Сергей Михеенков

В бой идут одни штрафники

Памяти дочери Ксении

Весной мертвые почувствуют, что земля оживает.

Эрнест Хемингуэй

Вступление

Пуля калибра 7,92, выпущенная из ручного пулемета МГ-34, установленного на бруствере только что отрытого окопа, совершала движение по траектории, заданной техническими параметрами лучшего легкого пулемета Второй мировой войны и общими законами физики. Невысокого роста унтер-фельдфебель[1] с потрепанными нашивками на видавшей виды шинели, свидетельствующими о его принадлежности к фузилерному полку одной из пехотных дивизий 4-й полевой армии вермахта, проводил трассер хмурым усталым взглядом.

Унтер-фельдфебель воевал в 4-й армии давно. В 1939 году он дрался в Данцигском коридоре, успешно громил поляков, в 1940-м — под Дюнкерком поливал огнем из своего Schpandeu бегущих англичан и французов, упорно пытавшихся там закрепиться. Трассер, выпущенный из МГ-34, — зрелище, от которого густеет кровь. Ведь что такое трассер? Это не просто сияющий путь летящих в никуда пуль.

Трассер — это стая диких зверей. Несущихся в ночи голодных волков, готовых растерзать всякого, кто встретится на пути. Да, пули — это свирепые твари.

Иногда они возвращаются. Им плевать, кто перед ними. Чья каска поднимется над бруствером. Тем более что окопы везде одинаковы. А иногда противники ими меняются. То на несколько часов, то на сутки-двое, то вообще на месяцы. Поди разберись, где кто. Война. Мертвым не больно, а живые дрожат одинаково.

Возможно, сам того не замечая, он подумал вслух. В последнее время это с ним стало случаться часто. Потому что его тут же окликнул второй номер, фузилер[2] Бальк.

Этот парень пришел с недавним пополнением. Но не из тыла, откуда теперь, особенно после Сталинграда, присылали черт знает кого, а из госпиталей, после ранения, «фронтопригодными» выписывают недолечившихся. Кажется, толковый пулеметчик, способный в любую минуту заменить его возле Schpandeu. Главное, парень никогда не унывает, даже в самые мрачные дни, когда даже у него, Генриха Штарфе, ветерана полка, настроение паршивое.

Вот и сейчас этот недоучившийся студент переспросил его, наверняка не без умысла, втайне надеясь повеселиться над ним, своим непосредственным командиром. Хотя, конечно же, все прекрасно слышал. Но Штарфе, правду сказать, и сам был не прочь поболтать с Бальком, хотя бы и об этом. Не станешь же с этим сосунком разговаривать на любимую окопную тему — о женщинах. Нюхал ли он когда-нибудь в своей жизни такое существо? Да он наверняка боится их! Черт бы побрал эти вонючие окопы! Ни в Польше, ни во Франции такого не было. Там легко найти очень хорошеньких. А здесь только разговоры о них. Невольно перестаешь думать даже о женщинах, в мыслях совершенно другое — как бы тебе в следующую минуту иваны не снесли голову. Восточный фронт… Не зря старик[3] сказал им: «Забудьте обо всем, что можно было позволить себе до перехода советской границы! Мы — в России!» Не все тогда усвоили последнюю фразу. Теперь Штарфе вспоминает ее все чаще. А многих, кто сегодня мог бы составить ему компанию, уже нет в живых. Да, старик оказался трижды прав — тут не до женщин. Россия. Будь она трижды проклята!

— Я говорю о них, сынок. — И Штарфе кивнул в густую фиолетово-бурую темень, подсвеченную со стороны соседней роты догорающим сараем, который эти идиоты из Шестнадцатой гренадерской запалили час назад, хлестнув по соломенной крыше трассирующей очередью.

— Там ничего нет. — И Бальк, продолжая свою детскую игру, выглянул через бруствер, покрутил головой, словно этот жест должен был подтвердить верность его слов.

Нашел ровесника, незло подумал Штарфе.

— Вон они, еще летят. Сейчас исчезнут. Туда им и дорога. Да убери ты свою недоучившуюся голову! — И Штарфе стукнул своим увесистым кулаком по каске Балька, которая все время крутилась под рукой, мешая унтер-фельдфебелю свернуть самокрутку. Делать кустарным способом сигарету из кусочка газеты и щепотки табака научили его русские военнопленные.

И когда уже спалил свою увесистую «торпеду» до половины, сказал спокойно:

— Я же тебе сказал, что они возвращаются. — И подумал, что с фузилером Бальком он зря поступает так грубо. Как будто с зеленым новичком. Как будто с каким-нибудь водителем трамвая или разносчиком хлеба из провинциального городка на западе Германии, где и говорят-то не по-немецки, а на каком-то чудовищном диалекте, что и понять ничего нельзя. Бальк, конечно, лет на семь-восемь моложе его и ни в Польше, ни во Франции пороху не нюхал. Как и тамошних женщин. Сидел в своем университете на Рейне и зубрил всякую чушь. Правда, уже весной сорок второго он вовсю месил глину в окопах под Великими Луками. Так что, если даже подходить со всей строгостью, Бальк — солдат бывалый. Хоть на вид и мальчишка. Иметь такого вторым номером, если сказать честно, настоящая удача. И для унтер-фельдфебеля, и для всей роты.

Очередь, выпущенная Штарфе, была обычной дежурной, которую расчет скорострельного МГ посылал через предполье в сторону русских окопов каждые двадцать минут. Металлическую ленту, вставленную в приемник, шютце Бальк зарядил трассирующими пулями. Но не так, как кретины из соседней роты, которые спалили сенной сарай. Сено могло пригодиться в окопах. Не спать же на голой земле, пропитанной мочой. Иногда, в особенно тоскливые дни, унтер-фельдфебелю кажется, что, даже если случится чудо и они живыми выберутся из этого русского ада, земля под ногами, где бы он ни находился, всегда будет пахнуть как теперь. И это никакая не паранойя. Это — реальность.

— Сынок, — наставлял второго номера Штарфе, — возьми ленту с обычными пулями, каждый четвертый патрон замени на трассирующий. Понял? Выполняй.

Зарядив ленту таким образом, всегда видишь, куда летят твои пули. Даже в самую непроглядную темень. А здесь, в России, ночи темные. При такой стрельбе противник не сразу сможет обнаружить твой окоп. А эти недоумки из Шестнадцатой гренадерской будто факелом размахивают из своей траншеи. Посмотрим, чем эта их забава кончится…

В поле к русским полетели три трассирующих, что означало, что Штарфе отправил довольно длинную очередь. И вот они, проделав свой путь, одна за другой стали исчезать в глубине русской ночи. Одна, другая. Но третья, вопреки законам механики, неожиданно взмыла вверх. Штарфе вначале показалось, что она просто отрикошетила. Мало ли что там русские набросали возле траншей. Может, попала в камень. Может, в дерево. Там их порядком нарубило во время бомбежки, когда «штуки» обрабатывали передний край. Может, от каски какого-нибудь недоучившегося студента вроде его второго номера. Пуля дурака найдет, равнодушно вздохнул Штарфе и на всякий случай оглянулся в темный угол просторного окопа, где копошился Бальк. Тот устраивался на ночлег, возился под двумя шинелями, что-то шептал, видимо, уже во сне, может, молитву. Ну ладно, подумал он, хоть не будет маячить своей башкой над бруствером. Штарфе, хоть и ворчал на фузилера Балька, но все же знал: если что, тот его не бросит, как это иногда случается здесь, на Восточном фронте. На войне самое главное — верный товарищ, который всегда рядом. Завтра, после утреннего кофе, они начнут дальнейшее обустройство позиции. Отроют широкую нишу с узким входом, углубят ее и перекроют какими-нибудь досками или жердями. Что найдут. Сверху закидают землей и хорошенько замаскируют. Какое-никакое, а все же укрытие. В том числе и от комаров. Ночью от них спасу нет. Оборудовать позицию — дело привычное. Вот только Шестнадцатая сожгла сено.

А трассирующая пуля тем временем отделилась от фосфоресцирующей стаи, описала крутую траекторию в небе, опрокинула полет, снизилась и, едва не припадая к земле и сбивая набрякшие росой колосья луговой овсяницы, понеслась назад.

Глава первая

Младший лейтенант Воронцов в эту ночь не спал. Общая атака назначена на утро. А ночью предстояла еще одна операция — помочь разведгруппе перебраться через нейтральную полосу. Разведчики возвращались с той стороны.

Рота заняла исходную вечером, когда стемнело. Порядком потрепанный стрелковый батальон быстро снялся и по ходам сообщения исчез в тылу в душной июльской темени. Те, кого сменяют, всегда исчезают быстро, как фантомы. Будто это и не люди вовсе, не солдаты, навьюченные оружием и снаряжением, а бесплотные привидения. Оно и понятно — во второй эшелон, на отдых.

Воронцов распорядился, чтобы от каждого отделения выставили часовых. Остальным — отдыхать. Попытался уснуть и сам. В землянке стояла духота. За день она нагревалась так, что до утра, даже при распахнутой настежь двери, зной и духота плавали под низким бревенчатым потолком, пахло прелью, и запах казармы, который казался терпимым весной и осенью, а зимой родным и желанным, теперь стал невыносим. Воронцов прихватил шинель и прилег на ящиках в пулеметном окопе, подсунул под голову вещмешок, набитый сухой травой, и закрыл глаза. Но сон не шел. Какой там сон? Перед глазами стояли то глаза Зинаиды, то дворы родной деревни, то какая-то пыльная дорога, и вроде как знакомая, но и незнакомая одновременно. И куда она пылила, кто ж ее теперь узнает? Сон до конца он не досмотрел. Сон — не кино, где все связано, все причины и следствия, а потому понятно.

Воронцов достал из полевой сумки пачку треугольников, перевязанных шпагатом. Нащупал тугой узелок, размял его пальцем и развязал. Развернул дорогое письмо — он знал, что оно лежит вторым сверху, — и включил трофейный фонарик.

Здравствуй, Саша!

Пишут тебе твои Улита, Прокопий, Федор, Николай и Зинаида из деревни Прудки Андреенковского сельсовета.

Радость, которую мы тебе сообщаем, сейчас переживает вся наша деревня. В конце марта освободили нашу местность. А вскоре почтальон принес от тебя весточку. Как же мы были рады твоему письму, дорогой Сашенька! Ты и представить себе не можешь, что творилось в моей душе. Улита тоже как будто все понимает. Она трогала твое письмо и улыбалась. Я ей говорю: «Улюшка, это ж папка твой прислал тебе весточку». После этого она долго носила с собой твое письмо. Даже читать нам не давала. Я все боялась, что потеряет.

Прокоша, Федя и Колюшка прыгали от радости и теперь просят прочитать твое письмо еще и еще. Рады, что ты нас не забыл.

У нас все хорошо. Живем мы теперь в новом доме. Тятя с мужиками отстроил пятистенок на прежнем фундаменте. Правда, полы еще не настелили. Не до того. Но ничего, поживем и так. Тятю возили в райцентр несколько раз. Но разобрались и не тронули. Зла он никому не сделал. А партизанам помогал. Тятю опять избрали председателем колхоза. Вот сойдет последний снег, и начнем сеять. Мама сейчас тоже поправилась. Переживала за тятю, когда его забрали, и слегла. Но сейчас ничего, уже встает и хлопочет по дому.

Вернулись дядя Митя Степаненков и Федя Ивашкин. Оба инвалиды. А больше пока никто. Некоторые прислали письма. Пишут, что живы, здоровы и воюют. Отыскались и некоторые, кто был в отряде. Дядя Карп, Иван Небогаткин. Они тоже воюют.

Пришло письмо от Иванка. Он воюет где-то рядом с тобой. Тетка Степанида зимой, еще до освобождения, получила от Шуры из Германии письмо. Так Иванок попросил ее адрес и написал, что обязательно дойдет до того города и вернет сестру домой. Из нашей деревни угнали в Германию двенадцать человек. Все — молодежь. И меня бы угнали, если бы в лес не ушла.

Улюшка растет. Крепенькая, веселая. Лицом вроде в тебя, а нрав веселый, материн. Ты другой, серьезный и молчаливый.

Бей врага, чтобы поскорее очистить от поганых нашу родную землю. Возвращайся здоровым и невредимым, наш родной, дорогой Сашенька! Хранишь ли мой подарок? Храни его. Это полотенце бабушка расшивала и с ним тятя на войну ходил, еще на ту, германскую. Тятя живой вернулся. Оно и тебя охранит.

В Прудки к нам недавно из военкомата приезжал на лошади незнакомый человек. Расспрашивал людей о тебе и об Иванке, о других, кто был в партизанском отряде. Погибших тоже всех записал. Даже ходил смотреть их могилы. Кого той зимой похоронили в лесу, всех перевезли на наше кладбище. Только с хутора никого переносить не стали. Заходил тот офицер и к нам, с отцом долго разговаривал. Расспрашивал про тебя.

Теперь я знаю твою полевую почту и, если ты мне разрешишь, буду писать почаще.

Шлют тебе привет Иван Степанович, тетка Васса, Тоня, Настюша, Анна Витальевна и все наши озерковские соседи. Все тебя поминают с добром. Благодарны тебе и твоим товарищам и вспоминают, как ты спасал нашу деревню от полицаев и жандармов.

С поклоном Зинаида Петровна Бороницына.

Сердце колотилось. Зинаида писала письмо, конечно же, не одна. Петр Федорович подсказывал, что писать, а о чем и умолчать. Понял Воронцов и об «озерковских соседях». Значит, цел хутор и там покой и тишина. Достал второе письмо.

Дорогой наш братик Сашенька!

Пишут тебе твои сестры Варя и Клаша. Письмо тебе от нас ушло два дня назад. Писала его мама. А мы решили написать тебе отдельно. Потому что мама написала тебе не всю правду. На отца и Ваню мы получили извещения, что они без вести пропавшие. А недавно в Подлесное приезжал с фронта Петька Клестов. В октябре 1941 года он с нашим папкой и Иваном был вместе, в одной части. Он сказал, что многих тогда немцы захватили в плен. И вот мы теперь думаем: может, Ваня с папкой в плену где?

Клестов теперь офицер. На коне приезжал, при полной форме. Его часть стояла рядом с деревней.

Живем мы хорошо. Работаем в колхозе все лето до самой осени. Нам тоже записывают трудодни. Осенью пойдем в школу.

Скоро начнем косить. Трава нынче хорошая. Дедушка Евсей уже всем нам косы наладил. Живем, не голодаем. Корова кормит. Два раза немцы уводили нашу Лысеню. И оба раза мама приводила ее назад. Сказала, что детей нечем кормить, они и отдали. Офицер приказал.

И еще сообщаем тебе о том, о чем мама умолчала. Мама очень не хотела, чтобы ты расстраивался. Любу, невесту твою, немцы казнили. Она в партизанском отряде была. Ходила по деревням, сведения собирала. Полицаи ее поймали. Ее и еще двоих окруженцев из отряда повесили посреди Подлесного рядом с церковью.

Клаша и папку нашего, и Ваню во сне живыми видела. От тебя тоже два года вестей не было. А Клаша тебя во сне живым несколько раз видела. Вот и нашелся ты, братик наш Сашенька.

Воронцов не дочитал письмо, аккуратно свернул его и положил в общую стопку. То, что написано дальше, он уже знал наизусть. Значит, отец с Иваном пропали без вести. Без вести… Воронцов знал, кто относился к этой категории. Он и сам мог числиться среди пропавших. И на него могли прислать в Подлесное такое же извещение, как на отца и на Ивана. А Любка погибла. Нет больше Любы. Нет той девочки из его деревенской юности, пахнущей речкой, пересушенным знойным сеном и сумерками шалаша. Война постепенно отнимает то дорогое, без чего жить будет тяжело.

В полночь на участке его взвода должна выйти разведгруппа. Ушла она прошлой ночью, когда здесь стоял стрелковый батальон. И вот теперь ее ждали назад. Встречать полковую разведку пришли два офицера из штаба полка: помощник начальника штаба по разведке старший лейтенант Белых и какой-то капитан. Старшего лейтенанта Воронцов знал. Белых часто бывал в роте. Несколько раз штрафники организовывали прикрытие входивших и выходивших групп. Сидели на нейтралке под минометным огнем, имитировали атаку, а тем временем на соседнем участке саперы резали проволоку и пропускали вперед разведчиков. Появление старшего лейтенанта, как правило, ничего доброго не предвещало. Капитан же, судя по красному канту на погонах и артиллерийским эмблемам, был из пушкарей. Правда, ни в своем дивизионе, ни в артполку, приданном дивизии, Воронцов его ни разу не видел.

Разведчик и артиллерист сидели в блиндаже и играли в карты. Ждали нужного часа. Воронцову приказали поднять взвод по тревоге. Не дай бог, разведчики на выходе завяжут бой. Тогда придется атаковать. Саперы уже сделали несколько проходов в минных полях и вернулись, оставив возле проволочных заграждений двоих человек — встречающих. Их прикрывал расчет дежурного пулемета. Барышев устроил «максим» под днищем сгоревшего немецкого танка. Танк стоял метрах в пятнадцати позади траншеи, на взгорочке, словно не осилил этот незначительный подъем. Сожгли его здесь давно, судя по рыжему налету ржавчины, обметавшей искореженные катки, недели две назад, еще до дождей. Бронелисты, защищавшие гусеницы, раздуло. Башню вывернуло, она съехала с погонов, завалившись набок, но вниз не упала, уперлась стволом в землю. Это был T-IV: семидесятипятимиллиметровая пушка легко пробивала лобовую броню до ста миллиметров, и нашу «тридцатьчетверку» в поединке спасало только то, что броня на ней лежала наклонно. Даже гусеницы на новом немецком танке, как показалось Воронцову, были пошире.

Под этой зверюгой и отрыл окоп пулеметный расчет. И теперь Барышев, его второй номер Грачевский и подносчик Усов спали по очереди. На пулеметчиков в стрелковом взводе всегда особая надежда.

Воронцов перетянул письма льняным шпагатом и сунул в полевую сумку. Среди них было и от матери Степана. Его он никогда не перечитывал.

Немцы бросали осветительные ракеты. Угловатые тени скользили по брустверу траншеи, заползали в ячейки, озаряли бледные лица бойцов, оружие, сброшенные каски, ряды гранат и котелков в аккуратно вырезанных нишах. Бойцы в последнее время спали на открытом воздухе. Ночи стояли теплые. Земля нагрелась так, что хранила тепло до утра. Душных и сырых землянок избегали еще и потому, что в роте началась малярия. Весной насиделись в воде, намоклись в болотах, а потом, когда выбили немцев с высот и выбрались наконец на сухое, зарядили дожди.

Немецкий пулемет давал длинную очередь через каждые двадцать минут. Иногда мог задержаться. Но не надолго — пока горит ракета. Стоило ей погаснуть, как над минными полями, обрамленными двумя траншеями, Schpandeu начинал выводить торопливую, заученную трель. Пулеметчик, явно бывалый солдат, отстреливал примерно одинаковое количество патронов, но не всегда, отстрелявшись, выпускал из рук приклад МГ, иногда, выждав несколько секунд, он делал две-три повторных очереди. Пули уходили точно туда же, где несколько секунд назад исчезла основная очередь.

Воронцов впервые встретил такого пулеметчика. Немец, сидевший на той стороне, словно чувствовал что-то неладное. На войне такое бывает.

Вышли из землянки Белых с артиллеристом.

— Какая сволочь, — сказал тихо Белых, — дает повторную очередь. К такому не приноровишься.

— Да, — ответил ему капитан-артиллерист, — будто нарочно… Именно в эту ночь… Может, минометчиков попросить — по парочке мин на ствол?

— Не надо. Нашумим. Они там сразу все на бруствер высыпят. «Фонари» повесят. Пусть стреляет, гад. Ребята в группе опытные. Васинцев в этот раз сам повел. — Белых прислушался. — Дело хреновое. Будто чувствует.

— Или просто такой осторожный.

Воронцов слушал ночь, храп бойцов, разговор старшего лейтенанта и артиллериста, крик коростеля в низинке и думал вот о чем. На этом участке фронта, куда их две недели назад перевели, потом несколько раз перебрасывали с места на место, но в бой так и не вводили, явно что-то затевалось. Что-то большое, быть может, такое, что решит ход всех событий, на всех фронтах. И то, что не сегодня завтра произойдет, решительно изменит и их судьбы, и тысяч, десятков и сотен тысяч других солдат и офицеров, занявших позиции в окопах первой, второй и других линий, сосредоточенных в лесах, оврагах и деревушках ближнего тыла.

Изменится и судьба Саньки Воронцова, младшего лейтенанта и командира первого взвода отдельной штрафной роты.

Ракета истаяла над арматурой колючей проволоки. И тут же прогрохотала очередь. Воронцов знал пулемет этой конструкции, его технические параметры и боевые качества. Недавно у немцев появилась новая его модификация. Из него он тоже стрелял. МГ-42. Полегче и попроще своего предшественника МГ-34. Очередь снова не слишком длинная, но и не короткая. Двенадцать-тринадцать патронов. Трассирующие заряжены по схеме: одна через три-четыре. Так заряжал для ночной стрельбы и расчет Барышева. Всегда можешь понять, куда уходит твоя очередь, чтобы, если есть необходимость, тут же скорректировать или перенести огонь на другую цель.

И в это время офицеров, сидевших в соседнем окопчике и наблюдавших на передовой, будто взрывной волной смахнуло с бруствера.

— Тебя что, задело? — послышался испуганный голос Белых.

— Да нет, землей секануло…

— Как же не задело? Смотри, кровь…

— Где? На щеке? Вот гад.

— Давай санинструктора разбужу. Перевяжет.

— Брось. Чепуха. Сейчас перестанет.

Офицеры сдержанно засмеялись.

— Еще бы пару сантиметров и — ку-ку…

— Давай, зови их взводного. Пора. Пусть поднимает людей.

Воронцов не стал ждать, когда за ним придут или окликнут. Встал, скрипнув ящиками, застегнул пуговицы гимнастерки и, на ходу затягивая потуже ремень, пошел к офицерам.

— Поднимай своих гвардейцев, младший лейтенант, — сказал Белых, и в том, как старший лейтенант произнес это, Воронцову послышалась едва скрытая ирония.

Штрафников на передовой звали гвардия наоборот. Именно это и почувствовал Воронцов в тоне, каким ПНШ по разведке отдал приказ.

Воронцов окликнул часового. Тот подошел.

— Голиков, поднимай второе и третье отделения. И Сороковетова — ко мне, живо.

— Есть.

Через минуту солдаты стояли перед взводным в траншее и ждали его приказа.

— Товарищи бойцы, — начал Воронцов. — Слушай боевой приказ. С той стороны на нашем участке возвращается разведка. С минуты на минуту она будет здесь. Если противник ее обнаружит и завяжется бой, мы должны, имитируя атаку, подняться и дойти до рубежа немецкой линии проволочных заграждений. Назад поворачиваем по сигналу зеленая ракета. Раненых подбираем на обратном пути. В бой пойдем ограниченными силами. Второе отделение — ориентир водонапорная башня. Третье — ориентир угол леса.

— На пулемет?

— Да, Лыков, на пулемет. Вместе пойдем.

Обычно кто-нибудь из ватаги блатняков затевал пререкания, и унять их стоило немалых трудов. Но на этот раз прямой ответ Воронцова, похоже, отбил охоту спорить.

— Сороковетов! Емельянов! Тарченко! Ко мне!

Сороковетов получил три месяца штрафной роты за то, что ударил перед строем командира минометной роты, капитана. Невысокого роста, жилистый, как можжевеловый сучок, взгляд с прищуром, он, казалось, смотрел на окружающий мир с некой опаской. С недоверием он отнесся и к тому, что взводный предложил ему быть минометчиком. Но потом привык и должность свою исполнял исправно.

Месяц назад, когда стояли еще под Жиздрой, рота атаковала одну деревушку, примыкавшую к железнодорожной станции. Первый взвод, обойдя с тыла окопавшихся среди домов немецких пехотинцев, в лесу неожиданно наскочил на минометную батарею. Штрафники с ходу сбили боевое охранение, забросали фашистов гранатами, оставшихся в живых добили штыками и саперными лопатками. Когда разбирали трофеи, обнаружили несколько совершенно исправных минометов и большой запас мин. После боя все минометы сдали на склад трофеев. Но один оставили. Из него они буквально через полчаса обстреливали немецкие окопы в окруженной со всех сторон деревне.

Три пулемета не давали штрафникам зацепиться за крайние дворы и риги. Бойцы залегли. Раненые отползали к лесу. Мертвые в помощи уже не нуждались. Капитан Солодовников метался по опушке леса, мотал над головой своим ТТ, угрожая залегшим штрафникам. Но поднять их невозможно было никакой силой.

И тогда Сороковетов, прищурившись в сторону деревни, сказал Воронцову:

— Я уделаю их, товарищ младший лейтенант. Мне надо три десятка мин и двоих хлопцев в подмогу. Остальное — дело техники.

Пулемет — оружие хорошее. Бывали случаи, когда один пулеметный расчет, занимающий выгодную позицию, держал роту. Чуть поднялись — хорошая очередь, и снова пять-шесть убитых, а остальные — носом в землю. Но у пулемета есть на войне страшный враг — миномет.

Немцы закрепились основательно. Пулеметные расчеты укрывались за стенками, выложенными из мешков, наполненных песком. С внешней стороны, для прочности и маскировки одновременно, обложили дерном. Настильным огнем такую крепость не возьмешь.

Миномет торопливо установили на опушке. Сороковетов сделал пару пристрелочных, и тут же заполучил в ответ длинную прицельную очередь. Одного из подносчиков сразу наповал.

Опустили миномет в лощину. На дне лощины, заросшей ивняком, пули не страшны. Пролетают высоко, шлепают в березовую кору, рубят ветви, словно до людей им и дела нет. С новой позиции Сороковетов сделал еще пару пристрелочных. Капитан Солодовников рядом стоит, торопит минометчика. Тот выбрался на край лощины и говорит:

— Товарищ капитан, мне корректировщик нужен. Лучше из тех, кто понимает.

Передали по цепи:

— Кто воевал минометчиком, к командиру роты!

Пришли трое. Сороковетов с ними переговорил, двоих назначил подносчиками. Третьего послал наверх. Воронцов отдал тому свой бинокль. И вот хлопнул заряд, мина со свистом улетела в деревню. Корректировщик сделал поправку.

— Вилка! — кричит после второго выстрела. — Сыпани три беглым!

Ротный приподнялся, посмотрел в бинокль.

— Попал! — кричит. — А ну, давай теперь того, который слева!

Снова кинули три пристрелочных.

— Вилка! — подал голос корректировщик. — Полный залп!

Ротный радостно матерится, кричит Сороковетову:

— Ах ты, сукин ты сын! А молчал! Да твой капитан, выходит, и вправду дурак! Такого спеца из роты отпустил!

Третий пулеметный расчет, видя, что ему угрожает, стал отползать, менять позицию. Но штрафники уже поднялись, захватили несколько домов и начали продвигаться в середину деревни.

Скороковетов посмотрел на своего корректировщика и говорит ему:

— Кем был?

— Был сержантом гвардейской минометной роты Емельяновым, — представился новоприбывший штрафник. — Командиром расчета, наводчиком.

— А почему команды не по уставу подаешь?

— Да так получилось. Устав-то я похуже миномета знаю.

Емельянов под трибунал попал за дезертирство и драку с представителем гражданской власти. Личное дело Воронцов помнил. Оно его насторожило. Потом, однажды ночью, в окопе, когда Емельянов стоял на дежурстве, разговорился с ним. В апрельских боях сержант получил средней тяжести ранение в область бедра. Его отправили в Тулу, в тыловой госпиталь. Подлечился и получил направление в запасной полк. Перед отправкой из дома пришло письмо. Жена писала о житье-бытье. Деревню, где они жили, недавно освободили. Все разбито. Слава богу, изба осталась цела. Но хозяйство разграблено. Скот немцы порезали. С утра до ночи в поле. А тут председатель колхоза начал придираться по каждой мелочи. А вскоре прямо заявил, что, если она ему не уступит, житья не будет. И вот Емельянов, получив такое письмо, решил наведаться на родину. Дорога хоть и не прямая, но крюк до деревни Емельяновки оказался невеликим. Пришел домой, переночевал в родном доме. А наутро навестил председателя.

— И что обидно, товарищ младший лейтенант, — рассказывал Емельянов, — председатель-то — дядя мой родной. Вот сволочь! Ну и отвалял я его прямо там, в поле, перед бригадой. По-родственному. — И Емельянов покачал увесистым кулаком. — А вечером приехали участковый и капитан из военкомата…

— Что жена пишет?

— Отстал он от нее. Вдов теперь обхаживает. Это — пускай. Дело житейское.

— Значит, Емельянов, не зря ты из госпиталя до родной деревни кругаля дал?

— Выходит, не зря.

И они рассмеялись. Хоть и горек был тот смех, а все же поговорили по душам.

Разных людей сбивала война в штрафные роты. Иногда с очередным пополнением приходили откровенные негодяи, которые и здесь пытались урвать свое, в том числе и ценой чужой жизни. Но такие на переднем крае, как правило, жили недолго. Лагерный закон: умри ты сегодня, а я завтра, здесь не действовал. От смерти на войне солдата мог уберечь только верный товарищ, вовремя оказавшийся рядом, исправное оружие и толковый командир.

— Если что, тут же сообщи мне. Я на имя военкома письмо напишу, а батя подпишет.

— Спасибо, товарищ младший лейтенант.

Поговорил в ту ночь Воронцов с бойцом, а сам потом долго не мог уснуть. Как там дома, в Подлесном? Как Зинаида с детьми? Голодают небось. А тут как раз офицеры в полку начали посылать домой продовольственные аттестаты. Кто жене, кто матери, а кто невесте. Решил выслать довольствие и он. Но кому? В Подлесное? Матери, сестрам и деду Евсею? Или в Прудки? Зинаиде с Улюшкой и ребятами? Долго думал. Пошел во второй взвод, посоветоваться с Кондратием Герасимовичем. Тот выслушал его и сказал:

— А и у меня ж, Сашок, такая же загвоздка. Правда, мои Нелюбичи еще под немцем. Но рассуди так. Твои-то, в деревне, в своей хате живут? Не сожгли их. Корова есть. Огород есть. Проживут. А там — дочь. Родная кровинушка. И — сироты. Так что никакая мать не попрекнет тебя, если ты о родной дочери позаботишься. Ты же не девке на ветер аттестат шлешь. Вон, взводный Медведев, когда на станции ночевали, познакомился там с одной. И что ты думаешь? Вчера признался, что ей свой аттестат выслал. Ну не дурак! А она, говорят, и с немцами тут гуляла… — И вдруг Нелюбин спросил его: — Ты, Сашка, скажи мне следующее… Как товарищ товарищу. Ты к ней, к Зинаиде, собираешься вернуться?

— Да. Я ей обещал.

— А что обещал? За дочкой приехать? Или что?..

— Разговор был такой, что я за всеми приеду. Как же я, Кондратий Герасимович, Пелагеиных детей брошу? Она ж мне роднее родной была.

— Вот и молодец! Вот и правильно!

— Если только отец их не отыщется.

— Ну, отыщется, тогда другое дело. Тогда решите между собой, как быть.

— А что решать, дети-то — его. А Зинаиду с Улюшкой, жив буду, заберу. Это я тебе как фронтовому товарищу обещаю.

— Ну а чувство ты к ней имеешь? — допытывался Нелюбин. — Сердечное влечение? А? С такой женщиной, как Зинаида Петровна, истуканом по соседству не проживешь. Имей в виду. Тут, брат, взаимность надо иметь.

— Да что ж ты, Кондратий Герасимович, как свекор допытываешься! Говорю же — обещал.

Нелюбин посмотрел на Воронцова и сказал:

— Мне-то ты не обещай. Ты себе зарок дай. Так-то. Я-то тебе, может, недолгий свидетель. Ненадежный.

И вот Сороковетов со своим расчетом стоял перед Воронцовым. Минометчики ждали, что скажет взводный.

— Видите, пулемет на той стороне?

— Вас понял, товарищ младший лейтенант, — тут же прищурился Сороковетов. — Емеля, сколько до него?

— Днем бы его увидеть… — отозвался Емельянов. А так — метров двести пятьдесят. Первую мину кинем, там и узнаем.

— Ну что, товарищ младший лейтенант? Будем стрелять? — прищурился в темень Сороковетов.

— Стрелять пока погодите. Может, разведка тихо пройдет. Готовьте миномет. И имейте в виду, что взвод двумя отделениями пойдет левее. Не заденьте своих. А то будет нам тогда — бессрочная служба в гвардейской штрафной…

Солдаты тут же кинулись в землянку, загремели пустыми коробками из-под мин, которыми маскировали нештатный миномет на случай проверки. Применять трофейное оружие во время боя им дозволялось. Многие имели немецкие пистолеты и даже автоматы. В ближнем бою они были удобнее и эффективнее длинных мосинских винтовок. И на это ротный смотрел сквозь пальцы. Но миномет во взводе — это было уже слишком. Тем более что минометный взвод, приданный отдельной штрафной роте еще в самом начале ее формирования, под Зайцевой горой, постоянно кочевал с ней с участка на участок и хорошо поддерживал в бою.

— Тише вы гремите своими железяками! — пристрожил командир второго отделения сержант Численко.

Разведгруппу вел лейтенант Васинцев. Значит, там, за нейтралкой, сейчас и Иванок. Вот почему к предстоящей операции Воронцов готовил людей с особой тщательностью. Кто поможет солдату на войне в трудную минуту, кроме верного товарища?

Ракеты взлетали над кольями, опутанными колючкой, в прежнем ритме. Полувзвод штрафников, пулеметный и минометный расчеты ждали сигнала к открытию огня. Бойцы Сороковетова быстро установили трофейный восьмидесятимиллиметровый миномет, расширили саперными лопатами пространство вокруг плиты, подрезали угол траншеи. Подносчики принесли мины. Астахов и Тарченко протирали их тряпками и бережно укладывали в гранатный ящик. Сороковетов возился с прицелом и бормотал:

— Днем бы — другое дело… Хотя бы парочку кинуть… А ночью… Попробуй, сделай тут точную пристрелку. Тут никакая техника не поможет.

Остальные молчали. Они тоже не были уверены в том, что Сороковетов попадет. Все знали, что больше четырех-пяти мин немцы им выпустить не дадут. Тут же, по вспышкам, засекут позицию и откроют огонь из орудий, смешают с землей. Поэтому протерли всего пять мин, сложили их рядком и принялись натягивать над бруствером на длинных кольях плащ-палатку.

МГ простучал, как всегда, через мгновение после того, как истаял на границе леса и поймы хвост ракеты. Ему ответил несколькими короткими Барышев. И тут с той стороны в черное небо взлетело сразу несколько ракет. Они взлетали одна за другой и, зависая над углом будто наклонившегося над поймой леса, шире начали раздвигать пространство ночи.

Сороковетов сделал небольшую поправку, быстрым, экономным движением принял из рук Астахова продолговатое холодное тельце мины и замер. То мгновение, когда нужно будет разжать пальцы, чтобы снаряд ровно и беспрепятственно скользнул в трубу, не наступило.

Пуля облетела опушку леса, где исчезал ход сообщения, уводящий в тыл. По нему двигались двое — молоденький боец с винтовкой за плечом и термосом и средних лет старшина в расстегнутой гимнастерке. Старшина волок на плече мешок, в котором что-то приятно похрустывало и от которого исходил приятный запах тыла, регулярного довольствия и тишины.

— Товарищ старшина, а правда, что у немцев есть такие таблетки, от которых ни жрать, ни спать неохота?

— Таблетки? Да леший их маму знает. Может, и есть. На наших только вот это действует. — И старшина встряхнул канистрой, которую нес в другой руке.

— Товарищ старшина, а правда, что…

Пуля калибра 7,92 скользнула над обрезом невысокого бруствера и сорвала потную засаленную пилотку со стриженой головы молодого бойца. Она легко, как скорлупу куриного яйца, пробила висок и вышла с другой стороны чуть ниже уха.

— Латышев, ты что? Ты ранен? Латышев…

Старшина дрожащими руками трогал голову бойца, машинально вытирал их о гимнастерку и снова трогал, еще не веря в то, что произошло.

— Как же это? Как же это, сынок?..

А пуля удалялась вдоль хода сообщения, скользнула над поперечным бруствером и, сияя маленькой кометой, помчалась через пойму в сторону проволочных заграждений. На бруствере, навалившись на сырой песок, прикрытый пучками сухой травы и ветками ив, лежали два офицера и пристально смотрели в бинокли. Но они не заинтересовали ее. Там, в пойме, затевалось что-то более интересное. И вскоре она оказалась в пространстве, озаренном десятком осветительных ракет и вспышками выстрелов. Здесь уже шла стрельба, рвались гранаты, кричали на разных языках люди. Здесь было где разгуляться…

Глава вторая

Иванок полз впереди. Он подождал, когда погаснет ракета, и стволом винтовки поднял нижний ряд колючей проволоки. Колючка, на их удачу, оказалась натянутой слабо, и под нее тут же нырнул старшина Казанкин. Стали подтягиваться остальные.

Немецкий дежурный пулемет они обошли стороной. Пришлось идти через позицию противотанкового орудия, замаскированного в двадцати метрах от траншеи, в глубине оврага. Оно стояло на прямой наводке и контролировало танкоопасный участок поймы. Часового убрал ножом сержант Евланцев. Тихо подкрался и так же тихо положил на станину орудия дремавшего возле бруствера немца, даже карабин не брякнул. Такая поговорка была у сержанта Евланцева. Убитого часового тут же обыскали, забрали все, что оказалось в карманах. Прихватили даже противогаз и карабин. Дальше двинулись по ходу сообщения. Подождали, когда отстучит положенную очередь дежурный пулемет, выбрались за бруствер. Ползли осторожно. Впереди — Казанкин, опытный сапер. За ним, гуськом, интервал один шаг, остальная группа. Пулеметчик Юлдашев — замыкающий. На этот раз состав разведгруппы подобрался смешанный. Уже перед самым выходом в нее включили двоих лейтенантов — артиллериста и танкиста. Обе части, и артиллерийская и танковая, стояли где-то во втором эшелоне. И, как вскоре поняли разведчики, ради них-то и обшаривали они двое суток и передний край немцев, и ближний тыл: где что сосредоточено, куда ведут проселки, где замаскированы танки и сколько среди них тяжелых «тигров» и «пантер», где расположены позиции артиллерии и какого калибра, где склады боеприпасов, горючего и прочего. Все это лейтенанты наносили на карты и записывали в блокноты. Делал свое дело и лейтенант Васинцев. Он тоже вел записи, помечал на карте все, что могло помешать пехоте продвигаться по этому району и что наверняка заинтересует батю. Видимо, именно присутствие в группе лейтенантов, которых предстояло провести по передовой и по ближним тылам в глубину до десяти километров, а затем благополучно переправить назад, и избавило разведчиков от необходимости захвата «языка». Последнее обстоятельство позволяло им выходить налегке. Хотя Васинцев знал: немцы наверняка готовят крупную операцию, а потому, стараясь сократить до минимума утечку информации, особенно болезненно реагируют на любые действия разведки противника в ближнем тылу. Патрули на дорогах и на опушках. Часовые в деревнях даже днем. Одиночные дежурные мотоциклы с пулеметами на проселках. Жители прифронтовых деревень эвакуированы в районы дальнего тыла. И другое: склады боеприпасов формируются прямо в лесу, маскируются под примитивными навесами. Значит, недолго лежать здесь этим ящикам и контейнерам. Не сегодня завтра все пойдет в дело.

То ли немцы обнаружили убитого часового, то ли что-то заметил соседний наблюдатель, но в тот момент, когда под проволоку пролезли оба лейтенанта и на той стороне остались только пулеметчик Юлдашев, Васинцев и Иванок, со стороны леса начали торопливо взлетать одна за другой ракеты. Дурной знак. Пулеметная очередь, не соблюдая интервала, тут же хлестнула по кольям, зазвенела, будто запутавшись в проволоке. Мгновенно всполошилась вся траншея. Послышались свистки и крики команд. Беспорядочно полетели в небо осветительные ракеты.

— Юлдашев, прикрой! — И Васинцев толкнул под проволоку Иванка, а сам, откатившись в сторону, начал стрелять из автомата короткими, экономными очередями в сторону немецкой траншеи — по вспышкам одиночных выстрелов, по угловатым теням, которые мелькали над бруствером, на голоса немцев.

Иванок твердо усвоил кодекс разведчика, который гласил, что нельзя, ни при каких обстоятельствах, бросать раненого или попавшего в беду товарища, что по возможности необходимо вытаскивать даже тело убитого, не оставлять противнику ничего. Оказавшись в насквозь простреливаемом коридоре между двумя рядами колючки, он огляделся и понял, что за проволокой остались двое — командир и Юлдашев. В нескольких шагах левее он увидел воронку, одним броском заполз в нее и приготовил винтовку. Сердце бухало, расширялось в груди, так что казалось, вот-вот нечем станет дышать. Но уже через мгновение Иванок почувствовал, что нервное напряжение спало, руки перестали дрожать и настало время, когда он может стрелять, как всегда хладнокровно и точно.

Юлдашев палил в сторону траншеи, где слышался топот сапог и крики немцев. Ему помогал короткими прицельными очередями Васинцев. Стало понятно: долго продержаться они не смогут, слишком коротким было расстояние между ними и немецкими окопами.

— Уходим! Саид, уходим! — кричал лейтенант. — Иванок, прикрой!

Краем глаза Иванок заметил, как лейтенант и Юлдашев почти одновременно полезли под проволоку. Но все его внимание было сосредоточено на вспышках правее. Там работал пулемет. Его трассы, вначале слепые, хаотичные, теперь сосредоточились в секторе их коридора. Они-то и не давали его товарищам быстро миновать заграждения. Вскрикнул Юлдашев, захрипел, что-то забормотал по-узбекски, зло, как будто вдруг увидел прямо перед собой лицо врага. И Иванок, понимая, что теперь никто, кроме него, не поможет ни пулеметчику, который только что, видимо, получил ранение, ни командиру, взял в прицел неподвижную тень чуть выше пламегасителя и нажал на спуск — плавно, как учил Воронцов.

Иванок прижился в полку. И теперь во взводе конной разведки после боев в районе Варшавского шоссе он считался старожилом. Саид Юлдашев уже дважды побывал в госпитале. Полтора месяца отвалялся в Калуге и лейтенант Васинцев. Не стало дяди Андрея Поливанова, Поликарпа Матвеевича, сержанта Гришина и ефрейтора Окладникова. Не вернулась, пропав где-то за Шатиным болотом, группа младшего лейтенанта Добрицкого: сам Добрицкий, старшина Епишин, Володька Сказочкин, радист Костя Звягин, подрывник Иван Иванович Тележкин. А еще сержант Певунов, Леша Забельский, Федька Кругов, Мамедхан Габбасов, умевший с пятнадцати шагов метнуть нож точно в цель, который никогда никому не давал в руки, Вадим Харитонов, стрелявший не хуже его, Иванка, Славик Горелов, Дима Астахов, двое Ивановых — Илья и Гриша, двое Смирновых — Владимир Иванович и Семен. Кого-то принесли в плащ-палатке, кто-то помер в госпитале. А кто-то пропал без вести. Неужели наступил и его черед? Кто потащит его тело к своей траншее? Васинцев? Лейтенант человек надежный, он и убитого вынесет, не бросит на нейтралке. Юлдашев? Саид ранен. Он не дотащит. На него надежда плохая. Вернется кто-нибудь из ребят? Неужели это конец и он, Иван Иванович Ермаченков, уже не дойдет до Германии? А кто же вызволит из неволи сестренку? Кто спасет Шуру? Мать получит на него похоронку, и что ей тогда делать? Как жить? Отца нет. Шуру в Германию угнали. А он здесь, на нейтралке, в воронке умрет? Он потрогал гимнастерку на груди — под тонкой хлопчатобумажной материей, в нагрудном кармане, хрустнуло письмо от матери. В нем был адрес того покуда еще далекого городка где-то на юго-западе Германии, до которого он обязательно должен добраться. Дойти. За Шурой. За всеми прудковскими. Нет, надо отсюда как-то выбираться.

Одно время действовал приказ: не посылать через линию фронта, в разведку, тех, у кого семьи находятся на оккупированной территории. Иванок под этот параграф не подпадал. Но некоторые по месяцу парились в землянке, выполняя разные хозяйственные, не связанные с основной специальностью и унизительные для разведчика поручения. Других даже отчислили и направили обратно в роты. Правда, прошло немного времени, и почти всех из них вернули назад. Немного желающих находилось на вольные хлеба. В окопах знали, что взвод конной разведки воюет даже тогда, когда полк находится в глухой обороне, когда неделями молчит артиллерия, когда не появляются самолеты. Смотришь, ночью или на рассвете — пошли по нейтралке на ту сторону. Вернутся ли? А если бой, если батальоны пошли, то бегут в атаку вместе со всеми. Нет, у разведчиков, размышляли бывалые окопники, война куда тяжелее.

Иванок успел окончить полковые курсы снайперов. И с первых чисел июня, вот уже почти месяц, ходил вдоль передовой и постреливал из своей трофейной винтовки. Снайперскую не дали. Сказали так: в разведке винтовка с хрупким и дорогостоящим оптическим прицелом ни к чему. А на сто шагов фрица и без оптики завалить можно. Что можно, то можно, Иванок и сам вскоре убедился в этом. Но оптический прицел ему бы не помешал. «Маузер» с цейссовской «трубой» был у Воронцова. Но он свою винтовку из рук не выпускал. Относился к ней так же, как Мамедхан к своему ножу.

Младшему лейтенанту Воронцову Иванок был благодарен уже за одно то, что тот помнил дружбу и время от времени брал его с собой на вольную охоту. Прицела у Иванка не было. И с этим он смирился. Не так-то просто раздобыть оптику. Вот начнется наступление, тогда, может, и повезет. Зато у него имелся хороший трофейный бинокль, тоже, между прочим, цейссовский.

Иванок выстрелил в сторону рокочущего пулемета еще раз и увидел, что шагах в пятидесяти, как раз напротив его цели, рванула мина. Стрелял батальонный миномет. И непохоже, чтобы немецкий. Хотя, судя по обстоятельствам, самое время немцам закидать разведчиков минами. Так погибла не одна группа — на выходе, под минометным огнем. Но на этот раз пристреливались явно не по ним. Если начали пристрелку наши, то мина упала с порядочным недолетом. Сделал он очередной выстрел или нет, Иванок так и не понял. Рядом шаркнула по проволоке и отпружинила назад штоковая граната. Вторая проскочила между плотных рядов колючки и шлепнулась шагах в пяти от него. Взрывы подняли пыль. Иванку они никакого вреда не причинили. Когда пыль осела, он высунулся из-за гребня отвала и осмотрелся. Лейтенант возился под проволокой, тащил за ремень Юлдашева. А от траншеи к ним, что-то крича, бежали немцы. Иванок мгновенно понял, что надо делать. Он привстал на колено, на всякий случай передернул затвор. Это посреди воронки? Гильза опустошенным тельцем шаркнула по комьям сухой земли. Значит, он успел выстрелить, прежде чем разорвались гранаты. И то, что пулемет теперь молчит…

От траншеи к ним бежали трое немцев. Один прямо на них. Двое других охватывали Васинцева и Юлдашева с флангов. Лейтенант, похоже, тоже был ранен. Автомат его валялся в примятой траве без диска. Васинцев никак не мог справиться с проволокой и просунуть под нее раненого пулеметчика. Юлдашев пытался помочь, скрипел зубами, ругался по-узбекски и впустую загребал ногами.

— Стоять, иван! Halt! — кричали немцы.

Иванок взял в прицел того, что слева. Самый рослый, он и бежал быстрее других. На ходу перекидывая через голову ремень карабина, немец свободной рукой потянулся к кинжальному штыку, висевшему на ремне. «Фонари», повешенные над проволокой немецкими наблюдателями, настолько хорошо осветили пойму, что Иванок не хуже, чем днем, видел перед собой движущуюся цель. Выстрелил в середину корпуса. Он знал точно, что попал, хотя немец какое-то время продолжал бежать. Перезарядил и тут же выстрелил в бегущего справа. Тот, выронив винтовку с примкнутым штыком, опрокинулся в траву со всего размаху, телом обмякшим, как будто из него в одно мгновение выдернули позвоночник. Остался один. Но тот, видя, как быстро изменились обстоятельства, остановился и, пятясь и приседая на колено, начал стрелять из карабина. Иванок прицелился ему в ногу и выстрелил. Немец выругался и осел в траву. Убивать его было нельзя. Иначе немцы откроют по ним огонь из всего, чем располагают. И тогда им конец. А так они даже гранату не бросят, остерегутся. Чтобы не убить своего.

Воспользовавшись короткой заминкой, Иванок выскочил из воронки, подполз к проволоке и вытащил за край одежды Юлдашева, ухватил его за капюшон камуфляжного комбинезона и с силой рванул на себя.

— Давай, Иванок, давай! — хрипел Васинцев.

— Ты что, командир, ранен?

— Не знаю. В ногу ударило. Кость, видимо, цела. Только слабость. Надо скорей. Нога немеет.

Они перехватили Юлдашева за ремень и волоком потащили вперед. Бежали по узкому коридору, отмеченному белыми флажками. Спасибо саперам.

Пробежали шагов двадцать. Справа, в неглубокой воронке, лежал Казанкин и стрелял из автомата короткими прицельными очередями. Старшина прикрывал их отход.

— Быстрее, ребята! Быстрее! — кричал он.

Здесь, во второй линии, проход в проволочных заграждениях был готов. Саперы все сделали заранее.

Снова из немецких окопов ударил пулемет. И тотчас несколько мин накрыли его, утопив позицию в пыли и копоти. Как можно ночью разглядеть пыль и копоть? А левее на нейтральную полосу вышла цепь стрелков. Они шли в сторону немецкой траншеи, стреляя из винтовок и автоматов.

— Штрафники пошли, — сказал старшина Казанкин. Он отстранил Иванка и лейтенанта, перекинул узбека через плечо и, пружинисто приседая под тяжестью ноши, побежал к траншее.

Стрельба заметно ослабела. Немцы переключились на участок, где наступали штрафники. Неожиданно возникшая угроза заставила их перегруппироваться на правый фланг. Именно туда обрушился весь ураган огня, который способна создать пехотная рота, усиленная минометами и противотанковыми орудиями.

Командир штрафной роты капитан Солодовников метался по опустевшей траншее и материл и Воронцова, и разведку, которая, как он и предполагал, оказалась неспособна даже на то, чтобы вернуться назад без стрельбы и лишних потерь, и саперов, которые не проделали дырку в немецкой колючке, и старшину роты, который, раззява, попал под обстрел, потерял человека и разлил с перепугу половину сутодачи спирта, чем поставил под угрозу успех предстоящей операции. В конце концов он подбежал к старшему лейтенанту и закричал:

— Белых! Черт бы вас побрал! С кем я теперь в бой пойду? Давай скорей ракету на отбой! Пусть возвращаются! Пока всех не перебили!

— Подожди, капитан, — стиснул зубы ПНШ. — Видишь, мои еще там. Я сам знаю, когда отбой давать!

Немецкие «фонари» теперь гирляндой висели над атакующим полувзводом штрафников. А немного правее выползала к траншее группа разведчиков. Передвигались разведчики медленно, тащили раненых.

— Белых, прошу тебя! Они ж сейчас на проволоку полезут! — Капитан Солодовников не отрывал взгляда от цепи штрафников, которые приближались к первой линии проволочных заграждений. Он вдруг увидел среди них, во второй цепи, высокую фигуру младшего лейтенанта Воронцова и крикнул первому попавшемуся ему на глаза человеку:

— Кто разрешал?! Кто разрешал Воронцову идти вместе со взводом?! Что смотришь, Сороковетов? Давай огня! Почему не подавлен пулемет? Огонь по пулемету!

— Товарищ старший лейтенант приказал прекратить огонь. Чтобы, говорят, своих не задеть, — виновато забормотал минометчик. — Да и немцы сейчас…

— Сороковетов! Огонь! Какие еще приказы?! Кто тут приказывает?!

— Капитан, прекратите истерику и отмените свой приказ! — закричал, соскочив с бруствера, старший лейтенант Белых. — Вы что, не понимаете, что на карту поставлена судьба дивизии? А может быть, даже корпуса!

— А я, Белых, в карты не играю! — хрипел капитан Солодовников. — Тем более на своих солдат! И хочу тебе напомнить, что здесь — траншея отдельной штрафной роты, а не землянка штаба полка! И здесь приказы отдаю я! А по чужим головам — как по камешкам через ручей… Это, знаешь!..

— Сейчас не атака, капитан, — пытаясь сохранить спокойный тон, ответил разведчик. — Это во время атаки ты тут царь и бог.

— Не атака? А это что? Это что, я тебя спрашиваю! — Губы у Солодовникова тряслись, когда он указывал обеими руками в сторону атакующих штрафников. — Дай сюда ракетницу! — И он двинулся на старшего лейтенанта.

Но его тут же перехватили сзади чьи-то крепкие руки, сжали железным обручем, поволокли в глубину траншеи.

— Тихо, Андрей Ильич, — услышал он в затылок голос лейтенанта Гридякина. — Остынь.

— Черт с тобой, Солодовников, — сказал Белых и поднял вверх ракетницу. — О твоей дурости докладывать не буду. Так и быть. Но впредь советую не путать офицеров оперативного отдела штаба полка со своим старшиной, который расплескал по траншее ротную водку, а теперь ты готов по этому поводу небо на землю обрушить.

Зеленая ракета ушла в небо.

— Все, Николай Иваныч, отпусти руки, больше драться не полезу. — Капитан Солодовников расправил плечи, взглянул исподлобья на Белых и незнакомого офицера-артиллериста, повернулся и пошел туда, откуда несколько минут назад поднимались в атаку штрафники.

Уговор со старшим лейтенантом у Солодовникова был вот какой: встретить разведгруппу, если возникнут трудности, вытащить их даже из-под огня. Но атаковать на соседнем участке… Это уже самодеятельное сочинение Белых, как говорят, по ходу пьесы. На такое использование личного состава Солодовников никогда бы согласия не дал. А теперь выясняется, что вместе со штрафниками ушел и взводный. Хорошо, что не всех поднял. Хоть у этого голова на плечах осталась. Осталась… Где ж осталась? Полез, мальчишка, на проволоку…

Штрафники залегли возле самой проволоки. И теперь, дождавшись сигнальной ракеты, начали отход.

Из траншеи часто лупил нештатный миномет. Сороковетов, молодец, не ослушался, добросовестно выполняет его приказ. И Солодовников подумал, что давно пора бы подать на него положительную реляцию, чтобы снять с парня судимость. Пусть идет в полк, в любую роту. Или назад, к минометчикам. Если его там примут. А чего такого умельца не принять? Драться он больше не посмеет. Но подумал и о том, что тяжеловато придется роте в бою без такой огневой поддержки. Так его Емельянов подменит. Подменить-то Емельянов подменит, стрелять и он сможет, только где взять такого наводчика?

Нелегко командовать штрафной ротой. Иногда численность его «шуры», как бойцы в шутку именовали штрафную роту, доходила до четырехсот человек: четыре взвода по четыре отделения, где в отделениях по пятнадцать человек да плюс к ним отделение бронебойщиков и пулеметные расчеты, пулеметный взвод станковых пулеметов «максим» и крупнокалиберных ДШК, хозяйственный взвод, писаря, подносчики, транспортно-гужевое отделение. Батальон! И Солодовников, весной получивший капитанские погоны, с замиранием сердца смотрел, как его воинство — лейтенанты впереди взводных колонн — шло к фронту, как следом тянулся обоз, до десятка повозок, в которых колыхались цинки с патронами, ящики с гранатами, свои и трофейные пулеметы, нештатный миномет с запасом мин, как дымили трубами две походные кухни — одна своя, а другая опять же трофейная, захваченная ротой под Жиздрой, в той деревушке, где впервые отличились минометчики. Но вечером или самое позднее на следующее утро на рассвете их бросали в бой штурмовать какую-нибудь очередную деревню, или высотку, или узел дорог, или железнодорожную станцию, и, когда спустя несколько часов после начала атаки их сменяла стрелковая часть, во взводах оставалось по двадцать-тридцать человек. Их, живых и невредимых, чудом обойденных пулей и осколком, отводили во второй эшелон. Мертвых хоронили трофейщики и специальные похоронные команды. Через неделю роту снова пополняли. Приходил новый приказ, и ОШР снова перебрасывали по фронту армии туда, где создавалась безнадежная ситуация и ее нужно было срочно разрешить любыми средствами. Штрафная рота капитана Солодовникова в масштабах армии была универсальным средством для разгребания самых тяжелых завалов. Солодовников чувствовал свою востребованность и власть, и это вдобавок к двойному денежному довольствию, доппайку и выслуге один к шести прибавляло куражу, которого не хватало ему, с его постоянной жаждой действовать, лезть напролом, в обычной стрелковой роте. Весной, когда немцы, спрямляя линию фронта, отошли на линию Спас-Деменск — Людиново — Болхов и притихли, устраиваясь на новых позициях, их «шуру» перебросили с Варшавского шоссе под Жиздру. Вот тут-то Солодовников и получил и очередное воинское звание капитана, и второй орден Красной Звезды. Получил и письмо от сестры, в котором та по простоте душевной сообщала, что поселок их недавно освободили, дом цел, отец и мать живы, младших братьев сразу после освобождения призвали на фронт, и что жена его, Алевтина, ушла с немцами, и где она теперь и что с ней, неизвестно. Вот тебе и весточка с родины…

Родина Солодовникова — небольшой леспромхозовский поселок на границе Смоленской и Калининской областей. Немцев оттуда выбили весной, где-то в марте. Тогда же он и послал домой два письма: одно родителям, братьям и сестре, а другое Алевтине. Ответ пришел только один. Прочитал, и сердце чуть не лопнуло. Ну и сука же! Какая ж сука оказалась его Алевтина! Она и раньше, при нем, подгуливала. Жили вроде неплохо, в доме довольство, красивые вещи из военторга. Всю зарплату — на нее. Детей бог не дал. Когда полк выезжал в летние лагеря и гарнизон пустел, в военном городке начиналась женская скука и томление одинокой и скучающей плоти. Вот от этой самой скуки все и началось. А теперь вот докатилась и до звания немецкой подстилки. Солодовников знал эти истории, и не одну. Часто, отбивая у немцев деревни и заполучая их на сутки-двое в полное владение и распоряжение, он вынужден был разбираться в разных житейских дрязгах, совершенно не связанных с военными действиями. Люди шли к командиру Красной Армии, видя в нем законного представителя вернувшейся Советской власти. Кто жаловался на местного старосту, кто, наоборот, приходил хлопотать за него, что человек он хороший, зла никакого не сотворил, а был избран на эту должность всем деревенским миром, чтобы спасти их. Кто просил вернуть корову, которую забрали полицейские и продали за четверть самогона в соседнюю деревню. Кто — чтобы соседка вернула швейную машинку, которую у нее полицейские забрали при обыске да и презентовали за какие-то услуги соседке… За два года оккупации накапливалось много чего, в том числе и такого, что людям хотелось бы поскорее забыть и больше не вспоминать. Выплывали и любовные истории. Ну ладно — девки где-то сходили на танцы, поели немецкого шоколада… Но бабы? У которых мужья на фронте! Нет, этого сердце Андрея Ильича Солодовникова понять и простить не могло.

После спохватился: что ж это сестра так его подвела, в первом же письме, открытым текстом, да про такое… Если он стоит в Особом отделе на ПК [4], то ему, считай, крышка, он уже пропал. Однако хладнокровие, никогда не покидавшее Солодовникова на передовой, и тут спасло его. В тот же день он отписал сестре, что рад, что все они живы и здоровы, что у него тоже все хорошо, бьет врага, командует ударной ротой, имеет боевые награды, а про Мальву пусть ему больше не пишет, пропала, мол, и пропала, живой буду, после войны другую заведу… Так и написал. Неделю ждал, что будет. Дня через четыре зашел в землянку лейтенант Гридякин. Посидел, в охотку чайку попил. Поговорили о том о сем. И, как бы между прочим, «особняк» его и спрашивает: «Что, Андрей Ильич, из дома пишут?» «Да вот, — отвечает он, — пишут, что все живы здоровы. Пограбили их немцы, но ничего, главное, все живы. Жалко только одного…» — И сделал паузу. Опытный офицер, командир роты, которая всегда на передке и почти не выходит из боя, он-то, как никто, знал цену паузы, которая иногда возникает во время драки: быстро осмотреться, сообразить, что у тебя на флангах и в центре, будет ли поддержка минометов и артиллерии, если надо, перегруппироваться на угрожаемый участок и обрушиться на противника с новой силой… «Чего же такого тебе жалко, Андрей Ильич? Случилось что? Вижу, вроде вялый ты какой-то последнее время». — «Да нет, все нормально. Немцы, говорю, ограбили все. Было у меня до войны ружьецо хорошее, Тульского ружейного завода. Так они, когда пришли, приказали все огнестрельное оружие немедленно сдать. Отец испугался и сдал мою „тулку“. А когда они уходили, собаку с собой забрали. Была у меня, Гридякин, хорошая сучка. Натасканная по крупному зверю. Породистая, ладная. Поджарая такая, чистоплотная. Если, к примеру, лося или кабана взяла, то не отпустит. Ну что тебе, Гридякин, бумажная твоя душа, рассказывать, ты ведь не охотник! Я ее по всем гарнизонам с собою таскал. Кому-то приглянулась…» Гридякин внимательно слушал ротного, покуривал «Герцеговину Флор». А тот сразу понял, что письмо его, которое он недавно отправил домой, внимательно прочитано. «Как ее звали? — спросил Гридякин. — Ну, кличка какая была, у сучки твоей?» «Мальва», — не моргнув глазом, ответил капитан. «Да, — кивнул Гридякин, тоже не подавая виду, — и кличка красивая. Видать, любил ты ее, свою сучку? А, Андрей Ильич?» — «Любил… — нахмурился Солодовников. — Не то слово».

Он действительно звал ее Мальвой. В ней, что и говорить, было много от этого цветка — стройность фигуры, грациозность движений… Потом молил бога, чтобы сестра в очередном письме чего-нибудь не ляпнула про Алевтину. Но следующие письма писал отец. Уж он-то сразу сообразил, получивши его ответ.

А Воронцов все же молодец, хоть и дурак. Солодовников внимательно следил за тем, как взводный отводил назад остатки группы. Задание выполнено. Разведчики в траншее. Теперь надо выползти самим. Раненых тащили на шинелях и в плащ-палатках. Сзади двигалась группа прикрытия, постоянно ведя ружейно-пулеметный огонь. Вот только беда — на минное поле заскочили. То ли саперы не отметили коридор, то ли сами впопыхах не заметили линию флажков.

— А пожалуй, выведет! — И кивнул в сторону проволочных заграждений: — Смотри, что делает!

Рота вся до последнего писаря высыпала в траншею и наблюдала за маневром второго и третьего отделений первого взвода.

— Лейтенант у нас человек бывалый, выведет, — сказал помкомвзвода сержант Численко.

— А ты, Численко, откуда знаешь, что Воронцову лейтенанта присвоили? — спросил сержанта капитан Солодовников. — Связисты, что ль, сболтнули?

— Да нет, товарищ капитан, это я так, для краткости. Я его в бою всегда так называю, а то пока выговоришь…

Полувзвод возвращался. Живые волокли раненых. Раненые стонали и кричали. Некоторые, не скрывая радости, матерились. Для них этот бой стал последним в отдельной штрафной роте капитана Солодовникова. Сегодня же их отправят в тыл, в ближайший санбат или госпиталь, смотря по тяжести ранения. А завтра по инстанции из ротной канцелярии уйдет бумага о том, что боец такой-то в бою в районе такого-то населенного пункта проявил храбрость, смело атаковал в составе отделения, обеспечивая выход разведгруппы полка, получил ранение и заслуживает снятия судимости… Но, чтобы дожить и до госпиталя, и до положительной реляции, нужно еще доползти до траншеи.

Пуля облетела фронт сражающихся сторон. При этом отметила, что заваруха началась хоть и яростная, но масштабы ее невелики. Что, пожалуй, через полчаса все закончится так же неожиданно, как и началось. Вначале она нырнула через линию заграждений, задев за столб, так что туго натянутая проволока загудела, задребезжала гирляндами колючек, как вконец расстроенные струны музыкального инструмента. Послышался щелчок, похожий на звук, который происходит во время короткого замыкания электропроводки. Пуля немного изменила траекторию, снизилась, прошла вдоль самой земли, изредка задевая головки трав и корзинки соцветий, наполненные поздней росой. Одного короткого мгновения ей хватило, чтобы оценить обстановку. Возле пулемета, установленного на треноге, стоял на коленях коренастый, с крепкими руками и свирепым лицом унтер-фельдфебель. Он прижимал к плечу короткий приклад МГ-34, и левая щека его тряслась вместе с каской, немного сползшей набок, а может, нарочно сдвинутой, чтобы не мешала вести огонь. Рядом, тоже стоя на коленях и втянув голову в плечи и, видимо, порядком оглохнув от стрельбы, находился его второй номер. Он двумя руками старательно придерживал металлическую ленту, которая ритмичными рывками поднималась из плоской коробки.

Унтер-фельдфебель Штарфе еще несколько минут назад, до начала заварухи, слышал какой-то странный звук. Похоже, загремела ловушка. Нервы в последнее время стали совсем ни к черту. Роту со дня на день обещали отвести на отдых. Но дни шли, ночные дежурства выматывали ничуть не меньше, чем бои, а они продолжали сидеть в окопах передней линии и нюхать переполненный сортир, устроенный в отводной ячейке неподалеку от позиции их Schpandeu.

Вечером, как всегда перед заступлением в наряд, он приказал фузилеру Бальку натянуть ловушки, которые они устроили в трех ходах сообщения, по которым можно подобраться к пулеметному окопу. После того как иваны утащили нескольких часовых и пулеметный расчет из Шестнадцатой, они придумали такую штуку: привязывали на уровне колен проволоку, на нее вешали пустые консервные банки. Утром «сигнализацию» убирали. Пока никто, кроме начальника штаба фузилерного батальона гауптмана Нейбаха, проверявшего посты, в их ловушку не попал. Гауптману Нейбаху их придумка понравилась, и он на следующее же утро приказал изготовить нечто подобное в окопах всего батальона и даже в тылах. Разведка иванов стала особенно донимать по ночам. Почти каждую ночь в полку случалось ЧП: то часового украли, то в ближнем тылу на лесной дороге снесли голову мотоциклисту натянутой между деревьями проволокой, то кто-нибудь из бдительных фузилеров все же вовремя открывал огонь и оставлял возле проволоки несколько трупов иванов. Их притаскивали в траншею. Во-первых, чтобы не воняли. Во-вторых, чтобы осмотреть. В карманах у них, как правило, ничего, кроме кисетов с табаком, не находили. Оно и понятно — разведка. Обычно она активизируется перед наступлением. Но к прорыву фронта готовились и они. Новое грандиозное летнее наступление с целью смести наконец русских, сокрушить их оборону и двинуться дальше к Москве и Волге начнется вот-вот.

Фузилер Бальк уже вовсю, как говорят иваны, давил ухо. Скоро ему вставать. Самое опасное время — час до рассвета — Штарфе решил бодрствовать. Иногда, когда гасла очередная ракета, после длинной очереди он делал пару коротких, простреливая пространство между двумя рядами проволочных заграждений. Сон ходил вокруг, но не приближался и на шаг. Штарфе знал, как держать его на расстоянии. Если хочешь выжить, не спи. И когда сразу несколько ракет зависли над проволочными заграждениями и Штарфе отчетливо увидел двигающиеся под самой колючкой тени, он тут же бросился к своему верному Schpandeu, развернул его немного правее, рявкнул второму номеру: «К оружию, Бальк! Иваны!» — и, не дожидаясь, когда тот продерет глаза, начал вести огонь. И, похоже, одного из них сразу подстрелил, потому что увидел, как трассер прошел вдоль нижнего ряда колючей проволоки и крайняя тень, будто ужаленная, отпрянула в сторону. Когда стреляешь с близкого расстояния, всегда можно почувствовать, попал в цель или пули прошли мимо.

Тем временем из блиндажей начали выскакивать фузилеры. Серый в свете ракет поток стремительно заполнил свободные ячейки. Послышался голос старика. Он находился где-то рядом, поторапливал тех, кто замешкался. Командир фузилерной роты гауптман Фитц, старый вояка, всегда находился рядом с ними. И награды, и оплеухи он раздавал собственноручно. Услышав его рычание, вскочил шютце Бальк, продрал глаза и кинулся к пулемету. Теперь Штарфе не боялся, что ленту захлестнет и деформированный при этом патрон уткнется в патронник с перекосом, так что его придется вытаскивать штыком. Такая заминка всегда опасна. Особенно в ситуации, когда иваны совсем рядом. Когда они могут забросать расчет гранатами или, хуже того, броситься врукопашную.

Пуля на долю мгновения зависла над бруствером, будто выбирая, кого избавить от работы, которая неожиданно выпала на долю этих двоих в угловатых касках вермахта с серебристым орлом на боку, и скользнула впритирку с козырьком одной из них.

Унтер-фельдфебель Штарфе не почувствовал ни боли, ни сожаления по поводу того, что его война на Восточном фронте закончилась так неожиданно. Фузилер Бальк внимательно следил за тем, чтобы лента шла ровно. Патроны скользили с ладони в приемник, и стремительная, почти непрерывная трасса уходила в сторону нейтральной полосы, где в панике копошились застигнутые врасплох русские. Судя по камуфляжным накидкам и капюшонам иванов, Штарфе прихватил их разведку. Гильзы, словно ненужная полова, со звоном вылетали вправо. Все шло как надо. Schpandeu работал за целую роту. Балька это восхищало. И он не заметил, что произошло с его первым номером. Тот, словно ослепнув, вдруг начал задирать трассу вверх, а потом уткнулся каской в дырчатый кожух пулемета и затих. Замолчал и Schpandeu. Каска унтер-фельдфебеля Штарфе на затылке зияла пробоиной, куда можно было просунуть палец. Отверстие на выходе было огромным, как от крупнокалиберной пули. А по шее убитого вниз выползала бурая масса, совсем непохожая на кровь.

— Штарфе? Что с ним? Убит? — Голос командира роты Фитца привел фузилера Балька в себя.

— Убит, герр гауптман.

— Умеешь стрелять? — Гауптман Фитц указал на пулемет.

— Так точно, герр гауптман.

— Быстро! В сторону! Бери его за ноги!

Они оттащили в угол окопа тело унтер-фельдфебеля Штарфе. Странно выглядел мертвый первый номер. Унтер-фельдфебель Штарфе сам всегда помогал всем. Даже там, где могли обойтись без него. Такой он человек. Вернее, солдат. На таких держался вермахт и приказы фюрера и генералов. Подгонял ленивых. А теперь, в одно мгновение, он превратился в тряпичное тело, которое даже возле Schpandeu стало вдруг ненужной обузой.

— К пулемету! — скомандовал ротный и кинулся к патронным коробкам. — Я у тебя буду вторым номером! Огонь, шютце Бальк! Огонь! Море огня, сынок!

Пуля, легко проломившись сквозь каску унтер-фельдфебеля Штарфе, вырвалась на простор, описала дугу, порыскала вдоль опушки, освещенной немецкими «фонарями», увидела, как один из стрелков вылез на бруствер и слишком высоко задрал голову, пытаясь получше рассмотреть, что же там происходит у соседей. Она ударила его в грудь, вышла под лопаткой, перебила кольцо портупеи и полетела дальше. Ей вдруг тоже захотелось посмотреть, что же происходит там, куда пристально смотрела вся рота и куда стрелял второй взвод. Пуля снова прижалась к земле и помчалась к проволочным заграждениям. Пронеслась над воронкой, из которой стрелял молодой солдат в камуфляже. Она даже не оглянулась на него. Туда, где больше людей! Она пробила плечо бегущего со стороны русской траншеи, тут же вонзилась в переносицу другого. Развернулась, ударила еще одного. Скользнула над пилоткой младшего лейтенанта. Где-то она его уже видела. Обычное русское лицо. Таких много в рядах наступающих с востока. Пуля пронзила тела еще нескольких русских солдат и снова вернулась к траншее на противоположной стороне. Там увидела бегущих к проволочным заграждениям солдат в серо-зеленых френчах…

Глава третья

На рассвете, когда рота, поделив остатки спирта, изготовилась, чтобы по команде Солодовникова выскочить на бруствер и попытать свое счастье на нейтральной полосе, а потом, если повезет, и в немецких окопах, поступил приказ об отмене атаки.

В первый взвод пришел посыльный, разыскал Воронцова и передал приказ ротного срочно прибыть на наблюдательный пункт, и сам собирался идти к Солодовникову, чтобы получить разрешение на похороны погибших ночью.

Убитых было семеро. Два казаха, танкист, бывший повар из полковой роты связи и трое уголовников, прибывших из московской пересыльной тюрьмы с отсрочкой приговора. Все из последнего пополнения. Воронцов даже не успел запомнить их лиц и фамилий.

На фронте нельзя привыкать ни к чему. Даже к оружию. Сегодня оно у тебя одно, завтра — другое.

На НП собрались все командиры взводов. Ротный окинул их взглядом, поставил задачу: день стоим в обороне, вечером, как только стемнеет, придет смена; отходить в тыл четырьмя потоками к лесу, построиться повзводно и — до пункта назначения, о котором будет сообщено на марше дополнительно. Потом вдруг сказал:

— Младший лейтенант Воронцов, у тебя фляжка с собой?

— Так точно.

— А что в ней? Вода или что-нибудь неуставное?

— Вода, товарищ капитан. Свежая. Ночью бойцы из родника принесли.

— Так, о роднике. — Ротный снова нахмурился. — Всем зарубить себе на носу: категорически запрещаю ходить туда днем и в любое светлое время суток. Там работает снайпер. Нелюбин, это твой участок?

— Так точно, мой. За два дня — двое убитых, трое раненых.

— Слышали? Так он нам половину роты выбьет. Без боя. — И без всякого перехода: — А тебе, Воронцов, выражаю благодарность за ночной бой и поздравляю с присвоением очередного воинского звания — лейтенант! За что и выпить положено. А у тебя во фляжке — вода…

В землянке на мгновение воцарилась тишина. И только ротный, довольный тем, какой эффект произвела его короткая и внезапная речь, поскрипывал новенькими сапогами и выжидающе смотрел на лейтенантов.

— Да ради такого случая и покрепче что-нибудь найдется! — тут же зашумели лейтенанты.

Нелюбин, получивший вторую звездочку еще в мае, первым обнял Воронцова. Капитан подождал, когда наполнят стаканы, опустил в один из них зеленые лейтенантские звездочки полевых погон, достал бумаги, прочитал выписку из приказа о присвоении очередного воинского звания. Потом еще — о награждении Воронцова сразу двумя боевыми наградами. Тот слушал слова ротного, и в голове все начало путаться. Показалось, что его разыгрывают, что сейчас все рассмеются и начнут хлопать по плечу, как распоследнего ваньку… Видимо, ротному просто захотелось найти повод выпить с лейтенантами, пока позволяют обстоятельства. Приказ о присвоении звания, может, и правда, а все остальное… Хотя Воронцов знал, что наградной лист в штаб дивизии ушел давно. Но все уже получили свои медали, кто «За отвагу», кто «За боевые заслуги», а его документы где-то застряли. Ротный написал представление после первого же боя, когда его третий взвод отличился во время атаки на Зайцеву гору, когда они сожгли танк и отбили три контратаки.

Капитан Солодовников вытащил из стола две коробочки. В одной лежала новенькая медаль «За отвагу», в другой такой же опрятный, отсвечивающий глянцем рубиновой эмали орден Красной Звезды. Взял обе награды, опустил их в наполненный стакан и протянул Воронцову. И только когда Воронцов выпил водку и обступившие товарищи схватили его за плечи, за голову и начали выливать в рот все, что еще оставалось в стакане, вот тогда он понял, что наконец наступил тот день, когда он, Санька Воронцов, стал не просто офицером Красной Армии, а получил очередное воинское звание, что Родина не забыла и что настоящими боевыми наградами, имеющими соответствующие номерные знаки и удостоверения со всеми печатями и подписями, отмечены не только его личная храбрость, но и умение управлять вверенным ему подразделением в условиях боя.

— Ну что, мои верные окопники! — Ротный обвел сияющим взглядом лейтенантов. — Выпьем! Хвать его в душу!

Выпили. Потянулись к банкам с американской тушенкой, тут же неизвестно откуда появившейся на столе, к рыбным консервам. Заговорили, засмеялись, наперебой поздравляя Воронцова.

— Прокалывай дырку, Воронцов! Боевые награды носить надо!

— Давай, давай, Сашка, вешай свои медали, — толкнул его Нелюбин. — Я свою уже почти износил. — И он указал на потертую, с погнутыми уголками узкой, старого, довоенного образца, колодки «За отвагу», полученную им давно, еще за московские бои.

Воронцов привинтил орден, потом над другим карманом гимнастерки приколол медаль и почувствовал, что слезы заполняют глаза и душат, тугой внезапной волной перехватывая горло. Нет-нет, только не это. Кто-то подал стакан. Он тут же выпил, чтобы подавить слабость.

— Ешь, Сашок, ешь, а то свалишься, — слышал он рядом заботливый голос Нелюбина.

Днем Воронцов отобрал десятерых бойцов и приказал им выносить тела убитых во время ночной вылазки. Бойцы сколотили из жердей трое носилок, взяли у артиллеристов большие саперные лопаты и принялись копать яму.

Воронцов сам выбрал место. На березовой опушке, на краю небольшого лесного поля, уходящего в тыл. На просторной луговине, где гуляет ветер и гнет до земли волны лугового ковыля и овсяницы. До того, как они принесли сюда первых убитых, здесь пахло медом, как пахнет всегда июльское разнотравье.

— Вот тут пусть и лежат. Хорошее место, — сказал Воронцов. Он посмотрел на помкомвзвода Численко, взял у него из рук лопату и разметил прямоугольник. — Давайте, ребята. Вот для них — последняя трассировка. Времени у нас один час. Надо успеть.

Тела убитых складывали на земле возле березы, в теньке. Их уже начинало разносить. И тяжелый смрад потянуло ветерком в поле.

— Быстрее надо, товарищ лейтенант. — Численко разделся до пояса, выкидывал рыхлый песчаный грунт на край ямы. — Вон, мухота уже в ноздри полезла.

Вместе с последними носилками пришли четверо человек. Воронцов знал их — полковая похоронная команда. Вел их пожилой сержант. Увидев лейтенанта, сержант козырнул и сказал равнодушным тоном:

— Мы бы и сами справились, товарищ лейтенант.

— Ничего, сержант. Это наши товарищи. Можете быть свободны. Схему географического расположения могилы тоже составлю и передам по команде. — Воронцов махнул рукой и снова принялся за лопату.

Сержант равнодушно посмотрел по сторонам, но уходить не собирался. Трое бойцов тоже выжидающе стояли поодаль, курили, опершись на лопаты.

— Мне надо бумагу составить. По форме два-БП и другую, по форме девять-БП. — Сержант продолжал смотреть в поле скучающим взглядом.

— Я же сказал, список безвозвратных потерь уже составлен. А привязку сделаю как положено. Начальству можешь доложиться, что взвод своих хоронит сам.

Но сержант как вкопанный продолжал стоять перед Воронцовым:

— Приказано одежду с убитых снять. Для повторного использования. Обувь тоже… — Сержант кивнул на тела, сложенные под березой.

— Кем? Где приказ?

Воронцов понимал, что приказ о том, чтобы с убитых снимать одежду и обувь, которую еще можно использовать для экипировки тех же штрафников, мог существовать. Его запросто мог отдать начальник команды погребения полка. Или кто-нибудь из интендантов высокого ранга. Но письменного приказа у сержанта наверняка нет. Это ж кем надо быть, чтобы перенести такое на бумагу… Какими словами писать и как его озаглавить?

— У меня — приказ, — упорствовал сержант.

— А чего ж ты его вовремя не выполнил? Ночью надо было убитых таскать. А вы сейчас, на готовое… — Сержант Численко вылез из ямы, отряхнул гимнастерку и натянул ее на потное тело.

— Я с лейтенантом разговариваю, — с тем же равнодушием произнес сержант, не глядя на Численко. Надо отдать должное его выдержке, держался он уверенно.

— Ты, сержант, иди-ка отсюда. Подобру-поздорову. — Воронцов поправил под ремнем гимнастерку. — Иди, иди. Забирай своих орлов. Личные вещи мы тоже сами вышлем родным. А сейчас мы должны товарищей похоронить. Обирать мертвых, погибших за Родину, я не позволю. — И Воронцов передвинул тяжелую потертую кобуру ТТ вперед.

Сержант усмехнулся и, прежде чем уйти, сказал на прощание:

— Ты, лейтенант, в бою, может, и царь и бог, но видишь, чем кончается… — И кивнул под березу.

И тут чуть не вспыхнула драка. Штрафники обступили похоронную команду. Оскалились, ожидая последней команды, которая бы сорвала последние тормоза. А там пусть хоть под расстрел. Но лейтенант сказал:

— Отставить. Не будем портить поминный час. Он и так короток.

И похоронную команду отпустили.

Убитых сложили в один ряд, плотно подсунули друг к другу. И начали закапывать. Только когда насыпали холмик, заговорили и впервые посмотрели друг другу в глаза. На могиле поставили заготовленную заранее пирамидку, вытесанную из досок. Прибили звездочку, из консервной банки. Стали кружком. Достали фляжки, кружки.

— Товарищ лейтенант, скажите что-нибудь, — попросил сержант Численко.

Воронцов поднял свою кружку:

— Мы хороним наших товарищей. Пусть земля им будет пухом. Они исполнили приказ. Не дрогнули. И если на ком что и было, то честно смыли это своей кровью. — И он обвел всех взглядом. — Если нам суждено погибнуть в бою, то пусть нас похоронят наши товарищи.

— Вот молодец, лейтенант, и мертвых помянул добрым словом, и живых уважил.

— Да, последнее утешение. Оно тоже должно быть. Что похоронят свои, а не будешь валяться где-нибудь…

— Ну да, и не эти вот… обдирать тебя будут перед тем, как в ямку свалить.

Когда возвращались в роту, подошел помкомвзвода.

— Лейтенант, я давно тебе хотел сказать…

Воронцов оглянулся на старшего сержанта. Тот шел следом, очищал палочкой лопату от налипшей земли.

— Зачем ты с нами в цепи ходишь? Ни к чему это. Ребята тебя уважают. Но всем не угодишь… С последним пополнением уголовников прислали. Что это за народ, ты сам знаешь. Я их предупредил. Веня-Долото ими заправляет. Но за всеми не усмотришь. Да и по уставу ты должен двигаться позади взвода.

— Устав я знаю. И вас тоже. Что касается «синих», то ты, Иван, присмотри за ними. Главное, чтобы они к немцам не ушли. Смерть их дружков плохо подействовала на остальных. Унылые ходят.

— Когда ребята убитых носили, от Вени человек прибежал, «шестерка» его. Знаешь, зачем? Ботинки со своих хотели снять. Чтобы толкнуть за пачку трофейных сигарет или карман сухарей. Я этих мазуриков знаю. До войны на стройке работал. Они по нашим законам жить не будут. У них законы свои. И в бой этих подонков придется штыками гнать. Вот тогда-то перед ними лучше не маячить.

— С такими глазами, как у Долотенкова, за Родину не воюют.

Когда они разговаривали с глазу на глаз, Численко обращался к Воронцову на «ты». Так было легче и тому и другому.

Воронцов никогда не расспрашивал вновь прибывших, за что они угодили в «шуру». Да и сами штрафники в беседах никогда не заговаривали на тему, которая так ломанула их судьбы. Но Воронцову надо было знать, с кем он пойдет в бой, кому должен доверять, кого назначает на должности младших командиров. Поэтому когда случались спокойные дни, он листал личные дела осужденных к искуплению вины перед Родиной кровью. Кровью или различными сроками в штрафной роте, от одного месяца до трех. Когда в бою под Жиздрой убило сержанта Гаранина и срочно потребовалось назначить человека на его место, Воронцов перелистал дела только что прибывшего пополнения и вызвал штрафника Численко.

Старший сержант угодил под трибунал за оставление позиции без приказа, формально — за трусость. Оставшись после ранения командира взвода исполняющим его обязанности, Численко самовольно покинул позицию, отвел личный состав во вторую линию траншей и тем самым открыл противнику фланги. Соседи были почти полностью уничтожены и пленены.

Численко был старше Воронцова года на четыре. Спокойный, уравновешенный, он чем-то напоминал ему помкомвзвода первого состава — сержанта Чинко. Такой же основательный, умеющий ладить с людьми. На Чинко Воронцов написал представление о снятии судимости после первого же боя, когда сержант отличился при атаке на Зайцеву гору: подкрался к немецкому пулемету и забросал гранатами его расчет в тот момент, когда взвод миновал зыбкое болото и бросился на юго-восточный склон высоты.

Воронцов замечал, что во взводе Численко уважают даже блатные. Правда, на свой манер. Но все же. Об их делах помкомвзвода, видимо, что-то знал. Поэтому и завел этот разговор. Но Воронцова волновало другое.

— Иван, ты поговори с Голиковым. Крутится возле этой кодлы. Перед Веней заискивает. И языком уже вихлять начал.

— Подражает блатнякам, щенок. Морду бы ему набить.

— Думаешь, поможет?

— Может, и поможет. А может, и нет. Ладно, попробую. Ты, лейтенант, пока не вмешивайся. Таких, как Голиков, жизнь должна поучить. Мордой по шершавой стежке протащить.

— То, что случилось ночью и потом, ему, конечно, не наука.

— Видимо, не наука.

Когда два отделения вышли из боя, замполит роты старший лейтенант Кац приказал Воронцову вытащить с нейтральной полосы тела погибших. Во время боя вынести удалось не всех. Блатняки забежали на минное поле и все трое, разбросанные взрывами, остались там. Возле немецкой колючки убило танкиста Фоминых. Остальных вынесли, когда возвращались.

— Как же вы их бросили, товарищ лейтенант, — донимал Воронцова Кац. — А если среди них есть раненые? Или, хуже того, решившие таким способом перебежать к немцам? Затаились во время боя, имитировали гибель, а теперь, быть может, уже в немецком блиндаже кофе с переводчиком попивают и подробнейшим образом повествуют о нашей обороне! А? Каково?! Товарищ лейтенант! — В последнюю фразу замполит вложил столько иронии, что она буквально зазвенела в ушах Воронцова. Капитан Солодовников попытался было унять заместителя по политической части. Но сделал это слишком прямолинейно и грубо, после чего тот еще упорнее стал настаивать на немедленной эвакуации тел погибших с нейтральной полосы, нажимая и на устав, и на политику одновременно.

— У тебя, Семен Моисеич, болезненная фантазия. Убитых, конечно, вынесем. Но к чему такая спешка? Люди только что вышли из боя. А гоните их снова туда, под пули.

— Приказ уже отдан. — Кац потрогал ремешок на кобуре револьвера. — Или вы, Андрей Ильич, хотите его отменить и разделить с лейтенантом Воронцовым ответственность за возможные последствия ночного инцидента?

— За все последствия, которые происходят в роте, в том числе и первом взводе, возможные и невозможные, в любом случае отвечаю я. Как командир роты. И вы, Семен Моисеич, как мой заместитель по политчасти. И лейтенант Воронцов. Вместе с нами. А ночью был не инцидент, а боевая операция ограниченными силами, в которой, кстати, отличился взвод лейтенанта Воронцова.

— Наша вина. Сразу не смогли. Слишком плотный огонь. Вы же сами видели. Взвод выполнит свой долг. — И Воронцов приложил ладонь к пилотке. Рука слегка дрожала. В крови еще гуляла лихорадка боя. Ему не хотелось скандала.

Когда ротный и замполит ушли, Воронцов приказал сержантам построить взвод.

— Нужно вынести наших погибших товарищей. Кто пойдет? Добровольцы есть?

Никто не вызвался. Тогда Воронцов напомнил взводу, из каких отделений убитые и что среди них трое — из компании Вени-Долото.

— Долотенков, ты, что ж, корешей своих воронам на прокорм оставляешь?

— Им, начальник, уже только черви теперь помогут. А головы под пули подставлять кому охота? Прикажешь, пойдем. А добровольцев на такое дохлое дело нет.

Все верно, вспомнил Воронцов житейскую мудрость блатных: умри ты сегодня, а я завтра…

Вскоре с той стороны послышались приглушенные голоса. Немцы вышли подбирать своих убитых. Даже дежурные пулеметы затихли на время. Немцев было двое. Они перекладывали на носилки очередное тело и уносили в свою траншею. Через несколько минут возвращались, и все снова повторялось. То же самое делали и бойцы первого взвода отдельной штрафной роты.

— Ну что, ребята, никто не уполз к немцам? — встретил бойцов Воронцов, когда они возвратились с последней ношей.

— Затвердели уже, товарищ лейтенант. Такие не ползают.

— Утром похороним.

— До утра запахнут. Может, сразу?

— Утром. Отроем в тылу могилку и предадим земле. Как положено.

Вот тогда-то и появился человек от Вени-Долото. Осмотрел своих и заявил права на ботинки. Воронцов Вениного «шестерку» прогнал и приказал выставить возле убитых часового.

И вот теперь он возвращался с похорон убитых во время ночного боя, который и боем-то назвать трудно, и думал вот о чем. Бойцов ОШР обмундировывают в одежду последнего срока. Потому что носить ее штрафнику не дольше трех месяцев. И редко кто из них дотягивает до трехмесячного срока. Обычно большинство искупает в первом же бою. Кто убит, кто ранен. Но сколько сразу находится претендентов на вещи убитых!

Степана он похоронил полгода назад под Зайцевой горой в воронке, немного расширив ее саперной лопаткой, чтобы тело лежало ровно, во всю длину. Завернул в плащ-палатку, закрыл лицо с почерневшим шрамом от виска до подбородка и так же быстро, без прощаний, закопал. Теперь пытался вспомнить, выпил ли он тогда на могиле друга или нечем ему было помянуть его? Все выпили на высоте, когда сидели там, отбивая атаки, а потом уходили, утаскивая раненых и тела убитых. Все как во сне, так что теперь он не мог даже вспомнить события той ночи.

Редко им выпадал случай похоронить своих убитых. Когда начали наступать, следом шли трофейная и похоронная команды. Собирали брошенное оружие, вытаскивали из нагрудных карманов гимнастерок красноармейские книжки и офицерские удостоверения личности, отвинчивали ордена, откалывали медали, собирали в вещмешки другие личные вещи. Сколько раз Воронцов видел, как ветер гонял почтовые треугольники и фотокарточки среди посиневших раздувшихся от жары трупов. Какие там личные вещи… Кто их пошлет… Это был уже отработанный материал войны, о котором старались не думать ни в штабах, ни в траншеях. Правда, в траншеях иногда не думать об убитых не получалось. Потому что трупы начинали разлагаться и издавали жуткий запах, от которого бойцы теряли самообладание, у них начиналась либо истерика, либо депрессия. Некоторые не могли принимать пищу, и через несколько дней у них начинались голодные обмороки.

Из хода сообщения свернули в траншею. Здесь пошли уже осторожнее.

Возле землянки, надев каски, сидели на корточках бойцы из первого отделения.

— Что случилось? — спросил Численко, шедший впереди.

— Да вон… Сам посмотри. — Стоявший на коленях возле боковой ячейки боец кивнул на тело, прикрытое шинелью. Мухи уже звенели над ним, садились на шинель, заползали под полу.

— Кто? — спросил Воронцов.

— Векшин, — ответил все тот же боец. — Только высунулся, тут ему и…

— Раздолбаи! — повернувшись к сидевшим в траншее, закричал Численко. — Я вам утром что приказывал?! Чтобы ни один мудак из траншеи головы не высовывал!

Воронцов приподнял край шинели. Тяжелые мухи, облеплявшие разбитую разрывной пулей голову Векшина, вылетели из ячейки.

— Точно под обрез каски, — сказал уже спокойным голосом Численко. — Мастер, ничего не скажешь.

— Снайпер.

— Похоже, что не просто снайпер. Словно нарочно демонстрирует, на что способен. — Воронцов присел на корточки, опустил полу шинели. — Теперь за наш взвод принялся.

Он распорядился унести тело в тыл. И тут услышал голос Быличкина, которого он держал при себе для связи:

— Товарищ лейтенант, тут к вам пришли из полковой разведки.

— Кто?

— Да ефрейтор какой-то. В блиндаже дожидается.

Воронцов зашел в землянку и увидел Иванка.

— Ты уже лейтенант? — присвистнул Иванок. — И грудь в орденах! А мне даже прицел для винтовки не дали.

— Ничего, будет у тебя прицел. И пока наблюдателем у меня походишь.

Воронцов выпил кружку воды из ведра, прикрытого дощечкой. Вода была теплой и пахла ведром. Что ж, он сам приказал не ходить днем на родник. Вот и пей теперь ржавую воду из ближайшего болота.

— Снайпер у вас тут совсем обнаглел.

— Что, Векшина видел?

— Видел.

— Не страшно? Снайпер опытный. Такому на рога переть…

— У них рогов нет, — усмехнулся Иванок. — Я своих тоже видел.

— Ну и что?

— Та же картина. — И вдруг сказал: — У тебя во взводе совсем дисциплины нет. Ходят по траншее… Вот он и не выдержал, стрельнул.

— Векшин в ячейке сидел. Боец он был осторожный. Странно он цели выбирает. Словно ищет кого-то.

— Так оно, может, и есть. Ровню ищет.

— Ровню? На поединок, что ль, выманивает?

— Ну да. Вот и развлекается. Шлепает ребят по одному.

— Ну, с таким тягаться… Мы с тобой, оба-два, на одного такого, как этот, не потянем.

— Как сказать. — В глазах Иванка было столько уверенности, что Воронцов только покачал головой. — Если выследим, стрелять буду я. Понял? Ты сиди тихо.

Иванок хмыкнул.

Воронцов быстро переоделся в камуфляжный комбинезон. Вытащил из-под топчана снайперскую винтовку, положил ее на стол. Из старой немецкой плащ-палатки вырезал ножом несколько лент в два пальца шириной и начал ими туго, словно изоляционной лентой, обматывать винтовку. Обмотал всю, от дульного среза до затыльника приклада. Затем точно так же задрапировал трубу прицела.

Через полчаса они вышли в траншею.

— Я думаю, он сидит вон там, на водонапорной башне, — указал Иванок на полуразрушенное прямым попаданием круглое здание без крыши, до войны выложенное из красного кирпича, а теперь похожее на небольшую средневековую крепость.

— Вряд ли. А вот наблюдатель, возможно, сидит там.

— Наблюдатель нам ни к чему.

— Если мы возьмем сегодня наблюдателя, то снайпер уйдет.

— Ты хочешь отогнать его от своего взвода?

— Хотя бы и так.

— Ладно, пойдем. — Иванок шел впереди. Погодя он остановился и спросил: — А в прицел мне дашь посмотреть?

— Дам. Иди.

— А стрельнуть?

— Стреляет не наблюдатель. И ты это знаешь.

— У тебя пули разрывные есть?

— Нет, простые.

— У меня есть. Я тебе дам несколько штук.

— Не подлизывайся, стрелять все равно будешь из своей.

Иванок в ответ засмеялся, щурясь на солнце и показывая отломанный зуб.

Днем пуля неприкаянно носилась в поле, рыскала вдоль нейтральной полосы, залетала то на одну сторону, то на другую. Она видела, что противостоящие войска готовятся к чему-то основательному. И, наблюдая за тщательными приготовлениями, предвкушала пир, какого не знала давно. От реки Жиздры на северном участке фронта до реки Ворсклы на юге войска противоборствующих сторон подводили технику, завозили боеприпасы и продовольствие, оборудовали позиции для корпусов и армий. И эти армии и корпуса, дивизии и полки стягивались к линии Киров — Орел — Белгород — Харьков. Зарывались в землю. Заполняли леса.

С запада по железной дороге подходили и подходили эшелоны, которые на специальных платформах доставляли танки и самоходки новейшей конструкции, каких еще не видел Восточный фронт. Тяжелые «тигры» со стомиллиметровой лобовой броней, средние «пантеры», мощные самоходные орудия «фердинанд» — истребитель танков, улучшенные Т-IV, вполне способный, по замыслу конструкторов, тягаться с русской маневренной «тридцатьчетверкой». Такой же поток шел и с востока. Модернизированные Т-34, вооруженные восьмидесятипятимиллиметровыми пушками. Тяжелые САУ. Улучшенные противотанковые пушки, гаубицы, реактивные пусковые установки. В первых, вторых, третьих и последующих линиях русской обороны отрывали окопы роты, в которых теперь были автоматные взводы, батальоны, первые роты которых тоже были автоматными. Вкапывались в землю ПТО, пристреливали перед собой секторы для ведения огня подразделения противотанковых ружей.

Пуля совершила облет участка фронта, представлявшего собой гигантскую дугу, и вернулась на северный ее фас. Здесь против 9-й и 4-й полевой, а также 2-й танковой сосредоточились сразу несколько русских армий: 50-я, 11-я гвардейская, 61-я, 63-я, 48-я, 13-я, 2-я танковая, 70-я и 65-я, а также авиационные, кавалерийские, танковые и другие соединения.

Именно здесь пуля вылетела из горячего ствола Schpandeu и начала свою одиссею. Здесь была ее родина. Она всегда влечет, куда бы ни заносила судьба.

Глава четвертая

Капитан Солодовников окинул недовольным взглядом Воронцова и Иванка и сказал:

— Черт бы его побрал. Вы говорите, что из водонапорной башни стреляет? Всю роту в страхе держит. Третий убитый за сутки… А может, хвать его в душу, шарахнуть из миномета? Днем Сороковетов не промахнется.

— Мы не уверены, что он засел именно в башне.

— Ладно, Воронцов, иди. Отпускаю тебя до двадцати одного тридцати.

— До двадцати двух. На закате самая охота. — И Воронцов усмехнулся. — Вы, как охотник, должны это знать.

— Иди, — снова нахмурился ротный и махнул рукой.

Воронцов и Иванок прошли по траншее на правый фланг. Здесь, напротив окопов второго взвода, начинался лес. С немецкой стороны часть сосен и берез срублена то ли самими немцами, то ли нашим артогнем. Торчали высокие измочаленные пни. Сами деревья немцы давно уже растащили на блиндажи.

Руины водокачки оставались теперь в стороне. Когда продвигались по траншее, Иванок время от времени высовывался из-за бруствера и наблюдал за объектом, но ничего подозрительного не заметил. Никакого движения.

Когда пришли во второй взвод, весть о том, что появились снайперы, тут же облетела все землянки и ячейки. Вышел лейтенант Нелюбин.

— Здорово, сосед. — При своем невеликом росте Кондратий Герасимович стоял, лишь слегка втянув в плечи голову, и то, должно быть, по солдатской окопной привычке — хоть и тихо с обеих сторон, а от противника все же добра не жди. — Слыхал я, ты ночью с полувзводом к проволоке бегал?

— Бегал. Семерых там оставил.

— Ну а мы тут вот Иванка встречали с той стороны. Лейтенанта ихнего вытаскивали. Кровью изошел. Так что не спали и мы.

— Рассказывай, Кондратий Герасимович, где твоих орлов снайпер положил?

— Двоих возле ручья. Колодчик там есть. Родник. Славяне, кто тут до нас стоял, камнем его обложили. Говорят, святой источник когда-то был. Люди к нему со всей округи приходили. Вот возле него ребят моих и подкараулил тот гад. И где он прячется? У меня тут тоже один стрелок есть. Из сибиряков. Так я ему приказ давал — покараулить. Ничего не заметил. А третьего прямо тут, вон в той ячейке. И бьет, гад, до того точно! Ну прямо на верстаке строгает!

Воронцов передвинул на колено планшет, достал блокнот и карандаш.

— Нарисуй-ка, Кондратий Герасимович, как лежали двое возле родника и куда попал он третьему, в ячейке.

По схеме получалось так, что все три пули прилетели со стороны водокачки.

— В соседней роте, слева, тоже есть убитые. Тоже трое. — Воронцов убрал под маскировочную накидку планшет. — Огонь ведет по флангам. Грамотно. И — нежадно. В нем есть очень ценное качество, даже для опытного снайпера, — чувство меры.

— Но твоего тоже не пожалел. — Нелюбин достал кисет, начал свертывать самокрутку. Обминал бумажку, сыпал табак, завертывал, а сам все посматривал насмешливым взглядом на Иванка.

Тот не выдержал и сказал:

— Дядя Кондрат, дай-ка дернуть?

— А ты что, Иванок, закурил? Ты ж разведчик!

— Ну и что? — пожал плечами Иванок.

— А то. Во-первых, разведчики не курят. Чтобы не кашлять. Во-вторых, если курят, то не свои, а немецкие. В-третьих, тебе сейчас нельзя. Ты сейчас на нейтралку поползешь. Накуришься — пахнуть за версту будет, и немец сразу унюхает. Махорка-то у меня — лихая.

— Да ну тебя, дядя Кондрат.

Посмеялись. Иванок уже привык к тому, что старшие дядьки над ним всегда любили пошутить. Они в нем видели сына или младшего брата. Тут уж ничего не поделаешь. Оставалось только привыкнуть да самому посмеиваться. Есть надежда, что тогда скорее отстанут.

— Письма-то от матери получаешь? — поинтересовался Нелюбин.

— Получаю.

— Как они там, после пожара-то, отстроились? Или все в землянках живут?

— Еще не все. Но помаленьку отстраиваются.

— Ну да, — покачал головой Нелюбин, — у них там теперь и строителей-то не осталось…

— Из госпиталей стали приходить. Мужики там теперь есть.

— На излечение, что ли, приезжают?

— Кто на излечение. На поправку. А кто уже подчистую списан. По ранению. Калеченые да увечные.

Нелюбин закурил, задымил в траншее. И, разгоняя рукой колечки и разводы табачного дыма, сказал:

— А твоего, Сашка, он стрельнул дуриком. Или уходить собрался и соблазнился напоследок. А стало быть, его там теперь нет. Или вовсе не он стрелял. — И Нелюбин покосился на Иванка. — Немцы, снайперы, тоже ведь парами охотятся. Вот, может, напарник и стрелял. Наблюдатель. А?

— Утром, на рассвете, твои часовые никого не видели?

— Никто ничего не доложил. Значит, не видели. Может, мне каску высунуть? Подразнить его?

— Думаешь, он такой дурак. Тропа к роднику где?

— Вон она, рядом, правее чуть.

— Значит, стрелять нас на бруствере не будет. Подождет, когда мы к ручью спустимся. Пулеметчиков боится. Вдруг по вспышке засекут. Ты скажи лучше своим пулеметчикам, чтобы чучело сделали. Пусть гимнастерку травой набьют, пилотку наденут. Пару очередей откуда-нибудь с запасной, и ваньку-встаньку — на бруствер. Иначе покоя не даст.

— А своих ты предупредил, чтобы стерегли?

— Мои стерегут. Стрелять будут на вспышку. Все три пулемета.

— Ну да… Если он их до этого не уделает.

— Не уделает. У меня Барышев один наблюдает. Он под танком сидит, снайпер его не видит. Остальные головы не высовывают. Если что, Барышев трассирующими даст. Направление укажет. Своих ты тоже предупреди.

На двадцать-тридцать шагов перед ячейками второго взвода не осталось ни кустика, ни ветки. Торчали кое-где обглоданные пулями и уже пожелтевшие от солнца и заветренные пеньки березок. Дальше начинались сосны. Снизу — можжевеловые заросли. Но туда надо еще добраться. Так что первые десятки метров предстояло проползти на пузе, распластавшись по земле, как ящерица.

Иванок выслушал, перехватил винтовку за ремень, бинокль переложил в карман, чтобы не мешал ползти с прижатой к земле головой, и напоследок присел на земляной приступке.

— Пойдешь через три минуты после меня. Ползи следом, не отклоняйся. Там все в минах. Кондратий Герасимович, а ты давай обойди своих пулеметчиков и наблюдателей, предупреди. И пусть прикроют, если что. Возвращаться мы будем по тому же маршруту.

— Все понял, Сашка. С богом. За Иванком приглядывай. Разыгрывает он из себя бывалого, а от самого воробьем еще пахнет.

Воронцов медленно высунулся из ячейки и плавными движениями пополз к соснам.

А Нелюбин присел на корточки рядом с Иванком. Тот поднял голову, и лейтенант увидел спокойный взгляд серых глаз.

— Хладнокровный ты парень, Иванок. На, курни. — И Нелюбин протянул ему «сорок». Сашку слухайся. Понял?

— Да, — лицо Иванка озарила улыбка.

Вблизи траншеи обползать приходилось не только мины. Когда начал работать снайпер, бойцы старались меньше ходить по траншее. Нужник же был устроен в отводной ячейке. Но стоявшие здесь до штрафников стрелки поленились отрыть ход сообщения поглубже, и, чтобы пробраться к отхожей яме, метров пять надо было ползти на четвереньках. Вот и оправлялись некоторые прямо в ячейках, а потом свое «добро» на лопату и — за бруствер, в сторону немцев.

Воронцов отполз уже шагов на пятнадцать, когда, оглянувшись, увидел, что через бруствер перелез Иванок. Если даже они нас заметили, скорее всего, решат, что мы ползем к роднику. А хорошо бы сейчас попить холодной водицы, подумал Воронцов, прополоскать фляжку и набрать свежей…

Тихо вокруг. Молчит и немецкая сторона, и наша. Только кузнечики стрекочут в выжженной солнцем траве, тарабанят своими молоточками, азартно выпрыгивают из-под рук и локтей, облепляют камуфляж. Стоп! Мина! Так и есть, взрыватель на треть торчит из-под порыжевшего дерна. Тот уже превратился в ком сухой земли. Вырезан аккуратно. Видимо, саперной лопатой. Судя по всему, недели две назад. Воронцов оглянулся: Иванок, не поднимая головы, шустро, как уж, полз следом. Даже не шуршал. В разведвзводе его научили многому. И Воронцов невольно подумал, что наука войны Иванку дается удивительно легко. Вспомнил себя в октябре сорок первого. Нет, тогда все же была другая война.

Иванок ткнулся в сапог. Медленно поднял голову. Не сказал, а просто шевельнул губами: «Что?»

— Мина, — предупредил Воронцов шепотом. — Бери правее.

— Понял.

Вскоре добрались до сосен. Пот заливал глаза, щипал кожу на содранных запястьях. Подползли к деревьям, углубились в подлесок, легли под кустом крушины, отдышались. В тени оказалось не прохладней. Но воздух здесь двигался, перемещался. Откуда-то из глубины сосняка тянуло влажной прохладой. Видимо, из лощины, от ручья. Близость воды они чуяли, как звери.

— Тропа правее, — заметил Иванок.

И снова Воронцов про себя отметил профессиональные навыки Иванка — наблюдательность, умение мгновенно анализировать.

Поползли дальше. Спустились в неглубокую ложбинку, едва укрывавшую их со стороны ручья. Здесь они себя чувствовали свободнее. Сидели под сосной, спина к спине, посмотрели по сторонам, держа наготове винтовки.

— Сань, — сказал Иванок, — смотри, а тут уже и немецкие стоят. Лягушки. — Иванок указал на зеленый корпус мины, видневшийся во мху.

— Ночью, видать, ставили. Спешили. Видишь, даже мхом не прикрыли. Ты бы так поставил?

— Нет. Я бы там, на стежке.

— Вот поэтому мы и не идем по стежке.

— Давай ее снимем, а у них где-нибудь на такой же стежке поставим. Пусть, сволочи, в свой же капкан и залезут.

— Снайпер должен заниматься своим делом. Мины расставлять — дело саперов. Эх ты, разведка… — усмехнулся Воронцов. — Каждый солдат, заруби себе это на носу, должен носить свои погоны. Свои! Понял?

Ходить с Иванком на нейтралку — дело рисковое. Один раз он уже послал его на задание. Потом корил себя. Разведку тогда, под Юхновом, прихватили «бранденбуржцы» из спецподразделения, которое охотилось за генералом Ефремовым. Но Иванок чудом унырнул от преследования, спрятался где-то в ближней деревне. Выжил. Пуля и плен его миновали [5].

— Совсем рядом с нашим охранением шныряют, — снова кивнул Иванок на мину. — Разведки боятся.

Двинулись в сторону ручья. Ползли между рядами сосен. Старые посадки, они уже созрели для топора и пилы. Из таких сосен можно рубить дома. Воронцов поднял голову: деревья стояли плотно, высокие, неба не видать. Сколько деревень сожжено! И та, что на другой стороне ручья, на пригорке, тоже вся в развалинах да пепелищах. Одни фундаменты остались. Да и те — в сплошных бойницах. Там пулеметные гнезда. Между ними ходы сообщения. Такие же ходы ведут в тыл. В снайперский прицел Воронцов мог наблюдать систему обороны противника.

— Отсюда, Сань, водокачка не видна. — Иванок подтянул за ремень винтовку. — Ты какими зарядил? Разрывными?

Иванок называл Воронцова так, как когда-то Степан.

— В лесу разрывными не стреляют. У вас в разведке разве этому не учат?

— Нам тут и не придется стрелять. Дядя Кондрат сказал, что их боевое охранение метрах в ста отсюда, правее. Сидят, не высовываются. Все правильно. Вот поэтому они здесь снайпера и держат. Чтобы лес контролировал. А почему вы ночью лесом не пошли? Здесь же легче выходить?

— Игнат сперва сюда и повел. Лес. Думали тут перескочить. Куда там! Часовые в траншее через каждые десять шагов. И пулеметы. Ночью они тут все простреливают. Как в поле. Там, за ручьем, у них несколько линий траншей. Все — заняты. — Иванок посмотрел на Воронцова и вдруг перешел на шепот: — Сань, их тоже подводят к передовой. Похоже, рубка хорошая намечается. А?

Воронцов ничего не ответил. Только подумал про себя: конечно, намечается, иначе бы их отдельную штрафную сюда не перебросили. А раз перебросили, то именно здесь и намечается место прорыва.

Сосны кругом на высоте человеческого роста были густо исклеваны пулями. Пахло свежей смолой. Прозрачная живица уже заполнила некоторые отверстия и отщепы. Воронцов вдыхал волнующий запах бора, разогретого полуденным солнцем, и этот запах, и легкий хруст сухой хвои и моха будили в нем воспоминания родины. Порой возникало ощущение, что не на нейтральную полосу полз он сейчас, стараясь остаться незамеченным, а домой, в родное Подлесное.

Где она, война? Нет ее здесь! Да и не может быть в такой тиши, пропахшей смолой и вялой душистой травой. Но вот простучал где-то там, в стороне деревни, немецкий пулемет, и все в одно мгновение расставил на свои места.

Слишком много событий принес сегодняшний день. И, конечно же, не время сейчас ползти на нейтральную полосу. Да еще и Иванка за собой тащить. Но уже не повернешь назад.

Выходить надо было рано утром, еще затемно. Немецкий снайпер наверняка именно так и поступил. А теперь, когда он хорошо устроился, замаскировался, попробуй найди. Дождись, когда шевельнется, сделает ошибку. А может, он замер, положил на спуск палец и спокойно ждет, когда они появятся возле родника. На бруствере наверняка засек. Винтовку с оптическим прицелом Воронцов все время держал в левой руке, прикрывая телом. Если немец видел их на бруствере, то будет ждать возле родника. И если не обнаружит, то тут же поднимет тревогу. Немцы вышлют разведку и попытаются выловить их возле ручья, захватить живыми.

Они выползли на берег ручья. Замерли. Стежка обваливалась вниз и по песчаной косе тянулась к зеленой болотине, на краю которой виднелся обложенный известняком колодец. С той стороны ручья к колодцу были переброшены жерди, скрепленные короткими поперечинами.

— Наблюдай за деревней, — прошептал Воронцов Иванку.

Тот сразу же отполз в тень и вытащил бинокль.

Прошло не больше получаса, и на противоположном берегу в тени деревьев появилась фигура человека. Человек шел свободно, что-то беспечно насвистывая. Это был немец. Пожилой, лет сорока, с лысиной. Пилотка засунута под погон. В руках две вязанки котелков. На все отделение. Иванок встрепенулся, потянул к плечу винтовку. Воронцов покачал головой: нет.

Не за этим пехотинцем они приползли сюда. Пусть набирает воду и уходит. Пусть подтвердит, что здесь опасности нет. Никаких русских снайперов. Никакой засады в отместку за вчерашнее. Никого. Пусть думают, что мы уступили колодец, и теперь они могут пользоваться им свободно.

Немец расстегнул ремень, быстро стянул с себя френч и исподнюю рубаху. С грохотом бросил фляжки возле колодца. Вернулся к ручью и начал умываться. Немец взвизгивал и крякал от удовольствия. Потом отряхнул руки и принялся отвинчивать колпачки. Заполнив последнюю фляжку, нанизал их на проволоку, перекинул через плечо и пошел по жердям на другой берег. Когда немец перешел ручей и спрыгнул с конца кладей на берег, Воронцов услышал щелчок затвора и оглянулся. Иванок, привстав на коленях, выцеливал уходившего немца. Воронцов бросился к нему, выбил из рук винтовку, придавил Иванка к земле.

Немец наверняка слышал их возню. Он оглянулся и быстро исчез в кустах.

После того, что произошло, надо было думать о том, как бы поскорее отсюда убраться. Желательно тихо и незаметно. Все для них мгновенно изменилось. И само пребывание здесь, на нейтральной полосе, которая, возможно, контролируется и нашими, и немецкими наблюдателями, стало проблемой. И решать ее предстояло самим, без чьей-либо помощи, и как можно быстрее.

— Все. Уходим. Быстро вперед. Я — замыкающий.

Иванок чуть не плакал. Он сверкнул глазами, сунул за пазуху бинокль, взял за ремень винтовку и пополз назад. Когда выбрались на ту сторону сосняка, остановились отдышаться.

— Почему ты мне помешал? — Иванок не смотрел в его сторону. Воронцов видел пунцовое ухо, перепачканную смолой щеку с налипшими хвоинками и бледные губы. Губы Иванка дрожали от негодования, а сквозь ухо просвечивало ярое послеполуденное солнце. — Я бы положил его. Они тут вчера двоих наших подстрелили. Прямо возле колодца!

— Знаешь, чем мы от них отличаемся?

— Мы добрые, да? А ты помнишь, как они девчат в Прудках изнасильничали?!

— Если они такие звери, то это не значит, что и мы должны делать то же.

— Нет, товарищ лейтенант! Во-первых, я больше с тобой на нейтралку не пойду! Лучше — одному. Я бы его тут и положил. Его, а потом и еще других, кто за ним пришел бы. Вчера они — наших. А сегодня я — их! Зуб за зуб! Понял? Вот это был бы результат! А с тобой ходить…

— Иванок, ты думаешь, я его пожалел?

— А кого? Меня, что ли? Ты что, испугался, что они обстреляли бы нас из пулемета? Ты этого испугался? Да плевать я хотел на твои награды и на погоны, если ты врага пожалел!

— Можешь доложить. О том, что я не выстрелил во врага.

Иванок сразу успокоился. Губы его перестали дрожать.

— Твои сестры дома. Ты спокоен за них. А я не знаю, что с ней, где она. Может, уже растерзали где. Ты что, не видел, какие они звери?!

— Найдем мы твою сестру, Иванок. Это я тебе обещаю как боевой товарищ.

— Если бы ты мне не помешал, я бы его застрелил и на одного фашиста стало бы меньше. И мы бы быстрей дошли до Берлина.

— Дойдем, и сестру твою разыщем. И этот немец нам не помешает.

— Не могу я на них спокойно смотреть. Наблюдать, как они по нашей земле ходят. С фляжками. Воду нашу пьют. Как хозяева. Не могу, пока сестра там.

После ночного боя и отражения атаки русских, фузилерная рота собрала своих убитых. Раненых тут же начали перевязывать и переправлять в тыл.

Тела унтер-фельдфебеля Штарфе и еще шестерых положили на носилки и унесли в березовую рощицу, где ютилось деревенское кладбище и где на песчаном пригорке рота хоронила своих убитых.

Когда утих грохот перегревшегося Schpandeu, шютце Бальк выпустил из рук приклад, от которого онемело плечо, и начал заваливаться набок.

— Что с тобой, сынок? — командир роты успел подхватить Балька.

— Простите, господин гауптман, — забормотал тот, теряя сознание и не понимая, что ранен.

Очнулся он на широкой пароконной повозке. Рядом сидел возница, пожилой солдат, который весело смотрел по сторонам и насвистывал какую-то крестьянскую песенку. Заметив, что раненый открыл глаза, пожилой солдат покачал головой, снял пилотку, вытер ею лысину и сунул под погон.

— Ну что, парень, повезло тебе. Выстрел на родину. Вот счастливчик!

«Значит, я ранен, — понял Бальк. — Интересно, куда? — Он вспомнил, как у него во время боя начало вдруг затекать правое плечо. — Так вот оно что… Но кость не задета. Иначе бы меня отбросило от пулемета. Нет, это хоть не легкое ранение, но после него можно вернуться в полк». Ездовой посвистывал, изредка усмехаясь своим мыслям. Они ехали в тыл, подальше от этой чертовой передовой, где все время, каждый день и каждый час кого-нибудь подстреливают. Иногда насмерть.

— Да, что и говорить, повезло тебе, — снова вздохнул ездовой, уже, должно быть, о своем. — Дома побываешь. А тут… Тут через день-другой такое начнется!.. Так что вовремя ты… Ну, сам понимаешь…

Бальку сильно хотелось пить.

— Я ведь не в живот ранен? — Бальк со стыдом услышал свой жалобный, тихий голос.

— Нет, парень. В плечо. Но, похоже, тебя хорошо разворотило. Разрывная пуля.

— Пить хочу. Дай воды.

— Пить? Сейчас дам. У меня целых две фляжки. Чистейшая. Русская. С нейтральной полосы. Святой источник. — И возница поднес к губам Балька отпотевшую фляжку, из которой пахнуло такой свежестью и прохладой, что у того закружилась голова.

— Ты говоришь, разрывной? — напившись, переспросил он.

— Да. Видимо, снайпер. Но ты молодец. Держался. И даже вел огонь. Старик тобой восхищен. Тебя, видимо, представят к Железному кресту. Но главное — другое.

— Что?

— Ты поедешь на родину. Боже, как мне надоела эта проклятая Россия! Поход на Восток… И сдался он нам!..

— Здесь хорошая вода. Вкусная. Из самой земли.

— Да, здесь много родников. — И ездовой тоже приложился к фляжке.

— И земля хорошая.

— Да, — не сразу отозвался ездовой. — Пшеница растет тучная. Вон какая налилась! — И он указал кнутовищем куда-то в сторону, куда Бальк посмотреть не мог. Он лишь попытался приподнять голову, но боль пронзила тело.

Бальк мгновенно обессилел и закрыл глаза, ничуть не жалея о том, что так и не увидел пшеничного поля, на которое указывал ездовой. Достаточно того, что он чувствовал запах его, слышал стрекот кузнечиков и знал, что пуля не угодила в живот, иначе бы она там такое натворила, что лучше об этом не думать. Нет, думал он, превозмогая боль, Великая Германия еще не потеряла своего верного солдата по имени Арним Бальк. А этот пожилой тыловик просто усталый человек, который заскучал по семье, детям и своей фрау…

— Земля здесь и вправду хорошая, — снова подал голос ездовой и, словно вторя его мыслям, вздохнул: — Но и она, так же, как и родники, не наша.

Глава пятая

Ночью поступила команда на отход. Траншею быстро заняла гвардейская часть. Молодые здоровые, как на подбор, ребята несли пулеметы и противотанковые ружья. Тут же деловито устраивались в ячейках. Раскладывали снаряжение. Заносили в блиндажи ящики с гранатами и патронами. И по коротким возгласам, и по тому, как обживались в окопах, в одно мгновение будто срастаясь с ними, чувствовалось, что на передовой они не впервой.

Штрафники, покидая обжитые углы, с уважением и завистью посматривали на смену и поговаривали:

— Свежая часть.

— Эти подержатся.

— Автоматы-то, гляди вон, все новехонькие! А винтовок и не видать.

— У них, должно, и харч другой.

— Что, белый хлеб едят?

— Ну, белый не белый, а приварок гвардейский получают и наркомовские каждый день.

— Неужто каждый? За что ж такая милость?

— Положено. Гвардия.

— Ну-ну, посмотрим, как они тут…

— Где командир взвода? — послышалось из глубины траншеи. — Взводный где, братцы?

— Здесь взводный.

— Тише там! А ну не орать!

К Воронцову подошел лейтенант примерно его лет, подал руку и представился:

— Лейтенант Скворцов. Мне поручено принять у вас участок обороны.

— Принимай, лейтенант. — Воронцов закинул за спину свой ППШ. Сумку с запасными дисками и снайперскую винтовку бойцы уже унесли в обоз.

Они пошли по траншее. Воронцов вкратце рассказал о том, как ведет себя противник, чего стоит опасаться, на что обратить внимание, где немецкие минные поля, где свои, где расположены их пулеметы и куда они откочевывают в случае опасности или иной необходимости.

— У тебя, я вижу, станкач крупнокалиберный.

— ДШК. Сила! Только вчера получили со склада. Новенький. — За нейтральной полосой взлетела ракета, и глаза лейтенанта Скворцова блеснули.

— Я бы установил его под танком. Там мои ребята хороший окоп оборудовали. С боковой землянкой, как положено. «Максим» там у меня стоял.

— Ладно, подумаю, — снова деловито ответил гвардеец, что-то помечая в блокноте.

— И вот еще что. С той стороны снайпер бьет. Прячется, видимо, в развалинах водонапорной башни. Днем она хорошо видна. Расположена на нейтральной полосе, сразу за их колючкой. Пробирается он туда рано утром, еще затемно. Стреляет по флангам. Огонь ведет по всему, что движется. Разрывными пулями. Так что раненых нет. Но точно засечь мы его так и не смогли. У тебя пулемет мощный. На рассвете дай пару очередей по водокачке. Смахнешь его вместе с кирпичами.

— Ладно, подумаю.

Когда расставались, Воронцов протянул руку и спросил:

— Ты какое училище окончил? Не Подольское?

— Нет, Ташкентское пехотное, ускоренный выпуск. А ты подольский?

— Подольский. Выпуск сорок первого года.

— Так вас, говорят, всех… Там еще, под Москвой…

— Не всех. Как видишь, не всех.

— Ты тоже там был?

— Был. Мед-пиво пил… Ладно, Скворцов, желаю тебе и твоим гвардейцам удачи.

В это время из тыльного хода сообщения в сторону штабного блиндажа прошла группа офицеров. Два старших лейтенанта и капитан. Лицо одного показалось знакомым. Тот тоже оглянулся.

— Начальство? — кивнул им вслед Воронцов.

— Да. Ротный, комбат и начальник штаба батальона.

— Старший лейтенант, который впереди шел, ваш ротный?

— Да, гвардии старший лейтенант Крупенников.

— Он раньше не в Тридцать третьей воевал?

— Не знаю. Я в роту недавно прибыл.

Всю ночь рота шла ускоренным маршем. Кончался один проселок, они поворачивали на другой и шли, шли, шли. На восток, в тыл. Ни курить, ни разговаривать не разрешалось. Только гул стоптанных ботинок последнего срока годности по выбитой до пыльной мучки дороге. Время от времени бойцы прикладывались к фляжкам, делали по нескольку экономных глотков и торопливо прятали, чтобы не попросил сосед. Марш, тем более в тыл, — не окоп перед боем, где солдат не пожалеет для товарища последнего, тут о себе заботься сам. Сколько еще топать, неизвестно, а то, что ни у колодца, ни у реки их больше не остановят, — это точно. Погонят до места.

Миновали поле, втянулись в лес. Глаза, привыкшие к темноте, сразу ухватили длинные вереницы повозок, а в глубине на расчищенных полянах и глубоких просеках ряды танков со вздернутыми стволами орудий. Экипажи таскали срубленные березки, маскировали свои боевые машины. Стучали лопаты и ломы. Глубже в лесу ухали, с треском ломая сучья и подрост, падающие деревья. Что за части и что за подготовка, непонятно.

По лесу двигались около часа. Снова вышли на простор. Но и тут тоже везде шли земляные работы.

На опушке окапывался дивизион гвардейских минометов. Трехосные ЗиСы с зачехленными рамами пусковых установок один за другим заезжали по пологим аппарелям в глубокие копани и замирали там. Взревывали моторы, скрипели натужно тормоза, слышались команды и бестолковая брань, а то простое солдатское: «И-р-раз-два! Братцы, взяли!»

— Видал, сколько техники понагнали! — Нелюбин восхищенно оглядывался по сторонам. Взводный-2 догнал голову колонны, чтобы узнать у ротного, далеко ли еще идти. Но тот двигался где-то в середине колонны.

— Да, Кондратий Герасимович, скоро начнется…

— Вот только зачем тогда нас отводят?

— Маневр.

— Не знаю. Солодовников, я думаю, тоже не знает. Скоро рассвет, остановимся. Так что уже недолго.

— Только большое начальство будет знать, что да куда. А наше дело — двигай туда, куда приказано.

— Это да.

— Народу-то сколько! Эх, если ударит!..

— А ты что взвод бросил? Солодовников увидит, вспомнит тебе все твои грехи.

— Э, Сашок, мои грехи всегда при мне, — засмеялся Нелюбин. — Я что к тебе пришел. Радостью поделиться. Думал, потерпеть до утра, а сил нет. Сказать кому-то надо. А кто у меня в роте первый друг и боевой товарищ? Да Сашка Воронцов! — По всему было видно, что Нелюбин сильно возбужден, что его распирает какая-то радость.

— Тихо ты. Бойцы вон оглядываются.

— Авдей мой отыскался, — зашептал Кондратий Герасимович. — Авдей! Сын! Вчера вечером, когда вы с Иванком ушли, старшина письмо принес. От Авдея письмо!

— Жив-здоров?

— Воюет! Гвардии старший лейтенант! Командир взвода танков «Клим Ворошилов»! Я ж тебе говорил, что он у меня танкист! — Голос у Нелюбина дрожал от волнения.

— Как же он тебя разыскал?

— А так. Моя сестра, Сима, старшая, Авдеева тетка родная, в Москве живет. На фабрике конфетной работает. Еще девкой туда уехала. Справку из колхоза выхватила и — только юбка мотанулась! Комнату фабричную имеет. Замужем. Мужик ее тоже на фронте. И вот я ей, в мае еще, письмо отписал. А точно адреса не знал! Так, наобум лазаря: фабрика имени товарища Бабаева, Санкиной Серафиме Гавриловне… И что ты думаешь! Дошло! Отыскала моя солдатская весточка сестрицу мою родимую. Началась у нас переписка. А тут и Авдей ей письмо прислал. Тоже, видать, затосковал по родне. Нелюбичи-то под немцем. Некому больше писать. Переправила ему Сима мою полевую почту, и вот — письмо пришло! И, чует мое сердце, Авдей где-то тут рядом с нами. Может, там, в лесу его часть стоит.

— Там «тридцатьчетверки» стояли.

— Это видели мы только «тридцатьчетверки». Тут, с приходу, у дороги. А что там, в лесу? Деревья валили, думаешь, зачем?

Послышался топот подкованных копыт.

— Ротный скачет.

Нелюбин сразу втянул голову в плечи, посмотрел по сторонам, словно ища подходящее укрытие.

— Нелюбин! — окликнул его ротный вполголоса. — Почему вне взвода? Какой приказ был?

— Вас искал, товарищ капитан.

Навстречу вышла колонна. Артиллерийская часть, не меньше полка. Тянулись попарно запряженные четверки с молчаливыми ездовыми на передках и зачехленными орудиями. По приземистой осанке орудий и длинным стволам было понятно, что за часть встретилась марширующей в тыл роте. Кони брели понуро, видать, издалека их гнали сюда, и усталые ездовые то и дело раздраженно, с матюжиной, пускали в ход кнуты. Противотанковые орудия тяжелые, калибр не меньше ста. Такие любую броню возьмут с дистанции километр-полтора.

Солодовников тоже засмотрелся на проходивших. Рота приняла вправо. Шли по краю клеверного поля. Поле дымилось под низкими мохнатыми звездами сизоватым туманом росы и вдали, казалось, поднималось и сливалось с небом, с такой же неподвижной пылью звезд. Ничто не нарушало этого согласия неба и земли, внезапно открывшегося перед людьми, принужденными в этот заполуночный час сойтись здесь по прихоти войны на встречных путях. Они видели одно и то же, и шедшие на восток, и ехавшие на запад, — покрытое зрелой росой клеверное поле, сомкнувшееся с горизонтом, и усыпанное звездами небо. Каждому вдруг вспомнилось, что он человек между небом и землей, что он един и одинок между жизнью и смертью, между пулей, которая вот-вот вылетит из нацеленного на него ствола, и семьей, которая тоже где-то… Ждет.

— Господи, тихо-то как! — вырвалось невольно из груди Нелюбина, и он, освободив от автоматного ремня правую руку, забыв и о ротном, и о том, где он и кто он, украдкой перекрестился.

Артиллерийская колонна все шла и шла, занимая дорогу и поднимая легкую пахучую пыль, которая тут же оседала, поглощалась росой.

Конь ротного шел рядом.

— Товарищ капитан, — сказал Воронцов, — у Кондратия Герасимовича сын нашелся. Командиром взвода тяжелых танков воюет. Где-то рядом с нами. Может, поддерживать нас будет.

Ротный не ответил. Его тоже переполняли чувства. Но служба требовала от них одного — исполнения долга. От солдата — солдатского. От сержанта — сержантского. От лейтенанта — лейтенантского. От командира роты… Он отвечал за всю роту.

Капитан оперся о луку седла, нагнулся поближе к шедшим рядом лейтенантам и сказал:

— Эх, Воронцов, Воронцов… И что ты за человек такой? Вроде строевой офицер, училище окончил. А весь устав в любой момент готов на прозу жизни перевести. Сейчас, хвать ее за душу, надо всю волю в кулак сжать и одному подчинить. Мы все же не простое войско. Рота прорыва! А значит, что? Это значит, что не последние мы у бога сукины сыны!

Солодовников любил своих взводных. А этих двоих, с кем воевал с самой Зайцевой горы, особенно.

— Товарищ капитан, долго еще чапать? Ноги уже дороги не чуют! — спросил ротного пожилой штрафник, шедший впереди и немного отставший от своей шеренги.

— Это ты, Мальцев? — окликнул его Солодовников.

— Я, товарищ капитан.

— А вон, Мальцев, наш привал, уже виднеется. — И капитан Солодовников указал плетью на восток, где зарделась первой радостью ранняя июльская заря, отделяя узкой полосой границу неба и земли и разрушая ту мимолетную сказку, которую они минуту назад наблюдали и которую несли теперь в своих глазах и душах, надеясь сохранить ее надолго.

— Вот дойдем дотуда и — привал.

Все, слышавшие слова ротного, сдержанно засмеялись. Все поняли, что и он не знает, не ведает конечного пункта следования, но что изнурительный марш все же закончится на рассвете. И не потому, что они действительно достигнут некоего намеченного рубежа, а потому, что может легко засечь воздушная разведка.

Ротный тронул коня и поскакал к дороге. Там тоже стояли трое верховых, видать, командиры. К ним и направился капитан.

Когда взводные остались одни, Нелюбин спросил:

— Что это Иванок вчерась нахохленный такой вернулся?

— Немца я ему не дал стрельнуть. — Воронцов махнул рукой назад, поправил ремень автомата. — Там, возле родника. Мы только позицию заняли, начали наблюдение, а с той стороны — немец. С фляжками на весь свой колхоз. А Иванок сразу за винтовку…

— Беда с ним. Спичку не подноси…

— Злобу в самое сердце запустил. Вот она им и владеет.

— Сам с воробья, а сердце с кошку. Сестра в неволе. По ней он убивается. Только сердцем копья не переломишь. — И, чтобы прикончить трудный разговор, Нелюбин крякнул: — Эх, ектыть, как покурить охота! Ажно скулы стягивает. И скоро ж мы придем?

Приказ остановиться поступил неожиданно, как почти и все на фронте. Еще и рассветать не начало и звезды не потускнели, когда ротный показался из березняка, где тоже гремели ломы и шаркали по сухой плотной земле лопаты, поднял руку перед направляющим первым взводом и негромко сказал, зная, что дальше его команду передадут в хвост ротной колонны:

— Все, ребята, пришли. Правее принять! Рассредоточиться на опушке. Командиры взводов — ко мне.

В редеющую темень, в глубину взводных колонн, растянувшихся вдоль дороги, тут же унеслось:

— Правее принять!

— Правее!..

— Взводных!..

Рядом с Солодовниковым стоял офицер из оперативного отдела штаба дивизии. Его Воронцов видел несколько раз в полку. Был он и в землянке в тот памятный для Воронцова день, когда полковник Колчин зачитывал приказ о присвоении ему, Саньке Воронцову, первого офицерского звания.

— Приказ на ближайшие девять часов. Дальнейшие распоряжения получите после подудня. — Офицер рубил короткие, отчетливые фразы. И похоже, что такой же приказ он отдавал в эту ночь уже не первому подразделению. — Ваша рота занимает рубеж обороны по обрезу поля. Позади вас дивизион ПТО, расположен уступами. Пулеметы расположить соответственно. Окопаться и ждать. Время вам на все про все — два часа. Через час прибудут тыловики. Доставят сухой паек. Но к сухпаю до особого распоряжения не притрагиваться. Кормить людей из полевых кухонь. После завтрака — два часа на отдых. Далее сразу же приступить к земляным работам. Траншею в полный профиль закончить к полудню. Команды отдавать вполголоса. Курить только в окопах. Пока ячейки не отрыты, никакого курения. Приступайте немедленно.

Трассировка будущей траншеи была уже сделана. Из примятой травы торчали березовые колышки с затесами, на которых, если нагнуться, виднелись надписи химическим карандашом: «1 взв», «2 взв»…

Воронцов тут же развел бойцов по отделениям. Отыскал колышки с трассировкой для отделения ПТР и пулеметчиков. Минометному расчету приказал окапываться прямо в линии траншеи, расширив свой окоп немного в тыл.

— В оборону ставят.

— Ну и дела, братва!

— Дела как сажа бела. Видать, тут такая оборона намечается, что похуже наступления…

— Нет, ребята, оборона есть оборона.

— Хуже атаки что может быть? Только смерть.

— А ты в окружении бывал?

— Кто там побывал, тот об этом помалкивает.

— Неужто и правда — в оборону?

— Лейтенанта бы спросить…

— Он не больше нашего знает.

В голосах слышалась зыбкая надежда, в которую и хотелось бы поверить, да только не случалось пока такого на фронте, чтобы штрафную роту да в оборону.

Протяженность фронта, занятого взводом, не превышала ста метров. Такая плотность удивила бойцов и обрадовала — меньше копать! Чтобы не толкаться попусту, Воронцов одно отделение тут же отправил в лес. Позади роты устраивались артиллеристы. Прибыли они, как видно, еще вечером. Расчеты успели закопать «сорокапятки». Теперь сводили березняк, валили деревья, расчищали секторы. Воронцов обратил внимание на то, что все орудия в противотанковых расчетах были новые, улучшенной конструкции, с удлиненными стволами, с приземистыми наклонными щитами.

Артиллеристы — народ ушлый. Тут же припрягли пехоту, увидев, что те появились с пилами и топорами, явно озабоченные, где бы найти подходящий материал для перекрытий и укрепления траншеи и ходов сообщения. Отвели им делянку, предупредив, между прочим, что пеньки нужно оставлять покороче, чтобы издали нельзя было понять, что лес здесь сведен.

— Поживей, поживей, — торопил Воронцов бойцов. — А то сейчас набегут из других взводов. За жердями придется за полкилометра ходить.

Воронцов расчехлил лопату и принялся отбрасывать землю. Рядом работали минометчики Сороковетова. Левее, в глубине, шагах в тридцати от траншеи, окапывался расчет «максима». Барышев, Грачевский и Усов бегом таскали куски дерна, вырезанные ровными прямоугольниками, тут же выкладывали ими бруствер. Получалось так, как он и приказывал: надежно, ладно, а главное, такой бруствер хорошо маскировал окопы.

Штрафники работали молча. Хакали, рубя березовые коренья, выгребали песчаную землю касками, прихлопывали отвалы, формируя бруствер. Отрыли ячейки и тут же начали соединять их сплошным ходом сообщения. Земляные работы не угнетали. Наоборот, привыкшие к тому, что воевать приходилось в основном в поле и уповать лишь на случайную воронку или рытвину, они теперь охотно закапывались в землю. Ячейки обрезали по всем правилам и благодарили судьбу за то, что ближайший бой, видимо, примут здесь, в обороне. Хотя старики мало в это верили. Но помалкивали, словно боялись спугнуть возможное: готовится что-то небывалое и непонятное, так что, может, и правда самое страшное время удастся пережить в окопах.

Когда рассвело, южнее, за полем и лесом загремело, завыло. Спустя полчаса туда на большой высоте прошли несколько косяков бомбардировщиков. Их сопровождали истребители. Старшина уже прибыл, и штрафники, поотделенно, взвод за взводом, наполнили котелки густой наваристой кашей, хорошенько заправленной американской тушенкой, когда самолеты потянули назад. Они возвращались тем же маршрутом, но летели теперь не так организованно. Некоторые отстали и, опасаясь истребителей, тянули низко над землей.

— Сейчас, если налетят, трепки им дадут…

— Тут уже наша территория.

— Небо фронтом не делится. Там, брат, везде передовая.

— Растянулись… Это — плохо.

— Вот, помню, в сорок первом под Барановичами…

Народ во взводе, как и во всей роте, подобрался разный. Некоторые еще и пороху не нюхали и немцев видели только издали, и то одни каски над бруствером, а другие уже успели повоевать и повидать всякого. Человек десять воевали с сорок первого. Самые опытные солдаты, расчетливые в любом деле, они и в обороне отличались своей основательностью и сноровкой. Ничего им не надо подсказывать. Если приказано закапываться в полный профиль, то ячейка будет отрыта ни мельче, ни глубже, а до подбородка. Гранат не боялись. Ни своих, ни чужих. Неисправности оружия во время боя не возникало. Винтовки всегда вычищены, смазаны. А если и случалась какая заминка, тут же, без лишней суеты быстро ее устраняли и продолжали вести бой.

Численко, стоявший рядом, толкнул наводчика Емельянова:

— А ну-ка, передай по цепи! По окопам! Не хрен пялиться! Трофейные сигареты оттуда не посыплются!

Взвод тут же притих в траншее. Штрафники крутили головами, пытаясь понять, почему поступила такая команда. Некоторые торопливо проверяли оружие. Но бывалые солдаты уже поняли, что сейчас будет и чего следует опасаться.

Основной косяк бомбардировщиков уже скрылся за лесом. Летели они на большой высоте. Следом, выныривая из-за деревьев и ревя моторами, тянули отставшие. Это были бомбардировщики дальнего действия Ил-4. Они поблескивали решетчатыми плексигласовыми носами, медленно проносили над позициями мощные тела, только что освобожденные от тяжкого многотонного груза.

— Скоростенка-то вроде слабая, — рассуждали бойцы.

— Не разогнался ишшо…

— Сколько ж ему для разгона надо?

— Ты, Филат, на своем комбайне быстрее, видать, ездил!

— Быстрее! — отозвался тот. И бойцы засмеялись.

— Зубоскалы. Подбитый он, вот и тянет кой-как.

— Не дымит. Значит, не горит.

— Мало что не дымит…

В небо посматривали с тревогой. И не напрасно.

— А вот и они.

— Летят, сволочи…

Четыре точки появились над полем. Летели они с запада, быстро сближаясь с вереницей растянувшихся бомбардировщиков. Немного правее появились еще две. Все они держались одного маршрута, и цель у них, по всему видать, была одна.

По ту сторону дороги, на опушке, стояла замаскированная зенитная установка. Там послышались отрывистые команды. Зенитчики тут же разбросали маскировку и развернули стволы в сторону приближающихся самолетов.

— Где ж наши?

— Что ж наших-то нет?

— Как всегда, без прикрытия…

— Да, это — как пехоте без артиллерийской поддержки с танками драться.

Бортовые пулеметы «илов» открыли огонь еще издали, пытаясь держать истребителей на расстоянии, расстроить их атаку на исходных. Но четверка «мессершмиттов», сделав маневр, распалась на пары. Одна тут же кинулась на крайний «ил». Другая на зенитную установку. Истребители действовали уверенно и даже нагло, как на своей территории. Горючее, видать, заканчивалось. Добыча ускользала. Наступил час последней атаки.

— Филат! Стреляй! — заматерились в траншее, торопя бронебойщика Полозова.

Тот взгромоздил свое противотанковое ружье на жердину, перекинутую поперек траншеи и служившую ему турелью, и тщательно выцеливал один из самолетов пары, которая атаковала ближний «ил».

— Ванька! Ты что, сук-кин сын! А еще второй номер! — зло закричал Филат, не отрывая щеки от ружейного приклада. — Стань сзади! Держи меня крепко!

Щуплый боец тут же выскочил из ячейки и обхватил бронебойщика сзади за пояс, упершись в днище траншеи. Выстрелы ПТРС{1} слились с длинной, неторопливой очередью зенитки. Пять гильз, обметанных сизой пороховой гарью, со звоном вылетели на бруствер, закувыркались по дну траншеи. Очередь Филата оказалась такой интенсивной, а отдача настолько сильной, что оба бронебоя после пятого выстрела повалились в окоп.

— Я ж сказал тебе, мудак, — держи! — ругался Полозов. — Сейчас бы взводный уже представление писал на реабилитацию! Где она теперь, наша реабилитация? Улетела! Эх ты, мудила грешный!

— Да я ж держал! — прорвало наконец и терпеливого напарника. — Стрелял бы лучше, тогда и не улетела бы наша справка об освобождении.

На опушке редко хлопала зенитка. Несколько мелких бомб почти одновременно, с большим недолетом разорвались возле нее. Истребители сделали вираж и снова выстроились для атаки. Ни огонь зенитки, ни стрельба бронебойщиков не причинили им вреда. Похоже, «мессершмитты» решили дать решительный бой и для того, чтобы обезопасить себя от огня с земли. Две другие пары тем временем атаковали Ил-4. Бомбардировщик огрызался длинными очередями. Летел он медленно. Видимо, действительно был поврежден. «Мессершмитты» крутились, как волки вокруг раненого и выбившегося из сил лося. То и дело в сторону бомбардировщика вытягивались трассы, почти задевая корпус и плоскости. Но вот четверка «мессершмиттов» отскочила и начала набирать высоту, на ходу перестраиваясь. К ним потянула и пара, выполнявшая противозенитный маневр.

Только теперь наблюдавшие с земли заметили еще одну шестерку истребителей. Шли они со стороны солнца и, пользуясь преимуществом высоты, мгновенно атаковали.

— Ванька, заряжай!

— Хватит, Филат, а то по своим попадем. — Второй номер стоял на коленях с тяжелой обоймой в руках, держась за открытую коробку магазина. — По немцам ты промазал, а по своим врежешь точно. Тогда нам с тобой еще по «трехе» штрафной накинут. Или — на полную катушку!

— Заряжай, говорю!

— Отставить, Полозов, — сказал Воронцов.

Бомбардировщик, оставляя за собой тонкую ветвистую струйку дыма, ушел за верхушки берез. Бойцы провожали его хмурыми взглядами: недалеко ему лететь, да и прыгать с парашютами с такой высоты дело безнадежное. А вверху клубком крутились «мессершмитты» и «лавочкины». Зенитка тоже замолчала. От нее в лес понесли то ли убитого, то ли раненого зенитчика.

Дорожка крупнокалиберных пуль пробежала в трех метрах от свежего бруствера траншеи. Бойцы тут же сжались в ячейках. Некоторые начали надевать каски. Одни материли летчиков, другие смеялись, третьи лихорадочно подкапывали боковые ниши, выбрасывая под ноги влажный песок. Но были и такие, кто курил, поглядывая в небо и наслаждаясь минутой отдыха от надоевшего рытья земли и нудных разговоров соседей, особенно тех, кто считал, что в штрафную попал ни за что, по ошибке.

Воронцов достал бинокль.

— Ну что там, лейтенант? — спросил сержант Численко. — Чья берет?

Трассы вспыхивали и, не находя цели, отлетали в стороны.

Еще три «ила» тяжело протащились по небу и исчезли за березами. А истребители все кувыркались под самым солнцем, швырялись огнем. Еще несколько раз пули молотили сухую землю, и люди внизу прижимались к стенкам свежих ячеек. Они стискивали зубы и молили бога, чтобы очередь пронесло мимо, потому что в окопе, в этом, казалось бы, надежном, годном для укрытия ото всех напастей сооружении, от пуль, летящих с неба, спрятаться практически нельзя.

Развязка наступила так же неожиданно. Один из истребителей, не удерживая траекторию, вдруг вывалился из круга и начал терять высоту. Наконец он выбросил сизый шлейф, который быстро менял цвет, становясь бурым и густым.

— Ну, кто там? Лейтенант?

— Кресты! Немец! — закричали сразу несколько бойцов.

— Наши ганса завалили!

Зенитчики тоже махали руками.

В какой-то миг от падающего самолета, который уже срывался в стремительный штопор, отделилась, сверкнула на солнце длинная белая паутина.

— Лейтенант! Смотри! Парашют!

— К нам сносит!

Подбежал ротный, указал рукой в ту сторону, куда смотрели все. На фоне ослепительной голубизны неба парашют виднелся отчетливо.

— Воронцов, бери отделение и дуй за ним. Летчика надо найти.

Воронцов еще раз взглянул в небо, где распадался рычащий моторами и пулеметами клубок. Самолеты разошлись, снова выстроились парами. Одни ушли на северо-запад, другие на северо-восток.

Пуля ударилась в стальной шлем стрелка, сидевшего на уступе артиллерийского окопа, и взмыла вверх. На шлеме она оставила всего отметину. Однако артиллерист кувырком полетел на дно окопа и некоторое время лежал там, раскинув руки и бессмысленным взглядом глядя в небо, будто стараясь вобрать в себя всю его синь. А пуля, отрекошетив, уже неслась высоко над землей. Сверху она видела, что все дороги на многие километры вокруг пусты. Русские хитры. С наступлением дня они прекращают всякое движение. Их колонны, сворачивая с большаков и проселков, тут же растворяются в лесах. И там, под покровом деревьев, продолжают свою деятельность. Отрывают траншеи на заранее размеченных участках, закапывают орудия, реактивные установки. Маскируют танки и самоходки. И все это на десятки километров в глубину от линии фронта. Такой глубокой и мощной обороны здесь, на Восточном фронте, еще никогда не строили. Ни русские, ни немцы. Такие приготовления наводили на мысль о подготовке к сражению решающего характера.

Глава шестая

Воронцов бежал по густой траве, нагретой солнцем. Внизу, в тени, еще поблескивала роса, и сапоги его вскоре стали мокрыми. Автомат он держал на плече, диском кверху. Следом бежали пять человек из первого отделения: весь минометный расчет и вестовой Быличкин.

Артиллеристы тоже отрядили группу поиска, и она ушла левее, охватывая лесок с восточной стороны. Ветер отнес парашют на угол леса между полем и лугом, постепенно переходившим в болото. Самолет взорвался на краю поля возле дороги метрах в трехстах от их позиций. А летчика снесло к ним.

— Вон он! Повис! — крикнул Быличкин, поднимая винтовку.

— Не стрелять. Будем брать живым.

— Да у него ж, может, пистолет есть?

— А как же, пистолет у него обязательно должен быть. Астахов, Тарченко, Емельянов, заходите слева, отсекайте его от артиллеристов и гоните на луг. Можете сделать несколько выстрелов поверх головы. Но не заденьте нас. Емельянов — старший.

Пилот барахтался в стропах метрах в двух от земли. Парашют зацепился за верхушку березы. Летчик пытался его сдернуть, но белое полотно купола, подгоняемое ветром, только сильнее охватывало ветви высокого дерева. Наконец он понял, что усилия его напрасны, и обрезал стропы ножом. Внизу быстро освободился от ремней, вытащил из кобуры пистолет, огляделся и побежал в лес. Но было поздно. Оттуда уже гремели винтовочные выстрелы. Летчик тоже выстрелил несколько раз и побежал вдоль опушки.

— Эх, уйдет к артиллеристам! — прошептал Быличкин.

— Тихо, замри, — ответил ему Воронцов.

Они лежали в высокой траве. Слева болото, позади перелесок. В болото немец не сунется. Если немец сразу руки не поднимет, то побежит к перелеску, а значит, прямо на них.

Вскоре выстрелы послышались и со стороны опушки. Значит, и артиллеристы его заметили. Летчик, как и предполагал Воронцов, выскочил на луг, сделал еще два выстрела. Но тут же понял, что назад ему бежать некуда — там, среди берез, мелькали минометчики. Фашист бросился через луг, надеясь укрыться в перелеске возле болота.

— Тихо, ребята, — сказал Воронцов. — Не бойтесь, что он выстрелит. Встаем одновременно, по моей команде.

Воронцов вскочил на ноги, когда немец был уже совсем рядом, шагах в десяти. Дал короткую очередь под ноги бегущему. Тот шарахнулся в сторону и остановился как вкопанный, окончательно поняв, что бежать ему больше некуда.

— Хенде хох! — И одновременно предупредил своих: — Не стрелять! Не стрелять!

Летчик вскинул пистолет и прицелился. Воронцов увидел, как дрожит колечко дульного среза, как подравнивается оно, нацеленное прямо ему в лицо, в переносицу. Напряженными руками он держал прижатый к плечу ППШ. Достаточно давануть на скобу спуска, и очередь разорвет летчику грудь. Тогда — никакой опасности. Нажми на спуск — это и есть еще один и очень верный шаг к Зинаиде и Улите. Тем более что это ничего не стоит. Нажми, нажми, подталкивал его под руку тот, другой, кто просыпался иногда в минуты особой опасности.

Со стороны леса бежали минометчики, что-то крича. От опушки цепью шли артиллеристы.

Немец оглянулся. И Воронцов понял, что он не выстрелит. Пилот стоял, тяжело дыша и затравленно глядя то на Воронцова, то на обступивших его штрафников. Быличкин, воспользовавшись замешательством немца, тут же подскочил и выхватил из его руки вороненый офицерский «вальтер».

Подошли артиллеристы. Немца все рассматривали с любопытством.

— Кто ж он по званию? — поинтересовался пожилой сержант, один из артиллеристов. Одной рукой он торопливо утирал пилоткой пот со лба и шеи, а другой держал кисет.

— Важная, видать, птица.

— Отлеталась, птица…

Бойцы засмеялись. Закурили, не спрашиваясь командиров. Все почувствовали, что дело сделано, можно и расслабиться. А как солдату можно расслабиться на передовой, хотя бы и во втором эшелоне? Первым делом закурить и подумать о том, что снова смерть пронеслась мимо и ты остался живой.

Подошел старший лейтенант, артиллерист. Он напряженно посмотрел на Воронцова, козырнул небрежно и представился. Из его длинного представления Воронцов понял, что он заместитель командира полка по разведке, что полк отдельный, истребительный, противотанковый и что он, старший лейтенант, имеет приказ некоего подполковника Звягина захваченного летчика немедленно доставить в штаб.

— Это его оружие? — указал старший лейтенант на «вальтер» летчика, торчавший за ремнем Воронцова. — Дайте его сюда.

Воронцов вдруг представил, что сейчас может произойти, как посмотрят на него его бойцы, как потом встретит капитан Солодовников.

— Товарищ старший лейтенант, возможно, и ваш штаб нуждается в той информации, которую он может дать. — Воронцов кивнул на немца. — Но это наш пленный.

Сороковетов толкнул наводчика, и они тут же обступили летчика. Они сразу поняли ситуацию, да и не понаслышке знали характер своего взводного: лейтенант пленного не отдаст.

— Послушайте, — набычился командир разведки, — я не думаю, что штрафникам пленный летчик нужнее, чем штабу отдельного истребительного противотанкового полка эргэка.

Артиллеристов было больше, человек двенадцать.

— У меня во взводе, товарищ старший лейтенант, два артиллериста и два минометчика. Воюют все хорошо. Не сегодня завтра направим их в свои части.

— Ты, лейтенант, кем воюешь в своей гвардии наоборот? Замполитом?

Разведчик провоцировал на драку. А Воронцов знал, что артиллеристов в два раза больше.

— Я — командир первого взвода. В отдельной штрафной роте с декабря сорок второго. Понял? — тоже переходя на «ты», ответил Воронцов и, повернувшись, качнул стволом автомата бойцу-артиллеристу, чтобы тот отошел в сторону, уступил им дорогу.

— Что?! — И старший лейтенант схватился за кобуру.

— Я вот что скажу, ребята. Прежде чем уйти. — Воронцов опустил автомат, поставил на предохранитель и закинул за спину. — Если ваша не возьмет, то всех вас завтра направят к нам. Прямым ходом в гвардию наоборот. А вас, товарищ старший лейтенант, в штрафной батальон. Уже завтра вы будете сидеть в полуразрушенном окопе где-нибудь там, впереди, под Жиздрой. В солдатской гимнастерке последнего срока годности, и с винтовкой. И вспоминать, какой хороший у вас был штатный «тэтэшник».

Они протиснулись между артиллеристами, ведя под руки летчика. Тот понял напряженный разговор двух офицеров по-своему, решив, что старший лейтенант хотел его расстрелять. Потому что каждый раз перед вылетом им говорили, что русские немецких летчиков в плен не берут. Когда огненная трасса русского ЛаГГ-5 новой конструкции хлестнула по моторной части его Ме-109 и самолет начал падать, он решил не покидать горящей машины, потому что внизу было полно русских.

На опушке его обыскали. Обшарили все карманы, похлопали по полам летной куртки. Сняли планшет и сложили туда все, что он всегда брал с собой в полет: нож-стропорез, несколько плиток шоколада, пачку фотографий, часы. Он ожидал, что все вещи русские тут же рассуют по карманам. Но офицер все складывал в планшет. Серебряный медальон с фотографией мамы они вообще не тронули. Офицер открыл его, посмотрел, спросил:

— Wer ist das? Ist die Braut? [6]

Летчик вздрогнул от неожиданности. Русский неплохо говорил по-немецки.

— Nain, Herr Offizier, das ist maine Mutter [7].

Русский офицер внимательно посмотрел на фотографию, вставленную в медальон, потом на него, молча кивнул и сунул медальон ему за пазуху. Одежду тоже не тронули, хотя сами одеты были плохо. Только «вальтер» по-прежнему торчал у офицера за ремнем. Что ж, это его трофей по праву.

— Товарищ лейтенант, а вы ловко шпрехаете по-ихнему, — сказал Сороковетов. — Что он сказал?

— Что это фотография его матери.

— Матери? — удивился минометчик. — У этого фашиста еще и мать есть?

— А ты что, Сороковетов, думал, что его Гитлер родил? — хлопнул по плечу наводчик Емельянов.

Все засмеялись. Настроение было хорошее. Летчика они, во-первых, захватили живым, во-вторых, никого при этом не потеряли, хотя немец яростно отстреливался и одна из пуль пробила Сороковетову голенище сапога, в-третьих, они отбили его у артиллеристов.

— Не могу представить, что у этих сукиных сынов есть матери. — Сороковетов шел впереди. Он то и дело останавливался и поглядывал на понуро идущего следом за ним летчика. — И они их тоже любят. И в письмах пишут: дорогая мамочка… Или что-то в этом роде.

— Нечто подобное они думают о нас, — сказал Воронцов.

— Это точно. Кто в плену был, такое рассказывают…

— Я в оккупации был, знаю. — Обычно неразговорчивый Астахов выплюнул изо рта травинку, поправил ремень винтовки. — Поедят и тут же в сад выходят, под яблонями присаживаются… А один все время пристраивался прямо возле крыльца. Мы жили в бане, под горкой. Вся семья там ютилась целый год. А бабка Груня ходила печку топить. Только ей они в дом ходить разрешали. Она их не боялась. Бабке девяносто три года. Ходила всегда с палочкой. И вот раз увидела этого ганса, который опять возле крыльца пристроился. Подошла да и толкнула тросточкой. Немец равновесия не удержал и сел на свою кучку…

Никто не засмеялся. Молча смотрели на стриженый затылок летчика, на его ухоженные руки, которые не знали ни саперной лопаты, ни ружейного масла.

— Товарищ лейтенант, вы хотите все это сдать? — Сороковетов кивнул на планшет.

Воронцов достал шоколад. Две плитки протянул Сороковетову:

— Раздели на всех.

Начатую плитку протянул пилоту. Тот посмотрел с недоверием, но потом взял свой шоколад и сунул в карман. Воронцов подумал: не голодный. И вспомнил дорогу на Рославль, колонну военнопленных, пыль, пропахшую мочой… Той дорогой прошли уже тысячи. Однажды к их колонне присоединили новую группу. Человек сто, может, даже побольше. Но вначале их выстроили на обочине, и трое немцев с жандармскими бляхами на груди прошли вдоль шеренги, выдергивая из нее командиров, евреев и всех, кто им не нравился. Прежде чем поставить обреченных к воронке, жандармы их тщательно обыскали. Группа была захвачена накануне вечером во время неудачной атаки.

Привезли их на грузовиках, на которых немцы возили к передовой боеприпасы и продовольствие. И поэтому в карманах обреченных немцы находили, кроме всего прочего, и сухари. Немцы выворачивали карманы, забирали сухари и тут же их грызли. А через пять минут прикладами согнали к яме и всех прикончили выстрелами из пистолетов в затылок. Немцы стреляли из трофейных пистолетов, наших ТТ. Видимо, это доставляло им удовольствие. Они торопливо перезаряжали новыми обоймами и продолжали стрельбу. Это были не жандармы и не СС. Ни рун, ни блях Воронцов не видел. Простые солдаты — вермахт.

Никогда никому лейтенант об этом не рассказывал. Ни Зинаиде, ни Нелюбину. Зачем? Кондратий Герасимович и сам многое пережил. Зинаида… Она привела его на хутор с дороги. Вымолила у конвоиров. Время прошло, состав роты поменялся несколько раз. Те, с кем Воронцов и Нелюбин пришли в ОШР, с кем прорывались через линию фронта, уже давно выбыли. Кто по списку безвозвратных потерь, кто в госпиталь, кто переведен в обычную стрелковую роту. И никто теперь, кроме ротного, замполита Каца, оперуполномоченного контрразведки «Смерш» лейтенанта госбезопасности Гридякина и лейтенанта Нелюбина не знал, что год назад Воронцов, тогда еще курсант Подольского пехотно-пулеметного училища, скрывался от жандармов и полицейских патрулей в лесах по ту сторону фронта. Никто ему о прошлом не напоминал. Лишь старший лейтенант Кац иногда пристально смотрел на Воронцова, будто решая, задать ему давно заготовленный вопрос или подождать еще немного.

С замполитом отношения у взводного так и не сложились. Хотя и явной неприязни не было. Воронцов занимался взводом. Кац ему дорогу не заступал. Воронцов назначил агитатором командира отделения бронебойщиков сержанта Марченко, который читал бойцам передовицы, проводил политинформации и доводил до личного состава взвода все, что рекомендовал замполит роты. Марченко к поручению относился с рвением. И Кац появлялся во взводе редко. Взводный чувствовал, что общение с штрафниками его взвода не доставляло удовольствия и замполиту.

Сороковетов ломал шоколад и совал коричневые кусочки в протянутые руки бойцов.

— Товарищ лейтенант, — сказал он, — вот ваша доля.

Воронцов оглянулся. Кусочек шоколада, который протягивал ему минометчик, был значительно больше тех, которыми он наделил остальных бойцов.

— Спасибо. Можешь взять себе, — сказал он.

Когда вышли к траншее, Сороковетов снова заволновался и сказал:

— Товарищ лейтенант, спрячьте пистолет. Ротный увидит, заберет. Это ваш трофей.

— Когда-то у меня уже был немецкий, «парабеллум». Я его потерял. — Воронцов вытащил «вальтер» и, разжав пальцы, некоторое время смотрел на него. — Этот тоже ничего. Полегче.

— Спрячьте. Мы скажем, что у него не было оружия.

Воронцов засмеялся и снова сунул пистолет за ремень.

Солодовников выслушал доклад. Осмотрел содержимое планшета. Повертел в руках карту с нанесенным маршрутом полетов. Задал летчику несколько вопросов. Ротный чувствовал себя победителем. Радовало, что у него оказался такой хороший переводчик. Должно быть, не хуже, чем в штабе полка. Пленный оказался лейтенантом Люфтваффе, имел Железные кресты I и II класса.

Позвонили из штаба полка. Там уже знали о ценном трофее, сразу потребовали пленного летчика к себе.

— Веди ганса к бате, — сказал ротный. — Кобуру с него сними. Там запасная обойма к твоему трофею. — И указал на «вальтер» за поясом. На него он, конечно же, давно обратил внимание. Но забрать его у взводного, который рисковал жизнью…

К полудню рота окопалась, плотно приткнулась флангами к стрелковым батальонам. Солодовников, видимо, не надеясь на стойкость соседей, приказал усилить фланги пулеметами и отделениями бронебоек. Штрафники оседлывали дорогу. Справа два взвода и слева два взвода. Командиры поторапливали бойцов:

— Быстрей, быстрей, ребята. Слышите, гремит? Уже близко.

Но день прошел спокойно. Обе кухни, и своя, штатная, и трофейная, расположились в километре позади траншеи, в глубоком овраге. Кашевары во главе со старшиной прибывали два раза в день, привязывали на опушке к березам лошадей, стучали разводными черпаками по откинутым крышкам котлов, и тотчас возле них образовывалась очередь. Все уже знали установленный старшиной порядок: из штатного котла кашу получали первый и второй взводы; из трофейного немецкого — третий и четвертый; пулеметные расчеты и бронебойщики харчевались из котла того взвода, который они на тот момент поддерживали.

Утренняя кормежка прошла тихо-спокойно. А вот когда началась вечерняя раздача, случился небольшой казус. Второй взвод имел четыре ручных пулемета: два положенных по штату «дегтяря» и два трофейных чешской конструкции. Пока хватало патронов, они их таскали с собой. Нелюбинцы оседлывали дорогу. Два отделения окопались слева проселка, два справа. И поэтому их усилили станковым пулеметом «максим», который разместил основную и запасные позиции позади траншеи. Одна из запасных была отрыта по фронту соседнего, третьего взвода. Она, как оказалось во время вечерней раздачи лапши, густо заправленной американской тушенкой, относилась уже к фронту другого котла…

Первым номером «максима», прикрывавшего правый фланг взвода Нелюбина, был в недавнем прошлом сержант трофейной команды Поперечный. В штрафную роту он прибыл месяц назад. Осужден, как и все трофейщики, за мародерство. Как он попал в ту команду, неясно. Но пулеметчиком он оказался хорошим. Материальную часть знал не хуже опытного оружейника. «Максим» всегда ухожен, вычищен, смазан. Работал как часы. Ленты в коробках сложены аккуратными волнами. Пулемет вне боя укрыт на дне окопа трофейной плащ-палаткой. Со всеми неисправностями оружия, будь то простая мосинская винтовка, автомат ППШ или какая-нибудь трофейная диковинка вроде чешских пулеметов магазинного типа, которые заряжались сверху, шли к Поперечному. Специально для этого он завел инструментальный ящик — плоскую алюминиевую патронную коробку от немецкого МГ — и носил его повсюду с собой. То пристраивал где-нибудь на повозке в ротном обозе, то поручал кому-нибудь, кто повыносливей, из своего расчета. За магарыч, за пару нового белья или портянок, Поперечный мог изготовить красивый и удобный мундштук или наборную рукоятку для ножа. Взятую работу выполнял быстро. Однажды на спор, за ночь, из автомобильной рессоры для сержанта из третьего взвода выточил нож с эбонитовой рукояткой. Не спал, даже не курил, чтобы успеть до утренней поверки. Успел. Благодаря своей мастеровитости Поперечный всегда имел в кармане горбушку хлеба, а во фляжке, спрятанной в вещмешке, плескался глоток самогона или трофейного шнапса. Отчасти по той же причине за ним во взводе закрепилось прозвище Свои Не Курю. Поперечный всегда всем был нужен, и каждый боец развязывал ему кисет и бросал на согнутый лоточком клочок газетной бумаги пару щедрых щепотей мохорки. И вот кухня подъехала, кашевары откинули крышки котлов. Расчет Поперечного ближе всех оказался к дороге и потому сразу занял очередь к котлу первого и второго взводов. Быстро очистив свои котелки, пулеметчики тут же растворились в очереди к другому котлу, трофейному.

— Эй, Свои Не Курю! Ты ж со своей бригадой уже в первом взводе пайку получил! — И повар захлопнул крышку, обдав расчет Поперечного густым духом лапши.

Второй номер и подносчик пристыженно понурили головы.

— Облом, командир.

— Пойдем, Коля, лучше у Ривкина добавы попросим.

— Погодите, ребята, — шевельнул плечом Поперечный, глядя по сторонам и изучая местность. — Стойте, где стоите. Мы еще свои законные не получили.

Кашевар Гребенкин, круглый коротыш в засаленном переднике, возвышался, стоя на площадке у котла. Он курил трофейную сигарету и победно улыбался. Конечно, с одной стороны, Гребенкин прав, и крышку перед расчетом Поперечного он захлопнул с полным основанием. Но, с другой стороны, к нему подошли пулеметчики, по которым в бою весь огонь и которые зачастую решают исход дела. К тому же одна из их позиций, пусть запасная, но все же, находилась за спинами левого фланга третьего взвода. И любой кашевар не пожалел бы пулеметчикам трех черпаков, но не Гребенкин.

Дело в том, что неделю назад кашевар намекнул Поперечному, что ему нужен хороший нож, наподобие того, что был у сержанта из третьего взвода. Кусок рессоры у Поперечного имелся. Но не было желания даром работать. Поперечный дал понять, что хотел бы банку тушенки в качестве задатка. Гребенкин аванс зажал, видимо, полагая, что он не какой-то там сержант. Но и Поперечный в рабах ходить не желал. Удивительное дело, попавшие в штрафную роту не испытывали подавленности, не лебезили перед командирами. Приговор несли как крест. И вот теперь у пулеметчика и кашевара шло молчаливое противостояние.

Пулеметчик еще раз окинул взглядом поле боя. Гребенкин покачивался на площадке, поскрипывая толстыми подошвами своих добротных яловых сапог, распространял по округе запах трофейного табака, ухмылялся, торжествовал: вот, мол, тебе, не сделал мне нож, не удружил, ну и облизывайся… Бойцы, окружив кухню и усердно работая ложками, с любопытством наблюдали за развитием сюжета. Все знали нахальство Гребенкина и изворотливый ум Поперечного.

— Послушай, Гребенкин, — принял вызов Поперечный, — ты бы свой передник сменил. Или бережешь его на случай, если мы в окружение попадем?

— При чем тут окружение? Ничего я про окружение не думаю. — И улыбка с лица кашевара мгновенно исчезла. Потому что со стороны НП командира роты, расположенного в глубине лесной опушки, показался оперуполномоченный «Смерша» лейтенант Гридякин.

— Как не думаешь? Хочешь, докажу!

— Да что ты, дурак такой, наговариваешь на меня? — переходя на полушепот, зашипел кашевар.

— Ничего не наговариваю. Что есть, то и говорю. — Громкий голос пулеметчика слышали все, собравшиеся возле котла. — Вот, к примеру, нас отрезали. Мы в колечке. Подвоза нет. На кухне Гребенкина и Ривкина шаром покати. Они ж у нас ребята честные. Вся закладка — в котел. Даже горсти муки нет, чтобы хоть жиденькую болтушку заварить для героического личного состава доблестной «шуры». Так?

— Ну? — нехотя согласился кашевар, испуганно глядя на то, как к ним приближается лейтенант Гридякин.

— И вот тогда, чтобы спасти товарищей от голодной смерти, боец Гребенкин снимает передник, режет его на части, делает из него полную закладку, заливает водой и начинает варить! Навар, братцы, — ну прямо как от поросячьей ляжки! А запах! Изумительный!

Слова пулеметчика тонут в дружном хохоте третьего и четвертого взводов.

— Гребенкин! А ну накорми наших пулеметчиков!

— Не жмись, кухня!

— В бою тебя нет!

— А то к пулемету положим!

Бойцы кашеваров обычно уважают. Уважали в роте и Гребенкина с Ривкиным. Повар есть повар. Но могли, под общее настроение, и потерзать.

Со всех сторон полетели в сторону кашевара насмешки. Гребенкин понял, что Поперечный уложил его на лопатки, и продолжать дергаться под ним — это лишь смешить публику.

— Подходи, Свои Не Курю! — пересиливая себя, крикнул он. — Пулеметчикам положено сверх нормы! Это верно!

Пуля сделала облет передовых окопов противоборствующих сторон. Пошныряла между сосен, пробила гимнастерку на плече зазевавшегося гвардейца, и тот кубарем полетел на дно траншеи. Его тут же подхватили товарищи, уложили на подстилку из сосновых лапок, разорвали гимнастерку и начали бинтовать рану. Чтобы не быть несправедливой, пуля тут же метнулась назад и, обгоняя стаю крупнокалиберных коллег, выпущенных из-под сгоревшего Т-IV, пробила плечо немецкому наблюдателю. Вместе с товарищем, который сидел со снайперской винтовкой, готовой к стрельбе, наблюдатель пробрался в полуразрушенную водонапорную башню еще затемно. Они сделали в это утро всего два выстрела и один теперь, когда солнце перевалило за полдень и парило затылок. И сразу же после третьего выстрела пуля хлестнула по руке наблюдателя, переломила кость и ударила в грудь чуть ниже нашивки в виде белого орла с раскинутыми крыльями. Русский снайпер медленным движением сполз в ложбинку, потянул за собой винтовку и замер. Некоторое время он не двигался. Прошло несколько минут, и он шевельнулся, поднял голову, осмотрелся, перезарядил винтовку. Это был немецкий «маузер» довоенной модели без оптики, с простым прицелом.

Глава седьмая

Ночь прошла спокойно. А утром Воронцова разбудил часовой и доложил, что видел, как бойцы Долотенков, Голиков и еще двое, с шинелями и винтовками, прошли по ходу сообщения в сторону тыла:

— Я спросил Голикова, куда он? Ответил, что в уборную, что живот, говорит, прихватило. Из уборной они не вернулись. Пошел посмотреть, а там — никого. И роса сбита в сторону леса. Тропинкой. След в след пошли, товарищ лейтенант.

Воронцов смотрел на часового, на его перепуганное лицо. Тот, конечно, все уже понял.

— Ушли они, товарищ лейтенант, — будто сомневаясь, что взводный проснулся, торопливо повторил часовой. — К немцам. Или в лес. И Голиков с ними…

Воронцов растолкал вестового:

— Быличкин, живо к Численко. Скажи: ушли блатные, четверо. Пусть возьмет десять человек, самых надежных, с автоматами, и — ко мне.

Пока Воронцов подматывал портянки и затягивал ремень, Численко и десять автоматчиков уже стояли в траншее. Сержант обходил их, дергал за ремни, проверял снаряжение.

— Долотенков ушел. Увел еще троих. Часовой видел их. След от нужника ведет к лесу. Туда, где мы летчика ловили. Приведи их, Численко. Если окажут сопротивление, стреляйте на поражение. Голикова жалко. Не уберегли мы с тобой парня, Иван. Я — к ротному. Надо докладывать.

Численко вернулся через три с половиной часа. Впереди шли связанные одной веревкой трое блатных и Голиков. Винтовки их несли бойцы. Всех тут же повели в штаб полка. Спустя еще два часа из штаба полка прибыла полуторка с расхлябанными бортами, побитыми осколками. Из кабины вылезли лейтенант Гридякин и незнакомый капитан. Охранники с синими кантами на погонах открыли задний борт и выбросили на дорогу беглецов со связанными за спиной руками.

Всех взводных через полчаса вызвали на НП командира роты. Туда же привели часового, стоявшего на посту в момент ухода группы Вени-Долото в лес, и сержанта Численко. Лейтенант Гридякин по очереди вызывал их в землянку. Опрашивал, записал.

— Что им будет? — спросил Воронцов, когда Гридякин отодвинул от себя исписанный лист и закурил «Герцеговину Флор».

— Что будет, что будет… А ты как думаешь? Вот сейчас подложу свои бумажки, и все. Приговор я на них уже привез. Показательный расстрел перед строем. — Гридякин прислушался к дальней канонаде. — Под Белгородом наступление началось. Слыхал?

— Кац довел до сведения. Когда мы пойдем?

— Пойдем. Пойдем и мы. Представляешь, если бы они ушли с концами? К немцам.

— Меня бы рядовым во взводе оставили, — усмехнулся Воронцов.

— Не только тебя. — Гридякин жадно затягивался. Папироса таяла на глазах. — Но как с ними этот… — Гридякин заглянул в бумаги. — Голиков оказался?

— Приблатнился.

— Теперь точно — приблатнился. В одной яме лежать будут.

— Тут и моя вина. Я ведь замечал, что он возле этой кодлы вьется.

— Ты на себя там, где не надо, не наговаривай. Помалкивай давай на эту тему. Лучше другое скажи: почему часовой не сразу тревогу поднял?

— Часовой подождал несколько минут и пошел к нужнику, проверить. А потом сразу разбудил меня. Вот почему они не успели уйти далеко. Часовой правильно все сделал.

— Ну, это мне решать. — И внимательно взглянул на Воронцова. — А твое упущение тут действительно есть. Не ты их перевоспитываешь, а они твоих людей в свою веру обращают. Так получается. Но это уже не по моей части. Этим пусть Кац занимается.

«Не залупайся», вспомнил он давний совет тогда еще старшего лейтенанта Солодовникова и в ответ промолчал.

— Молчишь? Молчишь. Как школьник на уроке ботаники, когда ни в зуб ногой… — Гридякин придавил в пепельнице докуренную до мундштука папиросу и вытащил из стопки синюю папку, полистал в ней бумаги, вытащил одну. — Мне тут один документ поступил… Ты ведь бывал в тех местах. Вязьма, Всходы, Дорогобуж, Издешково. Смоленская область. В наши руки попали кое-какие документы. Тебе не вспоминается такое имя, как Радовский Георгий Алексеевич?

— Нет. Не слышал. Кто он такой?

— Майор вермахта, бывший поручик Добровольческой армии Врангеля. Враг. Руководитель зондеркоманды-П.

— Что такое зондеркоманда-П?

— С сорок второго года абвер начал создавать спецподразделения для действий против партизан. Литера «П» означает — партизаны. Сейчас наши войска наступают. Немцы отходят на новые позиции. Освобождаются многие районы. Кто сотрудничал с немцами, уходят с ними. Но не все. По сведениям контрразведки «Смерш», майор Радовский остался на очищенной от противника территории.

— Когда построение?

— Думаю, не позже чем через час.

— Я могу идти?

— Да, конечно. — И уже когда Воронцов отворил дверь, окликнул: — Ну так что? Не припоминаешь?

— Я в зондеркоманде не служил.

Гридякин внимательно посмотрел на него и усмехнулся.

Их выстроили в лесу на небольшой полянке. Из-за тесноты шеренги свели в полукаре. Первый взвод оказался рядом с ямой, которую выкопали заранее. Квадратную, два на два, похожую на окоп для одиночного миномета.

Все остальное произошло очень быстро. Вывели четверых: Долотенкова, Голикова, еще двоих, фамилии которых Воронцов знал только по списку взвода. Он смотрел на них и думал о том, что еще вчера они были бойцами его взвода. И если бы он за ними получше присматривал…

Приговор зачитывал старший лейтенант Кац. Слова, как пули сквозь тени обступивших поляну деревьев, пролетали, не проникая в сознание ни своим смыслом, ни интонацией. Воронцов запомнил только последнее:

— …к расстрелу!

Блатные стояли твердо. Веня-Долото что-то шептал. Неужели молитву? Голиков успел крикнуть:

— Братцы! Я не виноват!

— Пли! — крикнул сержант в погонах с синим кантом.

Всего мгновение потом длилась тишина. И голос ротного напомнил всем, что задача остается прежней:

— Командиры взводов! Ведите людей к окопам! Продолжить земляные работы! — Голос капитана Солодовникова отдавал злым металлом, как в бою.

Ночью по дороге шли самоходки и колонны грузовиков. Только на рассвете прекратился грохот гусениц и гул моторов. И тут же с юго-запада стало наползать вибрирующее глухое клокотание дальней канонады. Там, на горизонте, за лесом, вздрагивали тусклые дальние зарницы. Вскоре туда снова пролетели большим косяком бомбардировщики. На этот раз они возвращались более организованно, в сопровождении истребителей.

Воронцов накинул на плечи шинель и вышел на опустевшую дорогу. Пахло потревоженной пылью и росой. В поле, куда рота развернула фронт, упруго сотрясали тишину сразу несколько коростелей. Из дальнего болота, которое чернело слева узким чернолесьем, наползал утренний туман. То, что солнце вот-вот покажется, уже чувствовалось. «Неужели земле и всему этому вечному миру все равно — что происходит на земле? — вдруг подумал он. — Этому полю. Что его не сегодня завтра распашут снарядами и гусеницами самоходок и танков. Этому лесу. Что от него останутся одни измочаленные, уродливые пни. Этому прозрачному воздуху, будто пронизанному тончайшими розовыми нитями. Что в любой миг он будет сотрясен и задушен копотью и гарью боя. Этой тишине…»

Он вытащил из полевой сумки пачку писем, наугад взял одно. Тщательно выведенные округлые цифры, фамилия, имя и отчество адресата — его, Воронцова. Руку Зинаиды он узнал сразу, как только ротный почтальон, разбирая мешок с письмами, выкрикнул его фамилию и сунул в руки помятый треугольник.

— Что, Воронцов, перечитываешь старые письма?

Лейтенант от неожиданности вздрогнул, оглянулся.

— Извини, что прервал. — Солодовников стоял в нескольких шагах, привалившись плечом к березе, и курил в рукав.

Здесь они в тылу. Каждый из них понимал, что хоть и отрыли они траншею с ячейками в полный профиль, хоть и дежурят пулеметчики и часовые в ходах сообщения и возле землянок ночью и днем, но немца за полем нет, он дальше, километрах в двадцати отсюда. Однако меры предосторожности, распорядок внутренней жизни в подразделении поддерживался такой, как если бы противник находился в трехстах метрах от их траншеи.

— Я и сам старые письма перечитываю. По нескольку раз.

— От жены? — спросил Воронцов, и по тому, как дрогнули и еще плотнее собрались губы капитана Солодовникова, понял — невпопад.

Ротный затянулся, кроша табак, вдавил окурок в порядком изношенную подошву сапога и сказал:

— Я, брат, теперь и не знаю, есть ли у меня жена. — Вздохнул полной грудью, поправил на плече накинутую на манер плащ-палатки шинель. — То ли угнали ее, то ли сама ушла.

Солодовников снова закурил. Воронцов посмотрел на него и словно увидел в первый раз своего строгого ротного, хвата и матерщинника. Рядом с ним в накинутой на плечи шинели стоял человек лет двадцати шести, не больше. Коренастый и уже по-мужицки пошедший вширь, в кость, как говорили в Подлесном старики, но все же не дотягивавший и до тридцати. Года ему прибавляли ранние морщины вокруг плотно сомкнутого рта, седой висок и характер. Старший лейтенант Кац годами старше Солодовникова, но так и не смог подчинить себе порывистую и своевольную натуру ротного. ОШР почти не выходила из боев. Капитан не всегда сидел на НП. Часто во время неудачной атаки, когда взводы, прижатые огнем, начинали пятиться, он появлялся в самых горячих местах, пинками и матом поднимал штрафников. Тогда рота с криками отдирала тела от земли и делала рывок вперед. На НП у Солодовникова всегда рядом с шинелью висели два автомата — ППШ с потертым, видавшим виды прикладом и немецкий МР-40. И висели они там не для того, чтобы поразить воображение гостей. Тем более у ротного. А еще на том же гвозде висела солдатская короткополая телогрейка. Для боя.

О жене Воронцов спрашивать не стал. Здесь все с прошлым. У каждого или забота, или боль. У одних кто-то потерялся, у других погиб. У третьих… третьи думали о том, о чем рассказывать нельзя.

— Мне сестра пишет. Иногда отец. Письмо из дома получить… сам знаешь… — Ротный затянулся, снова поправил шинель. В распахе виднелись ремни портупеи, полевой сумки и бинокль. — А тебе кто пишет?

— Сестры. И девушка.

— Значит, невеста есть. Это хорошо. Хорошо, что не жена. Невеста — это романтическая связь. Можно сказать, любовь! При этом никаких обязательств. А жена — совсем другое. Жена — это уже часть тебя самого. Ампутация, сам знаешь, не всегда проходит удачно…

— У меня была жена, — сказал Воронцов. Слишком долго он таил ту тайну, тот мир, который с некоторых пор, когда не стало Пелагеи, принадлежал только ему одному. Но с кем поделишься? Иногда, сойдясь с Кондратием Герасимовичем, он многое мог сказать, многое мог и услышать. Но все-таки оставалось на самом донышке души то, о чем он не мог сказать даже Нелюбину. Ему казалось, что сердца Кондратия Герасимовича не хватит, чтобы до конца понять то, что чувствует он. О самом сокровенном он мог говорить только со Степаном Смирновым. Но Степан погиб. Письмо от его матери он теперь хранил в полевой сумке и, словно боясь узнать страшную правду, никогда не перечитывал.

— Ты что, женат был?

— Нет, не был.

— А как же так? Говоришь, жена…

— А вот так. Сошлись. Когда наше училище под Медынью и Малоярославцем разбили, я остался на задержке. Жил в деревне. У одной женщины.

— Ко вдовушке пристроился, что ль?

Взошло солнце. Воронцов щекой почувствовал его прикосновение, теплое, невесомое, наполненное пахучей свежестью и обещанием того, что день будет прекрасным. Таким было прикосновение Пелагеиных губ. Она всегда просыпалась первой, изо дня в день, из утра в утро. Всегда. И все успевала делать. Дом, хозяйство жили ее заботой, ее хлопотами.

Воронцов понимал, что ротный задал вопрос без зла и без ехидства. Такой он человек. Не стоит на это обращать внимание. Суть капитана не в этом вопросе. Через минуту он станет сожалеть, что задал его.

— Ее звали Пелагеей. Трое детей мал мала меньше. Старуха-свекровь. Муж без вести пропал под Ельней в сорок первом.

— Без вести — это еще не значит, что погиб. — В словах чувствовалась сила, которая протестовала против того, что он уже сказал, но которая все же робела, отступала перед неизвестностью того, что он еще скажет.

— Мы вместе пережили первую зиму. Летом она родила девочку.

— Почему ты о ней говоришь в прошедшем времени?

— Она погибла. На дом спикировал самолет, дал очередь… Вот и все. Она умерла на руках сестры. Осталось трое детей. И моя дочь.

— Как назвал девочку?

— Имя ей дали без меня. Улита.

— Редкое имя. С кем же она теперь?

— С Зинаидой. Пелагеиной сестрой.

— Да, нелегко ей сейчас. Четверо детей — это, брат ты мой… Ты аттестат ей выслал?

— Выслал.

— Вот это правильно. И мы что-нибудь еще придумаем. Посылку как-нибудь перешлем. У меня в штабе дивизии ребята знакомые. Снабженцы. Деревня-то, как ты говоришь, недалеко от шоссе?

— Да рядом совсем, несколько километров. В сухую погоду дорога туда вполне проезжая.

У Воронцова сразу мелькнула надежда. Он знал, что ротный — человек слова. Если что пообещал, то теперь будет думать, как это сделать.

— Спасибо, Андрей Ильич.

— Пока не за что.

— За доброе слово. За то, что душу мою поняли.

А потом, докурив очередную папиросу, ротный рассказал и свою историю.

Долго потом стояли молча.

— Да, Андрей Ильич, наделала война дел. Но вы же еще молодой. Встретите еще, полюбите. Война кончится, домой вернемся… Все снова начнем. Сначала.

Капитан Солодовников поморщился, посмотрел на Воронцова. Вздохнул.

— Ты вон Пелагею не можешь забыть. Мертвую. А мне каково забыть ее, живую? Так-то, брат.

Рота просыпалась. Перекликались часовые. Артиллеристы тоже что-то передвигали. Гоняли конные упряжки туда-сюда. Канонада на юго-западе, немного утихшая перед рассветом, снова начала сотрясать землю тяжкими дальними разрывами. Высоко в небе прошли самолеты. Солодовников и Воронцов проводили их взглядами.

— Сестра-то ее красивая? — спросил Солодовников.

— Очень.

— Понятно. — И вдруг сказал: — Ты, Воронцов, счастливый человек. Тебе есть куда и к кому возвращаться. Когда мы придем с войны, мы будем уже другими. И ценить в женщинах мы будем другое. Учти это. Я постарше тебя. Учти.

Рота простояла на занятых позициях несколько томительных дней. Все понимали, что вот-вот должно что-то произойти. Не могут же штабы держать штрафников без дела, когда рядом уже четверо суток рокочет битва. Уже просачивалась информация через офицеров и замполитов. Смысл и слухов и политбесед сводился к тому, что южнее Орла, под Курском, Белгородом и Харьковом развернулась гигантская битва. Там в противоборстве сошлись несколько армий, там решается судьба войны. Не сегодня завтра вперед пойдут и штрафники. Прорыв — это их судьба.

Вечером десятого июля начали собирать все хозяйство артиллеристы. Выполз из лесу и трактор зенитчиков. Когда стемнело, не включая фар, начал маневрировать перед установкой. Загремели серьгой сцепки.

И вот по траншее побежали связные:

— Взводных — к командиру роты!

Бойцы все сразу поняли. Кто вздохнул с облегчением, а кто притих и начал вспоминать родных, кто пытался сложить фразу молитвы из забытых слов. Что будет через час, никто не знал.

Вслед за артиллеристами начали сниматься с позиций и батальоны.

Полк перебрасывали в переднюю линию.

Иногда пуля превращалась в струящуюся в ясном небе паутину. Но сейчас не конец августа, когда в полях пахнет свежим хлебом и уставшей землей, легко отдающей свои плоды. До паутин еще по меньшей мере полтора месяца. Но сидевшие в окопах стрелки, с тоской и надеждой вглядываясь в голубое неровное окно неба, обрамленное сухой травой и комьями суглинка, иногда там видели именно ее, тугую нить осенней паутины, и вспоминали родину. Многие из них, и с той, и с другой стороны, были родом из деревни. Одни назывались Ольховкой, Нелюбичами, Подлесной, Прудками. Другие — Унтерхаузеном, Готтендорфом или Оберхоффом.

Иногда пуля исчезала вовсе.

На восточной стороне фронта днем царило затишье. Ветер гонял на лугах пыль. Фотоаппараты с мощной оптикой, установленные на немецких самолетах-разведчиках, фиксировали полное отсутствие войск за спинами частей, занимавших передовую линию. Но в штабах 9-й полевой и 2-й танковой армий, прикрывавших Орловский выступ, не особенно верили в те картинки, которые ежедневно поставляла авиаразведка. То же самое происходило на юге, в районе Белгорода. Самолеты фотографировали пустые дороги, но каждое утро система укреплений русских становилась все более мощной и глубокой. И теперь их никак не могут сокрушить даже клинья тяжелых танков, штурмовых орудий крупного калибра, армады бомбардировщиков.

Ночью полет ее становился более явным. Она сияла маленькой кометой, и за ее движением можно было следить.

Пуля летела над ночной землей. Земля не спала. По дорогам из районов ближнего тыла к передовой шли колонны техники и людей.

Глава восьмая

В ночь с одиннадцатого на двенадцатое июля полк подошел к передовой. В небольшом перелеске занял исходные.

Отдельную штрафную роту вывели в первый эшелон. Бойцы быстро начали заполнять пустые окопы, только что освобожденные гвардейской частью, которую отвели на левый фланг. Батальоны уплотняли боевые порядки. Им предстояло идти вместе с ротой прорыва.

Утром началась артподготовка. Загудело, закачалось небо. Сотни стволов обрушили огонь по целям на той стороне проволочных заграждений.

Воронцов посмотрел в бинокль. Через всю нейтральную полосу тянулись дорожки белых флажков. Проволока с заграждений в некоторых местах была снята. Саперы ночью не спали. Он побежал по траншее, разыскал сержантов. Каждому отделению определил маршрут движения, наметил примерные ориентиры.

— Вот лупят! И нам ничего не оставят! — услышал Воронцов голос ротного.

Солодовников умостился на бруствере и, примяв коленями маскировку, пристально смотрел в бинокль на нейтральную полосу. Там, за предпольем, стояла, перемещаясь то вправо, то влево, то уходила в глубину, то снова возвращалась, стена огня, дыма и пыли. Некоторые снаряды падали с недолетом, подбрасывали колья, рвали проволоку, стряхивали, как дождевые капли, гирлянды навешанных немцами консервных банок. И это вызывало возгласы одобрения и у бойцов, и у ротного. Время от времени он посматривал на часы. Воронцов и сам следил за стрелками, чтобы не пропустить тот миг, когда надо будет крикнуть затаившимся в ожидании людям: «Взвод! Приготовиться к атаке!»

Артподготовка должна закончиться через полчаса. Об этом связные оповестили командиров взводов еще до ее начала. Двадцать пять минут уже прошло. Воронцов покосился на ротного. Рядом с ним сидели на корточках связисты. Они торопливо докуривали самокрутки, отрешенно смотрели перед собой куда-то в пустоту.

— Володь, — будто очнувшись, сказал один и толкнул в плечо другого, — ты плоскогубцы не забыл?

— Взял, — похлопал по карману ватных штанов Володя. — Кто катушку понесет?

— Я понесу, — сказал первый.

Бывалые бойцы, они знали, что им придется ползать под огнем. А в тонкой гимнастерке и хлопчатобумажных штанах много не наползаешь. Вот и экипировались по зимнему варианту.

И только теперь Воронцов увидел под рукой у ротного ППШ. Автомат лежал на бруствере. А на боку висела такая же, как у Воронцова, противогазная сумка, из которой выпирали кругляки запасных дисков. Вместо шинели плечи обтягивала поношенная короткополая телогрейка без воротника. Значит, ротный пойдет вместе с ними.

Задачей штрафной роты было атаковать на узком участке передовую линию немецких окопов, прорвать оборону, выйти к селу Бродок, занять его и удерживать до подхода второго эшелона.

Воронцов хорошо запомнил карту, которая у него лежала теперь за пазухой: сразу за первой траншеей начинается поле, потом — в полукилометре — село. Слева железная дорога. Справа — река. Впереди тоже, побольше. Скорее всего, немцы попытаются их отжать от железной дороги и не пустить в Бродок. По пойме наши танки не пройдут. А это означает, что в поле перед селом, даже если они сейчас благополучно займут первую траншею, их ждет еще одна линия окопов. И вряд ли артиллеристы ее разрушили так же основательно, как первую.

Такой мощной артподготовки Воронцов еще никогда не видел. Теперь он сидел на корточках в окопе, смотрел в рыжую песчаную стенку, аккуратно подрезанную саперной лопаткой, и ждал, когда же, наконец, истекут мгновения, отделяющие их, сгрудившихся перед бруствером, перед земляными ступенями, от начала атаки.

Через две минуты он поднимет свой взвод, чтобы влиться в кромешный ад великой и жестокой битвы, которая длилась уже неделю и которая к этому часу перемолола десятки тысяч человеческих жизней, сотни танков, самолетов, самоходных орудий. Через две минуты… Тело охватила обычная в таких случаях дрожь. Сколько ни привыкай, а привыкнуть к тому, что сейчас, через минуту, тебя могут убить, невозможно. То же самое испытывали и другие. Все, кто ждал вместе с ним. За спиной слышались обрывки фраз:

— Мандраж е…й…

— Колотит?

— Ага. Как девочку перед первым разом…

— Ничего, сейчас пойдем…

Скорее бы взлетала ракета к началу атаки! Сколько ж можно натягивать нервы?

Противоборство сторон на дуге Белгород — Курск — Орел в десятых числах июля достигло пределов своего напряжения. Немцы, прорвавшиеся с юга под Понырями и Ольховаткой, а с севера под Прохоровкой и продвинувшиеся до тридцати километров, в ходе непрерывных боев, длившихся несколько суток, израсходовали наступательный ресурс, завязли в глубокой обороне советских армий и под ударами свежих сил начали медленный отход. Отсечь орловско-курский выступ не удалось. Пробить брешь в глубокоэшелонированной и тщательно подготовленной обороне русских не смогли даже новейшие танки и самоходки, на которые Гитлер возлагал все свои надежды, связанные с летним наступлением на Восточном фронте. Маятник сражения, да и всей войны, замер на мгновение и начал свое движение в противоположную сторону.

На реке Жиздре из-под Думиничей и Козельска двинулись в атаку 50-я генерала Болдина и 11-я гвардейская генерала Баграмяна армии. Первая имела задачей выйти к городу Жиздре. Вторая — на Хотынец.

На одном из участков прорыва в бой поднималась отдельная штрафная рота Солодовникова.

Когда огненная стена пошла в глубь немецкой обороны, Воронцов в последний раз посмотрел на часы, опустился на дно окопа и, запрокинув голову, выкрикнул:

— Взво-о-од! Приготовиться к атаке!

Он орал так, чтобы храбрые почувствовали за спиной крылья, а слабые собрались с духом. И сам себя взвинчивал криком, следом за которым придется подниматься и бежать в дымящуюся пустоту. И что кого ждет, никто не знает. Кого-то, самых везучих, — тяжелая работа до конца, бросок через нейтральную полосу, слепой огонь по врагу, запах крови, пороховой смрад, крики — о чем? о ком? И снова бросок: бегом, ползком, на карачках, через тела искромсанных товарищей, с разорванным от беззвучного вопля ртом. Кого-то — сама пустота. Через два шага. Через три. Через сто сорок три. Пуля сама сосчитает. Это ее работа. Солдату некогда. Вперед, вперед… У судьбы всё и все сосчитаны. Никто не будет обойден ее милостью.

Он очнулся уже за немецкой колючкой. Добрых двести метров осталось позади. С одного бока трепалась полевая сумка, с другого клацала тяжелыми дисками противогазная.

Немецкую траншею разглядеть невозможно. Где она, проклятая? Где-то там, за проволокой, где оседала пыль, дымились бревна вывернутых из земли блиндажей. Но проволока уже позади. Нет, только первый ряд. Только что перепрыгивали через свалявшиеся от взрывов, дрожащие, будто от ужаса, колючие клубки.

Рядом бежали вестовой Быличкин и сержант Численко. Правее, стараясь не заступать за линию флажков, пригибаясь под тяжестью бронеплиты и мин, едва успевали минометчики. В какое-то мгновение показалось, что в немецкой передовой линии никого нет. Либо всех перебило во время артналета, либо немцы, как не раз это они делали раньше, ушли во вторую линию и теперь поджидают их где-то там, дальше, за завесой дыма и пыли. Но когда до первых воронок осталось совсем немного, на правом фланге, где наступал третий взвод, заработал пулемет. Потом второй. Над бруствером, наполовину срытым снарядами, начали вспыхивать огоньки одиночных выстрелов. Но туда уже полетели гранаты. Бойцами уже не надо было управлять. Каждый, кто хоть раз побывал в бою, знал, что залечь здесь, перед ожившей траншеей, на дистанции автоматного огня, означало верную гибель.

— Сороковетов! Быстро! По пулемету!

Те присели на корточки и начали быстро собирать миномет.

— Сюда! Сюда! — И Сороковетов прыгнул в неглубокую воронку, затащил плиту и принялся прилаживать трубу миномета. Астахов откинул защелки одного из металлических контейнеров, которые нес с собой, и вытащил первую мину.

Воронцов побежал вперед. И вскоре увидел, как пулемет, плескавший отрывистым пламенем метрах в восьмидесяти правее, потонул в разрывах. Этого было достаточно.

Потому что, когда фонтаны взрывов осели, туда бросились штрафники взвода Нелюбина. А впереди уже слышались крики и удары. Воронцов бросился к поваленной сосне, за которой мелькали зеленые угловатые каски, вскинул автомат, пытаясь на ходу поймать в колечко прицела смещающиеся куда-то влево, видимо к блиндажу, чужие каски. Но его опередили. Через сосновые сучья прыгнули сразу несколько человек. Воронцов увидел напряженные спины бойцов. Один тут же запрокинул голову и упал, судорожно хватаясь сведенными мгновенной судорогой пальцами за воздух перед собой. Другой, перекинувшись через ствол сосны, тут же начал орудовать прикладом винтовки. Пилотка слетела с его головы. Воронцов прыгнул следом. Мельком взглянул на бойца, опередившего его, увидел край сержантского погона.

— Численко! Туда! — указал в глубину траншеи, где мелькали фрицы.

Сержант перешагнул через искромсанное тело в серо-зеленом мундире и начал судорожно сдергивать с поясного ремня гранату. Воронцов следом за Численко бросил и свою. Обе гранаты разорвались почти одновременно. Траншею заполнило пылью и копотью. Численко и еще двое бойцов, крича и обгоняя Воронцова, со штыками наперевес бросились туда и мгновенно исчезли. Воронцов бежал по брустверу, держа наготове автомат. Облако пыли и гари ветром стаскивало в сторону, и вскоре он увидел стоящего на коленях бойца из второго отделения. В горячке он пытался вытащить немецкую винтовку, глубоко увязшую штыком в его плече. Немец в проломленной каске лежал рядом. В углу траншеи лежали один на другом еще два трупа. Воронцову показалось, что они еще шевелятся. Их, видимо, убило взрывами гранат. Разорванные ремни, окровавленные головы, отлетевшие в сторону каски, куски сапог и еще чего-то, жуткого…

Воронцов ухватил обеими руками бойца, прислонил его к стенке траншеи, взял винтовку и осторожно потянул на себя. Штык не поддавался. Боец закричал от боли. Тогда Воронцов придавил его коленом и с силой дернул штык.

— Санитара сюда! — крикнул он. Но никто не пришел.

— Санитара! — закричал он еще громче.

— Убит наш санитар, — сказал боец, зажимая рукой рану. — Там, возле блиндажа лежит. Так что, видать, помирать и мне.

В глазах бойца такая невыносимая мука, что Воронцов невольно отвернулся. Хороший, видимо, солдат, подумал о раненом Воронцов. Из недавнего пополнения. Смело бежал впереди, не жался к земле. Бросился в рукопашную и свалил-таки своего противника. И двое других, в углу траншеи, тоже, должно быть, его работа. А теперь, когда получил штык в плечо, сразу потерял и силу, и злость, запаниковал. Боится, что его бросят.

Ротный перед атакой предупредил, чтобы раненых оставляли, что раненые не их дело, что ими займутся санитары. Санитары… Воронцов знал, что их во взводе всего двое — на каждого по тридцать с лишним человек. Даже если треть взвода ляжет замертво, а треть не получит и царапины, то оставшуюся треть двое не выволокут вовремя, и они неминуемо пополнят ряды первой трети. И команду ротного он продублировал по-своему: раненых перевязывать, быстро, по ходу движения, затаскивать в окопы и воронки и идти вперед. И предупредил, рассчитывая на впечатлительность личного состава: если кто увяжется сопровождать раненых в тыл, застрелю. Штрафники народ впечатлительный. Когда услышишь зачитанный трибуналом приговор, сразу обретаешь нечто, о чем прежде и не догадывался, и чутко потом, даже во время боя, слышишь над головой трепет крыл собственной судьбы.

— Где твой пакет? — И Воронцов быстро разрезал ножом гимнастерку бойца, разорвал зубами непромокаемую упаковку и начал бинтовать. Но одного бинта оказалось мало.

— Лейтенант, спасибо, что не бросил. Ладно-ладно. И так хорошо.

Воронцов нагнулся над убитыми немцами, обшарил их карманы. Один медицинский пакет сунул в противогазную сумку, другой разорвал, связал его с предыдущим и забинтовал пробитое плечо бойца как следует.

— Лежи, не двигайся, а то кровью изойдешь. Скоро за тобой придут. Лежи и жди.

— Спас ты меня, лейтенант. Спас. Век за тебя богу молиться буду. Дочке своей скажу, чтобы имя твое поминала. — И боец ухватил руку Воронцова. Пожатие его было слабым, пальцы дрожали. Но он не отпускал руку взводного. — Лейтенант, за нами придут? Ты правду говоришь?

— Придут.

Левее началась стрельба. Лопнула граната, за ней еще две. Там атаковали гвардейцы. И в это время Воронцов увидел группу немцев, которые бежали с той стороны. Он вскинул автомат, затаился. Дал длинную очередь. Двое, бежавших впереди, упали. Или залегли. Сразу не поймешь. Остальные тут же повернули назад. Но из-за деревьев полетели гранаты. Через мгновение там все было кончено. Воронцов выскочил из траншеи, побежал догонять взвод.

Впереди рвались редкие мины, слышались крики, грохотали винтовки, стучали автоматы. Из-за опрокинутого грузовика выскочил вестовой Быличкин, присел на колено, ловко толкнул в магазин новую обойму.

— Где ротный?

— Там! — Быличкин махнул рукой, вскочил и побежал рядом с Воронцовым.

Капитан Солодовников ушел с первой цепью, а он, взводный, выходит, отстал. Вот почему штрафники продвигались именно на левом фланге так быстро. Их гнал ротный. Его рокочущий каленый бас слышался из облака дыма и пыли, которая еще не осела после артналета.

Впереди, видимо, со стороны села — в дыму не разглядеть — ударил длинными очередями пулемет. Левее, напротив мелькавших за деревьями цепей гвардейцев, загрохотал еще один. Пули зашлепали по деревьям. Немцы били с флангов, продуманно.

— Туда! — указал автоматом Воронцов.

Они пригнулись и побежали по направлению к широкому, видимо, артиллерийскому окопу, который издали им показался пустым. Ротный кричал, материл залегших штрафников где-то левее. Взвод залег. Пулеметы стригли мутное, прогорклое пространство над головами, придавливали к земле.

Воронцов знал, что штрафников на пулеметы поднять можно. Встанут и пойдут. Если сзади с автоматом будет идти он сам. Но до пулеметов еще метров сто, а то и побольше, и сидят пулеметчики не в чистом поле, а за штабелями мешков с песком и огонь ведут через узкие амбразуры.

— Быличкин! Живо ко мне Сороковетова! Пусть перебирается сюда, в окоп.

Быличкин исчез. Воронцов перевалился через край окопа и оказался в довольно просторной и глубокой копани, обращенной бруствером на восток. Видимо, отрыли ее действительно артиллеристы. Следом за ним вместе с комьями земли вниз обрушились четверо штрафников. Среди них оказался и сержант Численко.

— Пулеметы, лейтенант, — зло сказал Численко, будто оправдываясь перед ним за то, что они залегли.

— Вижу! Минометчиков надо сюда!

И в это время боец, сидевший на корточках рядом с сержантом, сказал:

— Глядите, немцы. — И указал в боковой отвод.

Отвод, видимо, копали под землянку, но не успели ни хорошенько углубить его, ни накрыть накатником. Воронцов привстал и увидел груду тел, лежавших в разных позах. В углу дымилась небольшая воронка от снаряда или мины. Видимо, этим взрывом и накрыло успевших добежать сюда из первой линии. Пять или шесть трупов. А посреди на коленях стоял еще живой. Без каски, в разорванном кителе, без сапог, которые сорвало с него, видимо, во время взрыва, он мало походил на солдата. Руки и лицо его, посеченные мелкими осколками, тряслись. Немец шептал что-то бессвязное и крестился, как если бы находился в храме, после службы, где уже никого, кроме него, у алтаря нет. Губы его шевелились быстро, судорожно, но звуки из них выходили тихие, как дыхание. Так разговаривают во сне.

— Чтой-то он? Придуривается, что ль? — сказал боец, изумленно глядя на немца.

— Молится. — И сержант Численко принялся перебирать в своей сумке гранаты, завинчивать запалы.

— А чего ж он неправильно крестится? Креститься надо не слева направо, а справа налево. — И боец перекрестился. — Вот так надо.

Воронцов посмотрел на немца и сказал:

— Католик. Католики так крестятся. А мы — православные. Мы — справа налево.

Пулеметы не умолкали. Крик ротного на левом фланге тоже затих.

— А ты, лейтенант, православный? — Численко, снарядив гранаты, сложил их обратно в сумку и посмотрел на Воронцова.

— Крещеный. В православной церкви. Значит, православный.

— Я тоже крещеный, — сказал боец, молча сидевший в углу окопа, занятый чисткой затвора от налипшей земли. — Меня бабка крестила. У нас церкви нет. Так она в город меня водила. Пешком шли. Двадцать верст!

— А у меня отец до сих пор пономарем в соборе служит, — признался Численко.

— Правда, что ль?

— Истинная правда. — И Численко перекрестился. Кивнул в сторону отвода, где покачивался на коленях немец, беззвучно шепча свою молитву. — Не надо его трогать. Пускай… Он уже с богом разговаривает.

— Где твой автомат, Иван? — спросил Воронцов сержанта, глядя на его винтовку. На прикладе виднелись следы крови, которую счищали клоком травы, но так и не счистили хорошенько, так что в засохших багровых разводах зеленели присохшие травинки и семена метелок луговой овсяницы.

Тот махнул рукой.

И тут по рядам живых, копошившихся среди убитых, пронеслось:

— Взводных — к командиру роты!

— Где командир роты?

— На левом фланге!

— На левом!..

Воронцов посмотрел на Численко:

— Придут минометчики, пусть накроют пулеметы. Я — к ротному.

Не успел он вылезти из окопа, как впереди, там, где в дымном мареве угадывался шпиль сельской церквушки, загудели моторы. И тотчас пронеслось:

— Танки!

— Братцы, танки!

— Командиры взводов! Приготовиться к отражению танковой атаки! — рявкнул, отменяя прежнюю команду, капитан Солодовников.

— Численко, давай к бронебоям! Один расчет — срочно ко мне!

Приползли бронебойщики. Сержант Марченко и Полозов со своими вторыми номерами. Марченко окинул взглядом просторный окоп:

— Филат — туда.

Бронебойщики быстро установили свои мортиры, замерли.

— Что-то не видать их, лейтенант! — крикнул Полозов, не отрываясь от приклада.

Воронцов привстал с биноклем.

— Что, Полозов, горюешь, что они мимо нас пройдут?

— Горевала бабушка, что постарел дедушка… — нервно засмеялся бронебойщик.

— Идут! Вон они. Метров двести пятьдесят.

— Филат, не стреляй, — крикнул Марченко. — Пусть поближе подойдут. Берем крайнего слева. Огонь — по моей команде.

И тут загудело в тылу.

— Танки!

— Окружили!

— Братва, в лес надо!

— Да это же свои! «Тридцатьчетверки»!

Стрельба сразу прекратилась. Даже пулеметные трассы, веером расходившиеся по всему полю, прервались разом. Бой перерастал в иную фазу, где судьбу схватки решали уже не винтовки и пулеметы.

К окопу подбежал лейтенант с красными кантами артиллериста.

— Кто тут командир?

— Я. — Встал ему навстречу Воронцов. — В чем дело?

— Видишь, лейтенант, танки пошли. Наша задача — поддержать их. Вашему взводу придано ПТО. Нужна помощь. Человек пять. Выкатить орудие на прямую наводку и потом прикрывать его.

Воронцов быстро собрал команду в помощь артиллеристам. Старшим назначил сержанта, командира второго отделения.

Танки — шесть «тридцатьчетверок» и четыре КВ — вышли в поле, разделились на два потока и ринулись на немецкие машины, шедшие со стороны села. Только теперь Воронцов разглядел порядок, каким выстроили атаку немцы. Впереди шли два приземистых широких танка. Таких он еще не видел. Видимо, это и были «тигры». По флангам двигались другие, поменьше, похожие на наши «тридцатьчетверки» — «пантеры». А во второй линии длинноствольные Т-IV и несколько легких, какие многим из старых бойцов помнились по сорок первому году. В третьем ряду шла огромная полосатая коробка — самоходка «фердинанд».

Пуля ошалело носилась по перелеску, выскакивала в поле, снова возвращалась и жалила всех подряд, не разбирая цвета мундира. В жестоком и диком азарте она пробивала стальные шлемы. Опрокидывала людей на землю и добивала их под деревьями, на отвалах воронок и в мелких, не защищавших человеческого тела складках рельефа. Для нее не существовало никаких правил и ограничений. Иногда в полете она натыкалась на преграду, которую не могла пробить. Это были либо корпус танка, либо орудийный щит. И тогда она с воем, вибрируя и кувыркаясь, взмывала вверх. В небе тоже шла схватка. Штурмовики Ил-2 со стороны леса поливали РСами и пушками боевые порядки немецких танков. А выше дрались, схватившись между собой, «лагги» и «мессершмитты». Пуля легко пронзала дрожащие от напряжения встречных воздушных потоков плоскости самолетов, щелкала по бронестеклу. Но здесь, в небе, она не испытывала того, что в минуты боев такого масштаба и ожесточения дарила ей земля. Там, внизу, происходили главные события. И она снова нырнула, немного замедляла спуск, чтобы согласовать его с последним полетом горящего истребителя. Чей он был, немецкий или русский, не так уж и важно. Она заглянула в кабину. Летчик с обгорелым лицом неподвижно осел в кресле, прижавшись окровавленным шлемофоном к толстому стеклу «фонаря». Она скользнула вперед, не дожидаясь, когда горящая машина врежется в землю. А может, в ползущий по полю танк. А может, в бронемашину, где сидят автоматчики. А может, в одиноко лежащего в мелком ровике человека, который лихорадочно передергивает затвор винтовки и стреляет в поле, совершенно не обращая внимания на то, что смерть его вот-вот рухнет с неба.

Глава девятая

Командир взвода тяжелых танков гвардии старший лейтенант Авдей Нелюбин мчался навстречу немцам. Он знал мощь противника. В открытом бою им с «тиграми» и «пантерами» тягаться трудно. Тактико-технические характеристики новых немецких танков свидетельствовали о том, что 88-мм пушка Т-VI с расстояния в полтора километра свободно пробивает лобовую броню и КВ, и даже носовую литую балку «тридцатьчетверки». Поэтому, выйди они сейчас в чисто поле, расщелкают «кошки» их еще на дистанции, с которой и стрелять-то бесполезно.

Русские танки, выскочив из перелеска, долго скрывавшего их маневр, выстроились уступом и стремительно пошли на сближение. Преимущество КВ и Т-34 было еще в том, что атаковали они под углом, угрожая левому флангу немецкого построения, где двигались более уязвимые «пантеры» с 75-мм пушками.

Как только противник обнаружил встречную атаку русских, танковый клин тут же начал производить спешный маневр. Оба «тигра» сделали резкий разворот и на всем ходу пошли навстречу КВ. «Пантеры» спрятались за них и теперь двигались так же, как и русские, уступом. Но «фердинанд», все это время осторожно кравшийся позади, маскируясь в пыли, поднятой впереди идущими танками, остановился, сделал необходимый доворот и повел длинным стволом 88-мм пушки.

Авдей Нелюбин не отрывался от командирской панорамы. Он хорошо видел, как вздрогнула вокруг полосатой самоходки пыль, как дернулся увесистый набалдашник ее ствола. И тотчас справа завертелась, разматывая в траву стальную гусеницу, которая захлестывалась и тут же разлеталась на части, «тридцатьчетверка». Следующий снаряд «фердинанда» угодил в корпус подбитого танка, и «тридцатьчетверка» сразу задымила. Они уже несли потери, а еще не сделали ни единого выстрела.

— Фарид! — крикнул Авдей в переговорное устройство механику-водителю. — Не дай ему прицелиться!

Но механик уже сам понял, что многое сейчас зависело от него, и начал маневрировать, бросая машину то вправо, то влево.

Авдей включил радиостанцию. Гарнитура пискнула, зашипела ворвавшимся в нее эфиром.

— Двойка! Двойка! — вызывал он вторую машину. — Лосев, ответь!

— Первый! Слышу!

— Видишь лощину? Левее нас! Ты идешь прямо на нее!

— Вижу, командир!

— Нырни туда. И выйди во флаг «полосатику»! Видишь его?

— Да.

— Выполняй! — И старший лейтенант Нелюбин отключил гарнитуру. Повернул панораму и увидел, как вторая машина начала опускаться вниз, так что вскоре за ее продвижением он мог следить только по штоковой антенне. Только бы не залез там в болото, подумал Авдей. И в это время страшный удар сотряс корпус их танка, так что машина даже изменила направление. Нет, все в порядке. Просто его отбросило к противоположной стенке командирской рубки и мелким отбоем посекло лицо и руки.

— Командир? Живой? — послышался в ТПУ [8] голос Фарида с легким татарским акцентом.

В панораму Авдей вдруг заметил, как заметались в поле немецкие пехотинцы, все это время державшие ровную цепь и интервалы. Вначале он подумал, что в танки, которые они сопровождали, полетели болванки артиллеристов. Когда танковая рота выходила на исходные, левее их, где, как их предупредили, наступала отдельная штрафная рота, выкатывала на прямую наводку приземистые орудия батарея ПТО. Но в следующее мгновение над полем в панораме замелькали продолговатые тени, и Авдей вздохнул с облегчением: немцев отбомбили наши штурмовики. Он тотчас передал по радио другим экипажам сбавить ход, определить цели и остановиться для стрельбы.

«Горбатые» сделали второй заход и снова сыпанули по немцам мелкими бомбами и ракетными снарядами. А тем временем открыли огонь КВ и Т-34.

Едва орудие делало выстрел, как машина тут же меняла позицию. Болванки уходили в цель, искрами вспыхивали на лобовой броне «тигра» и, казалось, рассыпались, не причиняя противнику никакого вреда.

Ближе к селу, во второй линии, куда часто молотили, посылая снаряд за снарядом, «тридцатьчетверки», оснащенные более мощными 85-мм пушками, горели три танка. Один из них — «пантера». Зажгли ее или танкисты взвода средних танков, или «горбатые», которые, пройдя в третий раз вдоль пехотных цепей и обработав их из бортовых пушек и пулеметов, улетели за новым грузом бомб и реактивных снарядов [9].

Через несколько минут упорной дуэли немцы начали отходить. «Тигры» нехотя пятились, уже не так прицельно, торопливо огрызаясь редкими выстрелами. Только чтобы отбиться и благополучно выйти из боя. Самоходка, неуклюже развернувшись боком, чадила. В нее впивались новые и новые трассы. Откуда-то сзади, слева. Видимо, все же артиллеристы. Снаряд за снарядом всаживали они в ее полосатый бок, словно пытаясь в азарте разжечь все то, что хранится под ее горбатым бронированным корпусом.

Авдей посмотрел вокруг: две «тридцатьчетверки» тоже горели, третья, которую подбили в самом начале атаки, стояла развернувшись к фронту кормой и вела огонь. Значит, экипаж был жив.

— Второй! Второй! Живой?

— Живой!

— Лосев, это ты уделал «полосатика»?

— Может, и мы. В него, командир, весь фронт стрелял! Такая живучая зверюга!

— Что перед тобой?

— Вижу церковь и крайние дворы. Пехота окапывается между домами и в огородах.

— Танки где?

— Уползли и рассредоточились среди построек. Шустро убрались.

— Не двигайся. Замри. Сейчас мы пойдем. Когда они откроют огонь, сразу ударишь. Поддержи нашу атаку.

— Понял, командир. Замер. Жду вашей атаки.

— Третий! Третий! — тут же начал вызывать Авдей.

Молчание.

— Третий, ответь! Что у тебя, Быков?

И сквозь треск эфира в гарнитуре возник спокойный голос:

— Да живой я, живой.

— Почему молчишь, не отвечаешь? Я же приказал: постоянно быть на связи.

— Ремонтируемся.

— Что у тебя? Ходовая?

— Нет. По кумполу дали… Башню заклинило. Болванка — под напуск… Засела, гадина, в погоне. Кувалдой выбиваем.

— Быстрей выбивайте! Сейчас в атаку пойдем! Трехминутная готовность!

И Авдей переключился на частоту командиров взводов средних танков. Один не отвечал. Голос другого был тусклым. «Тридцатьчетверки» оказались выбитыми наполовину. Погиб командир взвода лейтенант Тарасенков.

— Нелюбин! — вдруг заговорил эфир голосом подполковника Лукашова. — Ну, что там у тебя? Все танки сжег? Докладывай.

— Никак нет, товарищ подполковник! Не все! Только четыре! И одну самоходку! Два тяжелых и два средних отступили в населенный пункт Бродок!

— Да я тебя спрашиваю про свои танки. Сколько в строю?

— Три КВ и два — Т-34. Еще два сгорели, один поврежден — разорвана гусеница. Безвозвратные потери — четыре человека. Полностью экипаж лейтенанта Тарасенкова. Приступили к ремонту танка.

— Кто? Тарасенков? Лейтенант Тарасенков погиб?

— Так точно!

— Как же так получилось?

— На самоходку наскочили, товарищ подполковник.

— Что собираешься делать? Бродок не взял? Не зацепился?

— Нет. Сейчас атакую.

— Вот что, Нелюбин. У тебя там пехота есть?

— Остатки штрафной роты.

— Штрафники? Это хорошо! Сажай их на броню и жди. Сейчас Бродок пробомбят штурмовики. Как только они улетят, атакуй. В лоб не лезь. Мне лейтенанты еще нужны! Твоя задача — зацепиться за село. Зацепиться! А там поддержим. Зацепиться, Нелюбин! Как понял?

— Вас понял. Атакую с пехотой на броне сразу после бомбардировки «горбатых».

— Все! Конец связи!

Старший лейтенант Горичкин заруливал к штабелям ящиков. «Илы» плюхались в пыльное облако и вскоре показывались неподалеку, выстраиваясь в ровный ряд. Авиатехники, заправщики и оружейники тут же кидались к машинам. Сейчас предстоял новый вылет на бомбардировку населенного пункта Бродок. Местные жители оттуда давно эвакуированы. Немцы устроили в селе опорный пункт.

Перед наступлением в полку зачитали приказ: за каждый уничтоженный тяжелый танк «тигр» командир экипажа будет представлен к ордену Красного Знамени; за каждую «пантеру» — к ордену Красной Звезды; стрелок — к ордену Красной Звезды за сбитый самолет противника; в паре с другим стрелком — к медали «За отвагу».

После того как Горичкин был сбит в районе Шатина болота, а потом отряд Воронцова вынес его, раненого, через линию фронта, судьба потаскала его по госпиталям. Но в конце концов ему вернули звание и снова зачислили в полк. Правда, какое-то время пришлось помаяться без машины. А потом самолеты поступили. Прямо с завода. Новенькие, пахнущие клеем и краской, улучшенные Ил-2. В мае присвоили старшего лейтенанта и повысили в должности. Теперь он командовал звеном 2-й эскадрильи штурмового полка РГК.

Когда Горичкин в последний раз разговаривал с капитаном «Смерша», тот сказал, между прочим, что командир отряда, который его вынес с немецкой территории и доставил в медсанбат, воюет где-то рядом, что ему присвоено звание младший лейтенант и он командует взводом в штрафной роте. Но подробности о Воронцове он узнал чуть позже. Весной, когда полк проводил операцию под Ржевом, из запасного полка привезли стрелков. Летающие стрелки Ил-2, как известно, гибнут чаще. И вот прибыло пополнение. Своей машины у Горичкина тогда еще не было, но уже приказали подбирать бортового стрелка и техника, так как машины со дня на день поступят. Каково же было изумление лейтенанта Горичкина, когда во время сверки списка новоприбывших он услышал фамилию Калюжного.

И тут же услышал голос начальника штаба полка майора Симоняна:

— Горичкин! Ваш стрелок прибыл! Забирайте! Завтра машина прибывает! Так что у вас, лейтенант Горичкин, полный комплект!

Но то, что произошло в следующее мгновение, Горичкин вспоминает со стыдом. Калюжный вышел из строя и заявил, что хотел бы летать с другим пилотом. Хорошо, что майор Симонян не стал вдаваться в подробности и записал его в экипаж «девятки». Это означало, что летать им предстоит снова вместе.

— Ты меня сдал в штрафную?! — закричал однажды на него стрелок, после того, как они уже неделю отлетали на штурмовку в район Оленина, что западнее Ржева.

В тот день их основательно потрепали «мессеры». Прилетели домой с огромной дырой в правой плоскости и перебитым лонжероном. Спрыгнули на землю, отдышались и посмотрели друг другу в глаза. Впервые за неделю полетов. Оба думали об одном и том же: не вмешайся в схватку пара «яков», которая буквально отбила их у «мессеров», лежать бы им сейчас где-нибудь в болоте на немецкой территории. Если бы при падении остались живы, снова бродили бы по лесам. Но тогда, осенью сорок второго, им повезло. Их вытащил из упавшей машины курсант Воронцов и увел их вдоль линии фронта. Потом группа усилилась за счет отбитых на дороге военнопленных. Нашли дыру и с боем вырвались к своим. Первую операцию Горичкину делали там, за линией фронта. И оперировал его немец. По приказу курсанта Воронцова.

После прорыва лейтенанта Горичкина отправили в госпиталь, на излечение. Врачи, которые осматривали его, сказали, что операция сделана профессионально, что никаких патологий нет.

А сержант Калюжный загремел в штрафную роту.

Снова вылетали всем полком.

— Семеныч, створки радиатора проверил? — окликнул он техника, когда самолет был уже заправлен, когда оружейники заменили ленты в пулеметах и пушках, подвесили реактивные снаряды и ПТАБы{2}, а финишер побежал в сторону взлетной полосы, указывая флажками порядок взлета и направление.

— А как же, — махнул рукой Семеныч. — Весь хворост выгреб. Полный порядок. Как вы там летаете… И комэск такой же. Володька сказал, что руку на створках приволок.

Иногда во время штурмовки позиций противника летчики ходили буквально по головам. Вот и приносили в бронестворках радиатора разные трофеи.

Володька — это техник командира эскадрильи капитана Тихомирова. Тот начинал войну лейтенантом. Летал еще на одноместном штурмовике с черенком лопаты вместо ШКАСа.{3}

Горичкину везло. Он ни разу еще не возвращался домой с убитым стрелком. И сбивали его всего один раз. Второй раз, снова эрликон, влепил ему сразу несколько снарядов. Одним разбил «фонарь», другим разнес радиатор, а третий, к счастью, не взорвался. Они принесли его на аэродром, намертво засевшим в правом лонжероне. Тогда они кое-как дотянули. Сели, правда, мимо полосы. Горичкину забрызгало лицо и очки маслом. Ничего не видел. Но все же самолет не разбил. Посадил и даже зарулил под свой навес.

Всегда перед вылетом его начинало трясти. Как только раздавалась команда: «По машинам!» — он запрыгивал на плоскость, нырял в кабину и замирал. Команды запустить моторы еще не поступало. И в эти мгновения, прислушиваясь к ударам крови в висках, он вдруг начинал чувствовать, как дрожат колени. Иногда вместе команды: «Запустить моторы!» слышалось: «Отбой!» Тогда, чувствуя облегчение и усталость, брели в столовую. Гвардейские сто граммов. Наваристые щи. Улыбки подавальщиц…

— Запустить моторы!

Ну, слава тебе господи, с облегчением подумал он и включил двигатель. Пропеллер сделал оборот и вскоре превратился в сияющий на солнце серебряный нимб.

«Восьмерка», вздрагивая широкими, как у бабочки, крыльями вырулила на взлетную полосу. Вот побежала, поднимая клубы пыли, тяжело подпрыгнула, но, не осилив бомбогруза, снова коснулась земли. Пробежав несколько метров, уже легче, невесомо, и вот наконец оторвалась, начала набирать скорость и потихоньку задирать нос. Следом за «восьмеркой» и его «девятка» помчалась по пыльной дорожке взлетной полосы. Скорость увеличивалась с каждым мгновением. Лейтенант Горичкин отсчитывал секунды, чтобы в нужный момент оторвать машину от земли. Его охватывал азарт полета. И — никакой дрожи в коленях.

В конце взлетной полосы — поле. За полем — лес. Там «илы» делали левый вираж и занимали место в строю.

Через несколько минут они были уже над целью.

Рассыпались парами и сразу же пошли в атаку.

Сержант Калюжный крутил головой, внимательно смотрел через солнцезащитные очки на гряду легких облаков на западе, на ведомого, который, опустив нос, стриг пропеллером следом. Хорошо виднелись перепаханные позиции немцев, черные закопченные коробки сгоревших танков. А на опушке приготовившиеся к атаке КВ и Т-34. На броню забирается пехота. В тыл бредут раненые. Артиллеристы выкатывают, толкают вперед легкое противотанковое орудие. Навалились всей гурьбой и толкают, толкают. Подносчики следом тащат ящики с зарядами. Все поле усеяно телами убитых. Лежат в самых невероятных позах. Даже на людей непохожи. Разбросаны по полю, как льняные снопы.

Самолет задрожал. Начал снижаться в пологом пике. С полным боекомплектом на большее он был неспособен. Это не немецкий «лаптежник», который может броситься на цель почти отвесно. Но у Ил-2 свои преимущества. Под плоскостями мелькнули горящие соломенные крыши, раскиданные жерди березовой изгороди, купы ракит и зигзаг траншеи, соединяющей строения. Шевельнулись элероны и опустились еще круче. Избы внизу сразу стали больше. Видны даже отпечатки человеческих следов на песчаной дороге. Самолет толкнуло. Вниз ушли реактивные снаряды. Черная продолговатая коробка потонула в облаке взрывов. Похоже, что накрыли. Еще один взрыв, будто запоздавший. Точно, накрыли.

— Ваня! Попал! — радостно крикнул Калюжный, провожая взглядом пылающий багровым пожаром двор. Как будто там взорвалась бочка с бензином.

— Будь внимателен! — тут же услышал он в наушниках. Голос командира был радостным. Он и сам почувствовал, что попал.

Вышли из атаки. Вираж. И вдруг голос командира полка в эфире:

— Девятка! Девятка! Слышишь меня?

— Слышу, Десна! Слышу!

— От деревни — два километра на юго-запад на дороге колонна танков и бронетехники! Слышишь меня?

— Слышу.

— Выходи из боя, выводи своего ведомого, разыщи колонну и атакуй. Как слышишь? Повтори задачу!

— Задачу понял! Выхожу на юго-запад на поиски танковой колонны. — И тут же связался с ведомым: — Восьмерка! Восьмерка! Делай как я!

— Понял, командир!

Внизу блеснула голубой излучиной река. Песчаные берега ее сияли. По западному берегу тянулась траншея с окопами для пулеметов и ПТО. Дорога — правее. Горичкин видел ее, мелькающую белой накатанной колеей за деревьями. Над ней идти нельзя. Во-первых, можно напороться на зенитный огонь. Во-вторых, немцев надо обмануть. Лес рядом, и они тут же могут свернуть с дороги и рассредоточиться, укрыться под деревьями. Тогда атака штурмовиков не будет такой эффективной.

И тут Калюжный увидел две приближающиеся точки. Они возникли над обрезом пологого облака на западе и с каждым мгновением увеличивались, не смещаясь ни вправо, ни влево.

— Ваня! «Мессеры»! Со стороны солнца! Два!

— Держи их на расстоянии! Колонна — внизу. Восьмерка! Делай как я!

Они ушли от дороги, сделали вираж и тут же легли на обратный курс. Теперь они шли над дорогой. «Мессеры» кувыркнулись, согласованно, как привязанные, нырнули вниз. Готовили атаку. Калюжный повернул пулемет, сделал необходимое упреждение и дал две коротких пристрелочных очереди. Одновременно длинная трасса в сторону истребителей ушла от ведомого.

— Восьмерка! Атакуй танки! Моя — зенитка! — скомандовал Горичкин.

Колонна была небольшая: три танка, три бронеавтомобиля и эрликон на грузовом шасси. Зенитная установка шла в голове колонны.

— Федор! Держи «мессеров» на расстоянии!

— Они приближаются! Они атакуют!

А внизу уже мелькали коробки танков. Захлопала зенитка, и белые, как толстые шерстяные нитки, трассы прошли рядом с кабиной, выше, и Горичкин вдруг почувствовал, что в следующее мгновение он наскочит на них. Он тут же бросил машину в сторону. Трассы пронеслись стороной. Но и пуск он сделать не успел. Пошли на разворот. И в это время, на вираже, их атаковали истребители. Пули ударили по плоскостям. Полетела обшивка.

— Ах вы сволочи! — закричал Калюжный и, мгновенно поймав в прицел поджарое тело «мессершмитта», выпустил в него длинную очередь.

Попал или не попал, пока не понять. Но истребители ушли выше и снова начали перестраиваться для атаки. А это означает, что они успеют произвести новую штурмовку колонны. Потому что другого случая может и не быть.

Ил-2 задрожал, нагнув нос к земле. Горичкин вел машину точно над колонной. Нажал на красную кнопку. Пошел сброс противотанковых кумулятивных бомб. Он засыпал ими и танки, и бронетранспортеры, заполненные плотными рядами касок, и зенитку. Самолет, освободившись от груза, пошел легче и послушнее. Но тут же Горичкин почувствовал сильный толчок, и голос Калюжного в наушниках:

— Горим!

Горим… Что ж, это еще не конец. Не смерть его окликает. Нет, не она. Стрелок кричит. Надежный и опытный парень. Лучший в полку стрелок. И то, что Федор кричит, что Горичкин слышит его голос, свидетельствует, что они оба еще живы.

Пуля пробила оконную шипку, влетела в избу, ударила в грудь гауптману, стоявшему напротив широкой, недавно побеленной свежей известкой русской печи. Выйдя под лопаткой, она тут же нырнула назад и сделала облет двора. Возле хлева, из которого пахло свинарником, сидел на корточках средних лет усталый человек в мундире шютце с нашивкой дивизии «Великая Германия». Пуля ударила ему в руку. Хрустнула перебитая кость. Человек охнул и опрокинулся на спину. Его тут же подхватили другие, сидевшие неподалеку. Может, на счастье усталого шютце, рядом оказались санитары. А может, просто товарищи. Потом в деревне все загрохотало. Вспыхнули хаты. В одном из дворов взорвался танк. Сдетонировала боеукладка, и огромный столб огня и черного нефтяного дыма ударил в небо. Пуля полетела в поле, по которому мчались к горящей деревне другие танки.

Глава десятая

Горичкин с трудом удерживал машину. Мотор работал ровно. Но в правой плоскости зияла большая дыра. Оттуда выбрасывало струю дыма, которая густела с каждым мгновением. Казалось, что именно она тормозит самолет, заносит фюзеляж, мешает удерживать машину ровно, так, как необходимо для точной штурмовки.

— Девятка, заходи на вынужденную! Давай прямо на дорогу! Я прикрою! — кричал в наушники ведомый.

Горичкин оглянулся на него. Восьмерку атаковали «мессеры».

— Восьмерка! Уходи домой! Это — приказ! Я захожу на атаку! Последний сброс!

Машина дрожала. Скорость штурмовика заметно упала. Стрелки приборов рыскали. Еще одна очередь хлестнула по корпусу. На этот раз сорвало левый элерон. Но Горичкин все же развернул самолет, лег на обратный курс. Теперь он атаковал голову колонны. И заходил очень опасно, спереди. Зенитка была жива. Она снова открыла огонь сразу, как только ведущий Ил-2 вынырнул из-за деревьев. Несколько снарядов ударили в бронированную обшивку летающего танка.

Теперь все равно, подумал лейтенант Горичкин и, стараясь держать машину ровно, чтобы не промахнуться, нажал на кнопку сброса. И почти одновременно открыл огонь из пушек и пулеметов. Внизу уже горело. Разбегалась по лесу пехота, стараясь укрыться от пуль и снарядов.

Горичкин оглянулся: «восьмерка» шла за ним, потом резко обогнала. На плоскостях ведомого тоже зияли пробоины.

— Федор! Задание выполнено! Садимся!

Сержант Калюжный изо всех сил ухватился за кресло. Он видел, как самолет начал проваливаться вниз, как в преисподнюю. Уже мелькали, казалось, над самой головой верхушки деревьев, а земли все не было. Наконец внизу загрохотало. Самолет подпрыгнул, зацепился левой плоскостью за дерево, при этом корпус резко развернуло и, пробороздив еще с десяток метров, он замер.

Первое, что услышал лейтенант Горичкин, — тишина. И в этой внезапной тишине — треск горящей обшивки. Он отодвинул защелку и судорожными движениями начал толкать в сторону сдвижное окно «фонаря». Оно открылось. Кабина уже заполнялась едким дымом. Крыло было охвачено пламенем. Мотор тоже начал дымиться. Увидел Калюжного. Тот высвобождал из турели пулемет.

— Скорей! Сейчас рванет!

Они прыгнули вниз, в облако тяжелого, расползавшегося по земле дыма, кубарем покатились в сторону. Успели отбежать за деревья, когда раздался взрыв.

— Отлетали, командир, — кашляя и сплевывая под ноги кровавую слюну, прохрипел сержант Калюжный.

— Уходим.

— А пулемет-то я опять не успел снять.

Спустя минуту над дорогой в сторону колонны пронесся ведомый. Заработали его пулеметы. Больше он не возвращался. Истребители тоже исчезли. И вскоре они поняли, почему. Выбежали на небольшую полянку, легли отдышаться. И увидели, что вверху шел воздушный бой. Пара «мессеров» схватилась с «яками».

— Вань, — позвал Калюжный командира. — А мы ведь опять хряпнулись на их территории.

— Не каркай. Наши наступают. Видал, сколько танков понагнали? Сейчас всей силой сюда ломанутся.

— Как мы падали! Ох, как мы падали, командир!

— Мы не падали. Мы садились. Как видишь, почти благополучно. — Горичкин прислушался. Звуки боя раздавались на востоке. А правее, в лесу, рвались боеприпасы, кричали раненые. — Моторов на дороге не слыхать. Уделали мы их всех. Вон сколько их машин разменяли на одну нашу. Поднимайся, пошли. Опыт у нас с тобой уже есть. А он подсказывает что? Что выходить надо сразу, как только попали. Пока им не до нас. — Лейтенант говорил и говорил. Радовался, что все же справился с управлением и даже в момент падения сумел сделать все возможное, чтобы не врезаться в землю носом, что спас и себя, и стрелка.

— Да, опыт у нас большой, — усмехнулся Калюжный.

Горичкин вытащил из голенища сапога сложенную вчетверо карту.

— Вот видишь — наш маршрут. Вот деревня эта, Бродок. Там, судя по всему, сейчас уже наши. А вот дорога. Вот здесь мы штурмовали колонну. А вот здесь сейчас мы. До своих, как понимаешь, совсем ерунда.

— Если наши не отступят. А лес-то тут небольшой. Начнут прочесывать…

— Им сейчас не до нас. Зато лес почти примыкает к деревне.

— А здесь река. Вытебеть. Бродок на той стороне. А по этому берегу — сплошные окопы.

— Ты не обратил внимание, они были заняты? Или пустовали?

— Орудия стояли. Хорошо замаскированные. Людей не видел. Но орудия стояли на позициях.

— Значит, сейчас они уже заняты. — Горичкин рассматривал карту. — Надо ж было так упасть. И близко, а не переберешься. И пулемет ты не вытащил…

— Ну да! Бросил пулемет! Мне «особняк» ваши показания зачитывал, — неожиданно перейдя на «вы» и не глядя в сторону лейтенанта Горичкина, сказал Калюжный. — Вот за него мне и впаяли месяц «шуры».

— Твои штрафники сейчас где-нибудь здесь, — ткнул пальцем в карту Горичкин и посмотрел на стрелка, как будто он был связным командира той роты, на которую вся надежда. — Вот и посмотрим, какие герои твои штрафники. Захватили Бродок или топчутся в предполье, ждут очередного удара штурмовиков.

— Ты, командир, не думай, что всю войну авиация делает. Тем более штурмовики. — Сержант снова перешел на «ты». — Пока пехота не пройдет…

— Пехота… Ты, Калюжный, должен гордиться, что воюешь в гвардейском штурмовом полку.

— Я и горжусь. Но после того, как побывал в пехоте, как пришлось на пузе поползать под пулями и минами…

— Такой опыт, Калюжный, нам тоже пригодится. Надо будет, поползем и мы.

— Это тоже надо умеючи.

— Хромать не учатся.

— Не скажи. Если километр ползти…

Пошли. На дороге снова загудело. Еще одна колонна двигалась к Бродоку. И минуту спустя лейтенант Горичкин, все это время напряженно слушавший звуки близкого боя, вскрикнул:

— Летят! Слышишь, Федь?! «Горбатые» летят! Видимо, наши. Всем полком!

С северо-западной стороны действительно послышался нарастающий рокот десятков авиационных моторов.

— Батя, видать, сам ведет. С немецкой стороны заходит. Ну, сейчас они им дадут!

Загремело на проселке. Завыли с перегрузкой моторы штурмовиков. Заскрежетали, срываясь с пусковых, реактивные снаряды. Торопливо захлопали зенитки.

Затрещали кусты, и на полянке показались фигуры двоих немцев. Они пробежали, держа в руках карабины, в трех шагах от затаившихся в ельнике летчиков. На дороге продолжали рваться бомбы. Там работали штурмовики. Снова и снова они пикировали на цели. Зенитки, во время первой атаки отвечавшие торопливыми автоматическими очередями, теперь молчали. Видать, разделали-таки их, чтобы не мешали.

Горичкин и Калюжный побежали глубже в лес. Они держали направление на восток, туда, где, судя по карте, находилась деревня. Именно оттуда доносились звуки близкого боя. Значит, штрафники продолжали атаковать, не отошли. А может, уже захватили Бродок и закрепляются в нем?

Пуля нашла себе работу на лесной дороге и поляне. Здесь было много людей. Буквально через несколько минут десятки растерзанных тел, перемешанных с комьями земли и обрубками металлических предметов, устилали пространство просеки шириной в двадцать метров и длиной в пятьдесят-семьдесят. Свой след она оставила везде.

Глава одиннадцатая

Остатки взвода Воронцов разместил на двух «тридцатьчетверках». Раненого капитана Солодовникова на самодельных носилках унесли в тыл. Замполита нигде отыскать не удалось. И командование ротой принял на себя, согласно уставу, командир первого взвода.

Из штаба полка на танкетке примчался делегат, передал приказ полковника Колчина, написанный от руки карандашом на бланке полевой книжки. Воронцов развернул листок, прочитал:

«Колчин.

Время отправления: 10.08 час. 12.07.43.

Урочище Утиная Сторожка.

Командиру роты прорыва капитану Солодовникову А.И.

Андрей Ильич, ваша задача деревня Бродок. Сомкните левый фланг с гвардейцами. Правый мы обеспечим. Перед деревней десантируйтесь. Средства усиления вам приданы большие. Взводные надежные. Следующее донесение от вас жду из нас. п. Бродок. Начало атаки сразу после штурмовки Ил-2».

Воронцов собрал командиров взводов и танковых экипажей, чтобы поставить задачу. И в это время из леса вышел замполит Кац в сопровождении ротного писаря.

— Где командир роты? — строго спросил он.

— Капитан Солодовников ранен и отправлен в тыл. Управление ротой вынужден временно принять на себя.

Замполит быстро оценил ситуацию и сказал:

— Ваше решение о принятии на себя управления ротой отменяю. Слушай мою команду. Противник занимает населенный пункт Бродок. Наша задача внезапным броском выбить его оттуда и закрепиться на занятой территории.

Танкисты, стоявшие особняком, зашевелились.

— А вы кто такой, товарищ старший лейтенант? — спросил Авдей Нелюбин.

Замполит смерил командира взвода КВ холодным взглядом и ничего не ответил. Но тот напирал:

— Мы не видели вас в бою, товарищ старший лейтенант.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я хотел сказать, что мы не видели вас в бою. Могу повторить: мы-не-видели-вас-в-бою! Сейчас нам снова идти в бой. Задача танковым и стрелковым взводам поставлена лейтенантом Воронцовым. Наши действия согласованы с артиллеристами. Офицер связи батареи ПТО выдвигается вперед, вместе с нами, на одной из машин взвода «тридцатьчетверок». Группы разграждения сделали проходы, сняли мины. Произведена разведка. Вы хотите отменить и все это?

И замполит понял, что он опоздал. Бой уже шел. Слишком долго он просидел на опустевшем НП командира роты, откуда, узнав о ранении капитана Солодовникова, ушли даже телефонисты. Он посмотрел на своих взводных. Взгляд Воронцова был спокоен и, казалось, не выражал ничего. Старший лейтенант Нелюбин вообще отвернулся. Лейтенант Медведев, как показалось Кацу, глядел с насмешкой. Командир четвертого взвода лейтенант Бельский, у которого этот бой в составе ОШР был первым, сосредоточенно смотрел на село, куда через несколько минут предстояло наступать.

— Хорошо. Я согласен. Нельзя ломать атаку. Но смотри, Воронцов, за все головой отвечаешь. Результат… Нам нужен населенный пункт!

— Нам тоже, — не поворачиваясь в сторону замполита, сказал лейтенант Бельский. Голос его прозвучал тихо, но напряженно.

Капитан-артиллерист, все это время молча стоявший рядом со своими связистами, выругался матерно, отвернулся и закурил.

— Да мы тут все головой отвечаем. — Старший лейтенант Авдей Нелюбин выдержал испепеляющий взгляд Каца и поднес ладонь к кожаному командирскому шлему: — Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к лейтенанту Воронцову?

Замполит махнул рукой.

В это время на Бродок уже заходила первая волна «илов».

Встреча отца и сына Нелюбиных произошла на опушке березового леса, куда танкисты отвели свои машины, уцелевшие в первой стычке с немецкими танками и «фердинандом». Авдей открыл защелку, толкнул верхний люк, выбрался на башню. Глотнул из фляжки теплой воды. Осмотрел вмятину на орудийной маске. Кругом бегали пехотинцы, стаскивали в артиллерийский окоп своих убитых. Перевязывали раненых. Делали носилки для тяжелых. Взводные проводили перекличку. И вдруг он увидел, что от артиллерийского окопа, где складывали в ряды тела убитых, к «сорокапятке», стоявшей на прямой наводке, бежит его отец. Он столько о нем думал все эти дни! Перечитывал письмо. Представлял его внимательный добрый взгляд с насмешливым прищуром и пшеничные, с табачной рыжиной, усы. И когда увидел его, точно таким же, каким видел в последний раз два с половиной года назад, загорелым, с лучиками белых морщин на висках, всегда куда-то спешащим, то не поверил своим глазам. На отце была добротная диагоналевая гимнастерка с лейтенантскими погонами. Помятая пилотка с малиновым кантом. Солдатские сапоги и широкие командирские галифе. За спиной ППШ с ободранным, видавшим виды прикладом.

— Отец! — закричал Авдей и спрыгнул с нагретой брони на затоптанную землю. — Отец! Это же я, Авдей!

Кондратий Герасимович, услыхав голос сына, оглянулся. Танкист спрыгнул с высокой кормы КВ и побежал навстречу. Господи, да ведь это никак Авдей! Мечтая о встрече с сыном, рисуя эту встречу разными красками и загодя радуясь ей, Нелюбин, конечно же, не думал не гадал, что все произойдет в такой сумятице, когда ни поговорить, ни даже в глаза глянуть будет некогда.

— Сынок! Авдеюшка!

Они обнялись. И долго стояли так, сплетясь, будто корни берез под землей, родные, навеки нерасторжимые. Один в запыленных белых сапогах и потертых от автоматного ремня погонах. Другой в пахнущем соляром, промасленном до блеска комбинезоне. Один пожилой, с загорелым крестьянским лицом, исхлестанным глубокими морщинами. Другой молодой, с раздольным разводом плеч. Отец и сын.

— Вот что, Нелюбины, — ставил им боевую задачу Воронцов, — рота тремя взводами атакует направлением вон на те дворы. Вы в это время двумя КВ с десантом зайдете справа и атакуете село с фланга. Когда ворветесь, действуйте самостоятельно. Но не попадите под огонь своих ПТО. И нас не накройте, если мы там раньше вас окажемся.

Штурмовики, волна за волной, налетали на Бродок. Горели хаты и надворные постройки. Реактивные снаряды разметывали бревна срубов, вкопанных в землю, распахивали соединительные траншеи и одиночные окопы. В деревне полыхал пожар. «Горбатые», с первого захода подавив зенитные установки, теперь методично разделывались с остальными целями. Не трогали только церковь.

Танкисты и штрафники, в ожидании атаки наблюдавшие за действиями штурмовиков, качали головами, щурились на солнце, переговаривались между собой и курили. Добивали последние цигарки. Те, кто воевал с сорок первого, говорили:

— Другая война пошла. Раньше у нас такой силы не было.

— Да. Помню, вот так же они нас… Под Минском… Распекали, как хотели…

— Вишь вон, техника… Копоти от нее…

Солнце с трудом проламывалось к земле сквозь глыбистые клубы черного дыма.

Когда штурмовики улетели, оставив догоравшее село, из перелеска выскочили танки и, лавируя между воронками, устремились в поле. До огородов, обнесенных остатками березовых прясел, оставалось метров триста, и в это время из села по наступавшим открыли огонь. Средний Т-IV и «тигр», маневрируя между горящими постройками, медленно отползали к реке, делали короткие остановки и посылали в поле снаряд за снарядом. Туда же, к чудом уцелевшему мосту, отбегала пехота, брели раненные и контуженные во время бомбежки. Когда одна из болванок ударила в башню головного КВ и двое штрафников упали вниз, искромсанные прямым попаданием, Воронцов приказал взводам покинуть броню. Дальше бежали несколькими колоннами, укрываясь за танками. С огородов ударили пулеметы. И тут же «тридцатьчетверки» и головной КВ открыли по ним огонь осколочными снарядами. Но в рядах бегущих сразу появились прорехи. Смертельно раненные падали, живые перешагивали через них и бежали дальше.

Воронцов шел в середине цепи, придерживая рукой противогазную сумку с дисками. Так и ввалились в село — толпами под прикрытием танков. Там рассыпались в цепь. Немцы отходили. Перебегали от укрытия к укрытию, стреляя с чердаков уцелевших построек, из окопов и воронок. Рота уже продвинулась к середине села, когда с правого фланга хлынула толпа отступающих немцев. Их гнали КВ и взвод Нелюбина, отсекая от моста и брода. Немцев было человек двенадцать. Как видно, остатки взвода. Держались они вместе. Один из них торопливо связал ремнем несколько гранат. Потом пошел навстречу танку. Однако тут же был срезан очередью из курсового пулемета. Двое других, бросив винтовки, подняли руки, но и они попали под огненную трассу. И тогда оставшиеся ринулись на прорыв, пытаясь пробиться к реке через цепь наступавшего с фланга и тыла второго взвода. Но были расстреляны с расстояния в пять-шесть шагов и заколоты штыками уже у самой реки.

Немецкие танки переправились через мост. Спустя минуту бревенчатый настил взлетел в воздух. И тут же ожили окопы на другом берегу.

— Рассредоточиться! Окопаться! — подал команду Воронцов.

Пулеметчики начали устраиваться в воронках позади линии окопов.

Пришли взводные. Кондратий Герасимович сиял. Когда еще подходили к землянке, в которой разместили НП командира роты, Воронцов услышал его возбужденный голос: взводный-2 рассказывал, как его Авдей разделал немецкие полугусеничные бронетранспортеры, не дав им уйти на другой берег реки.

Некоторое время наблюдали за противоположным берегом, за тем, как суетились там немцы, устраиваясь на новых позициях.

— Что-то подозрительно — не стреляют, — заметил лейтенант Медведев.

— У них там позиция основательная. Не стреляют потому, что ждут, что́ мы предпримем. Если у них есть сведения, что на соседних участках наши не прорвались, они в таких траншеях будут сидеть прочно.

Воронцов скользил биноклем по кромке берега, потом осмотрел фланги роты. Левее виднелись каски и спины гвардейцев. Справа слышались голоса первого батальона полка Колчина.

— Что, Сашка, похоже, не будет нам ни смены, ни горячей каши? — Нелюбин, опустившись на дно траншеи, не торопясь, скручивал «козью ножку». Слюнил край бумажки, бережно обдергивал его и прижимал дрожащим пальцем. — Хуже, если вперед пошлют. Наспроть брода-то — мы. А у меня во взводе четырнадцать штыков осталось.

— Четырнадцать — это сила. Сколько пулеметов?

— Пулеметы все целые. С трохвейными — четыре. Для обороны, может, и сила. А если, ектыть, вперед пошлют?

— Пошлют вперед, пойдем вперед. У них там сейчас, на той стороне, тоже хвосты дрожат. — И Воронцов, спустившись с бруствера, кивнул биноклем в сторону реки. — Вот что, братцы. Слушай задачу. Первое, что надо сделать, — составить списки погибших и выбывших по ранению. Через полчаса списки должны быть у меня. Второе: расставьте пулеметы с таким расчетом, что, возможно, придется отражать контратаку. Позиция у них хорошая. Наша им не нужна. Но попробовать могут. Третье: расчистить окопы и убрать трупы. Своих вынести за огороды и закопать там. Жара. Долго они так не пролежат. Старшина с кашей скоро прибудет. Какие есть вопросы?

— Вечно с этим старшиной проблема, — сказал лейтенант Медведев. — Давно пора его приструнить. Старший лейтенант Кац, как замполит, мог бы хотя бы тут порядок навести. Два часа уже прошло, как мы в селе, а кухонь все нет. Разве это порядок?

— Каца, как видите, тоже нет.

— Такой же, как и старшина. Пожалуйся на них…

— Кац, должно быть, донесение в штаб полка пишет о том, как рота деревню брала, — усмехнулся Медведев.

Воронцов почувствовал, что взводные замерли, ждут, что скажет он. Что он мог сказать? Обсуждать поведение старшего по званию? Он посмотрел на лейтенантов. Бельский, обычно молчаливый, заговорил торопливо, сбивчиво. Так выплескивают наболевшее:

— Старший лейтенант Кац только и занят тем, что интригует и придирается по мелочам. Работу целиком переложил на агитаторов. А в бою я его вообще ни разу не видел. И не чувствовал, что он руководит боем. Не знаю, почему его терпел капитан Солодовников. Вы как хотите, а я считаю долгом чести доложить об этом по команде. Поведение замполита плохо действует на личный состав конкретно моего взвода. За всю роту отвечать не берусь. Но вопросы от бойцов вроде таких, где место старшего лейтенанта Каца в бою, я уже слышал. Рядовые бойцы смеются над офицером! Каково?!

— Сынок, воюй спокойно. Исполняй свое дело и не смотри туда, что тебя не касается. — Нелюбин, затягиваясь до крошек на кончике самокрутки, похлопал Бельского по плечу. — У них одна война. У нас, окопников, другая. Вот пожалуешься ты, и что изменится? Кто тебя поймет? Кто твой рапорт разбирать будет? Такой же замполит. Ворон ворону глаз не выклюет. А тебя могут не просто клюнуть, а заклевать. Ты подумай, кто мы на войне?

— Я — лейтенант, командир взвода! — возразил Бельский. В голосе его клокотало негодование и бессилие одновременно.

— А ты слыхал, как нас в верхних, ектыть, эшелонах называют? Ванька-взводный! У нас, ребятушки, своя семья. У них там своя… Нам, главное, тут, у себя, подружней держаться.

— Это точно. Наше дело все равно никто за нас выполнять не будет.

— Да, что тут рассуждать! Старший лейтенант Кац, что ль, Бродок удержит?

— Его дело донесение написать.

— Донесение и Воронцов напишет. — Нелюбин докурил, сунул бычок под каблук давно нечищенного сапога.

Воронцов снова обвел их взглядом и сказал:

— Ну что, отвели душу? Давайте договоримся: этого разговора у нас не было. Ближайшая задача — не дать немцам контратаковать. Одновременно готовьте взводы к атаке на ту сторону. Вы сами должны понимать, пока рота существует как боевая единица, нас не отведут. Судя по всему, ни полк, ни дивизия не достигли конечного рубежа атаки. Значит, в ближайшее время будем исправлять положение. Поговорите с легкоранеными. Если кто может остаться в строю, пусть останется.

Пожар еще полыхал, догорали головешки, дымили, дотлевая, стожки прошлогоднего сена. Внизу, в пойме, напротив третьего взвода, чадил «гроб», нагруженный каким-то не то тряпьем, не то бумагами. Ветер разносил черные лопухи пепла. Когда стемнело, бойцы, не дождавшись старшины с вечно плутавшими по тылам кухнями, полезли за немецкими ранцами в надежде поживиться хотя бы чем-то съестным. Принесли и пачку обгоревших папок. Листы картонок и бумаг истлели с краев, но в середине вполне сохранились.

— Товарищ лейтенант, вы, говорят, в их каракулях разбираетесь. Что это такое? Вроде какие-то документы. Может, важное что? — Сержант Марченко бросил на ящик несколько папок и обгорелых журналов. — Ребята принесли. Там, в «гробах», все ими забито. Думали, жратвой поживиться… А там этот хлам. И зачем он им?

Воронцов включил сигнальный фонарик, склонился над трофейными бумагами. Долго листал их.

— Ну что? Нужное что-нибудь? Или так, барахло? — Марченко возился с противотанковым ружьем и поглядывал на взводного. Мало ли какие документы захватили и доставили командиру бронебои? А вдруг такие, что за них орден дадут?

— Это — архив учета погибших. Пятая танковая дивизия. Вот, смотри, описание места захоронения. А это копия похоронного свидетельства. Подлинник направлен родным семнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года. А вот документы на погибших в сорок первом году. Деревня Полукнязево, Смоленская область. Вот этот награжден Железными крестами I и II класса. Значится даже фамилия и звание того, кто вручал награды. Топографическая привязка. Фамилия капеллана, который отслужил молебен.

— Капеллан — это кто? Вроде попа?

— Да, армейский священник.

— А у них вера какая? Я на убитых кресты видел. И книжечки в карманах, навроде молитвенников…

— Католики, лютеране.

— Тоже в Христа, значит, веруют? Верующие. Даже на пряжках «С нами бог» написано. Злой у них бог, несправедливый. — Марченко кивнул на обгоревшие папки и журналы учета. — А вот о мертвых своих они лучше заботятся.

— Нам тоже никто не мешает об убитых позаботиться. Вы своих всех собрали?

— В деревне всех. А кто в поле…

— Вот видишь.

— Не поползешь же в поле, товарищ лейтенант.

— Ночью отряди людей, сделайте носилки и пройдите по танковым следам. И осторожнее, там могут быть мины. Соберите всех убитых. И оружие тоже.

Сержант ушел. А Воронцов вспомнил, как несколько дней назад хоронили убитых во время ночного боя. Вспомнился сержант из похоронной команды, его настойчивое желание выполнить чей-то приказ снять с убитых одежду и обувь. Вспомнилось, как тащил к воронке окоченевшее тело Степки Смирнова. Там и лежит он теперь, под Зайцевой горой, под чужой фамилией. И даже мать родная не знает, где его искать, под каким холмиком? Давно надо было написать ей, сообщить подробности, но что он напишет? Что, мол, ваш сын, Степан Смирнов, рядовой отдельной штрафной роты, геройски погиб и похоронен там-то и там-то? А если это письмо прочитают вначале здесь, неподалеку от передовой, в одной из землянок особого отдела полка?

Ночью немцы начали пускать осветительные ракеты. Брод, каменистую мель справа и слева от взорванного моста простреливал дежурный пулемет. Им никто не отвечал, но расчеты не спали.

Барышев со своим «максимом» без щитка вначале устроился за штабелем мельничных жерновов, сложенных возле сгоревшей риги, но потом, когда догорела и начала остывать самоходка, полез под нее. И теперь Воронцов слушал возню пулеметчиков и с благодарностью думал и о Барышеве, и о бронебойщиках сержанте Марченко и Филате Полозове, и о минометном расчете Сороковетова, и обо всех, кто сейчас, вместе с ним, окапывался на новой позиции в ожидании очередного приказа. Думал он и о мертвых, которые не добежали до села, которые остались там, в перелеске, в первой и второй немецких траншеях. И о раненых. И в нем тихой медленной болью, различимой только когда к ней прислушаешься, начала ныть, как забытая боль, надежда: а может, все-таки отведут, заменят новой частью, дело-то они сделали — село захвачено и удерживается. Что еще надо?

Бойцы, видимо, чувствовали мысли друг друга. В том числе и его, лейтенанта Воронцова. Чем он отличался от них, рядовых штрафников и сержантов? Тем, что в бою по уставу должен двигаться в последней цепи? Что получал дополнительный паек? Что месяц службы в штрафной роте ему засчитывался за полгода? А сроки выслуги для получения очередного воинского звания сокращались наполовину? Так пуле это безразлично. Ей все равно, чья голова над бруствером торчит и кто бежит по полю. Не понимает она никаких различий.

— Товарищ лейтенант, — услышал он голос Сороковетова, — огневого припасу с гулькин нос осталось. Считай, нечем воевать.

— Вы что, винтовки побросали?

— Винтовки при нас. А вот мин всего три. — Сороковетов покряхтел, повозился в просторном, расширенном для миномета ровике, и сказал: — Утром, должно быть, дальше пойдем? А, товарищ лейтенант?

— Еще неизвестно. Приказа не было.

Что мог ему сказать он? Не мог же он признаться минометчику, который сидел сейчас рядом с ним в окопе с перевязанной рукой, что ему тоже хотелось бы, чтобы роту отвели во второй эшелон. А Сороковетов молодец. Ранен. Другой бы на его месте уже на том конце поля был, уползал бы в тыл, греб всеми четырьмя. Искупил кровью. А этот остался. Вот выведут роту из боя, решил Воронцов, и на Сороковетова обязательно напишу ходатайство на награду. Медали вполне достоин. И на сержанта Численко, и на пулеметчика Барышева, и на того солдата, которого он перевязывал в окопе.

— Сороковетов, я же тебе сказал: иди в тыл. У тебя же не царапина. Ранение серьезное. Имеешь полное право.

Воронцов сам перевязывал Сороковетова. Минометчику осколком пробило ладонь. Видимо, задело кость. Вначале, в горячке, Сороковетов храбрился, ворочал пальцами, смеялся, радуясь, видать, тому, что закончилось его пребывание в штрафной роте, что впереди госпиталь, а там запасной полк или сразу — в родную часть. А теперь, видать, стало крутить. Глаза помутнели.

— Поздно уже. — Сороковетов вытер шершавой изнанкой лопуха пот со лба. — Везде патрули. Спросят: откуда ты, шурик? И разбираться не станут, к березке прислонят… Завтра утром пойду. Если тихо будет. Рука что-то млеет. У вас пожевать ничего нет?

Воронцов вспомнил вдруг, что у него в полевой сумке лежат три сухаря. Он откинул клапан, достал носовой платок, в который всегда заворачивал съестной припас. Сразу запахло хлебом, перебивая все дурные запахи, скопившиеся в траншее. Он на ощупь выбрал один, самый толстый, и сунул в темноту, в сторону минометного ровика:

— Держи, Сороковетов. С ребятами поделись. — Он внимательно всмотрелся в бледное лицо минометчика. — Вот что, Сороковетов: хреново станет, скажи. В тыл отправим. Провожатого дам. Ты и так сегодня сильно нам помог.

Воронцов никогда не ел свой доппаек в одиночку. Бойцы, получая хлеб, рыбу и котелки с кашей, садились поотделенно. Расстилали плащ-палатки, резали хлеб, потом делили. Каждому хотелось заполучить горбушку — в горбушке, так всем казалось, было больше хлеба. Если это происходило не во время боя, он обедал по очереди с каждым отделением. Вываливал на плащ-палатку свои рыбные консервы или банку американской тушенки, прозванной бойцами «вторым фронтом», иногда трофейные галеты, иногда вяленую воблу, иногда селедку, завернутую в промасленную бумагу. Бросал рядом фляжку с водкой. Отделение одобрительно гудело, расчищая для взводного самое удобное место. «Приварку», как они прозвали лейтенантский доппаек, всегда были рады, хоть и доставалось от него каждому всего-то на зубок. Ценилось другое.

Больше других он не ел. Больше других не пил. Положенный ему табак, а иногда папиросы отдавал пулеметчикам. Ничем он не отличался от своих бойцов. Разве что двумя звездочками на потертом погоне.

Время подошло к полуночи, когда по дороге со стороны поля послышался скрип тележных колес.

— Старшина едет! — сразу пронеслось от окопа к окопу.

— Обоз наш подошел!

— Ну, слава тебе господи! — вздохнул кто-то из бронебойщиков. — У меня уже от щавеля скулы сводит.

Через несколько минут по траншее понесли термосы и бачки. Загремели котелки. Бойцы ели, не покидая своих ячеек. Сразу притихли разговоры. Слышался стук ложек, смех. Чуть погодя потянуло злым солдатским табачком, смешанным с донником, заросли которого Воронцов видел в этой местности по всем обочинам дорог, закраинам полей и огородов. Не все поля были распаханы и засеяны. Брошены под зарость и некоторые огороды. Хозяева то ли ушли в беженцы, то ли сгинули где. Вот и лиховали на удобренной паровой земле лебеда, полевая ромашка да жилистый донник. Его-то солдаты и сушили, подмешивая в табак. Курева получалось больше и дух ядреней.

— Старшина! — услышал Воронцов насмешливый голос лейтенанта Медведева. — Ты там Каца нигде не подобрал?

Дался ему этот Кац.

Старшина что-то пробормотал в ответ. Он и сам чувствовал себя виноватым. Оказывается, заблудился сперва, приехал к гвардейцам, а те ребята нагловатые, едва не раскулачили его.

— Гвардия, леший их маму… Им все можно! — возмущался старшина, переживший неприятные минуты.

Только прибрали котелки, прибыл связист из штаба полка. Передал донесение. Воронцов тут же выслал за ним своих связистов. Те выскочили из траншеи и побежали через поле, оставляя на росе темный след и поблескивавший под луной телефонный провод. Через час заработал аппарат.

Пакет, доставленный из штаба полка, был адресован старшему лейтенанту Кацу. И вскрывать его, зная непростой характер замполита, Воронцов не стал. Зазвонил телефон, и голос полковника Колчина тут же спросил:

— Кто у аппарата?

— Командир первого штурмового взвода лейтенант Воронцов, товарищ Первый.

— А, это ты, лейтенант. Где политрук?

— Старший лейтенант Кац должен вот-вот появиться, — чувствуя, что сохнет в горле, ответил Воронцов.

— Что значит появиться? Откуда? Из тыла?

Воронцов молчал. Что он мог ответить командиру полка? Что замполита он в последний раз видел перед атакой на Бродок? Что не знает, где он находился? Пусть спрашивает у Гридякина. Это его работа.

В трубке некоторое время шипело и щелкало. Потом Колчин спросил:

— Кто руководил боем во время взятия Бродока?

— Командиры взводов лейтенанты Нелюбин, Медведев и Бельский. В отсутствие командира роты капитана Солодовникова, выбывшего по ранению, обязанности ротного временно принял на себя я как командир первого взвода.

— А Кац где? Где, я спрашиваю тебя, Кац? — закричал вдруг полковник Колчин. — Будем покрывать труса и дальше? Всем полком!

Воронцов молчал.

— Хорошо. — Голос командира полка был уже спокойным. — Докладывай обстановку.

Воронцов доложил о потерях, о том, что вместе с ними в селе находятся все уцелевшие во время атаки танки и что их поддерживает батарея ПТО той же танковой бригады.

— Ты с приказом ознакомился? — спросил полковник Колчин. — Вот что, лейтенант: ты давай или ротой командуй как следует, или Каца разыщи!

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Воронцов, — снова послышалось в трубке, — ты, вот что: давай-ка действуй самостоятельно. Раз принял командование, действуй. Вскрой пакет. Свяжись с соседями. Все увяжи с ними. Потом перезвонишь. Спать тебе сегодня не придется.

Воронцов разорвал пакет. В нем оказался приказ: атака назначалась на утро после двадцатиминутной артподготовки.

Пока ходил к соседям, за огородами зарозовело. Бойцы спали, сидя или свернувшись калачиком прямо в ячейках и накрывшись кто шинелями, кто плащ-палатками. Воронцов перешагивал через вытянутые ноги и откинутые руки. Останавливался возле часовых, перекидывался с ними словом-другим и шел дальше.

В землянке НП так же, как и по всей округе, пахло дымом и жженым железом. Дымила коптилка, изготовленная из сплющенной гильзы медного сорокапятимиллиметрового снаряда с фитилем из шинельного сукна. Но и ее скудного света было достаточно, чтобы осветить топчан и стол, уставленный телефонными аппаратами. На табуретке с урезанными на треть ножками кемарил, положив голову на горбыли стола, телефонист.

— Антипов, — разбудил его Воронцов, — вызывай Первого. Живо.

Связист вскинул голову и схватился за ближайший телефон.

— Воронцов, слушай меня внимательно. Сейчас к тебе подойдет рота резерва. Командует ею старший лейтенант Сивков. Мужик он нахрапистый. Попытается тебя подмять. Но ты свою задачу знай. Левый фланг — твой. Брод, мост. Сам знаешь, что это означает. Справа пойдет Сивков. Танки — с вами. Порядок выдвижения доложит Сивков. Удачи тебе, сынок. Жду донесения с того берега. Конец связи.

Приказ командира полка был предельно ясным.

Пуля сделала облет позиций на другой стороне реки. Вернулась, едва не касаясь воды, пронеслась над обрубками свай и бревен настила, шаркнула по привядшей черемуховой листве маскировки над бруствером, под которым дремал бронебойщик. Метнулась за огороды, где, покрытые мелкой испариной росы, стояли танки. Ночами ей становилось тоскливо. Она с нетерпением ждала утра. Она знала точно, что утром все начнется опять.

Глава двенадцатая

Ночью полковая разведка снова уходила в поиск. Приказ: взять «языка» из передней линии. Командованию необходимо было узнать, что за часть обороняет рубеж реки Вытебети. Выбитый за минувшие дни и ночи взвод конной разведки полка насчитывал всего пятерых человек. И теперь все они ползли через пойму к зарослям ив и черемухи, нависавших над самой водой.

Иванок сжимал ремень своей винтовки, бесшумно, как уж, скользил за старшиной Казанкиным. Следом, прерывисто дыша, двигался Евланцев.

Еще вечером, на закате, они высмотрели стежку через пойму. Та уходила в заросли ольхи и черемушника, до самых верхушек перевитых хмелем. И все же они разглядели у воды мосток из жердей. В бинокль было видно, что посредине настил прерывался. Концы бревен с той стороны упали в воду. Их медленно колыхало вниз-вверх. Видимо, перебравшись на ту сторону, немцы заложили заряд и взорвали средний пролет. Но Иванок, наблюдавший за противоположным берегом Вытебети, внес в журнал следующую запись: «11 час. 17 мин. Фриц с правого берега спустился к реке, набрал воды и смылся. 11 час. 43 мин. Другой фриц снова по той же стежке напротив мостков спустился к воде со связкой котелков, наполнил их и снова смылся. 12 час. 07 мин. Целых два фрица без винтовок спустились к воде. Даже разговаривали, гады». Старшина Казанкин, исполнявший обязанности командира взвода, полистал журнал и хлопнул им Иванка по макушке.

— Кто ж так записи ведет! Неуч! Я тебе как говорил записывать?

— Как, как… Чтобы кратко и понятно, — оправдывался Иванок. — Я так и писал. Что тут не понятного?

— Надо писать не фриц, а противник. Смылся… — Старшина Казанкин хмыкнул. — Пиши: ушел, вернулся, исчез… И — никаких эмоций. Понял? Вести журнал наблюдений — это тебе не роман писать. И даже не школьное сочинение на вольную тему.

— Я ничего и не сочинял. Что видел, то и записал. Воду они там берут. Вот где их стрелять. А, товарищ старшина? Запросто сниму.

— Не вздумай. Батя за такое голову снимет. Винтовку прикажет отнять и в госпиталь переведет. Или в хозвзвод. В БПК [10]. Водовозом. Понял?

Вот тогда-то Иванок и смекнул, зачем старшине понадобился этот водопой.

Немецкая траншея проходила по обрезу берега. Немцы спрыгивали вниз, быстро, под прикрытием приречных зарослей ольхи и кустарника, добегали до воды и так же быстро возвращались назад, держа в руках наполненные котелки. Когда стояли в обороне, таких обычно не стреляли. Сами ходили с котелками. Действовал своего рода сговор-перемирие: в солдата, который спускается к реке с котелками, фляжками или ведром и без оружия, не стрелять. И не стреляли. Иногда такое длилось месяцами. Но теперь все нарушилось. Фронт пришел в движение. Стреляли все и везде.

Разведка выползла к стежке. Двое продолжили движение, остальные замерли, приготовили оружие. Спустя некоторое время еще двое уползли вперед.

Первым во второй паре все так же беззвучно, осторожной кошкой, полз Иванок. Он знал: чтобы добраться до того городка на юго-западе Германии, где эти сволочи держат сестру, надо быть хитрым, расчетливым, двигаться незаметно и неслышно. Чтобы в нужный момент не тебя держали на мушке, а ты.

На правый берег переправлялись трое: старшина Казанкин, сержант Евланцев и он, Иванок. Остальные оставались в прикрытии.

Спереть «языка» из-под носа у немецких наблюдателей — дело непростое. Можно стащить часового или дежурного пулеметчика. А можно и там остаться, если часовой окажется хитрее и сильнее тебя. Но на этот раз ползти в немецкую траншею не надо. «Языка» решили брать здесь, на водопое. Перемирие окончилось.

Тихо сошли в воду, по мели перебрели к правому берегу и замерли под кустами. Стояли по пояс воде. Вода в реке теплая. Лето. Но когда постоишь долго, да без движения, постепенно начинает колотить.

Иванок держал в руках свою трофейную винтовку, время от времени посматривал вверх, на белесый обрыв. Именно по нему днем, когда он вел наблюдение, скатывались вниз фрицы. Рядом неподвижно, как сгорбленный пень, стоял Евланцев. ППШ закинут за спину. В правой руке он держал нож. Их у сержанта было несколько. Один за голенищем, другой всегда в ножнах на поясе. Может, и еще где прячет. Тот, который сейчас держал в руке, он вытащил откуда-то из-за пазухи. Иванок не успел разглядеть, откуда именно. Но точно — из-за пазухи.

«Как плохо во взводе без Игната Васинцева, — подумал Иванок. — Даже снабжение хуже стало. Или Плетенкин что-то прижимает, химичит со штабными и тылом. Без Васинцева порядок наводить некому. Или…»

Донимали комары. Облепляли руки и лицо, лезли в глаза и ноздри. Сволочи, хуже немцев. Он медленным движением поднимал свободную руку и буквально соскребал присосавшихся тварей со лба, щек и губ. Комары, опьяненные кровью, хрустели под пальцами, как молодые водоросли.

В стороне немецких окопов послышались приглушенные голоса. Ракеты, с одинаковыми промежутками времени взлетавшие немного правее, вдруг перестали вспыхивать над ольхами. Сердце у Иванка застучало.

Вверху качнулись две тени, на мгновение заслонили звездное небо, стали медленно спускаться к реке. Иванок сразу понял, кто это. Вместо котелков у них в руках были короткие МР 40. [11] С такими «рогачами» по воду не ходят, тут же мелькнула у него опасная догадка.

— Опустись в воду и плыви. Уйдешь, доложишь. — Голос сержанта Евланцева легким дыханием колыхался над головой Иванка. — Это приказ.

Дрожь начала бить Иванка еще сильнее. Он медленно опустился в воду. В шаге левее начиналась глубина. Течение подхватило пузырь его камуфляжной куртки и поволокло, спасительно затягивая под кусты. Сержант в последнее мгновение перед схваткой пожалел его, потому и отдал такой приказ. Ждали одиночку, какого-нибудь ординарца, посланного за свежей водичкой, а тут…

Вверху мелькнули еще несколько теней. Все они так же бесшумно спускались к разрушенным мосткам. Разведка, мелькнула мгновенная догадка. На разведку напоролись. Сходили за «языком»… Но зачем же он уплывает от своих товарищей? Разве можно их бросать в трудную минуту? Это же нарушение первой заповеди разведчика! Назад! Надо вернуться назад!

Иванок старался двигаться как можно тише. Его сносило все дальше, под черемуховый куст. Он поплыл, одной рукой загребая правее, а другой тем временем держал над головой винтовку. Наконец, нащупал под ногами дно и разогнул колени. Патрон был в патроннике. Он снял винтовку с предохранителя. Короткими шагами, цепляясь носками сапог за песчаное дно, выбрался на мель. Приготовился. Он прекрасно видел ночью и потому умел ориентироваться безошибочно.

Кто-то задавленно охнул у воды. Что-то упало вниз, загремело по камням. Видимо, автомат. Плеск воды. Возня. И тут же длинная очередь, выпущенная из ППШ, расколола напряженную тишину ночи. Ей ответили сразу несколько — сверху. Пули вспенили воду под самым берегом. Кто-то охнул. Иванку показалось, что это был голос старшины Казанкина. Казанкина ранило… Он вскинул винтовку, прицелился в серую фигуру за деревьями, плавно спустил курок. Затаившегося за деревом отбросило в сторону. Иванок быстро перезарядил и выстрелил снова. Рядом с ним разорвалась граната. Значит, это она мгновение назад пролетела над головой, цепляясь за черемуховую листву. Тяжелый черный столб воды и огня встал над ним и опрокинул, избавляя мгновенно и от боли, и от холода, и от гадкого чувства, что он в какой-то момент, соблазнившись приказом сержанта Евланцева, все же бросил своих товарищей…

Пуля, пронзая приречный кустарник, сверкнула короткой вспышкой, ударила в тело затаившегося за ольхой немецкого разведчика. Другого она поразила прямо в лицо. Резко развернулась и разорвала грудь стоявшего внизу. Кажется, это был русский. Через мгновение с обоих берегов, почти в упор, ударили несколько автоматов и два пулемета: МГ и «дегтярев». В воду из-под ольхи и вверх, на обрыв, полетели гранаты.

Глава тринадцатая

Перед рассветом правее, где изготовились к наступлению батальоны, поднялся переполох. Дело дошло до гранат.

Вестовой Быличкин сбросил шинель, схватил винтовку и спросонья, заорав что-то бессвязное, полез на бруствер.

— Ты куда, дурья твоя башка! — сдернул его за ногу обратно в траншею сержант Численко.

Быличкин долго потом сидел на дне окопа и молча смотрел в небо.

— Покури, покури, — посмеивался над ним Численко.

— Я думал, началось, — наконец разлепил губы Быличкин.

— Что, испугался, что атаку проспал? — усмехнулся из-под шинели Сороковетов. Он нянчил на коленях свою забинтованную руку.

Воронцов зашел в землянку, связался с первым батальоном. Оказалось, у реки встретились две разведки.

— Кто? — переспросил Воронцов командира соседней роты. — Наша, полковая? Или вы своих посылали?

— Полковая, — ответил сосед.

— Я третий взвод на выручку выслал. Жду донесений.

Полковая. В груди у Воронцова защемило. На войне вся надежда и спасение — друг. Страшнее всего потерять друга. Воронцов знал: если пошла полковая разведка, то и Иванок, возможно, там — парень отчаянный, всюду лезет.

— Где лейтенант Воронцов? — послышался в глубине траншеи голос Гридякина.

— Здесь, — отозвался Воронцов.

Следом за оперуполномоченным контрразведки шел незнакомый старший лейтенант. Должно быть, это и есть Сивков, подумал Воронцов и на всякий случай застегнул верхнюю пуговицу гимнастерки.

— Ну что? Какая обстановка? — спросил Гридякин.

— Рота отдыхает. Через полчаса общий подъем и готовность номер один.

— Вот, знакомься, старший лейтенант Сивков, командир Шестой роты.

— Здорово, сосед. — Рука у Сивкова твердая, мужицкая. У штрафников после недели боев, когда за сутки приходится раза три менять позицию и тут же окапываться, кожа на ладонях становится точно такой же. — Ну что, лейтенант, сразу о деле? Ты давай отводи своих молодцов. Правый фланг мне освободи. Рота вот-вот подойдет. Я хоть пару взводов туда впихну.

По цепи тут же понеслось:

— Лейтенантов Медведева и Бельского к командиру роты!

Шестая начала занимать траншею за полчаса перед атакой. Воронцов отвел третий и четвертый взводы, уплотнив ими первый и второй.

— С кем пойдут танки? — спросил Сивков.

— С нами. По вашему фронту бродов нет. Да и начальник у танкистов свой. У него приказ есть от комбрига — наступать через мост.

— Кто командует?

— Старший лейтенант Нелюбин.

— Как себя ведут немцы?

— Примерно. Правее вас час назад наша разведка попыталась к ним пройти.

— Ну и что?

— На встречную напоролась. Бой был.

— Значит, так, лейтенант, передаю приказ бати на словах. Минут через двадцать начнется артподготовка. Вперед пойдем по сигналу «красная ракета». Продвигаться будем вслед за артогнем.

— Вчера было то же самое. Как видите, прошли мы недалеко.

— Ничего. У них тут последняя траншея.

— Последняя траншея первой линии, — поправил Воронцов.

Гридякин сидел возле телефонных аппаратов и в разговоре не участвовал.

— Давно воюешь? — спросил вдруг Сивков.

— В штрафной?

— Да нет, не в штрафной, а вообще.

— С октября сорок первого.

— Ого! А орденок-то вроде новенький.

— Орден за Зайцеву гору.

— Да, Зайцева… Проклятые болота. Вспоминать не хочу. Два взвода там оставил. Вместе с лейтенантами.

В траншее раздавали водку. Бойцы смеялись. Уговаривали старшину выдать им дополнительно по сто граммов за выбывших накануне. Старшина, конечно же, не упустил случая получить спирт на всю роту, на вчерашний ее состав, когда во взводах значилось по шестьдесят-семьдесят человек. Принесли котелок и для Воронцова.

— Вот, товарищ лейтенант, ваша доля, — сказал Быличкин и поставил плоский трофейный котелок рядом с телефонными аппаратами.

— Почему так много?

— На весь штаб.

— Неплохо живете, штрафные, — заметил Сивков, кивнув на котелок.

— Единственная привилегия.

— И то неплохо.

— Давайте, товарищ старший лейтенант, с нами, за компанию.

— Не откажусь.

— Только вот закусить нечем.

— Некогда уже закусывать, лейтенант.

Они выпили прямо из котелка, передавая его друг другу по очереди. Гридякин тоже пригубил.

— Солодовникова сильно тяпнуло? — спросил Сивков.

— Сильно. Месяц проваляется.

— Ну, пускай отдохнет. Труженик. В штрафную пошел. Звезд ему захотелось. А где зам? Кац где?

Гридякин сразу напрягся. Воронцов еще не знал, что его появление в траншее связано с судьбой замполита.

— Старший лейтенант Григорян тоже ранен. Правда, легко. Замполит… Замполит где-то во втором эшелоне, — пряча и от Сивкова, и от Гридякина глаза, ответил Воронцов. Не хотелось ему сейчас говорить о Каце. Никогда у них не было хороших отношений. И теперь Воронцов окончательно понял, почему. Но сейчас, перед атакой, об этом думать не хотелось.

Он вдруг спохватился, что надо было написать Зинаиде письмо. Хотя бы несколько строк. И оставить кому-нибудь из кашеваров. Или старшине.

Воронцов расстегнул ремень, снял фляжку и наполнил ее остатками водки.

— Трофейная? — кивнул на фляжку Сивков.

— Да. Память о прошлом лете.

Несколько минут сидели молча. Быличкин вышел. Сивков развернул карту:

— Значит, так, лейтенант. Прорываешься ты, я — следом. За рекой идем вдоль траншеи. Если они сразу не отойдут. От танков не отстаем. Ты с ними увязал?

— Да. Только вот брод придется разминировать под огнем.

— Ничего. Сейчас «катюши» сыграют, веселей будет. Я тебе саперов пришлю. Танки должны пройти. Нам без них траншею не взять.

Снова, как и в предыдущее утро, позади загудело, завыло, и сотни снарядов и мин полетели через их головы в сторону немецких окопов.

Бойцы прилипли к брустверам, вглядываясь в пойму, которую уже заволакивало дымом и копотью.

— Рот-та! — закричал Воронцов, не узнавая своего голоса.

Когда они подбежали к разрушенному мосту, там уже копошились саперы танковой бригады и еще несколько человек, видимо, из Шестой роты. Сивков хорошо понимал, что, если танки благополучно переправятся на тот берег, потерь у них, стрелков, во время броска к траншее будет значительно меньше. Танки ревели моторами где-то позади, они еще только выбирались на дорогу. Другого брода поблизости не было.

Огненно-черный вал взрывов уходил в глубину обороны противника, кромсал лес, батарею немецких ПТО, спрятанных в лощине на опушке, откуда хорошо просматривался брод, срубал телеграфные столбы, уходящие вдоль дороги куда-то на запад.

Немецкие окопы молчали. Только где-то левее, где наступали гвардейцы, завязалась перестрелка, но вскоре стихла, подавленная торопливыми очередями ППШ и взрывами гранат. Тяжелые фугасы, выпущенные из стапятидесятидвухмиллиметровых гаубиц, и снаряды реактивных минометов разметали траншею, блиндажи и пулеметные окопы. Дымились не только воронки, но и концы расщепленных бревен, какие-то предметы, выброшенные взрывами из блиндажей и окопов. Дымилась сама земля, пропитанная гарью.

Трупов было мало. Только кое-где, возле искореженных пулеметов, лежали вразброс по три-четыре немца.

Воронцов сразу же понял очевидное: заслоны. Значит, основные силы отошли и, возможно, не попали под огонь артиллерии. Он тут же приказал взводным двигаться колоннами, в темпе, не рассыпая цепи. Вскоре их догнали танки. Штрафники снова вскарабкались на броню. Шестая тоже поднялась, переправилась через реку и шла следом, метрах в ста от них. Сивков цепи тоже не развертывал, берег людей. Словно чувствовал, что главное — впереди.

— Пехота! Слушай мою команду! — Из люка башни КВ высунулся старший лейтенант Нелюбин. — Как только обнаружите ПТО, пулемет или скопление противника, постучите по башне и — несколько очередей, трассирующими, по курсу цели. Чтобы мы видели, куда стрелять!

Танки шли по лесной дороге, подминая гусеницами брошенные конные повозки, противогазные коробки, трупы лошадей и людей. Иногда в лесу, на дорожной просеке или на полянке, мелькали бегущие люди в серо-зеленых мундирах и камуфляжных куртках. Никто не стрелял в них. Не осмеливались выстрелить по сидящим на броне и они.

Лейтенант Нелюбин, крепко держась за металлическую скобу, приваренную к башне, другой рукой придерживал ППШ, смотрел вперед и по сторонам. Немцы выскакивали на дорогу, ошалело оглядывались на грохочущие танки, на десантников, сидевших на броне, некоторые тут же бросали винтовки и поднимали руки. Другие шарахались назад и исчезали в лесу. Точно так же бежал старшина Нелюбин летом сорок первого, отступая вдоль Варшавского шоссе к Юхнову. Но тогда, голодные и деморализованные красноармейцы выходили на дороги и сборные пункты десятками, сотнями. А эти упорно бегут к своим. И не стреляют только потому, что боятся ответного огня.

Воронцов постучал по броне прикладом автомата. Танк остановился. Старший лейтенант Нелюбин высунулся из люка.

— Нелюбин, — крикнул ему Воронцов, — разведку надо выслать.

— Зачем? Ты же видишь, бегут как зайцы!

— Нарвемся! Там где-то их оборона.

— Хорошо. — Старший лейтенант Нелюбин включил радиостанцию. — Двойка! Двойка! Лосев! Давай вперед! Дистанция — пятьдесят метров!

— Понял! — ответил Лосев. — Десант со мной?

— Да, с десантом!

— Понял!

Мощный КВ, приминая березняк, пошел на обгон. Когда он скрылся за поворотом лесной дороги, двинулась и остальная колонна.

Проскочили с полкилометра, впереди увидели разбитую колонну техники. Сгоревшие трехосные «бюссинги», искореженная зенитная установка, несколько бронетранспортеров с оторванными передними мостами и колесами, танки с вырванными башнями.

— Неужели это наша артиллерия так их разделала? — кивнул на груды горелого металла, сдвинутого с дороги, Сороковетов.

— Где им! — крикнул Емельянов. — «Горбатые»!

Вскоре проехали мимо сгоревшего штурмовика. От самолета остался один остов и оплавленная глыба мотора.

Выскочили в поле. И когда передняя машина миновала лощину, темневшую впереди яркой зеленью болотины, из леса, с расстояния около семисот метров по их колонне открыло огонь одиночное ПТО.

— Володя! Назад! В лощину! — включив радиостанцию, закричал старший лейтенант Нелюбин. — Задний ход!

— Там болото, Авдей!

— Лезь в болото, но уходи с поля!

— Поздно! У нас попадание. Мехвод убит! Пока не горим! Попробуем стрелять!

Выскочившие в поле танки тут же начали пятиться, открыв огонь из орудий. Штрафников сразу, как только началась стрельба, будто смахнуло с брони. Воронцов отвел людей к опушке.

— Нелюбин, быстро давай со своим взводом вдоль леса, в обход!

Бойцы лежали под березами, наблюдали за дуэлью немецкой 88-мм зенитки с танками.

— Гамбец нашему «климу», «восемь-восемь» бьет.

— Сейчас второй взвод их обойдет и гранатами забросает.

Еще несколько трасс ударило в броню стоявшего в поле КВ, разбрызгивая снопы искр. Танк сделал ответный выстрел и выбросил вверх столб огня. Раздался взрыв, и КВ потонул в дыму. В лесу послышалась стрельба.

— Взвод Нелюбина возвращается, — сказал сержант Численко.

— Что там случилось? — Воронцов расчехлил бинокль.

— Тоже, видать, напоролись.

— Танки!

— Танки идут!

В поле, со стороны дальнего леса, появились угловатые коробки танков.

— Рота! — тут же подал команду Воронцов. — Быстрей окапываться! Приготовиться к отражению танков! Бронебои! Ко мне!

Он тут же расставил взводы. Пулеметчики еще продолжали лихорадочно окапываться по флангам, а бронебойщики уже начали стрелять по танкам и бронетранспортерам. Левее артиллеристы сняли с передка семидесятишестимиллиметровую «грабинскую» дивизионную пушку, быстро развернули ее в боевое положение, загнали в землю ломы, чтобы упереть станины. И через минуту фосфоресцирующие трассы одна за другой ушли за лощину, мимо горящего КВ. Задымил один Т-IV. Из леса гулко бахали танковые пушки.

В поле шириной километра в два немцы начинали контратаку. Около полусотни танков и самоходок шли, выстроившись обычным порядком. В центре, на острие клина, двигались, будто черепахи, приземистые тяжелые «тигры». Справа и слева, уступами средние «пантеры». В середине клина двигались длинноствольные Т-IV и горбатые «фердинанды». А между ними юрко сновали полугусеничные бронетранспортеры с пехотой и легкие чешские и французские танки. Это была мощная контратака. Одновременно несколько косяков пикировщиков, скользя по полю косыми уродливыми тенями, начали боевой разворот над опушкой, где спешно окапывались роты, а артиллеристы выкатывали орудия на прямую наводку. Выстроившись для атаки, Ю-87, один за другим, пикировали на цели, бросались вниз почти отвесно и вновь легко, как коршуны, схватившие добычу, взмывали вверх.

Во время первого налета больше всего досталось артиллеристам и танкистам. Когда «лаптежники» улетели, начали перевязывать и выносить к дороге раненых. Там их грузили на санитарные машины и тут же увозили в тыл. Уцелевшие расчеты торопливо ставили на колеса опрокинутые орудия. Через минуту-другую они уже вели огонь. Танкисты тушили подбитую «тридцатьчетверку».

И в это время над лесом показались штурмовики. Сияя красными звездами на широких крыльях и тяжело опустив носы, они парами заходили в атаку, обрабатывая реактивными снарядами и ПТАБами острие танкового клина. Сбросив первую партию смертоносного груза, «илы» уходили на вираж. Вскоре они образовали круг, так называемую «карусель».

Воронцов, наблюдавший картину боя из наспех отрытого окопчика, положив на бруствер из дерна снайперскую винтовку, вспомнил, как однажды уже наблюдал за таким строем «горбатых». Вскоре стало понятно, почему штурмовики выстроились таким порядком. На высоте примерно трехсот метров схватились истребители. «Мессершмитты» и «фокке-вульфы» дрались с «лаггами» и «мигами».

Острие танкового клина полыхало взрывами, горящими танками и самоходками, ответными выстрелами «тигров» и «пантер». Огня добавляли и орудия. Все больше и больше трассеров уходило в поле со стороны опушки. Стреляли и бронебойщики отдельной штрафной роты. Все пространство над вспольем и окрестными перелесками, заросшими кустарником лощинами и лесами потонуло в сплошном гуле, скрежете, крике раненых, втягивались с обеих сторон все новые и новые силы. Масштабы схватки и ожесточение нарастали. Бой на глазах перерастал в сражение. Нельзя было предсказать судьбу этой битвы, разыгравшейся на холмистом, изрезанном балками всполье, потому что и с той, и с другой стороны за ней наблюдали опытные, бывалые генералы, воевавшие с сорок первого года. В дело шли новые и новые резервы, стараясь надавить еще и еще, чтобы противник не выдержал, расступился. Но и та и другая сторона держались, понимая, что за любым маневром последует катастрофа разгрома.

Это потом, значительно позже, историки и публицисты напишут, что судьба Орловско-Курской битвы решалась южнее, под Белгородом, Курском и Орлом. Но им, кого судьба застала здесь, на самой оконечности северного фаса, казалось тогда, что все и решается вот именно теперь, и на их глазах. Здесь, на этом удобном для танкового маневра безымянном всполье.

Некоторые из них, и победители, и побежденные, дожив до конца мировой бойни, напишут, как они управляли танковыми колоннами, как менялась судьба на поле боя, как им нужен был тот последний батальон, который оказался в решающий момент под рукой или которого не оказалось, потому что в гудящей топке сражения к тому времени сгорело все. Но никто из них не выразит и доли тех страданий, того напряжения, которое пережила душа солдата, лежавшего в наспех отрытом окопчике или сидящего в задымленном пороховыми газами танке, напряженно приникшего к панораме пушки.

— Лейтенант! Наши ползут! — услышал Воронцов крик лейтенанта Нелюбина, который с остатками взвода окопался правее.

По пыльной траве, наполовину затоптанной, изорванной осколками и придавленной к земле взрывной волной, ползли несколько человек. Воронцов расчехлил прицел снайперской винтовки, посмотрел. Ползли трое. Вернее, двое. Третьего они волокли на плащ-палатке.

— Четвертый взвод возвращается, — хмуро сказал кто-то из минометчиков, и Воронцов по интонации понял, что с четвертым взводом произошло неладное.

Ползли они прямо на окоп Воронцова. Это были сержант и пулеметчик из взвода Бельского.

— Давайте сюда!

— Сюда, ребята! — закричали из окопов. И тут же несколько человек вскочили и побежали к ним, подхватили под руки, поволокли к березам.

— Там… Там больше никого нет. — Сержант сидел, привалившись потной спиной к березе. Бледное лицо его не выражало ничего, кроме усталости и равнодушия. — Лейтенанта вот… Осколками его…

Бельский был мертв. Он лежал на плащ-палатке в луже крови. Но лицо его, остановившееся, восковое, с удивительно правильными чертами, казавшимися теперь завершенными и потому совершенными, насколько может быть совершенным человеческое лицо, казалось умытым. Ни царапины, ни крови, ни копоти. Словно кто из бойцов действительно умыл его последней водой из фляжки. И Воронцов вспомнил, как Бельский брился перед наступлением. Сидел перед осколком зеркала в просторном пулеметном окопе по пояс голый и, укутав ослепительно-белой пеной щеки и подбородок, осторожно сдвигал эти белые хлопья опасной бритвой.

— Бельский, — сказал ему тогда Воронцов, — ты что, в первый раз бреешься?

— Нет, — ответил тот и, отведя бритву, улыбнулся. — Во второй.

— А бритва у тебя что надо. Трофейная?

— Бойцы подарили. — И вдруг Бельский повернулся к нему и сказал: — Нравится? А хочешь, я тебе ее подарю?

— Да нет. У меня своя есть.

— Такой нет. Посмотри.

Почему он это сказал?

— Сложите все личные вещи в полевую сумку, — приказал Воронцов. — Быличкин, возьми сумку с собой. Тело отнесите в лес. Похороним потом.

Санитары тут же начали перевязывать живых. Те понуро сидели под березами и оглядывались на тело своего взводного. Ранения оказались легкими.

— Ну что, в тыл пойдете? — спросил их Воронцов.

— А где тут теперь тыл? Там, что ли? — кивнул на лес один из них.

Позади их окопов рвались снаряды, шлепали по деревьям пули, сбивая кору и ветки. Слышался гул моторов. Похоже, там, на полянках и просеках, накапливались танки и самоходки резерва. Ведь не одна же пехота выдвинута на этот участок. Прорыв они все-таки сделали. А в прорыв обычно тут же вводятся свежие части. И вот теперь кто-то большой, мощный, напряженно топтался за их спинами в ожидании своего часа. Тот, кто побывал на передовой и во время обороны, и в период наступления, знал, что, когда вводятся в прорыв танки, беда, если окажешься на пути их следования. Однажды на Жиздре батальон случайно не вывел из сектора действия танковой бригады свой взвод связи. В живых остался один боец, который ушел на обрыв линии. Ни котелков, ни палаток. Все гусеницами растащили…

— Окапывайтесь рядом, — сказал бойцам Воронцов. Он положил на бруствер скрученную жгутом плащ-палатку, приладил винтовку.

Винтовку Воронцову привез кашевар Ривкин. А патронов насобирал Быличкин, когда двигались сюда, к полю. Там и тут валялись убитые. Левее к всполью подошли гвардейцы, а правее рота Сивкова и батальоны. Фронт в полосе прорыва тут же оказался закрытым наглухо. Лес начал быстро заполняться войсками второго эшелона. Прятаться стало негде, и немцы, попавшие в кольцо, начали сдаваться.

Но ничего этого не знали те, кто лежал по краю поля, ожидая команды открыть огонь, чтобы отсечь пехоту, двигавшуюся за танками. За спинами взревели танковые моторы, десятки машин двумя параллельными потоками начали выдвижение. Вышли в поле, выстроились косым таранным клином и ринулись вперед. Тяжелые КВ и средние Т-34 внезапным маневром атаковали левый фланг.

Противник тут же отреагировал на неожиданную угрозу. Часть его танков, в основном тяжелые, повернули и пошли лоб в лоб. Но артиллеристы, уцелевшие на опушке леса, тут же воспользовались тем, что открылись их борта, и повели сосредоточенный огонь. Несколько машин сразу остановились и задымили. Открылись их верхние люки, на землю черными горошинами посыпались танкисты. Быстро отбегали от горящих машин, падали, исчезали в высокой траве и снова появлялись. Другие танки, поврежденные болванками, крутились на месте, разматывая в пыли перебитые гусеницы. Их азартно добивали ПТО.

Воронцов ловил в оптический прицел очередную фигуру, выступающую из клубов дыма и пыли, и плавно нажимал на спуск. Вскоре стрельба стала редеть. Впереди все заволокло сплошной непроницаемой пеленой. Бойцы принялись перезаряжать винтовки и автоматы, выкладывать под руку гранаты, ввинчивать взрыватели. Готовились к ближнему бою. Потому что всем вдруг стало понятно, немцы идут напролом и остановить их можно только упорной обороной занятой позиции или контратакой.

Напряжение не спадало. Солдат на войне привыкает ко многому. В том числе и к тому, что шаги приближающейся смерти можно услышать между мгновением ощущения, что она приближается именно к твоему окопу, и ее прихода, существует промежуток, в который вмещается целая жизнь. Можно успеть дотянуть «сорок», протянутый товарищем из соседней ячейки. Можно перепрятать из нагрудного кармана в голенище сапога прощальное письмо, написанное жене или матери еще перед боем. В сапоге оно целее. Вот пойдут после боя трофейщики или похоронная команда, потянут с убитого сапог, а там письмо, и адрес есть. Тут и черствая душа дрогнет. И долетит последняя весточка до родного порога. Можно выбросить из-под себя несколько горстей земли или поправить лопаткой, нарастить еще на пару сантиметров бруствер. Кто знает, возможно, именно на него налетит и споткнется смерть, отрикошетит в сторону. На войне у солдата каждая минута — жизнь.

Воронцов перевернулся на спину, посмотрел в небо и прокричал:

— Примкнуть штыки! Приготовить гранаты! Пулеметчикам — зарядить новые ленты! Всем — проверить оружие!

Только бронебойщики и ПТО продолжали вести огонь. Трассы уходили в поле и терялись в дымно-палевой завесе, поднявшейся, казалось, к самому солнцу.

Там, в небе, снова появились косяки самолетов. Теперь и с той, и с другой стороны одновременно. Над вспольем мелькали то остроносые «сигары» «илов», то обрубленные крылья «лаптежников». И те и другие бросали бомбы, сбрасывали с пусковых реактивные снаряды, стреляли из пушек и пулеметов. Кого они там бомбили? Какие цели? Что можно было увидеть, когда сами они исчезали порой в поднимавшемся все выше и выше сплошном непроницаемом облаке. А выше огненным живым клубком вились истребители, разбрызгивая веера трасс. Иногда из той драки вываливалась усталая машина и, теряя стремительность, неуклюже, через разбитое крыло, кувыркалась вниз. Самолет падал в поле, занятое танками и людьми, но это уже не увеличивало ни огня, ни горя. Когда гудящая топка раскалена докрасна, еще одно полено не изменит ничего.

Трассирующая пуля калибра 7,92 стремительно пронзала пространство над вспольем, заполненным горящей бронетехникой и людьми. Танки какое-то время сокрушали друг друга на расстоянии, вонзая в броню тяжелые болванки и кумулятивные снаряды. Стальные сердечники дырявили борта, проламывали внутрь водительские люки «тридцатьчетверок», взрывали боеукладки «пантер», рвали гусеницы «тигров», срывали башни с легких танков. Но через несколько минут две лавины сошлись, тараня друг друга, и уже невозможно стало понять, где свои, а где чужие. Куда стрелять. Куда двигаться. Где искать спасение экипажам горящих машин? Русские штурмовики и немецкие пикировщики, будто соревнуясь в своей огневой мощи, волна за волной атаковали поле боя, где уже невозможно было понять ничего. Мощные КВ, израсходовав боезапас, таранили средние Т-IV, гонялись за чешскими 38(t) и французскими легкими «AMR», опрокидывали и подминали бронетранспортеры. Такой грандиозной и ожесточенной битвы здесь, на Восточном фронте, пуля еще не видела. Она в восторге кувыркалась над этой какофонией смерти и разрушения и сама была готова разорваться на части от наслаждения, от того безумного катарсиса, который испытывала. Ей уже не нужно было участвовать в том, что происходило внизу. Все шло и так хорошо. И все же, описав крутую траекторию, она снизилась к остановившемуся танку и ударила в грудь танкисту, который тут же рухнул назад, в дымное чрево башни. Потом рванула гимнастерку пехотного лейтенанта, раздробила ключицу. Ударила в затылок каски обер-лейтенанта. И снова взмыла ввысь, туда, где сияла чистота неба и откуда можно было видеть многое.

Глава четырнадцатая

Вечером на землю обрушился ливень.

Воронцов лежал в окопчике. Он расстрелял почти все патроны. Зарядил последний диск и ждал. Ждали и пулеметчики, с опаской поглядывая на конец ленты. Ждали немногие уцелевшие стрелки. Они берегли последние три-четыре патрона, которые остались в магазинах их винтовок. Никто уже не обращал внимания на одиночные фигуры, мелькавшие между догоравших машин. Пусть уходят. Он молил, чтобы немцы, при их упорстве, не решились на еще одну атаку. Его рота, вернее, то, что от нее осталось, просто не выдержит.

Раненых оттаскивали в лес и складывали за деревьями. Но гаубичным тяжелым снарядом, разорвавшимся в самой середине этого госпиталя, убило всех. Тела разметало, развешало по сучьям. Уцелели только те, кто, перевязав раны, остался в окопах. Они решили умереть здесь, на позициях, и судьба пощадила их.

Приполз Нелюбин. Лицо бледное, в грязных потеках. Воронцов глянул на него и сразу понял: Кондратий Герасимович не в себе.

— Авдей… — И он махнул рукой в сторону всполья. В глазах и жесте чувствовались непомерная усталость и мука.

— Танки отошли на исходные. Там, правее, — сказал Воронцов.

— Ходил я туда. Командир сказал, что его танк был подбит.

Они некоторое время молча смотрели в дымящееся поле. Ливень хлестал и хлестал. В окопах лежать стало невозможно. Снизу подплывало.

— Численко! — приказал Воронцов. — Обойдите раненых и вытащите всех из окопов.

Потоки воды шевелили умытую траву, кружились вокруг брустверов, медленно разрушая их. В поле еще дымились горящие танки, рвались боеприпасы. Но и там уже затихало. Казалось, именно этот внезапный обвальный ливень остановил сражение, и люди, участвовавшие в нем, начали медленно приходить в себя.

— Лежит где-нибудь раненый… — Нелюбин снял каску, и дождь струями бежал по его стриженой голове, по лицу, по шее.

— Ну что ты мучаешься, Кондратий Герасимович? Хочешь сходить туда? Поискать?

Нелюбин кивнул.

— С кем пойдешь?

— Да есть несколько охотников.

— Смотри, Кондратий Герасимович, трофейщики народ ненадежный.

— Эти — мои. Я с ними в пекле побывал. Вон, смотри, гвардейцы уже побежали.

И действительно, слева от опушки стали отделяться группы людей по двое-трое и одиночки. Сгорбившись, они перебегали к обгорелым «гробам», ходили вокруг них, заглядывали под гусеницы. «Бюссинги» подошли к опушке ближе, чем танки. Танки во время боя повернули влево, чтобы отразить фланговую атаку КВ и «тридцатьчетверок». А бронетранспортеры, поддерживая огнем пулеметов наступающие цепи пехоты, двигались прямо на окопы гвардейцев и штрафников. Их пожгли артиллеристы и бронебойщики. Один из «гробов» гвардейцы забросали гранатами.

Воронцов встал. Пока лежал, ноги были сухие. А теперь вода с мокрой одежды потекла в сапоги. Дождь шел теплый. Бойцы посматривали в небо, как на внезапное избавление, и посиневшие губы их дрожали. Воронцову тоже хотелось улыбнуться, но и у него ничего не получилось.

— Медведев! — окликнул он взводного-3. — Где Медведев?

— Убит Медведев! — донеслось с правого фланга.

— Как убит? Почему не доложили сразу?

Под березой, срубленной наполовину то ли снарядом, то ли очередью крупнокалиберного пулемета, сидел на корточках сержант. Воронцов узнал его голос — помощник командира третьего взвода. Видимо, он теперь и исполнял обязанности Медведева. Сержант встал и побрел к Воронцову.

— Товарищ лейтенант, я вам докладывал. Вы мне отдали приказ — принять командование взводом на себя.

Значит, во время боя он действовал правильно. Теперь, когда все кончилось и по всполью, уставленному разбитой техникой, бродили группы бойцов, Воронцов не мог вспомнить деталей боя и последовательности событий. Что-то произошло с памятью. Возможно, снова его окликала контузия. О том, как проходил бой, он теперь мог догадываться только по россыпи гильз вокруг своего и соседних окопов, по количеству убитых, лежавших и здесь, в заполнявшихся дождевой водой окопах, и там, в поле.

— Медведева сразу убило. Миной. Его, Гапоненко и Скуратова. Я ж вам докладывал. — Сержант то и дело проводил бледной ладонью по такому же бледному осунувшемуся лицу.

— Сколько раненых?

— Трое, товарищ лейтенант.

— Сколько живых?

— Трое, товарищ лейтенант. Трое нас всего и осталось. Скобарь, Дошин и я.

Только теперь Воронцов заметил, что рука сержанта перевязана. Грязная повязка намокла. Когда сержант опускал руку, вниз по пальцам стекали бурые тяжелые капли.

— Товарищ лейтенант, когда за ранеными приедут?

— Приедут. Приедут, сержант. Не волнуйся. Ты уже отвоевал. — И Воронцов кивнул на повязку.

— Да я не за себя. Я потерплю. Мне кость не задело. Только вот кровь что-то не останавливается. Я за Скобаря беспокоюсь. «Животник» он. Его поскорее надо в госпиталь.

Воронцов знал, что раненых в живот спасти можно в течение шести часов. Позже нет. Он закинул за спину автомат, огляделся. На опушке копошились раненые. Человек двадцать. Все, что осталось от роты. Позади его окопа, шагах в пяти, вода заливала довольно большую воронку. Так вот почему его пошатывало и тряслись колени. Бомбу на их позицию кинул «лаптежник». Не меньше сотки, определил Воронцов, окидывая взглядом очертания воронки.

— Численко, остаешься за меня. Вот, с сержантом. Я пойду искать транспорт.

— Побыстрее, лейтенант. Побыстрее. Сам видишь, что тут… — Лицо Численко, бледное, перекошенное болезненной гримасой, тряслось. Он почему-то сидел на корточках и смотрел, как вода заполняет воронку.

— Постараюсь. И проследи, чтобы раненым в живот не давали воды. И чтобы они из луж не напились.

Он знал, что санитарные машины и конные повозки ППГ [12] сразу после боя прибывают на передовую, чтобы забрать тяжелораненых. Но никаких машин и повозок пока не было. Казалось, что о штрафной роте забыли сразу, как только закончился бой.

Воронцов вышел на дорогу. Ливень немного утих. В колеях стояла вода. Вначале он думал, что начало развиднять, что тучи разошлись и, как это часто случается после ливня, в небесный пролом на землю стало просачиваться солнце, озаряя все вокруг особым, малиново-желтым светом. Но, подняв голову и обнаружив, что небо по-прежнему, от горизонта до горизонта, затянуто плотной пеленой низких облаков, понял, что вода в дорожных и лесных канавах подкрашена не солнцем. Кругом лежали тела убитых. Их еще не собрали. Только оттащили от дороги, чтобы не мешали проезду, не пугали коней.

— А ну стой! — Воронцов схватил под уздцы серую понурую кобылу. — Поворачивай сюда!

Возница, закутанный в плащ-палатку, забранился, соскочил с повозки:

— Куд-да! Ты кто такой, чтобы тут командовать!

— У меня тяжелораненые. Следуйте за мной.

— А у меня — приказ!

— Приказ? — Воронцов остановился и посмотрел на возницу таким взглядом, что тот осекся и отступил в дорожную канаву, залитую водой. — У нас тоже был приказ. Мы его выполнили. Теперь вы выполните свой. Доставьте моих людей в ближайшую санчасть. Им нужна срочная помощь.

Подбежала женщина. На ней тоже была плащ-палатка, и Воронцов не мог видеть ее погон. Но, судя по голосу и интонации, спокойной и уверенной, звание она имела не ниже капитана. И на вид лет тридцать, не меньше.

— В чем дело, товарищ лейтенант? Мы из гвардейского ППГ. Срочно эвакуируем…

— А мы что, не люди?

Госпитальное начальство, конечно же, знало, что рядом с гвардейцами атаковала отдельная штрафная рота. Чужих в госпитали всегда брали неохотно. Тем более сейчас, когда раненые поступали и поступали и конца этому потоку не было видно.

— Товарищ военврач, у меня трое тяжелых. Один ранен в живот. Прошло уже около часа. Я вас прошу…

Женщина посмотрела на него, и глаза ее вздрогнули.

— Вы контужены?

— Возможно.

— У вас сужены зрачки.

Воронцов махнул рукой и дернул лошадь за уздечку, выводя повозку с дороги.

— Поезжай, Тихонов! Поезжай! — крикнула военврач вознице, который все еще растерянно стоял посреди дороги. — А вам, лейтенант, я тоже настоятельно рекомендую обратиться к врачу!

Воронцов вдруг почувствовал благодарность к этой властной женщине. Но сил, чтобы обернуться к ней, он не нашел.

Они проехали полянку. Вскоре Воронцов вывел повозку на опушку. Раненые тут же увидели его, обрадовались, замахали руками. Нет, не забыли о них, устоявших здесь, на лесной опушке.

— В первую очередь грузите раненых в живот, — распорядился он. — Потом тех, кто не может передвигаться самостоятельно. — И, увидев сержанта, спросил: — Нелюбин не вернулся?

— Нет, — ответил Численко, придерживая рукой перекошенное лицо.

— Что с тобой?

— Сам не знаю.

Дождь становился все тише и тише. Юго-западную оконечность всполья окаймляла сизая вызревшая туча. Из нее часто били молнии. Они вспыхивали, как бронебойные трассы, затем ломались, ветвились. И только потом слышался удар и следом за ним рокочущий глубинный раскат. Нет, думал Воронцов, выстрел «фердинанда» все же пострашнее.

Воронка позади его окопа уже наполнилась до краев.

Раненых отправили. Воронцов на мгновение почувствовал внезапную радость. Ведь они остановили немцев. Вон какую махину остановили! А между стальными коробками лежали сотни неподвижных кочек. Вон их сколько! Не прошли. И на этот раз не прошли.

Воронцов смотрел в поле. Он ждал Нелюбина. Но тот не возвращался. Время от времени оттуда доносились одиночные выстрелы. Они ударами тупой боли отдавались в висках и затылке, эхом пронзали все тело. Видимо, военврач все же права. И Численко тоже контужен. Но он даже не намекнул о госпитале. Лейтенант вспомнил глаза возмущенного возницы, в которых читалось: кто такой… гвардейцев в первую очередь… Зачем? Он исполнял приказ начальства, только и всего. За что он его возненавидел? Контузия.

Воронцов снова посмотрел в поле. Нелюбин не возвращался. Хорошо, хоть выстрелы стали реже. Уже, видать, всех добили. Обычное дело. Своих перевязывать некому…

Счет времени потерян, потому что потеряно само ощущение времени. Воронцов пытался сосредоточиться, чтобы вспомнить, сколько длился бой, но не смог. Часов на руке не оказалось, где-то потерял.

Если бы не дождь, который заполнил собой все пространство, не оставив на земле ни клочка сухой земли (везде матово поблескивали лужи и целые озера, окантованные расползавшимися отвалами суглинка, вывернутого фугасными снарядами и тяжелыми минами), — если бы не этот потоп, Воронцов лег бы под первое попавшееся дерево и хоть на минуту уснул. Он знал, откуда эта усталость. И первые толчки озноба. Он хорошо знал, что это.

Еще несколько санитарных подвод завернули к ним с дороги и остновились среди окопов и воронок. Ну, вот и хорошо, с ними он отправит последних раненых. И можно выдвигаться с остатками уцелевших во второй эшелон. Как приказано.

— Здорово бывали! — окликнул их пожилой возница. У него был такой голос, как будто он приехал на покос, где его ждали, чтобы накладывать на телегу воз. — Грузитесь, что ли!

Раненые ползли по мокрой земле, вскарабкивались на подводы. Некоторым помогали товарищи. Другие управлялись сами.

— Садись и ты, Численко. Вон как тебя перекосило. — И Воронцов помог своему помкомвзвода перелезть через боковые жерди.

— Гроза опять заходит, — сказал кто-то.

— Сейчас ливанет…

— Пускай теперь льет. Дождь небесный…

— Это да, пускай… А мы отвоевались. В тыл теперь повезут. Интересно, куда…

— Такой дождь землю хорошо промочит.

Какие хорошие, забытые слова, подумал Воронцов. Неужто когда-нибудь снова наступит такое время, когда они смогут разговаривать друг с другом простым, понятным всем языком, в котором не будет военных терминов. Неужели такое еще возможно?

Никто не говорил о своих ранах. Никто не вспоминал погибших, которые лежали так часто, что пришлось стаскивать их на опушку, к березовым пням, чтобы телеги могли проехать на левый фланг, к окопам первого взвода, и обратно. Раненые тоже притихли, укрытые мокрыми солдатскими одеялами. Что бы там ни было, а они уже лежат на санитарных повозках, под присмотром санитарок, которые сделали им новую перевязку или поправили старые бинты. Скоро их доставят в ближайший ППГ. А там опытные врачи рассортируют их, кого куда. Они-то знают, что надо делать. Кого на операцию, чтобы вытащить застрявший в кости осколок или пулю, а кому, может, просто хорошенько обработать рану, прочистить ее от кусков одежды, обрезать отмершие края, чтобы не допустить воспаления.

— Ну что, лейтенант, поехали? — тем же обыденным голосом окликнул Воронцова возница. — А то правда, вон какая заходит! Ливанет сейчас…

Воронцов махнул ему рукой: поехали. И зашагал рядом с телегой, на которой, привалившись спиной к боковой грядке, полулежал сержант Численко.

Во время боя помкомвзвода бегал то на правый, то на левый фланг, помогал пулеметчикам менять позицию. Больше всего Воронцов боялся, что немцы прорвутся именно на участке штрафной роты. Вот и посылал своего надежного сержанта к пулеметчикам. «Гробы» подходили к роте то справа, то на стыке с гвардейцами, поливали окопы из крупнокалиберных. Выручили пулеметчики и артиллеристы. Иначе все они лежали бы сейчас в своих неглубоких ровиках в розовой воде.

Воронцов снова оглянулся в поле. Нелюбина все не было. Ладно, разыщет, подумал он.

Когда начали сворачивать к дороге, из-за берез к Воронцову шагнул человек в офицерской накидке. Из-под капюшона выглядывал четырехугольный глянцевый козырек командирской фуражки старого образца. Воронцов не сразу признал замполита.

— Лейтенант! — окликнул его Кац. — Почему оставили позицию?

— Я выполняю приказ. Вывожу роту во второй эшелон. Заодно сопровождаем раненых.

— Так вы уже доложили в штаб полка? — осведомился тот и замер, ожидая, что ответит лейтенант.

— Нет. Потом доложу.

— Хорошо. Сопровождайте раненых. В штаб я сам доложу. Можете не беспокоиться. Займитесь личным составом.

Внутри у Воронцова колыхнулась и начала подниматься тугая волна. Такое он испытывал в бою, когда происходило сближение с противником настолько, что вот-вот можно было ждать рукопашной. Он хотел сказать старшему лейтенанту то, что теперь думал о нем. И наверняка не только он, командир первого взвода ОШР. Мгновенно вспыхнуло перед глазами бледное успокоенное лицо Бельского. Бельский за что-то просто ненавидел замполита. С самого первого дня прибытия в штрафную роту. За что-то… Понятно, за что. За что храбрый ненавидит труса. Пусть докладывает. Черт с ним. А он потом доложит свое. «Вот доставим раненых, — подумал Воронцов, уже спокойно глядя в пространство дождя, мимо Каца, — и доложу бате, как храбро дралась штрафная рота». И на всех выживших напишет реляции. Вместе с Кондратием Герасимовичем, вместе с Гридякиным. Каждый из них, кто лежал сейчас в санитарных повозках или шел рядом с ними, достоин награды, а не просто снятия судимости.

— Что там, Копыленко? — просипел раненый, у которого вся голова была замотана бинтами. — Почему остановились?

— Да вон… Начальство прибыло, — тихо отозвался тот.

Послышались голоса с других повозок, ехавших следом и теперь остановившихся под дождем по воле человека, который никому из них не был нужен.

— Старлей наш отыскался.

— Агитация и пропаганда…

— Где ж он был?

— Где… Стриженой девке косы заплетал…

— Сейчас лейтенант доложит, и поедем.

И Воронцов, и Кац, конечно же, слышали голоса бойцов.

— Разрешите следовать дальше? — Воронцов шевельнул было рукой, но она в одно мгновение отяжелела, и ладонь сжалась в кулак.

— Разрешаю, — шевельнул тонкими губами Кац и тоже не поднял к виску ладонь.

Воронцов махнул рукой направляющему. Тот хлестнул по гнедому крупу коня, так что из-под кнута во все стороны брызнула белая водяная пыль. Обоз двинулся. Заскрипели втулки. Разболтанные колеса переваливались через обрубки деревьев. Направляющий, тот самый пожилой ездовой с крестьянскими ухватками, начал выворачивать правее, параллельно проселку, порядочно разбитому машинами и тягачами. Куда он попер, подумал Воронцов. Дорога в любом случае надежней. На дороге не так трясет. Хотел окликнуть ездового, чтобы взял левее, но передумал. Сил не было. Даже голову поднять было тяжело. Лейтенант знал, что, если он сейчас крикнет, затылок взорвется мгновенной болью. То ли действительно контузия. Сотка разорвалась совсем рядом. То ли просто усталость.

Переднее колесо налезло на какое-то препятствие, заскрежетало, приподнимаясь, чтобы одолеть его. И в это время он заметил под ободом кружком вырезанный дерн, обметанный порыжелой и раскисшей под дождем травой. То, что произошло в следующее мгновение, он уже не видел. Запомнилась только вспышка и удар в грудь то ли жердями грядки, то ли тележным колесом, то ли еще чем…

Глава пятнадцатая

Очнулся Воронцов среди тишины.

Для того чтобы понять, где он, лейтенант попытался вспомнить, что же с ним произошло. Кругом такая тишина, от которой, если сосредоточиться на ней одной, мурашки бегают по спине. Какая все же нужная штука — память. Оказывается, она не просто помогает человеку обрести то, что он имел. Боевых товарищей, родню, кого-то еще… Необходимые вещи. Хотя бы даже одежду. Сейчас на нем ничего не было, кроме бязевой рубахи и подштанников.

По белому потолку, по серому, выбеленному известкой электрическому проводу, ползла муха. Они в окопах всегда были бедствием. Особенно когда недалеко, перед траншеями или возле кольев заграждения, лежали неубранные трупы. Мухи прилетали с нейтральной полосы. Во всяком случае, обитателям траншеи так всегда казалось. Иногда они облепляли лица спящих, залезали в рот и в ноздри. По живым они ползали как по трупам. Однажды Воронцов застал спящим часового. Тот сидел на дне окопа, на еловой подстилке, обхватив обеими руками винтовку с примкнутым штыком, а по его лицу и рукам ползали мухи. Шустрые, лоснящиеся сытой фиолетово-зеленой окалиной. Воронцов, испугавшись, что часовой убит, наклонился к нему и, прежде чем встряхнуть его, согнал с лица мух. И тут же понял, что боец жив, что он просто спит. Воронцов высвободил из его рук винтовку, перехватил ее и нацелил в грудь. И тут почувствовал, что на него смотрят. «Если кто уснет, будить не стану. Так и знайте». — И, подцепив край шинели, с силой проткнул толстую материю, пригвоздив ее к стенке окопа. Штык вошел в сырой песок легко и глубоко, по самую мушку.

Боец тут же проснулся. Но ни встать, ни вытащить винтовку он не мог. Так и барахтался в ячейке, испуганно озираясь, пока кто-то из штрафников не выдернул штык из стенки окопа.

Потолок… Если над ним потолок, то он, по всей видимости, находится в землянке. Но откуда электрический провод и лампочка? В землянках под потолком в лучшем случае висели тусклые карбидки.

Все-таки он кое-что помнит.

Скрипнула рядом кровать, напряглась панцерная сетка, и чей-то голос удивленно спросил:

— Сосед! Ну что, братишка, явился? С возвращеньицем!

Воронцов повернул голову и увидел бритого наголо человека в больничной пижаме. Сосед. Примерно его лет. На подбородке свежий, только-только затянувшийся розовой кожей шрам. Нога в гипсе. Гипс замызганный, со стажем, исписанный химическим карандашом. Сосед ловко перекинул свой разрисованный саркофаг с кровати на пол, подхватил костыли и подошел к Воронцову.

— Здорово ж тебя, лейтенант, дерябнуло! Мы уже решили, не выкарабкаешься. А тебе еще, видать, повоевать охота. — И лысый, обеими руками держа гипсовую ногу, засмеялся.

Ни в какой он не в траншее, и даже не в землянке. Вот откуда здесь электропроводка и этот запах? Запах не лучше окопного. Но все же другой, явно тыловой.

Воронцов осматривал свое тело. Ноги вроде целы, торчат под простыней обе. Рука одна шевелится. Другая в гипсе, подвязана на растяжке.

— У меня все цело? — разлепил губы Воронцов.

— Да вроде все. — Сосед наклонился над ним, заглянул в глаза. — Ты себя-то помнишь?

— Да вроде не забыл.

— Зовут как?

— Александром.

— А меня Гришкой. А родом ты откуда?

— Смоленский.

— Не земляк, — разочарованно вздохнул Гришка и погладил свою блестящую макушку. — Я с Волги, из Саратова. Ну что, выспался? Три дня пролежал. Видать, мать за тебя молится. Или жена. Женат?

— Нет пока.

— Значит, мать. Материнская молитва, говорят, крепче. Хочешь чего-нибудь?

— Нет.

— А мы тебя будить пробовали. После такой операции нельзя спать. Если уснешь… Организм прекращает сопротивление. Так что мы думали, что ты уже все, смирился, не проснешься. А у тебя сердце крепкое. — Гришка улыбался, заглядывал Воронцову в глаза, будто все еще не верил, что он действительно проснулся, а не бредит. — Если что надо, скажи. Что-то ты, Саша, вспотел. Лоб весь мокрый. Жар у тебя. Пойду-ка я за сестричкой схожу.

Гришка застучал костылями к двери.

Воронцов осмотрелся. Фронтовая привычка: оказавшись в незнакомой местности, первым делом необходимо изучить ее и прикинуть свои шансы. Палата небольшая, по четыре кровати по каждой стене. На одной неподвижно лежит весь в гипсе и бинтах пожилой дядька. Только усы торчат, пышные, с сединой. Они выдают возраст. Раненому лет сорок, не меньше. На угловой кровати, что возле двустворчатой двери, одна половина которой приоткрыта, так что из коридора тянет свежестью и прохладой, лежит с книжкой в жилистой красной руке щуплый и тоже немолодой. Другая рука у него в гипсе от самого плеча. Читает. Что же он, интересно, читает? На фронте совсем отвык от книг. В полевой сумке всегда лежала одна книжка — «Боевой устав пехоты Красной Армии. Часть I. (Боец, отделение, взвод, рота)». Книжка довольно толстая, как «Мертвые души» Гоголя. Только форматом поменьше. И выучил он эту книжку в красной матерчатой обложке за эти годы с лета сорок первого года почти наизусть. И не только теорию. Боец, отделение, взвод, рота… Бойцом он был. В сорок первом, под Юхновом и Медынью. Под Вязьмой. Да, под Вязьмой тоже. Хотя тогда его звали Курсантом. Уважительно. Курсант. Нет, кличкой это не было, скорее званием. Хотя и звание в то время имел — сержант. Но звание, оно как-то не приживалось. Тогда же, осенью сорок первого, он командовал отделением. Потом — взводом. Взводом он командовал долго. Еще и лейтенантского звания не имел, когда в отряде, в Красном лесу за Прудками, окруженцы и местные мужики избрали его командиром небольшого отряда, числом до взвода. И потом, зимой и весной сорок второго года прибились к группе майора Жабо. А в последний день и ротой он успел покомандовать. Недолго, конечно. Да и рота была порядком выбита. Но все же.

Третьего, лежавшего с ним голова к голове, он не видел. Но тот тоже не спал, чем-то шелестел и вздыхал, то удивленно, то насмешливо. Должно быть, тоже читал какую-нибудь книжку. Курорт.

Итак, местность нормальная, ничего особенного. А шансы… Если сюда положили, то — не умирать. Хотя дядька, забинтованный наглухо, лежит неподвижно и глаз не открывает. Состояние его определить трудно. В госпиталях тоже умирают. Вспомнилась яма возле школы, в которой размещался их партизанский госпиталь, навес, жесткие нары со слежавшейся соломой, превратившейся в труху. Как он тогда ушел? Каратели уже ворвались в село, а он ковылял, как мог, к лесу, опираясь на палку. Ему просто повезло. Рана на ноге начала заживать, и он уже мог ходить. Что с ним на этот раз, он еще не знал. Судя по состоянию, рана серьезная. Не зря соседи решили, что — не жилец.

Воронцов тоже закрыл глаза. Прислушался к своему телу. Сильной боли он не чувствовал. Лишь к ногам уходили горячие волны и легкое покалывание ощущалось в области живота. Он попытался пошевелить пальцами ног, и тут же как будто током ударило и весь скелет, казалось, задрожал, как дрожит со звоном тугая проволока заграждений, стянутая в единый рисунок. Целы ноги. Нет, не укоротила его та проклятая мина. И врачи, видать, пожалели резать. Доставляя в пункт первой медицинской помощи раненых, он не раз видел, как полевые хирурги кромсали перебитые руки-ноги бойцов. А его, видать, пожалели. Надо ж было так глупо напороться на мину! Такой бой пережили, а тут… «А что, — не открывая глаз, подумал он о своей доле, — наступит время и я встану на ноги, и пойду. И может, ребят своих догоню». Он собрался с мыслями и сразу ощутил, почти физически, самую яркую из них: он снова выжил. И теперь ему хотелось думать только о хорошем.

Легко, без скрипа, отворилась половинка высокой двери, выкрашенной белой краской. В палате все было светлым, стерильным. Воронцов открыл глаза, почувствовав, что кто-то вошел, и увидел лицо Гришки.

— Гриш, — спросил он, — война еще не кончилась?

Тот засмеялся, и розовая кожа шрама на подбородке заволновалась, запрыгала, так что Воронцову стало страшно, что она лопнет.

— А ты, смоленский, шутник. Люблю веселых.

— Я не особенно веселый. Можно сказать, даже наоборот. — Воронцов вдруг почувствовал, что говорить ему тяжеловато. — Вот друг у меня был веселый.

— Где ж он теперь?

— Похоронил я его.

— Похоронил? Если похоронил, закопал в землю и помянул, то это уже не так тяжело. Такого друга легко вспоминать. А вот если бросить пришлось… — Гришка нахмурился, отвернулся. — Слушай, смоленский, давай о чем-нибудь веселом. Тебя когда ранило?

— Ну да, дело было веселое…

— Да я не о том! Ты ж наверняка последних известий не знаешь. А наши Белгород взяли, Харьков, Орел, Болхов, Жиздру.

— А Хотынец? Хотынец взяли?

— Хотынец? Что-то не слышал. И до войны я про него не слышал. Первый раз вот только от тебя и слышу, что есть такой город.

— Наш полк на Хотынец шел. Неужели не взяли?

— Да наверняка взяли твой Хотынец. Маленькие города не всегда называют. В Москве даже салют был. Гонят гансов по всему широкому фронту. А мы тут валяемся. Конечно, с одной стороны, не очень весело. Но с другой…

— Эй, капитан, хватит трепаться. От твоего трепа у меня температура повышается, — подал голос лежавший у стены любитель чтения. А может, и не он. Воронцов пока плохо различал их голоса.

Гришка хихикнул и начал перекидывать свой разрисованный гипс на другую сторону кровати, откуда раздался явно командирский голос. Воронцов тоже повернул голову. Разговаривал усатый дядька.

— Чего ты к нему пристал? Видишь, человек только-только в себя пришел. А ты, видать, уже к Марье сбегал? Потрепался, душу отвел. — И в глазах усатого мелькнула живая искорка.

— Сбегал. Доложил: мол, так и так, жизнь продолжается… Слышь, бать, а ты видел, какие груди у нее? Во! Только ордена носить!

— Трепач! — Усатый попытался шевельнуться, и хлипкая больничная койка вздрогнула под его могучим телом. — Как же я увижу?

— А, ну да. — Гришка озабоченно посмотрел по сторонам. — А давай, бать, я тебе дырочку проколупаю. Чтобы ты — хоть одним глазком… Когда она к тебе нагнется, ты и посмотришь. Самый момент… Одним глазом тоже можно всю увидеть.

— Да ну тебя к чертям, капитан! Что ты, ей-богу!.. Как в детстве! В щелку… За старшими девками…

Капитан… Что он его, в насмешку, что ли, называет капитаном?

— А че, бать, было дело, да?

— Какое дело?

— Ну, за девками… Рассказал бы, скрасил досуг. А, бать? Тихо. Кажись, Марья…

— Вот я ей сейчас скажу, что у тебя не в то ухо ветер подул. Чтобы тебе, дураку, какую-нибудь таблетку дали. Чтобы дурь-то прошла.

— Нет таких таблеток, бать.

— Есть.

— У Марьи-то? При ее стати у нее другие таблетки должны быть…

— Дур-рак. Вот гипс снимут, по уху тебе, трепачу, дам.

В коридоре слышались женские голоса. Видимо, один из них и принадлежал той загадочной Марье, о которой вели беседу усатый с Гришкой.

То, что в палату вошло начальство, Воронцов понял по той тишине, которая в один миг воцарилась в комнате.

— Ну что тут у нас? — послышался голос женщины средних лет. Воронцов почувствовал в нем едва уловимую интонацию любопытства. В любой женщине всегда остается частичка той девочки, с которой, как ей кажется, она навсегда уже распрощалась. Давным-давно. Просто, видя тридцатилетнюю женщину, мы либо не знали ее двенадцатилетней, либо забыли ее. Человек — не предмет, у которого прошлого может и не быть.

Рука доктора была прохладной, почти невесомой, как утренняя тень в саду. И рука, и белый, тщательно выглаженный халат пахли лекарствами. И, пожалуй, только этот запах настойчиво напоминал о том, что никакая это не тень, и даже не женщина, а просто доктор. Доктор в больничной палате. В госпитале. Где он, Санька Воронцов, обычный больной. Раненый, которого привезли сюда с передовой. В потоке битых, калеченых, искромсанных и обожженных, но еще живых, нашлось место и ему, лейтенанту ОШР. Лица ее Воронцов не смог разглядеть. Медсестра тут же начала запихивать ему под повязку, в щель, градусник.

— Доктор, скажите, я буду ходить? Ноги целы? — спросил он о том, что казалось главным.

— Не только ходить, но и бегать будете. — Она откинула простыню и начала ощупывать бинты. Что-то непонятное сказала медсестре по поводу перевязки. Потом ему: — И ходить, и бегать. Но нужна еще одна операция. Так что готовьтесь, лейтенант.

— Что, так сильно меня покалечило?

— Вам повезло. Кто-то из ваших товарищей правильно сделал первую перевязку. Быстро доставили в полевой госпиталь. Потом — к нам.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил он.

— Готовьтесь к операции, — ответила она.

И тут Воронцов увидел ее лицо. Мягкий овал, смуглые веки, черные гладкие волосы, зачесанные под ослепительно-белый колпак, и мягкие серые глаза, напоминающие прикосновение ее рук. Кого она ему напоминала? Кого-то из прошлого, которое он хотел забыть навсегда. Особенно голос, интонация. Властная и в то же время женственная. Манера немного растягивать гласные в окончаниях слов.

Он закрыл глаза.

А доктор начала осматривать других раненых.

— Мария Антоновна, надо бы Кондратенкову тоже температуру измерить, — осторожно подал голос Гришка, жадно следя за каждым движением доктора.

— Эх, Гриша, Гриша… — тут же отреагировала она. — Не иначе вы в ухажеры ко мне набиваетесь! Не трудитесь, голубчик, ни фельдшером, ни истопником я вас при себе не оставлю. Недельки через три на переосвидетельствование и — на фронт.

— Фронта, Мария Антоновна, я не боюсь. А вот о вас скучать буду. Это правда.

— Кондратенков, как себя чувствуете? — И она наклонилась к пожилому, плотно укутанному бинтами и гипсом, которого Гришка называл батей.

— Устал я лежать в этой броне, товарищ доктор, — ответил усатый. — Пролежни, наверно, уже образовались. Бока ноют.

— Гипс начнем снимать на следующей неделе. Потерпите.

Когда доктор ушла, Кондратенков вздохнул и сказал:

— Капитан, разволновал ты меня, стервец.

— Ты, бать, о чем?

— Да про девок напомнил.

— Про каких девок? — хитрил Гришка, вытянув шею и подмаргивая всем, кто лежал в палате.

— Ну как про каких? За которыми подсматривал. На речке, помню… Купальня у нас одна была. И они потом, ну, девки, платьишки свои и трусы в кусты выжимать ходили. Купались-то в платьях. А мы с Кузьмой, друг у меня был, затаились раз, ждем… Да ну тебя к черту, капитан! Ей-богу, как незнамо кто…

— Ну-ну, бать, давай дальше. Ты ж на самом интересном остановился. Вон, разведчик уже в калачик свернулся…

Батя молчал. Молча смотрел в потолок. Бинтов на голове у него после последней перевязки стало меньше. И лицо целиком открылось. Не такой уже и старый он оказался, как показалось Воронцову вначале.

— Я ж на одной из них потом женился. Кто ж про свою жену рассказывает?

Они засмеялись.

— Бать, а дети у тебя есть? — спрашивал читавший книгу. У него была перевязана грудь и ступня левой ноги.

— А как же. О чем и думаю теперь день и ночь. Трое их у нас. Все сыны. Старшему через месяц семнадцать. На фронт рвется. В аэроклуб ходит. Уже летает. А мы еще до Днепра не дошли.

— Да, бать, попадет твой старший на фронт как пить дать.

— Догонит нас где-нибудь под Варшавой.

— Неужто так быстро теперь пойдем?

— А что! Вон как гонят!

Заговорили остальные.

— А моему старшему пятнадцать. И я не знаю, жив ли он. Под Минском наша деревня.

— Там, говорят, в партизаны многие подались.

— Да, мужики… В один прием у нас не получилось. Мы-то, считай, уже второго призыва. Первого уже почти нет. Выбили весь. А видать, и третий понадобится. Вот под него дети как раз и подрастут…

— Смоленский, — вдруг спросил Гришка, — а ты какого призыва? На резервиста вроде не похож. С какого года на фронте?

— С сорок первого. С октября.

Гришка присвистнул. Кивнул на подвязанную на растяжке руку:

— И что, эта твоя нашивка первая?

— Третья.

В палате сразу затихли.

— Да, кому как. Вон, батю по первому заходу, а как сразу…

Вскоре Воронцов узнал, что лежат они в тыловом военном госпитале, а вернее, в обыкновенной школе, переоборудованной под госпиталь, что находится эта школа-госпиталь в городе Серпухове Московской области на тихой улице недалеко от такой же тихой, почти неподвижной, реки Нары. В палате вместе с ним лежат офицеры. Четыре капитана, два лейтенанта и два майора. Так что Гришка действительно был капитан. Прибыл он сюда из-под Ржева. Артиллерист, командир батареи дивизионных 76-мм орудий. Батя — майор Кондратенков. Воевал в Пятой гвардейской дивизии с января сорок второго. Командовал ротой, когда его полк одним из первых ворвался в Юхнов. Перед самым ранением получил полк, преобразованный в боевую группу. Ранен под Износками. Места для Воронцова знакомые. Другой майор, Грунин, начальник штаба стрелкового полка той же Пятой дивизии, попал под обстрел, когда вместе со своим оператором и ПНШ по разведке обходил передовую. Теперь перечитывал школьную библиотеку. В разговорах он участвовал редко. Послушает, усмехнется, снисходительно качнет головой и — снова в книжку. Капитанов вскоре выписали. С ними Воронцов даже не успел как следует познакомиться. В один день они прошли медкомиссию и явились в палату уже в отутюженных гимнастерках. Сияя медалями и нашивками за ранения, попрощались и отбыли по своим частям. Из всех капитанов остался один Гришка.

— А я в свой полк возвращаться не хочу, — подал голос один из лейтенантов, обычно молчаливо слушавший соседей. Он уже ходил по палате, бережно придерживая свой бок. Огромный осколок прошел по касательной, разрубив несколько ребер. Еще бы на сантиметр глубже…

— А че так, Астахов? — поинтересовался Гришка. Гришка интересовался всем. Поэтому вступал в любой разговор. Скучно ему было в госпитале, невыносимо.

— Да комбат у нас — сволочь. — Астахов смотрел в окно. Там кивал листвой старый клен, который дорос до третьего этажа и наполовину закрывал окно палаты. — Прицепился ко мне — то не так, это не так… Штрафбатом угрожает. Ротный сквозь пальцы смотрит. Водку вечерами вместе жрут. Не вернусь. В армейский офицерский резерв пойду. А там — куда попаду, туда и попаду. Меньше взвода не дадут, дальше фронта не пошлют.

А через несколько дней Астахов рассказал свою историю, из-за которой у него с комбатом и разгорелся сыр-бор. В роте у них была санинструктор, землячка Астахова. Они даже в одной школе учились до войны. И началась у них любовь. А потом приглянулась она комбату. Стала ходить к нему в землянку… У того, до нее, была радистка. Он ее, с пузом, месяц как в тыл отправил. Комиссовали радистку. Командир полка после того случая всех радисток разогнал, солдат вместо них набрал мужиков. А комбат санинструктора присмотрел…

— Да плюнь ты на них, Астахов! — утешал Гришка. — Плюнь и забудь!

— Так ведь он ее бросит. Позабавится, сволочь, и бросит. У него в Москве семья, жена и двое детей. Фотокарточку как-то показывал. А мне пригрозил: будешь под ногами, мол, крутиться, в штрафную, на усмирение, пойдешь…

— А че ты штрафной боишься? Вон, Сашка, восемь месяцев в штрафной воевал! Вся грудь в орденах! Смотри, очухался и снова на передовую рвется.

— Ты, Гришка, людей не баламуть, — оборвал артиллериста майор Кондратенков. — Зачем ты его под руку толкаешь? Видишь, он не в себе еще. Такое не сразу забывается. Понимать надо. А тебе, Астахов, действительно в другую часть лучше уйти. А, знаешь, давай ко мне! У меня часть особая.

— Бать, да тебя же комиссуют, — возразил Гришка.

— Ни хрена меня не комиссуют! Ты что на меня, как на списанного смотришь? Комиссуют… Скорей тебя спишут. В тыл или еще куда. Вошебойкой командовать.

Когда успокоились, майор Кондратенков, с трудом перевернувшись на бок, сказал:

— Вот у меня в полку насчет этого, бабского дела, полный порядок. Я это еще с прошлого года завел: ни одной бабы на передовой. Чтоб и не пахло нигде юбкой. Бойцов набрал. Через месяц и санитарами стали, и фельдшерами. Так-то.

— Жестокий ты мужик, батя.

— Зато в землянках порядок! И командиры делом заняты. Голова у них работает правильно. Думают о том, как солдата накормить, да чтобы он не завшивел в окопе и малярией не заболел. А не о том, как удобней землянку перегородить, чтобы там радистке юбку задирать.

А Воронцов думал вот о чем. Если доктор говорит правду, если через месяц-другой он встанет на ноги и — снова на фронт, то куда возвращаться ему? Снова в штрафную роту? Капитан Солодовников тоже где-то лежит в госпитале. Жив ли? Санитары уносили ротного в тыл в бессознательном состоянии. Медведев и Бельский убиты. Кондратий Герасимович… Его, конечно же, терять не хотелось. Старый боевой товарищ. Но если возвращаться, то неизбежно придется выяснять отношения со старшим лейтенантом Кацем. Вот уж кого Воронцов не хотел видеть ни при каких обстоятельствах. И тут же он успокаивал себя: рано, рано думать о возвращении, слишком рано и самонадеянно…

И все-таки он выжил. Выжил! И скоро встанет. А если встанет на ноги, то вернется туда, где оставил своих товарищей.

Комментарии

1

ПТРС — противотанковое ружье Симонова. Разработано и поступило на вооружение РККА в 1941 г. одновременно с противотанковым ружьем системы Дегтярева. Основное отличие от ПТРД заключалось в том, что ружье конструкции Симонова, так же, как и его винтовка АВС образца 1936 г., было самозарядным, магазинного типа. Скорострельность — 15 выстрелов в минуту. Его автоматика работала за счет энергии пороховых газов, отводимых из канала ствола, и воздействия их на затвор через газовый поршень со штоком. Ружье Симонова было оснащено передвижным прицелом секторного типа от 100 до 1500 м. Вес в боевом положении 20,9 кг. Емкость магазина — 5 патронов. Заряжание производилось с помощью обоймы на 5 патронов. Огонь велся одиночными выстрелами. Калибр 14,5 мм. Начальная скорость пули 1012 м/с. Прицельная дальность 1500 м. Наилучшие результаты по танкам достигались на дальности до 300 м. Пуля пробивала броню до 35 мм. Применялись два типа бронебойных пуль: Б-32 — со стальным каленым сердечником и БС-41 — с металлокерамическим сердечником. И тот и другой образцы обладали эффективным зажигательным действием. БС-41 имел наибольшую бронепробиваемость и использовался для стрельбы по танкам. К концу войны, когда противоборствующие стороны нарастили массовое производство танков и бронетехники с мощной броней, которая оказалась недоступной для противотанковых ружей, значение последних упало. С января 1945 г. производство «бронебоек» прекращено. Всего за годы Великой Отечественной войны наша промышленность выпустила 400 000 противотанковых ружей.

2

ПТАБ — противотанковая авиационная бомба кумулятивного действия. Разработка конструктора И. А. Ларионова. Размерами эта принципиально новая разработка напоминала широко применявшуюся до этого авиационную бомбу массой 2,5 кг. В бомбоотсеки самолета Ил-2 в четырех кассетах можно было разместить до 190 штук таких бомбочек. Сброс кумулятивных бомб производился с высоты 75–100 м. При этом штурмовик создавал огненную дорожку шириной до 15 м и длиной 70 м, на которой уничтожалось все, что двигалось. Эффект этих бомб увеличивался тем, что именно верхняя броня танков, в том числе и новых конструкций, была наиболее тонкой и уязвимой. Впервые ПТАБы были применены 6 июля 1943 г. на Курской дуге. Штурмовики уничтожили и вывели из строя сотни единиц бронетехники противника. Если учесть, что поле боя осталось за нами, урон панцар-дивизиям вермахта был нанесен колоссальный.

3

ШКАС — 7,62-мм скорострельный авиационный пулемет системы Шпитального и Комарицкого образца 1932–1937 гг. Долгие годы этот пулемет по своей скорострельности превосходил все зарубежные образцы. Высокий темп огня был достигнут за счет короткого хода подвижных частей пулемета и совмещения некоторых операций по перезаряжанию. ШКАС выпускался в крыльевом, турельном и синхронном вариантах. Устанавливался на различных моделях боевых самолетов. На штурмовике Ил-2 бортовой стрелок был вооружен турельной системой. Темп огня — 1800 выстрелов в минуту. Масса в боевом положении — 10,5 кг. Начальная скорость пули — 825 м/сек.

Примечания

1

Унтер-фельдфебель соответствовал званию старший сержант в РККА.

2

Фузилер — рядовой стрелок.

3

Стариком в вермахте солдаты называли командира пехотной роты.

4

ПК — негласный почтовый контроль. Проводился в РККА органами госбезопасности в отношении подозреваемых во враждебной деятельности.

5

О событиях весны 1942 года, о злоключениях группы Воронцова под Вязьмой, в окруженной Западной группировке 33-й армии, о прорыве и всем, что было потом, см. вторую книгу — «Иду на прорыв!».

6

Кто это? Невеста?

7

Нет, господин офицер, это моя мать.

8

На тяжелом танке КВ устанавливались приборы внутренней и внешней связи. Внутренняя связь осуществлялась посредством танкового переговорного устройства на четыре абонента — ТПУ-4 бис. Внешняя — радиостанцией 71-ТК-3, а позднее более совершенной ЮР.

9

Штурмовик Ил-2 был вооружен двумя 23-мм пушками, двумя пулеметами в крыльях. Брал на борт 400–600 килограммов бомб. Кроме того, под крыльями на специальных направляющих рельсах, сконструированных для более точного пуска, имел восемь реактивных снарядов.

10

Банно-прачечный комбинат.

11

МР 40 — пистолет-пулемет. В немецкой армии им были вооружены командиры пехотных рот, командиры взводов, отделений и их заместители. А также танкисты и спецподразделения. Эффективен был в ближнем бою. Прицельная дальность выстрела — до 100 м. Иногда его называют «шмайсером». На Восточном фронте использовались три модификации: МР 38, МР 38/40, МР 40.

12

ППГ — передвижной полевой госпиталь.

Content

Сергей Михеенков
В бой идут одни штрафники

Вступление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Комментарии

Примечания