он просунул голову сквозь неприкрытые до конца ворота и увидал отца с паяльной лампой в руках. Огонь из лампы вырывался сине-красной струей, и Минька, все еще продолжая смеяться, подкачивал напор пламени поршнем, туда-сюда, чтобы сделать его еще больше. Леха держал в руке штык, насаженный на обломок лопатного черенка, и продолжал ржать:

— Хрен, говорит, отрежьте… Мы его будем так, без хрена…

Сверху что-то капнуло, густо и смачно, и упало вниз, в широкий таз, где навалена была куча всякой перепачканной красным требухи. Все это плавало в буро-красной жиже. Почему-то Ваньке вспомнился ободок Дохликовых глаз, тогда, в ту пору, когда поросенок уже успел набрать первый вес и обрел новую, звериную стать. Тогда впервые Ванька поразился цвету его глаз — сиреневых, с темно-бордовым ободком…

Он задрал голову наверх. Там, почти под самой крышей, висел мертвый Дохлик. Толстая шея его дважды была охвачена старой колодезной цепью, длинный конец ее спускался ниже, перехватывал подмышки, тоже дважды, сначала одну, затем другую, и уходил вверх, к потолочной балке, через которую он был обмотан и намертво закреплен двумя здоровенными гвоздями. Брюхо у Дохлика было распорото по всей длине, от горла до самого низа, так, что окровавленное сало всей толщей вывернулось наружу и развалилось на стороны двумя рассеченными половинами брюха. Глаза зверя закатились наверх и были уже не сиреневыми, а затянулись бесцветной мутной пленкой.

— Ладно, — отсмеявшись, подвел итог Минька, — палить давай, сынок…

Ванька молча прикрыл дверь, задумчиво посмотрел в небо, навстречу рождественскому свету, и медленно побрел к дому по хрустящему снегу. Он не спеша поднялся на крыльцо и обнаружил перед собой скинутые валенки. Ванька поднял их и аккуратно прислонил к стене, сдвинув вместе. Потом он задумчиво посмотрел себе на ноги, затем — снова перед собой, на дверь, ведущую в кладовку, и плавно, ленивым как будто движением ноги толкнул ее вперед. Так же, не спеша, он снял с керосинки кастрюлю со вчерашними щами, выплеснул содержимое и поставил ее на пол. Затем он откинул крышку у бидона, где хранился керосин, и наклонил его над кастрюлей. Она наполнилась доверху одним махом. В воздухе запахло, как в детстве, — керосином, сенями, щами и жаренной на сале картошкой. Ванька сунул в карман спички, осторожно, чтобы не расплескать ни капли керосина, взял посудину обеими руками и, медленно спустившись с крыльца, пошел в сторону амбара. Керосин он распределил равномерно, вдоль фронтальной стены, от угла до угла, и последняя капля с дьявольской точностью упала ровнехонько на торец поперечного бревна. Спичка вспыхнула с первого чирка, и он осторожно, прикрыв пламя рукой, чтобы не потерять добытый огонь, поднес ее к стене. На сухом морозе амбар занялся в момент. Пламя за пару секунд добежало до другого края будущего пожара и, еще долю секунды подумав, резко пошло вверх, в погибельном для всего живого направлении. Затрещала первая, нижняя, пенька и неободранная сухая кора нижних, самых толстых бревен. Ванька распахнул половинку ворот и остановился в проеме, в упор глядя на Силкиных — старшего и среднего. Леха увидел его первым, широко улыбнулся и собрался уже что-то сказать, как в этот момент дернуло легким сквозняком, и первый из уже набравших силу огненный язык полоснул из-под ворот и выстрелил вверх, достав воротную притолоку. Леха в ужасе отшвырнул на землю окровавленный штык и заорал:

— Горим! Горим, батя! Глянь туда — горим уже совсем!

Ошарашенный Минька уже все просек сам. Он метнулся в сторону, опрокинув по пути таз со свиными внутренностями. Кишки вывалились на сено, и туда же пролилась густая черная жижа, та самая, что еще утром была кровью Дохлика, единственного Ванькиного друга, убитого теперь Минькой, Ванькиным отцом, и родным братом Лехой.

— Чего стоишь, дурень?! — заорал Леха. — Воды тащи, живо!

Сам же он скинул свою старую фуфайку и начал сбивать пламя со стены. Минька в это время громыхал в доме ведрами, собирая воду, всю что есть.

— Мать! — заорал он, как резаный. — Где ты, мать? Мать твою!

Ванька вошел в амбар, нагнулся и поднял с земли брошенный Лехой штык на черенке. Движения его были неспешны и отточены. Он еще раз поднял голову наверх и посмотрел на свисающую с перекладины свиную тушу. Небольшой стожок внизу быстро занялся, и огонь подбирался уже совсем близко к Дохликовым копытам. Вокруг, кудахча и хлопая крыльями, бесновались в поисках спасения перепуганные насмерть куры. Ванька удовлетворенно оценил картину произведенных разрушений и вышел на двор. Отец черпаком заливал огонь слева от ворот, а Леха продолжал сбивать пламя справа.

— Людей, людей зови! — заорал Минька, увидев Ваньку. — Собирай людей, дубина! Воды, воды пусть тащат!

Ванька кивнул и сделал три шага в сторону, как раз к Лехиной спине. Он медленно отвел руку со штыком назад, перехватил черенок поудобней, мгновение прицеливался и затем резко, со всех сил всадил штык в братову спину, под левую лопатку. Боли Леха почувствовать не успел, потому что сразу рухнул как подкошенный, но жизнь его прервалась еще раньше, когда он был на полпути к земле, мерзлой, с утра прикрытой хрустящим снежным слоем, не успевшим еще растаять от набирающего силу пожара. Ванька склонился над братом, выдернул штык назад и снова, со всех сил всадил его в неподвижное уже тело. На этот раз Минька увидел…

Забыв про пожар и погибающее в огне добро, он бросился к ним, к своим сынам, туда, где со штыком в руке и холодными невидящими глазами, в носках, на снегу стоял его младший, Ваня, Ванька, Иван, Иванушка-дурачок, и лежал недвижимо старший, Леха, самый любимый его сын, самый любимый и главный после него, Миньки Силкина, сын.

Не обращая внимания на младшего, Минька кинулся к Лехе, перевернул на спину его мертвое тело, глянул в закатившиеся глаза и завыл, завыл, как дикий зверь, которого уже убили, но который еще не умер…

Огонь в это время подобрался к крыше, солома весело занялась, оплавляя огнем ее заснеженный край, и затрещала, выстреливая в воздух праздничным рождественским салютом из горящих соломенных шматков, нависавших вдоль амбара, и потом что-то там, в самом чреве пожара, тяжело шмякнулось оземь, и в воздухе вкусно запахло паленой шкурой… Очень вкусно, страшно вкусно… Страшно…

Как хоронили Леху Силкина, Иван Силкин не видел и не знал. В это время он сидел в райотделовском ИВС. Потом он сидел там еще, пока шло следствие, потом его возили на судебно-психиатрическую экспертизу, где он не понимал, чего они хотят, впрочем, и сам уже почти ничего не говорил. Он подолгу вглядывался в одну точку и все равно ничего не мог там рассмотреть. Точки всегда были разные, а понятней все равно не становилось…

На суд Минька не ходил, не мог себя пересилить. Пришел только к приговору. Мать просидела в суде весь процесс, но почему ее младшенький, Ванька, пошел жечь амбар и за что потом убил Леху, старшего сына, она так и не поняла и потому списала все на душевную болезнь. Ванька, безучастный ко всему происходящему в зале заседания, помещен был в сварную клетку, где равнодушно сидел на скамейке в поисках очередной точки, чтобы, обнаружив ее, долго потом туда смотреть. Рядом с клеткой сидел конвойный милиционер с лохматой овчаркой на длинном поводке. Овчарка лежала прямо перед Ванькиной клеткой и тщательно в течение всего процесса вылизывала и выкусывала себе в паху. Иногда она отрывалась от важного дела, смотрела на подсудимого умными глазами, другого, не сиреневого, как у Дохлика, цвета, и вновь принималась за очистительный процесс…

…От последнего слова Иван Силкин отказался. Он просто, не вставая со скамьи, мотнул головой и произнес только:

— Г-г-г-г-г-а-д-д-д-ды…

Затем внимательно посмотрел в овчаркины глаза и повторил:

— Г-г-г-г-г-а-д-д-д-ды ань-нь-нь-ни в-в-в-в-в-се…

Минька опустил голову низко и сказал сам себе:

— Дурак ты, Иван… Ох и дурак…

А мать вытерла платком уголки сухих, выплаканных до самого дна глаз и прошептала:

— Ванечка… Иванушка ты мой… Дурачок…

Мандель Штамп

Итальянские лаковые туфли фирмы «Маджести» уже почти целиком ушли в вязкий горячий гудрон, и вверх кокетливо торчали только по два черных кожаных бантика, контрастируя с белыми носочками. Он с сожалением посмотрел на предмет своей гордости, представив себе, как долго и тщательно их придется отмывать.

«Ничего, — подумал он, — после отмоют… Специально обученные люди…»

Яма была огромной, и он вдруг понял, что не имеет ни малейшего понятия, как в ней очутился, — он, хорошо одетый и так вкусно пахнущий, элегантный тридцатипятилетний мужчина. Он помнил, как шел по этой заброшенной стройке по направлению к загашенной год назад печи, около которой находилась черная, облитая мазутом железнодорожная цистерна, давно снятая с колес и наполовину ушедшая брюхом в строительный песок. Когда Эдик, знакомый спекуль из Барнаула, рассказал, что всегда, в силу высоких оборонных технологий, после заглушки сталеплавильных печей, предназначенных для высоколегированных сталей, остается вторичный продукт шламовой перегонки — высококачественный Шанель по типу знаменитого пятого, но значительно лучший, превышающий французское изделие по стойкости и густоте, Ленчик поначалу не поверил. Однако, судя по тому, что он все-таки очутился здесь, вблизи тайной цистерны, привлекательность Эдиковой информации в сочетании с легкостью парфюмерной добычи в итоге взяла верх над сомнениями. Эдик продал ему сведения за литр будущего Шанеля, плюс три литра Ленчик на днях спьяну пообещал центровой красавице Эмме Винтер, многолетней любовнице известного и любимого начальниками всех мастей ваятеля по мрамору, бетону, металлу, стеклу и всем прочим материалам, что плохо лежали на суше, в воздухе и на воде, но зато хорошо оплачивались властями в конечном продукте. Она игриво улыбнулась Ленчику при их последней встрече в ресторане Дома композиторов и нетрезво пообещала, то ли в шутку, то ли всерьез, раздвинуть ножки за три литра Шанеля номер пять. Но только чтоб обязательно в трехлитровой банке и в сентябре, пока ваятель доваивает что-то в Венесуэле…

…С собой Ленчик прихватил пятилитровую пластиковую канистру.

«Значит, четыре литра уже всё… — произвел он несложное арифметическое исследование, — ну, а один литр оставлю маме, — завершил он расчет, пока шел на дело, — она ведь тоже тут недалеко… В Барнауле… — Мысль не успела еще приятно разместиться в Ленчиковом щедром сознании, как он ее передумал по новой. — А с другой стороны, — нарисовал он себе тут же следующую картину, легко и без сопротивления вытеснившую предыдущую, — зачем маме Шанель? Что ей, на танцы ходить, что ли? Я лучше ей куплю «Ландыш серебристый», здесь наверняка в универмаге будет… А этот литр разолью по пузырькам, для блядей… Это ж сколько пузырьков, интересно, надо…»

Он задумчиво поднял голову вверх. Внизу булькнуло, и ногам стало горячо…

Он снова посмотрел вниз и с ужасом обнаружил, что и сам потихоньку начал медленное погружение в горячую глубину булькающего гудрона. Ленчик попытался выдернуть ногу из вязкого месива, но только напряг давно не тренированную икру да натянул какую-то толстую жилу под коленкой. Спасительного эффекта это не дало никакого, даже частично, и пока он пытался вытащить правую ногу, левая ушла вниз уже по колено.

«П…ц ботинкам! — обреченно подумал он. — Прощай «Маджести»…»

Спасение пришло внезапно в лице возникшего неизвестно откуда Эдика. Эдик был одет в форму поездного проводника, как положено для СВ-вагонов, в галстуке и фуражке, но при этом на нем почему-то были дурацкие темные очки. В руках он держал здоровенную тесаную доску.

— Гляди какая! — с гордостью сообщил он торчащему по пояс из гудроновой ямы Ленчику. — Со шпунтом! Пятерка!.. На полы хорошо идет, для дачи… Из Москвы везу…

— Кидай! — что есть сил заорал Ленчик. — Кидай, козел!

Эдик не спеша поправил на носу очки, игриво пощелкал по стеклу ногтем и насмешливо произнес:

— Джокер, между прочим… Австрия… В Улан-Удэ по полкати принял партию, оптом… Падаешь в долю?

Гудрон уже добрался Ленчику до мошонки. Там стало горячо, но пока еще не смертельно нестерпимо.

— Доску!.. Доску давай, падла! — заорал снова Ленчик, почти теряя от гнева сознание. — Ах ты… мент!

Страшнее оскорбления быть не могло… У Ленчика хлюпнуло гудроном где-то в районе размещенного в боковом кармане лопатника из фальшивого крокодила, принятого им по расчетам с ярославскими досочниками в составе партии из восьмисот штук вместе с десятком женских часов и четырьмя тайваньскими двухкассетниками, и в этот момент он стал прощаться с жизнью.

«Кому-то черный тоннель с сиянием и Иоанном Крестителем в конце, — невесело подумал он, — а мне — яма с черным говном и ментом в придачу… С-суки…»

— Сам ты мент! — просканировав каким-то образом его прощальную мысль, беззлобно ответил Эдик и повторил вопрос: — Так ты по «глазам» в доле, я не понял?

— Да в доле, в доле! — последними, подвижными еще связками перетянутого гудроном горла промычал Ленчик и окончательно подтвердил сделку слабым хрипом: — В пополаме… Состоялось…

— И Шанеля тогда не литр, а два, — радостно залыбился спекуль, бросая шпунтованную доску прямо к Ленчиковой, торчащей наружу, голове.

Ленчик сделал над собой последнее усилие и попытался схватить зубами тесаный край доски, но размаха челюстей не хватило. Тогда он укусил шпунт и не к месту подумал, что теперь блядям Шанеля не хватит, но зато и пузырьки под них искать не придется… С этой невеселой, но отмеченной таким рационалистическим подходом мыслью он, не разжимая зубов, медленно выплывал из черной вязкой ямы, куда безжалостно завлек его спровоцированный местным спекулянтом основной инстинкт. Потом, бессильно раскинув гудроновые руки, он лежал на голом бетоне промплощадки и смотрел в небо…

— Пора… — сказал Эдик и вынул из подмышечной кобуры пистолет Макарова. — Сейчас закончим, — добавил он и нацелился Ленчику в лоб.

У Ленчика сжалось сердце: «Он меня специально спас, чтобы кончить… Вот теперь все ясно…»

Слезы выкатились из глаз и упали на бетон. Эдик насмешливо посмотрел на разведенную мокроту и улыбнулся:

— Да не менжуйся ты, Ленчик. Сейчас все устроим в лучшем виде и отмоем тебя Шанелем. Тут на всех хватит, хоть улейся…

Он перевел «макаров» ствол в направлении цистерны и выстрелил, не целясь… Из ровной круглой дырки на песок полился наиароматнейший в мире продукт — Шанель номер пять… По типу…

Эдик пошмыгал носом.

— Пахнет, как Мэрилин Монро! — закатив глаза, промолвил он с видом знатока. — Она никогда, между прочим, не душилась на себя, понял? Она набрызгивала духи в воздух, входила в это место и стояла там несколько минут, понял?

Он взял Ленчикову канистру, подставил горловину под струю из цистерны и стал терпеливо ждать, пока наполнится емкость…

Внезапно взревела сирена. Эдик со страхом оглянулся и быстро завинтил крышку канистры.

— Валим! — крикнул он Ленчику. — Быстро! Ноги делаем! Сигнализация на крекинге гудрона сработала… Догоняй…

Короткими перебежками, пригнувшись к земле, он рванул в сторону плавильной печи и через несколько мгновений исчез из виду. Сигнализация взревела вновь, на этот раз еще громче и страшнее. Послышались голоса:

— От печки, от плавилки заходи!

«К печке нельзя, — мысль работала лихорадочно, — там уже люди… Обратно надо, еще дальше от плавилки…»

Оригинальностью мысль не отличалась, но все же давала какую-то надежду на спасение. Ленчик дернулся с места, но обнаружил, что не может пошевелить ни одним своим членом, поскольку все они, кроме головы, намертво прилипли к бетону гудроновыми оболочками, которые уже начали необратимо затвердевать.

— Сюда! Сюда! Здесь он! — раздался знакомый голос Эдика. — Сюда давай!

Из-за сталеплавильной печи к нему бежали люди в комбинезонах, ведомые предателем в форме поездного проводника. В одной руке он держал канистру с его, Ленчиковым, Шанелем, а в другой — стакан чая в мельхиоровом подстаканнике. Снова взвыла сирена, и снова громко и страшно, но уже как-то по-другому, с телефонным трезвоном около самого уха…

«Вот теперь уж точно п…ц! — подумал Ленчик. — И ботинкам, и мне вместе с ними…» — и это была его последняя мысль…

…Он открыл глаза и удивленно осмотрелся. Телефон трезвонил рядом и, видно, довольно давно. Ленчик перевел взгляд на часы. Стрелки указывали на час тридцать.

«Дня или ночи?» — Вопрос возник сам собой в замутненном страшным сном сознании.

По пробивающимся из-за задернутых штор полоскам света сообразил, что — дня.

Он был в своей двухкомнатной квартире на Академической, которую уже шестой месяц снимал за двести семьдесят рублей, переплачивая семьдесят за не предьявленный хозяйке паспорт как при совершении сделки, так и в последующем. Телефон продолжал трезвонить, Ленчик снял трубку. Это была его беспокойная еврейская мама, она звонила из Барнаула.

— Извини, мам… Не звонил, потому что работы много… Я знаю… Я помню… Хорошо, буду… Да, ем… Нет, не пью… Нет, больше не женился… Ладно, позвоню… Я тоже…

Он положил трубку, медленно набрал полную грудь и выдохнул, глядя в одну точку. Произведя и завершив примерно на сороковой секунде полное ее исследование, он вздрогнул и вновь всмотрелся, теперь уже более осмысленно, в зашторенную даль арендуемого жилья. Оттуда, словно из спрятанного где-то под журнальным столиком кувшина, медленно, в сизой дымке, выплывал и разворачивался во всех объемных подробностях его неправдоподобно-страшный, черно-белый в слегка коричневатом вираже, как в старинных фотографиях, сон… Ленчик честно и не без интереса отсмотрел затуманенное произведение по новой, теперь уже не как участник, а просто как неравнодушный и заинтересованный наблюдатель, и с удивлением отметил, что в сюрреалистическом этом повествовании, как ни странно, присутствуют хоть и тщательно растворенные, но при этом не слишком замаскированные и поэтому вполне отчетливо узнаваемые в контексте его, Ленчика, жизни кусочки невеселой, а точнее сказать, довольно тревожной правды. Мозаика эта, в общем, получалась грустной…

Голова раскалывалась…

Пить они с Нанкой закончили лишь под утро. До этого же момента он убедительно ей доказал, а потом и дважды качественно подтвердил свои высочайшие честь и достоинство в сфере интимных отношений, в основном, правда, достоинство, поскольку до вопросов чести они так и не успели добраться, но потом ему впервые пришлось ей отказать, и то лишь в третьем, ею уже инициированном, заходе. То есть отказать он ей был просто вынужден, так как вырубился в ответственнейший момент, пришедшийся на первые звуки гимна Советского Союза, что раздались из включенной на «Маяк» кухонной радиоточки ровно в 6.00 зарождающегося московского сентябрьского утра начала восьмидесятых. И отказал впервые в жизни он, конечно же, не роскошной Нанке конкретно, а вообще женщине, с которой провел остаток ночи один на один…

С Нанкой, вернее, с Наной Евгеньевной Бергер-Раушенбах, все получилось довольно занятно. Предыдущим вечером он, опаздывая на Трубу, на стрелку, чтобы скинуть фирмачу две восемнашки, одну деланую, другую — нет, зато школьного письма по левкасу, из Ярославской области, ковчежную, он на пять минут зарулил к Эмме Винтер, той самой, шанельной, славящейся, кроме всего, и невероятным количеством подруг не определяемого никаким прибором возраста в пределах от Лолиты до бесконечности, таинственного рода занятий, усредненной, в зависимости от целей и настроения, национальности и не известного никому времяпрепровождения, напрямую связанного с полной неконкретностью в области семьи и брака. Он обещал оставить Эмме на пару дней яйцо работы Фаберже, на комиссию. То, что фабержатина была левой, новодельной, а попросту говоря — фальшаком, они знали оба, но деликатно не вдавались в столь несущественные подробности данного обстоятельства, так как берегли в этом деле, являющемся для одного из них профессией, а для другой — весьма прибыльным хобби, самое драгоценное — легкую недомолвку с последующим обоюдным списанием ее на изысканную интеллигентность. Эмму он оторвал от компании подружек, приходующих в гостиной марочный портвейн из тонких фужеров екатерининского стекла, когда они уже завершали пятую бутылку, с кофе, конечно. Она завела его на кухню, где сначала взвесила яйцо в руке с изящно отведенным в сторону ухоженным мизинчиком, потом внимательно осмотрела изделие, моргнула два раза, обозначая, что процесс пошел, и равнодушно положила его на кузнецовскую тарелочку. Ленчик понял, что яйцо уже ушло, и тогда он со спокойной душой, тут же предъявив не меньшее встречное равнодушие к производственной тематике, сменил направление общения, рассказав похабный, но очень остроумный анекдот про двух верблюдиц, одну из которых доили на кумыс, а другую, аристократку, редкой белой масти, держали для… принимая во внимание, что… поскольку…

Эмма смеялась долго, искренне и хрипло, обдав Ленчика свежайшим дыханием.

«Как же так… — в очередной раз отметил про себя Ленчик. — Ну как же это у НИХ получается? — с легкой завистью подумал он. — Порода блядская все-таки, — решил он в очередной раз, — особая какая-то… И ни возраст ее не берет, ни алкоголь, ни хуя… И е…ть их до смерти будут… Причем молодые…»

Отсмеявшись, Эмма пригласила:

— Может, кофейку с нами? Ты за рулем?

Несмотря на то что в подобных московских кругах и кружках все и всегда были друг другу должны, и чаще всего немалые деньги, все они, а дамы в первую очередь, были автомобилизированы. И жизнь их, как правило, протекала без неприятных эксцессов, и все обычно разрешалось и упорядочивалось само собой каким-то удивительным для Ленчикова понимания порядком. Самой большой загадкой всегда оставалась неразрушимая десятилетиями дружба, или, можно сказать, особый вид сплочения московской богемы, как в своем генетическом и интуитивном противостоянии всем видам пошлости, так и ироническом — всем властям и начальникам. Не без исключений, конечно, и с той, и с другой стороны… Но по-настоящему чужаком ввинтившийся по разным поводам в эти разнообразные круги и кружки Ленчик чувствовал себя, попадая на похороны к кому-либо из них, вернее даже — на отпевание, в церковь. Все вокруг него стояли с просветленными лицами, вне зависимости от качества и уровня веры, почти у каждого в руках был молитвослов, и что-то они там такое понимали, переворачивая страницы и подпевая хору. «И когда чему научились… — удивлялся Ленчик, крестясь вместе со всеми. — И гаишники их всегда отпускают, даже в жопу пьяных… — не очень ловко стыковал он различные параграфы своих психологических исследований. — И в жару не потеют… А когда им надо чего, просят так, будто делают тебе одолжение…»

— Кофейку? — переспросил он Эмму. — Легко…

Они прошли в гостиную. Там-то он и увидел ее, слегка поддатую, но строгосдержанную и поэтому совершенно недоступную. Она вяло окинула Ленчика скрытым за большими очками взглядом, моментально произвела соответствующие вычисления и по результату отвела глаза, никак не прореагировав на возникший в гостиной новый персонаж.

— Это Леонид, — представила Эмма гостя, — э-э-э-э, искусствовед… — и подумала вдогонку: хуев…

Дамы улыбнулись и подвинулись. Кожей Ленчик чувствовал — все в его жизни идет по-старому: ему улыбаются, его терпят, с ним охотно делают дела, но не держат за своего… Он, конечно, догадывался в чем дело — чуть больше лака на штиблетах, чем того желает глаз, невзирая ни на какую моду, слишком холен и пахуч, чуть глаже, чем нужно, выбритость кожи на лице и вызывающе безукоризненная прическа. Слабость к тяжелой парфюмерии, как по стоимости, так и по нанесенному на организм количеству, также являлась для посвященных одним из признаков провинциализма, в которых до конца Ленчику никак не удавалось разобраться, потому что, как только очередные лаковые ботинки, свитер с хитрым лэйблом или флакон с чем-нибудь ароматосодержащим попадали в его руки, они тут же переходили в его собственность, и цена не имела значения. Что касается мужской части богемного круга, то его представители относились к Ленчику гораздо терпимее женской половины — очень быстро выяснилось, что всем хотелось девок и свежих анекдотов, оплаченных застолий и еженедельного люкса в Центральной бане. В номере этом по понедельникам собиралась компания в высшей степени непростая: искусствовед и театральный критик, писатель и джазовый пианист, хирург и сценарист, режиссер и референт Джуны, тут же охаживали друг друга спекулянт антиквариатом и известный коллекционер старинного оружия, художник-график и лауреат всероссийского конкурса чтецов, нищий полудиссидент, заезжий питерский ломщик и авторитетный вор из Тбилиси, предположительно — в законе, никто ни про кого ничего не знал точно. После бани обычно ехали в Дом кино, на четвертый этаж, естественно, в ресторан — не кино же смотреть на втором…

Платил обычно Ленчик, если не случался кто-нибудь не менее принципиальный. Туда же Ленчик подтягивал и девчонок. Кстати, насчет девчонок: наибольший спрос был на одноразовых — самых простых и бесхитростных. В употребление такие девчонки шли в охотку, особенно студентки техникумов, парикмахерши, костюмерши с киностудий и кассирши из пельменных. Всех их в немереном количестве Ленчик поставлял щедро и бесперебойно, примагничивая нежный контингент как раз теми самыми, так до конца и не выясненными, признаками, которые в этом случае безотказно работали на достижение быстрой, легкой и недорогой победы для всего страждущего батальона. Но все эти короткие и нетрезвые соития доставляли Ленчику, в отличие от прочих, радость такую же короткую и весьма неустойчивую, так как сердечная мышца его, закаленная в долгих боях за место под столичным солнцем вкупе с пропиской, требовала незыблемого признания окружающими других, кроме деловых и коммуникационных, его качеств, а именно — глубокого ума и тонкого интеллекта. Иными словами, требовалась постоянная группа скандирования, но не по факту наличия аплодисментов, а по его существу. А вот с этим-то как раз и случались перебои…

…Отвернувшаяся дама и была Наной Евгеньевной Бергер-Раушенбах. Истории о ней ходили разные и всякие, но никогда они не были известны до конца. В финале выплывали только звучная фамилия ее обладательницы и легкое загадочное послевкусие при упоминании об очередном приключении…

«П…да на цыпочках… — подумал, глядя на нее, Ленчик. — Сучка! — Он обратил внимание на ее тонкую голень. — А трахается, наверное, как умалишенная…»

— Выпьете с нами портвейна, Леонид? — спросила его томная узкоглазая молодая женщина, та, что сидела ближе к нему. — У нас еще и кагор есть, если вы предпочитаете сладкое…

Ленчик однажды видел ее в мастерской у известной художницы Аннетты Бернштайн и сейчас сразу узнал — это была Фируза. В прошлом она работала ведущей манекенщицей Ташкентского дома моделей, а сейчас, по возрасту, перешла в модельеры и трахалась с одним из секретарей тамошнего узбекского ЦК.

Ленчик посмотрел на нее задумчиво, чуть заметно улыбнулся и распевно произнес:

— Я пью, но еще не придумал, из двух выбирая одно: веселое асти-спуманте иль папского замка вино…

— Это ваше? — заинтересованно спросила Фируза.

— К сожалению, нет, — с легкой игривой грустью ответил Ленчик, — это Мандельштам…

— Ну, конечно же… — неуверенно улыбнулась Фируза, — конечно…

Очкастая интеллектуалка, та, которая сучка, никак не прореагировала.

«Если я ее не трахну, — подумал Ленчик, — то просто умру, по-настоящему…»

Он мысленно представил себе, как эта утонченная стерва извивается в его, Ленчиковых, объятьях, и понял, что охота началась, любой ценой… На кону стояла честь, защищавшая чуть раньше интересы принесенного им яйца Фаберже, а теперь — просто — без Фаберже.

Дамы тем временем собрались уходить. Нана Евгеньевна приложилась к Эмминой щеке, вытянув губы трубочкой, и сказала:

— Деточка, я тебе завтра позвоню, мы идем в посольство на прием, Гендрих пригласил, он за нами заедет…

Ленчика Нана продолжала упорно игнорировать.

— Может, вас подвезти? — спросил он, не обращая внимания на ее демонстративную отстраненность.

«Но ведь кто-то же ее трахает…» — вплыла в голову неожиданная по своей простоте мысль, и он вежливо переспросил:

— Вы не на машине? А то я сейчас свободен…

Каким-то местом, расположенным между пупком и Фаберже, он почувствовал, что стрелка на Трубе отменяется.

«Попал на лавэ… — подумал он без особого огорчения. — Ох, разведчик меня вздрючит, и фирмач больше не нарисуется…»

— Хорошо, — ответила Нана Евгеньевна, — подвезите…

Когда его «семерка» тормознула у дома на Пятницкой, было уже совсем темно. Пока они молча ехали, он обдумывал план действий. Решение пришло неожиданно и было моментально утверждено в связи с отсутствием какой-либо альтернативы.

— Благодарю вас, Леонид, — сдержанно произнесла она и взялась за ручку двери.

— Скажите, Нана Евгеньевна, — промолвил Ленчик, — а как вы насчет трахнуться?

Дама на секунду замерла, не веря, видимо, своим ушам, медленно развернулась к водителю, дрогнувшей рукой сняла очки и уставилась на Ленчика изумленным взглядом.

— Ах ты гнус, — тихо произнесла она с красным от гнева лицом, — да за кого ты себя принимаешь, ублюдок? Искусствовед липовый, спекулянтская морда… Иди других зассых поищи… то есть, — она смутилась, — я хотела сказать, других поищи… которые зассыхи… Как раз для тебя будут…

Поскольку теория его в очередной раз подтверждалась, Ленчик выслушал монолог со спокойной грустью и произнес заранее приготовленную фразу:

— Ну, а если триста, Нана Евгеньевна, тогда как, а?

Расчет оказался точным. Поразительно точным, в десятку… Нана Евгеньевна надела очки, сняла ладонь с дверной ручки, хорошо улыбнулась, автоматом превращая всю сцену в милую шутку, и сказала:

— Да… Это возможно, Леонид… Конечно…

Ленчик достал крокодиловый лопатник, отсчитал три бумаги и протянул даме:

— Это твое… и еще вот…

Он залез рукой в правый внутренний карман пиджака, где на длинной, двенадцатисантиметровой булавке были насажены сто пятьдесят непропаянных полусеребряных турецких цепочек, которые он принял на реализацию несколько часов тому назад на Ленинградском вокзале от питерского фарцовщика по кличке «Пионер», оптом, по девять рублей за штуку. Отдавать он их планировал в розницу от двадцати двух до четвертака. В левом кармане осталась висеть такая же булавка с цепями, но из желтого металла, по шесть рублей за штуку, тоже опт. В Питере Пионер заведовал тиром в детском Парке культуры, так, для социального лица и пенсионного стажа, но заодно еще столько же денег, сколько на фарцовке, наживал и на пульках для духовушек…

Ленчик на ощупь отстегнул крайнюю цепочку и протянул ее Нане:

— Возьми, котенок…

Против котенка, да еще на «ты», Нана уже не возражала, и любовью они занялись прямо здесь, в машине, на заднем сиденье, в темноте Замоскворецкого двора… Нана, как он и предполагал, оказалась сучкой искушенной и жутко страстной. Про «это» она знала все, а, разогретая дополнительным подарком, делала еще больше… Ленчик едва успевал фиксировать последовательность производимых операций, но о деньгах все-таки вспомнил, правда, не раньше, чем все закончилось…

Они привели себя в порядок, и тогда Ленчик приступил ко второй, промежуточной фазе сложных отношений, предполагающих романтику, но не настолько, чтобы понести убытки. Хватит на сегодня потерянного фирмача…

— Я бы, конечно, хотел подарить тебе не это, а это вот… — Он отстегнул слева желтую цепочку и выудил ее наружу. — Золото, венецианского плетения, несерийного образца… Мне дали на комиссию, — он быстро поправился, — на исследование то есть. Но это чужое и очень дорого…

Нана поднесла цепочку к глазам. Проба присутствовала, но почти не читалась.

— Сколько? — жестко спросила она Ленчика.

Ленчик понял, что снова попал… Попал не в том, привычном «на», а в этом, правильном смысле слова. В десятку…

— Четыреста пятьдесят, — с горечью в голосе произнес он, — но для меня — триста…

Нана достала три его бумаги и сунула их в бардачок.

— И поедем к тебе, да? — Она вопросительно взглянула на Ленчика.

— Состоялось, — тяжело вздохнув, ответил он, — едем…

…Нанки уже в квартире не было. Когда и куда она делась, ему было неведомо. Вспомнился утерянный фирмач.

«Точно, разведчик голову оторвет… — проснулось в нем прежнее беспокойство. — И на хуя я с этой Нанкой связался? Доски теперь зависнут…»

Вновь зазвонил телефон. На этот раз это был его напарник по делам Витек, Витюшка, разведчик…

…Разведчиком Ленчик звал Витька не случайно. Тот действительно в свое время служил и в чине майора был изгнан из армии, точнее, из ГРУ — Главного разведывательного управления, где работал шпионом по восточногерманской линии, несмотря на братские узы, насмерть перетянувшие кованым морским узлом два дружественных соседних лагеря одной большой общей соцзоны. Не слишком увлекаясь вмененным ему в служебную обязанность шпионством, он сосредоточился главным образом на воровстве, вместе с начальственным и открестившимся позже от всего генералом, который его же и сдал, несправедливо заподозрив в утаивании части общей доли. В этот раз обошлось без тюрьмы, генерал с генеральшей боялись возможного компромата. Но, выждав пару лет, уже в Москве, Витьку устроили такую ловкую чекистскую разработку, что он, бывший штабной аналитик, хитроумный и многомудрый крутила, не повел и ухом, даже когда ему сначала подсунули, а потом прихватили с николаевскими золотыми червонцами в момент сбыта своему же подставному агенту-стукачу. Защитник в суде тоже был из них, но все обошлось, несмотря на это, всего лишь четырьмя годами общего режима без конфискации и последующего поражения в правах, так как Витек, с его же, агента, помощью, не выходя из камеры, так умело и органично смог соединить разнообразные интересы сторон, включая обвинение, судейских, защиту и свою собственную, что все остались очень довольны и вспоминали Витька с благодарностью. А в это время Витек уже организовывал на зоне, где отбывал наказание, цех по производству деревянного ширпотреба одновременно с небольшой художественной мастерской по изготовлению псевдохохломы из отходов производства. К мастерской прибились со временем и вольнонаемные гражданские лица, в основном бабы, так что у Витька была и гражданская жена, и отдельная комната, выделенная ему начальником колонии, или по-местному — Хозяином, через стенку от Ленкомнаты. Хозяин, естественно, был в доле, вернее, Витек был в доле, ну а Хозяин в нем просто души не чаял и поэтому нередко отпускал его на уик-энды в Ялту… Через два года он устроил Витьку досрочное освобождение при условии, что тот еще два года будет продолжать руководить производством в пополаме — пятьдесят на пятьдесят. Витек подумал и согласился — условия были честные, как и сам Витек…

— Слушай, у меня тут семнашка нарисовалась за двушник, праздник, по левкасу, двухрядная, двадцать девять клейм, сплошь фишки, не деланая, и чиновая одна, восемнашка, за единичку. Краснуха была еще дешевая, но убитая совсем, я не стал брать. Ну, еще у них пластики килограмма на три, не меньше, больше трехскладной все, хотят, как всегда… Может, возьмем все разом, я их еще опущу по пояс… А? — Витек говорил бодро и свежо, потому что ежедневно, уже в течение многих лет, принимал вечером по сто пятьдесят за ужином, дома, культурно, где вместе с ним жили любимая жена, два сына-школьника и пудель Вертухай, удачно соединивший в имени своем вертлявость собачьей натуры с ностальгическими воспоминаниями хозяина. После ста пятидесяти он шел проверять уроки у сыновей. Требовал это учебный процесс или нет, ему было не важно — он любил во всем порядок и систему. Потом он в состоянии полнейшего опьянения укладывался спать и вставал утром как огурец — свежий, с крепкими пупырышками.

— Ты вчера-то уладил, как надо, на Трубе? — продолжил он дневную селекторную планерку.

— Слышь, Витек… — Ленчик не знал, как правильно признаться в содеянном, вернее, в несодеянном, — я вчера это… Не встречался… Не получилось, в общем…

Витек был не тот человек, которому надо было долго что-либо объяснять. Он просто взревел от негодования:

— Мудак! Козел! Гондон! Опять, наверное, Мандельштампа своего обчитался и залез на кого-нибудь, да? И драл, аж пинжак заворачивался? Ну, чего молчишь? Так или нет? Такого человека, считай, потеряли и восьмеру в придачу… А то и чирик…

Он внезапно умолк и отчетливо произнес:

— Распропидор…

После этого он бросил трубку…

Ленчик на Витька не обиделся. Во-первых — потому, что он его любил. Во-вторых, и в самых важных, несмотря на неправильную для профессии спекулянта очередность, — потому, что абсолютно ему доверял. И в-третьих — потому, что Витек был прав…

Слово «распропидор» в их слэнг Ленчик сам же и притащил. Строго говоря, именно оно и положило начало его жизни в Москве, а стало быть, и вывело Ленчика на стезю «деловой» столичной карьеры, иными словами, сделало поначалу просто спекулянтом, в основном «колониальным» товаром, ну а уж потом, с учетом личных заслуг на линии фронта, на самой что ни на есть передовой, плавно перевело его в высший разряд профессионалов, занимающихся антиквариатом, искусством, иконами и прочей церковной утварью, а также разнообразными предметами старинного быта. Одним словом, именно «распропидор» вывел Ленчика на опасный и увлекательный путь внутренней эмиграции.

Впервые он услышал это слово семнадцатилетним пацаном, у себя в Барнауле, летом, в лесу у речки, где они с Ленкой целовались, как безумные. Они и вправду были страшно влюблены друг в друга и не могли один без другого ни есть, ни спать, ни дышать. В общем, дело склонялось к ранней свадьбе, и родители, неплохо зная друг друга, были не против. Тогда-то и пришло на берег стадо коров, гонимое бородатым мужичонкой в ватнике на голое тело, несмотря на давно установившуюся жару. Коровы напились из реки и завалились пережевывать травяную жвачку. У Леньки с Ленкой как раз начался приступ страсти, по второму кругу. Через час, когда они очнулись и без сил откинулись на спину, стадо еще лежало на берегу. Пастух свернул из газеты самокрутку, сыпанул туда чего-то из кармана ватника и смачно затянулся. Потом, лежа, из этого неудобного для себя положения, ухватил кнут и очень ловко щелкнул им в направлении коровьего привала. Животные встали и понуро побрели вдоль берега, по направлению к деревне. Один лишь пятнистый, с сильно засранной жопой бык, глава рогатого племени, не пожелал подчиниться мужичонке и продолжал лежать на месте со жвачкой во рту. Именно тогда и произошло первое Ленькино лингвистическое потрясение. Пастух встал, злобно ухмыльнулся и, хорошенько размахнувшись, оттянул быка кнутом по всей длине его выпирающего зубцами хребта. Бык взревел от боли, вскочил на ноги и с телячьей резвостью побежал догонять стадо. Мужичонка довольно улыбнулся, засунул кнут за солдатский ремень и произнес:

— Ишь… Распропидор…

Это и был первый, довольно сильный при Ленькиной сообразительности толчок в его незрелом сознании.

«Интересно, — подумал он, — сколько живу, а такого простого слова даже не знал… — Юноша крепко задумался. — А сколько всего остального я еще, наверное, не знаю. — Он снова задумался, и на этот раз его так быстро не отпустило. — И никогда я здесь больше ничего не узнаю, — вдруг свалилось откуда-то сверху полное понимание грядущих безрадостных перспектив в смысле остатка жизни на Алтае. Даже, можно сказать, всей жизни… Без остатка…»

Вернувшись ближе к вечеру домой, он стал свидетелем горячего спора между мамой, Эсфирь Моисеевной, и будущей тещей, Пелагеей Гаврилной. Существо горячей дискуссии заключалось в точном определении спорящими сторонами количества поддонов холодца, потребного не для украшения стола, а для вполне конкретного свадебного уничтожения. Мама предлагала пять, а будущая теща насмерть стояла на шести поддонах ценного пищевого продукта, совершенно необходимого при употреблении тертого хрена…

Наутро, взяв только самое необходимое из вещей, паспорт и все накопленные им за неполные восемнадцать лет деньги, Ленька сбежал из дому — от мамы, тещи, невесты, военкомата и холодца…

«Учиться! — подумал он сразу после того, как вышел из поезда Барнаул — Москва и отбил маме покаянную телеграмму. — Самые умные люди — психологи!» — решил он и подался на Манежную площадь, подавать на психфак МГУ, на вечерний. Оказалось, нужно работать… Первая вывеска, которую засек в столице будущий псих, гласила: «Водитель троллейбуса — интересная профессия». Таким образом, первая проблема, с трудоустройством, была разрешена довольно безболезненно. Троллейбусную общагу и временную прописку он получил так же легко. Первые полгода, пришедшиеся на водительское обучение, он проболел по липовым больничным, и, надо сказать, время не пропало даром. Он поступил-таки на вечерний психфак как алтайский провинциал — представитель рабочей профессии с троллейбусным уклоном. Дальше стало еще легче — ему удалось запудрить мозги девчонке-кадровичке в троллейбусном парке, и она, обуреваемая страстью к умному студенту, будущему психотамчему-то, выдала Ленчику кучу пропечатанных справок с места работы с незаполненной датой, что дало возможность продержаться еще год. А там уже все покатилось само…

Первую свою жену, Светку, он встретил там же, на факультете. Брак продлился семь месяцев, но этого хватило, чтобы получить постоянную московскую прописку и тут же завалиться в сумасшедший дом в отстаивании своих законных прав на получение белого билета. И опять сошло — Красная армия, махнув в его сторону боеголовкой, сделала ему ручкой…

И опять время, потраченное на бесполезный в высшем, божественном смысле, брак, не пропало даром. Именно в этом доме Ленька впервые обнаружил здоровенную синюю книжку, которую открыл, в общем-то, случайно, прихватив по пути в сортир. Это были первые в его жизни стихи, не считая «Дядю Степу» и «Таня-Танечка не плачь…». Поэта звали Осип Мандельштам. Примерно в течение года после первого пронзительного проникновения в совершенно случайно открытый им поразительный мир он продолжал машинально называть поэта Мандельштампом, но при этом уже знал наизусть почти половину этого синего, самого главного и толстого сборника поэта. Вскоре он от этого «п» избавился окончательно, в отличие от Витька-разведчика, который в любом контексте, ироничном или серьезном, так и не отучился проставлять вечный штамп этому Манделю, о надоедливом существовании которого узнал исключительно благодаря Ленчику…

К этому времени Ленька уже стал Ленчиком и успел обзавестись несколькими приятелями, среди которых просматривались и довольно яркие, но в то же время весьма сомнительные в воспитательно-педагогическом смысле персонажи. Второй курс он так и не закончил, потому что к этому моменту начались какие-то ужасающе толстые учебники и научные книги про черт знает что и сбоку бантик. Ленчик справедливо полагал, что приобретенные им трудовые навыки на нелегкой троллейбусной ниве в сочетании с основными базисными принципами психологических маршрутов, растянутых почти на два вечерних года, обильно сдобренных в промежутках пронзительным Осипом Эмильевичем, позволяют ему полноправно и достойно вступить в новый интеллектуально-трудовой этап столичной жизнедеятельности, без стажа, но зато по трудовому договору или, на крайняк, сговору… Как получится…

— …Ну вот… — сказал он с искренним огорчением, думая о Витьке. — Теперь еще и шпион мой в обидку ушел… Все из-за блядей этих голенастых, сучек в очках…

Он потянулся рукой за томиком Мандельштама, встал с постели и побрел в туалет вместе с книгой — приходить в себя… Там он, усевшись поудобней, приступил к делу и одновременно раскрыл томик. Из книжки выпала закладка. На закладке что-то было помечено, он вгляделся…

— Ч-черт! — вскрикнул он неожиданно. — Сегодня же котенок этот придет… Анечка… В семь часов…

С Анечкой Ленчик познакомился пару дней назад, на концерте «банного» джазового пианиста, которого в свое время «приобрел» в Соловьевке — полусумасшедшем доме для нервных и ленивых интеллигентов, да к тому же еще и блатных. Там народ отдыхал на полную катушку по сорокапятидневному циклу в режиме пансионата санаторного типа, принимая от государства массаж, иголки, музыкотерапию и заодно слегка сбрасывая вес, по желанию. За все это щедрая власть оплачивала несчастным больничный лист и ничего не требовала взамен, кроме лояльной терпимости и очень гипотетического уважения неизвестно к кому… Ленчику же оплата по больничному не грозила, и поэтому он отлеживался там в связи с реально присоветованной дорогим специалистом надобностью — пережить в комфорте и диете разрыв с третьей, самой безответно любимой и расчетливой красавицей-женой, по совместительству — дорогой валютной проституткой родом из Риги.

Анечке было лет восемнадцать, мордочка у нее была совсем детской, по-хорошему наивной, а кожа — гладкая-прегладкая, с легким тонким пушком, как у молодого персика. Она была затянута в облегающие брючки, откуда крепким орешком торчала упругая попка. Грудные бугорки под тонким свитером также обнадеживали конкурентоспособностью в области крепкости и упругости. Увидав ее в перерыве между отделениями, Ленчик заерзал. Он подошел к девочке, сделал пару красивых комплиментов, чего-то наврал про себя и пригласил в буфет. Все про все заняло минут пятнадцать: пирожное и сок — претендентке, и пиво — себе. Таким образом, предварительная победа состоялась и была легкой, а окончательная — прогнозируемой.

…Он посмотрел на часы — до ее прихода оставался ровно час.

«Успею…» — подумал он и понесся в ванную…

В дверь позвонили ровно в семь. Ленчик был уже с пупырышками, как огурец, — намыт, надушен, прикинут по эпохе и радушен по известной причине… Холодильник его пребывал в полной боевой готовности всегда — двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю — здесь он не жмотничал. На пороге стояла счастливая Анечка. Рядом с ней в вежливом ожидании застыла женщина лет сорока, прилично одетая и с внимательным взглядом.

— Добрый вечер, Леонид Иванович! — поздоровалась Анечка. — Вот и я! — Она слегка смутилась. — Но только я с мамой… Ничего? Она тоже хотела с вами познакомиться…

У Ленчика начала вытягиваться физиономия, но он моментально справился с коварной лицевой мышцей и одним внутренним касанием перетянул ее в широкую открытую улыбку.

— Ну и отлично!.. Просто отлично!.. Нам еще интереснее будет… Проходите, пожалуйста…

Неперетянутой частью головного мозга он в этот момент подумал о том, как хорошо, что мамашка заявилась на этом, вполне еще безобидном этапе, а не на том, рисковом… Они прошли в гостиную и сели на диван перед журнальным столиком.

— Давайте знакомиться… — Ленчик протянул маме руку. — Леонид Иванович, искусствовед.

Мама подтянула вниз узкую юбку, подняла на Ленчика скромные глаза и протянула руку навстречу его ладони.

— Марина Дмитриевна… Очень приятно… Можно — просто Марина…

В отличие от брюнетистой дочери, Марина была крашеной блондинкой, но аккуратно крашенной, без темных прогалов у основания волос. Волосы были гладко зачесаны назад и прихвачены там черным шелковым бантом.

«А она совсем даже ничего… — подумал искусствовед, — такая тургеневская…»

Напротив дивана на белой стене висела большая картина. Это был писанный маслом женский портрет, с которого на них со смиренной полуулыбкой на устах взирала розовощекая молодуха с покорно сложенными на животе руками в наброшенном на плечи цветастом полушалке — типичная кустодиевская русская красавица. Ленчик принял ее за долги месяц назад из расчета четырех штук, как есть, не атрибутированную, и подыскивал на нее купца, предполагая наварить еще от трех до четырех. Кроме Кустодиева, ему добили долг старинным бронзовым безменом и четырьмя новыми покрышками «Пирелли», которые не подошли по ширине к его дискам. «Кинули ярославские…» — огорчился он тогда. Встречи с ярославскими фарцменами-досочниками обычно были короткими и проходили на обочине шоссе, не доезжая тридцати-сорока километров до города. Обе стороны опасались ментовских хвостов, и поэтому детали сделок обсуждались по телефону заблаговременно с чужих, всегда разных номеров. Товар переходил из багажника в багажник в завернутом виде, после чего машины быстро газовали, каждая в свою сторону.

— Это картина? — спросила Марина и указала на русскую красавицу. — Красивая…

— Да… — раздумчиво согласился Ленчик. — Я какое-то время занимался Кустодиевым и, честно говоря, до сих пор еще не остыл. — Он приветливо улыбнулся. — Ну, чувствуйте себя как дома… Я сейчас… — И ушел на кухню.

Марина протянула руку и взяла с журнального столика томик Мандельштама. Анечка тоже заглянула в книжку.

— Ну вот, видишь, стихи… Я же говорила…

Марина обшарила глазами комнату — все было очень пристойно, за исключением того, что книга эта была единственной. Она скосила глаза вниз. На полу, под столиком, валялся Ленчиков паспорт. Скорее всего, он выскочил из кармана его пиджака вчера, когда ненасытная Нонка сдирала его с Ленчика по второму кругу. Она быстро взяла его в руки и сфотографировала глазами, перевернув страницы.

— Мам, ну ты чего… — Анечка недовольно посмотрела на мать. — Зачем это?

— Молчи… — прошипела Марина Дмитриевна, — молода еще мне советовать…

В коридоре раздались странные звуки. Марина бросила паспорт под стол и открыла Мандельштама. Ленчик вкатил в гостиную сервировочный столик — и женщины ахнули…

Все абсолютно, даже хлеб, было из «Березки»: неземной красоты бутылки, банки и баночки с надписями на незнакомых языках, какой-то особый, бугристый шоколад, надтреснутые розовые орешки от неведомого дерева, нарезанный на дольки копченый угорь, но не из нашей, отечественной упаковки, ну и, конечно, заграничные сигареты Lord и электронная зажигалка Kupon со свистком.

— А это специально для Анечки… — по-отцовски улыбнулся Ленчик и переставил с нижней полки столика на верхнюю три запотевшие стеклянные бутылки кока-колы, настоящей, американской. Ее он берег для соответствующего случая, поскольку сей драгоценный напиток достался ему нелегко, хоть и совершенно случайно. Колой этой с ним расплатился Рихард, корреспондент «Штерна», с которым он случайно познакомился в ресторане ЦДЛ, будучи уже хорошо навеселе. Собственно, навеселе они были оба, и водочная тема была в это время на пике интереса западного читателя в связи с могучим разворотом антиалкогольной кампании, затеянной пришедшим к власти Андроповым. Рихарду, кровь из носа, требовалось начинить подготовленный к печати материал выдержками из знаменитого стихотворения Галича о водке. Но никто из его московского окружения не мог вспомнить ни строчки. Нетрезвый искусствовед из Барнаула подвернулся очень кстати, а три бутылки колы у Рихарда оказались с собой совершенно случайно — для детей. В общем, состоялось…

…Анечка взвизгнула от восторга, бросилась к Ленчику и поцеловала его в чисто выбритую, ароматную щеку. Марина улыбнулась, лед материнского недоверия потихоньку стал таять.

— Красиво у вас, Леонид Иванович, — сказала она, посмотрев вокруг. — Необычно так… Все белое… Без обоев…

Ленчик налил ей из красивой бутылки и задумчиво спросил:

— Помните?

Ну а в комнате белой, как прялка,

стоит тишина.

Пахнет уксусом, краской и свежим вином

из подвала,

Помнишь, в греческом доме любимая

всеми жена —

Не Марина — другая — как долго она

вышивала?

Он дочитал и театрально застыл на мгновение с бутылкой в руке, думая, что уже не помнит точно: Марина — другая или Елена — другая. Впрочем, с Мариной получилось совсем даже неплохо, принимая во внимание родственные гостевые связи.

— Конечно… — тихо и проникновенно промолвил Ленчик, не особо рассчитывая на идентификацию гостями озвученного четверостишия, — конечно же, Мандельштам… Осип Эмильевич… — Он сделал маленький глоток и добавил: — Я исследую его много лет… Написать хочу…

Синхронно приоткрыв рты, семья следила за полетом исследователя, готовая в любой момент сорваться в овацию.

— А написать тоже стихами… — шепотом спросила Анечка, затаив дыхание, — хотите?..

— Скорее всего, да! — без раздумий на этот раз ответил самозваный поэт и снова налил из бутылки. — Я хочу выпить за твою прелестную маму, Анечка, — добавил он и внимательно посмотрел на Марину честными и печальными глазами. «Как хорошо, что е…ть ее не придется, — подумал он, не отводя от мамы глаз, — а то такие прилипают потом насмерть… Влюбчивые очень…» — И хочу сделать ей маленький подарок за то, что она воспитала такую… — «Как бы ее обозначить, интересно…» — подумал он, но верного слова подобрать не получилось и поэтому пришлось закончить фразу без обычной филиграни: — дочь!

Он быстро вышел из комнаты, отщипнул из пиджака сначала белую, а потом, передумав, — желтую цепочку и, войдя обратно, протянул ее Марине Дмитриевне:

— Это для вас… Венецианского плетения…

Последний лед был… Нет, не сломан… Взорван! Марина задохнулась от восторга, хотела что-то сказать… Но сил на отказ не хватило, и она быстро выпила свой фужер до дна…

…В двенадцатом часу ночи он постелил им в гостиной, так как Марина Дмитриевна, доверху заправленная составом из мартини, мартеля и спуманте, перемешанными в неравных долях с восхищением поэтом-искусствоведом и преклонением перед Осип Эмиличем, была не в состоянии адекватно прореагировать на неожиданное дочкино предложение убраться восвояси…

Ленчик же, устроив их на ночь, лег у себя в спальне и заснул как убитый…

Ночью он проснулся от странного копошения у себя под одеялом. Сначала ему почудилось, что это продолжение страшного вчерашнего сна — внезапно вспомнился затвердевающий по всему телу гудрон, — но это был не сон, а вполне конкретная явь. Ленчик откинул одеяло и обнаружил там, где-то в районе между коленями и пупком, неизвестную ему голову.

«Господи!» — пронеслось вихрем где-то рядом.

Но вихрь мгновенно улегся, потому что вдруг стало приятно и даже волнительно. Он почувствовал, как его просыпающуюся мужскую плоть кто-то осыпает нежными поцелуями и плавно втягивает в новое влажное пространство.

«Убьет меня мамаша… Точно… — подумал Ленчик. — Надо девчонку вернуть к матери, пока та не проснулась…»

Сил сопротивляться производимым в нижней половине тела действиям обнаруженной головы не было никаких, тем более что голова приступила уже к более активной и плодотворной фазе общения с его, Ленчиковым, другом детства и наверняка планировала подтянуть к вопросу все оставшиеся незадействованные части организма… Внезапно в спальне распахнулась дверь и зажегся верхний свет. Леонид Иванович и голова, оказавшаяся при свете совершенно голой Мариной Дмитриевной, испуганно уставились в проем двери. Там, упершись руками в бока, стояла голая Анечка с перекошенным от гнева лицом и смотрела на мать. Ленчика она как будто не замечала. Она резко подошла к кровати, злобно схватила мать за руку и сдернула ее на пол. Марина растерянно встала. Голые мать и дочь стояли друг против друга перед ошалевшим немного Ленчиком, каждая сверля соперницу глазами. Мать виновато моргнула и опустила глаза…

— Тварь! — крикнула Анечка и со всего размаху влепила ей пощечину.

Та дернулась, схватилась за щеку и выскочила из комнаты. Анечка вышла вслед за ней и хлопнула дверью в спальню. Через несколько минут снова хлопнула дверь, на этот раз — входная…

«Даже Витек мой не поверит, разведчик бля… — подумал Ленчик. — Потому что, когда…»

Достроить гипотезу он не успел. Дверь снова открылась, и голая Анечка решительно, при полном свете направилась к поэту. Она неловко забралась на него верхом и впилась неумелым поцелуем в Ленчиковы губы. Анечка оказалась девушкой…

Утром он встал непривычно для себя рано, напоил Анечку кофе и отвез домой, на ВДНХ. Он нежно поцеловал ее в лоб на прощанье, она прильнула к нему и заплакала.

— Ну что ты, котенок… — погладил он ее по голове, — все же хорошо было, да?

— Только бы она не узна-ала-а… — сквозь слезы промычала Анечка. — Вы совсем даже не знаете, какая она-а…

— А какая? — так, без особого интереса, спросил Ленчик, украдкой посматривая на часы.

Через полчаса у него была стрелка на Рижской, с пьянчугой-реставратором — надо было забрать от него последнюю Богоматерь, девятнашку. Он специально приурочил стрелку под ВДНХ, разбудив художника поутру.

— А такая… — Анечка вытерла слезы, — она в МВД работает, майором по бандитам…

— Кем?!. — вскричал Ленчик, забыв про изящный слог. — По кому?..

Анечка посмотрела на поэта, удивляясь такой бурной реакции:

— Ну по жуликам там… всяким… А чего?

Предчувствие не обмануло бойца невидимого фронта, внутреннего эмигранта, психолога, исследователя троллейбусов и поэзии единственного поэта со штампом. Еще с утра, несмотря на почти двойную безоговорочную ночную сдачу в его умелые руки, точнее, уста и руки, всех мыслимых рубежей и границ дозволенного, он ощутил легкий зуд под кожей. Зудело где-то в области между анусом и нижней частью позвоночника, как раз в том месте, где он втыкается в крестец. Но, принимая во внимание, что серьезных причин, не считая ссоры с Витьком, о которой он тогда не помнил, не было, Ленчик не придал зуду существенного значения и скоро о нем забыл. Но он ошибся…

Серьезные причины, оказывается, были уже тогда. Наверное, просто находились еще в стадии разработки, и лоция его не сработала. И стало быть, по-настоящему, как следует, пока не проявились.

Говорил же Витек: никогда не трогай целок! Н-и-к-о-г-д-а!!!

Все это он понял в долю секунды. Зуд не возобновился, но захолодело теперь где-то внизу живота…

— А сколько тебе лет, котенок? — внезапно спросил он у Анечки, тщательно скрывая тревогу в глазах…

Ответ он уже знал… Кишками чувствовал…

— Восемнадцать… — ответила юная дурочка. «Ошибся…» — выдохнул из себя Ленчик… — скоро будет… — дополнил фразу котенок, — через месяц…

Выпущенный воздух медленно вполз обратно через полуоткрытый Ленчиков рот…

Звонок, которого он ждал, раздался на следующий день, утром.

— Это майор Булыгина, МВД, — раздался в трубке знакомый голос, но с металлической крошкой в бронхах. — Узнаете, Леонид Иваныч?

— Узнаю, — стараясь сохранить спокойствие, ответил Ленчик. — Утро доброе, Марина Дмитриевна.

— Для вас — сомневаюсь… гражданин Кузин… — без тени иронии ответил голос в трубке.

Ощущение было, что обладатель порошкового голоса никогда не приближался к теперешнему его абоненту на расстояние ближе, чем МВД отстоит от Академической.

— А как вы мою фамилию узнали? — потрясенно спросил Ленчик.

Он действительно не понимал…

— А я тебя еще много чем удивить могу, падло! — спокойно и очень грамотно строился диалог с той, ментовской стороны. — Ты у меня не только за изнасилование малолетки пойдешь, но еще по 88-й загремишь, по полной программе, с конфискацией. За рыжье фуфловое… Понял, я о чем?.. Жалко, на вышак не дотягиваешь, по совокупности… Ну, чем могу, помогу… Не дрейфь…

Ленчик ошалело попытался вставить слово:

— Ну, как же так, Марина Дмитриевна, подождите, вы же знаете, я тут ни при чем… И цепь тоже не моя…

— Я не я, и цепь не моя, — женщина в трубке нехорошо засмеялась. — Не пизди! Я на тебя все подняла, ты у нас восемь лет в разработке сидишь, сучара!.. Погоди, я все на тебя выжму, даже как ты при белом билете с твоей статьей на тачке ездишь… А по доскам — весь Ярославль к тебе подвешу, паровозом… Как оргсообщество…

У Ленчика опустились руки… Обе… Включая ту, что с трубкой… Лицевой нерв дернулся и натянул левую щеку на край рта. Рот ответно подернулся и тоже замер в неудобняке. Безнадегой повеяло ужасающей… Небывалой повеяло безнадегой…

Ленчик снова поднес трубку к уху:

— Что же мне теперь делать, Марина Дмитриевна? — спросил он у майорши через кривой рот. — Петлю мылить прикажете?.. Или в бега подаваться?..

В телефоне ухмыльнулись:

— Ну, дальше Барнаула тебе все одно пути нет. А там таких искусствоведов быстро вычисляют. По роже… Мандельштамповой…

— Ну, а если ближе… То куда? — с глубоко сокрытым, но не для ментовского уха, намеком, соединенным со слабой надеждой на чудо, спросил Ленчик.

Вопрос выплыл сам по себе, ниоткуда, из пупка… И был непростой. Это знали они оба…

— Ну, а ближе если — то поговорим… — задумчиво и без агрессии произнесла трубка. — Потрем вопрос… Но знай… Работать будешь на меня… По-всякому… По делу и… так… По личному… Так что готовь шланг… Понял?..

Ленчик согласно промолчал… В трубке тоже помолчали, и Марина подвела итог беседе:

— Завтра увидимся — получишь что надо, и разомнем, а сегодня еще перезвоню, будь на трубке… А Аньку тебе прощаю… Привет…

В трубке раздались короткие гудки…

Это было то, чего Леонид Иванович Кузин ждал всю преступную часть своей жизни…

Он снял со стены Кустодиева и завернул его в простыню. Потом собрал в пару больших рыночных сумок все ценное — деньги с балкона, доски из середины тахты, по которой путешествовала майорша, одежду, парфюмерию. Туфель набралось двенадцать пар, из них четыре — сияющих лаком. Он подумал и взял две сияющих и три таких. Звонить никому из дома не стал. Затем он снял с аппарата трубку и оставил ее рядом. Взвалив все на плечи, вышел из квартиры, не оглядываясь, и захлопнул за собой дверь. «Пирелли» вместе с бронзовым безменом остались лежать на балконе.

— Лучше стучать, чем перестукиваться, говоришь? — задумчиво спросил он у пустоты между открывшимися створками вызванного им лифта. — Поищи себе другой шланг… Помягче…

Холод внизу живота поутих, и там снова стало почти нормально…

Он гнал свою «семерку» по Калужскому шоссе, удаляясь от Москвы все дальше и дальше. Из географии он помнил, вернее сказать, представлял, что прямо перед ним — Калуга. Это был ближайший и единственный пока план. О прочем подумать времени не было из-за огромной скорости, на которой он несся от беды, — в сторону неизвестности, что, по-любому, было лучше, чем эту неизвестность ждать самому, — и сильного дождя, с которым не успевали справляться «дворники». Гаишников он не опасался, по крайней мере, сегодня, пока его телефон дома был еще занят. Да и на этот случай у него всегда в бардачке были отложены упаковки фирменных презервативов со смазкой, которые не подвели еще ни разу, даже когда он бывал в жопу пьян. Причем это касалось как представителей Государственной автомобильной инспекции, так и инспектируемых уже непосредственно им самим девушек и дам. И каждый раз после этого он с удовлетворением вспоминал любимую частушку, простую, как стакан семечек, но очень философичную: «Е…тся вошь, е…тся гнида, е…тся тетка Степанида, е…тся северный олень, е…тся все, кому не лень, е…тся вся святая Русь…» — ну и так далее…

«Витька, главное, предупредить… Шпиона моего… — неотрывно думал он, — разведчика…»

Дорога шла в гору. Было уже темно, и дождь продолжал заливать лобовое стекло. Оно слегка запотело изнутри. Впереди возникли очертания длиннющего прицепа, который еле-еле преодолевал подъем вслед за вонючим тягачом — «МАЗом». Ленчик резво взял на обгон и протянул руку, чтобы включить вентилятор обдува лобового стекла. Навстречу его «семерке» из мокрой темноты внезапно надвинулся «Икарус» и ослепил ему глаза дальним светом фар. Вспышка была яркой и мгновенной. Она ударила сразу везде и высветила вдруг…

…Он вспомнил, что забыл в прихожей, на крючке, пиджак, в котором слева и справа на пришпиленных изнутри булавках остались висеть сто пятьдесят белых и примерно столько же желтых контрабандных цепочек.

«Улика! Улика! Улика!» — подумал ослепленный Ленчик, и в этот миг сознание его раскололось вместе с подброшенной в воздух «семеркой», Кустодиевым, досками, парфюмерией, лаковыми ботинками и томиком Мандельштама…

Первые пять штук Витек заплатил высококлассному столичному реаниматору сразу после того, как, практически оторвав от операции, посадил его в тачку и привез в Малоярославецкую райбольницу, куда в бессознательном состоянии привезли Ленчика после автокатастрофы. Это было уже на третий день сплошной коматозки, и все это время искали кого-нибудь из родных, ну а самым близким родственником из числа реальных оказался Витек. Врач сделал все, что было в его силах, а это, за такие деньги, надежно означало, что сделал все, чем располагала современная медицина. Травм было восемь, в том числе четыре — несовместимых с жизнью. Правда, за эти же деньги он договорился о перевозке Ленчика в «Бурденко», на машине со спецмигалкой. Это позволило больному, Леониду Ивановичу Кузину, продлить коматозку еще на восемь дней.

Другие пять штук Витек заплатил знаменитому экстрасенсу. Тот с обнадеживающей легкостью взялся за лечение и сократил срок жизни коматозного пациента с восьми дней до шести… Пока убитая горем мама, Эсфирь Моисеевна, набирала по всему Барнаулу денег на авиабилет до Москвы и, так и не набрав на самолет, приехала поездом, Ленчиково тело уже умерло, так и не приходя в сознание…

За очередные пять штук Витек растолкал на Ваганьково могильное пространство между писателем Кавериным, которого пришлось сдвинуть чуть влево, и отъехавшим немного вправо каким-то знаменитым дядькой, каким — он точно не знал, был в них не очень… Выкроенное место Витек узаконил с помощью тех же самых местных вороватых могильных начальников. Вместо похоронного марша джазовый ансамбль с пешеходного Арбата выдал «Summer Time», потому что так однажды пошутил Ленчик, а кто-то это слышал и запомнил.

Остаток Ленчиковой доли из общих, штук около двадцати, перешел к третьей по счету жене из бывших — той, что валютная проститутка. Это произошло по Витьковой ошибке — он в его бабах часто путался — Ленчик имел в виду другую, на случай посадки.

Проститутка осталась недовольна — думала будет больше…

Последние пять штук Витек отдал за поминки в ресторане ЦДРИ. Народу было море: искусствоведы и художники, сценаристы и композиторы, фотографы и диссиденты, спекулянты антиквариатом и коллекционеры оружием, а также: ломщики и проститутки — от низкорублевых до высоковалютных, кидалы и фарцовщики, цеховики и воры в законе, а также: русские и евреи, татары и армяне, хохлы и прибалты, ну и, конечно, полукровки всех сортов — самые шустрые и удачливые, каждый в своем получестном деле, особенно русско-еврейские и евро-армянские…

И всем он был нужен…

Тут же родилась красивая идея скинуться на небольшую часовенку в память Ленчика, и тут же организовали сбор. С поминочного щедрого угара получилось прилично… Даже, можно сказать, неприлично много… Собравший деньги мужчина, тоже вполне приличный, с грустными глазами, исчез тихо и незаметно минут через пятнадцать. Позднее выяснилось, что раньше его никто не знал и никогда не видел…

Про часовенку благополучно забыли… Баня по понедельникам без Ленчика загнулась, Дом кино — тоже… Все потихоньку стали жить дальше, как жили раньше: ломщики — ломать, кидалы — кидать, сценаристы — писать, художники — рисовать, музыканты — играть, воры — воровать, а спекулянты — торговать и наваривать…

И лишь один только Витек-разведчик каждый раз у себя дома, в кругу семьи, принимая ежевечерние сто пятьдесят, стукнет, бывает, кулаком по столу да скажет:

— Это Мандель довел его до могилы… Ебаный Штамп!..

Небольшой сюжет

«Молодец все-таки Витька, — в очередной раз подумал Алик и улыбнулся. — Как раскрутился!»

Витька Иванов, бывший его одноклассник и старый друг, самый, в отличие от Алика, что ни на есть русский мужик — добрый, веселый, местами бешеный, но при этом ужасно умный в силу, очевидно, какого-то случайного хромосомного выброса, прибыл на постоянное место жительства в Канаду в позапрошлом году — почти за год до Аликовой эмиграции. Попервоначалу он дуриком очутился в Америке вместе с семьей — по приглашению. В первый же день он надрался так, что, если бы не барабанные перепонки — полилось бы из ушей, а утром, выяснив, что литр «Столичной» здесь стоит пятерку, трехлитровая бутыль «Калифорнийского красного» — три с полтиной, а вполне приличную тачку с работающим кондиционером можно взять долларов за четыреста, незамедлительно принял единовластное решение оставаться. Уже после обеда с упомянутым красным он ехал в Бруклин — на встречу с жуликоватым, судя по голосу, русскоговорящим адвокатом. Настроение было отличным. «Это же теперь вечно можно жить по Стендалю, — с удовлетворением думал он, — пить красное по-черному…»

Добраться до законника он не успел. Блуждая по окраине Бруклина в поисках адреса, он напоролся в одном из переулков на двух чернокожих верзил. На приличном, как ему казалось, английском с небольшой примесью русского жаргонного Витька обратился к ним за помощью по части местной географии и стал совать им бумажку с адресом. Очевидно, одному из негров не понравился Витькин акцент, поэтому он смял и выбросил драгоценную бумажку и взамен, тоже на английском, как показалось Витьке, но уже с примесью лингвистических особенностей местного диалекта, предложил будущему рефьюджи купить у него сломанный зонтик за двадцать баксов. Второй же верзила в это время вынул из-за пояса здоровенный нож, перевернул его по-хитрому, так, что лезвие заторчало особенно страшно, и принялся не спеша вычищать острым кончиком грязь из-под ногтей. Витька, как аналитик высокого класса, расшифровал ситуацию довольно быстро и принял единственно правильное и спасительное, с его точки зрения, решение — со всей силы дал негру с ножом и ногтями в морду, другому — резко сунул коленом в пах и побежал со всей возможной похмельной прытью в противоположном от адвокатского района направлении. Бандюги так удивились, что им и в голову не пришло преследовать чужака. К вечеру семейный совет под председательством Витьки и в его же составе принял решение менять страну иммиграции с Америки на Канаду, где, по слухам, негров было совсем мало, но зато полно китайцев.

— Китаец негру рознь, — глубокомысленно изрек Витька. — И вообще, там экология лучше… — И на следующий день поехал к другому жулику, и тоже в Бруклин. На этот раз обошлось без негров и ножей, и процесс начался…

Еще через год Витькина семья оказалась в Торонто, поселившись в бейсменте на самом краю русского района — Северного Йорка. И вот здесь уже для Витькиного распиздяйства места не осталось совсем. За жилье нужно было платить, сын заканчивал хай скул, а это значит — готовь деньги на высшее образование. К тому времени все, что было накоплено за жизнь, закончилось. Витька тяжело вздохнул и напрягся… Программа, которую он сочинил, подключив к работе полузнакомого бывшего питерского психолога из соседнего бейсмента, касалась медицинского аспекта человеческой деятельности и самым прямым и наглым образом залезала в святая святых взаимосвязи материи и духа, соединяя совершенно непривычным способом исследование причины, терминологию, совершаемые поступки из разумно возможных и принимаемые решения, а как следствие — предлагала практические выводы. Программу приобрел Центр онкологических исследований, сделав Витьке предложение, от которого не отказываются. Еще через неделю обалдевший от привалившей удачи новый иммигрант получил контракт на восемнадцать тысяч в неделю со всеми вытекающими из этого немалыми последствиями. Последствия делились на две неравные части — приятную и не вполне, но терпимую. Приятная часть заключалась в покупке через полгода дома почти за миллион в респектабельном пригороде Ричмонд Хилл и обретении финансовой свободы, а неприятная — в необходимости отработки этой самой свободы на вражеской американской территории, где приходилось отсиживать с понедельника по пятницу и только на уик-энды прилетать домой, в Торонто, к семье.

— Ну их на хуй с этими деньгами, — искренне жаловался Витька Алику. — Никак на этой работе по Стендалю не получается. Не для русского это человека. Брошу я это все, пожалуй…

Алик смеялся, но почему-то верил. Он знал — не было в Витькиных словах притворства. Просто Витька был такой…

От него он сейчас и возвращался, получив в подарок клавиатуру с русским алфавитом.

— Может, чего про местную жизнь пропишешь, — напутствовал его друг детства. — А то им стихи твои здесь — ни в п…ду, ни в Красную армию…

Собственно говоря, облом по линии поэзии, которой Алик занимался профессионально как себя помнил, начался гораздо раньше — с той самой минуты, когда все вдруг стало можно, и сотни книжек в ярких обложках заполонили прилавки многочисленных торговых точек по всей России. Книжки эти с регулярным продолжением и миллионными тиражами живописали жизнь бандитов и проституток, убийц и политиков, предлагали астрологически рассчитанные варианты жизни, смерти и успеха, а также, заодно, — похудания и омоложения вкупе с разнообразными способами секса, как традиционного, так и всех прочих. Честно говоря, и до этой самой вакханалии Алика печатали, в общем, не очень, если не сказать, вообще кое-как. В общем, пространства для изящных рифм ему не осталось на Родине совершенно.

«Там я хоть буду писать в стол по понятным причинам… — ухмыльнулся он сам себе перед отъездом. — Просто и без затей — для всего человечества разом. А может, еще и грант какой-никакой выбью…»

Он продолжал ехать на юг, к себе, в даунтаун, где в течение последнего года снимал крохотную студию. На севере, в русском районе, за такое же жилье он мог бы платить чувствительно меньше, тем самым экономя прилично денег. Но жить среди русских Алик не желал совершенно.

— Уехал — значит, уехал, — говорил он Витьке. — Считай, отрубил… Людей моего круга здесь все равно не найти, а от харьковских и одесских — тошнит. Особенно в русских магазинах… Ну не хочу я жрать их «Бородинский» с селедкой и чесночную колбасу коляской!

Витька реагировал добродушно:

— Ну, не ты первый, не ты последний. Все так думают поначалу. А потом потихонечку… Полегонечку… И в магазинчик русский, и селедочку… и «Бородинский», и газетку русскую, а кто побогаче — тарелочку на спутник, в православном направлении…

Алик упрямо не соглашался:

— Понимаешь, Вить, когда я вижу толстую тетку в кримплене, с рожей — вчера из Бердичева, которая кричит на весь магазин детям: Мищя-а-а, Джорджи-и-и-к! Му-у-в! Му-у-в! — мне ужасно стыдно и противно становится, как будто я в чем-то нехорошем замечен. И заметь, — я, а не она…

— Ну, это хороший признак, — невозмутимо отвечал Витька, прихлебывая по Стендалю. — Это значит, ты не совсем еще потерян для иммиграции. Ты еще, стало быть, в поиске…

Он закурил «беломорину», регулярно присылаемую сердобольной родней из Москвы, и продолжил:

— Тут есть история посерьезней твоих рефлексий — русские, что наезжают в последнее время, не хотят жить в эмигрантском районе по другой причине — не из-за родного языка, хоть и исковерканного, а конкретно — из-за евреев. Понимаешь, русские теперь по правам на выезд сравнялись с евреями и хотят продолжать не любить их здесь, как не любили и там. Они как бы своей эмиграцией на законном основании заслужили такое право, и многие его используют. Не афишируя, конечно…

— Но это же… — растерянно протянул Алик.

— Вот именно, — раздумчиво произнес Витька.

— Но тогда же получается… — тихо сказал Алик.

— В том-то и дело, — вздохнул Витька.

Зажегся красный свет, и Алик плавно притормозил у светофора. Он въезжал в Северный Йорк. В это время через улицу неровно двинулись пешеходы. Впереди вышагивала толстенная канадка в коротких, в обтяжку, шортах. В приподнятой правой руке она держала огромную порцию мороженого с тремя разноцветными шарами. Близоруко вглядываясь в шары, она ухитрялась поочередно отхватывать от каждого не меньше трети за раз. В другой руке у нее болтался бумажный пакет из «Бургер Кинг». Алик проглотил слюну и почему-то подумал: «Без комплексов… Культуры у них все ж маловато, но зато цивилизации — до хуя…» Далее, вслед за канадкой, держа друг друга за руки, шла влюбленная пара — молодые китаец с китаянкой. Он смотрел на нее своими узкими влюбленными глазами, и она что-то говорила ему — тихо и с нежностью во взгляде. Алик невольно улыбнулся. Последним улицу переходил пожилой еврей в широкополой черной шляпе и с курчавыми, развевающимися по ветру пейсами. Слева под мышкой у него торчала толстая книга, правой же рукой он держал за руку мальчика лет восьми с маленькой черной кипой на голове. Дедушка что-то говорил мальчику, и тот внимательно слушал, кивая головой… «Тору, наверное, толкует… — подумал Алик. — Еще одним раввином на свете больше будет. В общем, п…ц, приехали, здравствуй, дедушка!» — перефразировал он старый анекдот.

Зажегся зеленый свет, и Алик тронулся с места. Внезапно мотор его старенького «Понтиака» подозрительно чихнул и заглох. Алик бросил взгляд на приборную доску и обомлел — бензин был на устойчивом нуле. Сигнальная лампочка перегорела уже давно, и каждый раз он забывал ее сменить, да и не хотел, честно говоря, — «Понтиак» был уже не жилец. Он крутанул ключ зажигания. Машина завелась, и он тронулся. Справа на перекрестке он обнаружил заправочную станцию. «Господи, дотяни меня до бензина!» — на полном серьезе произнес он мысленно.

Отношения с господином Богом у Алика были непростые. Он, то есть Господи мой Боже, зеленоглазый мой, как поэтический персонаж, занимал полноценное место в Аликовых рифмосплетениях. Что же касалось применения его в прикладном, бытовом, что ли, смысле — здесь дела обстояли не так однозначно. О том, какой из богов покровительствовал ему, Алик никогда не задумывался.

— Пусть делят меня, как хотят, — говорил он Витьке. — Вон в Древней Греции, как удобно, сколько богов и богинь было, на каждый случай предусмотрено: хочешь справедливости — Фемида тебе, спать захотел — Эрато…

— Надо жить не по вере, — не соглашался с ним программный аналитик. — Мы все равно до конца, как положено, не расставим.

— А как ты предлагаешь? — пытался уточнить Алик.

— Очень просто, — отвечал Витька, — по совести… Жить надо по совести… Это почти то же самое, но гораздо понятней. — Он затягивался «беломориной» и мечтательно говорил: — Был бы помоложе да поталантливей — программу бы написал…

В этот момент Алику непонятно было — говорил это Витька в шутку или всерьез…

«Понтиак» окончательно остановился, не дотянув до заправки двух метров с небольшим. Алик вытянул заправочный пистолет — до устья бензобака не хватало буквально полметра. Он поставил передачу на нейтралку и неловко толкнул «Понтиак» вперед. Старая колымага посопротивлялась и не сдалась…

— Тугеза! Ай хелп ю… — Сзади к нему подошел русоволосый мужчина лет под пятьдесят в темно-синем комбинезоне и уперся вместе с Аликом в багажник. Машина скрипнула несмазанной телегой и подалась вперед на нужное расстояние.

— Сенк ю, сэр, — поблагодарил мужчину Алик. — Итс соу кайнд оф ю.

— О’кей, о’кей, — улыбнулся тот в ответ и, просунув руку через открытое окно двери, отомкнул капот «Понтиака».

Ловким движением выдернув щуп, он проверил уровень масла, мазнул его со щупа пальцем, потер о другой палец, затем понюхал и, качая головой, произнес:

— Ю гата ченджь ойл, — и кивнул головой в сторону авторемонтного бокса на территории бензозаправки.

— Действительно, — подумал Алик, — давно пора, а то запорю движок окончательно и вообще никак не продам… О’кей, — согласился он, — ин файв минит.

После заправки он развернулся и заехал на подъемник. Два мужика, тоже в комбинезонах, шустро приступили к делу. Алик вышел на воздух и мечтательно прикрыл глаза. Внезапно вспомнились строчки из него самого, раннего:

С какой начать, с которой из тайн, что геометрий

Кругов, квадратов, линий и всех законов вне,

Что родились под солнцем, подвластные лишь ветру

Да поднебесной сини, и не подвластны мне…

— Я ей говорю: ну как я тебе здесь две поллитры возьму, ебена мать? У них здесь так не разливают. У них, в основном, по литру все, а красное — вообще по полтора, ну я его, правда, не пробовал — у них водяра нормальная, но слабже нашей и чище… — Голос на родном языке прозвучал откуда-то сзади.

Алик обернулся. Мужики сливали черное изъезженное Аликово масло и не спеша продолжали беседу. Говорил первый, который постарше, а второй, помоложе, внимательно слушал и запоминал.

— Ну ты тут быстро разбересся, не бойся. Дело хорошее. Главное — налоги не платить, но и не высовываться. А так — нормально. А вот что хуево тут у них — везде лайсенсы на все надо. Куда ни плюнь — лайсенс. Бизнес, какой захочешь, если — лайсенс, рыбу ловить — тоже лайсенс, посрать надо — думаешь: а лайсенс-то я получил?

— А это за деньги, что ли, или как? — заинтересованно выспрашивал второй.

— Да ты чего, парень? — искренне удивился опытный. — Да тут все за деньги… — Он с раздражением потряс в воздухе кулаком. — За деньжищи!..

Последняя капля масла булькнула в корыте, мужики закрутили сливную пробку и потащили корыто в сторону. Алик улыбнулся и внезапно почувствовал, что у него нет привычного раздражения по отношению к бывшим соотечественникам. «Как трогательно, — подумал он. — Интересно, что происходит?»

Хлопнула боковая дверь, и в боксе появился тот, русоволосый, который помогал толкать Аликов «Понтиак».

— Ну, как у вас тут? — спросил он у тех двоих.

— Да нормально, Толь, щас закончим уже… — бодро ответил, который постарше. — Чего ему лить-то, кастрола?

— Лей кастрол, а то ждет клиент, — по-деловому ответил Толик. — Быстрей давай…

— Ничего, я не спешу, — сказал Алик, обращаясь к Толику. — Все в порядке…

— Так ты свой, значит? — широко улыбнулся Толик. — То-то я смотрю… — он немного помялся, подбирая нужное слово, — толкает… Ты у меня не чинился еще? А то у меня многие наши чинятся. Толик я. Сам-то откуда?

— Из Москвы.

— Из самой? — переспросил Толик. — А то тут все, кто от Калуги до Владимира, тоже из Москвы себя считают. Сейчас тут много оттуда, все больше русские, наши, ну в смысле натуральные русские, по нации.

— А у тебя что, только русские чинятся? — спросил Алик, нащупав вдруг интересную тему.

По спине у него пробежала легкая дрожь, и слегка подернулось в анусе. Такое происходило с ним всегда, когда он знал точно — получилось или же вот-вот… И не было судьи у него строже в эти минуты и ценителя выше, чем его чуткое очко.

— Русские — по большей части, но и все другие тоже… — охотно ответил Толик и продолжил: — Они, понимаешь, приезжают когда, сразу к русским не идут. Потому что боятся, что их наебут, — ну как в Союзе все друг друга наебывали, а по нашему-то делу — сам знаешь. Они в «Канадиен Тая» идут чиниться поначалу — к канадцам то есть. Ну а те их наебут еще больше, а денег возьмут — втрое против моего. Вот и считай… Ну, они сразу сюда тогда лыжи вострят чиниться. Я сразу вижу, кто после канадцев приканал, — он с улыбочкой такой, как виноватый вроде. Ну и я его чиню — не вопрос, и еще подскажу, как на потом сэкономить.

Алик заволновался:

— Ну, а канадцы, например, идут к тебе на сервис?

— Тут вот как интересно, — почесал затылок Толик, — если попадет кто, то по случайности разве, а так они к своим только, на канадский сервис едут. Но зато кто попал ко мне — сразу все просекает и потом уже к своим — ни ногой, — хули он там после меня увидит. А канадцы, натуральные которые, деньги знаешь как считают — наши рядом не валялись.

— Ну, а еще кто как чинится, знаешь, а, Толь?

— Кто как, говоришь? — Он снова машинально почесал затылок. — Ну, вот итальянцы, например, к своим чиниться никогда не пойдут — не верят никому своим. И даже если, к примеру, их у себя там не наебут, то они все одно знают — наебут в другой раз непременно. И они лучше ко мне придут, сюда то есть. А те итальянцы других наебывают, кто про них не знает…

— Постой, постой, Толя, а кто про них не знает-то?

— Да и то правда, — согласно кивнул Толик, поняв вопрос по-своему, — нет таких мудаков уже, кто про них не знает…

«Какой сюжет! — восторженно подумал про себя Алик. — Небольшой, конечно, но — сюжет!»

Толиков помощник выкатил из бокса «Понтиак» и протянул ключи Алику.

— Готово!

Алик рассеянно протянул за ключами руку. Он волновался, как охотник, который может упустить добычу.

— Скажи, Толя, а кто же к своим-то ходит? Какая нация?

Толик, не раздумывая ни секунды, тут же среагировал:

— Так китайцы же! Они только к своим и ходят. И не наебывают. Про других не знаю, а своих не наебывают — точно! Они без наебки друг друга держатся — по-хорошему, и сильно дружат… И вообще, я заметил, они ломаются плохо, ездят, как заговоренные.

Алик хотел еще и еще…

— А кто еще к своим ходит? Ну, вот индусы, например, куда идут?

Толик поморщился:

— Чего не знаю — того не знаю, не скажу… Но воняют они чем-то сладким очень все время. А так, не знаю… — Он посмотрел на часы. — А тебе зачем?

Алик как бы невзначай взял Толика за локоть — чтобы не выскользнул — и ответил:

— Понимаешь, я написать про это хочу. Ну, кто есть кто, вроде…

— А-а-а, ну это дело, — неуверенно произнес хозяин сервиса, взглянув на часы. — Про них надо…

Разговор увядал, времени выяснить, кого Толик имел в виду, не оставалось — не был задан еще один вопрос, возможно — главный…

— Ну, а евреи? Евреи к кому ходят чиниться, Толь? — Вопрос прозвучал слегка провокационно. Толик подозрительно глянул на Алика и ответил со всей слесарной прямотой:

— Знаешь, парень, я лично против ваших ничего не имею, но больно уж они… — он помялся, — дотошные. Они сначала по газетам все обзвонят, выспросят, прикинут, сравнят, все подсчитают и перепроверят, а уж потом только идут чиниться. Им все одно куда идти. Но все равно ко мне попадают, потому что у меня без наебки — как у китайцев, но еще и дешевле… — Он победоносно посмотрел на Алика и, воодушевленный произведенным разоблачением, добавил: — А вообще, я вот тебе скажу чего, писатель: нет на свете народа лучше русского — он самый добрый, самый щедрый и самый несчастный, в смысле угнетения… Вот!.. Поэтому все равно, как ни крути, к нему все пойдут… Кроме китайцев… — Толик сплюнул на асфальт и добавил: — Блядь… — Он протянул руку. — Ладно, давай четвертной и будь здоров…

Алик постоял еще немного, переваривая услышанное, затем сел в заправленный «Понтиак» и поехал на юг, в даунтаун, туда, где он жил вдали от русских и евреев, их сервисов и риелтеров, магазинов и газет, врачей и адвокатов. Он ехал на юг, и сердце его переполнялось тихой радостью.

«Правильно… Все он сказал правильно, этот слесарь, — думал Алик. — Почему же мы все так не любим друг друга, не щадим и не желаем друг другу добра. И неправда, что русские не любят евреев. Просто они хотят уважения и… чтоб у них чинились… — улыбнулся он про себя. — Прав был Витька — просто надо жить по совести. Завтра об этом напишу. Нет, приеду и напишу сегодня…»

…Толик сунул деньги в карман и вернулся в бокс.

— Ну, чего ты там с этим так долго? — спросил его первый, который постарше.

— Да-а… — отмахнулся Толик, — свалился на мою голову… Писатель херов. Морда жидовская. Все выспрашивал — что да как… Про тех… Про этих… Копает что-то, гад. Я их сразу чую — умников. Ну, я его на пятерик нагрел, чтоб не очень умничал…

— А я ему кастрола почти литр не долил, — похвастался второй, который помоложе. — У него тачка все равно почти убитая — пусть теперь попишет…

— И то ладно… — равнодушно ответил Толик и зевнул во весь рот…

Опоясывающий лишай

Пьяных вокруг было море, но среди них, как отдельные маяки, эпизодически возникали и трезвые. И по колено это пьяное море приходилось именно этим трезвым, а не тем, пьяным. Потому что дело имело происхождение и разумность смысла только там, где атмосферность ночной прохлады не влияла на расположение звезд и карнавальность шествия изнутри наружу. И подкравшийся незаметно к толпе лишай не стал опоясывать ее сразу, как подкрался, а решил немного выждать и проследить за тем, как градус хмеля самолично приготовит организмы к предсмертной упаковке, после чего опоясать их будет намного сподручней, — плевое просто дело…

Сам я относился к трезвым… Или думал, что отношусь. Или был уверен, что думаю так… Значения это большого теперь не имело, так как в этот момент мне приспичило по нужде: по большей из малых или наименьшей из больших — я понимать не собирался, поскольку вероятность саморазрешения ее была неограниченно велика. Все должно было решаться по месту прибытия к ее исполнению. Это и спасло меня от притяжительной силы морской тяги, втаскивающей своим отливом участников карнавального шествия назад, ближе к центру, в пучину неотлаженного гульбища… Так или иначе, но отступя по нужде к наружному краю вольного собрания, я успел засечь приготовительное намерение лишая в виде его же упруго присевшего к земле чешуйчатого хвоста. Доверившись в долю мгновения воле, но не разуму, я с независимым видом перешагнул через напрягшийся для решительного броска лишайный хвост и, продолжая доверять этой, незнакомой мне, воле, пружинистым бегом понесся в ближайшую от карнавального света темь, туда, куда пьяные силы морского притяжения уже почти не доставали и откуда вынести такого трезвого, как я, индивида им было уже совершенно невозможно. Так, мне казалось, чувствую…

Первыми завалились трезвые — самые неприспособленные к празднику карнавала жизни. Вторыми полегли рябые, по неизвестной причине, и кто был с детьми — по причине обеспокоенности нервов лишней заботой. Третьими рухнули бабы, какие поприличней, — у которых лохматка была видна не вся целиком, а только по краям видимости, и чьи грудные бусинки прикрыты были чем-то искристым едва-едва. После — музыканты и артисты, как средний класс протяженности жизни. Еще после — бабы, что были голые совсем, без пристрастий к совести участников шествия. Последними — смертельно разлеглись настоящие пьяные, те, что без обмана, те, которые и думали про самих себя, что пьяные, и были ими по делу, без сомнительных внутриутробных разногласий. Их-то и было основное море воды… Назад, к месту любопытства лишайной катастрофой, воля меня уже не отпустила и по исполнении нужды, на деле оказавшейся ни большой, ни малой, а средней силы метеоризмом, завернула обратно, к месту постоянной дислокации Славика в моей квартире…

Сон этот снился мне часто, и каждый раз, попадая на дьявольский карнавал, я ухитрялся вывернуться в последний момент, перешагнуть через хвост гадского зверя и вовремя отвалить по малой потребности. Так что, в смысле сохранности собственной жизни, я обычно успевал, но только — внутри сна, по ту его сторону. Что касается наружного образа действия, то в нем весьма явственно зависала лишь часть, непосредственно относящаяся к производству нужды. И здесь уже метеоризмом и не пахло, а натурально хотелось ссать. С недавних пор делать это я стал себе в постель, а если везло, заканчивал процесс там, где положено, — добегал, спотыкаясь о коридор. Но везло далеко не всегда: нервы стенок мочевого пузыря оказывались намного чувствительнее мозговых переплетов, ответственных за просыпание всего меня в целом, а не только одной из сигнальных систем. В результате осмысленное просыпание организма осуществлялось часто на полпути к его освобождению от томящихся в утренней неволе фракций.

— Простатит лечи, парень, — сказал мне мужик в туалете районной поликлиники, когда я додавливал последние капли, роняя их на штаны. Потому что ссать все еще хотелось, а выходило оттуда с трудом. — Рано у тебя чего-то… Часто простужаешь предсталку-то? — Я не знал, что ответить, и поэтому промолчал. — И бабу надо, чтоб все время при тебе состояла. Она для простатита лучше нет помогает. Как массаж себя об нее. Если все время потреблять…

Разъяснение было понятным, и на прием я не пошел — чего теперь время терять попусту. О том, что приступами схватывало где сердце, и билось там, и колошматило по-неровному, и что пришел я на прием не к мочеточному врачу, а по сердечным обстоятельствам, я забыл там же, в туалете, застегивая подмоченные собой же штаны. Диагноз мужика не в белом был гораздо разрушительней возможного сердечного приговора и переполнил мысль собой так, что маятник за ребрами вообще заткнулся, как будто никогда до этого и не растыкался…

Бабы у меня в наличии после Надьки не было никакой совсем, и вскоре я обнаружил, что страдания мои на сей предмет стали уменьшаться прямо пропорционально росту ссаной проблематики и потребления градуса радости жизни…

Вот тут-то и объявился Славик. Славик был мне друг. Но было это так давно — я имею в виду нашу с ним дружбу, пришедшуюся на детство, отрочество и пламенную юность, — что после того, как я, проснувшись в собственной однокомнатной квартире на улице имени кинорежиссера Довженко, разодрал слипшиеся веки и обнаружил его рядом с собой на единственном у меня спальном месте — широкой тахте, храпящего и совершенно не одетого ни во что, самое даже малое, я немало удивился такой находке по части неожиданности. Я осмотрелся. Намек на то, что вчера здесь, по месту постоянного обитания моей среды, отдыхали ангелы, соответствуя друг дружке в культуре и ненавязчивом согласии во взглядах на затронутые темы, не пробивался даже через легкопреодолимую преграду похмельного синдрома, позволявшего по обыкновению допускать самые утешительные первопричины имевших постоянную прописку праздников. Славик продолжал храпеть, но уже пристанывая во сне. Наверное, ему снилось нечто более легковесное, чем регулярный сон про нетрезвых людей, опоясанных смертельной дозой лишая. Наверное, Славик куда-то летел и продолжал при этом расти. И наверное — во всю длину своего организма, не обремененного зависимостью от сочетания степеней жидкого градуса, твердого объема и изношенности тормозных колодок. Итак, он продолжал храпеть, забросив на мою рыхлую грудь правую руку с маленькой синей наколкой в виде линии из четырех букв, направленной поперек мякоти, что разместилась между большим и указательным пальцами. Буквы были такие: АПPK. На языке простых людей, не мичманов-подводников, коим являлся Славик, это расшифровывалось следующим образом: Атомный Подводный Ракетный Крейсер. Название крейсера наколото не было, потому что это было тайной, и я об этом знал. Об этом он успел сообщить сразу после того, как свалился мне на голову вчера вечером, без звонка, без предупреждения и в полном кайфе от собственного сюрприза. Мысль о том, что могут быть причины, препятствующие его размещению в доме друга детства, а именно: наличие жены, детей, отсутствие в городе хозяина, то есть меня, голову его не обременяла, и расчет его оказался удачным — детей я не заимел, поскольку факт, что я стал нормальным законченным алкоголиком, обнаружился раньше, нежели Надька захотела пробовать делать их со мной. Правда, и сам я уже к тому моменту жизни на этом не настаивал, потому что был тогда еще не в курсе полученных от туалетного мужика разъяснений, и в своих с Надькой межполовых отношениях не обязательно предусматривал оргазменную разрядку с той или другой стороны. Или вообще даже — чтобы не просто спать, а с близостью Надьки.

В это утро мне повезло, потому что я не обоссался. А не обоссался — потому что Славик храпел без оглядки на двоичность нашей спальной системы, храпел обычными промежутками и более громкими эпизодами сна, сигналя моей памяти о моем же нежном пузыре. Это как хороший будильник с живой заботливой кукушкой в нем в виде лучшего друга детства, Славика.

Славик был мичманом по контракту своего желания остаться служить еще. Порт его приписки, не его, вернее, а субмарины, его подлодки, находился в секретном поселке с ближнего края Дальнего Востока. Оттуда, накопив пять лет безотрывной службы и кучу дальних геройских походов в опасные промежутки между нейтральными водами, чужими водами и пучиной, Славик получил полугодовой отпуск и распределил его следующим неравным образом: с субботы на воскресенье ночевал с матерью и сестрой, что перебрались в Подмосковье, а оставшийся будний отсек недели — при мне и моем жилье на улице кинорежиссера. С понедельника по пятницу, тоже безотрывно, как при крейсеровой сонате атомного ракетоносца…

Да, я забыл сказать, что служил киноактером по художественным кинопроизведениям, или, если коротко, — фильмам, но службу нес последние восемь лет нерегулярно. Точнее, вовсе не нес, так как ко времени окончания мной кинозаведения окончательно пришла власть капитала, утвердилась на занятом месте и отменила отечественное изготовление продукта самого массового из искусств. Сразу после этого судьба сделала мне ожидательный реверанс и вместила первые двести в фужер на сто пятьдесят. С тех пор у меня пошло на подъем с обратным уклоном — сальто отдельно от мортале, миокард притух и затаился, а мозговые трассы расплелись с нервными путями в независимую отдельность по всем директивам, исключая мочепроводы энуреза. В общем, не дошло даже до первых кинопроб, а на радиопостановки я и сам не хотел, хоть и не звали. Но представить себе мог отчетливо: тук, тук, тук… Голос диктора: «Входит помещик Троекуров». Шлёп, шлёп, шлёп… Голос Троекурова: «Ну-с, господа… Что у нас новенького о разбойнике Дубровском по состоянию на…» Голос диктора: «…Смотрит на стенные часы». Стенные часы: «Бом-м, бом-м, бом-м!» Троекуров: «…на полудень?..»

Пробы не пробы, но первые годы Надька честно ждала все-таки моей славы, а я умело убеждал ее, что она уже на подходе маршрута завершения. Если быть хронологически точным, то проблематика семейных отношений с Надькой переросла в зависимость от недосягаемой яви не только на основе дел, творимых новым капиталом, но и при помощи генетических особенностей линии фамилии в целом. Я имею в виду — по родству с пьющим отцом, который тоже умер от постоянства отношения к нетрезвости, но книг при этом, с учетом начальственной должности, собрал тысяч под десять. Томов и так. К Славиковой проявке их оставалось еще тысячи полторы, но времена поменялись с такой невыгодной для распродажи остатка силой, что брать остаток никто не пожелал даже отнюдь. Зато Славик прибыл со средствами холостяцкого накопления этих лет и почти не выпивал никакого, кроме сухого красного, привычного, крейсерского, бесплатно, для дополнительной подводной окраски крови красными тельцами-инфузориями. Тем более зарплату за последние два года с учетом боевых, походных, геройских и всех прочих ему обещали отдать в ближайшие сорок восемь месяцев, не позднее. Так что деньги у нас теперь были, не столько, конечно, чтобы дополнительную кровать оборудовать на полгода его стоянки в порту Довженко, но на макароны по-флотски — нам, красное ракетное — ему и на все остальное — мне, теперь хватало очень, если не надо было девчонок. Мне их не надо было по признакам смены доминантных интересов жизни после Надькиного съезда с Довженко — просто не доходили убеждения до надобности. Ну, а Славику…

…А Славик на второй день стоянки, наоборот, не напился, как я, а только выпил. Как всегда — подводного сухаря. А после мы легли спать, чтобы перебраться в завтрашний отсчет, и я еще не успел переплыть в коматозку сна, где могли показать про нашествие опоясывающих лишаев, а только успел обнаружить себя на карнавале, где, как обычно, был трезвым посреди пьяного моря и не достиг еще желания исполнить нужду. Где карнавалил в этот же временной момент Славик, друг моего детства, мичман-контрактник подводной флотилии Дальнего Востока, я не знал с убежденной точностью, но почувствовал внезапно, что он приближается к моему сну воинственной стороной фронтальной части прочного корпуса. Приближается и упирается с нежностью будущего завоевателя меня. Химические реакции переработки фракций градуса, принятых накануне сна, неспешно текущие согласно всем природным силам всасывания натуральных спиртов организма, прерваны были в долю мига и выпали в осадок всеми составляющими интимного процесса разложения. Разом! С удивлением от перекоса собственного рта в четырех взаимоисключающих направлениях я обернулся к напарнику по пламенной юности жизни.

— Славик, ты чего, сбрендил? Инфузорий перебрал красно-коричневых?

Мичман удивился не меньше моего.

— А чего? — не понял он. — Это ж так тоже нормально, я хорошо это дело знаю. У нас в походе, когда дальнем, ребята все нормально общаются. Когда вахты нету. Там у нас все привыкли уже, и тоже классно получается. Не-е-е-т, в смысле, ребята многие женаты, и всё такое, но когда надо — не вопрос, наоборот, всё по делу и с кайфом даже выходит. Вот увидишь… — Он нежно закинул свою морскую конечность мне на бедро.

— Делаем так, — дрожащей связкой спазма выдавил пораженный я. — Я ничего этого не слышал, а ты — не говорил… — Гнев мой не был сконструирован дополнительными средствами возмущения среды — хватало естественных раздражителей. — А если чего — на грунт опущу и назад всплыть не дам. — Я приподнял общее на двоих одеяло и глянул в район кроватного экватора. — И перископ свой опусти. Чтобы не было беды… — С этим сокрушительным диагнозом я отвернулся к стенке, натянул одеяло и вновь отправился в сторону дьявольского гульбища. Славик испуганно затих и не храпел до самого утра. Поэтому перед самым утром кукушка не пробилась, и я обмочил часть пространства под собой снова. И небольшую часть пространства под Славиком. Тоже…

Утром Славик не обозлился моей ночной раскованностью, и хоть своей вины внутренне не признавал, но, наоборот, затеял постирушку, потом выжал морским узлом и дал знать:

— Дурачок, — улыбнулся он добродетельной русалкой, — недодержка влаги из пузыря до сигнала подъема определяется заболеванием простатита аденомы. И случается это исключительно из злоупотребления сдержанностью массажа изнутри главной железы мужского устройства. А медицина для этой цели лекарственно бессильна. Таблетки туда не достают никакие — проверено опытом. У нас в походе, кто это злоупотребление себе разрешал, сразу после передумывали. А если до Карибов доходили, то уже ни одного не оставалось принципиального, потому что тоже до подъема не хватало додержать. А потом, после Карибов, уже сами просили друг друга о профилактике соединения. Я только про капитана не знаю и про старпома. Про других всех знаю надежно, начиная с торпедного отсека и далее по всей длине прочного корпуса. — Он задумчиво почесал себя и с надеждой посмотрел на меня. — Это дело такое, а?..

— Угомонись, дурик, — лениво ответил я, тайно довольный Славиковой стиральной инициативой. — Ну, чего несешь-то? Какого еще тебе массажа устройства надо? Приснилось чего — так и говори…

— В том-то и дело, что не успело присниться еще ничего, — горячо возразил Славик. — Я без этого практически теперь не засыпаю, и получается, как вторая вахта подряд, но еще более бдительная, как в условиях военных действий.

— Ну а я при чем? — Сам я начал уже уставать от такой его настырной непонятливости. — Я же в походы ваши не хожу на Карибы.

— Ну правильно, — снова не согласился Славик, — тебе незачем в походы, ты и здесь обссываться научился, у себя, на Довженко…

Крыть на этот раз было нечем. Не скажу, что после этих слов я задумался основательно, но спорить дальше уже не захотел и перевел беседу в нейтральное русло, объявив:

— Запас вышел всего. Пошли обеспечим на дальше. И снотворные средства для тебя прихватим, чтоб вторую вахту подряд не стоять.

— Я все почти пробовал, — грустно ответил Славик. — Не перебивают они тягу ночных мучений. — Он поджал нижнюю губу и сверкнул глазной влагой. — Придется, наверное, досрочно отпуск прерывать, в порт приписки возвращаться…

Перспектива была неожиданно неприятной. Особенно после того, как мы пополнили на Славиковы морские отпускные запас прочности жизни на ближайшие дни суток. Включая весь набор жидкого, который в какой-то момент, до Славика, начал беспокоить меня неприступностью этикеток разлива. В общем, к ночи надрались мы снова, но оказалось, что Славик всего лишь выпил. На этот раз попытка его снова была, но гораздо трепетней предыдущей, поэтому я лишь вяло отмахнулся и провалился, где было море трезвых по колено пьяни — в блеск и нищету карнавала. И снова своевременно выбрался в темноту, когда чешуйчатый хвост приготовился было к броску, упруго поджавшись под самого себя…

Под утро Славик, промучавшийся, видать, по новой, тихо уткнул в меня свою торпеду, поцеловал в плечо и прошептал на ухо:

— Тебе пора… Нужно кое-куда посетить…

Я проснулся с благодарным ощущением братства, своевременно посетил энурез и, вернувшись, взглянул на мичмана. Рука у того покорно лежала поверх одеяла и слегка вздрагивала. На меня Славик старался не смотреть, сдерживая эрективный приступ доброго утра. В этот момент мне стало его нестерпимо жаль, и я почувствовал, что прозрел…

Я не имею ни малейшего представления, сколько денег из дальневосточного содержания и по какому подводному курсу он угрохал на этот раз, но когда под вечер на столе обнаружилась бутыль самого настоящего коньяку французского производства, извлеченная из дополнительной металлической тары, напоминающей высокую консервную банку, в чувственной железе моей что-то екнуло и обо что-то придавилось. Не могу сказать, что приятно мне было очень, но слегка волнительно стало. Оставалось одно — обнаружить, в каком закоулке организма эта самая железа так хитро расположилась…

Опустошив к вечернему звону всю посуду из металлической французской оболочки, я на всякий случай сунул в рот здоровенный кусок капитально подзабытого по вкусу рокфора, чтобы с его помощью перебить любые будущие ощущения. Затем я забрался в постель, отвернулся к стене и обреченно пробурчал сквозь вонючесть сыра:

— Да поступай, как знаешь…

В чьей-то напряженной руке хрустнуло стекло стакана. Предположительно, в Славиковой…

К моему удивлению, особых неприятностей мне согласие мое не доставило. Просто было поначалу чуть странно, а потом немного смешно. Если, к примеру, снимать этот кадр с верхней точки… В общем, заснули мы разом, каждый со своей радостью: Славик — со своей, а я — со Славиковой. Карнавал в эту ночь не давали, нуждой поэтому не приспичивало, и я не обоссался. Утром, правда, обнаружив ровно дышащую рядом с собой морскую кукушку, я списал несостоявшийся энурез на французского производителя.

Таким образом, из-за чуть было не возникших глупых мелочей отпуск прерванным не получился. А получился, наоборот, на одном нашем со Славиком дыхании — два к одному. К концу второго по счету от Славикого явления месяца наш с ним совместный сон стал для меня, ну, вроде как… ну-у-у… как почистить зубы, к примеру, — актом оздоровительной необходимости с полным пониманием ее, как неизбежности здорового образа жизни, без которого обойтись можно, но лучше не надо. Потому что — зачем глупые эксперименты, а?

В промежуток между третьим и четвертым месяцами мичманского постоя втиснулось окончательное уразумение жизненной нашей потребности в том, как мы теперь дружили со Славиком. Меня удивляло лишь одно обстоятельство, не дававшее мне покоя: как же я столько лет прожил без этой необходимой человеку аномалии, которая на самом деле и не аномалия вообще, а неотрывная часть овеществленного в любом нормальном теле неведомого раздела матери-природы.

Постепенно Славик приучил меня к своим сухим изотопам, благодарно извлекаемым организмом из вин красных сортов, и ежедневный подлодочный стакан или два полегоньку вытеснили мое регулярное ежевечернее беспамятство, чему корпус мой, весь, целиком, — от плоскостопия до маковки тормознувшей на радостях плешины, не воспротивился, а подхватил с настойчивой радостью и дал ответ по существу.

Существо проявилось для меня попервоначалу незаметно, в туалетном сумраке предутренних путешествий вдоль квартирного коридора им. Довженко. Просто давить животом на себя вовнутрь для извлечения последних капель диастазы приходилось со временем все меньше и меньше, то есть — все слабее и слабее. А к шестому месяцу, если считать от точки прерывания службы дальневосточника, турпоходы мои в предутренней мгле практически сошли на нет, потому что стенки, где надо, окрепли, а напряжение, где не надо, наоборот, спало. Результатом же явился отреставрированный новым здоровьем водопад — легкий, искристый и с хорошим наполнением.

«Не прав был мужик из туалета, — подумалось мне тогда, — не прав, что на бабе зациклен, как лучшем средстве простаты железы. Хорошо, что не послушал я его тогда, а то завело б меня в такую неизвестность, что не выбраться назад. Как с Надькой тогда. Почти…»

Каким-то другим боком обновленного круговорота жизненных сил я осознал внезапно, что есть в этом деле еще одна маленькая тайна, про которую мы со Славиком не поговорили как надо: плоть от плоти, глаза в глаза, по-мужски. И что дело не совсем только в простате, беглой Надьке, массаже нужных здоровью частей тела и ограничениях вредных воздействий на части, нужные для болезней. И не в том еще, что колошматило раньше, где сердце, колошматило часто и больно, а теперь колошматить перестало и утихло хорошо и надолго. Осознать я это — осознал, но сформулировать до конца не умел — на сценарный надо было, а не на актерский. И место неясного волнения находилось не знаю где, но только не у примыкающей к сути излечения железы, и не где раньше екало, когда ждало… И не там, где я вываливался из пьяного карнавала, успев не позволить чудищу опоясать свою жизнь лишаем и предвкушая острое наслаждение от удачи выживания на фоне будущих смертей.

Самолет свой на Дальний Восток Славик окончательно прокомпостировал на отлетное число за день до отбытия под воды дальних походов. А было это в самом конце шестого его отпускного месяца жизни на Довженко. Улетал Славик от меня с легким сердцем и душой, тоже удовлетворенной получившимся проведением отпуска. Дружбой со мной он остался доволен по-нормальному, как и ожидал, поднимаясь в этот отпуск из пучин глубоководья. Ритмичность ее и моя партнерская по дружбе подчиненность вернули Славику чувство обратной расположенности к суше, тем более что честь его морская пострадала от необдуманных на первых порах моих отказах лишь на самую малость времени вне глубин.

— Давай, браток! — сказал мне Славик в аэропорту. Потом он задумался ненадолго, мучительно прицеливаясь к чему-то тайному, рвущемуся наружу из самых, как мне в этот миг показалось, сокровенных глубин его океанического нутра, и приоткрыл от напряжения рот, сконструировав по ходу событий прощальный слюновой пузырь.

«Ну же… — прошептал я мысленно, — ну же… скажи…»

— Давай, в общем! — нашел он наконец мучительно искомую фразу и, разорвав пузырь, расплылся в счастливой улыбке друга детства. — Будь!..

Этим же днем суток материальные средства, что остались нерастраченными от отпускных для совместного ведения хозяйства на Довженко, я вбухал в крепкое жидкое за вычетом красного подводного. Все вбухал, какие оставались. Самый только малый остаток отдал за таксомотор, на котором обеспечил доставку покупки по адресу воспоминаний…

Первый мой тост был за любовь друга. Я чокнул себя правой по левой и принял всё до донных отметин. Обеих, в очередь…

Второй тост я сказал про спасение дружбы от посторонних и выпил. После этого я разделся и сел за стол.

Все остальное жидкое я закончил к утру в споре с самим собой. Я считал, что прав я, а он, что — он.

Примирения не получалось, и тогда я добавил в то же место последнее Славиково сухое цвета рубин. На этот раз оно мне не показалось, и поэтому ни с того ни с сего заколошматило где раньше, до Славика. Заколошматило и забилось по-неровному, как тогда, до него. Тогда я решил спать, потому что теперь на сдвоенном месте было просторно. Но чешуйчатый хвост приподнялся и перекрыл путь от стола к тахте. Я подумал, что нахожусь уже снаружи карнавала, потому что так было всегда. Но где я был — не было темно, как раньше. Тогда я пнул лишайный хвост ногой, чтобы все повернуть вспять и перешагнуть через него, как обычно. А он, наоборот, рассыпался на много-много маленьких лишайчиков, и каждый из них упруго присел, как перед приготовительным броском. А по ту сторону карнавала, где каждый раз ожидалась смерть, сейчас, вопреки привычке, гулял народ — пьяный и трезвый…

Первыми не стали заваливаться трезвые — самые неприспособленные к празднику карнавала жизни. Или которые думали, что трезвые. Или чувствовали, что думали.

Вторыми не полегли рябые, по неизвестной причине, и кто был с детьми — по причине обеспокоенности нервов лишней заботой.

Третьими не рухнули бабы, какие поприличней, — у которых лохматка была видна не вся целиком, а только по краям видимости и чьи грудные бусинки прикрыты были чем-то искристым едва-едва.

После — устояли музыканты и артисты, как средний класс протяженности жизни.

Еще после — бабы, что были голые совсем, без пристрастий к совести участников шествия.

Последними — настоящие пьяные, те, что без обмана, те, которые и думали про самих себя, что пьяные, и были ими по делу, без сомнительных внутриутробных разногласий. Их-то и было основное море воды…

И тогда лишайчики поняли, что на этот раз у них не выйдет. Они медленно развернулись и посмотрели мне прямо в глаза. Потом подпрыгнули по команде и облепили меня с ног до головы, особенно головы. Я начал сдергивать их с себя, незваное лишайное племя, и швырять их туда, в суету карнавальной гущи. Но они не отрывались как надо, а только опоясывали мою легкую оболочку, мою рубку, мой перископ, мой крайний торпедный отсек, первый, а потом и все остальные восемь, — всё, что составляло мой прочный когда-то корпус. Их становилось все больше и больше, и они давили все сильнее и сильнее, а карнавал веселился, и пел, и танцевал, и стонал, и плакал от любви…

А потом был свет… Много-много света и людей в белом. В несвежем белом. Я был спеленут тоже в белое. Тоже в несвежее. А потом я присмотрелся и увидел, что свет был через решетку. А потом меня кололи прямо через пеленку. Шприц был длинный, как субмарина, но мне было не больно. Я знал — это все обман. Потому что сделать им все равно ничего не удастся. Потому что под их смирительной пеленкой меня защищал и опоясывал собственный друг. Чешуйчатый лишай. Опоясывающий…

Ценный сосед

Печка в машине в последнее время постоянно барахлила, и когда он подъехал к Немецкому кладбищу, ноги уже начали основательно подмерзать. Он прикинул в уме — на деньги, что ушли на подержанную иномарку, он свободно мог бы купить два новых «жигуля» и «Оку» на сдачу, для Наташки. О том, что Наташки давно больше нет, он легкомысленно забыл. «Больше нет» — относилось не к высшему, подземно-заоблачному смыслу бытия, а вполне к земному, юридическо-правовому ее нынешнему статусу постоянного жителя Германии с перспективой на гражданство в установленный срок. Наташка имела водительские права, честным образом получив их в Москве еще задолго до внезапно надвинувшегося на всех нормальных людей капитализма, прихватившего с собой из японского порта Иокогама десятки и сотни тысяч списанных последней стадией империализма легковушек, предназначенных для обслуживания многочисленных представителей несоциалистического правостороннего движения. В отличие от прочих жен, неравномерно, но, так или иначе, системно распределенных по степеням требовательной настырности, неуемных желаний и хорошо рассчитанных обид, ловко соединяемых в нужный момент с нежным влажным взглядом, Наташка понятия не имела о существовании в браке такого ужасающего количества ухищрений, приемов и приемчиков и поэтому просто честно любила семью на основе принципов покладистости, нетребовательности и доверчивого послушания отцу своего сына — ученика средней общеобразовательной школы. От автомобильного руля, и от правого, и от левого, она шарахалась, как черт от ладана, в силу той самой нетребовательности к жизни в бытовом ее аспекте, и предпочитала до последнего дня пребывания на родине самые понятные для нее виды передвижения — общественным транспортом, в основном с использованием метро, если понизу, и «рогатых» — если сверху.

— Потому, что они, Гер, на тебя похожи, — серьезно говорила она мужу.

— Рогами? — уточнял он.

— Нет, лицом, — так же серьезно отвечала она, не желая участвовать в его вечном ерничестве на святую тему троллейбусно-супружеской верности.

Через пару месяцев после прибытия на новую родину и долгих поисковых разъездов они обосновались в небольшом, довольно провинциальном городке Карлсруэ, где Наташке сразу понравилось правильное сочетание природы и образования: пленэр — для нее и небольшой, но вполне известный в Западной Германии университет — для их с Геркой сына. Хозяина первых съемных апартаментов звали Карл, что, конечно же, моментально спровоцировало выданную синхронно мужем и сыном шутку:

— Карл, еру я…

Мама посмотрела на обоих нехорошо и виновато улыбнулась в направлении хозяина.

— Я, я! — добродушно подтвердил немец. — Карлсруэ… Карашо, херр Херман!..

— Двойной херр! — прыснул в кулак Гера и победоносно взглянул на Наташку. Вот тебе, мол, уже первые продуктивные моменты эмиграции…

О папином трудоустройстве напрягаться не было нужды — свежая российская действительность так глубоко взлопатила веками залежавшуюся в отечестве товарно-денежную перегнойную массу, что о постоянном пребывании с семьей и речи быть не могло — бизнес требовал жизни между «здесь» и «там», и на «там» приходилась большая часть года, теперь уже — четвертого.

Водить машину Наташка начала со второго месяца жизни в Германии — сразу хорошо и уверенно.

«Надо позвонить, чтобы масло в коробке поменяла, — внезапно вспомнил он, припарковав машину рядом с кладбищенскими воротами, — чтоб не подгорело…»

Он открыл багажник и вытащил оттуда сумку из кожзаменителя. Когда-то он купил ее в Париже, когда только начали выпускать за границу и денег еще не было никаких, а каких было — хватило только на нее, да и то на Блошинке — знаменитой парижской толкучке. Сумка уже давно поистрепалась, оказавшись из какого-то китайского эрзац-повторителя малазийского кожзаменителя, и последние доэмиграционные годы в основном предназначалась для перевозки на дачу шашлыка, замаринованного лично Геркой за сутки до его веселого поедания всей семьей, включая главную шашлычную попрошайку — лохматую Джульку. Сейчас шашлычная эта сумка содержала в себе печальный груз. В ней, бок о бок, находились: пустая литровая банка с крышкой из старых стеклозапасов, детский песочный совок, старая газета, читанный «Спид-Инфо» с голой эстрадной певичкой на обложке, пара пакетиков фосфалюгеля и завернутый в алюминиевую фольгу бутерброд с сыром — быстрое средство, чтобы снять при необходимости ноющие приветы от недавно напомнившего о себе осеннего язвенного обострения. Кроме того, в сумке тяжело перекатывалось главное — гипсовая урна с прахом Геркиной матери, Любови Петровны.

Герка закинул сумку на плечо и поежился. Вовсю шел ноябрь, и уже нормально холодило и подмораживало по ночам, а стало быть, земля должна была быть твердой. Но Герка не хотел оставлять это дело до весны, он хотел поставить завершающую точку в перенесенном им в течение последнего года ужасе медленного маминого умирания, одновременного с быстро прогрессирующим ее же сумасшествием.

Он резво пошел по главной аллее, выискивая глазами поворот к их участку… Кладбище было традиционно и исторически еврейским, и все мраморные оковалки торчали приблизительно одинаково, на одной почти высоте над уровнем кладбищенской земли, что говорило о примерно равной классовой и финансовой ассимиляции просочившихся в разные времена в столицу еврейских семейств. Лишь немногие из них не были зачехлены на зиму прозрачными полиэтиленовыми мешками, аккуратно перетянутыми снизу заботливой родней.

«Надо же, — в который раз отметил про себя Герка, — всегда здесь чистота и порядок — хоть сегодня ложись…»

Он свернул налево, к их участку, и через полминуты достиг своего черного оковалка. Вернее, их было три — по мере умирания ближней родни места для надписей на главном, центральном мраморном куске уже не хватало, и последовательно, с промежутком в пару десятилетий, были установлены еще два — по бокам и пожиже… В общем, теперь места умирать всем хватало, от пуза, хотя живой родни больше не оставалось — кто уехал, кто, умерев, так и не родил продолжателя фамилии — кандидата под камень.

Герка опустил на твердую подмороженную землю блошиную сумку, поднял к небу глаза и глотнул морозного воздуха.

…Как в ссылке мы в прекрасной преисподней

Бездомной и оставленной земли,

А день осенний света преисполнен

И холодом пронзительным залит…

Стихи свалились на него сверху, сами собой. Их лет двадцать назад написала его умная двоюродная сестра Ляся, назвав «Немецкое кладбище». А он тогда ни хрена в этом не понимал, с издевкой относясь к такому зарифмованному виду баловства, но когда, спустя годы, понял, то Ляся уже жила в Израиле и трудилась главным редактором газеты «Экзодус», выходящей на русском и иврите, и уже серьезно, без смеха, поговорить ему про стихи было не с кем. Он прослушал четверостишие до конца, и у него защемило за грудиной. Из левого глаза предательски, без предупреждения, выкатилась слеза и прочертила теплый мокрый след на холодной щеке. Правый глаз пока мужественно держал нейтралитет.

Ничего сынок, ничего… — со своей черно-белой овальной керамики, с самой нижней части могильного мрамора, отец, Борис Аркадьевич, смотрел на него внимательным и нежным взглядом.

«На центральном мне уже негде… — подумал Герка, завершив поэтическую минутку. — Придется на боковой идти. — Он сравнил глазами оба боковых камня и решил: — Налево пойду…»

«Сходить налево» — получилось каламбуристо, он немножечко хохотнул, отвел в сторону глаза и уткнулся взглядом в Борисоглеба Карловича. Со своей не зацеллофаненной еще на зиму цветной керамики тот смотрел на Герку строго и нахмуренно, не оценив невольную шутку по достоинству.

— Извиняюсь, Борисоглеб Карлыч! — Герка отвесил памятнику легкий поклон. — Я это не нарочно…

Борисоглеб Карлович Полуабрамович стоял здесь, на одинарном участке, соседнем с принадлежащим им двойным, уже очень давно, гораздо раньше, чем Герка появился здесь впервые, на годовщину смерти прабабки — Софьи Львовны. Никто и никогда не видел за долгие десятилетия кого-либо из его ухаживающей за могилой родни, но участок всегда поддерживался в надлежащем порядке, и это была одна из кладбищенских загадок. Впрочем, не меньшей загадкой оставалось для любознательного Герки происхождение этой странной фамилии — какое-то двойное сверхрусское имя с немецким отчеством и как минимум полуеврейской фамилией.

— Он больше всех подходит под местную анкету, — остроумно шутила Ляся. — Немец — по кладбищу, русский — по земле, еврей — по фамилии, полу… — по недвойному участку…

— Ишь, устроился… — шутливо реагировал Герка.

В ту пору он только подбирался к первому, пропускному шлагбауму для захода в зону острословия, того самого, правильного, генетического, которому специально не научишься и которое купить невозможно. Шлагбаум этот всегда точно и безошибочно рассортировывал людей на «наш человек» и всех прочих — хороших и плохих…

— Чьи бы ни пришли — он тут как тут… Ихний, — с удовольствием развивал он тему, затрагивающую этимологию соседнего участка. — Что ни говори — ценный сосед… Хотя имя Гера, с другой стороны, — продолжал он беседовать сам с собой, — тоже не пойми чего… — то ли Герман, то ли Герасим, пока еще они там разберутся…

Над тем, кто такие были «Они», он никогда не задумывался. Картина была ему ясна, начиная с раннего детства. «Они» не любили «Их» и скрывали это — кто тщательно, кто не очень. Его отец, Борис Аркадьевич, тоже попал на «нелюбовь» в своем институте, где, при невероятной трудоспособности и крепчайшем научном даре, не сумел преодолеть планку выше доктора технических наук и заместителя начальника отдела, имея научных работ — на академика, а заслуг и организационных достижений — на министра отрасли. Скорее даже, это была не нелюбовь, а абсолютная кадровая невозможность при общей к нему любви и уважении, включая сам отдел кадров и партбюро. Проработав в институте пятьдесят четыре года, отец «Им» этого так и не простил…

После развода с мамой Борис Аркадьевич не женился. Герка плохо помнил это время — он только входил тогда в сознательный возраст. Его воспитывала мать, Любовь Петровна, самая что ни на есть русская, рожденная в Тульской области. В те послевоенные годы отец был молод, энергичен и командирован в те края по какой-то технической надобности, что разрабатывал в неимоверных количествах для нужд своей угольной индустрии. На шахте, где он застрял на два месяца, внедряя чего-то умное, Люба была самой бойкой и привлекательной. В не объявленную в стране национальную политику партии и правительства она не слишком вдавалась, поэтому влюбилась в столичного инженера со всей деревенской преданностью и бесхитростной страстью, то есть — насмерть. Дело закончилось Геркой и возвращением из командировки с молодой женой. Дедушка — Аркадий Ефимыч — поначалу, увидав Любу, блеснул глазом, но после поджал губу и промолчал… Бабушка, Марьяна Борисовна, вежливо улыбнулась, болезненно держась за бок, но приняла невестку как положено…

Гулять темпераментный и искрометный Геркин отец начал вскоре после возвращения в Москву с молодой женой — примерно на четвертом месяце ее беременности. Но надо знать уроженцев земли тульской — родины шахтеров и пряников, самоваров и оружейников. Мама поскандалила лишь так, для пробы… Бабушка с дедушкой, будучи людьми высочайшей порядочности, продолжая глубоко, но тайно сожалеть о сыновьем выборе, приняли в супружеском конфликте сторону неприятной для семьи правды — невесткину и тут же, будучи заподозрены в хитросплетении необъяснимого с ее точки зрения такого их поведения не по-родительски, были обвинены во всех смертных грехах, включая ненависть по национальному признаку и вытекающее из нее подстрекательство к супружеским изменам и разводу. На этом Любовь Петровна не остановилась, ее столичный «обтес» в сочетании с наследной оружейной хваткой и природной самоварной смекалкой дал плоды, для приютившего ее интеллигентного еврейского семейства самые непредсказуемые. В развитие и раскрут означенного противостояния сторон полетело заказное письмо, адресованное очередному партийному съезду, возглавляемому Никитой Сергеевичем Хрущевым, с предложением об отчислении из партийных рядов недостойного коммуниста — в случае развода — и вынесении строгача с предупреждением — в случае покаянного возвращения его в семью… Результатом был развод, плюс выговор обычный, не строгач и без предупреждения, плюс многолетняя мамина ненависть к отцовой семье, что стала подлой их с Борисом разлучницей, плюс скрытная любовь матери к отцу вплоть до последнего дня ее жизни…

«Об одном тебя прошу, — сказала она как-то Герке ни с того ни с сего, — хочу лежать рядом с ним, но без них… Сделай как-нибудь…»

Разговор был на даче, за пару лет до ее безумия. С утра она убивалась на никому не нужной клубнике. Клубника была особого позднего сорта и плодоносила чуть ли не до морозов. Любовь Петровна, добравшись на пенсии до недораспробованной в свое время деревенской жизни на земле, собирала ягоду ведрами, потом рассаживала, пересаживала, дергала сорняки, удобряла и резала усы. Почти вся клубника, выращенная в результате маминых нечеловеческих усилий в перманентном состоянии между предынфарктом и гипертоническим кризом, в результате пропадала. Геркин сын туда не ездил и поэтому ее не ел, предпочитая отсиживаться на даче у свекрови, где у него были летние друзья. У Герки была на клубнику аллергия, а Наташка отказывалась от всех видов сладкого вообще, включая плесневеющие и регулярно и тайно выбрасываемые варенья и компоты. Бороться с маминым плодово-ягодным самоубийством было невозможно, и Герка махнул рукой.

…Тогда он прекрасно понял, что имела в виду мать, сказав это «…рядом, но без…», но сделал вид, что не расслышал, и отшутился…

Потом умер отец… Он умер, не приходя в сознание, в торакальной хирургии, от легочной недостаточности, с так и не вынутой из грудины дренажной трубкой, отсасывающей гной из легких… Он стал последним снизу на центральном мраморном куске, откуда и смотрел сейчас на Геру тем самым внимательным и нежным взглядом.

Любовь Петровна об этом никогда так и не узнала. Последние полгода она пребывала в тихом, но полном, на всю голову, без остатка, сумасшествии, заработанном всей своей яростной, наивной и непредсказуемой в высокой температуре самоварного угара жизнью. Случилось это разом — просто лопнула где-то в голове маленькая по размеру, но очень важная для организма жилка, после чего Любовь Петровна улыбнулась, сняла с полированной горки хрустальную вазу, поставила на пол и пописала в нее, не снимая трусов. Второй раз она улыбнулась уже Гере, который, высадив вместе с жэковским слесарем входную дверь, ворвался в материну квартиру в полном неведении о происшедшем, но уже с плохим предчувствием. Все хрустальные вазы, которые мать с деревенским упорством собирала долгие годы и расставляла потом через равные промежутки на гэдээровской стенке, были оттуда сняты и аккуратно расставлены по кругу на полу с налитой в каждой понемногу темной мочой.

— Боренька… — улыбнулась она Гере, — наконец-то…

Так он до конца в маминых мужьях, то есть в собственных отцах, и проходил… Семья уже два года как жила в Карловых апартаментах, в Германии, сын там учился, Наташка его пасла, и Герка по всем делам разрывался сам, в отчаянии понимая, что иначе не получится никак…

Он переставил блошиную сумку ближе к могиле…

— Ну и что мне теперь прикажете делать?.. — задумчиво вздохнул он, прокрутив в голове мамино завещание. — А?.. Борисоглеб Карлыч? — Он повернулся и адресовал вопрос керамическому цветному Полуабрамовичу. — Мамку-то куда ложить будем?

Он позволял себе немного поерничать, но только вслух и наедине. Про себя, мысленно, он никогда не посмел бы сказать этих слов… Полуабрамович даже не моргнул в ответ. Герка прекрасно понимал, что выхода из ситуации нет никакого и мамино место — здесь, несмотря на нежелательную близость Марьяны Борисовны и Аркадия Ефимыча. Оба они, тоже в черно-белой керамической полуулыбке, внимательно отслеживали Геркины сомнения с высоты средней части главного, центрального камня.

«В общем, хороним…» — окончательно решил он и потянулся к сумке…

Внезапно он вспомнил, что совершенно упустил из виду цветы.

— Ч-черт! — выругался он вслух и тут же испуганно прикрыл рот рукой.

Он знал, что черта поминать не стоило, особенно здесь.

«Ладно… — решил он, — сумку оставлю здесь, на хрен она кому сдалась… И быстро, туда-сюда, к воротам, за цветами…»

Он строго посмотрел на Полуабрамовича.

— Посторожите, Борисоглеб Карлыч, я сейчас вернусь…

Внезапно Герка поймал себя на мысли, что общается с Борисоглеб Карлычем единственно как с живым, несмотря на обилие вокруг таких же цветных и черно-белых керамических покойников. Неопределенно хмыкнув, он прикрыл, на всякий случай, сумку старой газетой и погнал к главным кладбищенским воротам, на цветочную точку.

Выбора не было, но особый выбор и не был нужен. Бабушке с дедушкой во времена их жизни цветов не дарили, отцу это вообще всегда было до фени, ему, в хорошем смысле, все было до фени, что не являлось бабами, наукой, детьми или внуками, ну а матери, Любови Петровне, нравилось все, вообще все… Особенно что подешевле…

Он купил пять жиденьких, но зато недораспустившихся желтых хризантем и пошел назад, думая, что воду уже, наверное, отключили — надо будет все равно где-то найти и наполнить банку…

Подходя к своему участку, он подмигнул Полуабрамовичу — мол, спасибочки, Борисоглеб Карлыч, за сохранность блошиного кожзаменителя. Герка на мгновенье представил себе, как с живой блохи сдирают кожу, и внутренне хохотнул. Он протянул руку к сумке и… отпрянул… На ее месте валялась смятая газета, но он сразу понял, что больше ничего там нет… НЕТ!!!

Сумка исчезла… Исчезла вместе с банкой, совочком, газетой, журналом с певичкой, бутербродом, фосфалюгелем и… урной с прахом его покойной матери, Любови Петровны.

— Нет… — прошептал Герман, — нет… Только не это…

Он еще раз пошевелил пустую газету, потом закрыл и открыл глаза, надеясь на чудо или сон… Ни того, ни другого не случилось — чуда не произошло, сон не подтвердился, сумка не явилась. В животе, чуть ниже правого подреберья, в месте язвы, взвыла бесшумная сирена… Она выла не как обычно, кругами — тише-громче, а на этот раз — на одной пронзительной ноте, острой, но с зазубренным краем…

Он присел на корточки, не в силах сопротивляться боли.

«Прободная… — пронеслось в сознании, — наверное… Господи Боже мой…»

Его забило мелкой дрожью. Мысль ускальзывала, боль не утихала.

«Мамочка… — подумал он, — мамочка моя…»

Больше он ничего придумать не мог. Нахлынувший ужас был такой нечеловеческой силы, что парализовал волю вместе со способностью что-либо предпринять и даже слегка перешиб язвенную сирену. Хризантемы, переломленные в середине стеблей, безжизненно свисали из его руки. Он рассеянно посмотрел на них и разжал руку. Цветы упали на подмерзшую землю и предсмертно замерли…

Внезапно он поднялся с места и пошел по своей аллее, к выходу на главную… Он шел, не зная еще куда и зачем… и вышел с другой, не ближней стороны его аллеи. Глаз его уперся в высокую кованую ограду, что опоясывала пространство, объединившее четыре могилы с роскошными беломраморными постаментами. Пространство это было притянуто к крайней из могил и нагло выпирало дальше, захватывая пешеходную часть главной аллеи, там, где ходят посетители. В прошлом году этих могил здесь не было. Он взглянул на постаменты…

На каждом из них красовалось по портрету. Портреты были высечены по мрамору с ювелирным качеством исполнения и принадлежали молодым парням примерно одного бандитского возраста. «Прощай, Витек…» — было высечено ниже первого портрета.

— Мрази… — с глухим раздражением попытался перевести он стрелку в белокаменном направлении. — Уроды… — со злостью добавил он, адресуя это неизвестно кому — то ли пострелянной братве, то ли могильным властям, выделившим явно взяточный кусок земли на старом кладбище.

Легче не стало… Следующие полчаса, забыв про боль в желудке, он как сомнамбула бродил по кладбищу в поисках спасительного решения, но оно не приходило. Как дальше жить, он не знал… Герман поднял голову и встретился взглядом с Полуабрамовичем. Он совершенно не помнил, как вновь оказался у своего участка…

— Здравствуйте!..

Гера вздрогнул и оглянулся. В глазах его застыла тоска, сирена в животе заработала по новой…

На него смотрела девушка лет двадцати, в потертых джинсах и скромной курточке, тоже не последнего образца. Девушка была некрасивой, но с каким-то очень добрым и, несмотря на возраст, материнским лицом. В руке она держала полиэтиленовый пакет.

— Вы к нам? — вежливо обратилась она к Герману. — Ну, то есть к нему? — она кивнула на памятник. — К Борисоглеб Карловичу?

— Нет, я ваш сосед, — хмуро ответил Гера и кивнул на свой участок, — через ограду.

Девушка улыбнулась:

— А то мы столько лет ходим ухаживать и еще никогда никого здесь не видели… Как они уехали…

— Кто уехали? — злясь на самого себя, зачем-то спросил Гера. — Когда уехали?

Девушка охотно продолжила:

— Да Полуабрамовичи… Они уж лет как двадцать уехали… В Германию, насовсем. Потому что думали — евреи, а оказалось — немцы… А мы их соседи были и сейчас там живем. Они уехали, я еще не родилась… И они нам с тех пор посылки шлют к ихнему Рождеству. У нас это — до Нового года. Ну, чтобы мы ухаживали за их дедушкой… — она снова кивнула на памятник. — А он, между прочим, хоть немцем был, а работал батюшкой по еврейской вере, раввином, по-ихнему… — Она сверилась с тусклыми золотыми буквами Геркиной фамилии, что видны были с его мраморного куска, и добавила: — И по-вашему тоже… И, говорят, очень всем помогал…

Герман слушал вполуха, но что-то его не отпускало в этом странном рассказе юной соседки по могильной ограде.

— А Клара Борисоглебовна умерла два года назад, — продолжала словоохотливая девушка. — А сын ее, герр Карл, все равно нам подарки шлет, до сих пор. И мы тоже ходим…

«Сплошные Карлы да Клары… — подумал Гера. — Идиотизм какой-то, двойной херр… — неожиданно вспомнился хозяин первых апартаментов в Германии. — А может, тот самый?..»

— В последний раз конфеты прислал, «Клубника в шоколаде» назывались, мы раньше таких никогда не пробовали… — закончила короткое повествование девушка. — Просто объеденье.

Между тем она перевернула сумку и вывалила на землю огромный кусок полиэтилена — укрывать Карлыча на зиму. Вместе с прозрачным покрывалом на землю вывалилась пустая литровая банка с крышкой и журнал «Спид-Инфо» с эстрадной певичкой на обложке. Певичка была в крохотных трусиках и с голой, накачанной чем-то нечестным грудью. Правой рукой она поднесла ко рту огромную клубничную ягоду и томно приоткрыла ротик в предвкушении будущего удовольствия. Банка от толчка об землю перевернулась, сделала два оборота по дорожке и замерла этикеткой вверх. Строго говоря, белый бумажный прямоугольник, вырезанный из тетради в клеточку и наклеенный на баночный бок поверх фабричной бумажки, этикеткой не являлся. Но зато самодельная этикетка эта несла информацию не менее важную и одновременно пугающую и обнадеживающую, чем этикетка фабричная. «Клубника протертая, 1995» — сообщала тетрадная бумажка. И выведено это было… Любовь-Петровниной… маминой рукой…

Гера вздрогнул.

— Откуда у вас эта банка? — спросил он девушку, затаив дыхание в странном предчувствии.

Девушка смутилась:

— Я… это… нашла ее… Там… — Она неопределенно махнула рукой в сторону.

— Где?!! — неожиданно для себя самого громко и резко вскрикнул Гера.

Девушка сжалась и испуганно посмотрела на Германа:

— Ну, там, у входа… А чего?..

— Пошли! — заорал он. — Покажешь! — И потащил ее за руку в сторону главного входа.

Через пять минут они стояли около кучи кладбищенского мусора вперемешку с опавшими листьями.

— Здесь… — все еще находясь в испуге, указала на кучу девушка.

Гера посмотрел в указанном направлении, и… сердце его остановилось… Прямо сверху, посреди кучи, лежала его старая газета, он узнал ее сразу по зачерканному кроссворду. Рядом валялся один из двух пакетиков фосфалюгеля, а еще чуть дальше, немного в стороне от основания кучи, там, где заканчивалась утоптанная земля и начинался асфальт, — разбитая на куски гипсовая урна с прахом его матери, Любови Петровны… Часть маминого праха была рассыпана по асфальту, другая часть находилась на дне недорасколотого днища урны. Вокруг не было ни души…

«Так… — мысленно и внутренне очень сосредоточенно и тупо констатировало Геркино сознание, — совок и бутерброд отсутствуют…» О блошином кожзаменителе оно почему-то вообще не вспомнило.

Сердце слабо тюкнуло где-то не на своем месте и ритмично подключилось к работе головы.

Ноги у Герки подогнулись, и он мягко опустился на землю…

— Зайка… — тихо промолвил он, обращаясь неизвестно к кому: то ли к маме, то ли к урне, то ли к девушке, то ли к судьбе-злодейке, — зайка моя любимая… Это мое… — тихо сказал он ничего не понимающей девушке, указав на разбитую урну. — У меня украли…

Девушка присела рядом с ним на корточки и очень серьезно произнесла:

— Вот и хорошо, что нашлось, иначе и быть не могло. Надо собрать. Ждите меня здесь, я сейчас…

Через несколько минут она, запыхавшаяся от быстрого бега, вернулась с пустой литровой банкой из-под маминой клубники.

— Вот… — Она протянула ее Герке. — Пожалуйста… ваша банка… для сбора… Я взяла, чтобы на потом здесь оставить, за Борисоглеб Карлычевым памятником, на весну чтоб…

Не вставая с земли, Гера взял банку в руки и задержал ее в ладонях…

К участку они вернулись вместе. Земля была подмерзшей лишь немного сверху. Справившись с тонким твердым слоем, он легко уже, при помощи куска острого штакетника, выкопал небольшую яму для компотной банки с прахом. Девочка тоже закончила уже Карлычеву прозрачную обмотку и крепеж и собралась уходить.

— Ну, вы тут, в общем, хороните тогда… Не буду вам мешать… До свидания…

— Спасибо тебе, родная, — тихо сказал ей Герка, — что бы я без тебя делал… — Он подумал немного и добавил: — И вот еще… Если что, ты не беспокойся… Я за Карлычем тоже присмотрю… Всегда…

— Вот и спасибочки, — просто ответила девушка. Она развернулась и пошла по дорожке по направлению к выходу.

«Даже не познакомились…» — подумал Герка.

Он вздохнул, взял в руки банку и… задумчиво посмотрел на Полуабрамовича…

Но его он не увидел… Памятник отъехал куда-то в туман, а перед ним последовательно проплыли… сначала красотка с обложки с клубничиной у рта… затем коробка конфет «Клубника в шоколаде» на немецком языке… и, наконец, пустая банка из-под клубники с сахаром 1995 года протирки.

Туман почти рассеялся, и вновь в фокусе оказался керамический Борисоглеб Карлович. В какой-то момент, в самом последнем истаявшем туманном слое, Герке показалось, что Карлыч чуть-чуть улыбнулся… Самую малость…

Теперь Герман Борисович знал, что ему следует делать. Точно знал… Он сдернул с банки крышку, затем скрутил кулек из клубничной обложечной красавицы, оставленной девушкой вместе со «Спид-Инфо», и отсыпал полбанки маминого праха в кулек…

На следующий день Гера приехал на не проданную еще мамину дачу. Он взял в сарае лопату и пошел прямо к клубничным грядкам. Выворотив из грядки первый ком мерзлой земли, Герман достал из кармана кулек, свернутый на этот раз из алюминиевой фольги, и подумал: «Рядом с ним, но без них… Половина и половина…»

Он воткнул лопату в землю и сказал:

— Полуабрамович… — а мысленно добавил: «Ценный сосед…»

Он развернул алюминиевый кулек и внезапно подумал, что дачу ведь все равно придется продавать. Рано или поздно…

Тогда он положил кулек на землю и принялся снова копать. Уже гораздо глубже…

Эй!

Казалось, прошла уже целая вечность, но на самом деле, если постараться и припомнить все в деталях, то случилось это не так уж и давно — месяца три тому назад, не больше. Хотя, чего напрягаться — у меня факты перед глазами и высчитать можно с точностью до дня. А факты у меня вообще-то не перед глазами, а перед глазом, — единственным по-нормальному зрячим, хоть и подтекающим иногда густой пахучей жижей, особенно когда на улице мороз. Другой глаз я потеряла не по своей вине и безвозвратно. Тогда, помню, сидели мы с Берингом в подвале, на углу Кизлярской и Третьей Подшипниковой, в сером доме, где гастроном. Замок на подвальной двери там был говно, его постоянно срывали бомжи, наши же, кизлярские, — нужно было всего лишь чуть-чуть нажать, и ушки, слегка наживленные жэковским плотником, сразу сдавались и отваливались вместе со ржавым амбарным замком — поэтому почти всегда там было открыто. А как раз случился прорыв кипятка, и туда спустились водопроводчики, чтобы перекрыть стояк. Они тогда увидали нас и стали прогонять. Я решила быстро отвалить и не связываться, а Беринг, наоборот, не захотел уступать и решил ввязаться и отстоять нашу территорию. Вот тогда-то он и получил разводным ключом по башке и, взвыв не по-человечески, выскочил из подвала, как ошпаренный, и исчез за углом. С тех пор я его не видала, несмотря на то что между нами тогда в очередной раз началась любовь, и хотя у нас это не было особо принято, Беринг даже частенько делился со мной хавкой и всем прочим. Любовь не любовь, но в жизни этой, в промежутке от Кизлярки до Подшипников, каждый из нас все равно был сам за себя. Правда, он и раньше исчезал, бывало, в неизвестность, от нескольких дней до двух-трех месяцев, за что и получил от Еврея кликуху Беринг, но потом всегда возвращался домой, в промежуток, где все мы обитали не первый год уже: летом — ближе к гаражам и рынку, а зимой — к подвалу и магазину. А Еврей… Нет, про него, пожалуй, я расскажу позже…

Так вот, Беринг тогда отделался легко, просто получил шишку и унес ноги, а со мной все вышло сложней.

— Ну что, сука? — спросил их старший, который долбанул Беринга. — Тоже хочешь схлопотать? Могу устроить тебе, вонючка! — Он размахнулся и запустил в мою сторону здоровенной гайкой.

Я таких гаек — в обхват руки — отродясь в подвалах не видывала. Такие только попадались в подземных коллекторах, но туда я лазила всего два раза за все время бомжевания. Первый раз — когда завоняло газом, а после приехали аварийщики, открыли люки и стали раскручивать со здоровенных катушек внутрь, под землю, кабели для установки газоанализаторов. Установили, побросали все и уехали — на выходные дни. Скажу честно — мне там понравилось, в коллекторе. Помню, происшествие это пришлось на зиму, но внизу было сухо и тепло, как в жаркую летнюю ночь, и вообще ничем не воняло, только отдавало в нос сухой ржавчиной. Мы там с Берингом могли б остаться, легко, но испугались все-таки и не решились — подумали, придавят сверху тяжелым, и застрянешь там навечно — крыс кормить, не дозовешься потом людей.

Да… О чем я говорила-то… Так вот, бросил он гайку эту и заржал. И удар от нее в голову был острый такой, но очень быстрый, так, что я не успела ничего толком понять. Тогда я по стенке, по стенке, очень осторожно, глядя прямо ему в глаза, протиснулась к выходу и бросилась из подвала наверх, на воздух, где было спасение. А он снова заржал, но кидаться перестал — выпустил. И только наверху, выскочив на улицу, я вдруг почувствовала, что вид водопроводчиковый был какой-то не такой — плоский. И не из-за подвальной полутьмы. И глаза его тоже смотрели на меня не так, как ими смотрят обычно, а как-то… без объемного охвата предмета. Хотя, с другой стороны, на нас всегда смотрят не так, как на других, и что обязательно присутствует, во взглядах этих, — я давно это поняла — так это: либо презрение пополам с ненавистью, либо равнодушие, чаще совсем отстраненное такое, либо просто жалость. Самая обычная мокроглазая человечья жалость, которую ни с чем не спутаешь. Меня лично больше устраивало равнодушие, потому что от него не разило страхом. От ненависти же исходила определенная опасность, в том числе и та, к которой не успеешь подготовиться. Ну а просто жалость, обыкновенная, тем более не подкрепленная ничем материальным, вызывала ощущение такой безысходной тоски, что выть порой хотелось ну просто по-собачьи.

Так я о глазах… Вернее, об оставшемся у меня после гайки глазе. Боли поначалу не было почти совсем, потому что, пока я убегала от водопроводчиков, думать о ней было некогда, а когда я остановилась перевести дыхание, Кизлярка осталась далеко позади, и я поняла, что этим гаечным глазом ничего не могу разобрать. Никакой видимости. Разве что слабый свет проникал в него снаружи, и то как-то по кривой, и только мешал видеть другому, незадетому глазу. Тогда я прикрыла здоровый глаз и попыталась всмотреться в этот неровный световой промежуток. За это время он не сделался более тусклым, но никакой окружающей жизни тоже не показывал, как будто не было вокруг этой грязно-белой зимы с мужиками и бабами, детьми и колясками, ментами, автомобилями и пустой стеклотарой. Я сделала попытку протереть раненый глаз, но толком ничего не получилось, зато внутри него, в самой сердцевине, резко заболело, и оттуда что-то пролилось и попало мне на плечо. После этого слабый свет совсем пропал, и я отчетливо осознала, что глаз мой стал навсегда пустым. Что-то там, конечно, оставалось и было даже твердым на ощупь, но одновременно с этим оно стало мертвым, почти бесчувственным и окончательно ненужным. Тогда мне стало страшно по-настоящему. Я привалилась к дереву, задрала голову и, словно пьяная, уставилась в небо единственным зрячим оком.

— Э, ты чего это, а? — Два незнакомых мужика, не из наших, не кизлярских, подвалили незаметно. Один из них тыкал в мою сторону пальцем. — Нажралась, что ли? — Он всмотрелся в меня внимательней и обратился к другу: — Слышь, может, в больничку ее надо, а? Глянь, чего у нее там. Свежее совсем, с кровью…

— Да пошла она, — равнодушно махнул рукой другой. — Менты, если чего, утащат. Или свои подберут. Возись тут еще со всякой грязью. — Он сплюнул и пошел дальше не оборачиваясь.

— Ты тут гляди, не окочурься от холода, слышь? — все-таки проявил напоследок заботу первый мужик и побежал догонять второго.

«Интересно, — странная мысль пришла в голову внезапно, — а Беринг-то тоже не видит теперь целиком, как я, или же нормально видит, как раньше?»

Но, как я уже говорила, узнать это мне так и не довелось. Возлюбленный мой так больше и не нарисовался. Поначалу, когда через пару дней я попривыкла понемногу к новому своему одноглазому состоянию, то попробовала поискать его у рынка. Но я также знала, что рынок наш кизлярский зимой работает лишь по выходным, по полдня всего. Да и то сказать: какой там рынок — так, толкучка позорная, где и честно поживиться особенно-то нечем, не говоря уж украсть чего. В общем, еще через пару дней тему эту я закрыла окончательно, до следующего Берингова пришествия на Кизлярку.

«Надо б к Чечену прибиться, — подумала я тогда. — До тепла хотя бы перекантоваться с его шайкой-лейкой, у них вроде насчет пожрать всегда как-то решается. Еще бы — все помойки оккупировали, чужому не пробиться. А он спросит, конечно: чего ж Беринг-то твой, опять деру дал до тепла? До летней сытой погоды?»

Придется согласиться, выхода нет другого никакого. Только он, зараза, наверняка приставать начнет, как тогда, и припомнит еще, что в тот раз у него не вышло со мной ничего, потому что Беринг как раз вернулся, хоть и потасканный и побитый, но свой, тем не менее, родной. Помню, перед самым уже было летом. Хотя… Теперь Чечен, может, и не клюнет на меня, одноглазую. Он, говорят, рыжую к себе переманил, воровку тамошнюю, с Третьей Подшипниковой шмару. Та еще сучара…

Я еще забыла сказать, что к моменту потери глаза уже была беременна. От Беринга, само собой, мне не от кого больше было, — я что, этих дел не знаю разве? Честно говоря, я думала, что уже никогда не забеременею больше, да и не стремилась особо. Прошлых детей у меня все равно забрали и не сообщили даже куда: какая ты мать, сказали, — дохлятина беспризорная. Спасибо, саму не отправили куда следует, на выселки какие-нибудь, как Томку — первую Берингову подругу, тоже нашу, с Кизлярки, которая до меня еще у него была. Он тогда опять в бегах числился, опять перед самым летом дело было…

Но живот мой, между тем, был еще виден не как положено, он пока только намечался изнутри. Если б тот водопроводчик в подвале мог это заметить, то, наверное, не кинулся бы в меня гайкой, а просто бы дал уйти. Но он не увидел и поэтому швырнул в полную силу. Таким образом, то, что я сказала раньше, про ненависть, жалость и прочее, не относится к подвалам. В подвалах я выбрала бы для себя жалость — только жалость — и тогда, возможно, осталась бы зрячей целиком, на оба глаза. Там-то уж тоска и безнадега нашей проклятой жизни не имеют значения: главное — уцелеть от злобных этих уродов, тоже по-своему несчастных, но зато сытых и дурковато-веселых.

Одним словом: на дворе конец февраля, глаз у меня всего один, беременность развивается, как ей надо, Беринг — по новой в бегах, несмотря на отцовство. До лета, наверное, не меньше…

Поднялась я, отряхнулась от снега и побрела обустраивать жизнь в нейтральном направлении, равноудаленном что от Кизлярки, что от Третьей Подшипниковой. Таким местом у меня была скамейка под навесом, рядом с теплой вентиляцией, что уходит под землю, в метро. Двор этот был чужой, но народ проживал там, в основном, приличный, и таких, как я, не водилось. Это я о конкуренции на предмет опасности. Но зато иногда там подавали, чаще — чего-нибудь пожрать, и гнали оттуда не каждый раз, я же говорю — культурный двор. Устроилась я на скамейке, а рядом тетка выгуливала ребятенка. Она подозрительно осмотрела меня, но прогнать не решилась, просто подхватила малыша, прихватила совок и перешла на соседний снег. И как раз пошел снежок, мягкий такой и влажный. И он стал прибивать теплый пар из этой толстой трубы, и пар этот попадал прямо ко мне, совсем близко к скамейке, и понемногу начал согревать меня: сперва со стороны спины и шеи, потом тепло опустилось ниже, к ногам, и стало почти нормально. Я имею в виду, не по теплу — вообще, по жизни. Если б еще горло промочить слегка, то совсем тогда полная глазурь…

Глаз тот, нарушенный гайкой, теперь закрывался с трудом, даже вообще почти не закрывался. Зато свет через него тоже уже не проходил хоть сколько-нибудь, и он моему отдыху не мешал, у него теперь началась собственная жизнь — слепая и от меня независимая.

«Может, вернуться в подвал на ночь? — неожиданно подумала я. — Сколько им там прорыв устранять-то — от силы часа два — два с половиной…» — Но тут же я остановила такую глупую идею — страх все еще был сильней привычки к подвальному удобству.

А вокруг тем временем стало совсем темно, но фонари не погасли, как у нас на Кизлярке. Зато резко похолодало и по-февральски рвануло ветром в разные стороны, просто так, ни с того ни с сего. Вентиляционный пар разом отмахнуло от скамейки на сторону, затем ненадолго вернуло обратно, но тут же его порвало на мелкие теплые клочки, клочки эти моментально раздавились об ветер и растаяли во тьме культурного двора, как будто их не было и в помине.

«Не получилось на этот раз перетерпеть, — подумала я. — Вот теперь все говно и начнется, разом все выплывет… — Из здорового глаза потекло густое, как раньше, и стало прихватываться на морозе. — Песья жизнь… — Внутренняя тоска хоть и начала понемногу подмерзать, но все еще не отпускала. — Если б не дети Беринговы — заснула б сейчас на холоду этом да не проснулась никогда больше, хер бы с ними со всеми, этими водопроводчиками да ментами рыночными. Да и с Берингом самим, честно говоря, тоже…»

— Эй! — Голос показался мне отдаленно знакомым и был не опасным. Я вздрогнула всем телом, разомкнула текучий глаз до отказа и сквозь падающий снег уперла его в сторону голоса.

Человек приближался, и это был мужик. Я говорю «мужик», потому как спутать по голосу наших кизлярских бомжей и бомжих, тех и других хрипатых и сиплых, — как нечего делать — издаваемые ими звуки сильно не отличались, чаще — вообще никак. Так вот, не сразу, но я признала этого мужика. Он был из наших, но не совсем: и потому что не был чисто кизлярский или подшипниковый, а был с дальней улицы, и еще потому, что бомжом, как мы все, он был только по натуре. По жизни же, мы знали, у него было свое жилье, собственная конура. А звали его Еврей. У него еще — я тоже это знала по случаю — другое было имя — Ефим. Его так одна старуха называла, из других жиличек, невонючих, — от нее, наоборот, всегда сладким пахло таким и очень как будто залежалым. Но больше все равно все его называли Еврей: и у рынка, и на гаражах, и при магазине. И называли не за имя такое, оно таким было по случайности, а за нос огромный, как мягкая шишка насаженный на середину лица — мягкая, рыхлая и красная. Лично мне всегда на эти дела наплевать — хоть Ефим, хоть Еврей, хоть кто есть какой — главное, чтобы был не вредный и не обижал без дела.

— Эй! — снова произнес Еврей. — Оглохла, что ль, сучара?

И опять злобы в словах его я не услышала, просто это было такое обращение. Но, на всякий случай, я слегка подвинулась к краю скамейки и развернулась к Еврею лицом. Он бухнулся рядом, бодро хлопнул меня по плечу и шумно дохнул в морозную ночь горячим добродушным перегаром:

— Чего ты тут-то? Смотри, околеешь с холоду. Где мужик-то твой? У тебя был вроде… Как его… Беринг! Крестник мой…

Я не ответила, только поежилась от холода. Еврей посмотрел в небо и ни с того ни с сего загадочно промолвил:

— Завтра погода будет…

Я на всякий случай тоже скосила видящий глаз туда же, вверх, в небесном направлении, но, признаться, ни хрена не поняла, что там было такого, кроме черного холода через валящийся снег. Наверное, Еврей знал какую-то другую правду жизни и погоды, а может, носом своим мягким так чуял, улавливая отдельные сигналы природы. Впрочем, он мог себе позволить и такую роскошь — у него-то своя крыша над головой, с теплым радиатором, отдельным холодильником и крепким замком на входной двери.

— Ладно! — Внезапно он хлопнул себя по колену. — Знаешь, вот чего, давай… Собирайся-ка! Ко мне пойдем. Погреешься, а там видно станет, куда дальше жить. — Он по-доброму посмотрел на меня и потрепал по щеке. — Звать-то тебя как? А то я вроде встречаю тебя, бывает, а звать как — так ни от кого и не понял.

Я внимательно посмотрела на него оставшимся от гайки глазом и не ответила.

— А-а-а… — почему-то обрадовался Еврей. — Так ты, выходит, немая будешь? Так это ж отлично просто, просто надежней некуда. — Он обхватил мою голову руками и пьяно поцеловал прямо в лоб. — Ты мне находка просто при таком недостатке слов. Молча жить будешь, годится? За постой и харчи отслужишь, я имею в виду. Ну, а остальное — по требованию жизни, ну? — Он еще немного поразмышлял и нетрезво вывел: — «Эй» тогда будешь. Просто «Эй», угу?

В общем, выбора у меня не было в тот момент никакого, и я согласилась. Эх, Беринг, Беринг…

Еврей оказался намного старше меня. На очень много. Мы, конечно, по паспортам не проверялись, но и так было видно, особенно когда дело коснулось совместной жизни. Да и не было у меня паспорта, сколько себя помню, — он по моей жизни никогда и не был нужен, в общем. Я и так знала, что отец мой был немец, настоящий причем, оттуда, чистокровный, чуть не иностранец, — люди так между собой говорили, давно еще, когда я маленькая была совсем, и намекали на меня, а я слышала. Ну а мать — самая русская-прерусская, наша что ни на есть, не пойми кто. Поэтому и бросила меня, наверное, в младенческом возрасте, и никаких, само собой, документов нормальных — одни только болезни детские да авитаминозы.

Но спать вместе мы все равно с Евреем стали. Правда, не с самого начала. С самого начала — просто легли вместе, но валетом, — другой кровати все равно у него не было никакой. Но в первый раз — это когда мы пришли к нему после ночной скамейки, после глазной гайки — он завалился сразу, не раздеваясь, потому что был совершенно не в состоянии распорядиться, как надо. Я поначалу слегка обиделась на него, потому что он не определил мне даже место в его жилье. Так что первый валет получился не по хозяйскому расчету и не по моему, а так — самотеком. Валет валетом, но все равно я перед этим немного причепурилась, как умела. Чтобы Еврею показаться, раз уж так все вышло.

Ну а дальше, на следующий день уже и потом тоже, когда он немного пришел в себя и вспомнил про меня, то есть про свой ночной поступок на скамейке возле вентиляционной трубы, то надо отдать ему должное, — он не стал отыгрывать всю историю обратно, хотя и мог, а признал мое новое место в своей жизни и сказал только грустно себе самому:

— Сам виноват, мудила. Чего ж теперь-то?..

И после этого мы залегли валетом уже сознательно, по его предварительному решению, пока не наросло настоящее чувство.

— Давай так пока будем, — сказал он мне, почесав в паху, — а то больно псиной от тебя несет, а у меня как раз мыло все вышло.

Тогда я только нащупывала свое к нему отношение и ни к какому определенному выводу прийти еще не успела. Но успела лишь подумать в ответ:

«А от тебя самого — козлом. Слышал бы Беринг — он бы навряд ли промолчал…»

На другой день Еврей разжился мылом, хорошим, надо сказать, настоящим хозяйственным куском — едким, но зато без этого обманного химикального зловония, — и мы с ним помылись на пару, без всяких уже теперь…

И так получилось, что после этого мы легли уже не прошлым валетом, а голова к голове, но он был опять не слишком трезвый и сразу заснул.

По-хорошему все у нас состоялось лишь через два дня, на третью ночь вместе. В тот раз я прижалась к нему тесней, чем обычно, потому что так или иначе, несмотря на разницу в возрасте, потихоньку стала привыкать к нему, к Еврею. И медленно я начала понимать тогда, с той первой совместной ночи, когда, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, мы одновременно провалились в общий сон, что человек он по натуре добрый, хоть и нескладный, и даже щедрый, в пределах своей законной хозяйской строгости. И был он в эту ночь почти совсем не пьян, потому что закончились все резервы, а оставшийся материальный ресурс не оставлял на завтра даже похмелиться. И никаким козлом больше не пахло от него, да и раньше пахло не особо, до мыльного куска. И хотелось уже и повертеть хвостом немного, как когда-то перед Берингом, в лучшие времена. А запомнилось мне это еще и потому, что впоследствии так трезво и с душой у нас получалось не всегда, скорее совсем не часто, и внутренне я каждый раз ждала, что у нас опять все повторится, как у меня не было никогда раньше. Даже с Берингом. Мать его в душу…

То, что я беременна, Еврей обнаружил наутро после четвертого раза его трезвого сна. Я как раз была на кухне, когда до него дошло окончательно. «Эй! — крикнул он в мой адрес. — Поди-ка сюда, Эй!»

— Чей? — грозно спросил он меня, когда я, как собачка, причапала в комнату. — Чей, говорю? — И ткнул пальцем в направлении моего живота. — Берингов? — Я виновато опустила голову и не ответила. — Молчишь, сука? — Казалось, он вот-вот взорвется. Да и понятно — никакой мужик не любит быть обманутым. — Да можешь не говорить, я и так знаю, что его, кобеля гнусного, крестника моего…

Потом он продавил легонько живот, стукнул по нему пару раз костяшкой пальцев, подтер соплю под мягкой шишкой, улыбнулся и разрешил:

— Парня чтоб и девку. Поняла? Разом! — Затем задумчиво почесал в любимом месте и решительно произнес: — Ладно, оставим… Наши будут. Подымем как-нибудь…

Я поняла. Поняла с благодарностью, потому что хотела того же самого. Мальчика и девочку. И еще я знала, что так оно и будет. У меня и в прошлый раз была двойня, ну, тех, что забрали. Значит, так у меня внутри заведено — по двойне получаться. И вот этих моих двоих уже никто у меня не заберет. Никогда. Потому что есть семья, есть крыша над головой с крепким дверным запором и есть благодетель, мой новый законный хозяин с постоянной пропиской. В общем, отпустило меня изнутри, совсем отпустило. Тревожность и подозрительность тоже рассосались вслед за этим, и я окончательно ощутила — это освобождение, почти счастье…

К тому времени соски на моей груди набухли и раздулись, а живот уплотнился и переехал немного вниз. Что касается выпивки, то мысль о том, чтобы принять немного, была мне просто отвратительной, скажу больше — ненавистной, а от запаха ее самой и кислого ее перегара тошнило и выворачивало наизнанку, до долгой нутряной икоты. И терпеть все это тем не менее я готова была лишь от одного дорогого мне существа, от человека, заменившего беглого Беринга — от Еврея…

В общем, время шло, самое мое счастливое время, никогда счастливей не бывало, даже в лучшие времена с Берингом — после весен, ближе к теплу, когда он, по обыкновению, возвращался из своих тайных путешествий. Сейчас я понимаю, что исчезал он из моей видимости в самые тяжелые минуты. Тяжелые по жизни и холодные по уличной температуре. Но сейчас я уже не была на него в обиде. Просто, наверное, там, где он зимовал, места мне не было, место там было для него одного. И очередная шишка от разводного ключа — лишь повод сделать ноги. А с другой стороны — вернись он сейчас, приползи на брюхе и позови в даль светлую, в подвал какой-нибудь новый, пусть даже не на Кизлярке, а где еще лучше и сытней, — не уверена, что пойду, что снова захочу бомжевать с ним на пару. И то правда — рыба ищет где глубже, а мы — где лучше. А мне теперь лучше с Евреем…

…Но не с дружками его закадычными. Потому что теперь мне пьянки его ни к чему. У меня живот. И дети на подходе. Парень и девка. Как раньше, но по-другому. По-человечески, как в нормальных семьях. Но собутыльники его ничего об этом не думали — то ли не догадывались, то ли вовсе не желали ничего знать. Основных дружков было два: Боцман и Грузило, обои из наших бомжей, кизлярских. Грузило — это который нес всякую околесицу без умолку, грузил ею всех подряд, особенно Еврея, чтоб подольше задержаться у нас на квартире. Но он всегда скидывал башмаки и оставлял их в прихожей. А Боцман, тот, наоборот, всегда ходил в дырявой тельняшке, оставался при башмаках, все больше молчал и тоже не спешил уходить. Но пили и воняли по-равному. И дымом тоже от папирос. Я молчала обычно и просто уходила на кухню. Там мне было спокойней. Туда водочный дух не так доставал, и меня меньше мутило. И дым стоял не топором, а был реже.

— Гордая больно стала, что ль? — спрашивал Еврея Боцман и кивал на меня. Потом добавлял вдогонку с неясной злобой: — Сама-то давно с улицы, или как?

Грузило угодливо хихикал и поддавал халявного пару:

— Сука она сука и есть, чего с нее взять-то?

То, что Еврей не обижался за это на своих друганов, не расстраивало меня только поначалу совместной жизни. Наверное, детки мои внутренние, парень и девка, еще не набрали нужного веса, и им еще не хватало силы растревожить мою материнскую обиду должным образом. Но набухание живота шло быстро, а в этом теплом еврейском жилье — еще быстрее даже, мне казалось, чем в прошлый раз. Таким образом, тайна моего будущего материнства вышла наружу раньше, чем я ожидала. Первым мой новый живот обнаружил Грузило.

— Эй! — позвал он меня с кухни. Я покорно пришла, не хотела осложнять с Евреем. — Слышь, Эй, это чей, Берингов, что ли? — Он хитро глянул на Еврея и коротко хохотнул. — Иль Евреев, а?

Еврей неожиданно не отреагировал. А Боцман поднял красные глаза и без намека на шутку поинтересовался:

— Так чего ж, теперь тут еврейчики будут, стало быть, сплошные. Да, Еврей?

— Берингов это… — хмуро ответил Еврей и налил только себе.

— Да Беринг твой и сам еврей, — снова хихикнул Грузило. — Сам, поди, покрестил-то его. И курчавый он весь, куда ни глянь. А шнобель вообще весь в волосьях и мощный такой — чисто жидярский.

— Я ее еще с Чеченом видал не раз, — так же, без всякого выражения, дополнительно сообщил Боцман. — Тот тоже на жида смахивает, между прочим. И по флюгеру, и по всему остальному. По повадкам…

— Да ты чего, с Чеченом! — не согласился Грузило. — Чечен, я знаю, сам жидов терпеть не может, чисто антисемит. Я тут видал, он недавно у нас на Подшипниках с одним схватился, чуть не в кровь — еле разняли их. Тот еще орал после на все Подшипники, что писать будет куда надо про эти дела.

— Пиши не пиши, — равнодушно отреагировал Боцман, мельком глянув на Еврея, — всё равно их верх не будет. Больно умничать любят потому что. Вот щас одноглазая жиденят тебе народит — узнаешь.

Еврей налил и снова выпил. А потом глянул на Боцмана совсем по-трезвому и сказал спокойно так:

— А их уже щас верх есть. Какой тебе верх еще надо? Нашенский? Не будет такого верху горемычного. Как не было отродясь, так и теперь не будет. И правильно, что так. Справедливо…

Боцман подозрительно задумался, а Грузило натурально удивился и спросил:

— Так они ж некрещеные, жиды-то. Нехристи. Это что ж получится тогда, а?

Еврей промолчал…

— Эй! — внезапно сказал он и пристально посмотрел мне в глаза. — Проводи-ка гостей отсюдова. — И снова налил только себе.

Я с благодарностью посмотрела в ответ, вышла из комнаты, тут же вернулась обратно, но уже с Грузиловыми башмаками и швырнула их на пол. Швырнула и по-недоброму посмотрела на обоих. Пусть я женщина, пусть даже буду последней сукой, я согласна, но я умею быть благодарной и могу быть защитницей, даже на сносях.

Оба как-то сразу все поняли. Грузило подхватил свою вонючую обувку, Боцман прихватил со стола недопитую бутылку, и они выкатились на лестницу, хлопнув на прощание дверью. И не успела я еще подумать о том, как бы теперь открыть окно и проветрить после них, как Еврей уже распахнул форточку, затем приоткрыл оконную створку, и в жилище наше ворвался свежий воздух. Он пробил квартиру насквозь, самолично отжал форточку на кухне и пронесся мимо нас веселым ветром, веселым и чистым, прихватывая по пути чужие запахи — всех этих боцманов, грузил, подвалов, рынков и гаражей…

Еврей подошел ко мне, обнял и поцеловал по-отечески, в лоб. А потом мы легли спать, как обычно — тесно, в обнимку, голова к голове, тело к телу, душа в душу. И я поняла тогда, что душа у Еврея тоже имеет свой особый запах, другой, не как кожа или ноги, или щетина на лице, — особый…

Про времена валета я к этому дню уже успела забыть окончательно…

…И приснилось мне тогда, я помню, что родились у меня парень и девка, как мы хотели. И я лежу отдыхаю, усталая и счастливая, а Еврей берет на руки парня и бережно так подносит ко мне и прикладывает к груди, к соску. А после так же девку берет и другой сосок ей мой дает. И оба они, близнецы, вкусно так чмокают, а глаза у них еще не видят ничего. Это они только потом видеть начинают, не знаю откуда, но я точно про это знаю, чувствую так. А молока у меня много, просто очень много, оно льется струйками и выливается у них изо рта, потому что они уже насытились, и тогда можно немного поикать после еды. И они это делают по очереди, а Еврей смотрит на них и смеется. И в этот момент я уже не вспоминаю ни про какого Беринга, потому что он уже из другой моей жизни, далекой и прошлой. Эх, Беринг, Беринг…

Так все и вышло. Родились они в самый срок, если отмотать всю историю с Берингом и посчитать как было. Ни раньше, ни позже. И оба крепыши: парень и девка, мальчик и девочка.

— Там решим, — довольно сказал Еврей, — пусть пока просто Парень и Девка побудут…

Пил он теперь в основном один, поэтому пил намного меньше прежнего. Я поначалу порадовалась, но потом заметила, что как-то он стал угасать быстро и часто держаться где сердце. И тогда я тревожно смотрела на него в такие минуты, а он только рукой махал в ответ: не твое, мол, дело, это так… чушь собачья, иди детьми займись лучше…

А сам уходил на подработку, потому что пенсии его нам хватало на совсем короткий отрезок жизни. Но теперь Еврей хотел, чтобы я питалась лучше, из-за детей. Из-за Парня и Девки, близнецов моих, его любимцев. А когда он возвращался, едва приволакивая ноги, то я всегда встречала его у дверей и всегда знала точно, где он добывал на жизнь: если пахло рыбой — то в магазине подтаскивал, если просто морозом — то стоял за кого-то очередь к нотариусу в конце Третьей Подшипниковой, а если приходил пьяный, то не работал вовсе.

В этот день он вернулся поздно, трезвый совсем, с запахом холода — не мороза уже, потому что начиналась весна, и запахи сменились, везде сменились: и в магазине, и на гаражах, и у рынка, и даже в подвале — я-то знала это, как никто, по прошлой своей жизни. Его привели двое мужчин, молодых совсем, культурного вида, какие в том дворе жили, где скамейка с вентиляцией. Я их не знала, я как раз кормила своих в это время. Они помогли ему войти, помялись, сказали что-то про больницу бы хорошо бы, называли его Степанычем почему-то, что-то про нотариуса еще, про очередь: ничего, мол, ничего страшного, бывает, — я ничего не поняла толком, но потом они сразу ушли и прикрыли за собой дверь.

— Ну что, Эй? — тихо спросил меня Еврей и заглянул в здоровый глаз. — Где твой Беринг-то? — Я удивленно посмотрела на него: при чем Беринг-то? Я только подумала об этом, не больше. — А при том, милая, — снова тихо сказал Еврей, — при том, что…

Тут он тихо так и очень медленно, как стоял одетый, начал сползать по стене. Сначала он хотел опереться рукой на ту же стену, наверное, или схватиться за что-нибудь, но у него получилось только приподнять руку и два раза ухватить ею воздух. Я подскочила было, но не успела. Он съехал на пол и остался сидеть так: в вязаной шапочке, с широко открытыми глазами и слегка приоткрытым ртом…

«Пусть поспит, — решила я, — умаялся, видать. Не тот возраст — в очередях за людей сторожить часами. Потом проснется, тогда уж поедим и вместе ляжем, на ночь…»

Еврей проспал в прихожей до самого вечера, почти до ночи, но так и не проснулся…

Не проснулся он и на следующее утро, когда я пришла его проверить в очередной раз. Я слегка тронула его, боясь разбудить. Еврей завалился на бок и продолжал спать с открытыми глазами. Тогда я еще не хотела верить в то, что уже произошло. Слишком все тогда поменялось бы у нас в семье…

То, что он был теперь холодный, меня не смущало, потому что вера моя в счастливое прошлое все еще была значительно сильнее получившегося настоящего, и я все отдаляла это мгновенье и отдаляла. Это самое мгновенье…

Через два дня у меня не пошло молоко, и дети начали орать так, что сердце мое разрывалось на части. Еврей все еще спал на том же самом месте в прихожей. И тогда это мгновенье наступило. И я решилась…

Почему-то мне даже не пришло в голову в первые дни искать помощь на стороне. Теперь я понимаю, что они-то и были для меня самыми страшными. И я знаю почему — из-за моих детей. Из-за наших с Евреем детей. Сына и дочери. Мальчика и девочки, близнецов. Парня и Девки. Я не хотела вновь остаться бездетной. Бездетной вдовой… Эх, Еврей, Еврей…

Молоко у меня снова появилось, и на этот раз его было с запасом. Тогда впервые я попыталась выбраться из жилища. Я и раньше имела трудности с дверными замками. Точнее сказать, не имела никогда с ними трудностей. Помните, я говорила, что подвальные ушки требовалось всего лишь слегка отжать. Здесь все было не так. Я так и не смогла справиться с этим устройством, которое приладил Еврей. Кричать я не умела, это вы знаете. Тогда я снова вернулась туда, где лежал Еврей, где было его тело. И еще раз посмотрела на него, другими уже глазами, глазами женщины, у которой есть молоко в груди. Говоря «глазами», я имела в виду свой единственно видящий орган. Но теперь и его мне хватило с избытком. И тут меня охватила такая невыразимая тоска, такая жуткая и страшная безнадега, что я забилась об эту еврейскую дверь, заколотилась изо всех сил и завыла, как собака. По-настоящему, по-собачьи, ну просто как последняя сучья тварь…

Дверь нашу входную вскрывали менты вместе с водопроводчиком. Еще там были понятые, и я знала, кто они. Знала еще до того, как дверь затрещала и половинка ее откинулась вбок. Они ввалились все сразу, и запахло сырой кожей, суконкой и мазутом. Это если не считать вонючий перегар от Боцмана и Грузилы.

— Стоять всем! — испуганно заорал мент, что потолще. — Никому не двигаться!

— Группу вызывать надо, — по-деловому добавил другой мент, тонкий, — фотографии снимать с места преступления.

Меня они как будто не замечали вовсе. Внезапно водопроводчик уставился прямо в меня и радостно вскрикнул:

— Эй! Да я ж ее знаю, сучару. Она раньше с Берингом хороводила. А теперь, значит, сюда подалась, пакость. К Еврею.

Про гайку ту он, конечно же, не сказал ни слова. Как будто ничего и не было вовсе между нами, никакой подвальной истории.

— Ужас, бля… — прошептал Грузило, протиснувшись вперед.

— Я те говорил… — мрачно произнес Боцман, коротко глянув на тело Еврея, на то, что там оставалось… — Отродье жидовское, — после недолгих раздумий добавил он, отвернув голову в сторону. — Я всем вам говорил. А вы никто не слушали…

— Так это, значит… — внезапно до толстого мента начало что-то доходить. Он медленно развернулся и посмотрел мне в здоровый глаз. — Эй! Это ты, что ли? Ах ты с-с-с-ука!

Я очень удивилась, что он знает мое еврейское прозвище, но вид у мента был такой, что на всякий случай я попятилась ближе к комнате и приготовилась защищаться. Молча приготовилась, как обычно…

Тут не выдержал и второй мент, тонкий.

— Твоя работа, падло? — с едва сдерживаемой злобой процедил он сквозь зубы. — Говори, бля, к тебе обращаюсь!

— Щас! Так она тебе и скажет, — усмехнулся водопроводчик. — Я ее раз в подвале у нас застукал с кобелем ее, так она так на меня посмотрела — я подумал, в глотку мне щас вцепится, не меньше. А Беринг — тот совсем полоумный, тот вообще убить может заживо.

— Протокол осмотра делать будем, — строго сообщил присутствующим толстый в погонах. — Ничего не трогать, пройдемте туда, — он кивнул в сторону комнаты, где спали дети. Наши с Евреем детки, близнецы, девочка и мальчик, брат и сестра.

Первым вошел водопроводчик и сразу увидал сопящих во сне Парня и Девку.

— Ишь какие! — развязно усмехнулся он. — Сразу видать, еврейские. Прав был Боцман — чисто жидята.

— В приют отправим, — по-деловому информировал тонкий в погонах, — а эту, — он кивнул на меня, — покамест в отделение. Там пусть начальство решает, в камеру ее или куда еще.

— А зачем в приют? — возразил Грузило. — Я одного возьму и Боцман одного. Мы ж бездетные. Этой же все одно кранты теперь, — он тряхнул головой в мою сторону, не оборачиваясь, — а детки какие-никакие, хоть такие, — товарный залог имеют. Глянь, крепыши какие.

Он взял Парня за шкирку и поднес его к груди. Другой рукой сделал козу и повел ее ему навстречу. Парень сладко зевнул, и тут из-под него потекла струйка и пролилась прямо по Грузиловому рукаву.

«Так тебе и надо, урод, — злорадно подумала я. — Сказано было: ничего не трогать».

Если б не законники в шинелях, я бы, конечно, этого не потерпела.

— Положите на место, — распорядился тонкий, — и присядьте пока.

Сам же он привычно зыркнул по сторонам и тут же обнаружил Евреев паспорт. Да его и искать было нечего — валялся на буфете рядом с бумажной Богоматерью. Тонкий раскрыл и зачитал:

— Трошкин Ефим Степанович! — Потом вгляделся и присвистнул. — Надо же, ему всего-то пятьдесят четыре было, — он оглянулся в коридор и протянул, — а по виду не ска-а-а-жешь. Я думал, за семьдесят…

— А где он теперь, вид-то? — почесав шею, спросил Боцман. — Это не вид уже, а сплошь анатомия. Говорил я… — Он оборвал мысль на середине, махнул рукой и равнодушно умолк.

Толстый в это время строчил протокол.

— Я закончу сейчас, — обратился он к тонкому, — давай пока пакуй всю эту братию, а то эксперты прибудут, чтоб не путались тут с ними.

Слово «пакуй» мне отдаленно было знакомо, но не настолько, чтобы я могла осознать его применительно к моим детям. И когда тонкий мент подхватил Еврееву кошелку и сунул туда поочередно сначала Парня, а потом и Девку, я все поняла с окончательной ясностью…

До меня он добраться не успел. Я прыгнула прямо на него, пытаясь пробиться к детям. Тогда он увернулся, но как-то неловко, потому что совершенно не ожидал от меня подобной яростной прыти. Я воспользовалась его замешательством и накинулась опять, теперь уже ухватив его за руку по-настоящему. Он заорал, как резаный. Но я повисла на нем и не выпускала руку. Другой мент вскочил от протокола и тоже заорал на всех других:

— Ну, хули вы смотрите?! Бейте ее, паскудину, отрывайте!

А сам быстро расстегнул кобуру на поясе — я даже успела моментально ощутить, как резко запахло кожей, толстой такой, дубленой, и ружейным маслом, — выхватил оттуда железную дуру, размахнулся и со всей силы саданул мне по голове. Но саданул не больно, по косой. Да я и не чувствовала боли никакой в этот момент — только запах грудного молока и сладкой мочи — запах моих деток: мальчика и девочки, наших с Евреем близняшек. Сзади навалился водопроводчик и тоже заорал:

— Эх, бля, разводной не прихватил, не знал!

В общем, оторвали они меня. Но не оттащили. Я пролетела сверху на пол, там они меня распластали, но голову, хорошо, не перехватили. И тогда я подобралась всем телом, напружинилась, как дикий зверь, и сделала последнее, самое верное движение — вперед, к милицейской ноге. И я ее достала. А достав, вцепилась в нее поверх ботинка зубами. Вцепилась из последних сил и сжала челюсти, как только могла сжать, почти до конца. И пока другой мент передергивал затвор своей железяки, я все-таки успела насладиться получившимся хрустом кости и ощутить кровавый вкус своего врага, нашего с Евреем врага. Кровь эта была теплой и приторной, не как у Еврея. У Еврея, когда я обгладывала ему лицо, кровь была холодной и безвкусной. И уже не красной. Потому что Еврей мне был не враг, а наоборот. Он был мне спаситель, друг и муж. Не как раньше был Беринг, а как теперь стал он — человек. Человек, который спас меня и вместе со мной — наших с ним детей, мальчика и девочку, которым нужно есть, потому что Еврей хотел, чтобы они выросли большими и сильными…

Это было последним, о чем я успела подумать, потому что первая пуля, разорвав мне спину, вонзилась в позвоночник и переломила его надвое, не в середине, а ниже, чуть ближе к хвосту. Второй выстрел я уже не слышала…

…Мне про это рассказал потом Еврей. Он рассказывал, как все было, медленно, не торопясь, и подкладывал к моим соскам поочередно Парня и Девку. А потом он перекладывал Девку дальше, к другому, полному еще соску, а Парня перекладывал на Девкин, недовысосанный, но все еще молочный. Потому что Парень был сильный и сосал лучше, помогая себе обеими лапами. А Еврей глядел на него и радовался, и говорил, что так и должно быть на свете, — мужик должен быть всегда сильней и уступать женщине, потому что он — мужик: хоть — человечий, хоть — собачий, не важно, так ведь, Эй? И от него ничем больше не пахло, только душой. Той самой, как тогда…

От выстрелов щенки в кошелке проснулись и заскулили по-голодному. Мертвую суку оттащили в прихожую и положили рядом с телом Ефима Степановича Трошкина, хозяина квартиры. Толстый милиционер нашел тряпку и стал перетягивать тонкому ногу ниже колена, чтобы остановить кровь внизу. Боцман, Грузило и водопроводчик тупо наблюдали за оказанием мер первой помощи пострадавшему блюстителю порядка и думали каждый о своем. Толстый закончил и сказал:

— Сейчас протокол поправлю по факту, как было, и подпишете тогда.

— Слышь, милиция, — задумчиво произнес Боцман, — я одного жиденка серьезно заберу, не в шутку. У Еврея все одно нет никого на наследство. А так — пропадут они. Точно пропадут…

— И я возьму, пожалуй, — тоже задумчиво сказал водопроводчик, — дочка давно собаку просит, а я все не знал, какую лучше. А теперь знаю… — он кивнул в сторону прихожей, — мне такую породу во как по жизни надо. Потому что верная… — Он резанул рукой по горлу.

— На себе не показывай! — оборвал его Грузило. — А вообще, дело говорите… — с готовностью подхватил он разговор. — Беринг перед летом на Кизлярке объявится, мы ему щеняр тогда предъявим, на опознание. Сынов…

— Там девка одна, я видел, когда паковал, — дал дополнительные сведения мент, который был с тряпкой ниже колена.

— Тоже нормально, — обрадовался почему-то Грузило, — для такой верности девка всегда лучше. Где расписаться-то, начальник?..

Портмоне из элефанта

— Вторая хирургия, вторая хирургия! Кушать! — отпечаталось где-то в замутненном сознании.

— Обед, хлопчики! — вдруг отчетливо услышал он сквозь пелену остатков сна и открыл глаза.

Через распахнутую дверь палаты девушка в белом халате, пятясь, вкатывала громыхающую тележку с алюминиевыми столовскими кастрюлями, на которых аляповато белой масляной краской было выведено: «Каша», «Первое», «Для хлеба». Пахнуло знакомым еще по детству запахом — сочетанием кускового хозяйственного мыла, непромытой общепитовской металлической посуды и остатков еды, приготовляемой при обильном использовании главного уничтожителя вкуса — комбижира, хранящегося в холодильных шкафах в виде желтоватых оковалков с заветренными прогорклыми краями. Он улавливал этот запах каждый раз, попадая в зону пищеблоков: пионерлагерного — в детстве, летом, школьного — зимой, и уже потом, через годы — институтского, все пять лет его родной Плехановки. В последующие годы, по мере взросления и продвижения по службе, запах этот постепенно улетучивался, забывался и окончательно исчез из памяти к концу восьмидесятых — когда его совершенно забили и практически свели на нет другие запахи и звуки новой чумовой жизни, свалившиеся на головы и ноздри столичного потребителя. Произошло это сразу же по истечении первой недели после принятия и опубликования закона о кооперации, в 1987-м.

К этому времени он, Юрка, уже надежно и окончательно превратился в Юрия Лазаревича, сорокалетнего заместителя директора магазина «Бытовая химия», что на Можайке, и с нескрываемым удовольствием стал именоваться «господином» вместо обрыдшего всем «товарища». И что уж говорить о нынешних — крутых девяностых, когда запахи его теперешней жизни измерялись и соответствовали уровню генерального директора и председателя совета директоров ЗАО «Торговый дом «Беловежье», в который превратился с его легкой, но и не особенно вороватой руки бывший хозяйственный магазин. К моменту победного, многоходового и хитроумного, но вполне законного овладения Юрием Лазаревичем последним, пятьдесят первым и решающим процентом беловежских акций, ароматная гамма эта состояла уже из устойчивых и характерных запахов, строго определенных жизнью согласно табели об особых, торгово-предпринимательских понятиях и рангах, предполагающих следующую минимальную пахучую потребительскую корзину: запах ксерокса фирмы «Canon» и духов «Палома Пикассо», исходящих от офиса и Лолки-секретарши с ее неудобной несмываемой губной помадой, запах грандчероковской лайки в салоне джипа и особого, чуть-чуть тухловатого, но чистого выхлопа, выбрасываемого дженерал моторсом при сжигании 98-го бензина, смесь запахов «Ультра Юнит Ликуид», которым промывают форсунки в джакузи каждый раз после пятого бурленья перед шестым, и обильно, почти ежедневно выдавливаемого из итальянского тюбика Каринкиного геля фирмы «Суперпластик». И наконец — сумасшедший запах сосен, проникающий в их с Каринкой спальню на втором этаже Барвихинского дома по утрам, и не менее завораживающий — шишечного самоварного дыма, там же, но уже по вечерам…

…Санитарка докатила тележку до середины палаты и объявила:

— А ну, налетай, кто ходячий! Кто не может — не надо. Сама налаживать буду…

— Чего там сегодня, а, теть Марусь? — спросил девушку крайний к окну, с перебинтованной грудью парень. — Чего налаживать-то будешь?

Девушке было на вид лет двадцать пять, не больше, но на «теть Марусь» она не обиделась, а весело ответила:

— Тебе, паралитику, — щи — мудищи полощи, а всем другим, кто толковый пациент, — рассольник и суфле. Как на убой сегодня, перед Днем Победы, наверно, потому что…

Шутка девушки Маруси была явно сомнительного свойства, но назначенный на выздоровление народ не обиделся, а даже, наоборот, хохотнул с подмигом и зашевелился, каждый — в силу собственных послеоперационных возможностей.

Предстартовое обеденное настроение каким-то краем передалось и Юрию Лазаревичу и заставило его окончательно проснуться после затяжного наркоза. Он осмотрелся уже внимательней. Это была стандартная больничная палата на шестерых — лежачих, как он, и прочих — целиком или частично ходячих. В основном все были послеоперационники. В их четырнадцатую старались заваливать, по возможности, тяжелых, кучкуя по диагнозу принципиальной выживаемости, в отличие от пятнадцатой, соседней, — тоже для тяжелых, но при отсутствии какого-либо принципа…

Все кровати были заняты. Он опустил глаза на пол. Драный линолеум, покрывающий поверхность пола, местами переходил из рубцов в задиры, перераставшие, в свою очередь, в полуметровые язвы, из которых выглядывала грязно-серая бетонная стяжка. На одной из таких подкроватных язв покоилась полная почти до краев утка. Юрий Лазаревич повел носом и недовольно поморщился.

— Э, Марусь, а этому-то? — спросил санитарку перебинтованный парень и указал кивком на Юру. — Ему-то чего не ложишь? Он вон проснулся…

— Не положено ему, — повернувшись в направлении кивка, ответила Маруся, — он на питании только с вечера… Он еще свежий, на жидком пока…

— Ну и налей жидкого, — не отставал сердобольный парень, кивнув на этот раз на кастрюлю с рассольником, — супу в смысле…

— Жидкого — это на голой воде значит и таблетках, — со знанием дела раздавая тарелки со вторым, по-научному отреагировала Маруся и, повернувшись снова к Юрию Лазаревичу, обратилась теперь уже непосредственно к нему: — У вас еще не заросло там… Свежий шов, значит. Изнутри… — Она стала половником разливать кисель. — А к вечеру подзатянет немного, и пойдете на довольствие… Как все…

— Хлеба дай еще, дочка, — протянул к ней руку старик с соседней с Юрой койки, — беленького… А то у меня ни одной огурчинки в рассольнике не получилось…

— Он у меня наперечет, дедунь, — тут же нашлась бойкая санитарка, — подушевой: один — белого, один — черного, понял? На! — улыбнулась она ему и протянула ломтик белого. — Кушай на здоровье…

Закончив раздачу, Маруся двинула тележку на выход. Проходя мимо Юрия Лазаревича, на всякий случай сообщила, демонстрируя остальным свою осведомленность:

— А вас, между прочим, милиционер дожидается, из органов прокуратуры, капитан. — Она смешно завела к потолку раскосые глаза и невпопад добавила: — Симпатичный… И жена еще ваша с ним разговаривает… Черненькая такая…

Сейчас она стояла к нему лицом, и он сумел хорошо ее разглядеть. Молодая санитарка выглядела типичной казашкой — широкие скулы, узкие глаза, кожа смуглая… Что-то очень знакомое почудилось ему в ее восточном облике.

— Из органов, говорите? — задумчиво переспросил он девушку, а сам подумал: «Ну, точно… Элефанть лезя…»

А началось все сразу после путча, в девяносто первом. В июле они с Гариком, лучшим другом и замом, акционировали наконец магазин и пребывали на вершине счастья, готовясь к будущим дивидендам — честным и не очень. Коллектив магазина был большой, но, как выяснилось, не опасный. Совершенно безопасным он стал на следующий день после того, как Гарик, второй по главности после Юры акционер, уволил с председательского молчаливого согласия основных бунтарей — качателей магазинной демократии: упрямого и упертого в своей неперевоспитуемости коммуняку Тишкина — завсекцией скобянки, ловко устроив ему небольшую недостачу, и двух продавщиц — одну из «Обоев», другую — из «Лаки, краски». Девки были наглые, но действовали по предусмотренной новыми законами справедливости, за это и поплатились. Обе пошли по аморалке, так же грамотно сконструированной друзьями-начальниками при помощи хорошей выпивки, закуски и двух продажных продавцов из фурнитурной секции — Рината и Коляна. Аморалка пришлась на часы еще рабочие, но уже предпраздничные, о чем и был составлен соответствующий акт. Ребята сработали на совесть и не отдавали одной юбку, а другой — колготы до самого момента неожиданного появления начальства и других свидетелей в подсобном помещении магазина. Ребята после этого резко пошли в замзавсекцией, а девки — вон, правда, не по статье, а по их собственному, усиленному Юркиным с Гариковым, желанию. Юрке, честно говоря, было крепко стыдно, но время на дворе было жестокое, и он поддался на Гарькину удочку. После случившегося все акционерские страсти как-то сразу улеглись, и в коллективе вновь возобладали мир, социалистический порядок и прежнее дореволюционное послушание.

Путч внес изрядную долю беспокойства за судьбу вновь налаживаемого по-капиталистически бизнеса и заставил понервничать друзей по-настоящему — с каплями и примочками. Крыша их, то есть местные кунцевские бандиты, тоже ничем помочь не могла и так же, как и все остальное население, ждала результатов танкового толковища, что затевалось у стен Белого дома.

— Может, нам в «живое кольцо» сходить? Постоять… — неуверенно спросил тогда своего зама Юра в робкой надежде на непонятно что.

— Ты чего, совсем охуел? — с искренним удивлением отреагировал тогда Гарик. — А товар? С товаром-то как?..

Аргумент нес в себе такую несокрушимую силу и жизненную правду, что Юрий Лазаревич впервые растерялся и не нашел что ответить. Совсем не нашел… Дух завскобянкой Тишкина и двух пострадавших по линии невольного блядства девок из лаков, красок и обоев вновь тускло завитал в торговом зале АОЗТ «Беловежье».

Но, слава богу, двадцать первого числа все завершилось полной капитуляцией чекистов из ГКЧП, и Юрка с Гариком чокнулись прямо там, в подсобке, откуда незадолго до того с треском вылетели обе щепки, сыгравшие такую важную роль в общем деле порубки постсоветского лесозавала. Двадцать второго же они, не торгуясь, купили две путевки в любом ближайшем туристическом направлении и благополучно отбыли на заслуженный победный отдых. Собственно, скупиться и не пришлось, поскольку выкупленное направление оказалось малоспросовым, да к тому же еще и горящим, где конечной целью выявилось таинственное государство с далеким напалмовым прошлым, известное друзьям по «Клубу кинопутешествий», — Вьетнам, с промежуточной посадкой в Сайгоне — столице южной его части, одноименно переназванной позднее в честь всевьетнамского старосты — доброго дедушки Хо Ши Мина. Правда, Гарик брал под сомнение и активно оспаривал незыблемую монументальность заявленной доброты, доказывая, что дедушка Хо любил побаловать себя свежей собачатиной, и от этой любви серьезно пострадало хвостозубое поголовье страны. Но потом, когда они взлетали после посадки в Ташкенте, он неожиданно вспомнил и к чести своей признался, что собак любил другой дедушка — Ким Ир Сен, который, вовсе наоборот, кореец, но в Корее это было можно — там все едят собак по национальному признаку, в смысле — из-за национальной особенности питания. Как называлась другая столица Вьетнама — северная и главная, образовавшаяся в результате разборки севера с югом, они так и не выяснили — времени на предварительные исследования не хватило. В любом случае, через тридцать два часа, измученные сначала длинным перелетом, затем — коротким, и добитые под конец вонючим автобусным переездом, они свалились наконец в небольшой курортный городишко на берегу океана. Их поселили в номере вдвоем, в огромном белом отеле, построенном еще до войны американо-французскими колонизаторами. Для начала они немного отдохнули, а потом Гарик, не выдержав испытания души, зажатой где-то в промежутке между любознательностью и любопытством, выполз-таки на освоение нового жаркого пространства. Через пятнадцать минут он вернулся в полной растерянности с двумя объемными пакетами. В одном из них болталось семь, а в другом — восемь здоровенных ананасов.

— Зачем нам так много? — удивился Юра. — Не сожрем же.

— Я не в курсе, — отвечал Гарик. — Я дал ему доллар, а он загрузил мне все пятнадцать, включая тару. Они тут, оказывается, по штуке стоят, в донгах, за штуку — ананас, а в баксе — пятнадцать штук, по курсу…

Юрий Лазаревич задумался… Изложенное замом ухватывалось не сразу, но, как ни крути, арифметика получалась привлекательной…

В общем, жизнь быстро наладилась. Нашпигованные крупной соломкой привяленные тараканьи уши, вприхлеб с горячим змеиным супчиком, быстро восстановили и привели в порядок пострадавшую на ниве революционных потрясений нервную систему молодых акционеров-беловежцев. Кроме того, предусмотрительные колонизаторы, помимо пляжей, велорикш и отелей, воспитали и оставили после себя целое поколение в сфере главного национального богатства — проституток всех возрастов и систем, от двенадцати — по возрасту до девяноста — в смуглых бедрах. В среднем — все равно выходило по пять долларов за штуку. Приобретались девушки в этих местах весьма своеобразным способом — путем одного слабого шевеления фалангой мизинца на любой из рук, ближайшей к объекту страсти. С первого дня пребывания на земле необетованной Юрка с Гариком решили, что любовные эксперименты они продолжат в какой-нибудь более цивильной географии, а то здесь, если чего, и врача не сыщешь, а схлопочешь по самые помидоры, вернее, ананасы. Такое разумное, хоть и неожиданное, решение сразу внесло покой и распорядок в график употребления солнечного актива, освободившегося от южной гормональной зависимости, и позволило им сосредоточиться непосредственно на отдыхе и изучении местных особенностей в подлинном, краеведческом смысле вопроса. Заключалось краеведение в неуемной покупке мелких серебряных безделушек, с сапфирами и без, по полтора доллара за штуку, для многочисленных подарков всем оставшимся до конца жизни девкам, включая беловежских продавщиц. Позже, опять где-то над Ташкентом, выяснилось, что все местное серебро производится из дюралюминия от подбитых войной и раскуроченных населением американских бомбардировщиков, раскиданных там и сям по джунглям. Неудобство состояло в двух вещах — ношение с собой обменянных на доллары донгов требовало покупки рюкзаков среднего размера, так как донговый эквивалент одного бакса в мелких купюрах вытеснял объем, приблизительно равный половине тела европеоида. Второе неудобное обстоятельство заставляло компаньонов совершать регулярные утренние пробежки в спасительном, нефизкультурном смысле, поскольку, избегая опасности быть сметенными проститутской толпой, поджидающей каждого выходящего из отеля невьетнамца, они вынужденно, с гиканьем, неслись вдоль улицы с одной мыслью — занырнуть в коляску к велорикше. Дальше все было просто и чудесно. Велорикши, черные от солнца парни с жилистыми ногами и выдубленной соленым воздухом кожей, цыкали на конкуренток, и те наконец отставали. С этой минуты начинался отсчет ежедневного кайфа. Юрий Лазаревич и Гарик, оба в белом, кроме очков, не спеша катили в сторону океана, степенно и со вкусом беседуя на излюбленную тему — дополнительные способы ухода от налогов и органов. Велорикши держали свои устройства ровнехонько рядом, ноздря в ноздрю, зная, что взаимный отрыв на четверть корпуса может изрядно снизить пафос великосветской беседы господ в белом. Доставив их на берег, жилистые труженики педальной тяги, произведя нехитрые вычисления, не уезжали обратно, а предпочитали оставаться здесь же, на краю пустынного пляжа и ждать несколько часов, чтобы не упустить законного права на обратную доставку в город. Как-никак, если пересчитать назад, с донгов, на каждого выходило не так уж и мало — по пятнадцать центов на брата.

В первый пляжный день к ним наперерез бросилась пожилая вьетнамка. Старуха была просто с гравюры — конусная соломенная шляпа, глухие, до горла, темные обмотки по всему телу и немыслимого вида и веса коромысло через плечо. С одной стороны коромысла болтался чан с пресной водой размером с православное ведро, с другой — сложенный на куске железа и готовый к употреблению очаг. Все в очаге было как положено — сложенные домиком дрова, мелкий хворост на разжечку и пара рогатин с перемычкой.

— Ты когда-нибудь Бабу-ягу по-вьетнамски пробовал? — первым делом спросил Гарик.

— Ты ошибаешься, мой друг, — по-деловому ответил Юра, — это она нас с тобой сейчас пробовать будет. Вместе с очками…

Между тем старуха, низко и часто кланяясь, начала рисовать в воздухе загадочные картины, одна привлекательней другой, перемежая ритуальный рассказ умоляющей улыбкой, направленной то к друзьям, то в сторону океана.

— Ну… — неуверенно начал Гарик…

— Что «ну»? — оборвал его Юра. — Давай лучше… Переводи…

— А я что делаю? — возмущенно отреагировал лучший друг. — Я и говорю: если она нас не съест, то уж точно выебет, а потом утопит… — Он старательно изобразил умоляющую старухину улыбку и тоже кивнул в сторону океана.

Почувствовав обратную связь с пришельцами, старуха приободрилась, широко открыла гнилую пасть и пронзительным разбойным посвистом испустила некий звук на столь высокой частоте, что друзья в страхе присели на песок.

— Но хоть бесплатно выебет-то или еще платить придется? — попытался разрядить обстановку Юрий Лазаревич.

Ответа он получить не успел. Вмиг все вокруг закрутилось и заработало. Откуда-то из-под земли выросли двое шустрых вьетнамцев с вьетнамчиком, они притащили лодку, весла, сеть и все прочее, необходимое для океанского заплыва. Выложив все рядком, бригада замерла в ожидании старухиных указаний. Бабка снова вопросительно посмотрела на беловежцев… И тут Гарьку осенило:

— Понял! — заорал он так, что на этот раз присела бабулька. — Ебать не будут! Кормить хотят, надо им заказ сделать… Океанический… Они поймают и зажарят на этой… — он бросил взгляд на коромысло, — на клюке…

— Точно! — согласился Юрка. — Молодец! В бизнесе бы ты лучше так угадывал, а не когда пожрать…

Замечание было ниже Гарикова достоинства, он никак не прореагировал и произнес задумчиво:

— Вот что, бабань… Нам надо этого… — Он неуклюже попытался изобразить морское чудовище.

Для этого он вытянул губы трубочкой, растопырив пальцы, развел руки в стороны и, плавно переведя правую руку к заднице, нарисовал в воздухе воображаемый хвост.

Бабкина бригада с интересом следила за движениями второго по важности акционера, но на всякий случай все, кроме молодого, сдали на полшага назад. Молодой остался на месте с приоткрытым от восхищения ртом.

— Омар! — опустив занавес, резюмировал Гарик. — Лангуст, ну?.. Рак здоровый…

Местные приуныли. Они желали ясности, в том числе исчисленной в донгах…

— Отвали… — Юра отодвинул напарника локтем и вышел на авансцену.

Пальцем он нарисовал на песке жалкое подобие рака, но уже после первой клешни и конуса головного панциря аборигены с радостью заорали все вместе:

— Там-м-м! Там-м-м!

— Да где «там»?! — раздраженно заорал Гарик, досадуя на такую непонятливость. — Чего — «там»? Рака давай вези, еб вашу мать!

Но голос его отразился от спин уже бегущих со всех ног к океану добытчиков свежайшего сифуда…

И потом их полуметровый омар, или по-местному «тамм», высунув красную клешню, доходил до кондиции в кипящем Бабы-ягином котле, и они, раскалывая панцирь камнями, разрывали нежную омарову плоть, такую сочную, бело-розовую, брали куски руками и клали еще горячими в рот. И не было в их жизни ничего вкусней…

Ну, а вечерами, когда жара немного отступала, они, отбившись от узкоглазых жриц любви, шли пешком, не спеша, туда же, к океану, снова обсуждая непосильное налоговое бремя, но уже так… впроброс… не слишком серьезно… Они шли к пляжному европейскому ресторану, и это тоже был их вечер. Они были одни в огромном зале, и опять были в белом, и окна были распахнуты настежь, и легкий вечерний океанский бриз слегка колыхал свисающую до пола белоснежную скатерть, и вокруг них, как в почетном карауле, застывали восемь официантов — по четыре с каждой стороны, и они снова делали свой мудреный заказ, теперь уже цивильно, через кожаное меню и обязательно снова с чем-нибудь экзотическим, вроде каракатиц или гигантских тигровых креветок. И говорили они по-русски, а держали их все за самых-самых, ну просто за американцев каких или, например, шведов… И платили они щедро, в долларах, не скупясь — по четыре доллара двадцать центов на брата — по счету, и еще по двугривенному, в центах, от каждого — на чай…

И предпоследний их день на океане был таким же, но с вискарем. В честь завтрашнего отбытия…

— Пьяным? На велорикше? — состроил сумасшедшие глаза Гарька. — А если тормознут?

В отель они вернулись пешком. Проститучья толпа, как всегда, была на стреме.

— У-у-у-х! — Гарик весело растопырил руки и пошел на девчонок. Все испуганно шарахнулись, кроме одной, — не самой молодой и слегка пучеглазой.

Покоренный ее бесшабашной храбростью, пьяный Гарька выставил козу из пальцев и повторил в направлении храбрицы свое «У-у-у-х». С мизинца его свисали ключи от номера. Девушка поняла жест по-своему. Она обрадовалась и быстро-быстро затараторила:

— О’кей, о’кей, вань минить… — после чего благодарно улыбнулась Гарьке и на всякий случай — Юрию Лазаревичу.

— Пошли, — сказал Юра и широко зевнул, — спать охота…

Через пять минут, когда они уже успели раздеться до трусов, в дверь тихо постучали. На пороге стояла пучеглазая проститутка. Она быстро прошмыгнула в комнату и улыбнулась: вот, мол, и я…

Оценив мужские телеса, пучеглазка сказала, глядя поочередно на обоих:

— Файф унд файф… Тен… — и подняла вверх обе ладони, демонстрируя наличие полного комплекта пальцев.

— Ананас будешь? — спросил ее Гарик и почесал волосатый живот. — А то у нас их до хуя осталось. Все не смогли сожрать…

— Тен… — еще раз с улыбкой промолвила проститутка, — тен, плиизь…

Спать хотелось нечеловечески.

— Ладно, — согласно сказал Юрка, — тен так тен. А вообще, знаешь чего, ты… Крупская. Пошла отсюда на хуй… — И угрожающе двинулся в ее сторону.

До пучеглазки что-то начало доходить, а именно, что никто здесь не собирается с ней спать. Она заморгала часто-часто и вдруг разрыдалась.

— Босс, босс, — пыталась она что-то объяснить клиентам в трусах и показала пальцем в окно, куда-то вниз. — Ж-ж-жик! — добавила она и провела рукой по горлу. — Босс…

— На себе не показывай, — строго, по-отцовски, сказал Юрий Лазаревич. — Нельзя… Ноу… Ананас лучше съешь, а то и вправду пропадут…

— Это она говорит, что ее сутенер зарежет, если она ему чирик баксов не отстегнет, — перевел ситуацию Гарик. Он задумчиво посмотрел в потолок и неожиданно предложил: — А давай лучше сами ее порешим, а?

Он взял со стола нож и, сделав страшное лицо, медленно двинулся к пучеглазой. Проститутка в ужасе отпрянула, споткнулась о журнальный столик, упала, смахнув все со стола, и поползла к двери, стараясь, очевидно, остаться незамеченной.

— Ух, я тебе! — вдогонку ей хохотнул Гарик.

Девчонка взвизгнула и выскочила в коридор.

— Все! — подвел итог приключению Юра. — Спать!..

То, что у Юрия Лазаревича исчез бумажник, они обнаружили утром. Бумажник лежал на журнальном столике рядом с недоеденным ананасом — это он помнил точно.

— Вот сука! — огорченно произнес Гарик. — Двести баксов! Лучше б мы ее за чирик на двоих выебли…

Этим же утром, до отхода автобуса, они сходили на толкучку и выбрали для Юры новый бумажник — классный, темно-серый, с тиснеными разводами, плотный и мягкий, — ну настоящее просто портмоне. Торговка с бандитской мордой не уступила ни донга, отсюда они сделали вывод, что кожа — настоящая.

— Элефанть лезя! — гордо сообщила она потерпевшим. — Риаль!

— Переводи, — хмуро бросил Юра в Гарикову сторону, — чего она там?

«На казашку нашу похожа», — подумал он, пока Гарик конструировал перевод.

— Не мучайся, — остановил он Гарькины лингвистические потуги, — слоновья кожа… настоящая… С тебя семь пятьдесят, по курсу… Половина…

Бумажники Юрий Лазаревич терял регулярно, примерно по две штуки в год — не в самый худший.

«Ну, из слона у меня еще не было… — думал он, трясясь в автобусе, — из натурального элефанта. Может, на этот раз повезет… Если все бабки сложить, что в тех бумажниках были, на пятьдесят вторую акцию натянул бы. Точно…»

Гарик дремал. Юрка толкнул его локтем:

— Слышь, Гарь… Представляешь, приезжаем в Москву, а там слухи: Юрий Лазарич с Игорь Феликсычем во Вьетнаме изнасиловали проститутку, а после — зарезали…

— Не помню, ты ананас утром ел? — вопросом на вопрос ответил Гарик. — А то мне в животе чего-то…

— Ну, ел… — равнодушно ответил Юра. — А чего — «чего-то»?

И в этот момент раздался первый выстрел в самой его живой середине — между пупком и позвоночником. Выстрел был глухой, пристрелочный, но пуля была настоящей… Вслед за ударом он почувствовал резкий спазм где-то еще ниже, вероятно в кишечнике…

— Ананас… — в ужасе произнес Юра, согнувшись пополам, — ананас блядский… По штуке за штуку…

— Ты чего… Тоже? — Гарик по такому случаю открыл глаза. — Тоже живот?

Юра медленно разогнулся. Боль немного отпустила. Справа, за окном тянулись бесконечные рисовые поля, а слева, с их стороны — такие же бесконечные ананасовые плантации.

— Твари… — несколько раз вдохнув и выдохнув, сделал заключение Юрий Лазаревич. — И зачем им столько говна этого… У меня до сих пор губы щиплет…

Вновь тяжелой волной нахлынула боль, как будто кто-то побрызгал внутри из спрея с концентрированной серной кислотой, нарочно разбавленной водой для долгого въедания в кишки. Юрка вновь согнулся пополам.

«А вдруг подохну? — по тупости мысль не уступала боли, но опережала ее по прогнозам. — Каринка ведь все дело наследное угробит, в ту же секунду».

Изображение за окном плавно потеряло цвет и стало равномерно серым. Сквозь пелену эту лишь пробивались ярко-желтые ананасные кучи, сваленные на дороге через каждые полкилометра для заманивания автобусных туристов. Мир вокруг тихо угасал…

«Что же делать-то? — лихорадочно думал Юрка. — И ведь ни куста, ни пригорочка вокруг — один рис да эти… — Он уже не хотел обозначать этот плод — ни в мыслях, ни на словах… — Если только жопу в рис под воду засунуть?..»

— А вот, знаешь… — снова не открывая глаз, предложил новую тему Гарик. — Как ты думаешь, бананы — что такое? Ну, в смысле, там, овощ, фрукт или корнеплод, например, а? — Вновь в животе выстрелило, но на этот раз уже без глушителя и разрывной… В десятку… — Трава! — гордо ответил на собственный вопрос Гарик. — Банан — это трава, если по биологии… Или по ботанике? — переспросил он сам себя и открыл глаза.

— Останови-и… — сквозь зубы промычал Юрка, еле сдерживая кишечные схватки, — останови его, блядь!

Гарик посмотрел на Юрку, и то, что он увидел, заставило его вскочить с места и совершить прыжок в сторону водителя, забыв выяснить, кто все-таки блядь — он или водила. Приземлился он у самого руля. Юра так и не узнал, что и как объяснил вьетнамцу Гарька, но автобус плавно остановился, и, к своему счастью, Юрий Лазаревич обнаружил очередное ярко-желтое пятно, но не на обочине, вдоль дороги, а на некотором удалении от нее, метрах в пятидесяти в сторону. Ананасы были исключительно спелые. От кучи вкусно пахло, и вокруг не было никого. Юрий Лазаревич полусогнутым орлом напрыгнул на кучу, скатился вниз, перебрался за нее и сорвал с себя шорты. Освобождение было такой ясной и пронзительной силы, что вместе с уходящей болью он успел рассмотреть, как постепенно проявляется в цветном изображении жизнь вокруг… Он высунул голову наружу, из-за кучи, словно из засады. Вдалеке, по ту сторону дороги, склонились над полем женские фигуры, по колено увязшие в рисовой жиже. На всех были конусообразные соломенные шляпы. Вдоль дороги брел буйвол с крутыми рогами и тощей зубчатой спиной. Он тащил арбу с ананасами, а погонял его малыш с длинной гибкой хворостиной.

«Какая красота… — подумал Юра, — как на старинной гравюре… Надо парочку хороших ананасов Каринке привезти. У нас они не такие… — Автобус пару раз посигналил. — …Бумага!.. — вдруг вспомнил он. — Черт! Бумаги-то нет никакой…»

Он оглянулся. Дело было безнадежным… Тогда он вытащил из шорт новый бумажник, который портмоне, куда не успел еще ничего переложить. Зачем он достал и открыл его, Юрка сам не понял. В бумажнике, в среднем отделении, на самом виду одиноко распластался спасительный американский доллар. Юрка посмотрел в лицо сенатору, а может, и самому президенту, снова освобожденно вздохнул, слегка примял банкноту и использовал по обстоятельствам.

«Были бы донги, по курсу — так на полкило купюр — хоть обосрись…» — отметил он в заключение.

Он натянул шорты, положил в карман бумажник, похлопал его по толстой слоновьей коже и произнес вслух:

— Мо-ло-дец!!!

Относилось это к бумажнику или к освободителю американского Севера от их же Юга в зеленой овальной рамке, значения для него не имело — его устраивали оба варианта.

…Сначала к нему пустили жену.

— Юрочка, — заплакала Каринка, — как же так, мы чуть с ума не сошли. Господи Боже… Юрочка…

— Почему я в этой больнице? — спросил он жену. — Нельзя было куда-нибудь получше? Ты Фрейдину-то звонила?

— Какому Фрейдину, Юрочка, — продолжала плакать Каринка. — Тебя еле успели довезти в ближайшую. Еще бы пара минут и… — она зарыдала, — и все… Доктор сказал… Еще он сказал, чудо помогло…

— Гарька знает? — спросил Юра жену и тут же вспомнил, что тот неожиданно взял отпуск и отвалил с сыном на Кипр, впервые — сам, без него… — Да… Я забыл, нет его…

На Кипр они в первый раз попали на следующий год после Вьетнама, когда у обоих гораздо раньше пожизненного плана закончились блядские дюралевые серебрянки. Пора было запасать новую обманку. Но если серьезно, дело, конечно же, было не в этом. Дела в торговле шли славно, даже более чем. Новорусский строительный бум прибавил им приятных хлопот по добыванию и реализации многочисленных стройматериалов. А загадочное словечко «Евро», будучи приставленным спереди к любому наименованию товаров и услуг, сметало с прилавка все что угодно в одно мгновение новорусского ока, падкого на нерусскую новизну. В общем, пришла пора определяться в серьезном, офшорном смысле слова. Прилетев в безвизовый Лимасол, они уже через час подъезжали к Ларнаке, где их поджидала пятизвездочная броня. Еще через час они стали обладателями общего счета, открытого в ближайшем отделении «Бэнк оф Сайпрус».

— Ну, вот и все, — определил их новый статус Гарик, — в принципе, можно возвращаться домой и начать загонять безнал, хоть с завтра… Или поотдыхаем еще?

— Давай к еврейцам съездим, — неожиданно предложил Юрий Лазаревич, — тут рядом совсем, паром туда-сюда — две ночи, один день, — то, что надо. Иерусалим там… Ну и еще две-три точки, исторических. Мы же ничего с тобой не знаем толком, два мудилы. Только бабки гребем да налоги прячем.

— Да еще ананасами обсираемся, — заржал Гарик. — Давай… Поехали… — Он потер переносицу. — Но только нам пятьдесят процентов дискаунта положено… Как полужидкам. Или один полный — на двоих…

Начали они с главного — прямо с парома их разбили по группам: русские — к русским, все остальные — не важно, потому что — с английским. Потом посадили в автобусы и повезли по точкам. Главная — Храм Гроба Господня — не произвела на друзей особого впечатления: ну церковь и церковь, большая, правда, но народу — ужас немереный, и к гробу — очередюга, как во Вьетнаме — за бесплатными сандалиями. Потом еще чего-то, типа Голгофы, — они не запомнили — было жарко и очень хотелось пить. К обеду их привезли в Гефсиманский сад. Гарик вообще никуда не пошел.

— В автобусе подожду, — сказал он Юрке, — а то все равно жрать хочется…

«Это где петушок трижды кукарекал, — вспомнилось Юрке что-то призрачно-знакомое, — а потом Христа повязали и на гору повели, вешать… Или, нет, распинать… Или, погоди, мы вроде там уже были…»

— Обратите внимание, уважаемые туристы, — с противным картавым выговором произнесла экскурсоводша, — этому вот оливковому дереву больше двух тысяч лет, не исключено, например, что в тени его отдыхал Иисус Христос, и где он, к примеру, был предан своими соратниками, в частности Иудой…

— Надо же, антихрист какой… — горько и искренне вздохнула толстая тетка из их группы. Она промокнула ладонью пот на лбу и, понизив голос, добавила: — Будь ты проклят…

Юра рассеянно посмотрел на тетку, затем перевел взгляд на оливу. Толстенное старое дерево с расслоенной корой и мелкими зелеными листиками находилось в числе таких же необхватных собратьев за белой кованой оградой оливкового сада. Слабо подул ветер, и листочки слегка трепыхнулись.

«Надо же, — подумал Юрий Лазаревич, — Христа видело, а все живет… И трепыхается…»

Он поймал Христово дерево в объектив мыльницы и нажал кнопку.

— Молодой человек! — потная теткина ладошка тронула его сзади за плечо. — Вы пленку для фото здесь брали? — она кокетливо улыбнулась Юре и поправила золотую брошь на платье с вырезом. — А то у нас тоже закончилась…

— Почему тоже? — удивился он. — У меня еще есть…

Такая нестыковка совершенно не смутила тетку, напротив, она даже обрадовалась завязавшемуся, с ее точки зрения, знакомству.

— Вот и хорошо, — с энтузиазмом подхватила она, — тогда, может, вместе дальше поедем, ну в церковь, где он родился, Спаситель-то, в этом, в Вилифее?..

— Вообще-то я с другом, — неуверенно начал Юра, — он в автобусе остался…

По теткиным глазам, как по индикатору, сразу стало видно, что она слегка расстроилась. Однако она тут же изменила тактику охмурения соотечественника и применила другой, более гибкий план вовлечения Юрия Лазаревича в дружбу с собой.

— А вот мы еще хотим на пароходе жалобу на них писать, когда обратно поплывем, в Кипр. Именно жа-ло-бу! У них меню в столовой по-русски нету, вы видели? Могли бы за такие деньги и для нас напечатать, а то тыкаемся вслепую, как нищие, а они говно всякое приносят, что самим не надо. Вы с нами подпишете? — она посмотрела на Юру, явно довольная своим монологом.

«А может, его вообще на свете не было? — вдруг неизвестно откуда выплыла простая по неожиданности мысль. — Иисуса Христа?»

К пяти вечера они пересекли границу Израиля и въехали в Палестину. Еще через час туристский десант был выброшен в Вифлееме, у подножия Храма Рождества Христова, и в ожидании экскурсии рассыпался по сувенирным точкам.

«Надо бы Каринке чего-нибудь взять, — подумал Юрка, — на память. Крестик какой-нибудь или духи…»

Но тут групповая экскурсоводша гикнула по-молодецки и картаво объявила:

— Друзья! Сейчас мы поочередно будем посещать место рождения Иисуса Христа, в яслях, внизу Храма. Точное место рождения его обозначено звездой из латуни, которая вмонтирована в мраморную плиту. Это самое святое место на Земле. Поэтому заранее попрошу приготовить ваши крестики, иконки, медальоны, у кого что есть, и приложить их потом к этой звезде. Вы получите уникальный талисман, который будет с вами всю вашу жизнь.

— Наверное, она до Израйловки в Одессе кондукторшей служила, — ухмыльнулся Гарик. — После нее все это прокомпостировать охота…

— Мудаки мы с тобой все-таки, — огорченно произнес Юрка. — Надо было взять чего-нибудь для освящения… У меня лично — ни хера подходящего нету. Ну, вообще — ни хера!

— А я, пожалуй, вообще туда не пойду, — равнодушно отреагировал Гарик на выпад друга. — Я опять жрать захотел чего-то…

Христовы ясли напоминали небольшой подземный грот, там было тихо, торжественно и прохладно. Запускали по несколько человек, и все туристы, проникнутые, в соответствии с количеством совершенных грехов, чувствами от ужаса до восхищения, разговаривали вполголоса, на всех мыслимых языках, переходя порой на еле слышный шепот. Кто-то клал руку на Богову звезду и бормотал свои молитвы, кто-то клал крестик, какое-то время прижимал его к звезде и затем неистово целовал и крестик, и звездную плиту. Юрка был крайним из запущенных вниз. К моменту, когда последний перед ним идолопоклонник, увешанный дорогой фотоаппаратурой и похожий на японца, отбил молитвенную чечетку, Юрий Лазаревич все еще пребывал в глубоком раздумье.

«Ну что же положить-то туда, — никак не отпускала его неотвязная мысль, — на звезду эту? — Он сделал несколько шагов и присел на святое место. Затем он положил правую руку на латунь и немного подержал. Перевернув ладонь, подержал еще немного. — Нет, — подумал Юра, — одной руки мало. Надо обе… — Он добавил туда левую руку и, подержав, тоже перевернул. Стало немного легче, но не в два раза. Над мраморной плитой нависали подсвечники и две свечи горели. Он посмотрел на огонь и… спасительная соломинка выплыла из полумрака грота и пришвартовалась где-то совсем рядом с Юрием Лазаревичем. — Конечно! — он понял все сразу. — Ну, конечно! Как же я сразу не додумал?» — Он залез в задний боковой карман и выудил оттуда свой любимый слоновый бумажник — элефантовое портмоне. Тайком оглянувшись по сторонам, Юра положил его на звезду и немножко потер. То же самое он проделал и с другим слоновым боком.

— Все! — удовлетворенно сказал он сам себе. — Вот теперь — все!

Услышав пару незнакомых слов, японец оглянулся и угодливо заулыбался ему, мелко покачивая головой.

— А ты-то что тут вообще делаешь? — тоже улыбнувшись азиату в ответ, по-русски спросил его Юра. — У вас ведь не Христос, а этот, как его… Шестирукий Шива…

— …Юрик, мне разрешили пять минут с тобой, — продолжала рыдать Каринка, — я завтра приду, прямо с утра, мне постоянный пропуск сделают — завотделением сказал. Ты тут держись, родной, выздоравливай. И все наши велели тебе передать… — Она вытерла слезы краем Юркиной простыни и поднялась. — Там тебя капитан дожидается — опрос снимать. Ну, как все было… Ты только, пожалуйста, не волнуйся… — Из глаз жены снова полились слезы. — Ой, горе-то какое…

— Да ладно, — тихо сказал Юра, — живой ведь…

Карина вышла, и ее место занял оперативник. Он вежливо поздоровался с Юрой и сразу перешел к делу.

— Юрий Лазаревич, меня интересует все, что вы помните о той ночи. И если можно, в деталях…

— В деталях… — Юра поднял глаза в потолок и задумался…

Последние годы дела их с Гариком шли не так успешно, как прежде. Новые русские потребители уже успели не по одному разу построиться, разориться и вновь построиться. Биотуалеты из Голландии, по которым они с Гарькой были главными в Москве и на которых сделали главные свои деньги, перестали покупать почти совсем — видно, не засрали еще старые или прокопали везде канализации. Сборные финские сауны тоже уже не шли — все, кому надо, давно понакупили и парились вовсю, а кому не было надо — тому уже надо и не будет. Но, несмотря на наступившие нелегкие времена, они с Гариком все же ухитрялись регулярно сбрасывать на офшорку то десятку, а то и стольник… На тот самый общий счет, в баксах и штуках, само собой разумеется…

Тот день он запомнил хорошо… После обеда он отвез Гарика с сыном в «Шереметьево-2», и когда возвращался к парковке, какой-то мудак на «Тойоте» пронесся мимо и обдал его из лужи — грязной, с бензиновыми разводами. На задницу мокроты пришлось капитально — он вытащил тогда своего слона, торчащего из правого заднего кармана, стряхнул с него грязную жижу и переложил в боковой карман пиджака.

«Не святой ты, а усратый», — подумал он тогда, брезгливо держа портмоне двумя пальцами. Правда, подумал Юрка об этом беззлобно, скорее — пожурил по-отцовски. Элефант все эти годы вел себя вполне прилично — не терялся. Пару раз, конечно, терялся, не без этого… Но потом находился, хотя один раз и без денег.

— Смотри у меня! — грозно стращал Юрка свой слоновый лопатник. — Провинишься — обрею наголо, как вьетнамского монаха, и подложу под пианино…

После Шереметьева он вернулся на работу и до ночи прождал фуру с товаром из Голландии. Странное дело — фура была растаможена, но ее никак не выпускали, придираясь все время к каким-то неточностям в бумагах. Лишь к ночи Ринат, зав фурнитурной секцией, выцарапал ее из цепких таможенных лап и пригнал на разгрузку.

Юрий Лазаревич хорошо помнил, как в ту ночь он решил не ехать в Барвиху, к Каринке, а предпочел остаться в Москве, в их городской квартире, — это было рукой подать. Подъезд в его доме всегда содержался в приличном состоянии, но в тот день почему-то там была полная темень. Он набрал код, вошел в подъезд и на ощупь двинулся в сторону лифта. Под ногами хрустнули осколки разбитой лампочки.

— Ч-черт! — выругался он в темноту. — Никогда в этой стране порядка не будет. Прав Гарька — валить надо отсюда…

Он поднял ногу, чтобы сделать еще один шаг, но не успел опустить ее на пол, — сзади хрустнуло разбитым стеклом, и он почувствовал, как горло его попало в железные тиски. Кто-то очень сильный обхватил шею сзади и передавил дыхание чем-то острым. Другой обхватил Юрку ниже, вместе с руками, и держал, пока угасало его сознание… Зеленые круги поплыли где-то глубоко, внутри глаз, словно невидящие зрачки их были направлены внутрь, не от себя, а, наоборот, к себе — к сердцевине мозга… В последний момент Юрий Лазаревич попытался что-нибудь выкрикнуть, выхрипеть… но успел лишь коротко об этом подумать…

Включился лифт и поехал вниз. В нем нетерпеливо тявкала Джульетка — противная голая собачка с третьего этажа. Ее всегда выводили по ночам. «Простатит, наверное, у вашей Джульетки, — шутил Юрка, встречая собачкину хозяйку в позднее время, — аденома…»

— Во-первых, молодой человек, простатит — это у вас, — серьезно отвечала она, — у мужиков-импотентов. А у нас — цистит всего лишь, в легкой форме…

— В легкой, но затяжной… — не сдавался сосед. — Возьмите лучше у меня биотуалет, я вам скидку сделаю…

— …Блядь! — тихо выругался один из нападавших. — Приколи его, быстро…

Второй вытащил что-то из-за пазухи, сверкнула в отблеске уличного фонаря узкая сталь. Быстрым и коротким толчком он всадил нож в обмякшее уже Юркино тело, туда, где сердце, и так же коротко выдернул его назад.

— Все, — тихо сказал первый, — валим… — И стянул с Юркиной шеи шнур.

Они быстро выскочили на улицу и растворились в темноте. Сразу вслед за этим открылись двери лифта, свет из кабины ударил на кафельный пол и высветил неподвижно лежащую в луже крови мужскую фигуру. Джульетка визгливо залаяла, но покинуть лифт не решилась. Ее хозяйка замерла на месте, потом дико заорала — так, что Джульетка, натянув поводок, шарахнулась в сторону, — и стала бить по кнопкам лифта — по всем сразу…

…Капитан достал из портфеля блокнот и откинул страницу.

— Скажите, пожалуйста, Юрий Лазаревич, вам знаком человек по имени Ринат?

— Ринат? — переспросил Юра. — Вообще-то один есть, у меня работает, по фурнитурке, и таможню всю ведет. А при чем он здесь?

Капитан не ответил, но пометил что-то у себя в блокноте.

— Извините за нескромный вопрос, — снова обратился он к Юре, — с Игорем Феликсовичем, замом вашим, у вас есть общие интересы? Я имею в виду — финансовые, — он помялся, — ну, кроме тех, что по бухучету…

Юра вздрогнул.

— Не-ет, — неуверенно протянул он, — а что такое? При чем здесь это… Гарик…

Капитан снова не ответил и сделал очередную пометку в блокноте.

— Так вы мне скажете что-нибудь, наконец? — Юра взволнованно приподнялся на локте и уставился на милиционера. — Что все-таки происходит?

Опер внимательно посмотрел на Юрия Лазаревича и сказал:

— Понимаете, какая заковыка обнаружилась, Юрий Лазаревич… Фура ваша последняя была растаможена за сутки до разгрузки, но водителя голландского задержал ваш работник Ринат. Он же получил звонок с Кипра на следующий день после покушения. Мы уже это выяснили. Продолжать?..

Юра замер и остался на полусогнутом локте. Внезапно локоть подломился, не выдержав послеоперационной перегрузки, и Юра, совершенно обессилевший, рухнул на спину.

— Нет… — прошептал он, — не может быть… нет…

— И последнее… — Опер достал из портфеля полиэтиленовый пакет, в котором лежал бумажник, и протянул его Юрке. — Это ваше?

Это было его портмоне, его родимый элефанть лезя, любимый слоненок, мягкий и послушный. На боку у слоненка зияла щель от надреза острым предметом. Разрез шел насквозь и был такой же ширины и формы и с другой стороны. По краям разреза запеклось что-то густое и бурое.

— Откуда это у вас? — взволнованно спросил Юра. — Это мой бумажник…

— Это ваш спаситель, — улыбнулся опер, — а пока — наш вещдок. Он спас вам жизнь, между прочим. Еще бы полсантиметра и… — Он забрал пакет из Юриных рук и улыбнулся: — Скажите спасибо, кожа толстая оказалась, натуральная, — повезло необычайно. Выздоравливайте, Юрий Лазаревич. Я еще зайду… И не раз… — Капитан поднялся…

— Погодите… — Юрка умоляюще посмотрел на него, — я хотел попросить вас… Это — не повезло… Это другое… Но пропасть не должно никак, слышите? — он кивнул на майоров портфель, куда исчез его раненый слон, — никогда… Слышите?.. Никогда…

— У нас не пропадет, не беспокойтесь, — успокоил его мент, — если только не потеряют… После суда получите назад.

Он кивнул больному и вышел из палаты. Юрка закрыл глаза и подумал: «Не потеряют… Точно… Все равно найдется… Он у меня домашний зверь, ручной…»

— Господи… — тихо прошептал он про себя, — спасибо Тебе, Господи, за все, что Ты для меня сделал… — Он подумал еще немного, не будучи уверен в точности формулировок, и на всякий случай добавил: — И прости, Господи, за все, что я не сделал для Тебя…

Следующая станция — «Копакабана»!

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — «Новослободская»!

В этот момент очки у меня сползли на кончик носа, и спасти их от падения удалось лишь в самый последний момент. Незадолго до этого я выяснил, что легкий пластик для моей оправы, в отличие от тяжелых стекол, стоит на сто сорок рублей больше, и я решил на этом сэкономить. Очки были первые — и сразу — +1,75. Тогда я еще, помню, порадовался, что не +2, потому что, как вычитал в медицинской книжке, такое падение зрения по дальнозоркости для пятидесятилетнего возраста даже чуть меньше допускаемого наукой ухудшения глазастости. Тем более что полтинник мой намечался через полтора года, если я только снова чего-нибудь не путаю в силу недостаточно быстрого мозгового кровообращения. Если бы я знал, что эти отечественные стекла весят столько, что постоянно будут стягивать очки вниз, в направлении земного тяготения, я бы, конечно, трижды подумал для начала, прежде чем выбивать чек. Кроме того, кто же знал, что с этого момента — я имею в виду точку начала ношения очков — так резко начнет увлажняться переносица и смазывать потной жижей металлическую дужку оправы, обеспечивая ей легкое и раздражительное сползание.

Поезд дернулся, но я успел. Дужка очков уже крепко сидела у меня в руке, в той самой правой руке, что держала перед глазами журнал «Катера и яхты», развернутый на статье, объясняющей различия между постоянным балластным килем для морских яхт, килем обыкновенным и швертом. В общем, очки уцелели, но журнал вывалился из руки и улетел на пол вагона. Я нацепил очки на прежнее место и нагнулся. Сзади хрякнуло: несильно и не слишком больно, но хватило для того, чтобы понять, что — у меня. Таким образом, подцепить «Катера и яхты» с первого захода не вышло, и поэтому пришлось присесть. И именно в этот неловкий момент взгляд мой, уже вооруженный по новой, уперся в чьи-то стройные ноги и вынудил меня задержаться в нелепом положении еще неизвестно сколько времени. Я говорю «неизвестно сколько», потому что, когда я очнулся наконец, то обнаружил, что двери снова закрываются, но это уже была не «Новослободская», а что-то другое, а расслышать я толком не успел.

Стояло жаркое московское лето, и девушка, которой принадлежали прекрасные конечности, была в мини-юбке, предельно короткой и узкой, в обтяжку. Лица ее я не видел, тем более что она что-то читала, тетрадку какую-то, полностью его перекрывающую, но взгляд мой тем временем пополз выше, вдоль гладкой смуглой кожи ног, обследовал коленные чашечки, острые, но достаточно округленные по форме, а затем как-то само собой получилось, что он поплыл еще дальше, в глубину, вдоль бедер, и плыл до тех пор, пока не высветилась узкая белая полоска трусиков, — оттуда, из плохо скрываемого в вагонном полусвете запретного промежутка между бедрами и краем юбки. То, что трусики на девушке были шелковые, мне было понятно с бесспорной очевидностью: просто стало ясно сразу и без объяснения причин. Где-то внутри екнуло и сразу вслед за этим гулко отдалось в затылке. Я резко захлопнул глаза, мотнул два раза головой и так же резко разлепил веки обратно. В результате такой встряски я окончательно пришел в себя и поднялся с корточек. Кровь отхлынула от головы и теплым потоком потянулась книзу широкой равномерной полосой. Голова снова стала легкой, без внутреннего эха и шумных приливов…

Девчонка, казалось, ничего не замечала: начиная со соскочивших очков, последовавшей вслед за этим нелепой позы и моего же полукоматозного исследования с корточек смуглых прелестей в пространстве от высоких каблучков до узкого кожаного ремешка, продернутого сквозь юбочные шлёвки. Она машинально закинула ногу на ногу, не прерывая чтения, и, перекрыв новой позой едва видимую белую полоску интимного фрагмента, обнажила на этот раз кожу левого бедра, с другой, нижней стороны, такую же гладкую и загорелую.

«Сучка…» — подумал я и тут же оглянулся по сторонам в поисках возможных свидетелей этой некрасивой мысли. Никто вокруг не реагировал, лишь бабка в противоположном углу вагона бросила на меня вялый взгляд и бесцветно улыбнулась чему-то своему. «Господи, а какая станция-то?» — внезапно подумалось мне, и я забегал глазами в поисках схемы метрополитена.

Но взгляд мой слушаться на этот раз не пожелал, а заставил нужные механизмы вновь развернуть глазные яблоки на сидевшую прямо передо мной девушку. Что-то явно было не так. И слишком длинным мне стал казаться перегон, как будто остановки не было уже целую вечность. И опять я обнаружил, что никого это не смущает…

«Сучка…» — снова подумал я, не в силах оторвать приклеившийся к пассажирке взгляд. Но подумал на этот раз с какой-то нежной истомой.

Девчонка поменяла ноги местами, перекинув их наоборот, и перевернула страницу тетрадки. Общей ученической тетрадки в зеленом пластиковом переплете. И то, как она это сделала, каким-то привычным для меня образом, неуловимо знакомым жестом, заставило меня на этот раз вздрогнуть. Что-то явно продолжало иметь место, происходить, но что — никак не улавливалось мозгами; мозги не желали участвовать в этой поездке по кольцевой с выходом на «Новослободской». Сердечный насос тоже вел себя вполне по-обычному: продолжал накачивать организм соленой жижей — ни медленней, чем нужно, ни быстрей, чем обычно, а так, вполне равномерно. Непокой происходил из иных мужских географий: не головных или сердечных, а гораздо более неопределенных — откуда-то из-под кожи, из-под нижнего ее внутреннего слоя, где он уже совсем почти закончился, но не успел еще окончательно врасти в тело. Оттуда же исходил и тихий настойчивый зуммер: сладкий и волнительный, но в то же время беспокойный и настороженный.

«Сучка… — в очередной раз подумал я с необъяснимой на этот раз злобой, — хороша, сучка…»

Девчонка скинула ногу с ноги, вытянула их вперед, слегка задев мою левую штанину, и повела стопами туда-сюда, разминая затекшие конечности. Зуммер взревел неслышно, там же, под эпидермисом, и я почувствовал, как покрываюсь пупырышками, тоже изнутри, по всей внутренней его поверхности.

Станции все еще не было. Никакой…

«Что же у нее там, за тетрадкой? — спросил я сам себя, понимая, что уже созрел. И ответил сам себе: — А что бы ни было — будет моя. Чего бы ни стоило… — И представил себе всю эту прелюдию: знакомство с правильно выбранным поводом, рука в руке мимолетно, проводить-заговорить-обаять-обещать, встретить-удивить-подарить-снова обаять, уже гораздо сильнее, а затем… нежно-трепетно-по касательной-снова нежно, но нежней чем прежде, существенно нежней… И слова… слова… слова… слова… Шепотом… шепотом… шепотом… шепотом… И по кругу… И кругов таких два… Нет, один… Один… Никуда не денется… И купить еще презервативов на всякий случай. Если окажется с принципами… Да!.. И чтоб не раньше пятницы договориться. Когда Динка отвалит… Как ее зовут, интересно?»

Одним словом, девчонка стала окончательно моей, когда следующей остановкой еще и не пахло. Волнительный зуммер постепенно начал стихать, уступая место практическим соображениям относительно будущих поступков и затрат, и тех и других, по возможности, — интеллектуальных. Одновременно я порадовался, что криз на этот раз не случился, я имею в виду, в тот момент, на корточках, когда бухнуло в затылок, но почти сразу откатило обратно. А криз, само собой, — гипертонический.

Итак, все складывалось как нельзя лучше. Мне вообще нравится, когда я быстро определяюсь по жизни, и организм этому не сопротивляется, а приходит в полное согласие с планом, демонстрируя нерастраченный ресурс гормона. Остальное — как выйдет. Это я о финале. Главное — гон и кураж. И победить чтоб! Победить… победить… победить… победить…

Да! Ну и любовь еще. Тоже чтоб…

…Под ногами завизжало железным, и голос объявил:

— Станция «Таганская»!

Я открыл глаза. Зеленая тетрадка все еще перекрывала мою последнюю фантазию, и в этот момент мне дико захотелось увидеть девчонкино лицо, потому что это был последний шаг перед броском. Я подтянул очки повыше, с небольшим запасом по переносице против действия влажной среды, слегка удлинил физиономию движением лицевой мышцы, перевел глаза в состояние интеллектуальной задумчивости и, наклонившись перед сидевшей напротив меня читательницей, спросил:

— Простите, бога ради, вы не скажете, какая станция следующая, а то я, знаете ли, случайно здесь оказался. Плохо ориентируюсь в метро. Джип, понимаете, в ремонте.

Зеленое отодвинулось в сторону, по направлению торможения состава, из-за него появилось прелестное молодое лицо, смуглое от свежего загара, обрамленное аккуратным брюнетистым каре. Лицо задумчиво свело губки в трубочку, посмотрело в вагонный потолок, попутно скользнуло по мне равнодушным взглядом и ответило:

— Если после этой, то «Павелецкая», а если эта самая, то… — она на мгновение задумалась, — то… — В этот момент двери захлопнулись, поезд вздрогнул, девушка приоткрыла рот и не своим уже, тихим, а чужим механическим голосом тетки из поездного динамика выдала запрошенное: — «Копакабана»! Следующая станция — «Копакабана»!

Поезд тронулся, и в этот момент накатила волна. Зашумел прибой… Он накатывал и спадал, и снова накатывал, и снова его оттягивало от края желтой песчаной полосы… Поначалу я его только слышал, потому что шумел он у меня в голове, в самой середине, а затем он мягко перекатился ближе к затылку, в ту часть, что сразу под макушкой, туда, где обычно бухало и отдавалось последующим эхом. И почти сразу же там все успокоилось и затаилось, потому что поезд набрал скорость и ходко шел по прямой, ровно и без толчков. Но все равно я точно знал, что вот-вот, еще немного, несколько коротких колесных перестуков, и я увижу его, этот синий прибой, обязательно увижу вживую, потому что звуки эти тоже были живыми и их хотелось видеть и чувствовать. И я почувствовал…

Внезапно ногам стало мокро, но не холодно, а, наоборот, — приятно и тепло. И накативший прибой защекотал мои босые ступни, и разом вогнал в мое тело миллион острых желтых песчинок, и взорвал на моей коже свои соленые, острые, воздушные пузырьки. Тоже миллион…

И я увидел…

— Копакаба-а-ана-а!!! — заорал я тогда. — Копакаба-а-а-на-а, мать твою!!!

Но это было уже потом, хотя и на двадцать лет раньше поломки несуществующего джипа. Я говорю про тот самый момент, когда я заорал. Это было уже в третий мой приезд в Рио, и, конечно же, после того, как я сошелся с Федей Березовым. До этого я так никогда не орал. До этого мне просто делать это было незачем. До этого я думал, что на свете есть только одна женщина, и ее зовут Динка. И была она самой любимой моей женщиной, а заодно — женой. И про Луизу-Фернанду я в те первые два приезда в Рио-де-Жанейро еще ничего не знал и не предполагал тогда, что она вообще может быть на свете. Моя Лу-Лу…

«Профессор Лаптев» заглушил машины и тремя короткими гудками приветствовал причальную службу. В порту залива Гуанабаро нас знали, успели за последний год привыкнуть к красному корабельному флагу и уже принимали русскую команду за своих, несмотря на то что суда из Советского Союза заходили не часто. Когда с очередными пограничными формальностями было покончено — да и дела особого на этом разгильдяйском континенте до нас, честно говоря, никому и не было, — я первым делом, еще до того, как сбросить пожитки в гостиницу для моряков, сунул нос в портовый фри-шоп — узнать, почем сейчас крузейро. Каждый раз я проделывал это с настойчивым интересом нищего технаря-беспартийца, чудом оказавшегося в составе команды научно-исследовательского судна «Профессор Лаптев», принадлежавшего Ленинградскому институту Арктики и Антарктики. Наверное, я был хороший инженер, но патриотизма мне это никак не добавляло. А платила нам всем ЮНЕСКО. Лично мне — за то, вероятно, что, еще будучи студентом, я придумал одну хитрую штуку, на тиристорах, магнитоэлектрический датчик теплового сигнала. В общем, через пять лет кто-то из арктических начальников наткнулся на крохотную заметку в «Вестнике студенческого научного общества» о моей штуковине, быстро меня разыскал и с ходу воткнул в группу советских специалистов по организации Центра изучения и контроля погоды в западной Атлантике. Центр создавался в Бразилии, в самом центре Рио-де-Жанейро. Представляете состояние младшего научного сотрудника? Но это только поначалу. К моменту моего третьего заплыва в Рио я уже ходил на «Лаптеве» не первый год и представление о прочих мировых географиях имел не понаслышке. Оказалось, что везде, где запускались метеоспутники и с помощью установки специальных антенн собиралась и анализировалась информация о погоде, моя штуковина приходилась как нельзя кстати. Это я про датчик, не подумайте про какую другую штуковину…

Так вот, про ЮНЕСКО… Точнее, про крузейро. Платили они прилично, ну а уж для нашего брата — научного морехода — просто неслыханно. Отвратительно в этой истории было то, что шестьдесят процентов зарплатных крузейро положено было сдавать в кассу океанической бухгалтерии морской державы, причем это была не Бразилия. Хотя легче мне от этого бы не стало, просто противно было б не так. Одним словом, с учетом местных квартирных, пропитания, подарков Динке и небольших отложений в накопительное будущее серии «Д», на жизнь в де-Жанейро оставалось только-только с небольшим. Но из собственного опыта я знал, что уже к концу вторых бразильских суток мягкий местный зной измягчит мои внутренности, отпустит на все стороны света одубевшие за время похода кусочки мышечной ткани, расслабит шею, приподнимет плечи и по-веселому заточит глаз на чужую невидаль. И тогда я начну загорать на местном солнце: быстро, но не огненно, а, наоборот, — бронзово и равномерно, как я научился это делать, причем совершенно естественным образом: без мазей, кремов и судорожных убеганий в спасительную тень. Этому меня, кстати, научил мой бразильский друг, Федя Березовой. А секрет был поразительно простым: надо было всего лишь не бояться обгореть. Вы понимаете, о чем я? Не бояться, и только. И равнодушно воспринимать местное светило как обычный дневной свет от небесного источника. Вы не поверите, но у меня получилось, причем сразу. Что-то там про это организм знал и умел запросто регулировать, если было нужно. И вот тогда-то я и зажил здесь, как свой, — в считаные дни после того, как «Лаптев» пришвартовывался, становился почти местным по внешнему облику. Темно-русые волосы тоже удивительно быстро реагировали на здешний солнечный витамин и в результате в наикратчайший срок шустро выжигались до светлой русости с редкими в прошлую темноволосость промежутками.

«Так и на этот раз будет, — думал я, с привычным удовольствием вышагивая вдоль Авеню-де-Атлантик. — Надо бы поскорее Федю повидать…»

Кстати говоря, с Федей я познакомился на этой самой знаменитой столичной авеню, протянувшейся в пределах городской черты вдоль линии желтых песчаных пляжей Копакабаны. Тогда я тоже шел по этой улице, тупо озираясь по сторонам и дивясь непривычным картинкам чужеземной экзотики. Рядом шагал мой корабельный приятель Севка Штерингас, тоже мэнээс, но, в отличие от меня, насмерть запуганный инструкциями первого помощника насчет поведения за границей. Он тоже крутил головой по сторонам и все время ахал:

— Митьк, Митьк, — дергал он меня за рубашку, — а нам на пляжи разрешат? — Он переводил взгляд на резвящихся на песке бронзовотелых мулаток в минимальных тесемках, играющих в волейбол, и в вопросительном ожидании рассчитывал на мой успокоительный ответ. — А туда вход платный или за так, не знаешь?

И только я открыл рот, чтобы ответить Севке по существу, как услышал за спиной:

— Сеньор! — Затем кто-то потянул меня за штаны и повторил, но уже настойчивей: — Сеньо-о-ор!

Это был мальчишка лет двенадцати от роду, а может, он был и гораздо младше, — на этой земле, жарко унавоженной солнцем и океаном, все произрастало не в срок, значительно опережая основные законы природы о правилах созревания всего живого.

Я обернулся и остановился.

— Чего тебе, мальчик? — спросил я его на хорошем русском языке. — Чего надо?

— Сеньор, ви русска? — Прищурившись от солнца, он смотрел на меня снизу вверх.

— Русска, — удивленно ответил я и посмотрел на него сверху вниз, — самая что ни на есть русска!

Мальчишка посмотрел на Севку и тоже спросил:

— Ви русска?

Севка почесал затылок и неопределенно хмыкнул:

— Ну как тебе сказать поточнее… Вот, например, если тебя интересует только национальная принадлежность, то можно считать, что… что не совсем, — Штерингас улыбнулся. — Но, очевидно, ты, дружочек, имел в виду несколько другое, да? Ты, полагаю, имел в виду вопрос моей гражданской принадлежности. В этом случае я бы…

Мальчишка не стал дослушивать Севкино разъяснение, а удовлетворенно кивнул и ответил сам себе:

— Русска! — Он сосредоточенно нахмурился, кивнул в сторону, обозначив глазами соседнее здание со сверкающей витриной, и сообщил: — Ходить нада! Сеньора Федья ходить надо! Прашу!

— Слышь, пацан. — Севка на всякий случай осмотрелся по сторонам. — Шел бы ты отсюда, а? Мы с Митькой по-вашему не Португалии абсолютно. Иди к своей сеньоре Федье и скажи ей, что у нас времени в обрез, нам завтра поутру спутник запускать нужно, а перед этим еще политинформация, — одновременно с этим он вывернул карманы и потряс ими в воздухе. — Нету ничего, понял? Суточные еще не выдали, понял? Гоу, гоу! — Он вправил карманы обратно и развернулся, полагая, что аудиенция завершена.

Мальчишка посмотрел ему вслед умными не по возрасту глазами, и я понял, что он вычеркнул моего друга из своих планов. Вслед за этим он крепко перехватил меня за полу рубашки, и я почему-то с веселой обреченностью понял, что попался. И он догадался, что я понял.

— Сеньор, — совершенно спокойно произнес он, — Федья очень хотеть!

— Ты идешь? — Севку уже начала раздражать дурацкая остановка посреди Авеню-де-Атлантик. — Дай ему поджопник, и валим отсюда. От греха подальше.

Внезапно я разозлился на Штерингаса:

— Ну и вали сам, если хочешь! Что я, в конце концов, как привязанный должен тебя сопровождать? Так и будем парами перемещаться? Пошли бы вы со своим перпомом!

Севка с сочувствием посмотрел на меня и, ничего не ответив, двинулся дальше по авеню. Мальчишка равнодушно проводил его взглядом и целеустремленно, не выпуская моей рубахи, потащил меня за собой, в сторону красивого здания. Он толкнул дверь ногой и под звякнувший входной колокольчик втащил меня в прохладную внутренность магазина.

— Сеньор Федья! — громко крикнул он. — Сеньор русска!

Свет вокруг был приглушен, посетителей в такую полуденную жару ждать не приходилось. Я осмотрелся: это действительно был магазин, причем шикарный, и, скорее всего, он был объединен с домом. Под стеклянными витринами в идеальном сверкающем порядке были выложены драгоценности, и я сразу понял, что все здесь настоящее, — все это ювелирное великолепие. С противоположной стены на меня смотрело лицо с фотографического портрета в дорогой рамке. Лицо улыбалось и было страшно знакомым. «Феде от Яши с футбольным приветом!» — размашистым почерком было написано по-русски внизу и поперек портрета. Надпись слегка задевала подбородок и улетала заключительным витком к левому уху.

— Правильно! — раздался веселый пожилой голос со стороны внутренней двери, ведущей в глубину помещения. — Он самый и есть, Яшин Лев Иванович! — На пороге стоял грузный старикан в золотых очках с пышными усами пшеничного цвета. Кончики их были слегка подвиты и приподняты вверх на старорусский манер. — Великий Лев Яшин! — старик хорошо улыбнулся и пошел ко мне навстречу. — А привел его сюда великий Пеле! — Он подошел совсем близко и протянул вперед руку. — А Федя — это я! — Он крепко сжал мою ладонь и добавил: — Березовой Федор Никодимович, русский бразилец!

Говорил он на правильном русском, но с легким оттенком, уводящим слова в неизвестном направлении. Я слушал и не мог усечь в каком: то ли в испано-португальском, где знания мои исчерпывались двумя с половиной словами, то ли куда-то еще, в направлении неведомого мне языка. Федор Никодимович залез в карман, выудил оттуда пару банкнот и сунул их мальчишке:

— Держи, Зоранчик!

Мальчишка выхватил деньги из рук старика и понесся к выходу:

— Грация, сеньор Федья!

— Он у меня разведчиком подрабатывает, — улыбнулся Федя, проводив мальчика взглядом, — сын моего продавца-югослава. Я его по-русски натаскиваю, чтобы было с кем разговаривать на родном языке. И деньжат даю. А он мне за это бывших соотечественников выискивает и приводит в магазин.

— Вы имеете в виду покупателей? — переспросил я старика. — Для удобства вашей торговли?

— Нет, уважаемый, — засмеялся хозяин, — как раз с точки зрения коммерции я всегда остаюсь внакладе — люблю подарки преподносить нашим людям. — Федя еще раз внимательным взглядом окинул меня с головы до пят. — Особенно тем, кто случайно в наших краях оказался, — он неопределенно повел подбородком, — кто оттуда, из Советской России. Как вы…

— А зачем вам? — поинтересовался я. — Тем более если внакладе.

Старик не ответил, а переспросил:

— Как вас величать прикажете, юноша?

— Митей, — ответил я. — С «Лаптева» я, вчера пришвартовались, не слыхали? «Профессор Лаптев», научно-исследовательский. Климат, гидрография… По линии ЮНЕСКО.

— Ми-и-итя… — с удовольствием протянул старик и снял очки, — как это звучит… — задумчиво добавил он, — очень по-русски. Очень… — Он помолчал…

— А откуда это у вас? — спросил я его, чтобы прервать затянувшуюся паузу, и указал на фото вратаря. — Он вам друг?

— Да! — твердо ответил Федор Никодимович. — Он мне друг. Он каждый раз, когда приезжает в Рио, обязательно навещает меня, и мы с ним выпиваем тростниковую водку и поем русские песни. Он другого не признает.

— Другую водку не признает или песни другие? — переспросил я скорее из вежливости и посмотрел на часы.

— И то и другое, — неопределенно ответил старик. — Он настоящий, понимаете, Митя? Оттуда все почти настоящие, кто здесь оказывается. Русский человек здесь по случайности быть не может, даже накоротке. Только по судьбе. По прошлой или по будущей. Я вот, к примеру, — по прошлой… — он с надеждой посмотрел мне в глаза, — еще с Харбина. И не с него даже, а с Дальневосточной республики. Хотите, расскажу?

«Началось… — с тоской подумал я, — теперь заговорит дедушка, не вырвешься от него», — а вслух ответил:

— Может, не сегодня, а то я только прибыл, толком еще не разместился даже?

Федя неожиданно обрадовался:

— Митенька, вот и хорошо. Завтра я заеду за тобой и поболтаем. Где вы размещаетесь-то?

«А может, он из фашистов бывших? — вдруг пришла мне в голову простейшая и понятнейшая мысль. — Из предателей?» — Я улыбнулся деланой улыбкой, думая одновременно, что Штерингас вряд ли успел засечь факт посещения магазина, и отреагировал:

— Спасибо, Федор Никодимович, я лучше сам забегу, когда время будет. Ладно?

Вероятно, моя нерешительность каким-то образом передалась старику. Он не стал настаивать и согласился:

— Хорошо, Митенька. Спасибо тебе на добром слове. Я буду ждать…

В этот момент я понял, что обязательно вернусь сюда еще. И что никакой он не фашист, а просто это я — обыкновенный запуганный мудак…

Я шагал по Авеню-де-Атлантик и думал, что еще два квартала, и я звякну колокольчиком в Федином магазине. Тогда он выйдет из прохладных ювелирных глубин, прищурится в моем направлении, да так и замрет на месте, не веря глазам своим в золотой оправе. А я тем временем вытащу из пакета настоящую «Столичную», лихо сверну набок резьбовую пробку и удивленно спрошу его:

— Федор Никодимыч, вы что, из горла собираетесь? Почему опять в лавке нет стаканов?

И тогда он снимет очки, утрет рукой выступившую на глазах влагу и пойдет прямиком ко мне через разделяющий нас туманный промежуток, шепча по пути:

— Митька приехал мой… Митенька… Золотенький…

На этот раз я ошибся. Когда звякнул колокольчик и я очутился в ювелирном полумраке, Федя уже восседал на кресле рядом с прилавком и насмешливо пронзал меня хитрым взглядом. От неожиданности я оторопел — было совершенно ясно, что мое появление не явилось для него неожиданностью и гостя уже ждали. Никодимыч усмехнулся в усы и гортанно заорал:

— Зо-о-ора-а-ан!

Тут же из подсобки выскочил малолетка-разведчик с подносом в руках, и, пока мы целовались со стариком, он шустро оборудовал здесь же, на старинном столике, аперитив-бар с фруктами и выпивкой.

— Здраствай, русска! — уважительно кивнул он мне и так же шустро исчез в подсобке.

— Не очень у него с русским, я смотрю, — заметил я, когда мы с ходу приняли по первой тростниковой. — Не поддается ученью?

— Он бы поддался, да темперамент перетягивает. Он тут всех на себя перетягивает. Как бы засасывает внутрь себя. По себе еще не почувствовал? — Он разлил еще по одной. — Поздно пацаненок ко мне в руки попал, я так думаю, Зоранчик-то. Боюсь, уже образилился. Уже назад ходу не будет. Я-то, когда в тридцать шестом сюда попал с родителями, то уже, почитай, с головой был и к труду привычный. Потом сразу при магазине состоял, с отцом, при торговле. А потом лет еще десять товар возил из Азии, пока не умер папа. Так вот и повезло мне не образилиться. — Он поднял стопку тростниковой. — Давай, Митенька, жену мою помянем, Клавдию Мироновну… Клавдю… — внезапно произнес он. — Сегодня день памяти ее. Двадцать лет, как вдовствую уже. — Он выпил, не чокаясь. — А тут как знал, что кто-нибудь из наших объявится. Сижу вот, жду… А тут ты, родимый!

Я тоже выпил и сказал:

— За жену вашу, Федор Никодимыч. За светлую ее память…

После второй старика начало разбирать, и он опять повеселел. Тогда я снова налил нам, а потом решился и спросил:

— Федь, а чего вы не женились больше? Так долго…

— Честно? — спросил старик и опрокинул в рот третью тростниковую.

— Ну… — уже не вполне трезво ответил я.

— Тут такое дело началось… — начал старик и почесал затылок, — такое, понимаешь ли, дело… Сам порой удивляюсь — как при магазине остался и при деле вообще…

Я слушал, а старик набирал повествовательные обороты, все больше и больше погружаясь в приятные воспоминания.

— Понял теперь, почему? — спросил он через час, когда восьмая тростниковая влилась в большое Федино тело, и посмотрел в окно. Там, на другой стороне Авеню-де-Атлантик, ревела Копакабана, соединяясь желтым влажным краем с синим в белый барашек атлантическим прибоем. И если хорошо приглядеться и как следует вслушаться, то даже отсюда, из-за толстой стеклянной ювелирной витрины, можно было услышать, как смеются там полуголые мулатки, и увидеть, как бликует, отражаясь, солнце на их натянутой коже и как отскакивает от тел их мяч, такой же упругий, звонкий и смуглый, как и сами они…

— Как твою жену звать? — неожиданно, как-то по-простецки спросил Федя и икнул.

— Динкой, — ответил я, продолжая всматриваться в океаническую перспективу, — Дина она.

— Вот и отлично! — почему-то воодушевился старик и поднялся. — Сейчас в ресторан едем. Годовщина у меня. Клавдина годовщина!

Переодеваться Федор Никодимович не стал, а просто крикнул что-то по-португальски в магазинные глубины. Тотчас там возникло движение, и еще через пару минут ко входу со стороны улицы мягко подкатил ярко-желтый «Мерседес» с открытым верхом, выпуска приблизительно двадцатилетней давности, но в отличном состоянии. Внутри все было отделано мягкой кожей и панелями из натурального дерева, за рулем сидел Зоран, только лет на двадцать пять повзрослевший. Оказалось, мальчишкин отец. От удивления я присвистнул.

— Память… — неопределенно сообщил Никодимыч, поняв мое удивление по-своему, и, похлопав «Мерседес» по сияющему боку, пьяно добавил: — Ну, чего ждешь, Митька? Залазь давай! Гуляем!

Ресторан располагался в самом центре исторической части города, был шикарным и имел название на американский манер «Hello!». Одеты мы были самым непрезентабельным образом, но если в случайной неряшливости Фединого облика легко обнаруживался пофигизм состоятельного человека, то мне рассчитывать было совершенно не на что — эмэнэсовское обличье советского командированного выдавало меня с головой. Плюс кусок скотча на левой сандалии. Однако Федю там знали и нас уважительно пропустили. Никодимыч мотнул головой в сторону окна, и это тоже моментально было понято как нужно. Нас проводили к нужному столику и так же вежливо усадили. Было еще рано, и посетителей было немного. В основном это были пары. Они негромко беседовали, потягивая кааперинью. Официант вернулся и протянул каждому из нас по кожаному меню. Федя отвел их в сторону рукой, подтянул смуглого официанта поближе к груди и проникновенно сказал ему что-то по-португальски, после чего мулат угодливо заулыбался и моментально растворился. Старик кивнул ему вслед:

— Они там у вас при советах тоже халдеи, как раньше были, или теперь так не говорят? — Он вперился в меня мутным взглядом, и я понял, что мой русский бразильский друг все еще сильно пьян.

— Говорят, — пробормотал я, думая в этот момент, что если Никодимыч напьется в стельку, то не сможет расплатиться, и тогда я пропал, — у нас — тоже халдеи.

— Так вот я и говорю, — продолжил Федя, — все они стоят друг друга: халдей не халдей… Все они мудаки…

— Это о ком вы, Федор Никодимыч? — не понял я. — Об официантах?

Старик нагнулся над столом так, что очки соскользнули с носа и упали на скатерть. Глаз его налился по-бешеному, как-то непривычно, таким я его еще не видел, хотя мы выпивали с Федей не раз, и каждый раз это было нам в охотку.

— Это я о них, обо всех. Понял, Мить? Об черных этих, об местных, — он говорил, чеканя каждое слово, которое вылетало вслед за предыдущим, выпуская последовательными порциями невесть откуда взявшийся злобный стариковский пар. А пара этого, как я обнаружил, в организме Никодимыча оставалось еще немало. — Они ж тут мудаки все. Нехристи. Они же работа что есть — не понимают. Говорят, из-за жары.

В этот момент раздались звуки музыки, характерной такой, — типичные латиноамериканские постукивания и побрякивания, — и на сцену в углу зала вылетела грациозная бронзово-кожаная пара: вернее, такого цвета в этой паре была она; он же был черный как смоль, но не менее от этого прекрасный. Двое задвигались и жарко заизвивались друг вокруг друга, да так, что я почувствовал, как у меня поднимается температура.

— Знаешь, как эта хуетень называется? — качнув головой в сторону танца, спросил Федя. И сам же ответил: — Капоейра, называется. Понял? И никак больше! — Он оглянулся по сторонам в поисках официанта и открыл было рот для нужного выкрика, но тот уже бежал к строгому посетителю со всех ног. Федя в нетерпении схватил бутылку с чем-то крепким с официантского подноса, с размаху плеснул себе в фужер и одним движением опрокинул содержимое в рот. Халдей испуганно покосился, оставил на столе все прочее и бесшумно удалился. — Так вот я и говорю, — снова начал развивать он малопонятную для меня тему, — они, Мить, скоты все здесь, бразильцы эти. Уроды просто! Вот смотри, к примеру, — он снова налил себе, опять забыв про мой фужер, — они ж даже где живут не знают, понял? Португалы эти в Гуанабару въехали, когда январь был, — так они город свой Рио-де-Жанейро обозвали. Знаешь, это чего такое? Это по-ихнему январская река будет. А это вообще не река, понял? Ну ничего там от реки не было. А был залив. А они город рекой прозвали, вот! Балбесы! — Он посмотрел по сторонам и еще раз отчетливо и с гордостью повторил: — Бал-бе-сы!

Я слушал, но все еще не понимал, как занесло нас в этот странный разговор. Не нас — его скорее, но почему-то чувствовал в этот момент и часть собственной вины, отгоняя, правда, эту мысль как несущественную, но она никак меня не отпускала.

— Если хочешь знать, — Никодимыч потряс меня за воротник, — этот Рио во всем мире до сих пор — символ ихней тупости!

Мой собеседник становился все грубей и грубей, и его уже уносило все дальше и дальше: в глубину веков и событий местной жизни, в ее климат и флору, в ее фауну и нравы, в вопросы еды и выживаемости белотелых чужестранцев в условиях неистощимости солнечной агрессии. Я начал деликатно посматривать на часы. Еда, которую принесли, оказалась ужасно вкусной, но под этот разговор в горло не лезла, вернее, шла не с тем удовольствием, на которое я рассчитывал, оказавшись впервые в жизни в столь респектабельном месте. Федя не умолкал:

— У них тут в семьдесят третьем году… — я поймал себя на том, что обратил внимание, как он сказал «у них», и мне это снова не понравилось, — …катаклизм какой-то вышел с погодой. Упала температура до шестнадцати. Плюс по Цельсию, ясное дело. Так за это время пятнадцать человек умерло. От переохлаждения. Как тебе? — он громко засмеялся, хрипло и с надрывом.

Несколько человек обернулись и удивленно посмотрели в нашу сторону. Мне стало неловко за старика, я смущенно улыбнулся в общем направлении от стола и недоуменно пожал плечами.

Мне тоже в ответ улыбнулись. Я почти не пил с Федей — впрочем, он этого и не замечал в своем состоянии — и уже основательно к этому моменту протрезвел, поэтому мне удалось засечь ответный сигнал сразу. Собственно говоря, «улыбнулись» — это я о ней, о той единственной улыбке, последовавшей вслед за моим пожиманием плечами. Я быстренько сосредоточился на оказанном мне знаке внимания, пытаясь определить его назначение и уточнить адрес. Что-то подсказывало мне, что не так здесь все просто. К тому же я технарь все-таки, да еще с мореходным стажем жизни.

Девушка была одна. Она сидела через четыре столика от нас, и теперь я видел ее несколько сзади, другими словами, в три четверти. На ней была весьма смелая мини-юбка, но не вульгарная, а дорогая и модная, — это сразу было видно, — выгодно подчеркивающая красоту стройных длинных ног. Она отложила в сторону небольшую тонкую книжку в зеленом переплете, повторно развернулась в нашу сторону и изящно закинула ногу на ногу, тоже довольно смело, — так, что обнажилась верхняя часть бедра, и на мое обозрение выскользнул тонкий край белых трусиков-бикини. Девушка улыбнулась мне снова, и теперь я мог видеть ее лицо целиком. Это было лицо ангела, смуглого ангела в мини-юбке, с аккуратным темноволосым каре, обрамляющим верхнюю часть лица и обрывающимся чуть ниже скул и слегка раскосых глаз. Лет ей было никак не больше двадцати. Хотя в местном бронзовом исчислении — может, и сильно меньше.

«Господи… — пронеслось у меня в голове, — кому же это она улыбнулась? Неужели Феде?»

Федя в это время продолжал заплетающимся языком доказывать от противного:

— А волны у них тут все высокие, как дом, и все время, понял? Так они, вместо того чтоб прятаться от них, лезут напролом в самую середину и тонут там. В день по Копакабане, если брать по всей, то десять-пятнадцать утопленников набирается. Понял, Мить?

— Федор Никодимыч, вы случайно не знаете ее? — спросил я пьяного друга и незаметно указал глазами на ангела.

— Эту? — Федя мутным взглядом уставился в сторону девушки, недовольный тем, что вынужден прерываться из-за всякой ерунды. — Нет, эту не знаю. Пятнадцать живых людей, Мить, представляешь? Каждый божий день! Нет, ты видал народ тупее, а?

— Не видал, — на автомате согласился я и зафиксировал следующую по очередности улыбку, излученную в том же самом нашем направлении.

На этот раз она точно никоим образом не могла быть адресована моему благодетелю, поскольку в этот момент голова Федора Никодимовича Березового разместилась в невесомом промежутке между тарелкой и началом смачного всхрапывания, и этого нельзя было не заметить с любой наблюдательной позиции — как преднамеренной, так и случайной. А это означало…

Теперь это определенно означало, что предмет ангелова интереса — я. Я — научный советский мореход, и никто другой!

«Был бы здесь Штерингас, сказал бы, что вербуют», — подумал я о Севке с презрением счастливого дурака и выстроил в направлении ее столика ответную улыбку. Тщательно, признаюсь, выстроил: с равными долями вежливого интереса, сдержанной внимательности и мудрой задумчивости. Улыбка была замечена и понравилась. Девушка взяла фужер и поднесла его к губам. Перед тем как сделать глоток, она на мгновение задержала руку и слегка приподняла фужер в ответном приветствии; на этот раз сомнений уже не оставалось — это приветствовали меня.

— …А если те больше, то они их сами жрут, понял?.. — Старик теребил меня за руку и что-то уже опять вещал про ненавистную жизнь в Южной Америке, но я плохо улавливал его слова, потому что неотрывно смотрел в противоположную от него сторону. — Ты куда уставился, Мить? — раздраженно спросил Федя, пытаясь перехватить мой взгляд. Он посмотрел туда же, куда смотрел и я, тряхнул головой и вдруг удивленно спросил: — Погоди… Эту, говоришь? Эту знаю. Эту точно знаю. Это дочка Кларисы, кажись, одной моей… — он махнул рукой. — Ну-ка… — Он с трудом поднялся и, покачиваясь, двинулся к столику, за которым сидел ангел. Ангел улыбнулся старику, как старому знакомому, и я понял, что они видят друга не впервые. Никодимыч щелкнул пальцами, тут же подлетел смуглый официант, получил приказ и исчез в ресторанных глубинах. Федя тем временем что-то говорил девушке, она продолжала улыбаться и в ответ кивать головой. Внезапно ангел посмотрел на часы, и я подумал, что она торопится.

— Господи… — пробормотал я, — сделай так, чтобы она осталась…

Старик взял ее руку в свою, похлопал по ней другой ладонью и оглянулся назад. Найдя меня глазами, он крикнул через весь зал:

— Митька, иди к нам! Сюда, сюда давай! — Я подошел, пытаясь найти то самое ранее заявленное выражение лица. — Садись! — Он весело подвинул мне стул ногой. — Это Лу-Лу, — сказал он, кивнув на девушку, — моей подруги дочка. Она студентка и еще на телевидении работает. На местной станции.

Лу-Лу вежливо улыбнулась и протянула мне руку:

— Луиза Фернанда… Лу-Лу.

— Дмитрий, — смущенно ответил я, — можно просто Митя.

— Вы говорите по-португальски? — спросила она меня на своем родном языке.

Я догадался, о чем она спрашивает, так же вежливо улыбнулся, но на всякий случай переспросил Федю:

— Чего?

Он что-то ответил ей по-португальски и сказал, обращаясь ко мне:

— Все нормально, не дрейфь. Она немного по-английски понимает. И немного говорит.

— Вери велл, — сказал я, лихорадочно припоминая еще какие-нибудь слова из своего школьного английского, — вери гуд.

Она засмеялась, обнажив ровнейшие, снежной белизны зубы, и тоже сказала:

— Вери гуд.

— Ну вот и ладно, — нетрезво ухмыльнулся Федя, — вот и познакомились.

Я сидел напротив Луизы Фернанды за ее столиком и чувствовал, что не могу унять дрожь в коленях. В жизни я еще не видал подобного живого существа, изготовленного природой. Я смотрел на нее и думал, что так не бывает. Как инженер, я знал, конечно, что существуют идеальные системы, доведенные почти до совершенства, но каждый раз потом убеждался в обратном. Причем обнаруживалось это в самые короткие сроки. Здесь же гармония была полной и завершенной. Вид у меня, наверное, был довольно глупый, и это нельзя было не заметить.

— Вери, вери гуд, — еще раз сказал я, продемонстрировав на этот раз удвоенные познания в английском, и пожалел, что я не Штерингас. «Вот кто сейчас английским соловьем бы разлился, — подумал я, — если б только не обосрался от страха».

— Знаете чего, ребята, — нарушил зародившийся хрупкий контакт Никодимыч, — вы идите погуляйте. Пообщайтесь между собой. Ваше дело молодое, — он посмотрел на меня. — Я просил ее показать тебе Рио получше, она согласилась. ЮНЕСКО твое не покажет как надо, да? А я поеду, пожалуй. Меня там Клавдя моя ждет… Клавдия Мироновна. Завтра заходи, Мить, я самовар сделаю, настоящий, угольный.

Он подмигнул нам обоим и тяжело поднялся. Мы тоже поднялись. Лу-Лу потянулась было за портмоне, но Федя остановил ее и неопределенно махнул рукой.

— Грация, сеньор Федья, — сказала девушка.

— Да чего там… — пробормотал довольный старик. — Мамке привет передавай…

Мы шли с ней рядом, держась за руки, вдоль Авеню-де-Атлантик, куда добрались на смешной каракатице на трех колесах — нечто вроде местного частного извоза. Ноги несли меня вперед, направление было не важно, главное, что рядом была она, само совершенство в обличье моей спутницы, жительницы лучшего города в мире, мой ангел Лу-Лу. Слева от нас черным провалом гудела Копакабана, справа мелькали шикарные витрины магазинов, и от этих витрин было светло вокруг, а еще нам было радостно оттого, что встречные люди приветливо улыбались нам, и мы тоже улыбались в ответ, и ночной ветер с Копакабаны развевал наши волосы, и я любовался тем, как Лу-Лу поправляет их рукой, себе и мне заодно, и тайком посматривает на меня, чтобы убедиться, что я действительно ею любуюсь. И мы шли и шли вдоль бесконечной этой атлантической авеню, бесконечной, как сам Атлантический океан, сами не зная, куда и зачем, и смеялись, как дети, совершенно не понимая друг друга на словах, но это было и не важно, потому что она сжимала в своей руке мою ладонь, а я, ощущая, как бьется на ее запястье жилка, нежно сжимал ее в ответ и чувствовал, как она тоже этого хочет, чтобы я сжимал ее именно так, и как пробивает ее слабая дрожь и влажным сверкают черные глаза, и в этой влаге отражался тот свет атлантических витрин…

А потом оказалось, что вокруг нас дансинг, и я совершенно не понимал, как мы туда попали, но хорошо помнил, как Лу-Лу танцевала со мной медленный танец, тесно прижавшись всем телом, всем своим божественным телом к моему, мэнээсовскому мореходному корпусу, и уже тогда я стонал от дикого желания, разрывающего меня изнутри, и я обнимал свою Лу-Лу, и чувствовал, как дрожат мои руки, обвитые вокруг нее, вокруг смуглой этой феи, вокруг моей Лу-Лу…

А затем началась капоейра, та самая, ненавистная Феде капоейра, и я понял, что нет на свете танца прекрасней этой капоейры, потому что Луиза Фернанда учила меня двигаться в такт ритмичным синкопам, и у меня получалось, я точно знал, что получалось. И она заливчато смеялась, видя, как я этому радуюсь, и ничуть не смущалась своего громкого смеха, потому что все вокруг тоже веселились, и мне казалось, что они в эти минуты завидуют нам, нашему счастливому случайному знакомству, получившемуся благодаря моему русскому бразильскому другу Федору Никодимовичу Березовому…

И мы танцевали с ней до самого закрытия, почти до самого утра, и не могли натанцеваться. А музыка все играла и играла, и уже когда погас последний свет, она все равно продолжала играть и играть… Или мне так тогда казалось?

И мы выползли из дансинга, счастливые, уставшие, взмокшие от влажной этой страсти, и тогда она замахала своей зеленой тетрадкой на себя и на меня и дунула воздухом мне в лицо, и сказала:

— Щауа, Митья, щауа! — и схватила меня за руку, и повлекла за собой в рассвет, зарождавшийся в самом сердце самого прекрасного города на земле. Моя Лу-Лу…

Мы пришли к ней домой, в маленькую односпаленную квартирку в высотном доме. Луиза Фернанда взяла меня за руку, втолкнула в крохотную ванную комнатку, включила воду и указала на душ:

— Щауа! — Сама же выскользнула за дверь.

— Господи… — только и мог произнести я, — Господи… — И стал сдергивать с себя одежду. Руки не слушались, молнию заело, и тогда я дернул джинсы вниз изо всех сил. Ткань затрещала, но я этого не заметил. Вода струилась по моему воспаленному организму, но легче мне не становилось, меня продолжал бить озноб, и я не знал, откуда он происходит: снаружи или изнутри. Я был совершенно трезв, но ловил себя на том, что мысли путаются. Как будто размагнитилась некая важная сила, бесперебойно управлявшая рассудком все двадцать девять честных лет. Размагнитилась необратимо и бесследно пропала.

— Господи… — еще раз обратился я к небесной силе, — помоги мне, Господи…

Наверное, что-то в этот момент сомкнулось там, наверху, и душевая шторка отдернулась. За ней стояла обнаженная Луиза Фернанда со скрещенными на груди руками и глядела мне прямо в глаза. Я протянул к ней руки, и она сделала шаг ко мне. Мы медленно сближались до тех пор, пока струи теплой воды не начали заливать ее лицо, ее шею, ее восхитительные бедра и скульптурную грудь. Ну а потом…

…Потом мы вжались друг в друга что есть сил и не расцеплялись больше… Все следующие три дня. Ни когда ели, ни когда спали, ни когда гуляли, ни когда любили…

Два последующих после первой ночи дня были выходными, а в понедельник утром я позвонил Штерингасу и сообщил, что на работу не выйду, на антенну эту проклятую по сбору и анализу информации о климате в западной Атлантике.

— Хочешь — спасай меня, — сказал я Севке, — хочешь — сдавай. Для меня это никакого значения не имеет.

Я положил трубку на рычаг и вышел на крохотный балкончик Луизиной высотки. Со всех сторон Рио окружали горы. Они прорастали джунглями изумрудного цвета, и это было так потрясающе, что я испугался. Так я испугался впервые в жизни, потому что понял внезапно, что не хочу с этим расставаться больше никогда. Никогда в жизни. Я останусь здесь навсегда и буду жить в этом городе с моей Лу-Лу, с моей любимой девочкой, лучше которой нет на всем белом свете никого и ничего. А Динка?.. Динка меня простит. Динка знает, что такое не совершается просто так. Родину за ТАК не бросают. И не оставляют просто так любимую жену. Значит, есть нечто большее, чем это. Значит, есть такая любовь, ради которой все это позволено! Она поймет это, обязательно поймет. Если сможет. А убежище мне предоставят, никуда не денутся. ЮНЕСКО поможет…

Солнце высунулось из-за облаков и скользнуло оранжевым по краю занавески. Там образовался небольшой узкий луч и через получившуюся щель влетел в комнату, в нашу с Лу-Лу спальню. Она по-детски пошевелила во сне губами и подложила под щеку кулачок.

«Никогда… — подумал я, умиляясь увиденной пасторали, — никогда я тебя не оставлю, слышишь, Лу-Лу? Что бы ни случилось. И мы будем счастливы. Я точно знаю…»

На гору Корковадо есть два пути: подниматься на высоту восемьсот метров на машине по серпантину дороги или же добираться к вершине на таком прикольном трамвайчике, который минут десять ползет под диким углом по прямой наверх. Лу-Лу быстро объяснила мне варианты при помощи рук и глаз, и мы, конечно же, выбрали трамвайчик. После основного подъема до Христа оставался еще путь в тридцать один метр, это еще триста ступенек в облака. И уже там, на самом верху высочайшей в Рио горы стоял, раскинув руки, каменный Спаситель. Я задрал голову вверх и почти ничего не увидел. Вы стояли когда-нибудь в облаке? В настоящем сером облаке, зацепившемся за вершину горы? В самом центре огромного комка водяной пыли, из которой облако это состоит. Я стоял. Я стоял там, у подножия Спасителя, но не видел его из-за тумана. И я держал мою девочку за руку и плакал. И она тоже плакала. Моя Лу-Лу… Я знал, что в этот миг она просит у него того же, что и я. И не важно, что слезы наши были сделаны из облачного пара, — важно, что мы были вместе, и над нами был Христос, а под нами, как на ладони, простирался Рио во всем своем великолепии: белоснежные яхты в заливе Гуанабаро, Сахарная Голова, великий Маракана, бесконечный мост Рио-Нитерой, Лагуна, парк Тижука — самый большой в мире городской парк, вдали виднелась знаменитая гора Два Брата…

И, не сказав другу ни слова, мы поклялись Спасителю в верности, преданности и вечной любви. И великий Рио нас тогда услышал…

А потом, уже после заоблачной нашей клятвы, мы сидели в чурраскарии, эдакой шашлычной по-бразильски, и, пока готовилось мясо, уплетали сердцевину пальмы, самую сочную и упругую сердцевину, и Лу-Лу обливалась пальмовым соком, а я сцеловывал сладкие пальмовые струйки с любимых губ. А когда принесли шипящие мясные куски на ребрах и первые густые капли схваченной жаром мясной сукровицы растеклись по тарелкам, Луиза Фернанда посмотрела на часы и сказала:

— Сорри, ханни! — И исчезла в проеме дверей.

— О’кей, — ответил я, — я без тебя не начну, не бойся, — и на последние командировочные заказал еще пива…

Дальше неинтересно… Потому что к столу Лу-Лу не вернулась. Ни через час… Ни через два часа… Ни до позднего вечера, когда мясо на ребрах усохло и стало выглядеть отвратительно…

Луиза Фернанда не вернулась совсем…

Телефон ее не отвечал…

Дверь в квартиру была заперта, и на мои звонки никто не реагировал…

Когда, ближе к ночи, я добрался до Феди, то обнаружил, что моему приходу он не удивлен, а даже, наоборот, вроде как ждал. В камине пыхал самовар, и он подкладывал в него палочки неизвестного дерева.

— Я тебя раньше ждал, Димитрий, — сказал он, не оборачиваясь. — Вон, второй раз уже самовар запаливаю…

Его словам я не придал ни малейшего значения, а с ходу взволнованно сообщил:

— Федор Никодимыч, беда! Луиза пропала! Лу-Лу!

Федя подул в самовар и медленно распрямился:

— Пропала, говоришь?

— Пропала! — заорал я. — Прямо из шашлычной исчезла! Вышла в туалет и не вернулась! И нет нигде: ни дома, нигде!

— Да не пропала она, Митенька, не горячись, — произнес старик и посмотрел на часы. — У нее время вышло, и она слиняла. Они не любят перерабатывать, которые дорогие. Это из фавел которые, тем все равно бывает, даже лучше некоторым. — Я уставился на Федора Никодимовича с приоткрытым ртом. Что-то шевельнулось во мне, что-то тревожное и больное, но я еще не желал в это верить. Это было совершенно невозможно. Этого просто не могло быть… — Фавела — трущоба, значит, трущобный квартал. А еще — это цветок такой красивый, — продолжал хозяин ювелирного магазина, — ярко-желтый, как песок копакабановый. Он распускается быстро очень и сразу же закрывается, если надо. Но у него это от настроения, а не от расчета, ты понял, Митя? А девка эта, Лу-Лу которая, она не из фавелы, она из дорогого района. Там у них все по часам. — Он вытянул самовар из камина. — Закипел, кажись… Садись, чего стоишь-то? — Я опустился на пол там, где стоял, не веря тому, что слышу. — Я ее на трое суток для тебя купил, вот она семьдесят два часа отсчитала и не задержалась больше. У нее, наверное, опять работа в вечер. Чего ей с тобой нянчиться-то? — он усмехнулся. — А как она вообще, нормально?

У меня задергалась челюсть. Я попытался было что-то сказать, но почувствовал, что не могу. Слова образовывались возле горла, но почему-то не вылетали наружу, а слипались между собой там же, в зобу, и все это срасталось в огромный твердый ком, который, в свою очередь, не пропускал звуки и воздух ни в одном, ни в другом направлении…

— Тебе с кардамоном или просто чистый лист?

Я все еще не мог отвечать. А если бы и смог, то не уверен, что вопрос был достаточно простым для моего состояния… Наконец ком разломился, и я выдавил из себя:

— Так ты же говорил, студентка… Знакомой твоей дочка… С телевидения…

Федя грустно усмехнулся:

— А ты хотел, чтоб я сказал — шлюха обычная, только из дорогих?

— Но… но… — Я никак не хотел поверить в такое страшное в своей простоте объяснение. — Шлюхи так не ведут себя, понимаешь? У нас любовь была, самая настоящая любовь, самая что ни на есть честная и прекрасная.

— А-а-а-а… Ты об этом… — Федя, казалось, нисколько не удивился. — За это я отдельно приплатил, сверх таксы. Хотел тебе приятное сделать, у меня ж все-таки годовщина в тот день была, по Клавде. Я подумал, так тебе больше понравится, с любовью если. — Неожиданно он развернулся, отставил в сторону заварку и схватил меня за руки:. — Я их знаешь когда заненавидел? Хочешь, скажу? — Я молчал, плохо ориентируясь в Фединых откровениях. — Когда силу совсем на них потерял. Это уж когда лет десять после Клавди прошло. — Он мысленно подсчитал что-то, подняв глаза к потолку. — Да! Десять, не меньше! — Он перевел дух и сверкнул глазами из-под золотой оправы. — Они все тут шлюхи! Понял, Митенька? Все, как один! И бабы, и мужики! Всех их ненавижу!!! — Я продолжал молчать, мысли все еще путались, но постепенно приходили в привычное взаимодействие с остальными органами чувств… — А еще знаешь, чего я тебе скажу, Митюша? — Он сжал мои руки еще сильнее. — Тут такая жизнь: если кайман здоровей пираньи, то он ее сожрет. А ежели наоборот, кайман мелкий, а пиранья здоровая, то она этого каймана сожрет сама. Вот так-то! Тут — что охотник, что добыча — без разницы! Поэтому весь народ их — одна большая шлюха! Поэтому ненавижу! — Он перевел дух и вернулся к заварке. — Ладно, дело прошлое… Я тут Дине, жене твоей, гостинец приготовил, кулон серебряный с хитрым камушком. Передашь от меня потом, когда вернешься. Скажешь, от Федора Никодимовича Березового, с поклоном. Сейчас вынесу… — Он развернулся и пошлепал к дальней внутренней двери.

Я резко встал и вышел из магазина. Я шел по Авеню-де-Атлантик, но не вдоль нее, а строго поперек. Мимо меня проносились автомобили: сначала те, что двигались в сторону Рио, а затем другие, те, что, наоборот, удалялись от него, лучшего из всех земных городов. Они сигналили мне светом фар, они гудели мне всеми своими гудками, но я их не слышал и не видел. Позади остался ювелирный магазин — место, где нашел свой приют Федя, русский бразилец, мой бывший друг. Впереди ревел океан и бился мокрым краем о Копакабану. Я ступил на нее ногой и увидел в темноте, что песок подо мной горит ярким огнем, даже не ярким, а ярко-желтым, как цветок трущобной фавелы, как бронзовотелый танцор капоейры, как солнце над Рио-де-Жанейро, как подержанный «Мерседес» старика Никодимыча. И тогда я сложил ладони в трубу, поднес их ко рту и что есть сил заорал, закричал, заревел, стараясь перекрыть собственным голосом все, что было вокруг меня на этой знойной чужой земле: Атлантический океан, ветер, разносящий золотой песок, звуки капоейры и нежный звон колокольчика на двери ювелирного магазина…

— Копакаба-а-а-а-а-а-н-н-а-а-а-а-а, мать твою!!!.. Копакаба-а-а-а-а-а-н-н-а-а-а-а-а!!!..

Поезд тронулся, я качнулся в сторону, противоположную движению, и подумал, что, наверное, это в обратную сторону от Рио…

И мне вдруг стало нестерпимо жаль, что в обратную…

И тогда я попытался задержать собственное движение и перенес тяжесть тела в другую сторону, по ходу поезда, ближе к Рио…

Но поезд набирал обороты сильнее, чем я в своей невольной попытке ему в этом помешать, но мне никак не удавалось затормозить его могучий ход от Рио…

Тогда я наклонился против его скорости еще больше и еще сильнее стал сопротивляться силе локомотива, увозящего меня назад…

Но все было бесполезно, я удалялся от лучшего из городов все дальше и дальше…

И тогда я заплакал, осознавая, что для этой борьбы у меня уже никогда не будет необходимых сил, и не будет вместе со мной тех, кто встанет рядом и остановит это неправильное движение назад от цели… От конечной станции «Копакабана»…

И я заплакал, не разжимая век…

— Дяденька! — раздался рядом со мной тоненький голосок. — Дяденька, садитесь, пожалуйста!

Я вздрогнул и разлепил мокрые веки. Передо мной стояла прелестная девушка, та самая, с зеленой тетрадкой, с аккуратным каре вокруг смуглого лица, в коротенькой, в обтяжку, мини-юбке. Она протянула мне руку и помогла сесть на ее место.

— Следующая станция — «Павелецкая». Вы спрашивали…

— Спасибо… — тихо сказал я и посмотрел ей в глаза, — спасибо тебе, Лу-Лу…

Дырка

С Иркой нас никто не знакомил, потому что она возникла из ниоткуда, из воздуха. И сама такой же воздушной оказалась, как окружающая среда, почти невесомой, словно неживой, нематериальной. Поначалу я не поверил даже, что так бывает, что подобная красота вот так запросто может достаться такому человеку, как я — ничем не выдающемуся пацану из подмосковного Реутова. А оно получилось, несмотря на все законы несовпадения тайной мечты с близлежащей действительностью.

А началось с того, что отец с мамой в санаторий уехали по горящей путевке, а нам с Мараткой строго-настрого наказали экзамены посдавать как положено, без троек и пересдач на потом. Хотя если насчет экзаменов говорить, то это про меня только, потому что ко времени родительского отъезда в Кисловодск я как раз одиннадцатый класс заканчивал, то есть всю школу целиком. А Маратка — нет, ему сдавать выпускные лишь через год надо, потому что он моложе меня как раз на год, но зато противным бывает — сил нет хлебать его привередство постоянное, похвальбу и занудство, а делать нечего, приходится терпеть, так как он мне младшим родным братом приходится, а мама с отцом еще потом шепнули на прощание, чтобы я заботился о нем по получившемуся старшинству фамилии и не позволял Маратке глупить. Вся на тебя надежда, Ильдар, сказал отец, когда Маратка не слышал, и добавил, что, мол, ты теперь за него в ответе по любому в семье происшествию, особенно с девочками чтоб никаких историй, а то знаешь, какая у Маратки повышенная бойкость на экспансивные выходки в этом направлении, а кроме тебя, сынок, нам с мамой понадеяться не на кого, ну а за тебя-то мы остаемся спокойными даже в ходе санаторного излечения, так ведь? Отец испытательно на меня посмотрел, и я догадался, что он остался доволен тем, как я серьезно на его увещевание отреагировал. После этого он дал мне денег на месяц жизни, и они с мамой уехали на вокзал.

Да, с другой стороны, так оно все на самом деле и обстояло. Я был серьезный юноша с достаточным количеством некрупных, но непроходящих прыщей, расцвечивающих розовым вперемешку с желтыми гнойничковыми кочками географию ученического лба по всему неровному пространству выше глаз. Но при этом я еще был толстый, и, таким образом, окончательный портретный эффект моего типоразмера вполне объективно мог рассматриваться как отвратительный. Мама ласково называла меня Бублик. Но не из-за упомянутой выше серьезности она так меня называла, само собой, а из-за упругой внешности и округлой упитанности. Правда, она всегда добавляла при этом «мой», или же «любимый», или просто «бубличек», не понимая совершенно, что унижает меня тем самым еще больше, чем девчонки в школе, которые обидных слов в мой адрес не произносили никаких, но зато и малейшего интереса к моему мужскому началу также не проявляли. Говорили просто, что привет, мол, Ильдар, или же пока, мол, Ильдар. И все. И глаз их никогда не всматривался в меня с неравнодушной внимательностью или же с каким-либо зажигательным намеком на после занятий, потому что никто из них не хотел особенно дружить с упитанным кренделем, да еще таким по жизни задумчивым и не агрессивным. Разве что химичка наша, Раиса Валерьевна, смотрела на меня обычно по-доброму и с напутственной благожелательностью всегда, как будто жалела, что после школы насовсем расстаемся с ней. Но это, наверное, не только ко мне отношение имело, а и ко всем остальным ребятам тоже, хотя, с другой стороны, она сильно худощавая была и немолодая одновременно — лет двадцать шесть имела, не меньше того. Вот и все, что было у меня по линии женского пола к моменту выхода на самостоятельность. А Маратка — тот, наоборот. Маратка выше меня ростом получился и стройней на шесть дырок вовнутрь, если мерить по одному и тому же ремню. Поэтому когда Маратка со мной рядом появлялся, то девчонки, те самые, которые меня раньше совсем не замечали, начинали внимание обращать, но, наоборот, в сочувственную, теперь по отношению ко мне, сторону, в направлении сравнительного удивления и жалости, что брат-то родной, а такой против меня натурально симпатичный, привлекательно-наглый и без единого прыщика на физиономии. А Раиса Валерьевна, та, наоборот, казалось, искренне удивлялась, но уже совершенно в противоположную сторону, в ту, что как, значит, у такого брата, как я, есть такой совершенно другой брат, как он. Но она Маратку еще, правда, по его десятому классу знала, так как и у него тоже химию вела. А может, так мне тогда только казалось про химичку, что ей тоже так казалось про меня?

Так вот, про Ирку. Не знаю, зачем ноги понесли меня в тот день в город. Я имею в виду в Москву, в самый центр, на Тверскую улицу. Решил, запас сделаю продовольственный вперед, хотя и знал, что глупо в город для этого мотаться, когда экзамены на носу. У нас в Реутове все то же самое, по тем же ценам, ничего не выгадаю, только время потеряю. Поэтому и поехал, что глупо было, но чувствовал, наверное, что с Иркой познакомлюсь. Так и вышло. Я думаю, она меня первой заметила, а дело было в магазине. Когда я ее обнаружил, она уже улыбалась мне, но не широко, а тихой такой улыбкой, сдержанной, но искренней, которая, если вдуматься, еще призывней для мужчины, чем обычная, распахнутая, с повышенной смешинкой. Сначала, сразу как заметил, я не обалдел, потому что не допустил даже мысли, что это ко мне улыбка, в мой адрес направление имеет, конкретно для меня предназначается, а не для того, кто за спиной моей или вбок. А девушка глаз не отвела от меня и, как мне показалось, еще пристальней в мои глаза посмотрела, и не перевела улыбку в чью-то не мою сторону. Именно в этот момент я растерялся, а сразу вслед за этим и обалдел. Никто еще никогда не дарил мне такого пронзительного и заинтересованного взгляда в самую мою середину, в самую центральную точку моего внутреннего мужского содержимого. И даже сегодня, когда все уже давно позади, вся история моей злополучной страсти, я не могу ответить себе на один вопрос: почему я тогда сразу угадал ее имя, ну то, что ее зовут Ирка, почему? А она продолжала улыбаться, молча, одними губами и зрачками, не сводя с меня прекрасных глаз.

Очнулся я от охватившего меня столбняка, только когда ощутил чувствительный тычок сбоку в подреберье.

— Ну чего, толстячок, — негромко спросил меня неприметный мужик с веселыми и недобрыми глазами и коротко кивнул в сторону девушки. — Нравится?

Девушка как будто не замечала ни адресованного мне хамского вопроса, ни моей невразумительной и растерянной реакции на него — она продолжала внимательно наблюдать за разворачивающейся между незнакомцем и мной сценой. Внезапно до меня дошло, что это неспроста: там же, в правом подреберье, куда воткнулся мужиков локоть, зародилось сомнение, тут же, впрочем, перешедшее в уверенность, что существует некая неведомая мне связь между мужиком и белокурой незнакомкой. Я не успел сказать, что Ирка была чистейшей воды блондинкой? Прозрачнейшей просто воды…

— Вы меня? — спросил я дядьку, как мне казалось, удивленно, но уже знал, что вряд ли мне удастся его обмануть, дядька видел меня насквозь: и растерянность видел, и всю беду мою заодно по мужской линии.

— Да тебя, тебя, кого ж еще-то? — тоже немного удивился моему удивлению неизвестный.

И только тогда я обнаружил, что в магазине, кроме нас, не было больше никого. Не считая прелестной девушки, разумеется. Я сглотнул. Но слюна получилась гуще, чем всегда, и поэтому застыла на полпути к пищеводу, заткнув горло вязким комком.

— Чего? — на всякий случай переспросил я, уточняя предмет интереса мужика, хотя был абсолютно уверен, что вопрос его относился к загадочной незнакомке, но не мог все равно связать отдельные части происходящего в единое целое. — Чего нравится?

Глаза у мужика перестали быть веселыми, а остались просто недобрыми, потому что его начала раздражать такая моя непонятливость.

— Она, говорю, нравится? — Он подошел к девушке и легонько ущипнул ее за бедро. — Хороша, говорю, дырка-то?

Девушка и на этот раз сохранила полное спокойствие, и даже улыбка не исчезла с ее лица, как будто имевшее место непотребство являлось для нее делом привычным, а вовсе не позорным и не бесстыдным. Я снова открыл было рот, чтобы протестовать против услышанной чудовищной гадости, не имевшей отношения ни ко мне, ни к ней, но слова, которые я еще не успел родить, уже успели упереться в слюновой комок, что перекрыл дыхалку еще раньше, и по этой причине так и не вылетели из гортани навстречу хаму в человеческом обличье.

— Значит, смотри сюда, брат, — как ни в чем не бывало продолжил прерванный контакт мой визави, не дожидаясь ответа по существу предмета обсуждения. — Платишь… платишь мне… — Он упер глаза в потолок, прикидывая или же вспоминая что-то: — …тыщу восемьсот платишь и забираешь. И она твоя тогда, идет? — Он между делом глянул на девушку, но она вновь не удивилась его словам, а восприняла их самым должным образом и даже, как мне показалось, слегка кивнула, выражая полное согласие таким поворотом событий. — Она глухонемая, понимаешь ли, но зато хороша очень, лучше других, я-то уж знаю, можешь поверить. — Он нехорошо ухмыльнулся. — А что не говорит, так зато понятливая и сделает тебе все, как сам захочешь, разговору нет, другие не жаловались, а для тебя, я вижу сразу, особенно сгодится, потому что научишься с ней куда и как, а она поможет, если чего. — Он повернулся к ней и посмотрел на часы. — Ты погоди чуток, с парнем тебя сейчас отправлю. — Он вновь развернулся ко мне и по-отечески на этот раз поинтересовался: — Звать-то как?

— Ильдар, — растерянно ответил я, разом растеряв запал негодования от неожиданно человеческой интонации внутри идиотской ситуации, и к огромному для самого себя удивлению внезапно добавил: — Бублик.

На этот раз удовлетворенно хохотнул дядька:

— Ну вот видишь, как складно выходит все: ты Бублик, а она Ирка — Бублику твоему дырка. — Он успокоительно положил мне руку на плечо, заметив мое смущение и мой быстрый взгляд туда, где находилась незнакомая пока еще девушка по имени Ирина. — Да ты не тушуйся, Ильдарчик, она по губам плохо читает, если только совсем уж рядом, то поймет, но любому слову не возразит, не дрейфь, ей деваться некуда, так что смелей, пацан, плати и веди куда надо. Есть хата-то?

— Есть, — ответил я, снова поймав себя на том, что уже совсем не оскорбляюсь этому разнузданному панибратству хозяина глухонемой девушки.

Тогда мужик подвел черту под случайным знакомством и протянул ладонь:

— Давай бабки, брат, а то мне пора уже вопрос закрывать.

Денег папа оставил две тысячи, и все они были со мной. После расчета оставалось двести рублей, и на что нам с Мараткой жить еще целый месяц, я не имел ни малейшего представления. Но в тот момент я об этом и думать не помышлял, потому что пока мы с Иркой добирались до Реутова, пульс мой колошматил, как отбойный молоток, опережая сердце и дыхание, а ноги перепутывались с мыслями, и как тем, так и другим от этого было неспокойно и страшновато. На всем протяжении пути до дому я старался на Ирку не смотреть — стыдно было невозможно, мне все время казалось, что краска стыда заливает мое лицо, все без остатка, и что каждый вокруг знает, куда и зачем я еду с моей девушкой, за которую заплатил родительскими деньгами, оставленными мне, старшему сыну, на еду, хозяйство и присмотр за младшим братом. Ну а она, само собой, молчала, поскольку все равно говорить не могла, и мне от этого действительно было немного легче, прав мужик тот оказался — не так неловко, как было бы с болтливой какой-нибудь другой, которая несла бы всю дорогу что-нибудь гадкое и выдала бы ненароком мои намерения пассажирам реутовского электропоезда со всеми остановками. Нет, она была не такая, моя Ирка, моя первая женщина: она была другой совсем, она была вовсе из другой материи, где не было места пошлости и хамству, куда не прилипала обычная человеческая грязь, хотя и сама она тоже была за деньги — я сразу это про нее понял и не ошибся.

Маратки дома не было, и это помогло мне несколько унять дрожь в коленях и перестук изнутри. Я знал, где у отца хранится жидкая заначка, и сделал оттуда большой глоток. Ирке предлагать сделать то же самое мне в голову не пришло — с ней-то как раз, за исключением речи и слуха, все было в порядке, или же просто она умела так владеть собой. После глотка меня резко перекосило, но через пару минут немного повело и слегка отпустило. Правда, во рту оставался резкий водочный дух, как будто кто-то нечистоплотный и неприятный выдыхал им мне в полость рта изнутри. Но затем и он постепенно исчез, растворившись в общем полупьяном дурмане, и я на мгновение представил себе нашу химичку Раису Валерьевну, вдыхающую воздушный настой из моего рта в свой узкогубый влажный рот, чтобы отобрать нужную пробу газообразных фракций для проведения анализа спиртовых испарений.

«При чем здесь Раиса Валерьевна, — подумал я тогда, сбиваясь с нетвердой мысли, — когда меня ждет Ирка?»

Я зашел в свою комнату, где оставил ее, и запер за собой дверь. А потом… А потом у меня ничего не вышло. Ирка улыбнулась, но ничего не сказала, конечно же. Она просто постаралась быть нежной, насколько возможно, и утешительно улыбнулась своей тихой улыбкой. Спешить не будем, Ильдарчик, казалось, говорила она, у нас все получится, ведь я здесь затем, чтобы тебе было хорошо со мной, и вот увидишь — ты настоящий мужчина, и всякие там бублики — это не про тебя. И тогда мне перестало быть страшно и неловко за свой позор, и я снова потянулся к ней, прикоснулся к ее тонкой коже, и снова мне почудилось, что вся она из воздуха соткана, из особой какой-то, удивительно необычной плоти: не из привычного грубого телесного вещества, не из потных и надушенных человеческих молекул — из иного строительного материала, податливого и трепетного на ощупь. И в этот момент отомкнулся внутри меня затейливый замочек, выскочил откуда неизвестный доселе ключик и точно к замочку этому подошел, щелкнул нужной пружинкой и распахнул заветную дверцу, за которой было все уже остальное спрятано, все, все, что тоже разом на меня обрушилось…

А потом я лежал с ней рядом, лицом к лицу, и целовал ее розовые губы, так непохожие на Раисы Валерьевнины, что бы она там себе ни думала и как бы ни пыталась оградить меня от всеобщего равнодушия в школе, так как теперь я ни в какой защите не нуждался: ни с ее химической стороны, ни даже в собственной, от самого себя, маминого в прошлом румяного бублика, а отныне полноценного мужчины, распираемого от гордости и обилия мужского белка, накопившегося в организме к этому переломному в жизни моменту. А еще я шептал ей разные слова, но не в лицо шептал, а в ухо, зная, что все равно она их не слышит, потому что не видит моих губ и не может мне поэтому ничего ответить, но и не только по этой причине. Но я и так знал, я был уверен, что если смогла, то произнесла бы слова, похожие на мои, с таким же чувственным ответным теплом и не откалькулированной мужиком нежностью, потому что мужик тот сам, наверное, ничего о нежности ее не знал, а то взял бы денег больше, и тогда бы на жизнь, оставшуюся до отца и мамы, вовсе никаких двухсот рублей не было бы, а еще неизвестно, чего Маратка скажет на это, мой независимый младший брат, когда узнает про то, что вышло у нас с Иркой…

А потом мы с ней повторили это еще, но на этот раз мы уже не спешили, вернее, я не спешил, а она деликатно помогала мне найти самые нужные точки в нашей зарождающейся любви. И уже в этот раз я обнаружил, что у Ирки моей отсутствует растительность на лобке — он оказался начисто выбрит на мусульманский манер, как у всех наших женщин — я точно знаю, что это так, видал у всей татарской родни по женской линии, начиная с младенческих лет, включая мамин лысый низ живота.

Наверняка из наших, обрадовался я в дополнение к прежней радости, мама была бы таким обстоятельством довольна при наличии прочих равных фактов, а волосы в белое выкрашены для красоты, изначально черные были, как уголь, как воронье крыло, продолжал я фантазировать, и вновь возбуждение мое достигло предела, и я опять, задыхаясь от приступа страстной новизны ощущений, прорвался в неведомое мне прежде небо и захрипел там голодным альбатросом, и заклекал победительным беркутом, и зачирикал ранней мартовской птахой, мечтая раствориться в этом небе до основания, до самого костяного скелета и остаться растворенным в нем навсегда.

— Я не отпущу тебя никуда, слышишь? — расчувствовался я после завершения второго, еще более сногсшибательного захода на взлет и посадку. — Ты у меня останешься, да? — Я выговаривал слова нарочито медленно, с тем, чтобы обнаженная девушка могла читать по губам и до нее успевал добираться смысл произнесенных мной фраз. Но ответа не требовалось — я и так по ее глазам понял, что она никуда не уйдет, что она останется со мной, что теперь она всегда будет там, где буду я. Вот так вот.

Я взял Ирку на руки и отнес ее в ванную. После душа вдвоем мы снова вернулись ко мне, в мою комнатку в нашей квартире, и легли спать. Ирка оказалась непьющей и некурящей: ни то, ни другое — категорически и абсолютно. Утром я все рассказал Маратке.

— Ты рехнулся, что ли? — не поверил братан и пошел проверять наличие в моей комнате вчерашней гостьи. Убедившись, вернулся и почесал затылок. — А когда шнурки вернутся, чего делать с ней будешь? Это ж обычная дешевка одноразовая, как колбаса из сои, суррогат. От нее кайфа никакого, ты для нее не одушевленный мужик, а клиент, покупатель по случайному выбору. Сколько ты отстегнул за нее бабок-то, а? Через Интернет, что ли, брал?

К этому я не был готов совершенно. К таким словам своего неразумного родственника. Поэтому через короткое время Маратка оказался лежащим на полу в непосредственной от меня близости с раскровавленной нижней губой и заплывшим от испуга глазом. К такому братову взгляду я тоже не успел еще привыкнуть, как и ко всему, что произошло со мной в столь краткий, но наполненный событиями отрезок по-мужски самостоятельной жизни, так что, приятно удивившись горделивому чувству нового во мне достоинства, я достал из кармана двухсотенный денежный остаток и швырнул его на пол перед изумленным братом Мараткой.

— На! — сказал я ему и не отвел руки назад, как сделал бы какой-нибудь Гамлет. — Это тебе до возвращения родителей. Живи как хочешь и трать, как знаешь, а ко мне не лезь больше, урод, я буду занят, у меня выпускные экзамены. И в комнату ко мне дорогу забудь, понял?

Как сам я протяну с Иркой оставшееся время, я задумываться не стал — что-нибудь, подумал, придумаю, перекрутимся.

Роман наш развивался еще интенсивнее, чем сам я мог предположить. К концу второй недели совместной жизни мы сблизились настолько, что думать я ни о чем больше не мог. Ни о чем и ни о ком, кроме Ирки. Но экзамены при этом сдавал лучше собственных ожиданий. Вот, думал я, что делает любовь с интеллектом, вот что означает химический процесс в коре головного мозга: знала б Раиса Валерьевна — поубавила бы жалость ко мне излишнюю и демонстрацию опекунства своего попечительского.

Я редко выходил из дому, постоянно находясь при своей девочке, при Ирке, ну и при учебниках, конечно, а она так ко мне притерлась за это время, моя любимая, что даже не сделала попытки куда-либо пойти или хотя бы дать о себе знать. Мы были вместе как мужчина и женщина каждую ночь и часто днем, когда Маратка отваливал из дому и оставлял нас наедине. И тогда каждый раз я брал Ирку на руки, переносил на нашу кровать, медленными движениями освобождал ее божественную фигуру от одежды, одновременно лаская пальцами отдельные кусочки любимого тела, и дальше мы отдавались друг другу так, как сами себе разрешали любить.

Постепенно я стал привыкать к такой регулярности наших отношений и уже не понимал, как я мог обходиться без всего этого раньше — я не имею в виду неприличные страницы мальчиковой биографии, а говорю о чувственной стороне, предполагающей взаимные ласки и так необходимые нам обоим слова, слова, слова…

К концу третьей недели недоеданий и ежедневной чувственной аэробики я неожиданно для себя обнаружил, что перестал походить на бублик. То есть я, конечно же, не утратил некую обтекаемость форм, но вместе с тем в облике моем возник совершенно незнакомый мне ранее рельеф, радостный отсмотр которого по утрам стал доставлять мне немалое эстетическое удовлетворение и одаривать качественно новой человеческой эмоцией. Этого же не могла не заметить и Ирка и стала со мной еще более ласковой и окончательно улетной.

А если еще добавить к этому, что миниатюрные гнойничковые вулканы на моем лице и расположенные там же пылающие розовым острова начали с заметной скоростью убывать и невозвратно растворяться в пучинах унавоженного счастливыми обстоятельствами юного организма, то причина таких изменений во мне стала ясна окончательно — это все она, Ирка, это моя девочка, это моя первая настоящая любовь и все вместе с ней, что ей сопутствует.

А потом случилось страшное, незадолго до приезда предков из Кисловодска, исключительно страшное. Как раз был день последнего экзамена, и это была ненавистная химия. Раиса Валерьевна, зная мою нелюбовь к предмету, взглянула мельком на тщательно вырисованную мною формулу омыления жиров, одобрительно кивнула головой, затем взглянула на меня с дружеской поволокой в глазных яблоках и проставила мне жирную пятерку, не менее жирную, чем формула его омыления. И это был самый конец. Конец ненавистному ученью, конец постылому безразличию к моей персоне, конец невостребованной стороне мальчишечьего существования. Я стоял на пороге другой, неизведанной жизни, и я уже не был бублик, я мог теперь с уверенностью это сам себе доказать, я хотел жить дальше и взять с собой в другую жизнь мою девочку, мою неразговорчивую Ирку, ставшую всего за месяц самым близким и самым родным предметом обожания.

В общем, в тот день я так спешил домой, чтобы как можно скорее рассказать Ирке про последний экзамен, про получившуюся на «отлично» эту самую химию, про конец наш, оставшийся в прошлом, и про наше же с ней будущее начало, я так летел, счастливый от этой мысли, что опередил самого себя. Я тихо вошел в квартиру, чтобы незаметно подкрасться к ней, неслышно войти к себе в комнату и разом обрушить на Ирку радостную весть — на спящую, ни о чем не подозревающую Ирку. Дверь свою я приоткрыл так же беззвучно и увидел то, что увидел. Спиной ко мне, на стуле перед письменным столом молча сидел мой брат Маратка, чуть согнувшись в плечах, и что-то такое делал. Плечи его слегка вздрагивали, голова подергивалась в такт плечам, опущенные вниз руки совершали короткие движения с ритмичной сосредоточенностью, и было видно, что и сам он весь, целиком, нацелен на нечто исключительно для него серьезное. Квартирную тишину нарушало лишь паровозное сопение Мараткиного носа. Не желая еще верить в то, что случиться не должно было никогда, я сделал два неслышных шага по направлению к нему и увидел то, что видеть мне не предназначалось. На полу перед стулом стояла на коленях совершенно голая Ирка, руки ее покоились на Мараткиных коленях, а голова… А головой Иркиной командовал мой младший брат, так как держал ее в своих руках, словно неодушевленный предмет для своего похотливого похабства. А она, моя глухонемая девочка, послушно исполняла его волю, и я не заметил, кстати, на лице ее признаков недовольства или несогласия с имевшим место преступным над ней надругательством. Более того, в какой-то короткий момент мне показалось вдруг, что в глазах ее промелькнула та самая тихая улыбка, та самая, которой она улыбалась мне, когда я впервые заметил ее, одиноко стоящую в углу магазина на Тверской. Однако теперь улыбка ее была тихой, но не робкой, а по-тихому издевательской. Тогда я так же незаметно, по-кошачьи, отступил назад и покинул страшное место.

— За что? — спрашивал я их обоих, пока шел на кухню, искал столовый нож и возвращался с ним обратно. — Почему, Ирка? Почему?

На этот раз я не стал миндальничать ни с ней самой, ни с родней. Ударом ноги со всего размаха я распахнул собственную дверь и увидал перекошенное от страха лицо брата Маратки. Однако я не стал задерживать на нем охвативший меня гнев, потому что уже знал ответ на заданный себе вопрос. Я уже знал — почему. В два прыжка я подскочил к своей девушке, отшвырнув по пути стул вместе с Мараткой, схватил ее за волосы и рванул на себя так, что в руке моей осталась длинная белая прядь. Я не знаю, чувствовала ли Ирка боль в этот момент, потому что крикнуть она не могла, она лишь умоляюще посмотрела мне в глаза, но подлая улыбка так и не соскользнула с ее прелестного порочного лица, и это окончательно привело меня в бешенство.

— Ты!!! — заорал я ей в лицо. — Ты!!! — И в этот момент вспомнилось то самое мужиково слово, вывалилось разом обратно из пространства, обрушилось на меня всей своей обнаженной правдой. — Дырка!!! Ты — дырка, вот ты кто! Прав был дяденька в магазине, дырка, и ничего больше!!!

Так и не поднявшись с пола, Маратка в ужасе наблюдал, как я с методичной тщательностью наносил удар за ударом моей Ирке. Сначала я полоснул ее по лицу, но кровь не брызнула. — Вот тебе, гадина! — После этого я пырнул ее в бок так, что нож вонзился по рукоять и пробил часть паркета. И на этот раз крови не было, но зато она как-то странно захрипела, даже зашипела на меня, скорее. — Ах так? — Она уже лежала, распластанная на полу в предсмертной агонии, но мне уже было все равно, я должен был завершить расчет за все то хорошее прошлое, что стояло между нами.

— Ты чего, Ильдарчик, ты чего? — испуганно бормотал Маратка. — Не надо, не надо…

— Заткнись, сопляк! — бросил я в сторону поверженного брата. — Я еще тобой не начал заниматься.

Маратка как-то сразу скукожился и осторожно стал отползать к двери, не переставая следить за ножом в моей руке. Ему было страшно по-настоящему, и я это знал.

А потом меня разом отпустило. Как накатило, так и отпустило обратно. Я бросил нож, откупорил отцовскую заначку и влил ее в себя до основания. После этого я пошел к школе, дождался конца экзаменов и подкараулил по пути домой химичку Раису Валерьевну. Я подошел к ней, пошатываясь слегка, посмотрел ей прямо в глаза и отчетливо произнес:

— Можно мы пойдем к вам, Раиса Валерьевна?

— Можно, — просто ответила учительница. — Пойдем, Ильдар.

— Я люблю вас, Раиса Валерьевна, — сказал я ей, когда мы пришли, и положил ей руку на талию, как делал это со своей Иркой.

— Не зови меня больше по отчеству, ладно? — ответила химичка и сняла блузку, обнажив тоже вполне упругую грудь. — Зови меня просто Рая.

— Да, — ответил я, не отрывая взгляда от учительского тела. — Просто Рая. — И с нетрезвым удовлетворением подумал, что имя это в рифму с дыркой не получается и никогда не сможет получиться, потому что сделано оно не из тех букв, а из совсем другого материала, не из суррогатного — из теплого и живого.

Лобок у учительницы оказался совсем не бритым а, наоборот, лохматым и рыжеватым и не очень ровным, но зато он мне пришелся по вкусу куда больше холодной и гладкой поверхности Иркиного живота. А еще мне понравилось, как Раиса Валерьевна, в смысле, просто Рая, стонала и извивалась в моих судорожных, но многоопытных уже объятиях, и вся была мокрая и пахло от нее тоже по-другому, а не просто бездушной резиной, как от моей прошлой постоянной партнерши. А потом, когда она, измученная собственной страстностью и пораженная моей недетской умелостью, ревниво поинтересовалась о том, кто так качественно обучил меня столь непростой науке, я не ответил, изобразив на лице подобие смущения, но внутренне усмехнулся, мысленно произнеся слова благодарности своей прежней избраннице, своей безотказной Дырке с температурой окружающей среды.

А еще через два дня вернулись шнурки, отец с мамой, и мы с Мараткой их поехали встречать на вокзал, потому что они купили в Мелитополе четыре ведра черешни на компоты, и ее надо было дотащить до Реутова. К тому времени мы уже задружились с братом по новой, так как на следующий день после его предательства и моего зловещего убийства я отрезал кусок велосипедной шины, обезжирил ее уайт-спиритом, намазал клеем «Суперцемент» и аккуратно заклеил все резаные и колотые раны по всей резиновой Иркиной поверхности. Эту работу я делал не спеша, подравнивая концы резины и подпиливая края надфилечком, чтобы получилось по возможности незаметней. В тот же день я напустил свежего воздуха в резиновую Иркину душу, приладил, как сумел, к резиновой черепушке оторванный мной белый синтетический локон и преподнес то, что получилось, в постоянный подарок младшему брату Маратке, в вечное его пользование в связи с полной дальнейшей для меня ненадобностью. Я ведь не только мужчина, но и как-никак старший брат. Верно?

Бычье сердце

Я народный артист, и я умер. Но до того момента — я имею в виду момент внезапной остановки сердца — я отличался крепчайшим здоровьем и отменной работоспособностью. И сердечная мышца моя всегда была в полном порядке — настолько, что порой я с трудом вспоминал вообще о ее существовании в глубине собственного энергичного организма, поскольку потребности приложить к себе ухо, чтобы лучше вслушаться в неслышные удары отлаженного и хорошо смазанного внутреннего механизма, у меня не возникало ни разу, сколько себя помню. Я хотел сказать, помнил…

И здесь, в малопонятном пока, но довольно приятном месте, где очутился спустя непродолжительное время, я также готов трудиться с утра и до вечера, но местное времяисчисление носит характер весьма и весьма относительный и, насколько я успел заметить, измеряется вообще не сутками и часами, разбиваемыми по обыкновению на еще более мелкие временные промежутки, а ощущениями собственных иллюзорных состояний, каковые определяются уже совершенно иными рецепторами. И вообще, когда я говорю «я», то, скорее всего, имею в виду то, что осталось от меня прошлого, в определенном смысле — живого. Другими словами, от того самого себя, которого можно было пощупать под оболочкой, пощекотать там же в произвольно выбранном месте тому, которому можно было, угодливо улыбаясь, отпустить пару всегда заслуженных комплиментов и которого, наконец, можно послать было куда подальше, но исключительно в самых благожелательных интонациях, благоговея при этом от счастья быть допущенным до такой дружеской или родственной возможности. Не могу сказать, что оболочка нынешняя мне совсем уж не по вкусу — что-то в этом все же есть такое правильное и недобранное за прошлый отчетный период: и свой изыск, и линия своя, и даже, в определенном смысле, грация, хотя и нет должного, в привычном понимании, костюма. Есть и другое неплохое: легкость пространственных перемещений, включая орбитальные, правда, такое им определение я придумал сам — так, мне показалось, проще будет с самого начала расставить объяснительные мотивы малозначимости прошлого обитания на нижней орбите, на той самой, где чешутся, хвалят и посылают.

Я здесь человек новый. То есть я здесь из вновь прибывших. Человек — это я оговорился, это — вновь оттуда, где, кроме просто человека, есть и матерые человечища, и глыбы, и, если поискать, то найдутся и другие пароходы, самолеты и всякие добрые дела. Здесь же — другой порядок вещей и событий. Самих, как таковых, вещей просто нет никаких, есть нематериальные заменители, воздействующие на нематериальное зрение. Ну а события определяются изменениями внутренних состояний, в основном, путешествиями на орбиты. Я с первого же дня понял, что нижняя орбита — моя. И в ответ сразу дали понять, не знаю каким способом, что мне разрешено — высветилось нечто согласительное вблизи оболочки — заслужил, мол, пользуйся.

Я и приступил. Это был театр уже настоящий, без разучивания текстов и покупки входных билетов. Без званий и ролей. Без обозначения жанров и авторских гонораров. Без партера и галерки. Без декораций и пожарного за кулисами. Без парика, грима и подложных грудей. Без специальной режиссуры и актерского мастерства. Зато все на страстях. И это перекрывало собою все предыдущее, потому что было подлинным. Подлинным и разрешенным мне отныне. И в этом было наслаждение и была суть.

Кроме одного. Был один непокой, что не давал мне без осадка растворить себя в новом прозрачном почти пространстве. Более того, не могу объяснить даже такой, казалось бы, совершенно простой вещи: откуда взялся он здесь — источник моего нынешнего непокоя, в то время, когда отсутствуют порождающие его начала, вовсе отсутствуют, просто не имеются в наличии: тело целиком, включая мозг, кости, жилы, вены для курсирования кровяных потоков, глазные яблоки, залысину, хромоту на правой протезной ноге и прочую человечью сукровицу. Что касается зрения и умения мыслить, то как будто ничего не изменилось, по большому счету: просто видеться стало многое теперь по-другому, с другим приближением и в силу иных вожделений, нетелесных. Более того, я неоднократно поначалу возвращался к просмотру собственной смерти, словно репетировал свой уход оттуда, из той финальной мизансцены прошлого состояния, где и нарвался на догнавшее меня чувство. Догнавшее и добившее, несмотря на защиту в виде так ладно пригнанного к телу сердечного насоса. Здоровье мое всегда было, как у быка, и это знали все вокруг. А это значит, что и сердце было той же самой силы — бычье.

— Вам бы шпалы гнуть, Юрий Зиновьич, иль молотобойца сыграть где, — частенько шутили за кулисами, там, где рабочие сцены отирались постоянно, пожарный наш дежурил и еще кто-то театрально так бомжевал постоянно; один все время повторял эти слова вдогонку, не помню точно кто, но с восхищением сообщал, с искренней теплотой в голосе, не в насмешку. Да и при чем тут насмешка — кто бы попробовал, посмотрел бы я на такого смельчака…

…Да нет, и правда, ужас сколько силы в нем было, в Юрий Зиновьиче, несмотря что сам щуплый. К концу второго действия, к примеру, в «Четырех Любовях», помню, после как он там умирает, в смысле почти умирает на сцене по ходу действия пьесы и в одну точку все время смотрит, а на глазах настоящие слезы, да так, что другие играть не могут, кто с ним в соседних ролях: и Войтович, и Фридлянд, и даже молодая эта, как ее, черненькая такая, Минасова — сами тоже слезить начинают от такого совместного проникания в образ, да и я за кулисами тоже удержать мокрое на глазах не могу, отойду в темное место и реву всегда в этот кусок действия. Так я потом его спрашиваю, уже после цветов всех и оваций: домой, Юрий Зиновьич, отдыхать, мол? Какой там отдыхать, говорит, сейчас запись на телевидении, а потом ночная смена на натуре. И пойдет себе, а сам улыбается. Помогай, говорю, Господь, вдогонку ему добавляю. На войне когда был, тоже так говорил всегда: и перед нашим артобстрелом и во время ихнего. А на другой день как будто и не было ничего: ни ночных этих его съемок, ни телевидения, а с одиннадцати смотрю — сидит на репетиции. Главный с ним уважительно так, как всегда: что, мол, Юрий Зиновьевич, по такому-то поводу думаете и по такому-то. И он не спеша так отвечает, раздумчиво и основательно, будто выспался, выбрился дочиста, напился кофию со сливочками, и его в театр после этого привезли. Одно слово — народный артист, знаменитость, чего там…

…К слову, о сердце. Оно напоминало мне всегда заграничный автомобиль первоклассной марки, «Роллс-Ройс», к примеру, или же «Кадиллак». «Роллс-Ройс», правда, мне повидать не довелось, а вот на «Кадиллаке» даже немного прокатился, когда был в Нью-Йорке на гастролях. Сидишь внутри, а мотор работает, но ты об этом не знаешь, потому что ничего не слышишь, как будто никакого движения, никаких железных биений не происходит внутри этого тела, словно целиком составленного из кожаных подушек, деревянных обтекаемых рукоятей и запаха дорогой нетронутой сигары. Но внезапно зажигается зеленый человечек, и весь этот уютный паром плавно трогается с места, как будто кто-то могучим усилием нежно и сильно выталкивает его в асфальтовую заводь, и опять — без единого звука от поршней и прочих шатунов внутри ходовых бензиновых механизмов.

Это было в позапрошлом году, помнится, но «Кадиллак» мне этот в память засел основательно. Я лишний раз тогда еще покручинился, что машину не вожу, так как последние пятьдесят два года живу без правой стопы, ампутированной полевым хирургом капитаном Кирилловым в 43-м. Но отсоединение этой важной части конечности произошло не сразу, а только на следующий день, после того как мне нижнюю часть ноги раздробило осколком снаряда — до этого у капитана Кириллова были по-настоящему тяжелые бойцы, предсмертные или смертные почти. А когда до меня очередь дошла, он сердце послушал, языком поцокал, что, мол, жаль, время упустили со вчерашнего дня, а то бы попробовал стопу сохранить, пришпандорить обратно к ноге, и, глядишь, пришпандорилась бы, прикипела бы по кривому направлению последующего хода, и это, по-любому, лучше б было, чем оконечной части поступи лишаться. Да и отнимать ее по-человечески условия уже не позволяли: заморозка в санбате вся вышла к моменту победного наступления; он еще удивлялся, капитан Кириллов, искренне так — всего гораздо больше, говорит, по снабжению медицинскому раньше было, когда отступали, и надежды у многих не было никакой, даже наверху не было, он точно знает, а теперь, когда мы на него поперли, на немца-то, неостановимо после Курской дуги налегли, то и бинты разом прекратились, и препараты прочие, как будто теперь не надо этого солдату и офицеру, как будто тот и другой сами заживляться теперь решили, без йода и шовного материала. А с другой стороны, если взглянуть, то и это неплохо оказалось — могли бы вообще не обнаружить, потому что отшвырнуло тогда меня довольно далеко от батарейного расчета и закинуло в дальнюю воронку, где я в контузии пробыл немалый срок, пока сознание не вернулось по новой. А нашел меня тогда Васька Шебалдин, мой заряжающий, и санитаров привел, сам побоялся кантовать, думал, еще больше остаток конечности повредит.

В общем, оценил военврач состояние моего сердечного аппарата и вынес вердикт: резать, чистить и заделывать край ноги без всякого принудительного обезболивания, а лишь с помощью полстакана войскового санбатовского спирта методом вовнутрь. Из личных запасов, сказал, выделяю, больше отлить вам никак не смогу, сам тогда не выдержу — без передыха вашего брата штопать, свалюсь, а мне еще, кстати, на дезинфекцию ран надо приберечь, так ведь, лейтенант? А для вас, Юрий, этот бой был последним перед предстоящей демобилизацией по ранению. Зато сердце у вас, Буль, — что у быка хорошего, у сытого племенного производителя: ни стука, ни перестука — ровнехонькая работа без страха и упрека. Держи, говорит, крепче его, Шебалдин, колено ему придави для неподвижности и замри с его коленом на месте, понял?..

…А я что? Я тогда как раз в санчасть по распоряжению командира батареи новых подтаскивал, что на другой день получились, после уже нашей артподготовки. Верней сказать, после их бомбежки в ответ на нашу подготовку. И вроде стороной прошло бомбометание основное, хотя и весь запас воздушным фрицам сбросить пришлось, но к тому времени наши «лавочкины» подоспели, «ЛА-5», я имею в виду, истребители, большая такая эскадрилья, так они вмиг немчуру разметали, бомбарей ихних, а одного даже задымили: он к лесу огневым хвостом потянул. И весь удар их оказался в стороне от нашей батареи, но все ж раненые получились и два убитых наповал. Так вот, раненых мы со старшиной Стропильником Иваном и потащили в хозяйство капитана Кириллова. Там мне он и наказал лейтенанту нашему коленку придавить, пока он ему снизу часть ноги от основной отсоединял и край заделывал. А лейтенантик наш уже немного под спиртом был к моменту отделения косточек от основной кости, я сразу понял это: на интеллигенции всегда спиртное видно как работает — их в сожаление такое специальное уводит и внутреннее состояние скорби и участи ко всему остальному миру, даже если они ему конкретно и ни при чем. А Юрик наш таким и был, лейтенантик-то, Юрий Буль: чувственный и образованный, не для войны. Но и это тоже было, как выяснилось, ни при чем, потому что смелость в нем тоже была огромной, и на смерть он так же плевал, как и многие из нас, из нашего батарейного расчета. Может, и не плевал, конечно, да, скорее всего, и вовсе не плевал, но вел себя с такой храбростью, как будто плевал. Уж я-то, хоть и рядовой по званию, но все же заряжающий, я-то все доподлинно самолично видал, глаза-то не укроешь, даже если и забиты они разорванной до пыли землей и забиты окопной щепой — когда смертушка вокруг погромыхивает и в зрачках огнем отражается, то, наоборот, все тогда видней как раз и становится и в отраженном том свете еще отчаянней проявляется. Тогда, именно за эти два дня боев, многие из нашего артиллерийского полка награды воинские получили. Ну и мы тоже: на наш расчет дали орден Красного Знамени — для ампутированного Юрика и мне медаль «За отвагу» досталась. Приятно было, не скрою. А на другой день передислокация была, так раненых под это дело тоже в тыл определяли. Лейтенантику нашему костыль вручили, за подмышки приподняли, культю справа еще раз обмотали покрепче, и дальше он сам до санбатовского грузовичка допрыгал — от помощи отказался, так как и гордый был, и жилистый, как пружина. Сказал мне тогда, бывай, мол, Василий, и что-то еще, навроде век не забуду твоего меня спасения из бомбовой ямы. Понимал тогда, что навсегда прощаемся, но не радовался, а, думаю, сокрушался, что война для него раньше срока окончилась. Такой он был, Юрий Зиновьевич-то. А я тогда, помню, честь ему отдал по всей форме и ответил, что свидимся еще, мол, товарищ лейтенант, не последний день живем, а про ногу-то не сокрушайтесь сильно, там и не хватает-то не так много — ботинок специальный на гражданке приладят, так никто и не заметит, что не всей ноги до полу не хватает, а для мирной жизни без войны и для семейной это не страшно, потому что вам головой работать там предписано, а не грузы, скажем, перетаскивать с места на место или же другое что делать, где бегом надо.

Не все я ему это тогда сказал — про что-то подумал больше, чем сказал. Но все равно слезу вышиб, и странно так было смотреть на него плачущего: молодой совсем, как я, черненький, ни одной сединочки, лицо красивое, как у Мейерхольда какого-нибудь, на носу горбинка невысокая, в одном начищенном до блеска сапоге и с бинтовой обмоткой на правой ноге. А другой сапог, неначищенный, из вещмешка свисает голенищем вниз. Так и расстались тогда…

…А спецботиночек на правую культю мне сделали на заказ только через полгода, уже в Москве, в мастерской на Неглинной. Там сняли мерку и куда-то отдали на изготовление, а вернули уже вместе с протезом: и ботинок, и протез. Первую неделю я все это разминал, входил в привычку, перед мамой туда-сюда шастал по квартире, чтобы убедиться, что достиг требуемой незаметности, а мамочка моя, Изабелла Львовна, была так счастлива моему внезапному возвращению с фронта, что влюбилась просто в этот мой спасительный протезный ботиночек, и как я этому ни сопротивлялся, как ни пытался объяснить маме, что демонстрация ее материнского счастья, получившегося такой ценой, мне вовсе не по нутру, а совсем наоборот, мне, тем не менее, не удавалось добиться от нее соблюдения нужного баланса между ошеломительной радостью от того, что ее сын живой, и приличествующей обстановке военного времени сдержанностью. Впрочем, я быстро переключился на невоенную тематику, тем более что к этому времени мы уже надежно погнали немца в одном теперь направлении — назад, к Европе. Летом сорок четвертого объявили прием в театральный, и я пошел. Признаюсь, боялся, как не боялся на фронте, и поэтому смалодушничал: начистил ботиночки, протезный и левый, брючки наутюжил, а поверх — гимнастерку без погон, но орден Красной Звезды поверх груди прицепил. Там же нашивка за ранение. Прочитал им «Лису и виноград» и отрывок из «Войны и мира» — наизусть, там, где про зимний дуб, помните? Они головой покачали и приняли, я даже не понял за что: за «дуб», за Крылова или же за орден. Просто сказали, что, товарищ Буль Юрий, вы зачислены на первый курс, поздравляем…

…А у меня к этому времени орден Красной Звезды уже свой имелся, за бои под Орлом, но поносить я его так и не успел, потому что уже как полгода находился в концлагере, что на территории Польши был, под Гданьском. Это когда они сызнова поперли, а у нас боезапас весь вышел, кроме одного бронебойного снаряда для сорокапятимиллиметрового орудия, и тогда майор Круглов заорал, как бешеный, что давай, бля, Шебалдин, мать твою, заряжай бронебойный и в бочину ему цель. А кроме меня и него, уже никого не было в расчете, да и он по случайности на позиции возник, так как всем батальоном командовал, а не нами, а когда у нас был, то «Тигры»-то и поперли, как будто кто нарочно фашисту наводку дал, что снаряды не подоспели ко времени. В общем, майора Круглова тоже убило сразу, как крикнул мне сорок пятый калибр развернуть, скосило из башенного пулемета. А по мне из той же башни бабахнуло, но уже не из пулемета, а снарядом. Пушку мою — в лом вместе с последним снарядом, а меня волной от взрыва хоть и не задело, но об лафет бывший шибануло головой и всем позвоночником продоль спины. И как автоматчики ихние пошли, я уже не видал, а очнулся лишь, когда мне холодным в нос уперли чем-то, и это меня спасло, потому что я открыл глаза и доказал тем самым, что еще живой. Нас тогда со всей батареи два бойца выжило — кроме меня, еще Ринат Хабибулин, но он-то сдался сам, это я потом уже вызнал, в лагере, когда он меня на побег уговаривал. Я, говорит, для того и сдался, чтобы потом побег совершить, а то бы убили на позиции еще. А они не убили, а в плен увели, и теперь все будет, как Аллах сделает. В общем, когда мы бежали с Хабибулиным, наши уже в Польшу вошли, и, по-хорошему, надо бы лучше своих дождаться и досидеть в лагере-то до освобождения своими. Но Хабибулин стоял насмерть — лучше не дожидаться, говорил, а то всех уничтожат: или немцы закопают, или свои не простят, что сидел ожидаючи, а не пытался вырваться сам. А когда за нами собак пустили с автоматчиками, то пришлось в воду бросаться, чтобы овчарочий нюх со следа сбить. А вода та болотом оказалась, и хочешь не хочешь, пришлось вглубь зайти, чтоб с головой укрыться, когда увидят. Я кочку под ногами попружинистей какую нащупал, присел на нее, замер и дышал через тростинку наверх. А Хабибулин тоже присел, но, чувствую, задергался сразу же, потому что его тут же вниз потащило, да так быстро, что уже росту не хватило воздуху хватануть. И я, это, тоже сижу и понимаю, но ничего сделать не могу, так как сам туда же утоплюсь или обоих нас выдам, потому что увидят. Так Хабибулина и утащило вниз, только пузырь прощальный мимо меня протолкнулся и ушел наверх, к фашистам. А я просидел с дырчатым растением во рту еще четыре часа, а там уж стало темно, и я вернулся на воздух. К берегу болотному добрался теперь уже не с размаху, как раньше туда с Ринаткой кинулся, а осторожно, знал, как надо теперь перебирать ногами, чувствовал, как не засосет. К утру из леса выбрался, а там наши, я сразу признал. Тогда я в рост встал, рот раззявил от счастья собственного спасенья и к нашим двинул. Мне каши тут же навалили, целый котелок, и я ее жрал и жрал, заталкивая в желудок как можно больше впрок, потому что сильно оголодал после лагеря. А ребята смеялись и еще подкладывали, и еще тушенки открыли банку, чтоб салом смазать для лучшего прохождения, а то, сказали, пробка у тебя, парень, в жопе получится, пробивать потом придется. А потом за мной прибыли из штаба дивизии и отвезли в СМЕРШ. Это армейское подразделение, где ловят вражеских лазутчиков и собственных предателей. Там судили-рядили, но как-то без меня обходились. Пару раз то-се спросили, и под арест. А там часовой говорит, тебя, мол, решают сейчас, в штрафбат отдать или же в тыл отправлять, как предателя. И сам же отвечает, что, скорее, как предатель у них будешь, у них сейчас по шпионам не очень ловится, а ответ держать надо — у всякого свое начальство, ты их, брат, тоже понять должен, так ведь? И оказался прав. На другой день обратно, куда воевал перед этим, туда и отправили, в Орел, трибунал, сказали, будет тебе, рядовой Василий Шебалдин. А был не трибунал, а суд по 58-й статье параграфа, который назначил 10 лет лагерей, но уже наших, своих, родных. И никаких писем ниоткуда и никуда, вот так.

Но и повезло тоже, потому что время прошло, и умер вождь всех вождей, и стали выпускать по этому поводу, как в благодарность по амнистии из-за всенародного горя. Но это уже в 53-м, с недосидкой в целый год получилось. И то дело, так?..

…Так-то оно так, я все понимал, но и то, что это не вполне мое, я тоже знал наверняка. И то, что хромота моя практически незаметна, тоже почему-то в расчет не принималось. И тот аргумент, что для работы в кукольном театре подобный физический недостаток значения не имеет, а для драматического актера может быть существенным препятствием, не должен, как мне кажется, являться определяющим, верно? Я уже не говорю о том, сколько душевного беспокойства это доставляло маме и сколько нервов приходилось ей тратить, поскольку я уже пять лет служил явно не по месту своего призвания, и актерский гений бывшего фронтовика еще не был признан повсеместно, и поэтому приходилось тратить драгоценное время и посвящать часть будущей карьеры куклам, говорить за них чужими голосами, не предъявляя публике Мейерхольдова лица, дергать за нити или управлять руками, не ощущая температурного контакта с неживым партнером: ни телесного, ни душевного. Это здесь, в моем новом прозрачном доме на верхней орбите у меня потребность таковая носит чисто исследовательский, умозрительный, я бы сказал, характер, и накопление информации происходит совершенно другого свойства, по другим каналам, и я имею возможность заниматься этим по своему выбору, с огромным удовольствием, с беззаботной веселостью, с безответственным подглядыванием, и даже могу позволить себе слегка похулиганить, если очень захочется, но тоже — довольно невинно, иначе вмиг слечу с нижней орбиты: тоже дали понять каким-то образом, как и то, что далеко не у всех вообще на нижнюю допуск имеется, ближайшую к страстям.

Где ж вы были, подумал я, когда вы же меня в театральный принимали. Почему тогда нога моя вам не мешала, да вы просто ее не заметили вовсе. Или были Звездой моей Красной ослеплены и не смогли отказать фронтовику, бывшему боевому лейтенанту Юрию Булю? А теперь в игры надумали со мной играть? В куклы? За веревочки меня дергать? Одним словом, уволился я тогда из кукольного и уехал куда глаза глядят на актера человеческого наниматься, на одушевленного. И получилось. В Саратове получилось в местный ТЮЗ устроиться. И не думаю, что по той лишь причине, что подправил имевшуюся в документах ссылку на ранение с последующей ампутацией небольшой части необходимого актерского инструментария. И не только в связи с наличием настоящего столичного актерского диплома. И не из-за рокового профиля и героического взгляда анфас. Кстати, и показать мне было нечего особо, так как ролей сыгранных я к тому времени просто не имел никаких. Но я сыграл и был принят. Я сыграл тех, за кого говорил дурными голосами из-за шторки. Я вдруг на миг представил их себе, всех этих кукольных героев и негодяев, и понял разом, как их следует очеловечить. Тогда я отбросил ту темную шторку, скинул черные бархатные рукава и сделал всех их живыми — всех этих моих ненавистных в недавнем прошлом придурков-мертвяков из папье-маше, тряпок и картона. Я надувал и втягивал за них живот, я поправлял их несуществующие бакенбарды, мои глаза сверкали их недовольством и тут же готовы были излучить их же покорственную благодарность, я смешно и страшно переступал, как переступали их великаны, и вприсядку ковылял, как передвигались их карлики, не забывая при этом перенести основную тяжесть тела на левую ногу. Но об этом я знал один — о том, как в это время нестерпимо больно правой снизу и даже в том месте, где ее нет совсем, где вообще ничего нет, кроме деревяшки, пустоты и раструба протезной бычьей кожи.

Для начала меня ввели в спектакль на «прими-подай», но зато через месяц я получил свою первую роль в другом уже спектакле, и тут уже все было по-честному и даже с монологом. Ну а дальше пошло-поехало, пока вместе со мной не вернулось через пять лет в Москву, в штат театра им. Моссовета, и на улицу Герцена, к маме, Изабелле Львовне. Как раз начинался май, и он был поразительно теплым в тот год и напомнил мне май 45-го, тот самый, победный. И еще через два дня я надел свой единственный орден Красной Звезды и отправился на Красную площадь, потому что был День Победы, и я был настоящий ветеран и впервые за все послевоенные годы это ясно осознал…

…Но куда податься и где заночевать в Москве, я тоже пока не ведал. Потому что за годы, что я пробыл на Соловках, а после продежурил в пожарной части в городе Орле, я растерял всех, кого знал еще до войны. Да кого я и знал-то — пацаном ведь призван был совсем из деревни Ханино, Тульской области, Суворовского района. Я, конечно, туда сунулся первым делом после освобождения, к себе на родину, но мать померла к тому времени, а от дома нашего даже головешек не осталось — их тоже еще тогда поразбирали и истопили за две зимы. В Орел вернулся, там же и реабилитацию проходил, и награды возвращал боевые после лишения, и в пожарку служить определился — больше никуда устроиться не получилось, не умел ничего к своему потерянному возрасту делать, а тут все сошлось: и прошлое рядовое звание, и факт реабилитации по неверному обвинению, ну и жалость ко мне частично пожарного начальника. У него самого сына на фронте убило, так он проявил понимание и про все мое прослушал с доверием. Так и получилось все в Орле, по пожарной работе устроилось.

А в мае 59-го дай, думаю, в столицу приеду, на праздник Дня Победы на Красную площадь схожу — что я, хуже людей, что ли? Вон вся страна наша как готовится каждый год: салюты бьют, флагами все завешивают, транспаранты расстилают и боевые сто грамм, говорят, на Красной площади фронтовикам подносят, и все по закону, по разрешению, прямо на воздухе при всех принять можно, за так. А еще, подумал, встречу вдруг кого, с кем, может, воевал до плена, до лагерей обоев. А сам сразу про Юрика подумал, про единственного в нашем батальоне москвича, про лейтенанта Буля, под чьей командой заряжающим стоял на батарее. И зажмурился даже от несбыточности такой мечты — это и впрямь было бы да-а-а, это была бы встреча так встреча боевых однополчан, которые так воевали вместе, что не стыдно и вспомнить — как. Где все было по-честному: жизнь — так живи, смерть — так умирай, больно — терпи, радость если — и ею делись. Не знаю почему, запомнился мне лейтенант наш: наверное, чудно это мне казалось тогда, да и теперь, поди, чудным казаться должно, когда лицом и умом чужой, из другой непонятной жизни, а храбростью и жильной силой — свой, как есть свой, самый что ни на есть. Где ж ты, брат Юрий Зиновьич, теперь будешь-то, а? В каких здешних географиях пребываешь, интересно мне? Ежели помнишь, конечно… А сам подумал еще: ну а как не помнить-то про такое, а? И заулыбался, помню, тогда своему чему-то, прошлому.

Никого тот раз своих не встретил, а народищу и правда море было разливанное. И салют, и целуются, и все такое тоже было, кроме дармовой водки. Праздник, одним словом. Но ночевал я после на вокзале. Орден с медалью снял и внутри штанов пристроил, чтоб не сдернули. А на другой день, хоть и праздник все еще, но пожарка-то работает и здесь: горит везде ведь и тушить, стало быть, тоже везде надо. Тогда снова награды подцепил и в ближайшую часть как добраться вызнал у местных. Так и заявился: орден, медаль и сам — орловский пожарный. Хочу, мол, в столице трудиться по огневой своей специальности, там у меня никого, а здесь, по крайней мере, однополчане, не так много, но есть все ж, имеется кое-кто по остатку. Общагу дадите какую-никакую — с меня и будет нормально, а по тушению не подведу, увидите сами, как тушу. И что? А ничего. Взяли! Считай, День Победы дорогу проложил в столичном направлении. А через год в общаге женился на Еве. Она у нас ревизию шлангов пожарных проводила от управления пожарной охраны и испытания ежегодные на давление, как брезент держит атмосферы. И москвичкой, кстати говоря, была настоящей, натуральной, с самого рождения. К слову сказать, у нас на фронте, откуда — спрашиваешь обычно у кого-никого, откуда сам-то? А из Москвы, отвечает. Ну ты, само собой, уточняешь: из самой, из самой Москвы-то? Ну, говорит, а из какой еще-то? А сам из Владимира-города, к примеру, или из Рязанской губернии, скажем. А им все это — Москва: во-первых, рядом потому что, а во-вторых, сам себе считает, что по сравнению с Ашхабадом каким-нибудь он москвич, но просто не самого центрального к ней примыкания, а ты зато — кизяк или, допустим, самовар тульский, а что Рязань на столько, на сколько и Тула от столицы отстоит, так это ему неведомо, он-то москвич почти, ему ерунду всякую знать не положено. И поселились мы с Евой на улице Палиха, у нее самой дома, с матерью. И это 60-й уже шел год-то…

…Именно тогда мне эту роль и предложили, в 60-м. Но в кино уже, не в театре. Трое нас было там, я имею в виду — по сюжету и приблизительно равные по насыщенности роли. Все три — мужские, и все — главные. И фильм, признаюсь, получился, несмотря на коммунистическую драматургию и лживый пафос. Это я потом уже понял, гораздо позже, через годы, про ложь и пафос. Тогда же мне опыт тот киношный понравился невероятно, тем более что обо мне заговорили как о подающем надежды новом интересном актере советского кинематографа. Стыдно за эту роль мне стало лет двадцать спустя, стыдно и отвратительно, и так тянулось довольно долго, столько же еще, наверное, по времени, когда вдруг стало совершенно понятно, что и роль та была сделана мной блистательно, и режиссура была на уровне высокой профессии, и вся работа от начала до конца была самой что ни на есть настоящей, включая труд самых незаметных работников того самого фильма и той самой студии, и тех самых времен кинематографа. Да-а-а, пути Господни, воистину, неисповедимы, мне ли это не знать, особенно теперь, отсюда, с нижней самой глядючи орбиты, откуда еще виднее все, что было, и понятнее все, что есть.

И сразу еще фильм, а потом еще и далее — три внахлест. Это если не считать радиоспектаклей и театра. В театре сообразили в момент, что расту на дрожжах успеха без их помощи, и дали главную роль в пьесе. Пьеса — говно, надо отметить, но была занята Раевская, и половину первого действия и почти две трети второго мы были в паре — сын и мать. Она мне в антракте на премьере сказала: Юрочка, бегите из этого театра как можно скорее — выясняется, что вы АКТЕР. Злюка была невозможная, умна, острословна и не защищена совершенно. Но все равно, думаю, на нижнюю орбиту ее здесь не допустили, не рискнули бы, не знаю, просто так мне кажется — я уже немного начинаю привыкать к местным принципам жизни, то есть я хотел сказать, состояния.

Короче говоря, следующим Днем Победы на Красной площади для меня стало 9-е мая 72-го года. Не получилось раньше никак. С апреля — киноэкспедиции, летняя натура, праздничные выступления: Колонный зал с декламацией, «огоньки голубые» идиотские, выездные спектакли, гастроли — я уже пару лет как заслуженного получил республики — и все остальное, не прекращающееся ни на минуту, не отпускающее никуда. Не знаю, что бы тогда уже делал, если б не здоровье мое трехжильное, если б не бычье мое сердце. От Союза кинематографистов кто, товарищи? Буль, мы полагаем, кто же еще, сами подумайте. От ВТО? Так Буль, Юрий Зиновьевич, не первый раз уже ведь, ну и по просьбе зрителей, конечно. В жюри конкурса снова Буля в этом году, как, друзья мои, думаете? Думаем, Юрий Зиновьевич не станет возражать, не такой человек, понимает наши проблемы прекрасно. Что? Не главная, говорите? Голубчик, у Мольера не существует не главных ролей, так же, как и у Шекспира, прошу вас запомнить, конечно передайте, что согласен, так и скажите — Буль просил передать, что выкроит время на Мольера, что бы ни случилось, а ставкой не морочьте мне голову — что есть, то и будет, и отстаньте.

Боже правый, не может быть! Милый мой друг, голубчик дорогой, глазам не верю! Не верю своим глазам! Спаситель мой, батюшка! Живой! Я тогда, помню, повис на нем, недалеко от Исторического музея, где транспарант нашего артиллерийского полка был растянут, а он поначалу не узнал меня, вернее, за другого принял, за морду актерствующей знаменитости, и растерялся даже немного, но потом прищурился и тут же вспомнил, потому что я брючину перед ним задрал и протез предъявил во всей красе, поверх носка, а? И тогда он тоже не удержался, пенсионного возраста капитан Кириллов, и пустил слезу свою капитанскую, хотя и в форме был генерал-майора медицинской службы, со змейками на петлицах. Вот уж оторвались мы с ним тогда, после встречи со спасителем моим фронтовым, обменявшим смерть мою на мою же конечность за полстакана санбатовского спирта. Напились мы тогда изумительно, и я, помню, в тот же день домой его к себе затащил и со своими всеми перезнакомил, с женой и дочерью, а мамы два года уже как не было на свете, Изабеллы Львовны, Царство ей Небесное. Это тогда я думал, что царство, а сейчас знаю, что все гораздо конструктивней и рациональней спроектировано, чем просто восторженное, безадресное аллилуйя, не так вовсе, как многие себе представляли — совсем по-другому, более логично и еще более справедливо. Естественно, что я только о верхней орбите толкую, о других, к сожалению, судить не могу пока. И это правильно! Так сказал бы другой уже персонаж, но так он говорил гораздо позже, еще лет через пятнадцать от майской встречи того Победного дня, когда я уже давно стал народным артистом и мне было на всех на них глубоко наплевать.

В общем, потом жена его подтянулась к нам на Герцена, пожилая совсем уже, генеральша, довольно, надо сказать, противной оказалась теткой, совершенно боевому хирургу не под стать, но принеслась, узнав, что к Булю поедет, к самому в гости, к Юрию Зиновьевичу, который известный артист и тоже воевал. До утра гудели в ту ночь. А утром все ж расстались кое-как, потому что у меня прогон был в десять, а в четыре павильонная съемка. И снова без сбоя по здоровью, без перестука и перебоя малейшего — механизм был окончательно отлажен и доведен до совершенства — так-то, друзья мои, на том и стоял…

…А стоял как раз на кухне, на табурете у себя на Палихе и смазывал верх маятника часового механизма, там, где он крючком за ось цепляется, веломашинным маслом на Евиных часах, что от покойной матери ее к нам перешли. Вот тогда она мне и крикнула из комнаты, что, мол, Ва-а-а-ась, иди уже, наконец, сейчас кино будет по телевизору с Булем в роли разведчика. Я тогда и значения крику этому не придал никакого, и смазывать механизм качания не перестал, подумал лишь, что слово-то знакомое мне вроде, а потом понял, что не слово это, а фамилия. И тут же Юрик наш мне вспомнился, потому что такую как раз фамилию и имел — Буль. Я как-то по глупости еще на передовой спросил его, что, мол, товарищ лейтенант, за фамилия у вас такая интересная, как будто тонет кто, причем разом вниз уходит — буль! Спросил-то на нервной почве, потому что мы наступления второй день ждали, но никто ничего не говорил: то ли мы, то ли на нас наступать будут, война тогда в самой переломной точке находилась, но и лейтенант наш тоже не знал ничего и не скрывал этого, огорчался лишь, что наверху командования единства нету никакого, но и это обсуждать было невозможно по законам военного времени, а то сами знаете чего получалось — СМЕРШ получался тогда. А еще спросил я про эту глупость, потому что она задолго до того приключилась, как Хабибулин в болоте прощальный пузырь выпустил, тоже буль звук напомнить мог вполне, очень походил на это. А Юрик наш мне ответил честно и достойно, не скрывая правды такой своей фамилии, чем поразил меня в самое сердце. Сказал, что фамилия не еврейская, точнее говоря, не обязательно еврейская, но принадлежность его по национальности — еврей, и он никогда не собирается это с помощью нееврейской фамилии скрывать. А на самом деле, буль означает бык на всех главных языках европейской и мировой лингвистики, у которых корни произросли от греческих и латинских слов. Быков, стало быть, получается, если по-нашему, переспросил я лейтенанта, или ж Бычков, к примеру, а он улыбнулся и не согласился, сказав, что и по-нашему тоже получается Буль: фамилии переводу не подлежат, они потому и фамилии, Василий, что уникальны и неповторимы для каждого их обладателя.

А когда я дошел до комнаты уже после ремонта механизма, то разведчика нашего вели расстреливать, а он лишь чему-то улыбался своему под тянущую за жилы музыку. Я вообще-то телевизор не очень, я больше по нему футбол когда или с Евой заодно фигурное катание откуда-нибудь из Инсбрука там, за семейную компанию. Лицо у разведчика было разбито, и был он весь рваный и седой, но не узнать в нем лейтенанта Буля тоже было совершенно невозможно, потому что никто так не улыбался, как он, получается, и в кино тоже, как и в жизни, — мне-то да не знать, когда я его, сердешного, за коленку к столу придавливал, покамест военврач капитан Кириллов ногу отнимал от него без наркоза, на чистом спирту лишь. И тогда я заорал, что Ю-ю-р-ра же это! Това-а-а-рищ наш лейтена-а-а-нт! Товарищ Бу-у-у-ль!!! Ева шарахнулась от меня в сторону и вылупила глаза, как на чокнутого. А я и вправду чокнулся тогда, когда нашего Юрия Зиновьевича за того самого артиста из телевизора признал. То есть не его за артиста, а артиста за него. И понял, пока Ева за водой понеслась, почему он нам тогда про Мейерхольда какого-то рассказывал, а мы смеялись еще и выговорить не могли — он уже тогда, еще на войне, уже сам артистом был по внутренней натуре: и стать, и лицо, и сила без устали, и фамилия звучная, бычья. Вот теперь и вышло, как было. А дальше я смотрел неотрывно, не понимал ничего под конец уже: за что его будут стрелять, как его поймали, кто его предал, но четко понял, что убили Буля, и заплакал, а в телевизоре горели титры и продолжалась музыка, но теперь она была не тянущая за жилы, а просто грустная и добрая, потому что напомнила мне, заряжающему Василию Шебалдину, о том времени, лучше которого, может, у меня в жизни после этого и не было никогда. И лагеря обои: и фашистский под Гданьском, и наш на Соловках, здесь тоже были уже ни при чем, это было совсем про другое. А дальше никуда я не побежал: ни в театры разные кинотеатры — искать моего бывшего командира, а подумал, кто — он и я — кто, а? Ну приду себе — здрассьте вам, вы артист всенародный, а я, Вася Шебалдин, рядовой с одной с вами войны. Узнать-то узнает, конечно, но дальше этого не пойдет. Может, улыбнется для виду, как умеет, а может, и руки не подаст вовсе — не та фигура, знаешь, руки навстречу тянуть знаменитые всяким навстречу бывшим. А и то правда: вся заслуга моя в жизни и везенье — москвичом стал, прописанным по закону, и пожарным по случайности факта после освобожденья с Севера. Ну, правда, двоих от смерти огненной спас, благодарность имею, две грамоты почетные, но так это работа такая — тушить и выволакивать. Работа, а не заслуга, а? А с другой стороны, пенсия пожарная тоже не за горами, она почти к военной приравнивается, раньше обычного срока наступает, надо в кадрах управления поинтересоваться, как там теперь по концлагерям, кстати, — год за два, или как. Ну да ладно, скоро День Победы снова, схожу на Красную площадь, там теперь по полкам собираются, кто-где — знают как искать, если только с вечным пламенем не разойдемся с кем, а это в стороне от основного-то места, хотя там тоже, бывает, выпивают…

…И выпили, естественно. Потому что теперь я народный РСФСР. А главное, нет того, кто сомневался бы в народном артисте Советского Союза в положенный срок. А может быть, даже раньше срока в связи с огромной популярностью в народе. И еще выпили. И снова. Дело-то хорошее, когда имеется такой замечательный повод и вокруг столько дорогих лиц, любимых друзей, коллег по профессии и тайных завистников. Это если не говорить о поклонниках. Ну тогда, черт с ним, еще по одной, перед тем как по последней. Сердце-то, сами знаете, знаменитое сердце знаменитого Буля, человека-быка, неутомимого артиста и лауреата, народного любимца, легендарного исполнителя ролей… А завтра очередной День Победы, тридцать по счету второй. Не занят я? Хорошо проверили? Пойду! Жаль, что друг мой любезный, хирург генерал Кириллов скончался три года как, вместе бы пошли, как последний раз ходили. Он — с полным почти иконостасом, я — с одной только Красной Звездой, но не менее по причине единственного числа дорогой. И пошел. И удача какая, Господи мой Боже, голубоглазый-то ты мой, а? Живой, живой, голубчик!!! Как тебя, а? Точно! Старшина! Погоди, погоди… Знаю! Стропильник, да? Милый ты мой, зовут тебя как, напомни. Точно, Иван! Да не надо на «вы», какой я тебе товарищ лейтенант, ну какой я тебе товарищ народный артист, я тебя умоляю, Ваня. Давай поцелуемся лучше, что живые. Поцелуемся и поплачем с тобой, дорогой мой человек! Смотри, у тебя наград сколько, а у меня, как видишь, не прибавилось после ранения. Так что давай я на «вы» с тобой буду, а не ты со мной, да? Значит так: завтра ко мне на дачу, на Пахру, я машину обеспечу, если надо. Там все в подробностях и без утайки, лады, старшина? И жену прихватывай, и всех, кто есть, буду вам стихи читать, военный цикл. Ну и напьемся, само собой; что позабудет сделать человек, то наверстает за него природа, как сказал один умный человек. Ах ты, Ванечка-Ванюша, родной ты мой наводчик-артиллерист. А заряжающего нашего, Василия Шебалдина, не встречал тут? Живой спаситель-то мой, знать бы, а? Сам-то как думаешь?..

…А думаю, что права Евушка-то, пора мне с больших пожаров соскакивать, на малые переходить, по пенсионному варианту жизнь обустраивать. То-то она в кадрах управления пошепталась по старой памяти, да и вышептала мне работенку непыльную. Это уже после, как меня честь по чести проводили, с наручными часами от управления пожарной охраны и еще одной почетной грамотой за бесперебойность и верность службы в одном подразделении. А дальше трудиться в театр подсказали, что на Маяковской площади располагается. Там, разъяснили, за сценой работа, по пожарной безопасности и дымно-огневому контролю над процессом деятельности театральных постановок. Чтоб все было в согласии с нормами противопожарных правил: песок, огнетушители, курить на сцене, и все прочее. Одним словом — все, что может вызвать горючую опасность в области искусства. А главное дело, пенсию сохраняют на 100 % при этой работе, так-то. Ну а кто откажется, раз такие дела подвернулись, спасибо жене моей Еве. В общем, вышел я на закулисный свой пост в 79-м. А как вышел, так в тот день чуть не рухнул, там же, на основном рабочем месте, рядом с занавесью театральной, с другой от нее стороны. Постановка вечером началась когда, я у себя бдил, потому что предупредили, что курящие сцены будут, так что, Василий, вступай в должность прямо с сегодня. А курить-то по ходу представления на сцену вышел не кто-нибудь, а сам он, Буль вышел, Юрий Зиновьевич, Юрик наш, лейтенантик артиллерийский, крестник мой по ранению ноги. Я, честно скажу, хотел прямо тогда на сцену кинуться к нему, обхватить от чувства и сжать от радости. Не кинулся, конечно, но подумал на мокром глазу, что вот, мол, как свиделись с боевым командиром, вот как судьба завела в одном месте трудовую жизнь продолжать. И так сердце мое затукало, так в середине туловища занозилось что-то — я даже про должность свою на тот промежуток забыл, что за папиросами надо глядеть, какие у актеров уже были раскурены, потому что, я-то знаю, если полыхнет, то всегда в самый нелицеприятный момент подпадет, когда и думать никто про это не предусматривает, а потом только головешки, хорошо, если без жертв при пожаре. А Юрий Зиновьич свою часть отговорил на сцене и прямехонько в мое направление на выход двинулся, а на его место с моей же стороны новые зашли, действие продолжать. Он со сцены-то вышел, в продолжении еще игровой задумчивости, посмотрел на меня между делом, не сказал ничего, а только руку с папиросой мне протянул навстречу — на, мол, чего глядишь-то, принимай источник огневой опасности да гаси, где сам знаешь, я пойду на следующее переодевание. Я рот приоткрыл, сам гляжу на командира, глаз оторвать не смею и ничего не отвечаю. Тогда он посмотрел вокруг, куда кинуть окурок, но ничего не нашел, а просто вставил мне его меж пальцев, кивнул, как мне показалось, без всякого выражения, и к себе пошел, в гримерку ихнюю. Он пошел, а я с окурком тем стоять так и остался. А когда он к другому выходу своему вернулся, опять до антракта, то снова поглядел на меня и кивнул улыбчиво, но не больше. И потом в тот день я его не видал, если не считать выступления в спектакле. Входил он после с другой стороны действия, а после поклонов тоже быстро покинул. Ну а вечером я понял все. Наверное, догадался я, он все про меня вызнал, что в предателях я числился, через СМЕРШ прошел и отсидел девять лет за измену родине. Теперь, конечно, на это все уже не так люди смотрят, знают, что были у политики партии злоупотребления на тот момент, когда у руля стоял Сталин, но все ж осадок нехороший у многих есть, не может такого осадка не быть, особенно у тех, кто воевал на передовой и не сдавался, как бы ни повернулось. А я ведь точно знал, что таких тоже было немало, не как я. И что? Иди теперь, доказывай: я, мол, товарищ лейтенант, в контузии был, не мог себя сам уничтожить, чтобы к врагу в плен не ходить, и оказать сопротивление тоже не мог. Да? А Буль мне скажет в ответ, народный любимец: а на такой случай, голубчик, гранату должон был иметь, чтоб чеку выдернуть в любой момент и врагу не достаться, и расчет наш артиллерийский под позор не подводить, а то и весь полк. Так-то, брат, Шебалдин Василий.

Так мы шестнадцать лет в одном театре с ним и прослужили по разные стороны от кулис. Не могу сказать, чтоб он догадку свою на мне вымещал все время. Бывало, улыбнется даже или же кивнет в меня со стороны, спичку попросит — тоже не раз было, ну и всякое разное за столько-то лет. А я иногда тоже себе что-другое позволить мог, например, вдогонку ему порой скажешь, особенно после тяжелых сцен с трагическим драматизмом — вам бы шпалы гнуть, Юрий Зиновьич, или молотобойца сыграть где. А он только в ответ спиной усмехнется, но видно, что по-доброму, без обид и двойного осмысления.

Еще знаю, что любил он на День Победы Красную площадь навещать, когда не на гастролях был или съемках, а в Москве и мог. Перед этим приподнятый ходил всегда, чувствовалось, что готовится ко Дню. Я поэтому всегда знал, что пойдет. Знал и не ходил сам по этой причине в такой год. Не мог ходить, думал, доброго ничего не выйдет из этого, лучше я сам потом к пламени вечному схожу, когда праздник окончательно уляжется, и орден с медалью подцеплять не обязательно вовсе, и так сойдет, без цацек. А тут как раз пятьдесятая годовщина Победы наступила, и не заметил как. Внуки звонят, поздравляют, пойдешь, спрашивают, дед, праздник-то отмечать, в этом году неслыханный юбилей-то намечается, президент самой Америки в гости приедет. Ева тоже говорит, мол, и я, Вась, сходить хочу, раз сам президент американский дружить с нами объявился. Ну что тут делать, решаю — пойду. Будь что будет, а пойду, и все тут. Я, в конце концов, родину не предавал, а за Сталина тоже повинность вечную нести не собираюсь. Назло пойду, пусть Юрий Зиновьич чего хочет думает, народный артист, человек-легенда. И пошел…

…И сразу же, как только до места сбора наших однополчан через толпу праздничную пробился, то увидел его. Увидел его, родного, доброго моего человека, голубчика любезного, светлую душу, горячее сердце, спасителя моего боевого, заряжающего с моего расчета, Ваську Шебалдина, мать его в душу, Василия, не знаю по отчеству как, живого и невредимого, в гимнастерке той поры, в пилотке армейской, в сапогах, черной ваксой сияющих, с Красной Звездой, как у меня, на груди и с медалькой там же «За отвагу» — Господи мой Боже, голубоглазый ты ж мой — перемой тебя так! И заорал я тогда, задохнувшись слезами, как увидал, перекрыв своим криком артиллерийский салют — как никогда не орал, ни в жизни своей, ни на сцене, нигде. Васенька-а-а-а!!! Шебалди-и-и-ин!!! Сыно-о-о-ок!!! Я это, я-я-я!!! Бу-у-уль! Бу-у-уль! Помнишь? Лейтенант твой, Буль Юра, Буль, бычья фамилия!!! Я к этой сцене потом не раз еще возвращался, не один раз, уже с нижней орбиты ее неоднократно перематывал, и все никак насмотреться не мог ею, насытиться. А Василий глаза удивленно на меня так направил, но навстречу не кинулся и, странное дело, обниматься не полез, а вроде бы смутился даже несколько, но сомнения в том, что узнал, у меня не было — абсолютно осмысленно он образ и факт идентифицировал. Теперь уже я растерялся, но тут же понял, что виной тому артистизм мой народный, шут его побери, знаменитость в День Победы совершенно в этом месте неуместная. И тогда я сделал два шага навстречу спасителю, положил ему руки на плечи и, не отрывая взгляда от родных этих глаз, внятно так и доходчиво сказал, чеканя каждое слово, что, мол, это я, командир твой бывший, лейтенант Юрий Буль, а не народный артист с одноименной бычьей фамилией, ага? Ага, ответил мне заряжающий, ну а кто ж еще-то, Юрий Зиновьевич, как не вы? Василий, продолжил я, все еще находясь в легком недоумении от происходящего и пытаясь нащупать верную лоцию, чтобы развернуть паром обратно, в нужное нам обоим русло, мы не виделись с тобой знаешь сколько лет? Сколько Победе, плюс два года, ты понял? Шутите, Юрий Зиновьич, не понял тогда Шебалдин, да мы ж позавчера только на прогоне вместе вашу цигарку притушили, а после вы с главным кушать пошли в буфет, а он сказал еще, что пиво не того фасона, потому что пеностойкости не отвечает по высоте, помните? Я ж пожарный всю жизнь, как-никак, я про пену все знаю, даже про пивную, хоть и не тушат такой, а пьют, пока книзу не оползла, чтоб успеть. И так вы мне шестнадцатый уж годок папироску свою подаете. А чего?

В этот момент первый раз внутри гимнастерки трехнулось. За жизнь прожитую — впервые. Потому что позор мой был столь нечеловеческой силы и такого могучего внутреннего наполнения, что совладать с ним, по всей вероятности, в тот момент не смогло даже бычье мое знаменитое сердце, предмет гордости моей и зависти людской. Господи… произнес я тогда же, как услышал и понял, что произошло, Господи мой Боже…

Не буду рассказывать, как меня панихидили, как на Новодевичье укладывали, как звенели потом по-всякому на всю страну. Скажу лишь, что точно причину смерти своей знаю. Я, народный артист, лауреат, любимец и ветеран, умер на следующий день после Победы от стыда и острой недостаточности собственного сердца, сильного по-бычьи и недостаточного по-человечьи. Я умер, а Василий Шебалдин, театральный пожарный, жив, слава обоим Спасителям.

И когда я порой собираюсь к себе обратно, с нижней орбиты, домой, то всегда шепчу ему на прощанье, как заведенный шепчу уже, что, мол, помогай тебе Бог, друг мой Василий Шебалдин — по отчеству так и не знаю тебя как…

Content

Григорий Ряжский
Портмоне из элефанта

Апрель

Господин из Сан-Франциско

Загадка логарифма

Иванушка-дурачок

Мандель Штамп

Небольшой сюжет

Опоясывающий лишай

Ценный сосед

Эй!

Портмоне из элефанта

Следующая станция — «Копакабана»!

Дырка

Бычье сердце