Луанн Райс

Песчаные замки

Посвящается Морин (Макс) Онорато

Пусть мы с тобой до конца жизни

будем вместе бродить по берегу…

Дом столько же напоминал корабль, сколько и дом. Поставленный так, чтоб выдерживать ураганы, он был встроен в остров, как бы из него вырастая; но из всех окон было видно море, дом хорошо продувался насквозь, поэтому даже в самые жаркие ночи в нем было прохладно спать.

Эрнест Хемингуэй. «Острова в океане»

Привет! Привет! Привет! Привет!

Привет! Привет! Привет! Привет!

Привет! Привет! Люблю. Целую.

Чарльз

Прошло много времени, прежде чем X сумел отложить записку в сторону, не говоря уж о том, чтобы вытащить из коробки наручные часы отца Эсме. Вынув их, наконец, он увидел, что стекло треснуло при пересылке. Подумал, что, может быть, механизм уцелел, но не решался завести и проверить. Просто долго сидел, держа их в руке. А потом вдруг, почти в экстазе, заснул…

…Ты взяла себе поистине спящего мужчину, Эсме, и у него всегда есть шанс вновь стать мужчиной со всеми способностями в полной целости и сохранности.

Дж. Д. Сэлинджер. «Эсме — с любовью и жалостью»

Страшно, правда?

Чарльз Шульц

Пролог

Ирландия

Это была земля ее предков, и Хонор могла бы поклясться, что слышит их голоса на ветру. С утра собиралась буря, серебристый туман сменился проливным дождем, под порывами ветра с моря кусты и деревья ложились почти горизонтально. Каменные стены, казавшиеся сказочными по приезде, теперь стали темными и зловещими.

Вчера утром, в самолете, она любовалась изумрудной зеленью травы, живых изгородей и деревьев. Три ее дочки взволнованно смотрели вниз, надеясь увидеть с неба отцовскую скульптуру. Он подробно описывал в письмах Ирландию, фермерский дом в Западном Корке, который подыскал для них, свою последнюю работу, установленную на краю утеса над морем. И дочери всякий раз дрались за право распечатать очередное отцовское письмо, прочесть вслух, сунуть на ночь под подушку.

— Вон, вон! — крикнула четырнадцатилетняя Реджис, указывая на полуразрушенный замок.

— Нет, вон, — поправила двенадцатилетняя Агнес, наваливаясь на сестру и тыча в иллюминатор пальцем.

Вдоль берега тянулись прямоугольные зеленые поля, усеянные крошечными белыми фермерскими домиками. Казалось, будто каждый высокий холм венчают каменные башни и развалины замков.

— Точно как на открытках, которые он присылал, — заметила семилетняя Сесилия. — Не важно, какой дом, лишь бы там был папа. Да, мам?

— Да, детка, — подтвердила Хонор, держась гораздо спокойнее, чем она себя чувствовала.

— Совсем как дома, мам, — проговорила Агнес, прижавшись лбом к иллюминатору. — Берег, каменные стены… только мы теперь по другую сторону Атлантики, а не дома в Блэк-Холле. Будто в Зазеркалье…

— Смотрите, какое все зеленое, — воскликнула Сесилия.

— Точно, как зеленые поля у нас дома, — заявила Агнес, бессознательно повторяя слова песни, которую им часто пела тетка.

— Что ты первым делом сделаешь, когда встретишься с папой? — спросила Реджис, пристально глядя на Хонор. На ее Детском лице читался вызов, словно дочь почувствовала сомнения матери.

— Обнимешь и поцелуешь, да, мам? — поспешно подсказала Агнес.

— Я тоже! — воскликнула Сес.

— А я попрошу сначала показать скульптуру, — объявила Реджис. — Она самая большая, стоит на самом краю самого высокого утеса, хочу влезть на самый верх, посмотреть оттуда на Америку.

— Америку через Атлантический океан не увидишь, да, мам? — вставила Сес.

— А я увижу, спорим? — вскинулась Реджис. — Папа говорит, что видит, почему же я не увижу?

— Твой отец выражался фигурально, — объяснила Хонор. — Хотел сказать, что видит Америку мысленным взором, сердцем… воображает страну, куда из Ирландии приплыли наши предки.

— Папа все время чего-то воображает, — фыркнула Сес.

Она считала дни, остававшиеся до поездки, Агнес молилась, чтобы полет прошел удачно, Реджис во всем подражала отцу: не испытывая желания стать художницей, она мечтала прожить жизнь на пределе возможного. В прошлом году полиция дважды доставляла ее в Академию — один раз за прыжок с железнодорожного моста в Дьявольскую пучину, а в другой — за то, что она взобралась на маяк и вывесила ирландский флаг.

Вместо того, чтобы рассердиться, Джон с фотоаппаратом отправился к маяку, сделал несколько снимков, прежде чем береговая охрана успела снять флаг. Его тронула ирландская гордость дочери, не побоявшейся совершить рискованный поступок.

Очень похоже на его скульптуры — он их называет «песочными замками», что вызывает в памяти тихие пляжи, хрупкие башни, построенные всей семьей у кромки воды. Однако это не «песочные замки» — угловатые инсталляции[1] Джона из камней и упавших деревьев переполнены кинетической энергией и потому опасны. Острая верхушка одной из них и сейчас хорошо видна на скалистой береговой линии Западного Корка на краю утеса, гранитной стены в девяносто футов[2] высотой, обрывающейся прямо в бурлящее море.

Хонор стояла у окна спальни в арендованном фермерском доме. Джон, выйдя из душа, остановился рядом, обнял ее, прижал к себе. Их одежда грудой валялась возле кровати. На письменном столе лежал ее альбом для рисования, вновь забытый. Сделала несколько набросков, хоть и не от души.

— Что рисовала? — нерешительно шепнул он ей на ухо, словно не зная, как она отреагирует.

— Ничего, — ответила она. — В нашей семье ты художник.

Прижалась к нему, стремясь отключиться от размышлений и снова отдаться желанию, которое обуревало ее при каждой встрече с мужем. Лучше бы он не расспрашивал о рисунках.

Взглянула на горсточку лунных камней, светящихся, гладко обточенных волнами у подножия утеса, лежавшую на столе рядом с альбомом, преподнесенную Джоном в подарок прямо у трапа. Ясно, он предложил их в знак примирения, но она в душе не решалась принять этот дар. Нескончаемая борьба за него измотала и вывернула ее наизнанку. Он повернул ее лицом к себе, поцеловал, крепко обнял.

— Девочки, — предупредила Хонор.

— Спят, — шепнул он, кивнув на комнату дочек, вновь увлекая ее к постели.

— Знаю. Устали в самолете и выдохлись от волнения, попав сюда и встретившись с тобой.

— А ты? — спросил он, поглаживая ее волосы, целуя в шею. В его тоне звучала надежда, что этот приезд предотвратит навсегда уже начавшийся неизбежный разрыв, который они оба предчувствовали. — Не устала?

— Я тоже устала, — призналась она.

Беспредельно устала от стараний вернуть его домой, от тревоги, что он покалечится или погибнет, работая в одиночестве над инсталляциями, от стремления дать ему понять, как его творческие поиски истерзали ее, как мучительна для нее собственная вынужденная бездеятельность. Неуемное вдохновение Джона начинало гасить в ней огонь. Она зарисовала лишь его скульптуру за следующим хребтом. Хонор вглядывалась в окно, но сквозь разыгравшуюся бурю сооружения не было видно.

Вчера сразу же по приезде он привел их всех на край утеса, показав руины старого замка и дозорной башни, построенной тысячу лет назад. На немыслимо крутых, сбегавших к морю склонах паслись овцы, бродили без привязи, помеченные хозяевами синими и красными отметинами на белой курчавой шерсти, щипали траву у самого подножия скульптуры Джона.

Хонор была глубоко взволнована, видя произведение мужа здесь, в Ирландии. Они долго мечтали приехать сюда, с того самого дня двадцать пять лет назад, когда вместе с Берни и Томом нашли шкатулку в каменной стене. Она знала, что Джон рвется в эту страну, чтобы приобщиться к духу своей семьи не подвластному времени, как давно сделали Берни и Том. На этой древней зеленой земле фамильная история тесно переплелась с его художническими инстинктами, явленная в дереве и камне.

Скульптуры Джона часто ввергали ее в благоговейный страх — она считала их не столько прекрасными, сколько вдохновляющими, волнующими, ошеломляющими. Нужны огромные физические усилия, чтобы перетащить стволы деревьев с ветвями сюда, на край утеса, поставить вертикально, укрепить на ветру, насыпая кучи камней, напрягая руки и плечи, сбивая костяшки пальцев. У него руки призового боксера — распухшие, в рубцах и шрамах. Только Хонор очень часто кажется, будто бьется он главным образом с самим собой.

Скульптура вздымалась, как башня, эхом вторя руинам по ту сторону пропасти. Она словно росла из земли, как бы находясь тут вечно, наблюдая, как его родня возделывает землю, трудится на полях, умирает в голодное время[3]. Его предки осиротели в голод, и когда он обходил поместье вместе с Хонор и дочками, ей приходилось сдерживать слезы при мысли о том, что они пережили, и о том, что Джон переживает сейчас. Художник до мозга костей, он черпает силы далеко за пределами собственной жизни, обзаведясь привидениями, костями, душами умерших страдальцев. Поэтому один уехал в Ирландию, рыскал в доках Кова, откуда эмигрировали его предки, пил в пабах, ставил памятник своим мертвым ирландцам.

Берни, сестра Джона — сестра Бернадетта Игнациус, — пожалуй, единственная по-настоящему понимала его. Хонор его любила, но, не зная, что им движет, чуточку побаивалась. Не то, чтобы он когда-нибудь обидел ее или девочек, просто до смерти увлекался своим искусством. Это действительно ее измучило.

Вчера, стоя у подножия гигантской, амбициозной, дерзко возвышавшейся инсталляции, она чувствовала себя совсем обессилевшей. Как Джон не свалился с утеса под ветром и тяжестью материала? Как искореженные ураганами стволы с ободранной корой не упали и не раздавили его? На пустынном берегу он никогда не дождался бы помощи.

— Ты один это сделал? — спросила она, пока девочки осматривались вокруг. Кое-чего в силуэте высившейся над ними скульптуры не заметила раньше: крест на верхушке — зеркальное отражение не замка напротив, а капеллы в монастыре Берни на другой стороне океана.

— У меня был помощник.

— Кто? Неужели Том прилетал?

— Нет. Он в Академии занят, — ответил Джон. — Один здешний парень, ирландец, с которым я познакомился…

Он оборвал фразу так резко, что Хонор не стала расспрашивать. К нему порой прибиваются странные люди, привлеченные его работой. Джон умеет трогать разные души — его парящие, одухотворенные, взыскующие произведения хорошо понятны страдающим, озабоченным. Хонор содрогнулась, глядя на мужа, крепко сомкнувшего губы, словно ей не следовало знать о его помощнике.

— Фотографии сделал уже? — спросила она.

Он отрицательно покачал головой — с огорчением или с сожалением, — оглядел берег, как бы ограждая его от опасности.

— Почему? — У нее мурашки побежали по коже.

Джон нерешительно заколебался. Она заметила, что он вглядывается в небо, в море, в собравшиеся низко на горизонте тучи. Собрался ее обмануть. Погода действительно угрожающая, но под этим предлогом он прячет истинное беспокойство, чтобы не тревожить жену.

— Пока ни одного достойного снимка не сделал. Дни стоят слишком солнечные. Это прекрасно, и я страшно рад, что вы с девочками увидите Ирландию под солнцем. Но чтобы снять работу в нужной атмосфере, мне требуется сумрак и дождь.

Он работает как бы в два этапа: сначала создает скульптуры из природных материалов, потом фотографирует и опять отдает их на волю природных стихий. Ветер, море, реки, сила тяготения разрушают произведения, а снимки навсегда остаются. Мало кто видел своими глазами его инсталляции — среди избранных Хонор и девочки, Берни и Том. Но миру — любителям искусства, специалистам-экологам и фантазерам — известны только фотографии Джона Салливана.

— Кажется, твое желание сбывается, — указала она на темные тучи, сгущавшиеся на горизонте.

— Возможно, — кивнул Джон, крепче обнимая ее. — Тогда можно будет вернуться домой.

Хонор почти болезненно поразил его нежно дрогнувший голос. Джон никогда не спешит возвращаться домой — его жизнь составляет работа, семья же умещается среди разъездов и сооружения инсталляций. Впрочем, сейчас появилась надежда — на сей раз он хочет вернуться. Просить она не станет. Ему наверняка известно, как близок их брак к гибели.

Вчера Джон созвал девочек, повел их к овцам, показал каменные стены, построенные во время голода 1840-х годов его предками, умиравшими от недоедания и тяжелой работы. Показал на привезенных из Коннектикута картах такие же стены, поставленные его прадедом на кромке воды в «Звезде морей». Объяснил, что крест на вершине скульптуры — точная копия креста на куполе капеллы Академии.

Агнес хотела пройтись по стене, Реджис — взобраться на скульптуру до самого креста, Сесилия цеплялась за мать, опасаясь, чтобы ее не сдуло с утеса. Хотя солнце сияло, ярко освещая зелень и синее море внизу, ветер, едва ощутимый утром, крепчал.

Хонор утащила Сес в тихую нишу, куда не сильно задувало, и вытащила из кармана пиджака свой альбом. Сидя там, слыша речи, смех Джона и девочек, зарисовывала скульптуру. Сама художница, она сразу попала под очарование его работ, точно так, как его очаровывали ее картины. А потом просто сдалась. Изображая инсталляцию, стоявшую как бы на краю земли, она становилась моложе, вспоминая счастье, которое дарило ей искусство. Пока Джон набирал силу, Хонор сворачивала с собственного пути, в душе надеясь вернуться на него…

В тот день в Ирландии нежная зелень исчезла, смытая холодным дождем. Навис плотный серый туман, но он не усугубил тяжелое настроение, а обрадовал, внушив ощущение прочного семейного покоя — они все снова вместе. Восточный ветер гнал с моря высокие волны с белыми пенными гребнями, кипевшие в темной бухте. Казалось, что они находятся на полуострове, на грани вечности.

Хонор чувствовала рядом теплое тело Джона, хотела лечь с ним в постель — вспоминая свой уютный коттедж и сравнивая с опасным утесом, почему-то желала его сильней прежнего. Но, отворачиваясь от окна, заметила чью-то мелькнувшую тень.

— Ты ничего не видел? Кто-то только что пробежал по дорожке, вон там…

Джон выглянул в окно, нахмурился, прижался лбом к стеклу, стараясь что-то разглядеть сквозь дождь — большие следы, оставшиеся в грязи на боковом дворе, ведущие к его скульптуре, быстро пробежавшую высокую фигуру, — и принялся торопливо натягивать джинсы.

— Кто это? — спросила Хонор.

— Не знаю.

— Зачем тогда одеваешься? По-моему…

— Где девочки?

— В постели. Мы только что говорили… устали после перелета…

— Хонор, — сказал он. — Это тот самый тип, о котором я рассказывал. Я с ним познакомился в доках Кова. Ходил туда, расспрашивал о пароходах, на которых мои предки плыли в Америку. Зашел в один бар, заговорил с одним парнем из Кенмэра, приехавшим искать работу. Мне требовался помощник, и я его нанял. Его зовут Грегори Уайт.

— Он тебе помогал?

— Да. Я ему платил. Теперь он не хочет уходить. Без конца просит новой работы и денег, а когда я отказываю, портит скульптуру. Обламывает ветки, сбрасывает с утеса. Крест сбил — мне пришлось лезть наверх, ставить заново.

— Зачем он это делает?

Джон тряхнул головой.

— Не знаю. Грег не в себе. Сильно пьет. Я допустил оплошность, рассказав ему о золотом кольце, и он пришел к выводу, что тут где-то зарыто пиратское золото. Совсем свихнулся. Между нами началась война. Он покушался на мою работу, и я пригрозил убить его, если это еще раз повторится.

— Откуда ты знаешь, что именно он пробежал? Может быть, кто-то другой проскочил по прибрежной тропинке? — Хонор сдерживала лихорадочную дрожь, запахиваясь в халат, словно врывавшийся сквозь ставни ветер прохватывал ее до костей. Сердце тяжело колотилось. Как хорошо все у них было с Джоном сразу после приезда с девочками, и вот…

— В такую погоду? — фыркнул он. Видно было, как мышцы его наливаются бешеной яростью, плечи становятся чуть ли не вдвое шире. На нее он никогда не злится, но она все равно чувствует злобу. — Черт побери. Проклятье. Если он что-нибудь сделает с инсталляцией, Богом клянусь… Весь бар слышал, как я ему грозил, о чем предупреждал…

— Перестань, Джон!

— Звони в полицию. Вызови их. Номер записан, лежит у телефона. Попроси приехать в Олд-Хед, в Баллинкасл, хорошо?

— Не ходи, Джон, — взмолилась она, вглядываясь в зловещую тьму за окном.

Он, даже не дослушав, открыл дверь. Взвыл ветер, циклоном разметал бумаги по комнате. Джон встретился с Хонор взглядом, но не сказал ни слова. Просто выскочил из дома, хлопнув дверью.

«Вот так всю жизнь, — подумала она. — Покоишься в его объятиях, а в следующую секунду, когда на него накатывает вдохновение, подхватывает порыв ветра в пятьдесят узлов, остаешься стоять в одиночестве, гадая, что стряслось». Она слышала собственные слова, сказанные в последний момент: «Джон, постой… пожалуйста, не надо!», — чувствуя себя матерью своевольного упрямого мальчишки. Что стало с той Хонор, которая карабкалась за ним по горам, раздвигала пределы возможного с помощью искусства?

— Куда папа пошел? — спросила заспанная Реджис, заглянув в дверь.

— Посмотреть на скульптуру, — ответила Хонор, подняв телефонную трубку.

Лучше бы дочка не просыпалась.

— А куда ты звонишь? — не унималась дочь.

— Иди к сестрам, — приказала Хонор, прикрыв рукой микрофон. — Сейчас же!

Девочка с встревоженным видом попятилась в спальню, пока мать набирала номер. Она протянула руку, плотно притворив створку двери, слыша голос с ирландским акцентом:

— Охрана.

— Это Хонор Салливан. Муж просил меня вам позвонить… По его словам, некий Грегори Уайт хочет разрушить скульптуру в Баллинкасле, в Олд-Хеде. Мы увидели, как кто-то пробежал мимо нашего дома по береговой тропинке, Джон принял его за Уайта и просит вашей помощи.

— Повторите фамилию.

— Мой муж — Джон Салливан. Мы остановились в Баллинкасле, — объясняла она, вглядываясь в окно. Сердце тяжело стучало. Сквозь завесу дождя почти ничего нельзя было разглядеть в десяти футах перед домом. Оставшиеся следы казались глубже, ближе. Посмотрев на холм, Хонор не увидела ни креста, ни самой инсталляции.

— Не того ли самого Грегори Уайта ваш муж грозился убить? Нас уже вызывали их разнимать.

— Пожалуйста, приезжайте! — прокричала Хонор. Перед разъединением она расслышала смешок и слова:

«Бред собачий…», — словно говоривший обращался к кому-то стоявшему рядом, рассуждая о скульптуре Джона.

— Что? — переспросила Хонор.

Телефон молчал. Она плотней закуталась в халат. Произведения Джона вызывают разную реакцию — одни их любят, другие презирают, — в отличие от ее собственных картин и рисунков, сельских и морских пейзажей, написанных в окрестностях Блэк-Холла, красивых, спокойных, популярных… безвредных. Она забыла дорогу к своим глубоко скрытым силам и вдохновению, о чем не догадывались ученицы «Звезды морей», обучавшиеся у нее живописи.

Теперь, когда полиция посмеялась над работой Джона, ее кровь вскипела. Может быть, надо немедленно за ним бежать, попытаться помочь? Хонор заколебалась, приникнув к окну. Вдруг ему нужна ее помощь? Кто такой Грегори Уайт, зачем губит скульптуру? Мороз пробежал по коже при мысли, что мужу угрожает опасность. Глубоко в желудке возникла путающая пустота. По словам полицейского, Джон обещал убить Грега Уайта. Что за драка была у них в баре?

Ох, Боже, она дошла до предела. Вечно на пределе — нынешняя поездка в Ирландию похожа на прогулку по лезвию бритвы. В груди чувствовалась боль, тяжесть, сердце будто окаменело. Когда дело касалось Джона, она просто не знала, как быть. У нее три маленьких дочки — вечное беспокойство и страх, чтобы они не лишились отца. Хуже того — чувствуется, что их связь с Джоном разорвана. В иные минуты кажется, даже дня больше не выдержать.

Реджис видела ее в слезах перед самой поездкой в Ирландию. Застала в студии над стопкой снимков Джона — серебристые ледяные пещеры, вырубленные им во времена их юности после снежной бури, засыпавшей береговую линию Коннектикута. Помнится, он работал до обморожения, его увезла «скорая». Хонор оплакивала ту юную пару; молодого мужа, уверенного, что далеко пойдет; путь, по которому он вообще не пошел. Увидев ее плачущей, Реджис сдавленно прошептала: «Вы с папой собираетесь развестись?»

— Мам, — окликнула ее теперь Агнес из спальни фермерского дома.

— Что, детка? — откликнулась Хонор, не желая отходить от окна.

На улице взвыла сирена тоненькой, унесенной ветром ниточкой, и она усомнилась, что вообще ее слышала.

— Мама… — тихо, спокойно повторила Агнес.

— Молчи, — театрально прошептала Сес. — Реджис велела ничего не говорить!

Хонор быстро повернулась, направилась в спальню, где три девочки спали вместе — как дома, — и обнаружила двух младших дочек, сидевших на кровати Агнес.

— Где Реджис?

— Я как раз и хотела сказать, — шепнула Агнес.

— Нельзя, — возразила Сес. — Она велела не говорить.

— Чего не говорить?

— Молчи, — повторила Сес, выразительно глядя на Агнес.

— Она пошла помогать папе! — выпалила Агнес.

— Ох, нет, — задохнулась Хонор. — Боже мой, только не это…

И застыла, как вкопанная. Вновь услышала или подумала, будто слышит сирену. Не доверяя своим ушам, прислушалась к собственной крови. Она показалась холодной, будто сердце вырабатывало лед. Хонор все поняла, прежде чем узнала.

Бросилась к окну, к дверям, распахнула — буря плашмя распластала ее на стене. Босая, в халате, выскочила из дома. Ноги утонули в жидкой грязи. Младшие девочки побежали за ней.

— Вернитесь в дом! — приказала она.

— Нам страшно, — взвизгнула Агнес. — Не бросай нас одних!

Она схватила их за руки, и все вместе, тяжело дыша, побежали к скульптуре, перекликавшейся с древней сторожевой башней на фоне неба, теперь совсем невидимой. Туман, ливень размыли скалистый утес, зеленые холмы, даже овцы казались облачками, гонимыми ветром с моря. Хонор опять услыхала сирену, отскочила в сторону вместе с девочками перед мчавшейся по узкой дороге полицейской машиной с синей мигалкой.

— Мама, что это? — крикнула Агнес.

— Что?.. — плаксиво повторила Сес.

Она тоже перепугалась. Дрожа всем телом, стиснула руки дочек. Гравий из-под колес больно хлестнул по ногам. Они побежали вперед, ориентируясь по мигалке. Хонор вглядывалась в утес, в поисках инсталляции, и только за поворотом увидела валявшиеся на земле на самом краю стволы, ветви. Рядом сгрудились полицейские, глядя вниз.

— Реджис! — закричала она. — Джон! — И добавила: — Девочки, стойте тут, на этом самом месте!

Помчалась по полю, остановилась на краю утеса, тяжело дыша. В глаза вонзались кинжалы — серебряные лезвия проливного дождя. Рассмотреть ничего невозможно. Утес высотой в девяносто футов, ветер дует в спину, продвигаться приходится дюйм[4] за дюймом. Охваченная ужасом, Хонор нечеловеческим усилием заставила себя посмотреть вниз с обрывавшейся в море скалы.

Опасаясь увидеть любимых разбившимися о камни, она, хватая ртом воздух, разглядела узкий выступ футов на двадцать ниже. Там лежало тело мужчины в лужице крови вокруг головы. Рядом стояла Реджис с посиневшими от ужаса губами; ее держала за плечи женщина в полицейской форме. Джон оглянулся снизу, бросив на Хонор обезумевший синий взгляд, когда полицейский защелкивал у него на запястьях наручники.

— Джон! — прокричала она со скалы.

— Он чуть не убил Реджис, — прокричал он в ответ.

— Что?..

— Собирался убить мою девочку, — повторил он. — И поэтому я убил его…

— Не говори больше ни слова! — крикнула Хонор.

— Слишком поздно, — сказал полицейский, подталкивая Джона. — Он уже устраивал драку, его угрозы слышали пятнадцать человек. У жертвы голова разбита не при падении. Он только что при всех признался.

Джона с дочерью повели по узкой тропинке с выступа на вершину утеса мимо поверженной инсталляции. Хонор, глухо рыдая, схватила Реджис; ветер свистел в ушах, дождь хлестал в лицо, а Джона уводили.

Глава 1

Прошло шесть лет. Иногда казалось, что он навсегда исчез из их жизни. Это произошло не сразу: сначала они с ним виделись при всякой возможности, со временем визиты сократились, потом вообще прекратились. Джон регулярно писал девочкам письма, они отвечали. С Хонор было иначе: она перестала писать больше года назад, видимо, не зная, о чем.

Но однажды, в конце лета, перед самым рассветом Хонор проснулась в волнении от странного сна и больше не смогла заснуть. В окно веял свежий солоноватый ветер. Она вылезла из постели, взглянула на спавших девочек, покормила кошку Сеслу, поставила кофе и пошла через виноградник к берегу. Летние каникулы подходили к концу, не за горами были сентябрь и школа.

Звезды еще ярко сияли белым светом на темно-синем небесном поле. Хонор пристально смотрела на них, дрожа на утреннем холодке. Окончательно проснувшись, старалась припомнить подробности сна. Что же в нем ее так поразило?

Время и внимание Хонор полностью занимали реальные приготовления к свадьбе Реджис с длинным перечнем дел и забот, но сон, приснившийся нынешней ночью, отвлек ее от всего.

Ей снился Джон. Она чувствовала его кожей, стараясь вспомнить детали: прикосновение ладони к спине, губы, шепчущие на ухо секреты. Во сне она готова была улыбнуться. К концу его голос пронизывал все ее тело и душу, обещая счастье. Возможно, во сне они были в Ирландии, в спальне фермерского дома, в тот момент, за которым все кончилось. Больше всего на свете ей хотелось бы вновь ощутить ту же близость.

Хонор шла босиком по прохладному колкому песку к воде. Белый прозрачный пеньюар прилипал к щиколоткам. Среди камней, на дальнем краю берега, стояла цапля, медленно расправляя белые крылья, напоминая изящное доисторическое существо.

Вода держалась необычайно низко. Взглянув в небо, Хонор вспомнила, что луны прошлой ночью не было.

— Новолуние и полнолуние творят с морем безумные вещи, — когда-то давно сказал Джон, шагая с ней рядом у кромки воды.

Сон был абсолютно реальным — вспомнилось каждое слово, каждое прикосновение. Им было по двадцать три года, они были до боли влюблены друг в друга. Во сне — и во время реальной прогулки двадцать два года назад, когда она впервые стала преподавать в «Звезде морей», — были сумерки, небо вбирало в себя свет, вытягивая его из волн, песок жестко сверкал серебром. Джон, как всегда, вытащил фотоаппарат, готовясь все это запечатлеть. Шагая по берегу, он был в безопасности. Нечем было особенно рисковать теплой летней ночью, держа за руку Хонор.

— Высокий прилив становится выше, а низкий ниже, — сказала она. — Полноводный прилив, квадратурный прилив…

— При правильном ветре, — добавил он, — приливная волна зальет болота, выйдет за берега, хлынет до самых дверей. А квадратурный прилив покроет полоску песка, которая весь год пролежит под водой. — Джон остановился, пристально глядя на воду, наклонился, поднес аппарат к глазу, навел резкость.

Она слышала щелчки затвора, пока он снимал. В детстве, когда Хонор жила с родителями в Хаббард-Пойнт, а Джон в «Звезде морей», оба дома связывала длинная неухоженная песчаная барьерная коса, которая ей снилась и по которой она сейчас шла.

После зимней пурги необычайно низкий квадратурный прилив обнажил деревянный корпус судна времен Войны за независимость[5]. Его обнаружили Хонор, Джон, его сестра Бернадетта с их общим другом Томом, сообщив о находке монахиням. Местный археолог суетился, собирал информацию, но через три дня вода поднялась до нормального уровня, и корабль исчез.

— Думаешь, кто-то из нас к нему снова вернется? — спросила Хонор.

— Может быть, но не ради сокровищ. Мне нужно только то, на что я натыкаюсь случайно.

— Правильно, нечто вроде тех ледников, которые ты прошлой зимой полез фотографировать на Маунт-Робинсон. Или медвежьей берлоги, куда практически забрался…

Джон взглянул на нее, покачал головой, ему льстила опасная близость к природе, а Хонор по этому поводу его поддразнивала. Никогда не говорила, что именно это в нем больше всего привлекает ее, и порой, когда Джон слишком долго сидел в безопасности дома, хотела, чтобы он не задерживался.

Джон протянул ей фотоаппарат, показавшийся очень тяжелым; Хонор старательно держала его, чтобы не уронить, наблюдая за босым Джоном в закатанных штанах цвета хаки, с разлохмаченными ветром волосами, который низко наклонился, собирая какие-то необычные звезды.

Лунные камни.

Далеко от сглаженного приливом берега, давно залитого водой, открываясь лишь в полнолуние, лежала светившаяся белым светом гладкая галька не крупней ее ногтя. Камни лежали на темном песке, улавливая последний свет, мерцавший, как падающие звезды. Ей хотелось написать это так, как писал Ван Гог в сумасшедшем доме — полночь, пронизанная синими и золотыми завитками, волшебное коловращение ночи. Вдохновение — вид безумия, и Хонор страшно нравилось, что они с Джоном превращаются во вдохновенных безумцев.

Закончив исследование береговой линии, Джон вернулся, забрал аппарат, повесил на плечо, обнял Хонор. Его синие глаза сияли, губы улыбались. Выражение лица Джона всегда было загадочным, а в тот вечер он полностью раскрылся перед ней.

— Хонор…

— Джон…

Он покачивался, держа ее в объятиях. Хонор казалось, что они едины и были едины всегда, с самого детства. Он нащупал ее руку, повторил:

— Хонор…

И продолжил:

— Любовь, почтение[6], забота.

— Что? — переспросила она.

— Вот что я буду делать. Любить и лелеять тебя. Клянусь…

Она это знала — и ничего не знала. Она очень давно и сильно любила его. Мечтала ли об этой минуте, когда они будут стоять на любимом берегу, босые, в песке и в закатанных мокрых штанах?

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Джон, взяв ее за руку и высыпав на ладонь только что собранные лунные камни.

— Ох, Джон…

— Кольцо я пока не могу подарить. Но люблю тебя, Хонор. Вечно буду любить. Ты выйдешь за меня?

— Да, Джон! — Она стиснула в кулаке лунные камни, обняла его за шею, страшно радуясь, что он привел ее сюда, на берег между их домами, зная, что эти камни означают для него и для его семьи. Они улеглись на песок, сунув лунные камни в кармашек футляра от фотоаппарата, обсуждая будущую жизнь, планируя, куда поедут. Он будет осторожен, обязательно каждый раз возвращаясь домой; лучше того — она будет повсюду ездить с ним. У них родится много детей, и все они вырастут на берегу, прямо здесь.

— Мы расскажем им о приливах и о звездах.

— И об искусстве. Они станут фотографами и художниками, как отец.

— Живописцами, как мать. — Он помолчал. — Обвенчаемся в церкви? В «Звезде морей»?

Она взволнованно кивнула.

— Пойдем на свадьбу пешком!

Новая преподавательница живописи получила дом в кампусе[7].

А сейчас, на рассвете, на том же берегу, Хонор наконец поняла, что сон улетучился. Конечно, очень многие обещания, данные ими друг другу в тот вечер, исполнились. Они поженились в «Звезде морей». Берни была подружкой невесты, а Том — шафером жениха. Они часто путешествовали, занимались искусством, обучали учеников, и, что важнее всего, обзавелись тремя детьми. Тремя прекрасными дочерьми. Старшая — Реджис — свет отцовских очей. Прося Берни и Тома стать ее крестными, Джон сказал, что хочет обезопаситься на всякий пожарный случай — если вдруг с ним или с Хонор что-нибудь случится, то девочка останется на их попечении.

Теперь Хонор надеется, что Том станет посаженным отцом Реджис — дочь торопится сыграть свадьбу в октябре, на праздниках в честь Дня Колумба, отчаянно стремясь почувствовать себя в безопасности, которую, по ее мнению, гарантирует брак. Правда, Хонор не знает пока, поведет ли Том крестницу к алтарю, когда Джона еще не будет дома, будет ли танцевать с ней на свадьбе и скажет ли Агнес и Сесилии, что прелестью они не уступают невесте…

Спрашивать не хотелось, потому что из всех обещаний, данных с уверенностью и любовью безлунной ночью много лет назад, одно было нарушено.

Об этом не часто уже вспоминается. Жизнь прекрасна, полна, занята. Она еще нужна девочкам, даже Реджис. Многие годы подавляет желание писать, приберегая силы для дочерей и студентов. Берег по-прежнему служит ей домом. В отсутствие Джона душу греет солоноватый бриз, зеркальное море, розовые кусты. Одного только она не делала после поездки в Ирландию — не бродила по кромке воды, не собирала пригоршни лунных камней.

До нынешней минуты, когда стало ясно: что-то близится. Детям еще не рассказывала, но Том сообщил о слухах. А некоторые слухи слишком правдивы, чтобы им не верить, особенно если передает их Том Келли.

Хонор задрожала на утреннем холодке, глядя вниз на плотный песок. Новая луна оттянула воду далеко, берег полностью обнажился. Солнце еще не встало, но уже светило из-за горизонта над темной водой, над прорезанным крошечными солеными струйками тусклым серебристым песком, в котором сверкали белые камешки. Глядя на них, она затаила дыхание. Наклонилась, схватила горстку, зажала в руке. Каждый камешек сверкал, как драгоценность.

— Кольцо я пока не могу подарить… но люблю тебя, Хонор… вечно буду любить…

Она круто повернулась на месте. Если лунные камни вернулись, невозможно представить, что Джона нет рядом. От воды веял холодный ветер, посвистывая в болотной траве, растущей выше по берегу. Свист звучал почти как голос, и она пошла на него. Заметила Сеслу, помахивавшую хвостом на каменной стене, тянувшейся к Академии — на одной из стен, сложенных предками Джона.

Выйдя из тени, увидела, что к ней кто-то бежит. Фигура высокая, стройная, с длинными ногами, широкими плечами. Лицо можно разглядеть с закрытыми глазами — голубые глаза навечно запечатлены в памяти. Впрочем, нечего вспоминать: эти глаза на нее каждый день смотрят. Глаза ее двадцатилетней дочери Реджис.

— Мама! — кричала она, спускаясь с берегового откоса, размахивая чем-то в воздухе.

«Что это?» — гадала Хонор с заколотившимся сердцем. Реджис прибавила ходу, хотя, если честно сказать, мать никогда не видела, чтобы дочь ходила нормальным шагом. Все делает стремительно, опережая саму себя.

— Что там у тебя? — спросила она.

— Ох, мам, — выдохнула Реджис, высоко подняв голубой конверт. — Читай! Тебе адресовано.

Рука дрогнула. Хонор так крепко стиснула лунные камни, что они впечатались в кожу, оставив следы. Солнце всходило, освещая берег. Реджис не сводила глаз с конверта, на котором рукой Джона было написано имя Хонор.

— Где ты его нашла?

— Между планками жалюзи на дверях.

Значит, письмо туда сунули после ее выхода на прогулку — кто-то за ней следил?

— Я подумала, что его принесла тетя Берни. Выходя сейчас, видела ее у монастыря. Какая разница, откуда взялось письмо? Читай! Что там сказано?

Как обычно, с восходом солнца поднялся ветер, тихонько дуя на землю, неся с собой ароматы сливы, сассафраса, винограда, сосен, звуки «Звезды морей» — голоса монахинь, мелодичный смех, звон колоколов, отбивающих полчаса. Ветерок взъерошил волосы Хонор, и, хотя еще стояло летнее тепло, арктический холод пронизывал ее до костей, пока она читала письмо Джона.

Несколько абзацев, и в каждом ответ на вопрос. Она держала листок так, чтобы дочь не видела.

От лунных камней шло электричество. Не случайное совпадение…

— Что там, мам? Расскажи!

Хонор взглянула прямо в серо-голубые глаза. Поняла, как дочка страдает без отца, как радуется найденному письму. Начинался прилив, наползая, облизывая босые ноги первыми пенными всплесками. Она дрожала всем телом. Хотела выдавить улыбку, но подумала, что Реджис, слишком хорошо зная ее, обязательно догадается, что улыбка вынужденная, и сдержалась.

— Мама!..

Хонор держала в руке письмо, голубоватый листок бумаги. Припомнила прочитанное, понимая, что Реджис интересует всего одна строчка. И сказала:

— Он едет домой.

После встречи с матерью Реджис должна была сразу бежать к жениху. Никогда в жизни она так не разрывалась. Надо бы вернуться домой, рассказать сестрам о письме отца. Или заскочить к тете Берни, которая все знает, чаще всех с ним общаясь. Шесть адски долгих лет тянулись мучительно, как шесть сказочных лет, за которые одни вырастают, другие немножечко сходят с ума, третьи все целиком забывают.

Все-таки надо пойти на берег с Питером и его родителями. Влюбленная девушка обязана учиться любви, по крайней мере помнить о ней; по крайней мере уделять время родне любимого, когда на самом деле хочется побыть одной.

Реджис оставила мать на берегу «Звезды морей» и помчалась по песку к Хаббард-Пойнт. В такой ранний час никого кругом не было, кроме торчавших в болотах цапель, стай морских чаек и крачек, паривших над самыми скалами.

Пробежала по пустынному природному заповеднику, потом перед ней появился ряд прибрежных коттеджей, почти идентичных друг другу, как дома в «Монополии[8] — крошечная шеренга вдоль побережья, — потом дешевый пивной бар Блэк-Холла, перед которым спал на песке какой-то парень.

Ноги словно сами несли, душа парила просто оттого, что она увидела почерк отца. Младшие сестры не все понимают. Не так, как она. Что помнят? Точно неизвестно; они об этом практически не говорят. За шесть лет семь раз навещали отца: в первый год трижды, во второй дважды, потом, до предпоследнего лета, по разу в год. И больше не бывали. В долгие перерывы между визитами Реджис подмечала странные вещи: забыла отцовский голос, глаза, смех, начинавшийся с фырканья, а потом становившийся громче, сильные руки, взгляды родителей друг на друга.

Мать выдумывала всевозможные объяснения прекращения визитов: слишком дороги перелеты, она занята в школе и, что особенно занимало Реджис, — девочкам тяжело видеть отца в тюрьме. Дочь старалась втолковать матери, что им тяжело не видеть его. Но у той были, видимо, свои тайные соображения, и поэтому она ничего не слушала.

Реджис в экстазе летела по берегу. Она играет в теннис в студенческой команде «Звезды морей» — исключительно по настоянию тетки. Не нравятся ей командные игры. Как и отец, предпочитает индивидуальные виды спорта — бег, плавание, велосипед, скалолазание, — связанные с серьезной опасностью, с мощным приливом адреналина. Даже сейчас, подбегая к большим домам на Томагавк-Пойнт, старалась держаться поближе к острым обрывистым скалам на берегу, вместо того, чтобы срезать путь выше по винограднику. Один неверный шаг — можно ногу сломать, рухнуть в море. Впрочем, Реджис об этом не думала, полностью полагаясь на себя.

На бегу увидела топляк[9], выброшенный на камни, и похолодела, вспомнив Ирландию, поваленную на землю скульптуру отца с обломанными ветвями… Содрогнулась от проснувшихся воспоминаний, не совсем понимая, где находится.

Выбежав из скал, она не побежала по девственному берегу, а помчалась к Хаббард-Пойнт меж деревьями, по узким тропинкам, через ручьи, по болотистым топям, по хлипкому мостику — кем-то переброшенной над овражком треснувшей доске, истончавшей от посиневших царапин, осклизлой от грибков. Отец еще до Ирландии научил ее ходить неизведанными путями. Инстинкты запечатлелись в крови — даже когда она старалась выбрать безопасный путь, что-то ее толкало на самый рискованный.

Пробежав по сонному берегу последнюю четверть мили до дома Дрейков, Реджис, вспотевшая, запыхавшаяся, столкнулась лицом к лицу с Питером и его матерью. Питер просиял, завидев ее. У матери был недовольный вид.

— Привет! — воскликнула она, бросившись прямо к нему с поцелуем. Он прижал ее к себе, она вырвалась, видя рядом его мать. — Здравствуйте, миссис Дрейк.

— Здравствуй.

— Я опоздала? Мы на семь часов договорились, правда? Поплывем на Блок-Айленд…

— Лодка в грязи завязла, — сообщил Питер. — Сегодня вода совсем низко стоит.

— Обнажились лунные камни, — кивнула Реджис. Хотела улыбнуться и не смогла, вспомнив, как ее родители обручились лунными камнями, а не кольцом с бриллиантом. Вдруг мать не сумеет простить отца? Вдруг в тот день в Баллинкасле между ними все кончилось?

— Может быть, но смотри, — ткнул пальцем Питер.

Она вгляделась в просвет меж коттеджами и действительно увидела лодку — огромную белую моторку из фибергласа, стоявшую перед домом на якоре и глубоко ушедшую правым бортом в землю.

— Возможно, получила серьезные повреждения, завязнув в такой грязи, — заметила мать Питера. — Серьезные повреждения.

— Вряд ли, миссис Дрейк, — возразила Реджис. — Не думаю. В Ирландии мы жили в крошечном рыбацком поселке. В Тимолиге за Кинсейлом… Одни лодки стояли у длинного мола, другие были пришвартованы и во время отлива садились на дно. Потом вода прибывала, лодки всплывали, возвращаясь в море.

Миссис Дрейк бросила на нее долгий взгляд, как бы проверяя, правду она говорит или нет. Видя выражение ее лица, Реджис, сморщившись, схватила Питера за руку.

— Это, — указала пальцем миссис Дрейк, — не ирландская рыбацкая лодка, а последняя прогулочная модель. Ты даже не захочешь услышать, сколько она стоит. У нее какой-то там двигатель, не имею понятия, только знаю, что нельзя его пачкать песком, грязью, водорослями или еще чем-нибудь. Питер, пойди, помоги отцу.

— Мама…

— А что он делает? — спросила Реджис.

— Пытается ее откопать.

— Да ведь скоро прилив. Просто надо чуть-чуть обождать, и природа сама обо всем позаботится.

Мать Питера снова бросила на нее долгий пугающий взгляд. Ноздри ее трепетали, губы поджались.

— Вы с Питером решили прервать учебу в колледже и пожениться. Вопрос в том, как вы собираетесь жить. По-моему, очень наивно думать, будто природа сама обо всем позаботится. Она столь же часто все губит. Практика показывает, что как только мотор забьется песком, можно поцеловать его на прощание.

Одетая для лодочной прогулки в белые слаксы, красную футболку, сине-белый свитер, завязанный рукавами на шее, миссис Дрейк повернулась к дому. Реджис смущенно уставилась в землю, мысленно представляя красочные ирландские рыбацкие лодки, намного красивее бензиновой фибергласовой тарахтелки, которой так гордится миссис Дрейк.

— Действительно, — согласился Питер, — тут не Ирландия.

— Мой отец приезжает… — сказала Реджис, и у нее перехватило дыхание. Шагнула к Питеру, обняла. Они прислонились к дубу, он целовал ее, долго, медленно. Утреннее тепло коснулось лица, плеч; поцелуй Питера казался текучим солнечным светом, согревающим изнутри.

Когда они оторвались друг от друга, он взглянул ей в глаза.

— Ну, скажи, что хотела сказать. Твой отец приезжает?

— Мы письмо получили. Он едет домой.

— Твой отец?

Реджис кивнула, не в силах ответить.

Питер помрачнел.

— Но его возвращение не должно тебя радовать.

— Как же ты можешь так говорить? — оскорбленно вспыхнула она.

— Да ведь он… сделал страшное дело.

— Он мне жизнь спас! — воскликнула Реджис. — Тот человек набросился на меня, а отец на него.

Питер разозлился. Она с дрожью вспомнила, как он однажды сказал, что его родители жалеют ее мать. Из-за этого была готова порвать с ним.

— Он убил его…

— Молчи, — бросила Реджис, чувствуя прилив крови к голове и щекам. — Знаю.

— Черт возьми, Милли! — донесся голос отца Питера через гладкие воды прилива. — Идите сюда вместе с Питером! Мотор забит водорослями.

— Мотор забит водорослями, — пробормотала Реджис.

— Пошли, поможем.

Она растерялась. Огляделась вокруг, посмотрела на окна и сад. Видно, мать Питера любит яркие цветы — высаживает массу гераней, петуний, космей, цинний. Коттедж желтый, ввинченные в дерево жалюзи голубые. Окна завешаны белыми шторами, которые подхвачены разноцветными лентами. Такие дома Реджис рисовала в детстве.

Питер окликнул ее, схватил за руку.

— Ты не такая, как твой отец. Я это знаю. Люблю тебя.

— И я тебя люблю, — пробормотала она, чувствуя, как мурашки бегут по губам, по щекам. Разве он не знает, что она такая, как ее отец? Почти теряя сознание, оглянулась на красивый сад, подняла глаза на того, за кого собралась выйти замуж. Они будут любить друг друга, вечно жить в безопасности и покое. Единственная проблема — мотор забит водорослями.

— Пошли? — спросил он.

Реджис решительно кивнула. Глядя на воду, увидела, что прилив покрывает заводи между камней, наползает на гладкий песок. Сверкающая лодка Дрейков выглядела неуклюже по сравнению с корпусами из светлого дерева в порту Кинсейла — пластмассовая, агрессивная, с серебристыми кабелями и трубами, способная причинить вред морю. Но из любви к парню, семье которого лодка принадлежала, решила помочь.

— Пошли, — потянула она его за руку. — Давай спасать вашу лодку.

И вместе с женихом побежала по двору к ведущей со скалы лестнице, вместо того, чтобы идти туда, куда хотела — домой, посмотреть, что там происходит, послушать, что все говорят об отцовском письме.

Глава 2

Продолжались приготовления к свадьбе. Агнес не видела Реджис такой сияющей с момента исчезновения отца, когда все изменилось. Прежде была счастливая семья. Они жили при Академии «Звезда морей», в самом красивом месте Коннектикута — ирландские католики, исповедующие свою веру, верящие в добродетель.

И вдруг жизнь пошла совсем иначе. Отец на шесть лет сел в тюрьму Портлаоз за убийство. Неужели он, ласковый, добрый, был на это способен? Невозможно подумать, поверить, чтобы он мог безжалостно на кого-нибудь поднять руку, даже ради спасения любимой дочери.

Никто об этом фактически не говорит. Реджис ничего не помнит с той самой минуты, как выбежала под дождем из дома в плотный соленый туман, застилавший все вокруг. На краю утеса были трое — отец, Реджис и Грегори Уайт. В ирландских средствах массовой информации сообщалось, что Грег Уайт — бродяга, вор, насильник — приметил отца, преуспевающего художника, надеясь вытягивать из него деньги.

Агнес тайком проникла в библиотеку Академии, где ее тетка собирала вырезки из ирландских газет. Видно, общественное мнение раскололось в то самое время, когда отцу должны были вынести или не вынести обвинительный приговор. Одни считали обвинение в убийстве недопустимым — Джон Салливан защищал свою дочь. В некоторых статьях Грега Уайта называли паразитом, связанным раньше с цыганами, «бродягами» из Кенмэра, лазавшими в фермерские дома и избивавшими хозяев. Слышали, как Уайт хвастался ограблением богачей.

В других газетах говорилось, что отец действовал с излишней жестокостью. По этому поводу уже однажды вызывали полицию. Уайт повредил инсталляцию, отец подрался с ним в баре. Их пришлось разнимать силой. Хуже того — люди слышали его угрозы убить Грега, если тот еще раз прикоснется к скульптуре. В новых репортажах были намеки, что он не просто защищал дочь, а перешагнул грань между самообороной и убийством, наказав жертву за вандализм, за что шести лет тюремного заключения мало.

Невозможно, не хочется верить. Хуже того — тюрьма далеко, они давно перестали его навещать. Он шлет домой письма, дочки отвечают. Мать ему не пишет.

Агнес сидела в кровати, чиркая в блокноте. По вторникам она хранит молчание. В комнате, которую делит с сестрами, свадебные каталоги, фотографии отца на комоде, на стенах, рядом с ними фото Реджис с Питером, приводящее ее в содрогание. Агнес считает, что Реджис совершает ошибку. Хочет любви, романтики, волшебной сказки. Агнес убивает, что сестра изо всех сил старается превратить фантазию в реальность. Абсолютно ясно, что Реджис жаждет создать видимость порядка. Если они с Питером сумели влюбиться друг в друга, значит, можно прикинуться, будто семья не распалась.

Питер для нее совсем не годится. Милый, красивый, но слишком обыкновенный. Тогда как Реджис в высшей степени необыкновенная. Лазает по высоченным деревьям, как будто желая поближе рассмотреть луну. Однажды доплыла до самого пролива Лонг-Айленд. Агнес с Сесилией плыли рядом в лодке, чтобы она в целости и сохранности добралась до Ориент-Пойнт. Стипендиатка Бостонского колледжа, работает в двух местах, лучшая сестра на всем белом свете.

После развала семьи она взяла на себя заботу об Агнес и Сес, хоть та была слишком маленькой, не понимая происходящего. После Ирландии Реджис замкнулась, забыла о пережитом кошмаре, навсегда упрятала воспоминания в надолго запертый ящик. Агнес восхищалась этой способностью, общей для трех сестер. В тяжелые минуты они всегда вместе. Ни у кого нет сестры лучше. Когда Реджис уезжает в колледж, Агнес страшно тоскует и даже не выносит мысли о ее скором замужестве. Остается молиться. Только молитвы помогают жить.

Агнес вылезла из постели, подошла к окну, опустилась на колени, глядя на территорию Академии, обнесенную прекрасными длинными каменными стенами. Эти стены хранят много тайн и секретов. В определенном смысле несут ответственность за семейную трагедию, обещают спасение. Их воздвигли почтенные предки.

Стоя на коленях, глядя на землю и стены, прочла молитву Memorare[10]. Рядом на подоконнике сидела кошка Сесла, старая по кошачьим меркам — восемнадцать лет, старше самой Агнес, — чисто-белая, почти беззубая. Интересно, помнит ли она отца? Во время молитвы мурлыкала, потом ткнулась носом в ее щеку. Агнес была уверена, что Сесла — сверхъестественная священная кошка, которая всегда несет в дом уют, видит тихо пролетающих ангелов. С моря дунул ветерок, девушка с кошкой взглянули в окно. Агнес увидела мать у самой старой стены на поляне. Махнула из окна, но та не заметила, опустив голову, глядя, кажется, на зажатый в руке листок голубоватой бумаги. Агнес даже из комнаты разглядела вздрагивавшие плечи и поняла, что мать плачет.

Откопав лодку, Реджис взяла у Питера джип и поехала домой. Не могла больше здесь оставаться, что бы ни подумали старшие Дрейки. Ехала с опущенным верхом, высматривая копов в их любимых местечках. Тетка всех засекла — не только в городе, но и на 95-м шоссе, — предупредив, что полиция штата прячется под мостами и в зарослях лавра на горных склонах.

На ходу солнце светило в лицо. У Реджис, как у матери, сестер и тетки, светлая веснушчатая кожа. Отец в детстве вечно напоминал, чтобы она пользовалась солнцезащитными средствами. Они играли на берегу, строя скульптуры из топляка и песка, делая снимки, и он постоянно ее подзывал, быстро смазывал кремом плечи и нос, рискуя упустить игру света на воде и в болотной траве. Глаза Реджис наполнились слезами при воспоминании о подобной заботе. Мать, видно, все забыла — его нежную любовь к семье, постоянные напоминания о лосьонах и кремах от солнца, рассказанные на сон грядущий сказки, дежурства у постели, когда девочкам снились страшные сны. Неужели он действительно едет домой? В желудке у нее ёкало при мысли о его письме и о том, что на него ответит мать.

Кольцо на пальце сверкало звездой в ярком свете, словно Питер влез ночью по приставной лестнице, сорвал с бархатного неба Арктур. Но, вспомнив, как мать утром собирала лунные камни, Реджис ощутила болезненный укол. Родители так любили друг друга, что не нуждались ни в каких бриллиантах.

Сердце тяжело забилось при виде высоких каменных стен с железными коваными воротами. Вдоль территории Академии тянулась безмятежная топкая полоса с серебристо-зеленой травой, колыхавшейся под ветерком позднего лета. Переехав ее, она взглянула сквозь решетку на каменные постройки, на крест на шпиле капеллы, вырисовывавшийся силуэтом на ярко-синем небе. И во второй раз в этот день содрогнулась при воспоминании о последней скульптуре отца.

Кто-то тихонько свистнул.

Она огляделась, никого не видя, кроме ондатры в болотце и пары скоп, круживших над сверкающей водой рядом с тем местом, где они с Сес однажды нашли гнездо цапель. Заметила Сеслу, домашнюю белую кошку, караулившую мышь в камышах. Вдруг из дренажной канавы высунулась голова Сес с безумной улыбкой, с торчавшими в разные стороны пыльными каштановыми кудряшками в колючках и стеблях травы.

— Ты что там делаешь? — потребовала ответа Реджис.

— Вылезаю из туннеля, — объяснила Сесилия.

— Туннель только для взрослых, — напомнила сестра.

— Если хочешь, можешь себе думать, будто я подчиняюсь дурацкому правилу. С пяти лет изучила туннели. Догадайся, кто мне показал.

— Знаю, я, — признала Реджис. — И с тех пор проклинаю тот день. Где мама?

— Ждет, когда ты вернешься домой.

— А Агнес?

— Поэтому я и залезла в туннель. — Сес сверкнула улыбкой слегка слабоумного сыщика. — Чтоб ее выследить.

— Ну?.. — спросила Реджис, стараясь не выдавать беспокойства.

— Сначала пошла к Голубому гроту, — доложила Сесилия. — Пять раз обошла вокруг статуи Девы Марии. Мама думала, что она съела за завтраком бутерброд, а она вовсе не ела. Принесла в дар, положила к ногам Пресвятой Богоматери.

— Птицам наверняка понравится, — хмыкнула Реджис. — Или бурундукам. Дальше что?

— Дальше, — продолжала Сесилия со слегка увядшим сыщицким энтузиазмом, — по стене пошла…

— По стене? — Она закрыла глаза. — Точно?

— Сама видела.

— Далеко дошла?

— До самого края.

— Нырнула?

Сес серьезно кивнула.

— И ты видела, как она вынырнула, как вышла из воды? — расспрашивала Реджис с выскакивающим из груди сердцем.

Вновь кивнув, Сес спросила:

— Зачем она это делает?

Выражение юной авантюристки исчезло с ее лица, сменившись какой-то полной беззащитностью. На нее было больно смотреть, и Реджис вдруг догадалась, что сестренка пряталась в канаве, поджидая ее — эта встреча вовсе не случайна. Сесилия хлопала огромными глазами, надеясь услышать что-то умное, достойное старшей сестры.

— Потом объясню, — сказала Реджис, прогоняя нахлынувшие фантастические ощущения, обязывающие сделать что-то реальное, от чего-то избавиться. Реджис тряхнула головой, вновь обретя чувство времени.

— Нам сейчас в монастырь надо идти, — объявила Сес. — Мама с тетей Берни уже там и, по-моему, хотят с нами поговорить.

— А где сейчас Агнес?

— Сохнет.

— Ладно. Вылезай и прыгай в машину. Повидаемся с мамой.

— Нет, я сначала за Агнес зайду. В монастыре встретимся.

И мигом исчезла, растаяла. Реджис с восторгом смотрела, как она ныряет в каменный пролом, срезая путь через туннель. Известно, как Сес заботится об Агнес, какое проявляет рвение, храбрость, не боясь ползать по темным и сырым подземным ходам. Застыв на месте, она вспоминала свое первое знакомство с туннелем. Ей тогда было пять лет. Там было темно, скользко, ни один луч света не проникал сквозь камни, под ногами лежал мох; страх — да и только, но страшно не было. Она была с отцом. Он держал ее за руку.

— Вместе мы все можем! — твердо заверила она его. Если бы так было на самом деле, если бы их последняя встреча не погубила семью… Как всегда при воспоминании о том дне возникла боль в глазницах, целиком охватив голову.

Тронув джип с места, Реджис медленно въехала в каменные ворота, поднялась на холм к монастырю, остановила машину у трейлера, глубоко вдохнула и вошла.

Хонор сидела в зеленом кресле, держа в руках чашку с чаем, и наблюдала, как сестра Бернадетта Игнациус — ее золовка, тетя Берни для девочек, — наливала чай, бросила кусок рафинада, протянула Агнес, которая затрясла головой.

— Не хочет, — объяснила Сесилия.

— Ты долго просидела в воде, у тебя до сих пор губы синие, — сказала сестра Бернадетта. — Выпей чаю.

Агнес опять тряхнула головой, но Берни, словно не заметив, поставила хрупкую белую чашку на стол красного дерева. Агнес уставилась в нее, будто гадала по чайным листьям.

— Не притронется, — сказала Реджис.

— Пить не будет, — подхватила Сес.

— Ну, если вдруг передумает, чай стоит рядом, — заключила Бернадетта, высокая, стройная, в монашеском одеянии, усаживаясь в виндзорское кресло за своим письменным столом. Хонор пристально смотрела на свою давнюю и лучшую подругу, сестру Джона, ставшую монахиней, и с удивлением отмечала, что даже через столько лет она так похожа на своего брата во всем их блистательном, памятном с детских лет буйстве. Хонор знала, что Берни от многого отказалась ради монашеской жизни.

— Мама, может, ты нам расскажешь, в чем дело? — спросила Реджис. — С вами очень приятно пить чай, но, честно сказать…

— Это в честь твоей свадьбы… — растерянно брякнула Сес. — По-моему, мы пьем чай в честь твоей свадьбы.

— Сесилия! — одернула ее Хонор.

— Молодец, — попыталась улыбнуться Реджис, желая перевести беседу в нормальное русло, — выпустила из мешка кошку. Чай в честь моей свадьбы? Мама, тетя Берни, я знаю, вы мое решение не одобряете, и поэтому никогда даже не думала, что собираетесь праздновать…

— Потом обсудим, — оборвала ее Хонор.

— Я выдала сюрприз! — плаксиво протянула Сес. — Извините, случайно…

— Ничего, детка. Я все равно ненавижу сюрпризы, — обняла ее Реджис. Молчавшая Агнес стиснула сестренку с другой стороны.

Хонор смотрела на дочерей и видела, как крепко они любят друг друга и всегда любили. Она взглянула в глаза Берни над их головами и подумала: «Вспоминает ли сестра любимого брата?»

— Ну-ка, все успокойтесь, — попросила Хонор. — Я хочу вам кое-что рассказать. От вашего отца пришло письмо.

— От папы? — переспросила Агнес, произнеся за весь день первое слово.

— Я видела, — подтвердила Реджис. — В руках держала. Письмо действительно от него, и там сказано…

— Девочки, он едет домой, — договорила Хонор.

— Его выпустили из тюрьмы? — спросила Сесилия.

— Он вообще никакой тюрьмы не заслуживал, — шепнула Агнес. — Просто спасал Реджис. Разве можно за это наказывать?

У Хонор свело желудок, как бывало всегда, когда она говорила с девочками об отце. Должна была их убеждать, объяснять, почему Джон с такой каменной непреклонностью отказывался опровергать обвинение. Умоляла его настаивать на самозащите, пригласить влиятельного ирландского адвоката, одного из кузенов Тома Келли. Он это даже обсуждать не хотел. Если принимал решение, то держался уже до конца — это ей было отлично известно.

— Он очень переживал, — заметила Сес, — когда мы перестали его навещать.

— Правда, мам, — кивнула Реджис. — Разве нет?

— Я даже не надеялась, что он так рано вернется домой, — вставила Агнес. — Думала, его выпустят только в конце года.

— Его оправдали, мам? — спросила Реджис. — Да? Адвокаты, поверенные, или как там они называются, заставили, наконец, суд понять, что он не убийца?

— Он все-таки убил того человека, — тихо со страхом пробормотала Сес.

— Совершил непредумышленное убийство, — угрюмо поправила Агнес.

— Его выпускают за примерное поведение, — сказала Хонор. — Дело сложное, дорогие мои. Вы любите отца, и он вас любит. Тут уже никогда ничего не изменится. Когда я прочту письмо, у вас будут вопросы. Может быть, вы рассердитесь, что я раньше не растолковала.

— Читай, мам! — потребовала Реджис.

— Дай матери договорить, — приказала Берни, чуть хмурясь.

— Сейчас прочту, Реджис. Просто хочу вас всех подготовить. В письме сказано не совсем то, чего я ожидала, да и вы, по-моему, тоже.

Хонор снова взглянула на Берни. Знает она, что за этим последует? Принимала участие каким-нибудь образом? Хонор близка с золовкой, но знает, что Берни прежде всего предана брату. Если знает, то ничем этого не выдает, беспристрастно сидя на краешке кресла.

Она вытащила из голубого конверта голубой листок, опустила глаза и начала читать.

Милая Хонор!

Как ты? Как девочки? Ежедневно, целыми днями вспоминаю всех вас. Это факт, и всегда было так. Спасибо за вести о Реджис. Невозможно поверить, что она повзрослела настолько, что завела себя парня, тем более, выходит замуж. В своих письмах не упоминала об этом ни словом. Кстати, спасибо, что ты их мне пересылала. Не пойму, почему она не сочла нужным сообщить мне о свадьбе. В голову приходят по этому поводу разные соображения.

Наверно, ты могла бы объяснить причину, досконально зная Реджис. Одно думаю: может, она не хочет меня расстраивать. Не хочет, чтобы я представлял, как ее ведет к алтарю кто-то другой, а не я. Ну, не глупо ли? Неужели после стольких лет она только об этом и думает?

Свадьба, видимо, состоится в «Звезде морей». Ты об этом не пишешь, я снова гадаю. Не беспокойся, Хонор, не сердись. Может быть, я бы тоже тебе не сказал, если б мы поменялись местами. Разве смог бы напомнить о столь важном месте для нас, для всей нашей семьи, где мы с тобой взглянули друг другу в глаза, обещая любовь, уважение и заботу, сказав друг другу «да», начав нашу совместную жизнь? Надеюсь, именно поэтому ты не сообщила, а не из боязни, что я появлюсь.

Тут Реджис задохнулась, и Хонор взглянула на нее.

— Он в самом деле так думает? — спросила Реджис. — Но ведь это неправда! Я просто не предполагала, что папа успеет вернуться домой…

— Слушай дальше, детка, — сказала Хонор.

— Дай матери дочитать, — велела Берни.

Хонор, я хочу присутствовать на свадьбе нашей дочери. Верю, ты тоже этого хочешь, иначе не известила бы о событии.

Я покорюсь твоей воле. Почти всегда согласен с твоими мотивами. Сидя в тюрьме, все понял. Тогда…

— Тогда? — переспросила Реджис. — Он вышел из тюрьмы? Почему нам никто не сказал?

— Ш-ш-ш, — шикнула Берни. — Слушай.

…тогда мне стало ясно. Я сам все испортил. Так глупо исковеркал нашу совместную жизнь, что даже не вправе спрашивать, чего ты хочешь. В тюрьме черно-белое существование. Хорошее и плохое. Там нет места никаким сомнениям. Я ненавидел себя за содеянное, считал себя недостойным задавать тебе вопросы. Но за последние полгода все изменилось, благодаря природе. Когда смотришь сквозь прутья решетки на небо, перестаешь гадать и раздумывать. Я все время боялся сойти с ума от раздумий. А на вершинах гор, в тундре, на морском берегу, в самом море вопросы встают в полный рост.

Хонор остановилась, пробежала глазами конец письма, который не хотела читать девочкам, напряглась, собираясь продолжить. В арочные окна лился чистый голубой свет, падая на лежавшее у нее на коленях письмо.

Знаешь, все они об одном. На них есть лишь один ответ. Подумай, вспомни. Именно ты мне впервые сказала об этом много лет назад, моя умница…

Она вновь замолчала, не желая читать вслух дальше. Надо было отредактировать письмо, прежде чем знакомить с ним дочек.

Скоро увидимся. Я буду на свадьбе Реджис, если ты или она против этого не возражаете.

— Все, — объявила Хонор.

Подняв глаза, увидела потрясенные лица девочек. Надо было поскорей подробно объяснить, рассказать то, что им надо знать и понять. Но она спокойно сидела, ждала.

— Его выпустили? — уточнила Реджис.

— Да.

— Когда?

— Полгода назад. Как он пишет в письме.

— И ты нам ничего не сказала? — воскликнула она.

— Наверняка собиралась сказать, — вставила Сесилия. — Какая разница, если он едет домой?

— Почему ты не сообщила нам, мама?

— Потому что сама узнала всего несколько дней назад.

— А почему он сразу домой не вернулся? — допытывалась Реджис. — Как он может жить без нас?

— Ваш отец несет свой крест, — изрекла Берни, и Хонор в душе поблагодарила ее за вмешательство. — Он чувствует себя виноватым. Лишил человека жизни, жалеет об этом. Попал в тюрьму, страшно переживает, что заставил вас всех через это пройти.

— И поэтому хочет исчезнуть из нашей жизни? — переспросила Реджис. — Агнес, слышишь?

Хонор взглянула на Агнес, которая сидела молча, зажмурившись, сжав кулаки.

— Ему одиноко, — заметила Сес.

— Где он сейчас? Откуда прислал письмо? — допытывалась Реджис.

— Я не знаю. На нем нет ни штампа, ни марки, его просто кто-то принес. Спасибо тебе, Берни…

— Я его не приносила, — ответила Берни.

— Разве не ясно? — встрепенулась Сес. — Папа его сам принес!

— Слава богу, — прошептала Агнес.

— Он уже здесь! — воскликнула Реджис, и при одной этой мысли у Хонор мороз пробежал по коже.

Глава 3

Вечером начался дождь, хлеставший до самой зари. Сестра Бернадетта поднялась до заутрени и стояла теперь в коридоре, ведущем из дома к капелле, глядя из окна в свинцовом переплете на серый свет с востока, омывавший траву и деревья вокруг Академии, каменные стены и здания. Мимо прошли две сестры, с которыми она молча обменялась кивками.

У монастырской жизни свой ритм. Их орден не совсем обычный — здесь сестры одновременно несут покаяние и занимаются преподаванием. После обращения сестра Бернадетта приняла покаяние. Жила в дальнем клуатре[11], проводя дни в размышлениях и молитвах, общаясь только с Богом. Время было нелегкое; у нее накопилось много грехов, в которых надо было каяться.

Проведя в монастыре два года, она почувствовала себя прощенной и ощутила призвание к наставничеству.

Ничего удивительного. Она была классической старшей сестрой: первым ее учеником был младший брат Джон. Детство они провели в Нью-Бритене, потом перебрались сюда, в Блэк-Холл, где она учила его всему, что знала. Не столько школьным предметам, сколько жизни. Главный фокус заключался в том, что Берни, когда училась водить машину, по пути домой усаживала за руль Джона. Учила лазать по деревьям, кататься на коньках, съезжать с высоких склонов на лыжах в элитном местном клубе выше по улице от их дома в Нью-Бритене. Отец любил приговаривать: «Покупай в лучшем пригороде самый маленький дом, какой только можешь себе позволить». Берни с Джоном бывали в конторе отца среди модных лавок, наблюдали, как он тратит жизнь, с неизменной улыбкой продавая страховые полисы богачам в местных клубах, куда его не принимали. Она советовала брату внимательно прислушиваться к внутреннему голосу и не становиться страховым агентом.

— Есть еще кое-что, — сказала она, когда они однажды холодным декабрьским днем ехали в автобусе в центр города за Рождественскими покупками.

— Что? — спросил он.

— Сам знаешь, — ответила Берни, глядя в окно на трехквартирные дома на западном конце Арч-стрит.

— Папа говорит, что я справлюсь неплохо, — сказал Джон. — Считает меня способным продать каждому его собственную машину.

— Это не комплимент, — оглянулась она на брата. — И к тому же неправда. Он это о себе говорит. Ты даже свежей простыни никому не продашь.

Джон бросил на нее резкий взгляд. Ему было тринадцать, а Берни пятнадцать. Она была настоящей ирландкой Салливан со светлой кожей, волосами клубничного цвета, серо-голубыми глазами, а он истинным Дарганом — «черным ирландцем» с ошеломляюще темными волосами и чисто-синей радужкой.

Она улыбнулась красавчику-брату, хотела погладить по щеке, но в том возрасте это его возмутило бы. Если бы он только знал, что она видит. Берни всегда обожала Джона, понимала его. Была готова сказать брату, что у него прекрасное сердце, но, будучи старше, сдерживалась из лучших соображений. Вместо этого, кивнула в автобусное окно.

В конце Арч-стрит стояли, главным образом, жилые дома — небольшие отдельные и трехквартирные. Некогда в этом квартале города польских фабричных работников преобладали ирландцы. Теперь их сменили пуэрториканцы. Дома нуждались в покраске, козырьки над подъездами покосились. Берни знала, что некоторые из них принадлежат одному их соседу из числа «настоящих» американцев. Отец его когда-то владел домами ирландцев, а он теперь владеет домами латиноамериканцев.

— Отец продал бы им страховку, если бы мог.

— Я тоже, — заявил Джон.

— Продал бы им страховку, — продолжала Берни, — только он не их видит. Посмотри на них, Джон.

— Да ведь никого не видно на улице, — заметил Джон, вглядываясь в окно автобуса. Вдоль улицы лежали высокие грязные сугробы, люди сидели дома.

«Тогда внутрь загляни», — хотела она сказать, но сдержалась. Он должен научиться видеть сам.

В тот год на Рождество Берни подарила ему фотоаппарат-поляроид. Ничего больше не могла позволить себе, кроме белого пластмассового аппарата на черной лямке. Джон разорвал обертку, с ухмылкой взглянул на Берни, которая распевала на манер телевизионной рекламы:

— Вот вам, вот вам поляроид! Познакомьтесь…

— Ух, ты, — просиял он. — Спасибо.

— На здоровье.

— Вас надули, — объявил отец. — Дешевый пластмассовый аппарат из Китая. Разве еще кому-нибудь его продали бы за двадцать баксов? Главное — снимки. Вот на чем фирма делает деньги. На аппаратах и проявке пленки.

— Не на проявке, пап, — поправил Джон, прочитав инструкцию и зарядив аппарат. — Снимки тут проявляются сами. Эй, Берни, улыбнись!

И щелкнул затвором. Она до сих пор помнит, как вся семья собралась в ожидании проявления мутного снимка. Резкий, едкий запах химикатов смешивался с запахом ели, бекона и кофе рождественским утром, с дымком родительских сигарет, с исходившим от отца перегаром вчерашнего виски.

Потом снимок ожил, Джон тоже. Натянул сапоги, парку[12], выскочил на снег с новым фотоаппаратом, снимая белую пудру на глянцевых зеленых листьях рододендронов, сугробы на камнях и асфальте, наметенные прошедшим снегоуборщиком, сломавшиеся под тяжестью снега ветки.

Стоя теперь у монастырского окна, Берни понимала, что в душе брата всегда жил этот дар: способность видеть и фотографировать природу. Помнила свое первое, сделанное поляроидом, изображение с медно-рыжими разлохмаченными во сне волосами, с рождественским утренним взглядом.

Глядя на улицу, гадала, где он сейчас. До катастрофы жизнь его состояла из поездок туда, где можно сделать самые лучшие снимки, вместе с Хонор и девочками, когда у них не было занятий в школе, или в одиночестве во время их занятий. Он гонялся за световыми эффектами в Манитобе, снимал снежных сов, северные леса, перемещение Венеры, ловил дух Ирландии, отыскивал свой вариант Святого Грааля[13], что привело к ужасному несчастью.

Мимо сновали монахини, сестра Бернадетта кивала им, они кивали в ответ. Простые приветствия, дружеский дух — неотъемлемая часть монашеской жизни, впервые заповеданной Святым Бенедиктом[14]. Если бы их было так же легко внести в окружающий мир… После вчерашней вечерни прямо перед дождем Берни направилась к Голубому гроту. Заметила Хонор, бежавшую по тропинке между своим домом и художественной школой, приветственно махнула рукой, надеясь поговорить, пока дети не слышат, но та не заметила, погруженная в свои мысли.

Зажужжал домофон, объявляя, что кто-то стоит у дверей. Она оглянулась, прислушалась. Через пару минут в дверь просунулась голова сестры Урсулы, которая объявила:

— Том Келли.

— Ах, — вздохнула Бернадетта.

Сестра стояла в коридоре. Взгляды их встретились, но Берни не отреагировала, не отвела глаза, сидя в кресле.

— Хочет повидаться по какому-то поводу.

— Спасибо. Скажи, что я сейчас выйду.

Сестра Урсула еще миг постояла с заинтересованным видом, потом, кивнув, улетучилась. Она постриглась в монахини почти одновременно с Бернадеттой. Выросла здесь, в Блэк-Холле, в широко известной семье прихожан епископальной церкви. Тогда ее звали Чарлот Роуз Уитни. Ее брат Генри Тобиас заманивал в трейлер девушек из Академии. После смерти родителей Чарлот перешла в католицизм, стала монахиней, взяв имя мученицы Урсулы, покровительницы женского образования.

«Как меняется жизнь», — думала Бернадетта, иногда гадая, что Урсуле рассказывал брат Генри о прежних временах в Академии. Между собой они никогда об этом не говорили, но время от времени при появлении Тома Берни ловила на себе особенный взгляд сестры Урсулы — похоже, скорее сочувственный, чем осуждающий.

Коридор был длинный. Собственно, не коридор, а позже пристроенная галерея, соединяющая спальный корпус монахинь с капеллой и школьными зданиями. Свет косо падал сквозь окна в ромбовидном свинцовом переплете, разбрызгиваясь на плиточном терракотовом полу, по которому клацали каблуки Бернадетты.

Дойдя до административного здания, она увидела на улице зеленый пикап Тома. В кузове поблескивала груда распиленных прямоугольных камней. Берни вошла к себе в кабинет, увидела его, стоявшего у окна спиной к ней: насквозь промокший затылок, волнистые темные волосы, спадавшие на плечи выцветшего зеленого дождевика.

— Доброе утро, Том, — проговорила она.

— Сестра Бернадетта Игнациус, — оглянулся он через плечо, сверкнув голубыми глазами, слегка улыбнувшись мрачно надутыми губами, поразительно похожий на Джона.

— Дождь идет. Сегодня тебе не придется работать.

— Каждому, кто строит стены и боится дождя, лучше поискать себе другое занятие, — сказал Том. Он полностью отказался от семейного капитала и влияния — она почти забывала, что все это у него было.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась Берни. — На самом деле, просто морось.

— Кроме того… я получил твое сообщение.

— Я слишком поспешила.

— Я так и понял. Оно не совсем внятное.

— Стараюсь не выражаться невнятно.

— Ну, тогда скажем, я не услышал на голосовой почте твоего обычного внятного голоса.

— У меня слишком много забот. Наваливается одно на другое. Буквально. Сплошная бетономешалка.

Он криво усмехнулся какой-то треугольной улыбкой — справа шире, — прищурился, сверкнул глазами.

— Хорошо.

— Что хорошо? — уточнила она.

— Возьми зонтик, сестра Бернадетта. Пойдем, покажи мне, что надо подремонтировать.

Она посмотрела на письменный стол, заваленный грудами весенних ученических табелей. Собиралась их все просмотреть и решить, куда на будущий год отправлять старших девочек. Реджис пошла в Бостонский колледж. Если бы иезуиты прибрали ее к рукам до октября, заставили задуматься о своих интеллектуальных способностях, приобщили к игнацианской[15] духовности, она дважды подумала бы, прежде чем выходить замуж.

— Ну, пошли, — сказал Том. — Проведи утро подальше от письменного стола. Давай-ка, прогуляйся со мной.

— Ох, — вздохнула она, качая головой.

Им обоим по сорок семь лет. Кожа Тома загрубела и сморщилась — каждый день жизни проходит на свежем воздухе, за исключением того самого года в Ирландии.

Они с Томом отправились туда первыми, задолго до роковой поездки Джона и Хонор. Том хотел отыскать корни своей семьи и семьи Берни. Хотя в Штатах Салливаны работали на Келли, в Ирландии они были равными — бойцами и земледельцами.

Приземлившись в Шенноне, поехали в Дублин. Ровно в четырех милях к северу от города семья Келли сыграла свою роль в ирландской истории — в битве при Клонтарфе в 1014 году Тадмор О'Келли погиб, защищая Ирландию в кровопролитном сражении против датчан. Во время битвы из морских волн вынырнуло огромное чудовище, охраняя тела павших О'Келли и членов их клана. Ныне оно изображается на кресте Келли, гордо красующемся на гладком кольце Франциска Ксаверия, которое Том сейчас носит на пальце — единственном свидетельстве его принадлежности к великому семейству.

Берни унеслась мыслями в прошлое. Во время той поездки она уже знала, что уйдет в монастырь. У нее были на то основательные причины. Но они с Томом давно были знакомы, нежно, глубоко и преданно любили Ирландию. Ей было необходимо там побывать перед принесением обетов.

В самолете, держа ее за руку, он давал всевозможные обещания:

— Я познакомлю тебя с дублинскими Келли, а потом мы отправимся в Корк к Салливанам и Дарганам, по следам пиратских кровей твоего брата… — Смуглый темноволосый ирландец Джон давно считался плодом чьего-то давнего романа с испанским или алжирским пиратом, закопавшим золото на земле Дарганов. — Там узнаем, почему нашим семьям так дороги каменные стены.

— Кто возражает? — шутливо воскликнула Берни. Но в глубине души говорила серьезно. Вступление в орден сестер Богоматери Победоносицы означало прекращение подобных поездок. Это ее последний победоносный вызов, и с кем лучше его бросить, как не с Томом Келли?

Задрожав от нахлынувших воспоминаний, она сунула руки в рукава, чтобы согреться. Его глаза горели, манили ее, точно так же, как в детстве, как во время поездки в Ирландию, определившей дальнейшую жизнь.

— Пойдем со мной. — Он придержал открытую створку двери.

Она кивнула, сняв с высокой латунной вешалки большой зонт. Он молча забрал его у нее, открыл, поднял над ее головой, выходя из здания на территорию кампуса.

Дождь барабанил по шелковому зонту. На ходу их руки соприкасались, она задевала плечом бицепс Тома — высокого, вымахавшего, как помнится, за один год выше шести футов. Ему тогда было тринадцать лет.

В детстве они вместе играли на этом участке, изначально принадлежавшем его прадеду, Франциску Ксаверию. Келли наняли ее прадеда Кормака Салливана, только что высадившегося с пришедшего из графства Корк парохода, поручив ему собрать бригаду для кладки стен. Со временем прадед Тома пожертвовал круглые холмы и величественные постройки сестрам монастыря Пресвятой Богоматери Победоносицы, чтобы они открыли там школу для девочек. Семейная усадьба под названием «Stella Maris»[16] стала Академией.

На двадцати акрах с округлыми холмами и каменными стенами на берегу стоят большие каменные здания, зимой теплые, весной и осенью прохладные под океанским бризом; монастырский виноградник дает великолепное вино шардоне; в Академии преподают первоклассные учителя; в превосходной библиотеке хранятся редкие книги Франциска Ксаверия об Ирландии, церкви, средневековой Франции и Риме, включая собрание иллюстрированных манускриптов, соперничающее с собранием Йельского университета; в первый день осеннего семестра старшие показывают младшим лабиринт потаенных туннелей; красивые стены рассказывают о тоске по Ирландии, по оставшимся там родным, о голоде и страданиях, о семейной истории Джона и Берни, надежно охраняя монахинь, а потом и учениц. Раз в год Четвертого июля[17] монахини позволяли семейству Келли устраивать там грандиозное празднество. Выражая благодарность Америке за все, что она сделала для ирландцев, семья приглашала на праздник потомков строителей, превративших «Звезду морей» в такое впечатляющее, живописное место.

Так Бернадетта и Джон Салливаны, правнуки бедного каменщика, подружились с Томом Келли, правнуком владельца усадьбы. Джон подзуживал Тома лазать на самые высокие деревья, балансировать на краю самых острых утесов. В Академию поступила Хонор, живущая с родителями ниже по побережью в Хаббард-Пойнт.

Том взбунтовался против привилегированной семейной жизни и теперь строит стены; Берни руководит Академией, а Джон с Хонор расстались — даже если не говорят об этом. «Как все переменилось», — во второй раз за день подумала она. И все-таки, глядя на Тома Келли, решила, что очень многое вовсе не изменилось…

— Расскажи, о чем думаешь, — попросил он.

— О том, что ты скажешь насчет ремонта, и сколько он будет стоить, — ответила она.

— Врешь, и это нам обоим известно. Ну, давай, признавайся.

— Вспоминаю праздники Четвертого июля, — призналась она, шагая с ним рядом.

— Ах, да, — кивнул он. — Когда все мы, якобы, были обязаны целовать землю, которая принесла нам благополучие и процветание.

— Ваша семья была щедрой, — сказала она. — В тот день мы с Джоном всегда спускались к морю. Как все дети. Чувствовали себя особенными в таком замечательном месте.

— Мы вовсе не замечательные, а ничтожные, — фыркнул он. — Моя семья кичилась своим происхождением даже больше, чем так называемые «настоящие» белые американцы. Нас не приняли в клуб для избранных, поэтому мы построили свой, еще лучше. «Звезда морей» красивее школы мисс Портер. Мой отец постоянно об этом твердил, хотя отдал Энн именно туда. Голод выгнал наших предков из Ирландии в сорок седьмом году, и они никогда не оглядывались назад.

Берни слышала горечь в его тоне.

— Ты оглядываешься, — возразила она. — Вы с Джоном видели, что скрыто в каменных стенах, и оба оглядываетесь назад.

— Да, Берни. Правда.

Она помнила, как они взволновались, найдя маленький каменный ящичек, который Хонор назвала «капсулой времени». Именно он определил ход событий, направив всех четверых в Ирландию двумя отдельными волнами.

— Я видел, каким взглядом окинула меня сегодня Чарлот Роуз Уитни, — сказал Том.

— Сестра Урсула, — поправила Берни.

— Постоянно вертелась вокруг Энни, являлась к нам на выходные. Я ездил в Фармингтон, забирал их вечером по пятницам. Никогда бы не подумал, что Чарлот станет монахиней…

У Берни защемило в желудке. Известно, что последует дальше.

— И о тебе никогда не подумал бы.

— Хватит об этом, ладно? — попросила она на широкой зеленой лужайке под кронами высоких тополей, окружавших дорожку. Моросил дождик, ее черные ботинки промокли.

— Наверное, Энн кое-что рассказала о нас Чарлот Роуз.

— Ничего особенного. — У Берни быстро забилось сердце". — Потому что сама ничего не знала. Правда? — Том медленно кивнул. — Тогда зачем ты это говоришь?

— Затем, что думаю об этом, — ответил он и минуту шагал в раздраженном молчании. — Ты веришь в судьбу, сестра Бернадетта Игнациус? В фатум?

— Начнем сейчас теологическую дискуссию?

— Вот что я тебе скажу, — сверкнул он глазами. — Я верю в любовь. Верю, будет то, что должно быть. Сколько бы ни прошло времени.

— Шесть лет, — тихо вымолвила она, скрывая нарастающий гнев и прикидываясь, будто речь идет о Джоне и Хонор. — Шесть лет Джона нет. Шесть лет Хонор ждет, а это нелегко.

— Кто сказал, будто любить легко?

— Джон никогда не признавал пределов возможного. — Берни сунула руки в рукава монашеского одеяния, скрывая дрожь. — Его интересовало одно — научиться летать на собственном самолете, высадиться на Аляске в какой-нибудь пустоши, выйти на тонкий лед, сделать лучший снимок, отправиться в Ирландию, отыскать историю семьи, сооружая меж тем впечатляющие скульптуры. Но он подверг опасности Реджис… вот что взбесило Хонор.

— Он боится, что она потребует развода.

— Ты общался с ним после освобождения?

— Берни, — молвил он сдержанно, но по-прежнему с мрачным и угрожающим взглядом.

— Виделся?

— Как ты думаешь?

— Почему мне не сказал?

— У Хонор ушки на макушке, — объяснил он, безуспешно пытаясь улыбнуться. — Джон просил не говорить никому.

— До конца срока еще полгода.

— Примерное поведение. Он нанял поверенного, тот постарался, чтобы это учли.

— Интересно, кто заплатил поверенному.

Том не ответил, шагая вперед. Дождь усиливался.

— Берни, тут я ступаю на скользкую почву. Джон мой друг, бывают совпадения…

— Думаешь, я в совпадениях не разбираюсь?

— Ох, пустые слова.

— Если ты это считаешь пустыми словами, Том Келли, еще раз подумай. Уж ты-то должен знать, имея в генеалогическом древе Тадмора О'Келли. Что о нем скажешь? «Погиб, сражаясь, как волк» против викингов?

— Давай, сестра Бернадетта, сделай свой лучший выстрел. — Он толкнул ее плечом, она в ответ ткнула его кулаком.

— Ух ты! — воскликнул он, явно ошеломленный силой удара.

Она сама немного опешила — настолько ее взволновало известие, что брат на свободе, что Том, может быть, знает, где он, и прочие воспоминания, всплывшие на поверхность. Джон, по словам Тома, боится, что Хонор с ним разведется. Неужели?

Брата так долго не было, что некоторые молодые монахини даже не знают о его существовании. В прошлом месяце, когда Том приехал работать над морской стеной и каменным коттеджем на берегу, сестра Габриель объявила со смехом: «По-моему, нам надо как-нибудь постараться свести вашу золовку с этим пылким ирландцем». Берни задумалась, что об этом сказали бы Хонор и Том. Фактически многие молодые монахини не знают о существовании Джона. И не знают историю отношений Тома с другими членами семьи.

— Ты меня обвиняешь? — спросил Том.

— Я ни в чем тебя не обвиняю, — сказала она. — Как можно? Джон поступает по своей свободной воле. Сам делает выбор.

— Знаю, — кивнул Том. — Это всех нас беспокоит — меня, самого Джона, Хонор и даже тебя. Не будешь отрицать?

— Нисколько, — сказала она, недовольная нарастающим напряжением между ними.

— Она захочет с ним встретиться?

— Не знаю.

— Что говорит о письме?

Берни резко на него оглянулась.

— А тебе что об этом известно? Джон у тебя? Рассказал о письме? Том, мне плевать на секреты, скажи, где мой брат!

— Не знаю.

— А письмо?

— Он мне его переслал для передачи Хонор. Почтовый штамп Квебека. И сообщил, что едет сюда. Клянусь, больше мне ничего не известно.

— Хонор сейчас действительно на пределе. Реджис доставляет ей жуткую кучу хлопот…

— Совсем как родная тетка в ее возрасте, если я правильно помню, — вставил Том.

— Ничего подобного, — возмутилась Берни.

— Ну, не знаю, — пожал он плечами. — Помню, как ты в ее возрасте доставила матери не одну бессонную ночь. И я тоже. Что сделала Реджис?

— Влюбилась и выходит замуж, а ей всего двадцать… этим все сказано, — ответила Берни. — Ты все уже знаешь.

— Такая же страстная, как родители.

— Угу, — хмыкнула Берни, очень желая, чтобы он больше не говорил ни слова.

— Как бы сильно они ни любили друг друга, сколь бы пылкой ни была их страсть, наша, Берни…

— Молчи, Том.

Они шли дальше; слышались только их шаги по сырой земле да стук дождя по зонту. Его злость испарилась, Берни ощущала волны тепла сквозь черную ткань своего одеяния. Возле Голубого грота их испугала мелькнувшая белая убегавшая Сесла.

— Ну, в чем проблема? — спросил Том, подходя к Голубому гроту.

— Вот, — кивнула она, шагнув к арке и коснувшись рукой треснувшего камня. Почти все стены «Звезды морей» сложены без раствора, крупные прямоугольные камни держатся под собственным весом, а в гроте они мельче, круглее, лежат на цементе. Стены здесь образуют нечто вроде пещеры с красивым арочным входом и изящной статуей Девы Марии внутри.

Берни наблюдала, как Том осматривает арку грота, откуда выпали три камня размерами с бейсбольный мяч, валявшиеся на земле. Он поднял один, а потом два других, попробовав вставить на место.

— Можно починить? — спросила она.

Он кивнул и заметил:

— Впрочем, кое-чего не хватает.

— Чего?

— Четвертого камня. Видишь? — махнул он рукой, подзывая ее.

Она встала с ним рядом, глядя на пустое место, чувствуя на щеке теплое дыхание. Содрогнувшись, собралась отодвинуться, но Том показал ей царапины на одном из камней.

— Что это? — спросила она.

— Кто-то выковыривал камни ножом, — объяснил он.

У нее заколотилось сердце, во рту пересохло.

— Вандалы? — с трудом выдавила Берни. О пропавшем камне она понятия не имела.

— Смотри сюда.

Том полез в карман, вытащил очки для чтения, наклонился к раскрошенному цементу. Бернадетта сразу направилась к статуе, осмотрела, ища повреждения, но ничего не нашла. Статуя из алебастра высотой в три фута; тонкое лицо Девы с изящными чертами полно любви, сострадания, одежды лежат изысканными складками, руки опущены, ладони открыты, под босой ступней вьется змея.

Территория Академии и церковь открыты для публики по воскресеньям, и верующие, бывая на мессе, часто несут сюда дары. Статуя установлена на естественном гранитном выступе, сплошь усеянном открытками, записками с просьбами, именами живущих и мертвых, нуждающихся в заступничестве, чудотворными медальонами, юбилейными медалями Общества анонимных алкоголиков, обетованными свечами в высоких красных стеклянных подсвечниках, монетами, даже кусочками фруктов. Хотя прошло много лет с момента явления Девы, о котором даже официального объявления сделано не было — епископ фактически приказал не разглашать весть, — слухи распространялись, и верующие продолжали бывать в этом месте.

— Берни, — окликнул ее Том, — посмотри сюда.

От его тона она похолодела, но подошла и спросила, вглядываясь в тонкие царапины у свода арки:

— Что?

Том ткнул пальцем — золотое кольцо Келли в виде креста глухо сверкнуло в сумеречном свете. Он молча протянул Берни очки в серебряной оправе. Надев их, она встала на цыпочки и действительно увидела следы резца там, где вандалы выломали из стены камни.

— Понятия не имею, что это значит, — пробормотал Том. — А ты?

Она не ответила, пристально глядя на него.

Том обнял ее и слегка приподнял, чтобы ей лучше было видно. Придвинувшись ближе, она затаила дыхание, спиной чувствуя биение его сердца, читая нацарапанные на камне слова:

Я сплю, а сердце мое бодрствует.

Глава 4

— Как думаете, когда папа приедет? — спросила Агнес утром в среду, как только первые лучи солнца осветили прозрачные белые шторы.

— Смотрите-ка, заговорила! — усмехнулась Реджис, лежа точно в такой же кровати в другом конце комнаты.

Агнес только улыбнулась в ответ, натянув покрывало до подбородка. С верхней койки на нее упал плюшевый медвежонок, свесилась перевернутая голова Сесилии.

— И во вторник говорила, — добавила она, повернув голову, чтобы видеть Реджис, потряхивая над Агнес темными кудряшками. — Вчера, когда мама читала папино письмо…

— Это не считается, — заметила Реджис. — Мы все были в шоке.

— Мама не все прочитала, — сказала Агнес. — Видели?

— Я видела, — подтвердила Сесилия. — К чему теперь секреты, раз он возвращается?

Воцарившееся молчание вновь нарушила Агнес.

— Приедет домой к твоей свадьбе?

— Так в письме написано.

— Если мама позволит, — вставила Агнес.

— Конечно, позволит.

— Ты никогда не думаешь о том, что он сделал? — спросила Сесилия.

— Питер тоже все время об этом спрашивает, — проворчала Реджис.

— Не думаешь?

— Мы все об этом думаем, — сказала Агнес, зная, что сестра относится к делу иначе: все они были в Ирландии, но одна она была рядом с отцом, видела драку, может быть, чувствовала на своей щеке жаркое дыхание Грега Уайта.

— Я не думаю, — упрямо повторила Реджис. — Почти ничего не помню. Все произошло очень быстро.

— Во сне видишь, — настаивала Агнес. — Вскакиваешь и кричишь…

Реджис быстро затрясла головой и махнула рукой, чтобы сестра замолчала. Невозможно говорить об этом. Во время следствия она пережила тяжелую травму, лечилась в больнице Святого Финана от шока. А когда оправилась настолько, чтобы дать показания, отец признал себя виновным, и ее в суд не вызвали.

— …и кричишь: «Помоги, помоги, помоги»… — продолжала Сес. — Иногда что-то еще говоришь, да я не разберу.

Реджис молчала.

Агнес знала: во сне она видит отца в тюрьме, зарешеченное окно, за которым не видно неба. То, о чем Реджис не в силах думать днем, преследует ее во сне. Иногда Агнес чувствует такую близость с сестрой, что верит, будто их сны сливаются, они идут одной дорогой, чтобы побыть во сне с отцом, раз это невозможно в реальной жизни.

— Какой он будет, когда приедет? — спросила Сес.

— Не знаю, — ответила Реджис. — Даже не знаю, заговорит ли со мной.

— Ох, Боже, — вздохнула Агнес. Она тоже виновата. Могла не выпускать Реджис из дома. Глядя в тот день, как сестра натягивает дождевик, жестом приказывая ничего не говорить матери, Агнес чувствовала ледяные мурашки на коже. У нее было предчувствие — не собственно смерти, а чего-то ужасного. Иногда являются видения, вспыхивает прозрение, намек на картину… В тот день она схватила Реджис за руку, попросив: «Не ходи. Папа через минуту вернется». Сестра вырвала руку: «Я должна идти». Слово «должна» прозвучало столь же решительно и напряженно, как стремление Агнес ее удержать. Поэтому она отпустила сестру, после чего их семья развалилась, и Реджис по-прежнему все это прячет в душе.

— Агнес, — сказала она теперь, — мы все должны прояснить до папиного приезда. Не вини себя за мой поступок.

— Но ведь я знала, — возразила Агнес.

— Она знала, что будет, — пояснила Сес. — У нее такой дар.

Агнес хотелось бы не обладать таким даром, но Сес права. Она — иногда, не всегда, — что-то видит и чувствует, нельзя отрицать. Однажды ей приснилось, что мать завтра пойдет собирать для них чернику — и точно. В другом сне Реджис среди ночи споткнулась по пути в ванную, свалив с полки снимок в рамке — и точно. Стекло разбилось, она упала на осколки. Агнес взглянула на белый шрам в виде полумесяца, гладкий, блестящий, прямо под левой коленной чашечкой Реджис. Порой ее посещает пугающее предвидение.

— Давайте говорить реально, оставим фантастику, — сказала Реджис. — Надо с этим покончить, чтобы не расстраивать папу.

— Согласна, — кивнула Агнес.

— Какой он? — задумчиво спросила Сес. — Иногда его трудно вспомнить. Он будет рад нас видеть? Они с мамой опять будут счастливы? Можешь сказать, Агнес?

— Нет, — ответила Агнес, крепко держа себя в руках, желая, чтобы отец не представал перед ней всегда в одном и том же виде, старающимся разглядеть сквозь решетку клочок серебристо-голубого неба, со сжавшимися в узел мышцами, мечущимся, как лев в зоопарке, с обливающимся кровью сердцем оттого, что семья забыла его.

— Можешь, только не хочешь, — заметила Сес.

Агнес опустила голову. В Ирландии все остальные влюбились в берега, каменные стены и пабы. А она влюбилась в сказочные форты, в круги из каменных столбов. Влюбилась в каждый ирландский город, название которого начинается на «лис» — это означает, что там жили феи.

— Хватит, Сес, отстань от нее, — сказала Реджис. — Агнес знает не больше, чем мы. Подождем, увидим.

Но она знала. Сама не понимала, что это — второе зрение или простой здравый смысл. Только видела, что все не так. Как такое могло случиться? Ее отец убил человека…

— Ты о нем когда-нибудь думаешь? — тихо спросила она.

— О папе? Конечно, — ответила Реджис.

— Не только о папе, — добавила Агнес, чувствуя в горле какой-то рыболовный крючок. — Я имею в виду Грега.

— Она имеет в виду Грега Уайта, — пояснила Сес, как будто одно имя ничего не сказало бы сестре.

— Нет, если это от меня зависит, — выдавила Реджис сквозь зубы, стиснутые так крепко, что слова просвистели. — И вам не советую. Он пытался убить меня и папу, папа из-за него оказался в тюрьме.

— Мне просто интересно, — сказала Агнес, — кем он был и зачем это делал…

— Мама говорила, что он был бродягой, — напомнила Сес таким тоном, словно ничего хуже нет на всем белом свете, и бродяга — все равно, что дьявол. — Злился на весь мир, возненавидел папину скульптуру, потому что ее венчал крест.

Агнес это знала и огорчалась. Зачем люди делают подобные вещи?

— Я просто хочу… — начала она.

— Ты просто хочешь, чтобы воцарился мир во всем мире, настало всеобщее счастье, все стали бы добрыми и благородными, — перебила Реджис, спрыгнула с кровати, схватила Агнес за руки. Сестры взглянули друг другу в глаза, Реджис крепко, но ласково встряхнула Агнес, поцеловала в лоб от всей души. — Сведешь себя с ума, желая того, что тебе не подвластно.

— Но… — пробормотала Агнес.

— Поэтому должна искать свое счастье, — продолжала Реджис, по-прежнему держа ее за руки, глядя в глаза сестры пылающим взглядом. — Хватит бегать по стенам, Агнес, и бросаться в воду… Неужели ты думаешь, будто когда-нибудь сможешь ходить по воде? Не сможешь. И перестань раздумывать о Грегори Уайте. Перестань думать о папе в тюрьме, потому что он оттуда вышел. Понятно?

— Я слышала, что мама прочла нам не все письмо, — сказала Агнес.

— Ну и что? В чем ты сомневаешься?

— Она говорит, что мама не все прочитала, — объяснила Сес. — Наверно, гадает, что там еще сказано.

— Перестаньте гадать, — приказала Реджис. — Сейчас лето. Разве не знаете, что мы сами должны ковать свое счастье?

— И поэтому ты влюбилась? — спросила Агнес.

— Я влюбилась потому, что встретила Питера, — ответила Реджис. — И решилась. Пусть другие стараются «обезопаситься», дождаться диплома, не волновать родителей. Я люблю его, вот и все.

— Любишь за то, что он помогает забыть…

Реджис яростно затрясла головой.

— Замолчи. У нас настоящая, искренняя любовь. Ты считаешь ее опьянением, наркотическим одурением, которое позволяет что-то забыть. Могу поклясться, Агнес, тебе подойдет лишь святой или ангел. А мне — только Питер.

Сестры пристально смотрели друг на друга. Они так давно вместе, столько пережили. Агнес не помнит ни одного дня своей жизни без Реджис — она всегда рядом. Агнес родилась через пять дней после того, как Реджис исполнилось два года. Девушки молчали.

— Пора заняться делами, — сказала Реджис. — Мне надо идти.

— Какими делами? — уточнила Агнес. — Мороженым или книжками?

— Нынче утром книжками, — подтвердила Реджис. — Пыльными томами в библиотеке тети Берни.

— По крайней мере познакомишься с книгами, — вздохнула Агнес. Школьные архивы, требники, латинские учебники, старые катехизисы… Сама она занималась уборкой художественных и фотографических студий.

Реджис кивнула. Агнес заметила, что сестра бросила взгляд на высокий секретер, на крышке которого с фотографии улыбался отец. Реджис давно ее туда поставила, вскоре после их возвращения из Ирландии. Кто-то сдвинул рамку, отставил подальше, и она заботливо подвинула ее на прежнее место.

Агнес известно, зачем она это делает.

Когда они были маленькими, отец обязательно заходил в детскую повозиться с ними. Там он и стоял, в ногах кроватей, улыбаясь им сверху вниз, потом присаживался куда-нибудь на краешек и читал. Такой добрый, любящий. Реджис думает, что фотография — это он. Не просто старый снимок, застывший миг времени, а настоящий живой отец.

— Он, действительно, едет домой, — подтвердила Агнес.

Но Реджис не ответила. Просто замерла, касаясь рукой отцовского снимка, словно он был реальнее слов сестры, потом улыбнулась девочкам и вышла из комнаты.

Глава 5

Хонор чувствовала дрожь во всем теле, электрический заряд в воздухе, почти как при смене времен года, будто с севера хрустко шла осень. Но стоял конец лета, трава и камни источали жар, вода была тихая, небо безоблачно-голубое. Моя у кухонного окна посуду после завтрака, она увидела вышедшую из боковой двери Реджис и окликнула дочку.

— Мне с тобой надо поговорить.

— Питер заедет минут через десять, отвезет меня в библиотеку — нельзя ли попозже?

— Зайди ненадолго.

Хонор заметила, как дочь застыла с мрачным взглядом и неохотно направилась к кухонной двери.

— В чем дело? — спросила Реджис.

— Хочу поговорить с тобой наедине. О письме твоего отца. С глазу на глаз, без девочек.

— Почему?

Хонор набрала в грудь воздуху. Разговоры о Джоне — пустыня Сахара. Без воды, без деревьев, нестерпимо обширная; им ни разу не удалось безопасно ее пересечь.

— Потому что хочу узнать, как ты себя чувствуешь.

— Отлично, мам, — заверила Реджис.

— Расскажи.

— Что ты хочешь от меня услышать? Наконец папа едет домой, я уже больше ждать не могу. А ты?

— Речь идет не обо мне. Именно ты…

— Что? Я виновата в том, что он попал в тюрьму? Знаю, мам.

— Я вовсе не то хотела сказать! — выдохнула Хонор и удивилась, как дочери удается так быстро вникать в суть. — Я имею в виду, что именно ты меня беспокоишь. Знаю, ты долго ждала этого дня. Просто хочу спросить…

Дочь напряженно смотрела на нее и слушала, поэтому Хонор не хватило духу сказать то, что хотелось: посоветовать Реджис не питать особых надежд.

— Что?

— …не стоит ли нам пойти к доктору Корри? — договорила она вместо этого.

— Я больше не нуждаюсь в лечении, — заявила Реджис. — Выздоровела полностью. Три года не ныряла в Дьявольскую пучину, как минимум, четыре года не лазала на церковный шпиль, держу обещание больше не плавать к Норт-Бразер и выхожу замуж.

— Я не уверена в положительности последнего пункта.

— Что ты говоришь? — гневно переспросила Реджис.

— Детка, ты слишком молода. Вот и все, что я могу сказать. Позволь мне договориться с доктором Корри и…

— Если тебе самой больше не хочется замуж, это не означает, что никому другому не хочется, и что я должна вернуться в психушку!

— Реджис, милая…

— В том, что отец сел в тюрьму, одно хорошо — это в каком-то смысле облегчило дело. Тебе не пришлось взашей его выгонять.

Хонор глубоко вздохнула. Реджис уставилась на мать в ожидании возражений. «Девочка разрывается, видя идиллическую любовь между родителями и ее обреченность», — подумала Хонор.

— С другой стороны, — продолжала Реджис, хотя мать не сказала ни слова, — ты, похоже, вновь хочешь заниматься живописью.

У Хонор гулко стукнуло сердце. Она даже не думала, что кто-нибудь об этом догадывается. Искусство превратилось в работу, в предмет преподавания. Ее собственные произведения кажутся замшелыми.

— Да, — призналась она, — кое-что новое начала. Это приятно.

— Он тебя вдохновил, — усмехнулась Реджис. — Все возвращается. Вы оба художники. Никогда друг без друга не сможете жить.

Хонор отвела глаза. Реджис задела чувствительный нерв, не зная, что любовь к Джону превратила для нее практически любую другую любовь в мелкую и пустую. Она его любила всем своим существом. На радость и на горе он самый желанный на свете мужчина, и при известии о его возвращении на нее потоком нахлынули мысли, которые хотелось запечатлеть на холсте.

— Только больше не держи на него зла, — сказала Реджис.

— За что?

— Сама знаешь. За то, что я была на утесе. В этом я виновата, не он.

— Тебе было четырнадцать, — напомнила Хонор.

— Знаю! Я была уже достаточно взрослая, сама могла о себе позаботиться. Поэтому ни в чем не вини папу. Во всем я сама виновата…

— Скажешь мне это, когда у тебя будут дети, — ответила Хонор.

— Скажу, — пообещала Реджис. — Надеюсь, что скоро.

Мать не пожелала проглотить наживку. Хотя на самом деле проглотила, глубоко вонзив ногти в ладони. Но ничего не могла с собой поделать — Реджис настолько целеустремленная, что когда ей взбредет в голову какая-то идея, она полностью ей отдается.

— Это было бы очень серьезной ошибкой, — предупредила она. — Фактически я думаю, что свадьбу надо отложить. Октябрь слишком близко…

— В том-то и дело! Ты знаешь, что мы с Питером любим друг друга, знаешь, что всегда будем вместе, знаешь, что я верю в любовь больше всего на свете, и поэтому говоришь неприятные вещи?

— Потому что ты не все продумала. Потому что… — Голос дрогнул, прервался. Хонор не знала, какими словами высказать свое тревожное подозрение, что Реджис спешит выйти замуж из страха, побуждаемая ей самой непонятным инстинктом.

— Мама, если ты пытаешься отговорить меня от замужества, считаешь, что я должна сначала получить диплом или что-нибудь вроде того, то забудь. Мы с Питером хотим пожениться, создать семью, иметь детей, найти счастье друг с другом. Теперь папа приедет и выдаст меня замуж!

— Это очень важное событие в жизни, Реджис, а ты еще совсем молода. Как можно рассуждать о детях, когда сама еще не выросла?

— Выросла! — Она угрожающе повысила тон.

— Знаю, — поспешно поддакнула Хонор, решая другую задачу. — Знаю, выросла. Но, по-моему, двадцать лет слишком мало. Детка, ты старшая, сестры во всем равняются на тебя. Мне бы хотелось, чтоб ты чуть помедлила, обрела уверенность в себе, хорошо поняла, чего хочешь. Разве тебе не хочется, чтобы точно так же вели себя Агнес и Сес?

— Хочется, чтобы они точно так же безумно влюбились, как я в Питера.

— Я вовсе не утверждаю, будто ты не любишь Питера, — оговорилась Хонор.

— Тогда почему не должна выходить за него?

— Потому что в двадцать лет не всегда понимаешь, чего тебе нужно. Думаешь, что понимаешь…

— Ты же понимала. Любила папу.

— Но мы поженились, когда повзрослели…

— Но ты все понимала. И вы были вместе, просто выжидали общепринятый срок.

Хонор поморщилась при слове «общепринятый».

— Мы ждали, когда закончим учебу, когда твой отец убедится, что сможет зарабатывать на жизнь. Он предпочел стать художником, и хотя я взялась за преподавательскую работу, считал безответственным просто жениться, заводить семью, не зная, может ли себе это позволить.

— Питер ответственный!

— Он студент колледжа, — медленно проговорила Хонор, понимая, что должна соблюдать осторожность. — Знаю, подрабатывает на поле для гольфа, но сейчас его обеспечивают родители. Ты работаешь в двух местах, он частично. Что будет после вашей женитьбы?

— Он найдет хорошую работу! Непременно! Мы оба! — воскликнула Реджис, расхаживая по кухне. — Вам с папой трудно было после женитьбы. Помню рассказы, как вы занимались уборкой в домах, прежде чем ты стала преподавать, а он продавать свои снимки, фотографировать в школах, снимать на открытки детей с Санта-Клаусом…

— Нам было нелегко, — согласилась Хонор. Неужели они с Джоном внушили детям романтическое представление о голодных годах своей артистической жизни? Но, даже думая об этом, она ощутила острую тоску по тем дням, когда они жили на хлебе с сыром, диком винограде и яблоках, жили мечтами, полетом к звездам.

— Да, но вы любили друг друга, верили друг в друга, — твердила Реджис. — Как мы с Питером.

Хонор потянулась к руке дочери. К ее удивлению, та позволила взять ее за руку, они взглянули друг другу в глаза.

— Мы с твоим отцом хотели стать художниками. Знали это и стремились к этому. Поэтому понимали, чего хотим, что должны делать. — Она удержалась и не сказала, что почти отказалась от истинного искусства, когда Джон преуспел. — А вы с Питером знаете, чего хотите?

Реджис долго смотрела в глаза матери, и Хонор вдруг с болью поняла — перед ней уже не ребенок, а взрослая дочь.

— Мы хотим быть вместе, — ответила Реджис, выдернула свою руку, чмокнула мать в щеку и выскочила в дверь.

Питер ждал на подъездной дорожке. Хонор смотрела, как Реджис бежит к машине, садится, он наклоняется и целует ее, она прижимается к нему через рычаг переключения передач. Обнявшись, они долго сидят в машине, а потом уезжают…

Хонор высунулась в окно, глядя им вслед. Все тело ныло от страсти дочери к своему парню. Не столько потому, что она этого не одобряет, сколько потому, что помнит себя в двадцать лет. Помнит, что точно так же любила Джона.

Оставив раковину с грязными тарелками, Хонор пошла к себе в мастерскую. Кончики пальцев покалывало от желания писать. Сесла свернулась клубочком на подоконнике, прикрыв одной лапой глаза. В косых лучах солнца старая кошка стала ярко-белой. Хонор помедлила, почувствовав, как заколотилось сердце. На секунду Сесла показалась ей тем самым котенком, которого они с Джоном нашли когда-то на каменной стене.

Реджис была совсем маленькой, только училась ходить. Они отправились на виноградник на этюды и пикник. Взяли с собой мольберты и краски, карандаши и бумагу для Реджис. Вдруг услышали писк и увидели крошечного котенка, в полном одиночестве сидевшего на плоской верхушке стены, словно поджидая их. Джон подошел, и кошечка практически прыгнула ему в руки, мяукая от голода.

— Проголодалась, — сказал он.

Хонор порылась в корзинке, отщипнула кусочек копченой лососины, протянула. Котенок съел и попросил еще.

— Киска, — проговорил Джон, предлагая Реджис ее погладить.

— Ки-ка, — попробовала повторить малышка.

— Правильно, солнышко, — подтвердил Джон, как обычно, довольный всем, что делает дочка. — Ки-ка.

— Сесла, — вымолвила Реджис, пытаясь удержать котенка.

— Это еще что такое? — удивилась Хонор, умиляясь вместе с Джоном радостному изумлению в детских глазках.

— Понятия не имею, — пожал он плечами.

А потом на обратном пути домой по дорожке мимо монастыря Реджис со смехом ткнула пальцем на Берни в черном монашеском одеянии среди группы послушниц, похожих на ангелов-учениц в белых одеждах и покрывалах, и крикнула:

— Сеслы!

— Сестры, — уточнил Джон, переводя взгляд со своего гениального ребенка на крошечную белую кошечку, высунувшую голову из-под локтя Реджис.

— Она назвала кошку в честь Берни, — догадалась Хонор, беря дочку за руку. Отец нес ее, она держала котенка. — И юных монахинь, — добавила Хонор, глядя на них.

Теперь, спустя почти девятнадцать лет, Сесла лежит, свернувшись клубочком, на солнышке, постоянно напоминая о старом драгоценном времени. После ареста Джона Хонор долго не могла видеть кошку. До сих пор с трудом выговаривает ее имя, которое слишком напоминает тот день, когда они были вместе, втроем и безоблачно счастливы.

— Ох, Сесла, — сказала она теперь, поглаживая кошку. Та замурлыкала, вытянула шею, требуя почесать под подбородком.

Через минуту Хонор подошла к серванту, открыла верхнюю дверцу. Внутри лежала старая коробка с красками. Она принадлежала Джону — Хонор подарила ему ее, когда они были в возрасте Реджис; этими красками он писал в тот день, когда они нашли Сеслу.

Джон отказался от них — не только физически, но и духовно, бросив живопись ради фотографии. Хонор иногда открывала коробку, принюхивалась к запаху старой краски и льняного масла, вспоминала те дни, когда они ходили на пляж писать и плавать в полном одиночестве.

Он сохранил в коробке несколько ее записок. Она вытащила одну и прочла:

Ох, умный мальчик!

Новые образы действительно интригуют. Меня, как всегда, впечатляют плавные переходы, цветовые эффекты, эмоциональная цельность. Почему ты решил писать серию каменных стен? Твои картины словно рассказывают истории. Тайны реки Коннектикут, тайны пролива Лонг-Айленд, тайны Ирландии…

Мне было интересно поговорить с твоей матерью. Рада, что она расспрашивала о «художестве». Я взяла это слово в кавычки, потому что оно намекает на хобби — знаю, на самом деле вовсе не так. Это просто кровь, которая дает тебе жизнь. Спрашивать, как идут дела с художеством все равно, что спрашивать, есть ли еще у тебя красные, белые клетки и тромбоциты. Все равно, что спрашивать, не обескровел ли ты в последнее время.

Глаза наполнились слезами, слова расплылись. Хотела перечитать и не смогла. Мать Джона не одобряла, что он стал художником; отец стыдился, что сын не пожелал заняться торговлей, продолжить семейное дело. Вспомнилось, как они с Джоном посмеивались над его родителями, не понимавшими подобной их непрактичности и считавшими, что если дело сразу не приносит денег, нет смысла им заниматься.

Ради денег Джон не работал никогда, хоть и добился большого успеха. В отличие от других художников, он не черпал сюжеты извне, не полагался на собственный глаз. В произведениях отражался царивший в его душе мрак; он давно балансировал на краю темной бездны.

Из всего найденного в замурованной в стене шкатулке одно особенно распалило фантазию Джона — корешок билета на пассажирский пароход, отплывавший из Кова в Нью-Йорк. Он воображал своих предков, умиравших от голода в Западном Корке, чудовищные условия, заставившие их эмигрировать. Воспламененный революционным учением Торриса, преследуемый мыслями о страданиях своей семьи, он, видимо, считал, что тоже должен пережить все, что они пережили — невосполнимые утраты, расставание с домом, изгнание, странствия…

И это ему удалось в полной мере.

Джон с Томом нашли шкатулку жарким летним утром, расчищая поле, на котором монахини собирались разбить виноградник. Это было за много лет до Сеслы. Дети еще не родились. Джон и Хонор еще не поженились. Берни еще не стала монахиней, никому, кроме Хонор, не сообщив, что подумывает уйти в монастырь.

На расстеленной в тени подстилке она помогала Берни писать акварель. Расчистка двух футов верхнего участка земли на лугу над ледяной мореной оказалась убийственно тяжкой, Джон вспотел, разгорячился, повесил футболку на ветку, работая кайлом, выворачивая камни руками и бросая в кучу.

Берни с гордостью смотрела на брата, который перестал копать и принялся складывать из камней пирамиду. Набрал на опушке упавших сосновых шишек, выложил вокруг камней треугольник, в чем Хонор увидела древний символ, полный силы земли и леса. Потом пошел за фотоаппаратом, они с Берни отправились следом, посмотреть, как он будет снимать.

— Господи Боже, монахини никогда не посадят тут виноград, если ты не развалишь свою пирамиду, — воскликнул Том, вытирая потную шею.

— Монахини будут делать вино, — фыркнула Берни. — Думаете, сами пьют?

— Ваши предки перевернутся в гробах, — объявил Том, — увидев, что Джон создал художественное произведение из проклятых камней.

— По-моему, поймут, что это у него в крови, — возразила Берни.

— Эти камни — проклятие их земледельческой и строительной жизни, а он тут еще добавляет работы. Знаешь, как я на это смотрю?

— Как? — спросил Джон, делая очередной снимок.

— Ты вдвое усложнил дело. Превратил выкопанные из земли камни в шедевр Пикассо, и нам теперь придется таскать их к стенам, создавать впечатление, будто они всегда там лежали.

— Ты каменщик нового поколения, — рассмеялся Джон. — Отказался пользоваться банковским семейным счетом, занялся чепухой… Может, покажешь нам, как это делается?

— Обязательно.

— Погубишь мой шедевр?

— Правильно, черт побери.

Они принялись подталкивать друг друга, словно готовясь к драке, и Джон увернулся от Тома, воскликнув со смехом:

— Лишь в одно место можно вонзить топор!

— Прямо промеж глаз, — расхохотался Том еще громче, и они продолжали поддразнивать друг друга, что проделывали с момента первого знакомства.

— Ну, давай, — кивнул Джон.

— Правда? — с удивлением переспросил Том. — Ты же только что ее сложил… я просто пошутил…

— Это сама природа… — проговорила Хонор.

— …а в природе ничего не вечно, — заключил Джон и заработал руками, сбрасывая камни, нагружая в тачку. Камни звякали о металл, друг о друга. Тома поразило его стремление сразу уничтожить собственное творение, но Хонор уже познакомилась с манерой работы Джона, черпавшего вдохновение в эфемерных природных явлениях и объектах.

— Ладно, значит, с абстракцией справишься сам, — сказал Том. — А потом посмотрим, сумеешь ли уложить камни в стену, чтобы они казались на месте.

— Ты парень богатый. А я потомок лучших в Ирландии строителей стен, — ответил Джон. — Думаю, что сумею.

— Деньги заткни себе в рот, Салливан.

Берни, глядя на них, улыбалась. Пряди медных волос выбились из-под шляпы от солнца, сияя на свету. Оглянувшись, Хонор заметила, что Берни не сводит глаз с Тома. Их взаимное влечение всегда было столь очевидным, что Джон с полной уверенностью предрекал обручение к Рождеству. Однако Берни призналась подруге в ужасной, терзающей ее проблеме — она любит Тома, но чувствует в душе непреодолимое призвание стать сестрой монастыря Богоматери Победоносицы. Хонор молчала, храня тайну Берни, взявшей с нее обещание.

Девушки весело хохотали, пока Джон с Томом нагружали тачки и на полной скорости мчались по холму к самой длинной стене, тянувшейся от часовни к воде — к той самой, где через несколько лет Хонор, Джон и Реджис найдут Сеслу.

Они пошли навстречу юношам.

— Кое-что никогда не меняется, — заметила Берни, заправляя под шляпу растрепанные ветром волосы. — С двенадцати лет без конца задирают друг друга.

— Помню, — кивнула Хонор. — Ты только посмотри на них. Джон старается доказать, что у него гены каменщика…

— …а Том бравирует героической принадлежностью к рабочему классу, — подхватила Берни. — Хочет, чтобы все забыли, что вся эта земля принадлежала его прадеду. Хотя, смотри, кажется, здорово поработал.

Стена в пять футов высотой и в полтора толщиной была сложена из камней без раствора. Древние камни поросли лишайником. Они наблюдали, как Том выбирает участок пониже на склоне, кладет на стену сверху новые камни, как будто на землю, с профессиональной сноровкой избегая непрерывных зазоров между ними, выравнивая верхний край по линии подъема холма.

— Неплохо, Келли, — одобрил Джон. — В конце концов, тебе, может быть, лучше было бы заняться скульптурой.

— Что еще за собачий бред, Салливан? Скульптура — твое хобби, а это настоящая мужская работа.

— Да ну? Я сейчас покажу тебе настоящую мужскую работу.

Джон послал Хонор сверкающую улыбку, вытаскивая из тачки самый крупный камень. Колени подогнулись под тяжестью. Она смотрела, как он с трудом дошел до стены и запрыгнул, держа камень над головой. Видно, ладони стали влажными от пота, он перебросил в руках камень, как баскетбольный мяч, чуть не выронил, сумел удержать, с силой бросил на старую стену, сам упал и ударился головой.

Хонор вскрикнула, Берни бросилась к брату, но Том успел раньше, подал Джону руку, стащил его вниз.

— Молодец, — проворчал он. — Ты цел?

— Угу, — буркнул Джон, поднявшись, осматривая ссадину на локте, разбитом об острый камень. В желудке у Хонор защемило при виде крови.

Берни протянула носовой платок.

— По-моему, тебе больше не стоит устраивать спектакли для Хонор, — заявила она. — Я абсолютно уверена, что ты ей и так уже нравишься.

— С тобой все в порядке? — спросила Хонор, держа его за руку, помогая перевязать платком рану.

— Я идиот, — признал он, наклонился, целуя ее, споткнулся, схватился за стену, смеясь над собой. Рука попала в какое-то отверстие, и Джон тихо свистнул.

— Посмотрите-ка.

— Что там? — спросил Том, подходя поближе.

Все четверо сгрудились у стены, стараясь разглядеть. Джон сунул руку в выбоину, вытащил грязную рваную синюю тряпку, старую, пересохшую, с обтрепавшимися краями, в которую был завернут почти квадратный предмет. На глазах у всех он развернул ее. Тряпка была сплошь в паутине, в мелких белых коконах, расползалась в руках. С нее сыпались паучки.

— Точно, старая, — заключил он.

— Рассыпается, — прошептала Берни.

И правда — ткань просто исчезла, просыпавшись пылью на землю. Остался какой-то каменный ящичек с кельтскими крестами на крышке и надписью, кажется, по-латыни.

— Ох, открывай, — воскликнула Хонор, схватив Джона за руку, взволнованная невероятной находкой, сделанной вместе с любимым и лучшими друзьями.

И он открыл шкатулку, навсегда изменившую четыре жизни.

Теперь она глубоко вздохнула, вспоминая те годы. Глубже покопалась в коробке с красками, доставая пришедшее совсем недавно письмо Джона, доставленное прямо к дверям. Вытащила из конверта, перечитала конец, которого не прочла вслух Берни и девочкам.

Вот чего я хочу, Хонор. Постоянно задаюсь вопросом и хочу знать:

Ты мне позволишь увидеть тебя?

Если да, то и на все другие вопросы есть ответ. Помнишь найденную шкатулку, наши переживания в тот день, открывшиеся тайны?.. Мы даже не представляли, что будем решать их не вместе. Любили друг друга невероятной, глубокой любовью. Поехали в Ирландию, зная, что не бывает любви сильней нашей, желая отыскать предшественников.

Нашли способ жить с этим дальше.

Разреши мне приехать домой, Хонор. Если не навсегда, то хотя бы для того, чтобы услышать от тебя прощальное слово, поверить по-настоящему. Разреши присутствовать на свадьбе Реджис. Прошу тебя, как отец, как человек, до сих пор любящий ее больше любого другого.

Точно так, как до сих пор люблю тебя.

Джон

Она не знала, что ответить. Точно не знала, что скажет и сделает в момент новой встречи. Положила письмо в коробку, присела рядом с Сеслой на подоконник.

Поглаживая старую кошку, смотрела в окно, на каменную стену, тянувшуюся вдоль гребня далекого холма. Возникла фигура — Том с тачкой.

Пальцы легонько перебирали шерстку Сеслы, кошка тихо мурлыкала, мольберт манил. Взглянув на него, она вспомнила давний день, когда они с Джоном летом писали на воздухе, лелея вдохновенные мечты, твердо решив заниматься искусством. В душе вновь возникла решимость.

— Где он? — шепнула она кошке.

Сесла мяукнула, как мяукал изголодавшийся крошечный котенок, пока Салливаны не нашли его на старой каменной стене. Хонор гладила ее, глядя на мольберт, чувствуя в груди камень вместо сердца. Потом схватила палитру, начала смешивать краски.

Глава 6

Территория Академии была тенистой, зеленой, даже в летнюю жару. В четверг утром Том Келли в пропотевшей футболке катил к гроту тачку, полную камней. Внизу на берегу он готовил коттедж. Чтобы избавиться от грязи и сырости, пришлось целый месяц его проветривать. Впрочем, время было…

Мимо прошли две послушницы, поздоровались. Он вежливо ответил, хоть испытывал побуждение посоветовать им бежать отсюда, пока есть еще шанс. Кто по собственной воле затворяется в таком месте?

Толкая тачку, он думал, как часто ходил по этим дорожкам. Мальчиком со всей своей семьей ежегодно приезжал сюда на пикники Четвертого июля в кортеже черных «кадиллаков».

Мать, отец, братья, сестры, дядья, тетки, кузены, кузины ехали из Хартфорда шеренгой, черные машины шли почти бампер к бамперу. Ни один коп не осмеливался остановить или оштрафовать. Семейство Келли неофициально главное в Коннектикуте. Из бедности пришло к власти, среди его членов — точно так, как в Ирландии, — множество офицеров полиции, политиков, адвокатов и судей. Никто не хотел связываться с ними.

Том знает, что его отец и многие предки перевернулись бы в гробах, видя, как он таскает камни в бывшей коронной драгоценности империи Келли — Stella Maris, «Звезде морей». Ирландские иммигранты получили возможность приобрести в собственность лучший земельный участок в Новой Англии, где великая река Коннектикут впадает в пролив Лонг-Айленд, а потом от него отказаться, подарить монахиням, открывшим одну из лучших в Америке женских школ. Все это переполняло семью Тома Келли неимоверной гордостью перед высокородными янки из Коннектикута.

А Тому казалось, что его семья ничем не отличается от «коренных» белых американцев. Все стремились занять высокое положение в мире. Самые богатые владели недвижимостью на Меррион-сквер в Дублине, десятилетиями преследуя одни и те же цели: купить новейший «кадиллак», лучшие дома, новые земли, построить в Хартфорде самый высокий небоскреб. Родственники Тома по отцовской линии учились в иезуитских школах; Том с родными и двоюродными братьями и сестрами — в Хотчкисе, Тафте, у мисс Портер, словно стараясь забыть, откуда они некогда прибыли.

В школе он наткнулся на сборник стихов, которые пробудили его: «Темноволосые отцы» Брендана Кеннели. В них говорилось о голоде в Ирландии, губившем человеческие души:

Когда голодный ветер выл в каждой двери,

Музыка смолкла, она танцевать разучилась.

Том заинтересовался собственной семьей. Никто из родных никогда не упоминал о голоде, не вспоминал о родной стране. Рассуждали только о выигрышах, продвижении, победах над противниками. Но поэзия Кеннели пробудила в Томе любопытство — он должен был выяснить, какой танец они разучились танцевать.

Возле Голубого грота сердце гулко заколотилось. Слыша от Джона Салливана о страданиях ирландцев, он осваивал танец с помощью его сестры Берни. Она приезжала сюда на праздники Четвертого июля с родными — каменщиками, работавшими на семью Келли, — высокая, красивая, с гибким, как ива, телом, с мягкими красновато-рыжими волосами, с каким-то сверхъестественным огнем в голубых глазах.

В момент первой встречи им было по двенадцать лет. Она с братом взбиралась по каменным ступеням на вершину грота, откуда было видно устье реки и куда детям лазать не разрешалось. Том их заметил и крикнул рыжеволосой девочке в желтом платье:

— Эй, ну-ка, слезай оттуда.

— Мы просто на воду смотрим, — объяснила она.

— Ну, ясно, только это запрещается. Вы нарушаете правила.

— Грот построил наш прадедушка, — заявила она, глядя на него сверху вниз и обнимая младшего брата со столь вызывающим выражением, какого Том никогда еще в жизни не видел. — По-моему, он бы не стал возражать.

— А мой прадедушка ему за это платил, — парировал Том. — А я говорю вам, сейчас же слезайте.

— Ух! Значит, ты Келли.

— Вот именно. Ну, слезай, рыжая, а не то упадешь и подашь на нас в суд за ущерб.

Она окинула его долгим твердым взглядом. Нет, не вызывающим — по крайней мере, по понятиям Келли, — но проницательным, определенно оценивающим. Том содрогнулся, вывернувшись наизнанку под взглядом этих голубых глаз. Посчитал ее самой что ни на есть хладнокровной из всех, кого знал, хотя глаза были на удивление теплыми.

— Пошли, Джон. — Она схватила брата за руку.

— Давай, помогу, — предложил Том.

— Не надо, Келли, — отказалась она. — Сами справимся.

И спрыгнула, подхватив младшего брата. Они побежали к поляне, где устраивался пикник, а Том все смотрел на развевающуюся желтую юбку, солнцем сиявшую над зеленой травой.

С тех пор он ее постоянно высматривал на устраивавшихся семьей праздниках. Трудно было не заметить рыжие волосы, сияющие глаза. Но танцевать она его научила, только когда им исполнилось по семнадцать. Именно здесь, вспоминал он, закатывая в грот тачку. Волосы на макушке Тома встали дыбом, как будто перед ним появились призраки его самого и Берни в ранней юности, танцующих в лунном свете под музыку ветра.

— Том, — окликнула она.

Он испуганно вздрогнул.

Берни стояла на коленях в полутемном гроте перед статуей Девы Марии. Видно, услышала, как он подходит, и оглянулась в черном плате, скрывавшем лицо. Видна только бледная кожа, изящные скулы, голубые глаза, отражавшие слабый свет.

— Сестра Бернадетта Игнациус, — сказал он. — Не ожидал тебя здесь встретить.

— Я знала, что ты сегодня придешь, — сказала она, перекрестилась и встала. На длинную юбку налипли травинки и грязь. Видя ее в монашеских одеждах, он всякий раз испытывает смертельную боль.

— У меня тут много работы, которую надо доделать до начала школьных занятий. Только что был в коттедже на берегу. Откуда ты знала, что я приду в грот нынче утром?

— Интуиция, — улыбнулась она.

— Значит, хотела со мной встретиться? — заключил он, и душа затрепетала, как рыбка, попавшаяся на крючок.

— Да, — подтвердила она. — Чтобы дать указания.

— Указания? — рассмеялся он. — Думаешь, мне надо указывать, как стены класть?

— Нет, конечно. Просто хочу, чтобы слова остались нетронутыми.

— Слова? — удивился он, глядя на поцарапанный камень. — Это же вандализм.

— Это Песнь песней, — возразила она, стоя с ним рядом, читая выцарапанную на граните цитату из Библии.

В гроте было сыро, северную стену покрывал мох, пахло землей. Но Том кожей чувствовал исходившее от Берни тепло, вспоминал прежние времена, когда они сюда приходили, и он держал ее в объятиях. Она взглянула на него — вспоминая те дни, или похоронив навсегда?

— Ты танцевала под эту песню? — хрипло вымолвил он.

Она не ответила, отведя глаза.

— Спой мне ее, — попросил он.

— Перестань, Том.

Он зажмурился.

Даже в присутствии Берни, стоявшей рядом с ним, по коже ползли ледяные мурашки. Грот напоминал могильный склеп или тюремную камеру. Он вспомнил, как она дала ему Библию для передачи Джону в Портлаоз. Библия принадлежала их прадеду, привезшему ее из Корка. Том спрашивал себя, утешит ли она Джона, часто ли он будет читать ее за шесть лет.

— Сестра Бернадетта, — сказал он теперь, — не стоило тебе проделывать такой путь, чтобы сказать мне это.

— Наверно, хотелось действительно убедиться.

— Что я ничего не скрываю?

— Да.

— А зачем ты скрываешь? — спросил он.

— Ты ирландец, значит, должен знать силу слова человека, попавшего в ловушку.

— Я не вижу ни стражи, ни запертой двери, ни зарешеченных окон.

— Ловушки бывают разные, — заметила она.

— Кто их расставляет? — спросил он. — Тебе точно известно.

Она попросту пропустила вопрос мимо ушей и, даже если знала ответ, предпочла промолчать.

— Разве грот не похож на капеллу? — настойчиво допрашивал Том. — По-твоему, сумасшедшие вправе царапать свои заявления на алтаре? Молитвы, которые на самом деле не исполняются?

Берни взглянула на выцарапанные слова, а потом на него. Хотя она теперь почти не бывает на солнце, кожа такая же гладкая, как тем давним летом, глаза такие же голубые, спокойные, как самая глубокая заводь на краю моря.

— Молитвы не желания. Они не исполняются.

— Ты говоришь, как настоящая монахиня, — заметил он.

Она собиралась ответить, потом передумала. Невысказанные слова повисли между ними, призрачно мерцая. Вчерашняя вода и вторничный дождь капали на каменный пол — кап-кап-кап.

— При всей твоей поэтичности и романтизме, ты настоящий ирландец, Том Келли, — спокойно объявила Берни. — Я бы сказала, очень язвительный.

— Разве я мог бы после того…

— Не надо, Том.

— Ты когда-нибудь вспоминаешь о нем? Вот что мне хочется знать. Хотя бы на это ответь мне… когда-нибудь о нем думаешь? — Том пристально смотрел ей в глаза, испытывая желание схватить за плечи и крепко встряхнуть. Столько лет они сотрудничали без всяких проблем, а теперь он вдруг понял, что больше не выдержит даже недели. Освобождение Джона перевесило чашу весов.

— В данный момент я думаю, что мой брат едет домой. Выплатил долг и отныне свободен.

— Свободен, — задумчиво повторил Том, перечитывая надпись, выцарапанную на камне. Странно, что освобождение Джона внушает Берни такие же чувства, какие испытывает и он сам.

— Думаешь, это он нацарапал? — спросил Том, кивая на стену. — Прокрался в глухой ночи, чтобы оставить Хонор послание?

— Не думаю, — резко бросила она.

— Не знаю. Не стал бы утверждать. Нам обоим известно, что в его жилах течет кровь каменщиков Салливанов.

Она вгляделась в надпись.

— Именно это влекло нас в Ирландию, помнишь? — спросил он. — Мы туда ехали, чтобы узнать, откуда пришли, и, в конце концов, оставили там свои сердца.

Том слишком далеко зашел. Берни повернулась и вышла из грота, оставив его одного у исцарапанной стены с загадочными словами:

Я сплю, а сердце мое бодрствует.

Он не обрадовал ее признанием, что вчера вечером снова перечитал:

Я сплю, а сердце мое бодрствует; вот голос моего возлюбленного, который стучится: «Отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя!..»

Взял мастерок, начал замешивать раствор. Плечи всегда ноют в дождь или в сырых местах. Боль не останавливает, даже не замедляет работу. Ее надо сделать, и он ее сделает. Таково его правило с юности — целенаправленно доделывать начатое до конца.

Это порождает лишь больше неразрешимых проблем — для него, для Берни, для них обоих.

В высокой траве роились светлячки, над морем вставала большая желтая луна, кафе-мороженое «Рай» было набито битком. В маленьком белом коттедже на краю болотной трясины водителям машин, колесивших по серпантину прибрежной Шор-роуд, предлагались двадцать восемь сортов мороженого и разнообразный гриль. С проволоки, натянутой над переполненной автостоянкой, свисали разноцветные яркие фонари. Люди сидели за столиками под ивами, глядя через устье реки на маяк на другой стороне.

Реджис в своей вызывающей форме — хлопчатобумажном комбинезоне поверх синей рубашки с логотипом «Рая» на груди — нервничала, можно сказать, дошла до предела, узнав о письме отца и особенно после утреннего разговора с матерью. Вот и сегодня вечером дважды ляпнула мороженое на прилавок вместо рожка или чашки.

Отчасти ее вывел из себя взгляд матери. Утром, во время разговора об отце, о свадьбе, о новом визите к доктору Корри, он был столь отстраненным, измученным, что Реджис даже захотелось опрокинуть стол, чтобы обратить на себя внимание и добиться ответа. По ее мнению, дочь чересчур молода для замужества и рождения детей? Ха! Возможно, ее саму надо лечить, чтобы она смирилась с реальностью.

Одно из проклятий, павших на семью, заключалось в том, что Реджис слишком быстро выросла. Когда отец надолго исчез, она облегчала жизнь матери, работая в двух местах, присматривая за младшими сестрами. А теперь, собираясь замуж, Реджис снова почувствовала себя ребенком.

— Ты чего? — спросила компаньонка Дженнифер, глядя на слишком медленно двигающуюся очередь.

— Немножко замешкалась, прости, — извинилась Реджис, вытирая с прилавка масляную струйку.

— Ничего, — кивнула Джен. — До закрытия три с половиной часа, после чего останутся лишь неприятные воспоминания.

Реджис рассмеялась, принимая следующий заказ. Народу, как всегда, много — люди, просидевшие весь день на пляже и в лодках, хотят завершить его угощением. Стоя за прилавком, она быстро работала, время от времени поглядывая на присутствующих. Всякий раз, когда к ней подходили мужчины с детьми ее начинало шатать, желудок сжимался. Каждый отец напоминал о родном отце, о его возвращении. Детские фантазии. Она выросла. В последние годы детства отец ее не видел.

Реджис подавала мороженое разгоряченным на пляже девчонкам в мокрых бикини, в длинных трусиках или купальниках; ладным парням в шортах, джинсах, без рубашек. Чувствовала себя девочкой из Блэк-Холла, абсолютно бесстрастной, лишенной всякого сексуального влечения. Ей гораздо приятнее протирать пыльные книжки в библиотеке тети Берни, как сегодня утром.

Накладывая весь вечер мороженое, Реджис жила только мыслью о том, что отец уже едет домой. Никто не понимает, что это значит для девочки, которая знает, что из-за нее он попал в тюрьму на шесть лет, помнит даже подробности того бурного дня и недавно ожившие в памяти звуки грянувшего над морем грома, вопль Грегори Уайта, собиравшегося их убить, удар отцовского кулака прямо ему в лицо…

Она прогоняла эти воспоминания, заменяя их такими приятными, как ирландский выговор, зеленые поля, величественные руины старых башен, бесчисленные замки на вершинах холмов. В первый день по приезде, постояв у непонятной отцовской скульптуры, все семейство отправилось на кладбище в Тимлиге, где в устье реки Аргидин, в топях, очень похожих на здешние болота в Блэк-Холле, покоилась прабабушка девочек. В Скибберине они зашли в «Парагон» — пивную с темными стенами и окнами в свинцовых переплетах. Все столики были заняты, но хозяин, схватив отца за руки, выкрикнул с восторженным дружелюбным ирландским акцентом: «Только не уходи!», — сдвинул столики, принес стулья. Реджис помнит, как все уселись, кто-то вышел на сцену, заиграл на скрипке. Она была так счастлива, что почти не замечала натянутых отношений между родителями.

— Эй! — услышала вдруг Реджис, вытирая упавшее на прилавок мороженое, и, увидев Питера в очереди вместе с Джимми, Джошем, Хейли, Крисом и прочими обитателями Хаббард-Пойнт, воскликнула:

— Питер! Не ожидала тебя здесь увидеть…

— Мы решили, что Питеру надо поесть мороженого и немножко взбодриться, — объяснил Крис. — Гуляли по берегу, а он только и твердил, что Реджис сегодня работает.

— Правда, — подтвердил Джош, обнимая Хейли. — Надоело слушать.

— А что я еще мог сказать? — буркнул Питер, бросая на Реджис сверкающий взгляд. — У меня одно на уме.

— Просто смех, — заметила незнакомая Реджис девушка, маленькая, сильно загоревшая блондинка с растущими от самой шеи ногами, почти голая, не считая коротеньких джинсовых шортов и крошечного лифчика, под которым торчали острые соски. — Влюбленные мальчики, девочки… Очень похоже на наших родителей.

— Можешь предложить что-нибудь получше? — спросил Крис.

— Люби ту, кто рядом с тобой, — посоветовала девушка. — Только так можно жить.

— Только не Питеру, — улыбнулась Хейли, глядя на Реджис.

— Жизнь слишком коротка, — девушка окинула Питера вызывающим взглядом.

Он проигнорировал ее замечание, не спуская глаз с Реджис. Почему же ей захотелось выскочить из-за прилавка, размазать на девичьей физиономии рожок с шоколадно-ванильным мороженым?

— Угомонись, Алисия, — одернул ее Джош.

— У нас в Нью-Йорке так принято, — подтолкнула она его локтем. — А вы все тут жуткие провинциалы! Питер в прошлом году был забавный, а теперь жутко скучный. На будущий год велю родителям снять дом не в Коннектикуте, а в Хэмптоне.

— Прекрасная мысль, — одобрила Реджис.

— Ох ты, сучка кусачая! — Алисия уставилась на нее слегка удивленными, слегка насмешливыми глазами. Под ее проницательным взглядом у Реджис мороз пробежал по коже.

— Эй, — послышался чей-то голос из конца очереди, — нас здесь когда-нибудь обслужат?

— Правда, — кивнула Алисия, облокотившись на стойку. — Лучше давай-ка, берись за работу.

— Чего желаете? — спросила Реджис.

Пока Питер с друзьями заказывал рожки с мороженым, Алисия стояла на месте, не сводя глаз с Реджис.

— Мне сливочное мороженое с фруктами, сиропом и шотландским виски, — потребовала она. — Оно меня почему-то всегда наводит на мысли о сексе. — И вильнула бедрами, задев Питера.

Джош с Крисом закатили глаза, Хейли только покачала головой, Питер отступил на шаг, утешительно и ободряюще глядя на Реджис, чтобы все вокруг поняли, что они заодно.

— Прекрати, Алисия, — предупредил он.

— Ну и занудство, — вздохнула та. — Куча пуритан из Новой Англии. Отвезите меня назад в город!

Реджис трясущимися руками выполняла заказ, а когда подавала мороженое, Питер стоял в стороне, разговаривая с какими-то другими парнями. Она видела их в Хаббард-Пойнт, но не была знакома. Там совсем другой, замкнутый мир — старые друзья детства и новые, с которыми Питер сошелся нынешним летом. Все собираются в идиллическом местечке между железнодорожной эстакадой и проливом Лонг-Айленд. Одни работают в летнее время полный день, другие, вроде Питера, ищут чего-то полегче. Реджис представила, что по этому поводу сказала бы ее мать, и сразу постаралась забыть.

Она любит Питера искренне, нежно, хотя и знает, что некоторые сомневаются в этом, включая членов ее семьи. Ей нравится как он с удивлением и страстью смотрит на нее, как улыбается. Возможно, внешне кажется слегка избалованным, даже высокомерным, но она его любит.

Однажды в начале знакомства Питер заехал за ней домой. Шел дождь, сначала брызгал время от времени, слегка окропляя деревья, потом разошелся по-настоящему. Они собирались пойти в кино вместе с его друзьями из Хаббард-Пойнт, но Реджис захотелось побегать под дождем по берегу. Она сбросила туфли и дернула Питера за руку. Ей запомнилось выражение его лица, нерешительное, протестующее, словно ему вообще не хотелось бегать под дождем. Она стояла на цыпочках, глядя ему прямо в глаза и чувствовала, что он знает: они — одно целое, старается понять ее.

Питер одной рукой обнял Реджис за талию, другой погладил щеку.

— Тебе хочется этого?

— Больше всего на свете.

Он сбросил в углу на кухне модные итальянские мокасины, не стал просить дождевик, не захватил зонтик с подставки у дверей, взял Реджис за руку, открыл дверные жалюзи, и они выбежали в поле. Дождь хлестал в лицо, по спинам и плечам. Они прыгали через лужи, шлепали по воде, накопившейся у подножия холмов, неслись мимо шпалер с виноградными лозами, по луговым цветам, не замечая ни дождя, ни грязи. Добежав до берега, не в силах остановиться, прямо в одежде бросились в воду: им, насквозь промокшим, было все равно. После прохладного дождя морская вода показалась теплой ванной.

Реджис приникла к Питеру, обняла за шею, обхватила ногами, и оба погрузились в соленую воду. Он взволнованно, горячо целовал ее, и она поняла, что ничего подобного у него никогда не было ни с одной другой девушкой. Может быть, другим все это показалось бы делом обычным, только не Питеру и Реджис: она была почти уверена, что в их жизни произошло что-то очень важное — они перешагнули границу, — и радовалась, что так получилось…

— Надеюсь, мороженое вам понравится, — обратилась она ко всей компании.

— Спасибо. — Питер потянулся за своим кофейным рожком. — Когда освободишься?

— В одиннадцать, после закрытия.

— Я заеду. Не могу дождаться… вообще не могу…

— Ох… — Переполненная любовью, она быстро перегнулась через стойку и поцеловала его. Народ, толпившийся в очереди, нетерпеливо ждал.

— Обожаю кофейное мороженое, дай попробовать… — Алисия лизнула рожок Питера, глядя через его плечо на Реджис. — Вкуснятина.

Зачем он ей позволяет? Реджис словно ощутила удар в солнечное сплетение. На миг зажмурилась, нейтрализуя боль, и тут произошло нечто непонятное: она вдруг увидела себя в Ирландии, вместе со всеми, рядом с мертвым Грегори Уайтом. Реджис была в шоке от ожившей в памяти картины. На земле валялся топляк, упавший со скульптуры… нет, сброшенный Грегори Уайтом. А потом залитый водой с растекшейся в ней кровью.

Живое воспоминание вспыхнуло прошлой ночью. Она пробиралась по зыбкой трясине, а откуда-то издалека слышались голоса матери и отца…

— Для тебя нет никаких законов и правил, — рыдала мать. — Сплошная опасность…

— Хонор, — говорил отец, которого уводила полиция, — я понятия не имел, что случится, никогда не думал. Не хотел, чтобы Реджис при этом присутствовала.

— Разве могло быть иначе? — воскликнула мать. — Она повсюду пойдет за тобой, на край света. Так и вышло, разве не понимаешь, Джон?

Все еще находясь в плену воспоминаний, Реджис вдруг прошептала, как маленький зомби:

— Не трогайте, не трогайте, не трогайте моего отца…

Никто ее не понял. Думали, что у нее стучат зубы, она плохо выговаривает слова. «Не трогайте, не трогайте его».

«Не трогайте», — вспомнила теперь Реджис, глядя вслед уходившему Питеру. Откуда это воспоминание? Действительно ли прозвучали такие слова? Почему? Или просто все перемешалось в свихнувшихся мозгах, пока она сидит, как на иголках, в ожидании возвращения отца?

Парни из Хаббард-Пойнт расселись по машинам. Реджис трясущимися руками обслуживала оставшихся посетителей. После отъезда Питера снова вернулась к мыслям, которые одолевали ее в начале вечера: к отцам и детям, явившимся в «Рай» за мороженым. Когда подняла глаза, ей показалось, будто на краю автомобильной стоянки под деревьями стоит отец.

— Папа!.. — охнула она, уронив ложку мороженого прямо на носок своей мягкой туфли.

Взглянула снова, но мужчина исчез. Занялась уборкой, вытерла пол, принялась получать с покупателей деньги.

«Скорей бы вернуться домой, — думала она, накладывая в стаканчик шоколадное мороженое. — Папа, ты мне нужен…»

После полуночи, когда спали все, кроме Сеслы, Агнес отправилась в путь. В такой час Академия представляет собой совсем другой мир. Все крепко спали — мать и сестры даже не слышали, как она выходила. Реджис устала, простояв весь вечер за прилавком, заснула прямо в форменном платье. Агнес перед уходом поцеловала сестер в лоб — они почти не пошевелились. Одна Сесла видела, глядя вслед широко открытыми зелеными глазами, как бы одобряя, подбадривая.

В прошлом году, однажды, Агнес на цыпочках пробралась в монастырь, в спальный корпус монахинь, куда миряне не допускаются. Боялась, что ее обвинят в прегрешении, но помнила, как тетя Берни провела их с сестрами за стену. Они были еще совсем маленькими, но уже тогда интересовались жизнью монахинь. Тетя Берни сказала: «Мы такие, как все, только в монастыре живем. Тут нет ничего необычного». Действительно, нормальные спальни, ванные, кухня, гостиная, столовая с одним длинным столом.

Но для Агнес все было необычным. Она считала монахинь особенными. Они иначе смотрят на мир и поэтому покидают его. Что бы тетя Берни ни говорила, Агнес знает — монахини не такие, как все. Сердца у них нежнее, чувства глубже, они так заботятся обо всех, обо всем, что, порой, даже больно дышать. Слушая, как они по часам — на заутрене, обедне, на третий, шестой, девятый час, во время вечерни, на последней службе, — распевают дивные псалмы, полные чувства, тоски и хвалы, она словно слышит ангелов, сошедших на землю.

На вечерне и ранней заутрене, когда свет начинал проникать в монастырь и трапезную, она тихо стояла, прислушивалась, едва различая пение монахинь сквозь мягкий плеск волн, тихий шелест листвы на ветру. Неописуемо прекрасные звуки трогали сердце.

Пусть тихие голоса, проникающие в самую сердцевину души, пропоют все сто пятьдесят псалмов. Монахини их поют целый день по часам, начиная с заутрени в половине четвертого. Выстраиваются в церковном проходе в две шеренги друг к другу лицом, одна пропевает две строчки, другая две следующие, и так до конца — кажется, будто это соперничают ангелы, взбираясь по лестнице в небо.

Проникнув на этот раз в монастырь, Агнес прошла мимо покоев тети Берни и келий монахинь-учительниц до самого конца клуатра, где за филигранными коваными дверями живут взаперти кающиеся. Там, на первых порах, после пострига жила тетя Берни. Неизвестно, почему она ушла в монастырь, но известно, что сильно страдала. Об этом свидетельствуют глубокие тени под голубыми глазами.

Агнес обеими руками стискивала завитушки железной решетки, желая очутиться по другую сторону. Сердце ныло, из глаз лились слезы, она дрожала всем телом — так ей хотелось быть там. Она была абсолютно уверена, что ее место в клуатре. Надо уйти из мира, от всякой боли и страданий. Не потому, что люди страшны и ужасны, а потому что слишком дороги, милы. Потому что она слишком, порой нестерпимо, их любит. Умерла бы от любви к родным, какими они были до поездки в Ирландию, а за пробежавшие с тех пор шесть лет полюбила их еще больше.

В эту ночь никто не заметил ее, в другие тоже. Иногда, правда, ей казалось, что кто-то следит. Однажды за каменной стеной даже мелькнуло что-то рыжее — то ли лиса, то ли рыжеволосый призрак, — померещились белые всполохи вроде ангельских крыльев. И Агнес решила, что ей явился некий ангел с рыжими волосами.

Видения здесь не редкость. Подробностей никто не знает, но все девушки шепчут, будто сестре Бернадетте Игнациус как-то явилась Дева Мария. Тете Берни… Вот тут, в Академии… Почему бы и Агнес чего-нибудь не увидеть?

В данный момент, захватив с собой фотоаппарат, чтобы документально запечатлеть увиденное, она тайком выскользнула из родительского коттеджа, осмотрелась и побежала. Солоноватый бриз был таким теплым, что она бежала по траве в одной ночной рубашке. Надо было, наверно, одеться, но Агнес очень торопилась.

Добравшись до первой стены, запрыгнула наверх и помчалась по ней. Под босыми ступнями чувствовались шероховатые камни, но она не обращала внимания, задыхаясь от волнения и предчувствия того, что вот-вот увидит. Луна словно застряла в кронах деревьев, разгоняя тени в камнях, на лужайках. На бегу Агнес молилась, перепрыгивая с одной стены на другую.

На вершине холма, где не было деревьев, она глубоко вздохнула. Луна висела на небе, освещая склон со стороны пролива Лонг-Айленд. Сердце зачастило в надежде, что предчувствие оправдается. Впрочем, предвидеть — это одно, а надеяться на осуществление видения — совсем другое.

Агнес молилась о наставлении. Но, зная, что такие моменты дарованы свыше, сомневалась, стоит ли просить чего-нибудь сверх бесплатно дарованного, будучи обыкновенным человеком с душой, полной сомнений. Она пыталась понять, что такое видения, почему их не бывает дома, в кругу родных. Иногда спрашивала себя, не выдумывает ли она все это. И вот теперь надеялась получить ответ.

Подняла аппарат, пристроила на краю стены, нацелила на кромку воды, прямо на угол стены, сбегавшей к морю, чтобы сделать снимок автоматически.

От луны по волнам бежала серебряная полоска. Агнес установила таймер, влезла на стену и пошла к воде. Где он? Появится ли снова? Сердце ее билось так сильно, что она боялась упасть. Прилив был высокий, вода доходила почти до подножия стены. Агнес слышала плеск волн, чувствовала их всем телом.

Тревожные мысли не давали ей покоя:

«Сколького ее семья лишилась… Они все так любили друг друга, имели беззаветно любящих родителей. Потом в Баллинкасле Реджис в дождь выбежала за отцом, он старался ее защитить, и погиб человек. Почему же мать не может простить это отцу, ведь он просто хотел спасти Реджис».

Агнес страдала из-за развала своей семьи. Падая на колени, молила Бога, чтобы все они вновь были вместе. Когда же этого не случилось — отец сел в тюрьму, мать перестала о нем говорить, не собиралась с ним видеться, — чуть не сдалась, пригрозив Богу, что останется жить, если только Он подаст ей знак.

Бог посылал ей его вновь и вновь в виде ангельских крыльев, которые видели только она и Сесла. Сейчас, слыша мяуканье, но не видя Сеслу, Агнес знала, что кошка идет за ней, находится рядом.

Она содрогнулась, полностью открыв душу. Забыла о фотоаппарате, жила лишь настоящим моментом. Душа чего-то жаждала, непонятно, чего. Пробегая по узкой неровной вершине стены, Агнес пристально оглядывала берег, где другими ночами мелькали какие-то тени.

В те ночи, когда ее посещали видения, она узнавала в них стоявшего мужчину — святого, которого призывала или вызывала, рыжеволосого ангела, того, кто присматривал за ней в отсутствие отца. Предположила, что если побежать быстрей, прыгнуть свысока, поверить до конца, он выйдет из укрытия, сияя любовью, расправит крылья, унесет ее в безопасное место — сегодня. Если это случится здесь, на берегу, может быть, им удастся повернуть время вспять: того, что случилось в Ирландии, не случится, семья вновь будет вместе.

Слыша удары волн о камни, Агнес ускорила разбег до предела и прыгнула со стены над накатывающимися на берег волнами. Вода показалась холодной, она вошла в нее вниз головой и вдруг почувствовала сильный удар. Голова закружилась, в глазах потемнело. Агнес дотронулась до лба и поняла — кровь. Ею овладел страх, и она закричала:

— Помогите, помогите!..

Не желая отказываться от мечты, от видения, откинула мокрые волосы, прижала кулак к ране над глазом, чувствуя, как волны лижут тело.

Прилив был высоким, волнение сильным. Вода не просто плескалась, а тянула, увлекала ее. С ней смешивалась кровь, чувствовался только вкус соли, хотелось лишь уйти в море. Она слишком ослабла, чтобы сопротивляться, плыть против течения, что-нибудь делать. Оставалось только покориться.

Неожиданно послышался плеск. Агнес почувствовала, как кто-то схватил ее. Она ощущала прикосновение рук, слышала голос, казавшийся знакомым, но не могла понять ни слова — слишком замерзла и обессилела. А знакомый голос обращался к ней:

— Агнес, детка… держись, не сдавайся, теперь я с тобой.

Она взглянула в небо. С залива дунул ветер, схватил ее под лопатки и поднял. Она задохнулась, чувствуя на щеках дуновение. Руки обхватили ее, поднимая все выше и выше. На ветру ночная рубашка хлопала по лодыжкам. Она попыталась стереть с глаз кровь, которая уже текла настоящим потоком, но не смогла; просто крепко зажмурилась и тут же потеряла сознание.

Глава 7

Сесилия не могла заснуть. Так бывает всегда, когда Агнес нет дома. Все обычно считают младших сестер бесхитростными, тогда как они самые хитрые. Им приходится бодрствовать до возвращения старших сестер, чтобы мать их не застукала, чтобы все было в полном порядке.

За Реджис она никогда так не беспокоилась. Тут точно известно, чего надо ждать: неприятностей. Все это знали и этого ждали. Такой уж она уродилась — отважной дикаркой. Сесилии и Агнес крупно повезло со старшей сестрой — Реджис не только развлекалась сама, но не забывала и о них.

Получив водительские права, сразу же принялась обучать их водить машину — главным образом, Агнес, которой в то время стукнуло пятнадцать. А десятилетняя Сесилия сидела на коленях у Реджис, потому что была слишком маленькая и не могла дотянуться до педалей. Колеся по дорогам вокруг Академии, Реджис чувствовала себя Жабой из «Ветра в ивах», с безумной одержимостью мчавшейся в красном автомобиле.

Когда в «Звезде морей» происходило что-нибудь фантастическое, все первым делом подозревали Реджис. Увидев прошлой осенью каминные трубы, увенчанные тыквами, никто практически не сомневался в том, кто лазал по крышам. Три года назад монахини из Канады обнаружили установленную на клумбе в Голубом гроте статую Святого Игнатия, и тетя Берни точно знала, чьих рук это дело.

Сейчас Реджис спит в своей постели в их общей спальне, мирно, спокойно дыша, словно ее нисколько не волнует то, что творится на белом свете. Сесилия громко вздохнула, перевернулась, потрясла спинку кровати, надеясь разбудить сестру, чтобы не решать проблем в одиночестве.

Правда, она не знала, что делать. Не могла выдать Агнес и сообщить даже Реджис, что нынешним летом сестра по ночам — особенно часто на прошлой неделе — покидает спальню. Сесилии это точно известно, ведь она слышала дверной колокольчик и, приоткрыв глаза, видела Агнес, стоявшую у окна, а несколько раз на коленях, рядом с сидевшей на подоконнике Сеслой.

Сесилия замирала, как статуя, вглядываясь сквозь полузакрытые веки. Наблюдала, как сестра смотрит в небо, на звезды, молитвенно сложив руки. Почти слышала биение ее сердца, столь сильное, что вибрация передавалась по воздуху. В первый раз полумесяц светил сквозь деревья, белая кошка выпрыгнула в окно, Агнес выскочила за ней в лунное серебряное сияние.

— Ты где была? — шепнула Сес, жалобно шмыгая носом, когда сестра вернулась.

— Веришь, что бывают рыжеволосые ангелы? — задала Агнес столь дикий вопрос, что Сес показалось, будто это ей снится.

— Чего? — переспросила она.

— Ничего, — улыбнулась Агнес ангельской улыбкой. — Спи.

Во второй раз ночь была очень темная, стволы и ветви деревьев окутывал густой туман, весь мир как бы погрузился в зачарованный сон. Сесилия видела, как Сесла, а за ней Агнес исчезли в тени, и у нее сердце оборвалось. Она мельком заметила, как сестра влезла на стену за домом, пробежала через виноградник, и сообразила, что это за фокус.

Обычно Агнес проделывает его днем — запрыгивает на стену, пробегает поверху вокруг Академии. Решив, что это интересно, Сесилия как-то попробовала повторить. Агнес ее поймала, остановила, крепко схватила за плечи. Сес опешила под ледяным взглядом сестры.

— Можешь бегать по берегу, по винограднику, по болотам, — внушительно проговорила та, — только не по стенам. Подвернешь ногу, свалишься…

Что она там делает по ночам? Зачем бегает в темноте? Звери, живущие на земле, крупные рыбы, плавающие в море, охотятся ночью — достаточно взглянуть на Сеслу. Поэтому она с дрожью представила себе сестру среди диких животных и подумала: «Хорошо бы, чтобы Реджис или мать проснулись, увидели, что ее нет».

Но все крепко спали, так что она, закусив губу, решила проследить за сестрой. Слежка в кампусе не представляет проблемы: лужайки подстрижены, дорожки освещаются. В винограднике хуже — кругом темно, ямы, слышно, как кто-то копошится в лозах, видно, как низко над землей пролетает охотившаяся сова…

Агнес была далеко впереди, шагала быстро и уверенно. Сесилия чувствовала кислый запах винограда, под руки попадались витые лозы, листья касались щек, пока она пробиралась в шпалерах. Вздрогнула, неожиданно ткнувшись лбом в огромную паутину, но не разглядела ее, а лишь почувствовала на лице шелковистые нити.

В дальнем конце виноградника на береговом откосе, потеряв Агнес из виду, замедлила шаг. Никого вокруг не было, сердце заколотилось почти у горла.

— Агнес… — шепнула Сес.

Ответа не было. Только листья шуршали на ветру, да волны бились о берег. Она затаила дыхание, умирая от страха — не за себя, за Агнес.

Спотыкаясь, спустилась с холма, побежала и вдруг увидела, как Агнес прыгает со стены прямо в воду. Хотя днем она это проделывает постоянно, сейчас Сесилия испугалась за сестру.

— Ох, Боже!.. — крикнула она, опасаясь, что в такой темноте Агнес в воде может удариться обо что-нибудь головой.

На бегу она заметила на краю стены фотоаппарат, направленный на берег, с красным мигающим огоньком таймера. Когда подбегала, затвор щелкнул, вспышка осветила небо.

— Агнес, — закричала Сес, — где ты?!

— Что ты тут делаешь? — прозвучал голос: не Агнес, а Реджис, бежавшей за Сеслой и спускавшейся с холма вслед за младшей сестрой.

— А ты что тут делаешь? — спросила она.

— Услышала, как ты вышла — вовремя проснулась. Ночь на дворе, возвращайся домой и ложись, пока мама…

— Я догоняю Агнес, — выпалила Сесилия.

— Это еще что такое? — переспросила Реджис, не совсем проснувшись. — Разве она не спит?

Сес затрясла головой.

— Иисус, Мария, Иосиф… Где она?

Реджис остановилась, вглядываясь в темноту. Сесла шмыгнула с холма к берегу, как-будто на кого-то охотясь.

— Не знаю, — задрожала Сесилия. — Видела, как она бежала по стене… вон ее аппарат…

Реджис дотянулась до камеры, и подумала: «Сесилия в фототехнике не особенно разбирается, но цифровой аппарат Агнес, работающий без пленки, узнала».

— Если нажать на нужную кнопку, увидим последний кадр, предпоследний, и, может быть, узнаем, куда она направилась.

Реджис включила дисплей, на котором высветилось нечто похожее на белую ночную рубашку Агнес в лунном свете над самой водой.

— Стой! — Сесилия схватила ее за руку. — Она в бухту нырнула. Всегда днем туда прыгает… с разбегу, со стены…

Больше ничего объяснять не пришлось. Сестры, держась за руки, помчались по узкой тропинке вниз к берегу, сплошь усеянному выброшенным топляком, искореженным, узловатым, напоминавшим в темноте морских чудовищ. Каменный коттедж на берегу стоял пустой, закрытый, отбрасывая тень на песок. Дрожавшая Сесилия летела вдоль воды, высматривая в волнах Агнес.

— Агнес!.. Агнес, ответь! — кричала Реджис.

— Агнес! — вторила Сес.

С берега неожиданно что-то послышалось. Щурясь, Сесилия разглядела настоящее ожившее чудовище, стоявшее на коленях возле лежавшей Агнес, вцепилась в Реджис, от страха лишившись дара речи.

А Реджис ни чуточки не испугалась. Сесилия услышала ее глубокий вздох и могла бы поклясться, что скорее это был вздох облегчения, чем потрясения. Она хотела побежать, позвать мать, тетю Берни, вызвать полицию, но старшая сестра метнулась вперед.

— Папа! — выкрикнула она, падая рядом с ним на песок.

Обе дочки, старшая и младшая, налетели на него. Боже, как ему хотелось их обнять… но посиневшая Агнес лежала неподвижно, ее надо было спасать. Она лежала на спине — он вытащил ее из воды, — повернув голову набок. Хотя нос и рот были прочищены, она не дышала. Он склонился над ней, делая искусственное дыхание, перепачкав в ее крови руки.

— Что с ней? — заплакала Сесилия, уже совсем большая его младшая дочь.

— Ох, нет, — вымолвила его драгоценная Реджис, хватая Агнес за руки, тряся, стараясь привести ее в чувство.

— Позовите на помощь кого-нибудь, — выдохнул он. — Сообщите маме, вызывайте «скорую»…

— Беги, Сес, — приказала Реджис. — Сейчас же.

Сесилия помчалась по берегу, взобралась на низкую стену в том месте, откуда прыгнула Агнес. Ветер доносил ее всхлипы.

— Папа, скажи, чем я могу помочь, — взмолилась Реджис.

— Держи ее за руку, — вымолвил Джон. — Пусть знает, что мы рядом.

— И говорить с ней, да? Агнес, это я, это папа вернулся домой…

Он выдохнул, сосчитал до двух, опять выдохнул, держа в объятиях дочь, лишившуюся сознания, опустил ее, надавил дважды на грудь в области сердца, снова выдохнул. Звезды покачивались на небе всякий раз, когда он поворачивал голову. Дочки здесь, сегодня вечером он увидел всех троих. Благодарю Тебя, Боже, что дал мне их увидеть. Боже, пусть Агнес выживет. Боже, Боже… Молился не он, а какой-то жестокий и злобный мужчина, и все-таки, Боже, Боже…

— Агнес, ты меня слышишь? — допытывалась Реджис.

Джон снова вдохнул, выдохнул, стараясь почерпнуть из воздуха живительную силу, передать Агнес, чтобы ее сердце забилось, и она задышала.

— Не уходи, очнись, все будет хорошо, — бормотала Реджис. — Папа здесь, дома, мы вместе. Слышишь? Мы все снова вместе!

Сердце Джона колотилось, билось, как барабан, в голове и груди, готовое выскочить наружу. Он почти обезумел, увидев дочерей, и теперь никак не мог допустить, чтобы Агнес погибла.

— Ты мне нужна, — уверяла Реджис сестру, а та по-прежнему лежала без сознания на холодном песке.

В кустах наверху щебетали ночные птицы, в вереске копошились мелкие зверьки, волны накатывались на песчаный мол. Ночь стояла совсем тихая, Джон слышал только плач старшей дочери. Он продолжал делать искусственное дыхание.

И вдруг Агнес кашлянула, срыгнула морскую воду, повернула голову. Кто-то всхлипнул — не она, а Реджис. И Джон. Вдалеке послышался топот, панические крики, тяжелое дыхание. Этот голос он узнает всегда. По-прежнему держа дочь — ее нельзя отпускать, — поднял глаза вверх, на жену.

— Хонор…

— О, Боже! — крикнула она. — Что случилось? Что ты наделал?

Она налетела на него, толкнула, ударила, стараясь выхватить Агнес.

— Мам, она только что задышала! — крикнула Реджис.

Хонор прижалась ухом к губам Агнес, приложила руку и, услышав ее слабое дыхание, подняла веко — Агнес была без сознания.

— Хонор, — вымолвил Джон, попытавшись обнять жену, о чем мечтал больше всего на свете все эти годы.

Она не услышала. Или не захотела услышать. Думала прежде всего о дочке, точно так же, как в прошлый раз. Оттолкнула его, непонятно за что ненавидя. Все шесть лет, проведенные в камере, он помнил бешеную ярость жены, которую любил больше жизни, а заслужил страшную злобу за то, о чем даже не позволял себе вспоминать.

— Я не знал, что она сюда придет, — пробормотал Джон. — Увидел, только когда прыгнула в воду…

— Мы не знали, что ты здесь, — вставила Реджис. — Почему не сказал?

Спроси свою мать, хотел он ответить, однако не смог, зачарованно глядя на Хонор, желая обнять ее, но не решаясь даже дотронуться. Держа в руках Агнес, Хонор прикрывалась ею, как щитом; его не подпускало к жене какое-то невидимое, непроницаемое силовое поле. А Джон не сводил с нее глаз — этому она не могла воспрепятствовать. Он смотрел на мягкую кожу, полные горьких слез голубые глаза, морщинки в углах губ и глаз — за шесть лет они стали глубже, а лицо еще прекрасней. Смотрел на длинные волосы, вспоминая, как часто они ему снились. Смотрел, как жена обнимает их дочь, вспоминая, как она бежала по краю утеса, когда его уводила полиция.

Его последние минуты на свободе были связаны с морем. С ним связано и его возвращение домой, встреча с дочерьми и женой. Соленый воздух вернул их в прошлое, в глазах Хонор ясно читалась ненависть.

Агнес внезапно забилась в конвульсиях.

— О, Господи, — охнула Хонор. — Где «скорая»? Я велела, чтобы Сес позвонила…

— Мама, что с ней? — воскликнула Реджис, присела, протиснулась между родителями, обнимая сестру.

— Судороги, — объяснила Хонор, и обратилась к Агнес: — Держись, солнышко. Мы с тобой.

— Мы с мамой, — добавила Реджис. — И с папой… Он здесь.

Сердце у Джона заколотилось, когда она назвала его папой, сообщая Агнес, что он здесь, словно это могло помочь ей. С паническим страхом разглядывал вцепившихся в нее жену и дочь. Лицо Агнес перекосилось, тело напряглось, окостенело, обмякло.

— Прошло, — вздохнула Реджис, когда Агнес расслабилась.

— Она дышит? — спросила Хонор, обнимая старшую дочь.

— Боже, — шепнул Джон, — спаси ее и сохрани…

Он наклонился, расслышав теплое дыхание, слабое и прерывистое, дотронулся до прохладной руки дочери.

— Дышит…

— Где Сес? Где «скорая»? Узнай, Реджис! Позови Берни… — захлебывалась Хонор.

Джон, обдирая в кровь руки, поднял Агнес с песка, прижал к груди. Хонор, охнув, заплакала.

— Пошли, — решил он. — Отвезем ее в твоей машине.

— Скорей! — Она рванулась вперед.

Ноги глубоко увязали в песке. Джон бежал, держась ближе к воде, где песок, прибитый волнами прилива, был плотнее. Слева в звездном свете ярко сверкал пролив, белопенные волны бились о камни. С полными жгучих слез глазами он старался перебороть свои страхи. Просто прижимал к себе дочь, словно жар его сердца мог согреть ее и сохранить в ней жизнь.

Реджис мчалась впереди по берегу, где Джон с Хонор часто бродили в детстве, в юности, после женитьбы, оставляя девочек с Берни и Томом, чтобы побыть наедине. Было темно, но Джон отлично знал дорогу. Еще мальчиком изучил стены, деревья, пещеры, туннели, всей душой любя эти места.

Хонор, бежавшая чуть впереди, оглянулась и выдохнула:

— Как она?

— Она с нами, — ответил он, вспоминая, как долгими ночами думал о своих близких, а теперь вот бежит рядом с женой, с Реджис, несет на руках Агнес…

— С ней все будет хорошо, — объявила Реджис, снова поравнявшись с отцом и схватив Агнес за руку. — Обязательно. — И вдруг широко вытаращила глаза. — Совсем холодная. Долго пробыла в воде?

— Не знаю, — растерянно сказал Джон. — Я услышал плеск, увидел ее в море и вытащил на песок…

— Как ты здесь очутился? — допрашивала она. — Почему к нам домой не пришел?

Он покосился на Хонор, думая, что ответить. «Вот в чем причина. Без ее разрешения даже близко нельзя подойти. Том прибрал в каменном домике на берегу, привез его туда. Может быть, рассказал Берни, а та предупредила подругу. Если так, то Хонор его не примет. Она и сейчас смотрит прямо перед собой, плотно сжав губы», — размышлял Джон.

— Мигалка, — воскликнула Хонор, прежде чем он успел найти ответ. — Приехали!

Синий мерцающий свет напоминал свечение моря за полем, слабо поблескивая за деревьями и болотной травой, освещая силуэт капеллы при Академии с фантастически сиявшим в небе крестом. Реджис бросилась бежать, размахивая руками, крича:

— Сюда, сюда!..

Машина «скорой помощи» рванулась от Академии. Ослепленный синей мигалкой Джон понял, что ее сопровождает полицейский автомобиль, и с замирающим сердцем еще крепче прижал к себе Агнес.

За десять секунд ситуация полностью переменилась, как на ускоренной кинопленке. События развивались стремительно, но он подмечал все детали, не зная, какая из них изменит его жизнь и жизнь его любимых. Такое уже было.

Машины остановились. Из «скорой» выскочил врач, медсестра — незнакомые мужчина и женщина в белых халатах и темных брюках, со стетоскопами, — велели положить Агнес на носилки, немедленно взялись за работу, снимая жизненные показатели, повторяя: «Агнес, ты нас слышишь?». Место освещала включенная мигалка полицейского автомобиля.

Из него медленно вылезли полицейские — парень с темными, очень коротко стриженными на военный манер волосами и блондинка с конским хвостом.

— Привет, Хонор, — кивнула она.

Хонор разразилась слезами, бормоча что-то невразумительное, схватила ее за руку и потащила к Агнес.

— Где Реджис?

— Добрый вечер, сэр, — поздоровался полицейский. Молодой, тридцати еще нет, шести футов ростом, на пару дюймов ниже Джона, крепкий, как штангист, с типичным для полиции и охранников пронизывающим взглядом. Эти сразу видят, кем ты был и кем можешь стать в худшем случае.

— Добрый вечер, — ответил Джон.

— Как вас зовут?

— Джон Салливан, — ответил он, разглядев на карточке имя: сержант Коссо.

— Что вы тут делаете?

— Что делаю?..

— Можете рассказать, что случилось?

— Я был на берегу, — объяснил Джон. — Услыхал плеск, крики… Возможно, они доносились из другого места…

— Крики?

— Слабые.

— На девушку напали?

— Не знаю… не думаю… По-моему, она попросту поскользнулась, упала…

— Вы только что сказали, что она кричала.

— Может быть, испугалась, когда поняла… — Джон снова оглянулся на Агнес, вновь забившуюся в конвульсиях. Хонор рванулась к ней, женщина из полиции удержала ее, она зарыдала, врач набрал в шприц валиум, вколол, и Агнес успокоилась. Радио затрещало.

— Можно нам с ней поехать? — спросил Джон.

— С пациенткой? — растерянно переспросил полицейский.

— Я должен быть с женой и детьми.

— У меня имеются вопросы, — заявил сержант.

В темноте вспыхнули фары, из машины кто-то выскочил — Реджис бросилась к Джону, запыхавшись, схватившись за бок, вцепилась в руку, глядя прямо в глаза полицейскому.

— Отец нам сейчас нужен, — сказала она. — Потом будете его расспрашивать.

Агнес положили в «скорую», а Джон пошел за Хонор и Реджис, чтобы с ними вместе ехать в больницу. Сдерживая волнение, он вспоминал, как они с Хонор в прошлый раз предстали перед полицией.

Глава 8

Хонор не могла дышать. Добравшись до больницы, вынуждена была сесть, наклониться, чтобы кровь прилила к голове. Реджис и Сес бегали туда-сюда, без конца спрашивая ее и Джона, не нужно ли им чего. Она дала им пять долларов, попросила чаю с молоком и сахаром, чтобы хоть чем-нибудь их занять.

Джон сидел рядом с Хонор. С нее словно содрали кожу, обнажив нервы. Сердце тяжело колотилось в мягкой впадине прямо под горлом. Долгие годы она крепилась, запретив себе плакать; теперь непролитые слезы сгустились в тяжелый комок. Но при всем своем самообладании не могла взглянуть Джону в лицо.

В приемной горел чересчур яркий свет, слишком сильный для места, где рвутся сердца; даже тени слишком резкие. Она оглядела других родственников, жмущихся друг к другу. Из-за чего они здесь? Легче понять чужие страдания, чем бояться за Агнес.

— Хонор, — вымолвил Джон.

Она не могла на него смотреть — даже при мельком брошенном взгляде нервничала. В углах губ залегли глубокие складки. Короткие, очень короткие волосы с проседью он помнит волнистыми, темными, ирландскими, сексуальными и опасными. Он снова произнес ее имя, и ей пришлось взглянуть в его синие глаза. Их называли льдисто-голубыми — скорей, в виде шутки, потому что взгляд был неизменно теплым, таким и остался. Она содрогнулась.

— Я боюсь, Джон.

— Знаю. Она сильно расшиблась.

— Нырнула или нарочно прыгнула?

— Я не видел. — Он помолчал. — Неужели ты думаешь, будто прыгнула? Наверняка просто нырнула…

Хонор не хотела думать о том, о чем думала, и поэтому просто крепко зажмурилась. Почему с дочкой случилось несчастье в момент возвращения мужа?

— Ей было плохо? — расспрашивал он. — Она раньше ничего такого не делала?

— Ей не было плохо! Раньше она ничего такого не делала. Ты ей что-то сказал?.. Что…

— Да ведь я ее даже не видел!

— Она к тебе шла? Хотела с тобой повидаться?

— Нет, Хонор. Девочки ничего не знали. Я только что приехал.

— Надеюсь, это правда, потому что, клянусь, после того, что случилось с Реджис, я убью тебя, если ты вновь причинишь девочкам вред.

— Хонор…

— Если хочешь рисковать своей жизнью, это больше меня не волнует, понятно? Давай, делай, что заблагорассудится, стой на краю любого утеса. Но оставь моих детей в покое! Я не хочу, чтобы они подвергались опасности. Агнес… — Хонор задохнулась, не в силах подумать, что может случиться.

— Знаю, знаю, согласен. Потому и спрашиваю, что заставило ее броситься в воду?

— Джон, — прохрипела она, — какое это сейчас имеет значение? Она там лежит без сознания, и я просто не в состоянии думать об этом!

Его взгляд переполнился беспокойством, заботой, она не могла этого вынести. Содрогнувшись, припомнила все тревоги во время его отсутствия, все болезни и горести девочек, дежурства без него в приемной «скорой помощи» из-за случайных травм, не таких, как у Реджис, а теперь у Агнес. Лихорадка, вывихнутая щиколотка, отит… Непривычно сидеть сейчас рядом с ним — настолько же непривычно, как долго жить без него.

Вышла доктор, они оба вскочили. Высокая стройная женщина в зеленоватом костюме, с длинными каштановыми волосами, забранными в конский хвост, с тибетскими четками на запястье, представилась доктором Ши. Хонор ринулась к ней, засыпая вопросами.

— Как она? Что с ней?..

— Сотрясение мозга, — сообщила доктор Ши. — И рана на лбу. Долго она пробыла в воде?

— Несколько секунд, — сказал Джон. — Я за ней бросился, как только услышал всплеск.

— Долго она не дышала?

У Хонор подкосились ноги. Вот чего она смертельно боялась. Вспомнила все, что читала об утопленниках, которые захлебнулись водой, перестали дышать, в мозг больше не поступал кислород; вспомнила свою Агнес, юркую, как ртуть, не в силах подумать, что с ней теперь будет; услышала свой собственный плач, почувствовала на плечах сильную руку Джона.

— Недолго, — заверил он. — Я сразу начал делать искусственное дыхание. Потом она прокашлялась и задышала самостоятельно.

Доктор Ши кивнула с ободряющим взглядом, но еще не убедила Хонор, которая по-прежнему мучительно гадала, долго ли не дышала Агнес.

— Она приходит в сознание, и это добрый знак, — сообщила доктор Ши.

— Уже все понимает? — уточнил Джон.

— Я пока не сказала бы, но откликается на свое имя. Сказала, что у нее две сестры…

— Правда, — кивнула Хонор.

— Вскоре мы проведем полное обследование деятельности мозга, а пока я решила сообщить вам главное. На кардиограмме мерцательная аритмия. Возможно, случайно, возможно, продлится какое-то время.

— При травмах головы бывают спазмы, — заметил Джон, и Хонор оглянулась на него.

— Бывают, — согласилась доктор Ши. — Возможно, она ударилась головой о какой-то валун. На левом виске глубокая рана. Здесь, в реанимации, ее зашили, завтра больную осмотрит специалист по пластической хирургии. Сейчас у нее нейрохирург.

— Нейрохирург? — переспросила Хонор.

— Исследует гематому, наблюдает за ростом опухоли. Опухоль опасна для мозга.

— А она растет? — спросила Хонор, еще больше волнуясь. Рука Джона по-прежнему крепко придерживала ее.

— Поймите, я не могу вам ответить, — вздохнула доктор Ши. — Мы просто обращаем особое внимание на травмы головы. Если честно сказать, травма, по-моему, у нее нетяжелая. Опухоль заметно не увеличивается. Состояние стабильное. Она недолго оставалась без кислорода. Вы быстро привезли ее к нам, мы за ней наблюдаем.

— Может быть… — начал Джон, так крепко стиснув Хонор, что она, взглянув на него снизу вверх, поняла, в каком он замешательстве: лицо осунулось, напряглось, на глазах слезы, — …мне не следовало ее поднимать?

— Вы ее подняли? — переспросила доктор Ши.

— Да. Схватил и понес, не дожидаясь «скорой». Я не причинил ей вреда? Может быть, надо было оставить ее на песке?

— Именно это мы всем стараемся объяснить, — вздохнула доктор Ши. — Ждите «скорую». Но ведь она ваша дочь. Вы сделали то, что должны были сделать.

— Не причинил ей вреда? — допытывался Джон.

— Если бы она получила повреждение позвоночника, я бы ответила положительно. Прыжки в темноте в воду часто заканчиваются сломанной шеей, однако в данном случае этого не произошло. Насколько я понимаю, вы доставили ее сюда гораздо быстрее, и это хорошо. Очень хорошо. Она была в шоке.

Джон с надеждой смотрел на доктора.

— Мы хотим подержать ее до утра, сделать еще анализы, понаблюдать. Согласны?

Хонор молча стояла на месте. Врач переводила взгляд с нее на Джона, ожидая ответа.

— Хорошо, — вымолвил, наконец, он, видя, что Хонор застыла. — Спасибо.

Хонор тоже хотела поблагодарить, но не смогла — перехватило горло. Посмотрев на Джона, она увидела на щеке мужа след от своего удара.

— Давно я этого не делал, — хрипло выдавил он.

— Чего? — взглянула она на него.

— Ничего не решал за своих дочерей.

Когда врач выходила, в распахнувшуюся дверь влетели Реджис и Сесилия. Реджис с чашкой чая в руках уставилась на родителей огромными круглыми глазами.

— Ну, что? — выдохнула она.

— Все в порядке, — ответила Хонор.

— Точно?

— Когда Агнес вернется домой? — спросила Сес.

— Может быть, завтра. Врачи хотят понаблюдать.

— Мне можно ее увидеть? — спросила Реджис.

— У нее сейчас доктор. Скажут, когда будет можно. Иди сюда. — Хонор протянула руки. Реджис быстро поставила чашку и кинулась в объятия матери. Хонор ощутила дрожь дочери, чувствуя собственную слабость. Взглянула из-за плеча Реджис на Джона и заметила, что он наблюдает за ними. Сес шагнула к отцу, и он радостно удивился. Она подала ему чай, который они с сестрой принесли из кафетерия.

— Спасибо, — сказал Джон.

— Горячий, не обожгись, — предупредила Сес.

— Постараюсь, — кивнул он, пристально глядя на нее, силясь улыбнуться.

Хонор закрыла глаза, пошатнулась. Как они были счастливы. Как Джон их всех любил. Взглянула на него, сердце сжалось — лицо окаменело, зубы крепко стиснуты, скулы сведены. Похож на человека, долго просидевшего в тюрьме. Но глаза полны слез. Джон прокашлялся и отвернулся.

Реджис все успела заметить, слегка приоткрыла рот, положила руку на плечо Сесилии. Обе девочки были потрясены. Джон и Хонор стояли в нескольких шагах друг от друга, но их безнадежно разделяла пропасть. Хонор не могла утешить мужа — нежность мигом растаяла, она напряглась, онемела. Сколько страданий и боли из-за его беспечности…

— Папа, все в порядке, — воскликнула Реджис.

— Нет, — тряхнул он головой.

— Главное, что мы опять вместе, — твердила дочь, оглядываясь на мать за подтверждением, но та не сумела ответить согласием.

Они вовсе не вместе в том смысле, какой имеет в виду дочь. Нынче их свел вместе случай. Хонор взглянула на левую руку Реджис с кольцом, подаренным Питером. Сама она давно не носит кольцо, и этим все сказано. С колотившимся сердцем смотрела на девочек, ожидавших, что она все расставит по своим местам.

А она точно знала — ничего не выйдет. Ее молчание стало тикающей бомбой, и в момент взрыва Реджис вырвалась из круга, метнувшись к дверям реанимационного отделения, где лежала Агнес.

Джон окликнул ее, она не оглянулась. Хонор хотела сказать ему, что ее не остановишь. Она всегда идет туда, куда идти нельзя.

Этому Реджис давно научил отец.

Очень яркий свет. Койки загорожены ширмами; кое-где они раздвинуты. Пробегая мимо дежурных сестер, Реджис мельком разглядела какого-то старика, молодую женщину, ребенка, не видя Агнес. Время было позднее, врачи с сестрами хлопотали вокруг пациентов. Никто ее не останавливал, хотя она была в футболке и в полосатых промокших пижамных штанах, которые испачкала в песке, стоя на берегу на коленях над Агнес.

Добравшись до последней ширмы, увидела елозившие за ней ноги, притормозила, нерешительно глянула в щелку. Там были два врача: один светил фонариком в глаза Агнес, другой врач приподнимал ей веко. Сестра лежала с забинтованной головой, видимо, без сознания.

Реджис с выскакивающим из груди сердцем присела за тележкой с бельем. Хотела прорваться, но сообразила, что надо дождаться подходящего момента. Через несколько минут услышала, как доктора уходят, и шмыгнула за ширму.

Глаза Агнес были закрыты, на голове марлевая чалма, на полу груда выстриженных волос, окровавленные бинты. Боковины койки подняты, до руки дотянуться нелегко. Рука совсем холодная, хотя сестра укрыта одеялами с подогревом.

— Эй, Агнес, — шепнула Реджис, — очнись.

Та не шевельнулась, и она наклонилась к самому уху.

— Видела? Папа вернулся домой. Он действительно здесь.

Губы дрогнули. Реджис видела — была точно уверена, — что Агнес пытается улыбнуться. Веки затрепетали: она ее узнала.

— Реджис… — прохрипела Агнес.

— Очнулась!

— Как… вы меня нашли?

— Сес за тобой следила.

— Прошу прощения, что вы тут делаете?

Реджис оглянулась через плечо на сердитый голос, по-прежнему держа сестру за руку, и увидела санитара с ослепительно яркими рыжими волосами и голубыми глазами, одетого в зеленую мешковатую форму.

— Не беспокойтесь, я ее сестра.

Он несколько секунд пристально разглядывал ее, будто где-нибудь раньше видел, а потом сказал:

— Ей нужен покой. Она сильно разбила голову. Ну, ладно, еще пару минут. Не хочется тебя выгонять, да вдруг кто-нибудь звякнет в охрану…

— Я ей нужна, — объявила Реджис.

— Понятно, — кивнул он. — Еще пару минут. Прежде всего, ей сейчас нужно спать.

— Спасибо, — пробормотала Реджис, прочитав на визитке имя: Брендан. — Мы с ней всю жизнь живем в одной комнате. Кроме прошлого года, когда я уезжала в колледж.

— Расстанетесь, когда выйдешь замуж, — объявил он.

— Что? — изумленно переспросила она.

Санитар кивнул на обручальное кольцо у нее на пальце и повторил:

— После свадьбы.

Потом шагнул вперед, нежным бережным жестом укрыл Агнес одеялом до самого подбородка. Реджис вспомнила Питера, гадая, сделал ли бы он то же самое, если б она лежала холодная, разбившаяся.

— Слушай, — продолжал Брендан, — оставь ее в покое. Поверь, за ней будет хороший уход. Завтра она уже сможет принять многочисленных посетителей.

— Я не посетительница, — возмутилась она.

— Знаю, сестра. Глядя на вас, я вспоминаю своего брата. Тем не менее, дай ей отдохнуть, хорошо?

— Обещаешь присматривать за ней?

— Обещаю.

— Ее зовут Агнес.

— Знаю. — Расплывшись в широкой улыбке, он ткнул пальцем в больничную карту. — А тебя зовут Реджис. Я слышал.

— Да.

Ширма раздвинулась, в проеме возникла женщина, с удивлением глядя на Брендана, а не на Реджис.

— Что ты тут делаешь? — спросила она. — По-моему, нынче ночью не твоя смена.

— А я поменялся, — объяснил он.

— Видно, в самый последний момент. В расписании не отмечено. Лучше справиться у начальства, чтобы один из нас пошел домой.

— У меня пациентка, — кивнул Брендан на Агнес.

— Она в моем списке, — нахмурилась сестра.

— Это ошибка, — возразил он. — Она моя.

— Я тебе говорю, надо выяснить у начальства.

— Обязательно, — пообещал Брендан, быстро взглянул на Агнес и Реджис, как бы убеждаясь, что можно уйти, и последовал за медсестрой.

— Клянусь, — проговорила Реджис, держа Агнес за руку, — никуда от тебя не уйду.

— Иди, — тихо вымолвила она, — приходи завтра утром.

— Оставляю тебя на попечение Брендана. — Реджис взглянула сестре в глаза и тихонечко фыркнула. — Он рыжий.

— И что?

— Когда мы ходили за чаем для мамы, Сес мне рассказала, что ты гоняешься за рыжим ангелом. Господи Боже мой, Агнес!

— Зря она это тебе рассказала. — Агнес, не улыбнувшись, закрыла глаза.

Брендан вернулся, с улыбкой подошел к койке, плотно укрыл пациентку. Реджис поняла, что можно уходить.

— Я приду утром, — сказала она.

— Хорошо, — кивнул он. — Ты ей в самом деле нужна.

— Позаботься о ней.

Он кивнул без единого слова. Позволил старшей сестре поцеловать Агнес в лоб, осторожно вывел из-за ширмы. Оглянувшись, она увидела под зеленым халатом обшлага синие джинсы с налипшей травой — той, что растет под каменной стеной Академии.

Реджис остановилась в свете флуоресцентных больничных ламп, словно столкнувшись с чем-то необычным и удивительным. Ей известно стремление сестры увидеть видение, но, по ее мнению, это полная чушь. Она не верит даже в видение, явившееся ее собственной тетке, не говоря уж об Агнес.

Брендан реальный, он не видение, и все-таки явился сегодня, когда был особенно нужен Реджис для душевного спокойствия. Точно — земной, живой ангел. Вызвавшись ухаживать за Агнес, он существенно повысил свой статус. Теперь можно назвать его рыжим архангелом «скорой помощи».

Ни с кем другим она сестру не оставила бы.

Глава 9

Ночью прилив поднялся высоко, покрыв всю песчаную отмель. На камнях под утренним солнцем сверкал мох, водоросли, барвинки, крабы разбегались в убежища, когда Джон брел по мелким заводям.

Он присматривался, в поисках валуна, отыскивал, ориентируясь по стене, место, где вытащил Агнес на берег. Вчера вечером вода стояла на добрых два фута выше камня. Даже в темноте звезды освещали волны, которые об него разбивались. Она не видела, что скрывается под водой, хотя всю жизнь жила на этом берегу… Неужели не знала, что здесь нельзя нырять?

Он посмотрел на холм, на каменную стену, которая извивалась змеей до самого конца отмели, где превращалась в волнорез над заводью, предотвращая эрозию земель Академии. Зачем Агнес бежала по верху стены? Что ее заставило броситься в воду?

По хрустевшей гальке Джон дошел до места, откуда она прыгнула. Прилив все поднимался, пуская в грязь струйки. К ногам липли зеленые водоросли. Плевать. Малышка разбила голову о камень, который торчит где-то здесь — его надо найти.

Это оказалось нетрудно. Он огляделся вокруг: почти все камни были маленькие, ночью находились глубоко под водой и большого вреда причинить не могли. А вот один выделялся — высокий, крупный… Джон провел рукой по неровной поверхности, пытаясь понять, что там, на граните, кровь или прожилка розового кварца. Что-то подсказывало ему, что Агнес наткнулась именно на этот валун.

Бросив рубашку на берег, Джон принялся за работу. Он заранее принес с собой лопату, лом, кирку, кувалду, позаимствованные в мастерской Тома за монастырем, где тот держал газонокосилки, садовые ножницы, различный инвентарь, а также инструменты прадеда Джона, каменщика.

Сначала решил очистить камень от песка.

Копая песок вокруг, отбрасывая его в сторону, вскоре понял, что камень не из морены, не из гранитного хребта, оставшегося от последнего ледникового периода, а просто с поля. Очевидно, кто-то из предков сбросил его с холма в воду, расчищая земли Келли перед строительством стен. Значит, его можно разбить. Джон схватил кирку, замахнулся, и со всей силы начал колотить, телом чувствуя каждый удар. Осмотрел камень, нашел трещину — валун поддавался. Брызнули осколки, Джон зажмурился, размахивая киркой.

Через несколько минут вспотел, остановился передохнуть, но услышав громкое мяуканье, с удивлением огляделся. Он привык к кошкам — в тюрьме Портлаоз жило много бездомных, и он долгие годы с радостью приветствовал их в своей камере. Они его утешали, но одна стала особой любимицей — маленькая белая кошечка, напоминавшая Сеслу.

В кустах на берегу послышался шорох. Помедлив, Джон подошел ближе. Кошка мяукала и мяукала, как бы в отчаянии. Он пригнулся, опираясь на лопату, всматриваясь во вьющиеся лозы и розовые кусты, растущие на берегу.

Кошка сидела так тихо, что он с трудом заметил ее. Потом увидел сверкнувшие зеленые глаза белой кошки. Господи, как похожа на Сеслу… У него захватило дух, глаза защипало. Старая кошка, старая драгоценная жизнь… Но ведь это не она, ей уже было бы девятнадцать лет. Возможно, умерла, пока он сидел в тюрьме, скучая по ней точно так же, как и по всему остальному. Впрочем, может быть, это какой-нибудь ее потомок… Взор затуманили слезы.

— Это ты! Ты действительно дома?

Услышав голос, Джон поднял глаза и увидел Берни, бежавшую с холма по винограднику, по луговым цветам, в черном плате, в развевающихся одеждах. Лопата упала на песок, он подхватил сестру, спрыгнувшую с высокого откоса.

— Джонни, — всхлипнула она.

— Берни…

Держа ее в объятиях, он позволил себе заплакать. Слишком долго сдерживался. Теперь переживания вырвались из груди, вылились с содроганием. Настоящая, реальная Берни на любимом с детства берегу… Здесь она всегда была с ним с самой минуты его рождения.

— Это действительно ты, — прорыдала она.

— Иногда казалось, что я этого дня никогда не дождусь.

— Даже не представляешь, как я по тебе тосковала.

— А я по тебе. Фактически, твои письма помогли мне выжить.

— Нет, Джонни. Ты не знаешь, как мне хотелось быть рядом с тобой. Редкие свидания ничего не давали…

— Тебе надо было работать. Я понимаю.

Обливаясь слезами, она протянула руки к его лицу, глядя в глаза, стараясь угадать его чувства. От любого другого он отшатнулся бы, но только не от Берни.

— Ты мой маленький братец… Для тебя я бы пошла на все.

— Знаю. Знаю, как трудно было получать разрешение ордена на полеты в Ирландию. Твои письма, молитвы… ты была со мной каждый день. Поверь, постоянно была со мной в камере.

— Этого мало, — пробормотала она. — Я себя чувствовала абсолютно беспомощной.

— Ты присматривала за Хонор и девочками, как обещала.

— Я люблю их. Отношусь к Хонор, как к родной сестре. А девочки… — голос дрогнул, она вновь заплакала, — …мне ближе родных, если бы у меня были дети. Благослови их всех Бог.

— Берни…

Они вновь обнялись, а потом отступили на шаг друг от друга, как бы по взаимному согласию осушив свои слезы.

— Ты нисколько не постарела, — улыбнулся он. — Ни чуточки.

И действительно. На лице ни морщинки, глаза чистые, яркие, пряди волос, выбившиеся из-под плата, такие же рыжие.

— И ты по-прежнему выглядишь, как мой маленький братец. — Она вновь дотронулась до его лица.

— Теперь постарел, — возразил он. — Постарел в тюрьме, Берни.

— Джонни, — вымолвила она со страдальческим взглядом, и он понял, что она вместе с ним считала дни.

— Прости меня за то, что я заставил тебя пережить.

— Нет, — схватила она его за руку, — дело не во мне, а в тебе. Я молилась за тебя каждый день. Вся община молилась.

— Монахини молились за убийцу…

— Перестань. Ты не убийца. Это было ужасно, и вышло нечаянно. Тебе пришлось с ним драться, чтобы он не тронул Реджис.

— Вот как ты думаешь…

— Я знаю твою душу, Джон.

— Возможно, не знаешь.

Сердце его билось так гулко, что болели ребра. Мельком вспомнилась ярость, охватившая его в тот день, незабываемая картина: Грег Уайт бросается на Реджис. Джон вспомнил удары своих кулаков. Страшно. Если бы история на том закончилась…

— Я знаю своего брата, — упрямо повторила Берни.

— Спасибо тебе за это.

— Хонор сегодня с тобой повидается? — спросила она.

— Пока нет.

— Агнес поправится. Она жива, в сознании. В десять часов ей сделают магнитно-резонансную томографию; врачи, по словам Хонор, настроены оптимистично. Возможно, ее скоро выпишут.

Джон огорчился: Хонор даже не потрудилась сказать ему об этом. К щекам, к шее прилила кровь, и он видел, что Берни заметила это.

— Все будет хорошо, Джонни, — заверила она, читая его мысли. — Она сейчас просто в шоке. Из-за Агнес и потому, что не ждала тебя так скоро — никто из нас не ждал. Невероятный сюрприз… Наверно, ей и девочкам нужно время, чтобы свыкнуться.

— Мне помог Том. Обратился к кому-то из Келли, они меня досрочно вытащили.

— Том любит тебя, как брат, — заметила Берни, стараясь говорить ровным тоном.

— Я твой брат, а мы оба знаем, что для тебя он сделает все.

Она не кивнула, не подтвердила его замечание. Только пристально смотрела на брата, словно боясь, как бы он опять не исчез.

— Шесть лет — слишком много, — сказала она. — Помнишь, какой шум поднялся в Ирландии… многие считали, что ты вообще не должен садиться в тюрьму.

— Да, но… — пробормотал Джон, желая, чтобы она замолчала.

— До сих пор не пойму, — схватила его за руку Берни, — почему ты признал себя виновным?

— Свидетели слышали мои угрозы. Я обещал убить его и убил.

— Реджис заявила бы на суде, что это он напал на тебя.

— Мне не хотелось, чтобы Реджис свидетельствовала в суде. Или Хонор.

— Они охотно рассказали бы о случившемся, — возразила Берни. — Выступили бы, за тебя поборолись…

— А я этого не хотел, — повысил он голос, увидел в ее глазах боль, покачал головой. — Извини.

— Ничего, все в порядке. Ты был не в себе.

Джон кивнул, ожидая, что сестра на этом закончит. Бросил взгляд на склон холма, все еще поджидая Хонор. Хотел что-нибудь сделать до ее прихода — если она придет, — и мучительно стремился сделать. Берни увидела, как он оглядывается на кирку и кувалду.

— Я хотела спросить, что ты делаешь? Выясняешь личные отношения с камнем?

Он не ответил. Сестра стояла рядом в сандалиях. Над их головами взмыла чайка, бросила на камни мидию, синевато-черная раковина раскололась, птица нырнула вниз, проглотила мясо.

— Тебе по-прежнему нужна тяжелая работа? Мало было в Портлаоз?

— Это совсем другое дело.

— Ты просто хорошо подражаешь Сизифу. Боги приговорили его вечно втаскивать камень на вершину горы, откуда он без конца скатывался, увлекаемый собственной тяжестью. Они вполне логично считали, что не бывает более страшного наказания, чем безнадежный и напрасный труд. Ты не заслужил такой кары, Джонни.

— Дело вовсе не в том.

— А в чем?

— Она очень красивая…

— Хонор?

Кто же еще, пожал плечами Джон.

— Выглядит точно так же, как раньше, но я вижу прошедшие годы в глазах, коже, цвете волос. Тут нет ничего удивительного, вполне естественно. Мне кажется, я всегда был с ней рядом. Всегда думал, что проживу с ней всю жизнь.

— Мы все так думали.

— Но она ушла. Я понял, увидев, как она на меня смотрит.

— Не суди с такой уверенностью.

Он содрогнулся, глядя на валун, дотронулся до розовой струйки — то ли кровь Агнес, то ли прожилка кварца.

— Я все хочу знать. Сколько времени ей понадобилось, чтобы забыть меня? Или все уже кончилось до того, как я сел в тюрьму?

— Она тебя не забыла, — тихо молвила Берни.

— Хочет разлучить меня с девочками? — расспрашивал он со сжавшимся сердцем. — Даже не рассказала об Агнес. Разве не понимает, что это меня убивает? Я прошлой ночью видел их только мельком. Знаю, что все они здесь, за холмом. И я здесь. А нас как будто разделяет тысяча миль.

— Нет, — уверенно и прозаично сказала Берни. — Дай ей немного времени. Она сейчас думает только об Агнес. Я тебе обо всем сообщу. Она меня об этом просила. Если захочешь поехать в больницу, можешь взять монастырскую машину. Или Том тебя подвезет.

— Спасибо.

— Тебе там удобно? — кивнула она на каменный коттедж на берегу.

— Вполне.

— Я даже не спрашиваю, кто его для тебя приготовил.

— Не спрашивай.

— Снова Томас Ксаверий Келли подсуетился. — Берни тяжело сглотнула, глаза вновь налились слезами. — Джон, ты даже не представляешь, как я рада твоему возвращению…

Он кивнул и понял, что больше не выдержит встречи с любимой сестрой. Слишком сильные переживания. Она, видно, прочла его мысли, неожиданно поцеловала.

— Мне надо работать. Как только узнаю результат томографии, сразу сообщу. Если все будет в порядке, Агнес могут сегодня же выписать.

— Если нет, я, возможно, воспользуюсь твоим предложением насчет машины.

— Ладно, — кивнула она.

Джон еще раз крепко обнял ее, проследил, как она взбирается на крутой берег, бежит по стене к высокому холму, оборачивается, машет ему.

Он помахал в ответ, волнение переполняло его. Начинался прилив, вода наступала с моря, заполняла прибрежные заводи, закручивала водовороты в песке. Шесть часов между приливом и отливом, шесть лет он пробыл вдали от семьи. Представил себе Хонор — прежнюю и вчерашнюю, до смерти перепутанную за Агнес.

Все это невозможно держать в душе. Джон схватил кирку, замахнулся. Шесть лет тюремного заключения выливались в слезах, в воздух летели каменные осколки. Ничто угрожающее его девочкам не имеет права на существование, и он вдребезги крушил валун, стоя в воде, нежно плещущейся под ногами.

Глава 10

— Ну, рассказывай, — велела Реджис, присев на соседнюю койку, — что там на снимке. Прошлой ночью — или утром, — когда они возвращались домой, Сес сбегала за фотоаппаратом Агнес и принесла его в отделение «скорой», навестив сестру чуть раньше.

— Не помню, — ответила Агнес, откинувшись на подушки. В голове стоит звон, ничего нельзя вспомнить. Солнечный свет льется в окна, яркий, прекрасный, но от него головная боль лишь усиливается. — Расскажи еще раз, какой он, как выглядит?

— Как обычно. Наш замечательный папа. Я даже забыла, что он такой высокий. Фантастика. — Реджис затрясла головой. — Ты наверняка помнишь, как он на берегу делал тебе искусственное дыхание. Это он спас тебе жизнь.

— Раньше никогда ничего подобного не было…

— То есть, раньше никто не спасал тебя от смертельного кровотечения, не вытаскивал из воды? Господи Боже мой, Агнес, ты же действительно могла погибнуть!

— Нет. Я хочу сказать, никогда еще не натыкалась на камень. Сто раз ныряла с той стены. Точно знала, где он, и могу поклясться — он сдвинулся. Или просто сама просчиталась…

— Гналась за видением, — криво усмехнулась Реджис.

— Не смейся надо мной, — предупредила Агнес.

— Правда, никто не гоняется за видениями. Их либо видишь, либо нет. Например, тетя Берни…

— Вот именно! В том-то и дело. Ей явилось видение на территории Академии и мне тоже, клянусь. Вдобавок, разве тебе не кажется чудом, что папа оказался на том самом месте в тот самый момент? Он ведь спас мне жизнь…

— Кажется, — признала Реджис. — Только слушай, Агнес, мне Сес рассказывала о рыжем ангеле. Помнишь? Бред сумасшедшего. А видение…

— Оно на снимке.

— Покажи.

Агнес протянула фотоаппарат, внимательно наблюдая за сестрой. Реджис скептически относится к религии, считая, что в природе хватает чудес, объясняющих тайны жизни. Она абсолютно практична, полностью полагается на собственную силу и волю. Поэтому Агнес торжествовала победу, видя, как сестра изменилась в лице, взглянув на дисплей цифровой фотокамеры.

— Видишь?

Она вспомнила, как взобравшись на стену, почувствовала под босыми ногами теплые камни, сохранившие накопленное за день тепло, побежала, готовая воспарить в небо, как ангел. Ночь при звездном свете была все-таки темной, загадочной, потом ее окутал белый свет, поднял в воздух…

— Это твоя ночная рубашка, — объявила Реджис.

— Что? — переспросила Агнес.

— Прозрачная белая ткань, — присмотрелась Реджис. — Ничего больше.

— Ты вечно все портишь, — задрожала Агнес.

— Слушай, — сестра схватила ее за руку, — может быть, чайки в тот момент вспорхнули. Ты испугалась их, когда нырнула. Просто мелькнуло что-то белое, а вовсе не видение.

Глаза Агнес наполнились слезами.

— Чего ты? — испугалась Реджис.

— Разве не знаешь, что мне надо верить во что-то хорошее? — разрыдалась она. — Знать, что кто-то о нас заботится после всего случившегося… Когда папа попал в тюрьму за то, чего не делал… мама просто исчезла… ты выходишь за Питера… — Слова сами слетали с губ, Агнес их не могла удержать.

— При чем тут Питер?

— При том! — Она обливалась слезами, чувствуя, как в голове застучало. — Он просто твое видение, ангел, который не позволяет тебе погрузиться во тьму…

— Слушай… — Реджис побелела, когда сестра, всхлипывая, уткнулась лицом в ее ладони.

— Я должна знать, что нас кто-то хранит, — рыдала Агнес. Она была не в силах сдержаться, когда Реджис старалась разуверить ее, что вчера вечером она видела нечто мистическое и священное, что их семью охраняет какая-то добрая сила.

Реджис стиснула ее руку. Открыв глаза, Агнес увидела лицо сестры совсем рядом, глаза, смотревшие ей прямо в глаза.

— Мы сами друг о друге заботимся. Обо мне Питер заботится. Если ты говоришь, что на снимке ангельские крылья, значит, так и есть. Что я знаю?

Дверь открылась, сердце Агнес застучало. Она упала на подушки, от всего отрешилась, стараясь улыбнуться сквозь слезы. Прошлой ночью он обещал сегодня прийти и пришел.

— Легок на помине, — заметила Реджис. — Брендан, рыжеволосый архангел.

— Я не вовремя?

— Вовсе нет. — Реджис быстро пожала сестре руку. — Просто шутка.

— Тебе лучше? — спросил он, глядя на Агнес.

— Да, спасибо, — кивнула она.

— Приятно слышать. Добрый знак.

— Сегодня ты за ней присматриваешь? — уточнила Реджис.

Брендан не ответил, глядя на Агнес сияющими глазами. С виду он был на несколько лет старше Реджис — года двадцать два — двадцать три, рост пять футов девять дюймов, очень худой, с ярко-рыжими волосами. Агнес никогда не видела таких голубых глаз и немного прищурилась под их пристальным взглядом.

— Брендан Маккарти? — переспросила Реджис, присматриваясь к табличке у него на груди. — Эй! Ты сегодня дежуришь при ней?

— М-м-м… нет. Я служу в «скорой помощи»… Мне сообщили, что Агнес перевели на шестой этаж. Просто хотел заглянуть, посмотреть, как она себя чувствует. И… — запнулся он, снова глядя на Агнес, — …передать вот это.

Брендан положил на поднос раковину. Она протянула руку к идеально отполированной устрице и сказала:

— Спасибо. Откуда ты знаешь, что я люблю ракушки?

— Не знаю. Просто нашел, подумал о тебе.

— Ты был на берегу прошлой ночью? — Реджис поднесла к его глазам аппарат. — До смены? Наверно, моя сестра слышала шелест твоих крыльев.

— Молчи, — смущенно покраснела Агнес.

— Кроме того, — продолжала она, — я видела, у тебя вчера джинсы были в колючках. В тех, которые на берегу растут.

— Это какой-то другой ангел, — пробормотал он, глядя на дисплей.

Как ни странно, Агнес очень понравилось, что он на нее оглянулся, пропустив мимо ушей дурацкое замечание Реджис насчет колючек.

— Попрошу сестер на этом этаже хорошенько за тобой присматривать.

— Выкроил из рабочего расписания время? — усмехнулась Реджис.

— Без проблем.

— Странно, — заметила она. — Почти все теряют работу, выбившись из расписания, не явившись на сверхурочное дежурство. Впрочем, ангелы, видно, всегда сверхурочно работают, правда?

Брендан смущенно кивнул головой.

— Наверно. Я потом загляну, ладно, Агнес?

Она только кивнула, держа в руках раковину.

— Ладно, — ответила за нее Реджис, — заглядывай.

Когда он вышел из палаты, она улыбнулась сестре.

— Ты ему приглянулась.

— Просто прошлой ночью была его пациенткой.

— Наверняка видела, как он над тобой стоял, охранял. Зашла его сменщица и сильно удивилась: он даже не должен был дежурить. Словно знал, что тебя привезут, и примчался. Ты знакома с ним?

— Нет. Вчера ночью впервые увидела.

— Под халатом на нем были джинсы в налипших колючках. Могу поклясться, из зарослей между берегом и виноградником.

— Что он там делал? — нахмурилась Агнес, чувствуя головную боль от практичных, обыденных рассуждений Реджис.

— Возможно, искал настоящую и единственную любовь… тебя.

Она задохнулась и охнула, ощутив боль в ушибленных ребрах.

— Не говори так! Разве не помнишь?

Реджис сразу умолкла. Агнес, взглянув на нее, поняла, что сестра помнит очень хорошо.

— Папа всегда говорил, что мама его настоящая и единственная любовь.

— Знаю. — Реджис легонько погладила руку сестры, словно та была птичкой, сломавшей крыло.

— А теперь он дома, — продолжала Агнес. — Прошлым вечером увидел свою единственную любовь…

Реджис не сказала ни слова.

У Агнес болело все тело — по словам врача, от искусственного дыхания, когда отец чуть не переломал ей ребра. Благодаря ему, она осталась жива. Это чудо — почему же ей так плохо? Охваченная сомнениями, она вновь задрожала, заплакала.

— Это тебя огорчает? — с недоумением спросила Реджис.

— Нет, — всхлипнула Агнес. — Просто мне очень больно.

— Скоро пройдет, — заверила сестра. — Мама там разговаривает с врачами, они уже сказали, что ты завтра вернешься домой. Все будет хорошо.

— Мне не из-за этого больно.

— А из-за чего?

— Почему папа не приходит?

Реджис не ответила. Агнес понимала, что сестра не хочет ее огорчать. Прошлой ночью, теряя и вновь обретая сознание, пока ее укладывали в машину «скорой помощи», она слышала, как мать кричала на отца — фактически вопила, выплескивая жаркую черную злобу.

— Она его не пускает ко мне?

— Скорей, он не желает обострения отношений. Ему сейчас прежде всего хочется, чтобы ты поправилась. Просто дожидается, когда ты вернешься домой. Только о тебе и думает.

Хуже всего, что он так близко, но и так далеко. Каково ему одному, без них? Агнес всхлипнула. Почему родители не понимают, что все должны быть вместе?

— Знаешь, о чем я думаю? — спросила Реджис. — Как папа обрадуется, увидев Сеслу! Он ее жутко любит…

Агнес не смогла ответить, лишь крепко стиснула подаренную Бренданом ракушку, думая об отце и стараясь не разрыдаться.

Вечером Джон позаимствовал у монахинь фургон и поехал в больницу. Берни сообщила, что Агнес хотят подержать там еще день на всякий случай. Непривычно ехать по знакомым дорогам, помня, как он мчался по ним в ночь рождения Агнес — собственно, при рождении всех своих дочек.

На автостоянке для посетителей чувствовалось дуновение бриза с гавани. Джон вошел в центральный подъезд и напрягся всем телом. Оштукатуренные стены, линолеум на полу напоминали, что это официальное учреждение, и он постарался избавиться от интуитивной боязни, бегом взбежав по лестнице. Добежав до палаты Агнес, думал только о том, чтобы скорее увидеть дочь.

Она лежала на белых подушках с забинтованной головой, с закрытыми глазами. Мать и сестры уже ушли, оставив ее одну.

— Солнышко, — прошептал он.

Агнес распахнула глаза.

— Папа!..

— Как себя чувствуешь?

— Голова болит.

— Сочувствую, детка. Немного поболит, а потом пройдет. Ты жутко нас перепугала.

— Я не знала, что там камень, — пробормотала она со слезами.

— Видно, его накрыло приливом.

— Прости, что я доставила вам столько волнений. Наткнулась на валун…

— Не за что извиняться. Нам нужно только одно — чтобы с тобой было все в порядке.

Она кивнула, но плечи затряслись в беспомощных рыданиях. Девочка плакала у него на груди, промочив слезами рубаху, а Джон думал о предательском камне в воде, который чуть не отнял у него дочь.

— Тебе надо поспать, — шепнул Джон.

— Не уходи, пап, — пробормотала Агнес, толкая его кулачками, как маленькая. — Не уходи, пока не засну.

— Не уйду, обещаю.

И не ушел, пока Агнес не погрузилась в сон, долго еще просидев после этого, чтобы полностью удостовериться.

На другой день Агнес спокойно лежала в собственной постели, а Хонор стояла в своей мастерской, перепачкавшись в масляных красках. Безумные события — подготовка холста, красок, начало работы, несчастный случай, едва не лишивший ее дочери, — привели в какое-то отупение. Вчера она легла спать с тревогой, с облегчением, с миллионами других переживаний и долго не могла заснуть, даже закрыть глаза. Видела перед собой только насквозь промокшего, перепачканного в песке Джона, обнимавшего Агнес. Абсолютно нереально. Эта картина преследовала ее на протяжении всей бессонной ночи — муж с дочерьми на руках — сначала с Агнес, потом с Реджис. Картина менялась.

Хонор со всех ног бросилась в мастерскую, чтобы запечатлеть ее. Краски и контуры выливались на холст, она думала только об этом, а не о своем ребенке в больнице. Работала кистью, наносила мазки, грубо изображая Джона с их дочкой. С Реджис или с Агнес — неясно и, может быть, даже неважно. Он был очень нежен, но явственно чувствовались душевное напряжение, волнение, мрачность… Она полностью погрузилась в работу, стараясь не упустить ничего.

В точке перспективного схода на фоне возникла вершина холма, увенчанного старой каменной стеной. Хонор опустила кисть. Почему она это сейчас написала? Потому что ничего нельзя упускать.

Кисть изобразила круглые камни с белыми крапинками лишайников, смягчавшими очертания, оставив темное пятно — отверстие, где пряталась шкатулка.

О, какая хищная охота пошла после ее находки! В шкатулке они обнаружили корешок билета, золотое кольцо, свидетельство о смерти, начерченную от руки карту Ирландии, самых дорогих мест для Кормака Салливана — графств Корк и Керри с изрезанными скалистыми берегами, протянувшимися в Атлантический океан костлявыми длинными пальцами. На кончике одного — Баллинкасла — было написано «дом».

Первыми в Ирландию отправились Том и Берни. Они влюбились в Дублин — родной город Келли, — и каждую неделю слали Джону и Хонор открытки с изображением замков, реки Лиффи, пивных, украшенных цветами. Медленно водя кистью, Хонор вспоминала, как рассматривала их, воображая ирландскую романтику и чудеса.

А в Джона найденная шкатулка вселила мрачную страсть. Он одержимо раздумывал над ее смыслом, спрятав в потаенных глубинах души, откуда она вдохновляла его творчество. Страдания предков, их борьба за лучшее будущее для своих детей привели его в невиданный доселе гнев и ярость.

Голод: нечего есть, нечем жить. Британцы угнетают ирландцев, отнимают пищу, работу, жизнь. Тела родных иссохли от голода, кости утратили крепость. Они жили на самых западных землях Ирландии. Каким образом поняли, что спасение за океаном, в Америке? Как могли покинуть любимую землю, родных, и как не могли их покинуть? О, голодные пароходы, пропахшие болезнью и смертью, набитые под завязку людьми, потерявшими все, что любили, до последней крохи…

Джон всегда знал, что его инсталляция будет стоять на вершине утеса, на краю Ирландии, как символ стремления прадеда Кормака добраться до Америки на другом берегу океана.

Кормак Салливан родился первого августа 1831 года в Западном Корке, а умер четырнадцатого ноября 1917 в Хартфорде, штат Коннектикут. В Ирландии он стал каменщиком, работая на своего отца, Симуса, освоившего профессию во время голода, получая работу от равнодушных к их бедам британцев. Все силы уходили на выживание, но Салливаны становились мастерами, художниками, расчищали земли, возводили каменные стены, создали свою фирму, завоевали уважение в графстве и за его пределами.

Во время расчистки прибрежного участка на мысе Бера лопата Симуса Салливана наткнулась на золото — буквально.

Нанятый семейством Дарганов, владельцев фермы в Баллинкасле, он нашел две вещи: золотой кубок и золотое кольцо с красным камнем, пошел прямо в дом и предъявил сокровища. Обрадованный мистер Дарган отдал ему в награду кольцо и поведал историю: в конце 1500-х годов на север с Непобедимой армадой[18] и сами по себе плыли алжирские и испанские пираты. Выдававшаяся в Атлантику Ирландия была неприступна, и пираты взяли в осаду все западное побережье. Одна шайка захватила целый город, обратив ирландцев в алжирских рабов. Кое-кто из пиратов обосновался в округе, пряча награбленные сокровища в бесчисленных морских пещерах вдоль скалистых берегов, закапывая в землю в приметных местах.

Фамилия Дарган произошла от имени Д'Арагон. Это были «черные» ирландцы — темноволосые, синеглазые потомки вторгшихся.

Работая на земле Дарганов, Симус Салливан влюбился в их дочку Эмили, удивительную красавицу, о которой он писал в письме: «У нее черные кудри, а глаза синие, как залив Бантри». Совершив столь честный по отношению к семье поступок, Симус добился ее руки. Но когда попытался надеть ей на палец пиратское кольцо, она не позволила. Ненавидя алчность и грубость, с которой пираты вторглись в ее семью, приказала выбросить кольцо в океан.

Симус понимал, что должен сделать это — он очень хотел угодить Эмили. Но ему вспомнились последствия бедности Салливанов во время первого голода: умерли два брата Симуса, мать, беременная его сестрой; скончались от голода тетка, двоюродный брат, сосед, друг семьи… Поэтому он притворился, будто бросил кольцо в океан в Баллинкасле — о чем сообщил Эмили, — а на самом деле припрятал его. Потом женился на возлюбленной, которая очень долго не знала, что он ей солгал.

После смерти ее отца им по наследству досталась ферма, где они и жили с восемью детьми, старшим из которых был Кормак, прадед Джона. Может быть, Симус считал кольцо страховым полисом. Или просто думал, что оно принесло ему счастье — любовь и доверие семьи Дарганов, женитьбу на Эмили.

В 1847 году накатила вторая волна голода.

В то время столько ирландцев эмигрировало в Америку, что иногда казалось, будто никого не осталось. В Кове люди грузились на пароходы, уходившие в Бостон, Провиденс, Нью-Йорк. Обратно приходили только хорошие вести, ни одной плохой. Они преуспевали в Штатах, очень даже преуспевали. Хорошо жили и благоденствовали.

Симус понимал, что должен спасти Кормака, своего единственного сына. Разузнал, можно ли найти работу в Соединенных Штатах. Семейству Келли с Меррион-сквер в Дублине требовались каменщики для постройки стен в их имениях в Хартфорде и Блэк-Холле в штате Коннектикут.

Симус и Эмили с болью в сердце отправляли Кормака, но они помнили, что сделал с их семьей прошлый голод, и не могли рисковать жизнью сына.

Кормак с чемоданом в руках шагал вместе с родителями по холмам к старой проселочной дороге, унося в душе любовь близких и все, чему учил его отец. Как только подошел дилижанс, Симус полез в карман и вытащил пиратское кольцо.

— Вот твое наследство, — сказал он. — Я нашел его на земле твоего деда, и он мне его отдал. Кольцо драгоценное, потому что отчасти свело меня с твоей матерью. Если вдруг будет трудно, продай.

Эмили никогда ни одним словом не упрекнула мужа. Думала только о сыне, которому надо помочь начать новую жизнь. Сдерживала слезы до самого появления дилижанса, куда сел Кормак — красивый, молоденький, худенький мальчик, подававший такие надежды… Дилижанс тронулся, дикий вой ветра, с силой летевшего по холмам, смешался с ее горестным воплем, летевшим вслед сыну. Ему было всего шестнадцать, и она его больше не видела.

Обо всем этом Хонор узнала из дневника Эмили, который Джон отыскал в свое время в Центре наследия Западного Корка вместе со многими прочими семейными документами. После этого он направился в Ков, буквально взбираясь по трапам на голодные пароходы, ощупывая дерево, пропитанное океаном слез. И там, в доках, познакомился с Грегори Уайтом.

Стоя у мольберта и вспоминая все это, Хонор услышала непонятные звуки — гулкие, дребезжащие, как звон дверного колокольчика, глухие, не чистые, как у церковных колоколов. Они доносились откуда-то с берега. Хонор положила кисть, вытерла руки тряпкой, смоченной льняным маслом, подняла жалюзи на дверях и прямо босиком пошла по двору на шум. Каждый удар отзывался в сердце. Она, разумеется, знала, куда направлялась — призыв Джона звучал красноречивее, чем если бы он окликнул ее по имени. Звуки провели Хонор по лужайке, вниз по склону холма, через береговые заросли утесника.

Коттедж стоял на самом верху, достаточно далеко от воды. Когда-то давно гости Келли переодевались там перед летними танцами. Нормальный высокий прилив останавливается в двадцати пяти ярдах[19] ниже. Во время буйных летних штормов самые сильные волны на пятнадцать ярдов не докатываются до лестницы. Другое дело — ураганы и зимние бури. Они, конечно, повреждают каменный домик, разрушая фундамент и стены.

Прямо за коттеджем Хонор увидела Джона, который стоял на песке, расставив ноги, и крушил валун кувалдой. Она побежала, утопая ногами в песке, добежала до места, где он прошлой ночью пытался привести в чувство Агнес, и сердце ее оборвалось — взгляд невольно метнулся туда, где вчера еще лежала дочка.

— Что ты делаешь?! — прокричала она.

Он даже не услышал, продолжая колотить по камню.

— Джон!

Он остановился, оглянулся, в ошеломлении бросил кувалду, вытер руки о джинсы, весь в поту, с мелкими ссадинами на лице от каменных осколков.

— Господи Боже… — произнесла она. — Это никогда не кончится.

И глубоко вдохнула.

— Она дома. Я хочу, чтобы ты знал. Агнес дома.

— Знаю, — сказал он, стараясь отдышаться. — Я мимо проходил, а она на веранде спала.

— Почему не зашел? Она была бы рада видеть тебя.

— И я был бы рад ее видеть. Всех девочек. И тебя. Очень по тебе соскучился. — Он пристально смотрел на жену, но она не замечала его взгляда. Думала о своей картине, в которой старалась изобразить его силу, целеустремленность. Вот оно, все тут.

— Не зашел, — продолжал Джон, — не желая ее беспокоить. Хотел постучать, но увидел, что ты в мастерской.

Она молча кивнула. Не хотела рассказывать о работе. Она личная, принадлежит ей одной. Вместо того спросила:

— Почему ты здесь поселился?

— Хочешь, чтобы я вернулся в Ирландию?

— Я имею в виду, здесь, на берегу. Берни наверняка устроила бы тебя в Академии, или Том…

— Просто мне показалось, что так будет правильно.

— В хижине, в старом заплесневелом доме, который вот-вот рухнет, и северо-западный ветер сдует тебя во сне в море?

— Это не огорчит тебя, Хонор, — мрачно сверкнул он синими глазами. — Ну, не важно. Не хочу тебя ставить в тяжелое положение.

— Я уже в тяжелом положении, — заявила она, чувствуя, как сильно колотится ее сердце. — Не знаю, как с тобой себя вести, что говорить, что чувствовать. Боже, когда я увидела лежавшую на берегу Агнес, сразу вспомнила Реджис в шоке, в беспамятстве… думала, что она никогда уже не будет прежней.

— Знаю, — кивнул Джон.

— До сих пор вижу на песке кровь Агнес…

Хонор оглянулась: песок был уже чистый, вымытый волнами, продутый ветром, хотя она могла бы поклясться, что по-прежнему видит кровь.

— Я каждый день об этом думал и думаю, — сказал Джон.

— Потом ты от нас ушел.

— Ушел? Не по своей воле — меня арестовали.

— Ты мог опровергнуть обвинение! — взорвалась Хонор. — Если мы тебе были так дороги, почему не боролся, чтобы к нам вернуться? Ты защищал Реджис! Родную дочь! Разве можно было поступить иначе?

— Нельзя, — вновь сверкнул он глазами.

— А тогда почему смолчал? Почему не сказал?

— Ты не поймешь.

— Знаю, Джон. И в Ирландии не поняла. Ни при первом свидании с тобой в тюрьме, ни при следующих, даже при последнем. Никогда не могла понять. Зачем ты сел в тюрьму? Из вечного упрямства?

— Я убил Грегори Уайта, — произнес он ровным тоном, но с бешеным взглядом.

— Знаю, — подтвердила Хонор. — И знаю, что он на тебя напал. Когда-нибудь ты мне расскажешь всю правду? Объяснишь, зачем пошел в тюрьму, не сказав ни единого слова в свое оправдание?

— Хонор…

— А я тебе расскажу, как это приняли девочки. — Она понимала, что обезумела. Ярость, зародившаяся в мастерской у мольберта, сейчас вскипела, выплеснулась через край. — Они были в полном отчаянии. Так по тебе тосковали, что я за них боялась. Реджис выходит замуж. Потеряв отца, вцепилась в первого парня, попавшегося на глаза. С Сесилией пока все в порядке — она еще маленькая. Агнес… Даже не знаю, с чего начать.

— Что с Агнес?

— Ей являются видения. Ты не ослышался. Узнав о видении Берни, она страстно желает сама что-то увидеть. По вторникам молчит — во вторник ты убил Грега Уайта…

— Господи, — охнул Джон.

Хонор повернулась и побежала. Он догнал ее, схватил за руку, испугав своим видом — кожа на скулах натянулась, синие глаза горели.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Она видела в его взгляде былую, давно знакомую надежду. Он на миг, на секунду поверил, что все еще может быть хорошо, должно быть хорошо. А она совсем выдохлась, почти жалея, что во всем обвиняет его. Смотрела ему в глаза и видела слезы, понимала, как ему тяжело. Ждала, что он скажет, но Джон вместо того безнадежно вздохнул, отвернулся, направился к камню, поднял кирку и набросился на него, как на злого врага. Снова раздались удары железа о камень, в которых ей послышался колокольный звон.

— Что ты делаешь?

— Разбиваю валун, — бросил он через плечо, размахивая киркой. — Этот камень изувечил Агнес, и я должен его уничтожить.

— Да ведь это камень, — крикнула Хонор. — Ты не сможешь разбить его в пыль!

Джон даже не ответил, колотя киркой. Мышцы напряглись, взбухли, он бил с ненавистью, высекая искры. Она, ошеломленная, попятилась, не в силах вымолвить ни слова, одновременно растроганная и возмущенная.

Уходя, видела — он не соображает, что делает. Видела обуявшую его ярость, узнавая мужчину, которого всегда любила, а иногда боялась. Повторяется одно и то же, ничего не меняется. Всю дорогу домой слышала бешеные удары, которые не прекращались и даже не утихали. Грохотали всю ночь.

Хонор совсем не спала. Ее тянуло в мастерскую — видно, получила хороший заряд от Джона. И она сдалась. Работала быстро, с упоением. Новая картина вышла необычной, абсолютно не похожей на тонкие изящные морские пейзажи, портреты, написанные для учениц. Но это был крик ее души.

С восходом солнца, когда на темно-синем небе с востока на горизонте появилась розовая полоска, Хонор бросила кисти, измученная, но ликующая. Утренний свет мягко ложился на землю. Она вышла через черный ход в виноградник. Птицы защебетали в ветвях, над волнами прилива закричали чайки.

Хонор шла вдоль каменной стены. С каждым шагом сердце билось все быстрей. Она вздрогнула, увидев, как рыжая лиса вскочила на стену, пробежала несколько шагов и спрыгнула с другой стороны. Поднявшись на вершину холма, посмотрев вниз на берег, Хонор точно знала, что ей предстоит увидеть, и не ошиблась.

Валун исчез.

За одну ночь Джон уничтожил то, что миллион лет назад было создано льдом и огнем — камень, о который разбилась их дочь. Удары наконец прекратились. Он сидел на берегу, глядя, как восходит солнце над тихим проливом. Она пару минут постояла, наблюдая за ним.

Джон был погружен в свои мысли. Неизвестно, в какие, хотя в тот миг ей больше всего на свете хотелось бы это узнать. Он не оглядывался, даже не шевелился.

Попятившись, Хонор молча пошла по густому зеленому винограднику к своим спавшим дочкам.

Глава 11

Для Джона время пошло иначе. В тюрьме были расписаны каждые пятнадцать минут: подъем, завтрак, пересчет по головам, прогулка, сон. Здесь время отмеряют прилив и отлив, восход солнца, перемена погоды, ход луны в небе, Хонор. Ему хотелось, чтобы она пришла и увидела, как он расправляется с камнем. Хотя он боялся ее испугать, и даже сам пугался, набрасываясь на валун в слепой ярости. Мышцы его болели, спину сводили спазмы, плечи горели огнем. Увидев Агнес в больнице, он сразу понял, что должен это сделать. Хонор всегда утверждала, что страсти берут над ним верх, и теперь точно в том убедилась. Ее горе чувствуется остро, живо, она злится, что он безропотно пошел в тюрьму, оставив ее в смятении и сомнениях. Поэтому Джон и сам разозлился — не на нее, а почти на все прочее.

Его обуяла ненависть к камню, из-за которого пострадала Агнес, — все дочки страдали во время его заключения, — и он выместил злобу на валуне. Глядя теперь на мелкую водную рябь, почти смущался при мысли о том, что подумала Хонор.

Мяу!..

Джон оглянулся на белую тощую кошку, неподвижно сидевшую на стене. Глаза, шерстка свидетельствовали о солидном возрасте, и он содрогнулся всем телом, шепнув:

— Сесла!..

Нет, не может быть, думал Джон, медленно приближаясь к ней. Невозможно — это какая-то другая кошка, может быть, из ее потомства. Или преследующий его призрак.

Она снова мяукнула, открыв почти беззубый рот. Старая, очень старая. Он протянул руку. Кошка не подошла, а прыгнула, точно так, как когда-то котенок.

— Сесла…

Реджис всегда называла ее четвертой сестрой Салливан, и Джон думал теперь точно так же, баюкая кошку, которая мурлыкала у него на груди, как будто тихо плача. Она вытянула шею, уткнулась ему в подбородок. У него защипало глаза, он поглаживал ее, вспоминая прожитые в разлуке годы, представляя, как обнимал дочек, и Сесла часто втискивалась в их объятия.

— Прелестная картина.

Оглянувшись, Джон увидел ухмылявшегося Тома.

— Это правда она?

— Твоя старая кошка, — подтвердил Том. — Каждый раз тут сидит, когда я прохожу. Видно, ждет твоего возвращения. Рад тебя видеть, Джон.

— Это ты постарался. — Сесла по-прежнему прижималась к его груди. Кому было приятней, ему или кошке, неясно. — Ты меня вытащил, вернул домой, жилье приготовил…

— Ну, как ты, в порядке?

Джон кивнул, не в силах вымолвить ни слова от волнения. Еще немного понянчил кошку и опустил в высокую траву на береговом откосе. Она сделала круг и исчезла.

— Действительно, вернулся, — заключил Том. — И первым делом расколотил валун. — Он взглянул на лом и кувалду у стены коттеджа, на пустое место в воде. — Куда он делся?

— Не будем вдаваться в подробности. Просто исчез.

— Меня Хонор прислала.

— Да?

— Беспокоится за тебя. Знаешь, что говорит? «Джон на пределе». По-моему, сказала даже «за пределом».

— Ну…

Том только тряхнул головой, улыбнулся и спрыгнул с откоса. Старые друзья обнялись, Джон рассмеялся, внезапно почувствовав взволнованное ликование. В глаза било солнце, он прищурился, внимательно разглядывая Тома, видя, что он тот же самый, зная, что Том его тоже рассматривает, желая понять, точно так же, как Хонор и Берни, как он пережил тюрьму.

— Хорошо выглядишь, — заключил Том, наконец.

— Врун.

— Серьезно. Выглядишь чертовски лучше, чем при нашей последней встрече.

— В зале свиданий среди других заключенных?

— Угу.

— На свободе все лучше выглядят, — заметил Джон. — По крайней мере вы с Сеслой от меня не шарахнулись.

— А Хонор?

— Когда увидела при дневном свете. Мы прямо тут впервые увиделись после несчастья с Агнес. Вчера она набросилась на меня.

— Вполне заслуженно, — заявил Том.

— Тоже хочешь меня уязвить? — разозлился Джон.

— Ну-ка, успокойся.

— Ладно.

— Берни мне сообщила, что Агнес быстро идет на поправку. Вопрос в том, как ты себя чувствуешь. Поправляешься?

— После чего?

— После тюрьмы.

— Реабилитируюсь, хочешь сказать? — горько рассмеялся Джон.

— Хочу сказать, лежишь без сна, первым делом мечтая снести кому-нибудь голову за то, что попал в тюрьму? Видишь в кошмарных снах, как тебя, невиновного, сажают вместо виновного? Другие милые картины? Вот что я хочу сказать.

— Слушай, со мной все в порядке. Все уже позади.

— Очень хорошо, — прищурился Том. — И поэтому ты уничтожил проклятый валун, который торчал здесь с ледникового периода?

— Это было нетрудно. Он треснул прямо посередине. Я бил в слабые места.

— Не ври. Всю ночь трудился. Ну, пойдем, прогуляемся. Покажу свою последнюю работу по заказу сестры Бернадетты Игнациус. Хочу услышать мнение специалиста.

Джон подхватил с земли футболку, отряхнул от песка, натянул, стараясь не выдавать дрожи. Том, возможно, имеет определенное представление о том, через что он прошел, но, как и другие, по-настоящему не понимает.

Все тело болело от многочасовой борьбы с камнем, но еще сильней — от долгих лет разлуки со всем, что он любит. В иные минуты думал, что не выдержит и умрет от тоски. Никогда он так не жаждал Хонор, как по ночам за решеткой на другой стороне океана. Пожалуй, теперь, когда она с девочками за ближайшим холмом, ему еще тяжелее.

Они с Томом взобрались на берег и по восточному краю виноградника, вдоль стены с другой стороны холма от дома Хонор направились к Голубому гроту. Джон помнил, как приходил сюда с Хонор, целовал ее в темноте. Она всегда здесь дрожала, а он крепко обнимал ее.

В лето перед арестом он помогал Берни с ремонтом, возил в тачке камни, известку, гладко размазывал раствор по стенам мастерком прадеда.

— Что она здесь хочет сделать? — спросил Джон, входя в холодную замшелую пещеру, устроенную его прадедом, и оглядываясь вокруг.

— Кое-что подправить, вставить несколько камней на место. Мы считаем, их выломали какие-то вандалы, — ответил Том.

— Ученицы?

— Кто знает? Судя по граффити, фанатики.

— Я сплю, а сердце мое бодрствует, — прочел Джон.

— Кто это нацарапал? — спросил он и, оглянувшись, увидел, что Том пристально смотрит на него. — Неужели думаешь, будто я?

— Думаю, черт возьми.

— Как я мог это сделать? Прилетал сюда из Ирландии во время ремонта?

Том отрицательно покачал головой.

— Надпись нацарапана в прошлом месяце. Ты уже был на свободе. Кто же еще мог сделать столь бессмысленный поэтический жест?

Оба фыркнули, разрядив напряжение. Том всегда говорил, что занимается постройкой стен, а Джон — искусством, и только один из них заслуживает заработанных денег.

— Я был в Канаде, готовился вернуться домой. Говорил же тебе, как тяжело было прилететь сюда прямо из Дублина. Из Галифакса медленно двигался к югу. Ты знаешь, прислав мне фотоаппарат и оплатив проезд. Я не спешил приехать сюда, вот и все.

Том прищурился, как бы сомневаясь, верить ему или нет.

— Не веришь? — выдохнул Джон. — Слушай, легко понять, когда тебе кто-то врет. Мне в тюрьме Дермот Маккан объяснил, что когда кто-то врет, то всегда смотрит влево и вниз. В Портлаоз почти каждый так делал.

— Кто такой Дермот Маккан?

— Старый член ИРА[20]. По его утверждению, зять на него настучал. Да там все утверждают, что их кто-то подставил.

— Все, кроме тебя.

— Заткнись, — бросил Джон, стараясь не выходить из себя. В замкнутом пространстве Голубого грота он задыхался, между его натруженными до боли лопатками струился пот.

— Ладно, — сказал Том. — Теперь ты, в любом случае, вышел. Не важно, что было, чего не было. На краю утеса вы были втроем…

Джон весь напрягся. На него смотрела статуя Девы Марии, протягивая руки с открытыми ладонями, окруженная безделушками и написанными от руки на бумажках мольбами. Он ее видел, не оборачиваясь.

— Значит, здесь это было? Здесь Берни сделала свой выбор?

— Эй, брось, — окрысился Том. — Это нечестно.

— У тебя своя заповедная территория, а у меня своя.

— Правильно, — кивнул Том. — Мир?

— Пошли отсюда. — Каменные стены душили его. — Мне надо на воздух.

Выйдя, Джон прислонился к стене, глубоко дыша. Сырость, холод, сумрак, тяжесть в груди напоминали Портлаоз.

— Трудно было там выжить, — признался он через минуту. — Я провел в тюрьме шесть лет и помню до сих пор. Поэтому не сразу вернулся домой. Надо было стряхнуть с себя тяжесть. Для этого каждый на что-то набрасывается.

— Хочешь сейчас на меня наброситься?

Джон отрицательно покачал головой, хотя точно не был уверен в этом из-за его упоминания о том, что на краю утеса их было трое.

— С той минуты я никогда не говорил о случившемся…

— Дело нешуточное. Поэтому судья и упек тебя на шесть лет. Ты ему просто выбора не оставил.

Джон рассеянно смотрел в поле. Покрытое нежной зеленью до синего моря и бескрайнего неба оно казалось необычайно красивым. Все это часто снилось ему в камере, даже воздух, пропитанный запахом винограда… Однажды в октябре они с Хонор набрали целые охапки гроздьев, выложили на покрывало, занялись любовью, а потом он ей скармливал ягоды одну за другой.

— Просто признайся, что судья был прав.

— Он был прав.

— Старик, ты смотришь вниз и влево.

— Так и будем талдычить об этом целый день и всю ночь?

— Как скажешь, — ответил Том после короткой паузы. — Пошли обедать.

— Надо переодеться?

— Для того заведения необязательно.

Джон пошел за ним к фургону, стоявшему за учебными корпусами и, видя, как Том оглядывается на административный корпус с начальственным кабинетом Берни, с улыбкой покачал головой. Том это заметил.

— По-прежнему носишь факел перед монахиней?

— Что ты знаешь? Тебя шесть лет не было…

— Помню.

Том махнул на зеленый фургон, и они влезли в него.

Такие знакомые и такие чужие места. Спустя много лет, Джон с болью подмечал перемены — вместо призрачных лесов, где они бродили с Томом, выросли дома; узкая протока с маленькой лодочной пристанью превратилась из ручейка почти в реку; деревянные, потрепанные непогодой причалы сменились бетонными, пригодными для крупных моторок…

— Смотри-ка, — встрепенулся он, — причал Чарли…

— Теперь он называется яхтенным.

— Никаких весельных лодок не вижу.

— А их тут и нет. Теперь все заводят суда покрупнее. Мальчишкам не хочется грести в болотах, они предпочитают моторные лодки, а родители — огромные дизельные вонючки.

— Чарли по-прежнему тут заправляет?

Том отрицательно покачал головой.

— Кто-то заплатил ему столько, что он уехал во Флориду, живет в кондоминиуме, сходит с ума, лишившись самого дорогого — лодок, пристани и воды. Ничего нельзя продать, не разорвав себе сердце. Как я слышал, прошлой весной у него был инфаркт.

— Все изменилось, — пробормотал Джон, глядя на лодочные причалы, но имея в виду другое.

— Кое-что, — поправил Том, понимая его. — Обожди, еще не так удивишься, когда увидишь, куда я тебя привезу.

И действительно, через пару миль они подкатили к кафе-мороженому под названием «Рай» — к старому маленькому заведению на краю болотной топи со столиками для пикника над ручьем, бежавшим к устью реки Коннектикут и проливу Лонг-Айленд. Когда-то Джон с Хонор и девочками постоянно ходили сюда, лакомились рулетами из омаров, запеченными морскими гребешками, лучшим сливочным мороженым.

Том с Джоном встали в длинную очередь, выстроившуюся к прилавку.

— Вкусно пахнет, — заметил Джон.

— В честь твоего возвращения можно было бы пойти в шикарное заведение, но…

— Ты же хорошо меня знаешь. Лучше «Рая» не бывает.

Том улыбнулся, словно скрывал от Джона какую-то тайну. Джон хотел было спросить, что это за секрет, но не сделал этого — даже просто стоять в очереди было очень приятно. Машины подъезжали, отъезжали, играло радио, мимо прошло семейство с подносами, по громкоговорителю объявляли номера готовых заказов, молодая пара лакомилась мороженым в рожках под высоким деревом на улице…

— Чего желаете? — спросила девушка.

— Очень многого, — ухмыльнулся Том, и Джон, подняв глаза, вдруг понял тайну Тома — перед ним стояла его дочь.

— Реджис! — воскликнул он.

— Привет, пап! — ответила она удивленно и радостно. — Привет, Том.

— Ты здесь работаешь? — спросил Джон, глядя в сияющие глаза той самой девочки, которую помнил. У нее был столь же взволнованный вид, как обычно при неожиданной встрече с отцом.

— Помимо библиотеки, — объяснила она. — Зарабатываю на свадьбу.

— Да, на свадьбу… — пробормотал он. — Об этом я хотел бы подробно услышать.

— Заказы принимаются? — крикнул кто-то из хвоста очереди.

Джон оглянулся, сверкнув глазами на мускулистого парня, пляжного лодыря с выгоревшими на солнце волосами, обнимавшего за плечи подружек, подчеркивая свою крутость.

— Я разговариваю со своей дочерью.

— Спокойно, — предупредил Том.

Можно было бы одним ударом вбить парню зубы в глотку. Том схватил Джона, пригвоздил взглядом, вернув его из тюрьмы Портлаоз в настоящее время, заставив забыть об усвоенных там уроках.

— Папа, он просто хам, — заторопилась Реджис. — Приходит сюда каждый день, постоянно себя так ведет. Давайте, я у вас приму заказ, а потом отпрошусь, хорошо?

— Конечно, — кивнул Том. — Два рулета из омаров в честь приезда твоего отца, жареную картошку, салат под майонезом и прочее. Может быть, две бутылки шипучки?

— А мне гребешки, — вставил Джон.

— Принято, — слегка запнулась Реджис. Взяла у Тома деньги, дала сдачу, быстро взглянув на отца. — Ваш заказ двадцать пятый. Встретимся за столиком.

— Ну-ка, тише, — приказал Том, когда они проходили мимо парня с пляжа. Джон хотел заверить, что беспокоиться нечего — уже проехали, — и вскользь глянул на пристально смотревшего на него хулигана.

— Вон она, — вымолвил Джон, когда они обошли кафе с другой стороны и увидели Реджис, бежавшую к столикам для пикника.

— Угу, — подтвердил Том, шагнув ей навстречу.

Во дворике за «Раем» стоял десяток столиков, и Джону казалось, что они с женой и детьми сиживали за каждым. Любили по традиции заходить сюда летом, особенно в июле и августе. У всех были любимые блюда — Хонор с Агнес неизменно заказывали рулет из омара, а Джон с Реджис — печеные гребешки. На десерт ели сливочное мороженое в рожках.

— Эй! — воскликнула Реджис.

— Привет, красотка, — откликнулся Том. — Ну, что, папа вернулся?

— Невероятно. — Она бросила на отца сияющий взгляд.

— Могу подтвердить, — кивнул он.

— Я чуть не разуверилась.

— Правда? — с острой болью переспросил Джон.

— Тебя так долго не было… Мы по тебе тосковали.

— Ты себе даже не представляешь, как я тосковал…

— Сес была совсем маленькая, когда тебя не стало, — добавила Реджис.

— Знаю. Агнес тоже. Собственно, вы все трое.

— Сеслу видел? — спросила она.

— Недавно, сегодня, — подтвердил Джон, опустив глаза, захваченный нахлынувшей волной переживаний.

— Пап, она тебя любит… Все мы.

Джон взглянул на трясину, на маяк в Сэйбрук-Пойнт. В сгущавшихся сумерках яркий луч сверкал в розоватом небе. Возле маяков он создавал любимые произведения из собранного на берегу топляка, который устанавливал на песке, потом фотографировал, перекладывая обломки крушения, средства спасения жизни.

— Расскажи отцу о своей работе, — вмешался Том.

Джон мельком бросил на него благодарный взгляд и улыбнулся дочке, на редкость очаровательной, до смешного молоденькой в синем форменном платье.

— Ну, работа тяжелая. Бесконечные очереди, порой попадаются идиоты, вроде того самого парня в хвосте. Впрочем, почти всегда интересно. Родители с детьми приветливы, мои друзья не позволяют меня оскорблять.

— Тетка твоя здесь раньше работала летом, — сказал Джон. — Мы точно так же ее охраняли.

— Тетя Берни? Быть не может! До того, как стала монахиней?..

— Вот именно, до того самого черного дня, — вставил Том. Джон выразительно на него покосился, подняв брови.

— Она мне никогда не рассказывала, — расхохоталась Реджис. — Наверно, чтобы я ее не поддразнивала.

— Ей бы это понравилось, — криво ухмыльнулся Том. — Сестра Бернадетта Игнациус ненавидит гамбургеры…

— Помнишь, как мы сюда приходили, когда были маленькими? — спросила Реджис, не сводя с отца глаз.

— Как раз только что вспоминал, как мы с тобой заказывали гребешки.

Ее глаза наполнились слезами.

— Я их с тех пор не ела.

— Почему? Разлюбила?

— Слишком напоминают мне о тебе. Я не могла их есть, пока тебя не было.

Джон кивнул, хорошо понимая. Каждый вечер за шесть лет в тюрьме он после ужина старался чем-то заняться. Как ни странно, тяжелое чувство вызывал не сам ужин, а время, наступавшее после него, когда он в прошлой жизни помогал дочерям мыть посуду, рассказывал сказки, гулял вместе с ними и с их матерью, глядя на звезды. Он потянулся и взял Реджис за руку.

— Я вернулся.

Она покачала головой, из глаз брызнули слезы, потекли по щекам.

— Нет. Домой не вернулся.

— Реджис… на это нужно время.

— Она тебя не пускает?

— Твоя мать ни в чем не виновата.

— Почему не прощает тебя? Ведь ты никого не хотел убивать…

Джон чувствовал на себе взгляд Тома, не смея взглянуть на него. Желудок сжался в тугой ком, между лопатками потекли струйки пота.

— Я не должен был выходить из дома… Должен был догадаться, что ты побежишь за мной… — осторожно объяснил он. — По-моему, именно это ее рассердило.

— Ты не остановил бы меня, даже если бы захотел, — заявила Реджис.

Он чуть не улыбнулся. Дочь абсолютно права. С раннего детства была его тенью. Он учил ее лазить по скалам, сперва потихоньку, а потом удивлялся, что она взбирается на вершины быстрее него. Ему всегда нравились приключения, и дочь унаследовала от него эту склонность.

— Это можно без конца обсуждать, только прошлое не изменить, детка.

— Знаю, — кивнула она, и у него мороз пробежал по спине от ее безнадежного тона.

— Заказ номер двадцать пять! — прогремел из динамика голос.

— Наш, — встрепенулся Том.

— Позволь мне, — вскочил Джон. Он считал это дело своим, отцовским — всегда бегал за блюдами. Порой за ним увязывалась Реджис, хватала салфетки, пластмассовые вилки. Сегодня она осталась на месте, сидя рядом с Томом. И Джон слегка огорчился — еще один признак перемен, произошедших в мире за время его отсутствия.

Но он придумал еще кое-что. Подбежав к прилавку, назвал номер заказа стоявшему за ним подавальщику. Тот протянул поднос, Джон полез в карманы, проверяя, хватит ли денег.

— Все в порядке. Заказ оплачен.

Джон высыпал на прилавок монеты.

— Нельзя ли добавить еще кое-что?

— Пожалуйста, — кивнул парень, принимая заказ.

Казалось, прошла вечность, хотя Джон видел — мальчишка обслуживает его вне очереди, может быть, потому что он уже ждет с подносом, или потому что знает, что это для Реджис. В любом случае, через пять минут вернулся к столику.

— Ты мне тоже шипучку принес? — воскликнула Реджис, глядя на три высоких бумажных стаканчика.

— Принес, — подтвердил Джон, протянув ей стакан.

— А это что? — спросила она, глядя на картонный под-носик с хрустящими золотисто-коричневыми гребешками, картошкой и горсткой салата в сторонке.

— Печеные гребешки. — Он поставил картонку на стол перед ней. Немного, но все-таки кое-что.

Она подняла на него полные слез глаза. Джон наклонился, поцеловал ее в лоб, осушил поцелуями слезы.

— Реджис, я в самом деле вернулся.

Глава 12

Агнес понимала, что с ней творится что-то странное, но никому не хотела говорить об этом. Одно дело — видения, но это даже для нее чересчур. После травмы головы она повсюду видит белые крылья — в кухонном окне, поджаривая ломтики хлеба, в зеркале в ванной, когда умывается, в ночном небе под лунным светом.

Она долго разглядывала изображение на дисплее фотокамеры, пытаясь понять, что там запечатлелось. Порой смотрела на экранчик, ожидая, что священный образ вот-вот улетит. Наконец, решила обратиться к матери и спросить у нее.

— Мам, — позвала она, войдя в мастерскую. Сердце застучало при виде матери, полностью погруженной в работу, с засученными рукавами. В мастерской царил полный хаос. Уборка в студии входила в обязанности Агнес, а она об этом даже не позаботилась.

— Что, детка? Как ты себя чувствуешь? — спросила мать, не сводя глаз с холста.

— Хорошо, — ответила она, сдерживая улыбку.

— Правда? Голова не болит?

— Нет.

Агнес пробежалась по комнате. Всегда приятно здесь бывать, слышать запах красок, видеть яркий свет, льющийся в выходившие на север окна, спавшую на подоконнике Сеслу, счастливую и довольную мать. Совсем маленькой девочкой она каким-то образом поняла, что ничто так не умиротворяет и не успокаивает мать, как работа. Наверно, поэтому она не бросает преподавание в Академии. Агнес схватила швабру, принялась подметать.

— Сес по-прежнему сидит на месте? — поинтересовалась мать. — Я пригласила ее после завтрака пройтись со мной по берегу, а она отказалась.

«Почему, как ты думаешь?» — хотела спросить Агнес. Младшей сестре до смерти хочется видеть отца, средней тоже. Мать загадочно о нем умалчивает, уклоняется от ответа на вопрос о том, когда вся семья будет вместе. Даже выходя на берег, идет не в обычное место, где Агнес прыгала со стены, а совсем в другую сторону, к бухточке, еде растут устрицы.

— Ма-ам, — протянула она, вертясь вокруг мольберта.

— Минуточку, солнышко. Дай закончить.

Она прищурилась на холст, выдавливая на палитру красный кадмий из тюбика, накладывая мастихином каплю краски. Агнес со шваброй придвинулась ближе, взглянула и охнула.

Картина изображала ее саму с отцом. Очень четко выписаны глаза, волосы, плечи; та самая ночь, когда она бросилась в воду под звездным пологом над головой и с кружевными волнами за спиной; широкая темная песчаная коса, куда отец вынес ее на руках, как малое дитя. На стене со слюдяными прожилками виден призрак белой кошки. Красный кадмий — ее кровь на отцовской рубашке.

— Мама… — повторила она и, не дожидаясь ответа, сунула швабру в угол, выбежала из мастерской. Сердце сильно билось, готовое выскочить из груди. Агнес помчалась по коридору в спальню. Сес там не оказалось, поэтому она положила фотоаппарат на полку, вышла на веранду, где и нашла сестру.

— Что ты тут делаешь? — спросила та. — По-моему, тебе велели лежать.

— Я устала лежать. Надоело.

— Надоело не прыгать со стен по ночам?

Агнес попыталась улыбнуться. Что-то в картине матери прохватило ее до костей. Она до сих пор видит написанные ею глаза отца — трагические, полные ужаса, скорби. Эти глаза говорят все, что можно сказать об их семье.

— Мама наверняка сотрет тебя в порошок, если ты еще когда-нибудь подойдешь к той стене, — предупредила Сес.

— Потому что я расшиблась?

— Нет! Потому что не хочет, чтобы мы виделись с папой! Разве не ясно? Зачем она это делает?

На подъездной дорожке с визгом затормозил джип Питера. Агнес и Сес наблюдали, как Реджис целует его, дотянувшись со своего сиденья, а потом выскакивает. Он быстро уехал, оставив за собой облачко пыли.

— Эй! — воскликнула Реджис, поднявшись по ступенькам. — Как вы тут, мои девочки?

— Куда это Питер поехал? — спросила Сес вместо ответа.

— Рыбачить с ребятами из Хаббард-Пойнт.

— А ты?

— Не захотела.

— Почему у тебя такой радостный вид? — подозрительно спросила Агнес, ибо Реджис без Питера никогда не была счастлива, а теперь сияла — не то, что утром.

— Расскажу через минуту, только сначала вы мне объясните, почему у вас обеих такой несчастный вид?

— Почему мама нам не позволяет видеться с папой? — спросила Сес. — Что за дикость? Он мой отец, я люблю его и хочу его видеть.

— Она там пишет, как сумасшедшая, — Агнес кивнула на мастерскую.

— Правда? — переспросила Реджис. — Давно по вечерам не писала.

— Знаю! И ты должна увидеть, что она пишет, — добавила Агнес. — Может быть, лучшую свою картину. О нем. Как он меня выносит на берег. Но главное, кого сразу видишь — папу.

— Правда? — Реджис посмотрела на ярко освещенную студию, откуда на кусты и траву лился янтарный свет. — Папу?

— Да, — кивнула Агнес.

— Кстати, я с ним сегодня виделась, — объявила Реджис с сияющим взглядом.

— Как? — воскликнула Сес, подскакивая на коленях.

— Это просто чудо! Они с Томом пришли в «Рай»…

— С тобой повидаться! — воскликнула Агнес.

Реджис кивнула.

— И он обеих вас хочет видеть. Сгорает от желания прийти домой, сразу видно. Старается угодить маме, только… не понимает, чего она хочет! Это ясно, особенно, если она его пишет. Нам надо уговорить ее…

Тут из-за круглой каменной стены и живой изгороди из кустов бирючины вынырнули фары, выехала машина. Сес охнула, Реджис громко рассмеялась. Машина старая — «вольво» или «фольксваген», — какая-то округлая, и каждый дюйм поверхности разрисован крошечными фигурками миллиона ярких цветов.

— Кто это? — удивилась Сес.

— Архангел, — улыбнулась Реджис.

— Брендан, — вымолвила Агнес, увидев, как он вылез из машины.

Ярко-рыжие волосы вспыхнули на свету. Он широко улыбнулся всем, а глазами — одной Агнес. Она залилась румянцем, когда он подходил, не сводя с нее взгляда, и сказала:

— Привет.

— Привет, Агнес, — ответил он.

— Привет, Брендан, — подхватила Реджис. — Что тебя сюда привело?

— Заехал проведать Агнес.

— Удачный момент выбрал, — кивнула Реджис. — Мы с Сес как раз уходим.

— Нет, не уходим! Мы о папе говорили, и…

— Пошли, Сес. — Сестра обняла ее за плечи. — В шахматы сыграем.

— Ты меня всегда обыгрываешь. Так неинтересно.

— Я старшая, значит, меня надо слушаться. Кроме того, если хочешь присутствовать на моей свадьбе, должна ходить по струнке.

— Жестоко и нечестно! — заныла Сес, однако пошла в дом следом за Реджис.

Оставшись на веранде наедине с Бренданом, Агнес поправила повязку на голове, надеясь, что выглядит нормально. Хотелось отчасти придушить Реджис за то, что оставила ее одну с парнем из больницы, а отчасти — поблагодарить. Голова кружилась, она пошатнулась, хотя и сидела, приложила ладонь ко лбу.

— Что с тобой? — спросил Брендан.

— Все в порядке. Голова закружилась.

— Не такая уж редкость после закрытой черепной травмы.

— Чего? Я думала, что лоб разбила.

— Правильно. — Брендан сел рядом. — К счастью, трещина просто линейная, а вот сотрясение — дело серьезное. Ты получила тупой удар о камень. Отсюда судороги, а теперь головокружение. Пройдет, когда поправишься.

— Ты рассуждаешь прямо как доктор.

— Хочу стать врачом. Только что сдал вступительные экзамены в медицинскую школу. Учился на курсах санитаров, потому что больше ничего не мог себе позволить. Всегда хотел заняться медициной. Не могу видеть, как люди страдают, хочу, чтобы им было лучше.

Агнес взглянула в горевшие огнем глаза Брендана, вспомнила, как Реджис назвала его архангелом, задумалась, правда ли это. Так долго ждала явления, что почти потеряла надежду. Теперь, глядя на Брендана, почувствовала мурашки на коже.

— Кто из твоих близких страдал? — спросила она.

— Брат, — ответил Брендан. — У него была лейкемия.

— Ох, как жалко. — Агнес бессознательно потянулась к его руке.

— Мы оба были еще маленькими. Мне было семь лет, а ему два года. Он только начинал бегать, не ходить — бегать. Мяч бросал… как сам Роджер Клеменс. Его звали Патрик, а мы его звали Падди.

Агнес сдержала волнение, зная силу прозвищ. Они племенные, зовут прямо к семейному очагу, как барабанный бой. Взглянув в окно, увидела, как Реджис и Сес выглядывают, интересуясь происходящим. «В детстве отец прозвал Реджис "совой", потому что она никогда не спала», — вспомнилось ей.

— Что же случилось с Падди?

— Он заболел. Сначала мы не понимали, в чем дело, думали, что это сильная простуда, которая никак не проходит. Ему становилось все хуже, мама повезла его в больницу. Там сделали анализ крови, и все стало известно.

— И ты ему старался помочь…

— Сколько мог. Играл с ним в мячик, даже когда он в постели лежал. Только у него от малейшего прикосновения синяки возникали. Мне запрещали бросать ему мяч. — Он помолчал. — Иногда даже в комнату не пускали. Он был слишком восприимчив к инфекции.

Агнес прищурилась, представляя, как тяжело братья переносили разлуку.

— Я хотел дать ему свой костный мозг, знаешь, братья иногда служат друг другу донорами. А у нас оказалась несовместимость. Так я узнал, что меня усыновили — родители долго не могли ребенка зачать и поэтому взяли меня.

— А раньше ты не знал?

Брендан покачал головой.

— Мы, ирландцы, стараемся ни о чем не рассказывать.

Агнес кивнула, очень хорошо это зная.

— От химиотерапии у Падди вылезли волосы, — продолжал Брендан, — и я подарил ему красную бейсболку. Он еще учился говорить, показал на нее, сказал «сапка». Страшно ей гордился. После смерти мы ее с ним и похоронили.

— Мне очень жаль, что он умер, — пробормотала Агнес.

— Знаю. Мне тоже. Он был замечательный парень.

— Поэтому ты станешь врачом. И поможешь многим другим детям.

— Надеюсь, — кивнул Брендан.

— Родители будут очень гордиться тобой.

— Они этого не увидят, — покачал он головой.

— Почему?

Брендан опустил глаза, взглянул на ее ладонь, по-прежнему лежавшую у него на руке. Она кожей чувствовала его пронизывающий взгляд. Он посмотрел ей в глаза, и у нее точно так же защекотало лицо, веки.

— Есть два способа справиться с горем, — сказал он. — Один заключается в том, чтобы открыть свою душу, больше прежнего любить людей и мир, зная, как коротка и драгоценна жизнь. А другой…

Агнес ждала, сидя на самом краешке кресла. Думала о своей семье, зная, что они переживали горе каждый сам по себе. Когда отец сел в тюрьму, те, кем они были прежде, умерли. Она себя чувствовала такой одинокой, будто все хорошее в мире исчезло, а плохое надвигается, выжидая момент, когда можно будет ударить больнее.

— Другой плохой, — сказала она. — Чувствуешь себя отрезанным, запертым в одиночестве, лишенным всякой помощи. В темноте.

— Да, — кивнул он. — Как в тюрьме.

У нее больно кольнуло сердце при мысли об отце, запертом в стенах тюрьмы Портлаоз вдалеке от любимых. Что может об этом знать Брендан?

— Ты имеешь в виду, в настоящей тюрьме? — уточнила она. — С решетками и засовами?

— Нет, — тряхнул он головой. — Я имею в виду ту тюрьму, куда ты сам себя посадил. Каждый может в такую попасть. Каждый. Одни садятся на наркотики, другие пьют, как мои родители. Строишь стены, запираешься в своей беде, пока не остается одно, о чем можно думать. Сидишь там наедине с демонами, любимые туда не могут проникнуть, ты со своими демонами выйти не можешь…

— Твои родители сидят там со дня смерти Падди?

— Почти постоянно. Время от времени пытаются бросить и всегда возвращаются к бутылке. Так им легче. Понимаешь, как только привыкнешь к такой наглухо запертой жизни, настоящая жизнь начинает казаться ужасно жестокой. Если они когда-нибудь действительно бросят пить, им придется признать правду. Понять, что Падди умер. Настоящий сын умер, а я остался.

— Ты им тоже настоящий сын, — возразила Агнес. — Если они тебя усыновили…

— Хорошо бы, чтобы они тоже так думали.

— Ты тоже ирландец. Рыжий.

— Угу, — кивнул он. — Об этом они позаботились. Выдвинули такое условие служащим католического попечительского общества и органам опеки. Рассказали мне после того, как Падди заболел. До того, как привязались к бутылке и заперлись. Из тюрьмы со временем люди выходят…

— Знаю. — Агнес опустила голову, думая об отце. Так долго они не были вместе и до сих пор не вместе…

— Ну, я ведь зашел проведать тебя, — резко сменил тему Брендан. — И еще из-за того, что ты говорила тем вечером в больнице.

Агнес улыбнулась, но в душе забеспокоилась. Что она тогда говорила? Постаралась сосредоточиться, вспомнить. Вспомнила бивший в глаза резкий свет, врачей, зашивавших рану на лбу, давящую боль в голове, биение в висках. Вспомнила, как плакала, желая увидеть родителей. Потом тьма, падение в какой-то туннель… Она умирала.

Сердце остановилось. Кругом черно. И голос, четкий голос. Что он сказал? И что она ответила?

— Ты… — пробормотала она, — хочешь стать врачом… помогать детям, больным лейкемией?

— Нет. Хочу стать психиатром. Помогать семьям.

— Но Падди…

— Падди умер. А мы живы. Мои родители и я. Ты и твои родители. Я хочу, чтобы живые жили на земле, а не умирали в тюрьме.

— Что я говорила в реанимации? — шепнула Агнес.

Брендан бережно и уверенно обнял ее одной рукой.

— Ты сказала, что молишься о видении. Чтобы понять, что делать. Сказала, что ждешь с двенадцати лет, когда твой отец сел в тюрьму. И попросила меня помочь.

— Чем?

— Снова свести вас в одну семью.

Глава 13

— Мам, можно позвать папу к обеду? — спросила Реджис, застыв в ожидании.

Мать не подняла глаз от раковины, в которой мыла помидоры с монастырского огорода. Держала каждый под холодной струей, потом клала на свернутое бумажное полотенце для просушки, рассеянно уставившись в окно. Один вопросик, и мать ушла куда-то.

— Мама!

— Не сегодня, Реджис.

— Почему? Он вернулся, сейчас здесь, на берегу, почему же не может прийти пообедать?

— Сложный вопрос, — ответила мать.

Реджис вытаращила глаза — руки матери дрожали, когда она брала очередной помидор. Это было видно даже издалека. Ей было трудно сдерживаться, но она взяла себя в руки, подставила томат под кран, положила на полотенце.

— Мама, мне двадцать лет, я выхожу замуж. По-моему, сумею понять.

Мать принялась за базилик, крупный растрепанный пучок с острым лакричным запахом. Одна из новых послушниц принесла его утром вместе с помидорами и цукини — молоденькая монахиня, не намного старше Реджис, если не ровесница; волосы спрятаны под белым платом.

— Мама! — настаивала Реджис.

— Девочки, мне не хочется отягощать вас своими проблемами, — сказала мать. — А это непростая проблема.

— Папино возвращение — непростая проблема? — переспросила дочь.

— Не надо сарказма, Реджис-Мария.

— Прости, — выдохнула Реджис. Хочется, чтобы все двигалось скорей: родители помирились и счастливо зажили, Агнес совсем поправилась, настал бы день свадьбы. Чтобы жизнь текла гармонично, как следует. Кошмар последних шести лет кончился, правда? От ощущения несправедливости из ее глаз брызнули слезы. Мать заметила.

— Нет, детка, ты меня прости. Я знаю, как тебе тяжело. Просто нам с твоим отцом необходимо кое-что уладить.

— Да ведь вы даже не пытаетесь! — воскликнула Реджис.

— Почему ты так думаешь? Я пытаюсь, он тоже. Мы разговариваем.

— Ругаетесь, ты хочешь сказать? Все слышали, как вы скандалили на берегу. По ветру неслись крики.

Мать несколько опешила.

— В самом деле?

Реджис кивнула, сердито вытерла глаза.

— Ты даже не понимаешь, что происходит.

— Ты о чем это? — переспросила Хонор.

— Мама, ты больше шести лет не была так счастлива. Постоянно работаешь в мастерской, обо всем забывая. Музыка играет. Мы ее по ночам слышим, радуемся. Заходили взглянуть на картину — она изумительна!

— Да? — нахмурилась мать.

— Да! И ты начала ее после папиного приезда.

Она уставилась на помидоры и базилик. А потом, к удивлению Реджис, заговорила. По-настоящему заговорила.

— Мы с твоим отцом полюбили друг друга совсем молодыми. Он был полон творческих сил и страстно жаждал жить. Я не знаю другого такого художника. — Хонор помолчала, подыскивая слова. — Он окунулся в жизнь с головой и меня увлек за собой. Превратил в искусство нашу семейную жизнь и вообще все остальное. Даже прогулка вон по тому холму оборачивалась удивительным приключением.

— Папа всегда такой, — пробормотала Реджис, вспоминая, каким холодным и тусклым был мир без него.

— Но, детка, меня это просто измучило. Я все время за него боялась. Жила, словно на тонком льду. Никогда не знала, где он поскользнется, а когда ты выросла, стала его повсюду сопровождать, то я начала постоянно бояться, что ты упадешь вместе с ним.

— Он меня удержал бы, — возразила Реджис.

— Вспомни, что случилось в Ирландии. Ты была в полном шоке, тебя двое суток била неудержимая дрожь. До сих пор видишь кошмарные сны. Знаешь, как часто кричала во сне?

— Потому что тосковала по папе. Потому что он был в Ирландии, а мы не имели возможности часто его навещать.

— Потому что ты чуть не рухнула в море с утеса, — напомнила мать. — И видела, как отец убил человека.

— Но почему же он не может прийти пообедать? — допытывалась Реджис.

Хонор взглянула на нее, как на маленького ребенка — с безнадежным сожалением.

— Забыла? — продолжала Реджис. — Ты снова пишешь, в глубине души зная, что это произошло потому, что твое сердце вновь ожило. Папа наполнил мир красками, сделал его живым, прекрасным, волнующим. Тебе это нравится ничуть не меньше, чем нам.

Глаза матери потемнели, словно старшая дочка задела чувствительный нерв.

— Утром пришла сестра Юлия с помидорами и базиликом, — продолжала Реджис, — и я пробовала угадать, сколько ей лет. Двадцать, максимум, двадцать один, чистая, благочинная в белых одеждах. Я смотрела ей в лицо и думала об Агнес. О своей святой любимой сестре, которая чуть не погибла в поисках чуда.

— Что ты хочешь сказать?

— Шутишь, мама? Не понимаешь? Агнес жаждет, чтобы ей явилось видение, как тете Берни. Верит, что нашу семью сведет вместе только Божественное вмешательство. Мы хотим, чтобы папа вернулся домой.

— Ох, Реджис…

— Мне известно одно: у нас с Питером не случится ничего подобного. Мы вечно будем вместе.

— Надеюсь, — сухо бросила мать, отчего Реджис пришла в ярость, в глубине души зная, что та думает иначе.

Она схватила ключи от машины и выбежала с кухни. Проезжая по длинной подъездной дорожке, смотрела на Академию, строго выдержанную в готическом стиле. Даже в яркий солнечный день крутом один камень, серый, темный, величественный. Шиферная крыша главного здания поблескивает сталью на жарком солнце. Шпиль капеллы темной иглой вонзается в небо. Монахини в черном, направляющиеся от монастыря к винограднику, напоминают тени. Хотя Реджис любит их, считая добрыми тетками, они вызывают у нее дрожь.

Она сказала, что отец вернул в мир краски. Но не в этот мир. Ей всегда нравилось жить здесь, но в данный момент тут темно, непонятно, обманчиво. Реджис промчалась мимо по пыльной дороге, проехала две с половиной мили от Академии до Хаббард-Пойнт. Остановилась перед железнодорожным шлагбаумом, сказала два слова охраннику, тот махнул, разрешая проехать, она дважды свернула налево.

Этот район Хаббард-Пойнт строился прямо на горном хребте, спускавшемся к проливу Лонг-Айленд. Коттеджи изящных пропорций, обшитые гонтом, с жалюзи леденцового цвета, стоят близко друг к другу в тени белых сосен и падубов, в окружении великолепных небольших садов, словно строители представляли их обитателей ближайшими друзьями.

Здесь живут счастливые семьи. По-соседски устраивают барбекю, пекут моллюсков, отмечают дни рождения. Дети дикими стаями гоняют на велосипедах, повизгивая только от удовольствия. Родители вместе ходят на пляж. Отцы стригут газоны, красят стены, одалживая друг у друга приставные лестницы, секаторы и прочее. Родители не расстаются, жизнь течет абсолютно нормально.

У Реджис пересохло во рту. Она везде чувствует себя чужой — дома с матерью, здесь, в Хаббард-Пойнт. Мать выросла на этом тихом безопасном берегу. Если ей нужно именно это, наверно, вообще не надо было уезжать отсюда.

Здесь впервые целуются подростки. Реджис знает, что до нее у Питера были подружки. С одной он позапрошлым летом обменивался любовными письмами. Она живет в Нью-Йорке. Недавно Реджис познакомилась с Алисией, признав ее самой шикарной в округе: она училась в одной школе с юными кинозвездами, однажды каталась на мотоцикле с Джошем Хартнетом. Ее отец, хирург, оперировал знаменитостей, играл когда-то в гольф с Дереком Джетером.

В худшие минуты Реджис гадала, зачем она нужна Питеру после такой девушки из Нью-Йорка. А когда спросила, он просто посмотрел на нее, как на полную идиотку, и объяснил:

— Затем, что я тебя люблю. Ты не такая, как все.

В желудке у нее что-то сжалось. Поэтому мать вышла за отца? Потому что он был не таким, как все? Реджис знает, что они с отцом во многом не такие, как все — мать права, это похоже на ходьбу по тонкому льду. Вдруг Питер, как мама, устанет от этого? Вдруг Реджис его замучит?

Но тут она вспомнила, с каким удовольствием он бегал под дождем и нырял в воду. Она видела в его глазах восторг, зная, что пробудила в его душе такую любовь и безумство, каких он себе даже не представлял.

Реджис довольно долго вела себя примерно, сдерживалась — не ныряла со скал, не лазила на шпиль, не плавала через пролив. Слишком долго уже была паинькой и теперь чувствовала, что вот-вот может что-нибудь выкинуть.

Она остановила машину у бровки тротуара и вышла. Услышав гремевшую в окнах верхнего этажа музыку, поняла, что Питер дома, набрала горсть гальки, бросила в стекло. В тот же миг заметила соседку, миссис Хили, которая стояла за своей живой изгородью, поливая сад. Они помахали друг другу, Реджис улыбнулась.

— Привет.

— Он у себя. — Миссис Хили кивнула на верхние окна. — Я просто… просто… — смущенно пробормотала Реджис.

— Просто думаешь, будто так романтичней, — заключила миссис Хили, улыбаясь все шире, отчего на ее щеках образовались ямочки. — Понятно.

Реджис кивнула, поежилась, смутилась. Задумалась, станет ли когда-нибудь такой, как миссис Хили в мужниной рубашке поверх бирюзового купальника, в шлепках, безмятежно поливающая квадратный метр ярких розовых петуний. Неужели ангст[21] — наследственный дар Салливанов?

— Реджис, — окликнул ее Питер, выскочив из задней двери.

Увидев его она испытала облегчение и чуть не заплакала. Высокий, загорелый, темноволосый, в меру мускулистый, он схватил ее в объятия, прижался губами к ее губам, и Реджис в его руках обмякла.

— В чем дело? Почему ты дрожишь?

— Просто очень рада тебя видеть, — вымолвила она, сдерживая слезы. — Даже не представляешь, какое безумие творится дома.

— По-моему, представляю, — возразил он. — Отец вернулся из тюрьмы.

Она дрогнула, сморщилась, как от пощечины. Заверила себя, что Питер это сказал не нарочно. Он еще не знает отца — никто не знает его, изгнанного с берега.

— Как вчера порыбачили? — спросила Реджис, стараясь вернуть беседу в нормальное русло.

— Выпили много пива, поймали много рыбы, отлично провели время.

Она схватила его за руку, желая из него вытянуть что-то — любовь, понимание, в чем отчаянно сейчас нуждалась. Бросилась бежать — он за ней — по тенистой Каввью-роуд, к эстакаде, где поезда шли вдоль узкой полоски частного пляжа. Под ярко сиявшим солнцем думала, что если удастся остаться вдвоем с Питером, наедине, то к ним вернется чувство, испытанное в волшебный дождливый день.

Взобравшись на берег, они увидели стаю птиц-песочников, вспорхнувших вдоль поднимавшейся приливной волны, и пошли рядом с рельсами мимо заливных болот, позолоченных илом, заросших высокой травой. Глядя вниз, Реджис видела голубоватых крабов, которые копошились на мелководье, прячась в мелкие норки. Перед высоким ржавым железнодорожным мостом сердце ее затрепетало. Мост тянулся над Дьявольской пучиной — речкой в скалистом ущелье с бешеными водоворотами и воронками, образующимися во время прилива.

— Когда следующий поезд? — нервно уточнил Питер.

— Хочешь, чтобы мы в него сели? — спросила она, стиснув его руку.

— Ходить по эстакаде опасно.

— В любом случае вместе погибнем, — сказала она, и он мрачно взглянул на нее.

Они приближались к самому опасному месту. Если поезд пройдет раньше, можно сбежать либо с одной стороны на берег, либо с другой в болото. Но если грохочущий локомотив появится прямо сейчас, останется только прыгать в Дьявольскую пучину. У Реджис колотилось сердце. Раньше она уже прыгала и теперь испытывала неудержимое, бешеное желание.

Питер, озираясь по сторонам и прислушиваясь, не стучат ли колеса, несся во весь опор по высокой узкой эстакаде. Реджис разочарованно наблюдала, желая внушить ему свой восторг. Старые перекладины между рельсами потрескались, сквозь трещины виднелся бурный поток. В Дьявольскую пучину не ныряют даже самые храбрые парни из Хаббард-Пойнт, которые в полночь пробираются по кошачьим тропкам по мосту над рекой Коннектикут, хватаясь, пока руки держат, за тросы, а потом прыгают на глубокую середину реки. Ей хотелось произвести на Питера впечатление, удивить его.

Однако она не решилась. Вскочила на гладкий гранитный валун, откуда они по каменному склону взобрались на вершину, поросшую соснами. Скала даже сейчас была усеяна сломанными ветками, с которых содрал кору сильный морской ветер. На самом пике среди вьющихся лоз и маленьких дубков была пещера индейского вождя. О ней почти никто не знал — отец показал ее миру на снимках. Реджис с Питером перебрались через склон и обнялись в пещере. Ее сердце билось сильно и часто. Питер остолбенел.

— Потрясающе, правда? — спросила она.

— Почему обязательно надо… — начал он и умолк.

— Что?

— Ничего. — Он обнял ее крепче и поцеловал.

Потом они легли на холодные камни, глядя в глаза друг другу, успокаиваясь. Питер прижался губами к ее согретой солнцем коже над ключицей, она ощутила вкус его соленого пота. Хотела прямо здесь и сейчас утонуть в его объятиях, никогда уже не выходить из пещеры.

— Кто был с тобой на рыбалке?

— Целая куча ребят.

— Только ребят?

— Реджис, брось.

— Признайся. Девчонка из Нью-Йорка тоже была? — Возникшее в глубине души беспокойство заклокотало.

— Слушай, я собираюсь не на ней жениться, а на тебе.

— Твоим родителям она нравится больше, чем я?

— Хватит.

— Поэтому они недовольны, что мы собираемся пожениться? — Реджис была не в силах остановиться.

— Ты знаешь, почему. Мы еще слишком молоды. По их мнению, могли бы подождать.

— Твои родители очень счастливы, — проговорила она. — Оба были первой любовью друг друга.

— Угу, но всегда повторяют, что поженились только после окончания юридической школы, — заметил он, обнимая ее и как-то сердито поглаживая по спине.

— Разве это не пустая трата времени? Они все это время могли быть вместе, но не были.

— Ну, наверно, заканчивали учебу и прочее.

— И мы закончим учебу. — Она поцеловала его, а потом отодвинулась, посмотрела в глаза. — А по ночам будем вместе. За завтраком, за обедом и ночью.

— Можно бы обождать… три года до выпуска.

— Три года? — с болью переспросила Реджис.

— Я же не говорю, что это обязательно, — быстро оговорился Питер. — Попросту пересказываю, что родители говорят. Знаешь, они нам помогут деньгами и прочим, но все время задают практические вопросы. Страховка, машина, всякое такое…

Она затрясла головой, отчего из глаз выкатились горячие слезы. Реджис зажмурилась, стараясь их сдержать. Кого волнуют подобные вещи? Разве Питер не знает, что упущенного времени не воротишь? Три года — половина шести; каждый день, каждая минута жизни уникальны, другие их никогда не заменят.

— Когда кого-то любишь, — проговорила она, по-прежнему зажмурившись, едва узнавая собственный голос, — с ним хочешь все время быть вместе. Если очень хочешь, то отбрасываешь всякие практические соображения.

— Реджис…

— Страховка, машина… Кому это нужно? Любовь наполняет мир красками, а потеряв любимых, просыпаешься в черно-белом кино.

Питер погладил ее по щеке, поцеловал в губы, горячие, мягкие. Они слились воедино.

— Можно было сделать это на Литл-Бич, — сказал он, когда они оторвались друг от друга. — Гораздо проще. И не менее красочно.

— Но не так волшебно, — возразила она. — Там не было бы такого уединения, такого вида.

Реджис махнула рукой на вершины деревьев у пролива, на свет, сиявший всеми оттенками синего — лазурным, свинцовым, бирюзовым, кобальтовым, цвета морской волны. На поверхности воды сверкало солнце, в ярком небе медленно кружили белые птицы — чайки и крачки.

— Только… — запнулся он, — зачем ты все превращаешь в какое-то жуткое испытание?

— В какое испытание?

— В прогулку по рельсам над Дьявольской пучиной. В Хаббард-Пойнт куча мест, куда можно пойти. На Литл-Бич, к болотам, даже на кладбище. А тебя всегда тянет к опасности.

Реджис крепко закрыла глаза. «На тонкий лед», по выражению матери. Почему Питер не чувствует сладости и волшебства, как в тот дождливый день?

— Из-за отца? — расспрашивал он. — Потому что он тебя когда-то сюда привел? Откуда такое желание подражать ему?

— Не желание, — шепнула Реджис. — Я и есть такая, как он.

Питер прав. Без отца она этого места не знала бы. Он однажды собрался на эту скалу, чтобы создать здесь скульптуру из камней и сучьев.

— Пап, я с тобой пойду, — взмолилась она. Мать и Агнес сидели на изгибе берега, он повесил фотоаппарат на плечо, готовясь нести инструменты через железнодорожный мост. — Помогу строить замок.

— Знаю, детка, — кивнул он. — И тоже хочу, чтобы ты со мной пошла. Только помнишь, что я говорил? Детям нельзя ходить по рельсам.

И Реджис с содроганием вспомнила. Когда ей было пять лет, отец взял ее на руки, показал на рельсы и рассказал о гибели мальчика, с которым они с сестрой в детстве дружили.

— Тогда и ты не ходи!

— Я взрослый, — объяснил он. — Делаю свое дело. Посмотри на упавший ствол вон там, на камнях. Хочу сегодня поспешить, поснимать до заката. Разве не здорово будет, когда весь Пойнт протянется в заводь?

— Тогда возьми меня!

— Реджис, — сказал он, — не во всякое место отец может взять с собой дочь. Это меня огорчает, но такова жизнь. Я рассказывал тебе о мальчике, которого сбил поезд. Хочу, чтобы ты пообещала никогда, ни в коем случае не ступать на рельсы.

— Не дам, если и ты не дашь, — заявила она.

— Джон, — сказала мать, и Реджис даже тогда расслышала напряженный натянутый тон, — может быть, твоя дочка права.

Ей навсегда запомнились глаза отца, улыбнувшегося в ответ — сверкающие, синие, невероятно счастливые. Она видела, как он колеблется, желая угодить и жене, и дочери, потом переводит взгляд на гранитную скалу за железнодорожным мостом. Хотел пообещать и не смог, выбрав работу, связанную с риском. Или любовь к риску заставила его выбрать работу.

Реджис предстояло сделать свой собственный выбор: спокойно жить с матерью на берегу или взлетать с отцом к небу. Она равно любила обоих, но знала, что жажда приключений у нее в крови и в душе.

В тот день она припомнила каждый свой переход через высокую эстакаду. Припоминала каждый раз, глядя на сделанный им в тот день снимок. Выдержанный в тонах сепии[22], он напоминал фотографию столетней давности, запечатлев упавшие, посеребренные ветром сосновые ветки, которые отец собрал, выстроив из них замок, и плоские камни, сложенные в виде зубчатой крепостной стены перед устьем пещеры.

Должно быть, он установил аппарат прямо у входа: снимок был сделан как бы из укрытия и в то же время с перспективной точки. Как он и задумывал, мыс протянулся в золотистую воду, прочно ограничив кадр справа. Одни сравнивали его скульптуру с песочным замком, другие видели в ней нечто более возвышенное. В одной рецензии говорилось об «устремленности в небеса». Тетя Берни называла ее кельтской башней вроде каменного столба, дольмена[23]. Для Реджис она всегда оставалась руинами замка вроде тех, которые отец со временем отыскал в Баллинкасле.

— Ты хоть чему-нибудь научилась в Ирландии? — спросил теперь Питер. — Могла погибнуть на утесе, наверно, на таком же, как этот. Отец тебя не уберег и поэтому очутился в тюрьме.

— Очутился как раз потому, что меня уберег! — возразила Реджис.

— Он кого-то убил. Мой отец звонил своему приятелю в Дублин. Тот просмотрел дело, сказал, что твой отец признал себя виновным. Даже не пытался сослаться на самозащиту. Избил того типа и сбросил с утеса.

— И твой отец об этом расспрашивал?

— А ты как думала? Папа юрист, естественно, хотел знать детали. Зачем тогда нужны судебные протоколы?

— Твоего отца там не было, — задрожала Реджис. — Тебя тоже. Вы не знаете, что там случилось!

— Откуда мне знать, что случилось, если ты ничего не рассказываешь? Ни разу не говорила об этом. Ни словом не обмолвилась о том дне и о Грегори Уайте…

— Замолчи! — приказала она. — И никогда больше не говори, что мой отец сидел в тюрьме.

— Да ведь он сидел в тюрьме. Мог бы получше о тебе заботиться.

«Он и позаботился, — мысленно заявила Реджис. — Никто себе даже не представляет»… Она встряхнула головой. Откуда возникла подобная мысль? Как будто наполовину вспомнился сон, замерцал в памяти за гранью сознания.

— Ну, оставим Ирландию, — продолжал Питер. — Ему и здесь не следовало тащить тебя за собой на скалу, а надо было оставить на берегу с матерью.

— Да ведь он меня с собой не взял. В том и дело.

Не надо было вообще рассказывать.

Она упрашивала отца разрешить ей помочь ему строить замок из камней и сучьев, а он велел сидеть на берегу с матерью, играть с Агнес. И ушел. Она стояла, смотрела, как он становится меньше и меньше, шагая по рельсам со складным штативом на плече. Ожидая его возвращения, строила для него песочный замок, мать с Агнес таскали сырой песок для башен. Через двадцать минут его размыли волны.

Сейчас на глаза ей попался кусок дерева без коры и хвои, выцветший в непогоду до костяного серебристо-белого цвета. Реджис задумалась, давно ли он тут лежит, может быть, даже отец подобрал его для своей замковой башни тринадцать лет назад.

— Я люблю тебя, Реджис, — сказал Питер. — Хочу о тебе заботиться. Не карабкаться по скалам, а на берегу под солнцем строить с тобой песочные замки. Что ты скажешь на это?

— Скажу, что песочные замки непрочные, — прошептала она, пристально глядя в его голубые глаза.

Вдалеке прозвучал долгий скорбный свисток поезда, словно предупреждая о приближении чего-то ужасного.

Глава 14

Управляя делами монастыря, школы и виноградника, сестра Бернадетта привыкла принимать массу решений и в значительной степени руководить множеством жизней. Она устанавливает распорядок, расписание праздников и выходных, время молитвы, поста, высадки новых сортов винограда.

Погодой, конечно, не распоряжается — если молиться о суши для сладких сортов, то засуха погубит шардоне. С другой стороны, при обильных дождях корни подгнивают — однажды всем лозам на склоне грозила гибель. Берни все-таки попросила Тома выкопать в том году дренажные канавы и спасла урожай. Всегда новичкам повторяет: «Бог стоит у руля, а вы гребете. Приплывете в любой колледж, в какой пожелаете. Соберете виноградные гроздья, о которых мечтали…»

В данный момент в запылившемся одеянии, с грязными ногтями, она стояла на самом высоком холме в винограднике и смотрела, как ее брат трудится на берегу, зная, что он делает что-то не то. Услыхав скрип, оглянулась, увидела поднимавшегося по тропинке Тома с тачкой. Попробовала спрятаться в покрытых листвой лозах, но он уже увидел ее.

— Доброе утро, сестра.

— Привет, — ответила она.

— Что ты тут делаешь? — спросил он, громыхая тачкой и сворачивая с дорожки.

— Лозы подрезаю. По-моему, в этом году нас ждет хороший урожай.

— Угу, похоже на то, — буркнул он. — С ирригационной системой дела идут лучше?

— Кажется. Хотя хорошо бы, чтобы дождь пошел. Боюсь, как бы колодец не высох.

— Я за ним присмотрю, — пообещал Том.

— Приказав его выкопать, твой прадед вряд ли думал, что он будет снабжать водой монашескую общину, которая откроет школу и разведет виноградник.

— Наверняка думал. Больше всего на свете он любил монашек и выпивку.

— Ты, обыватель, — это не выпивка, — усмехнулась она, — а изысканное вино.

— Ты кого это назвала обывателем? — Том подошел поближе.

Берни шагнула назад, отвернулась. Дунувший по холму ветер бросил плат на лицо. Чувствуя, что Том стоит рядом, она откинула плат с глаз.

— Взгляни на моего брата.

Джон стоял на берегу у разбитого валуна, связывал цепью крупные осколки и вытаскивал на берег за линию прилива. Берни наблюдала за ним весь день. Теперь он взвалил камень на плечо, слегка пошатнулся и бросил в общую кучу.

— Сооружает новую скульптуру, — сказал Том. — Слушай, не ты ли его наставляла, советуя «сбросить с плеч ношу»?

— Хорошо бы. Хотелось бы мне вразумить их с Хонор.

— Да? Что бы ты им сказала?

— Посоветовала бы не ссориться из-за того, что им отлично известно. Они любят друг друга, у них трое детей…

— Утверждаешь, что дети связывают родителей? — спросил Том.

— Нет, не утверждаю. — Она сверкнула на него глазами.

— А мне только что послышалось.

— Зачем тебе вдруг понадобилось осложнять ситуацию? — спросила она. — Столько лет мы работали вместе изо дня в день. Я тебя вижу повсюду, ты ведешь за меня дела. Никогда никаких проблем не возникало. Почему теперь? Что случилось?

Он покачал головой, глядя на Джона.

— Все время их перед собой вижу. Джона и Хонор.

— Какое это к нам имеет отношение? — спросила Берни. Том искоса бросил на нее долгий мрачный взгляд, отчего она покраснела. Впрочем, не желая сдаваться, прямо взглянула ему в глаза. — Отвечай, Томас Келли.

— Слушай, — он схватил ее за плечи. — Может быть, ты прошла долгий путь, чтобы стать матерью-настоятельницей. Я этого не знаю и знать не хочу. Пусть для всех ты сестра Бернадетта Игнациус, а для меня по-прежнему Берни. Моя Берни…

Она заледенела, не в силах вымолвить ни слова.

— Разве любовь не священна? — допытывался он. — Разве бывает что-нибудь священнее, даже для такой верующей, как ты?

— Нет, — тихо признала она.

— О чем тогда еще говорить?

— Любовь для каждого разная, — сказала Берни. — Я люблю Бога. Сделала выбор и живу с тех пор такой жизнью.

— Знаю, — кивнул он, по-прежнему держа ее за плечи и глядя в глаза. Ей казалось, будто он хочет из нее что-то вытрясти… И вдруг Том выпустил ее. — Прости.

— Ничего.

— Просто Джон вернулся домой. И мне захотелось вернуть прежние времена. Помнишь? Когда мы все были молоды, куролесили на холмах… Помнишь, как тайком таскали вино из погреба моего деда, распивали за стенами?

— Помню.

— Тогда ты нарушала правила точно так же, как все.

— Правда. — Берни отвела глаза.

— Я думал, мы все вместе будем растить своих детей.

— Тебе надо жениться, — прошептала она. — Еще не поздно завести семью.

— Да? — спросил он. — Не будешь возражать, видя меня с женой и сынишкой в коляске?

— Не буду. Желаю тебе этого.

Том посмотрел на Берни сверху вниз, и она постаралась убрать с лица озабоченное выражение, скрыть волнение, думая прежде всего о том, чтобы Том ничего не заметил.

— Ах, Берни, вот моя семья.

Он повел рукой, охватывая широким жестом территорию Академии, виноградник, берег, ее, стоявшую рядом. У нее из глаз покатились слезы. Том протянул руку, большим пальцем смахнул их со щек.

— Все лицо перепачкала, — проворчал он. — Матери-настоятельнице больше нечем заняться, кроме подрезки виноградных лоз?

— Что может быть важней земледелия? — сказала она.

— Надо нам с этой парочкой что-то делать, — кивнул он вниз.

— Они в руках Божьих.

Том, прищурившись, покачал головой.

— Этого мало. Смотри, что он с нами сделал. Мы должны им помочь.

Они вместе смотрели на Джона, стоявшего на обломке валуна и размахивавшего кувалдой. Берни казалось, что каждый удар бьет прямо по ней. Она сложила руки, как в молитве, на самом деле, защищаясь от чувств, которые так долго скрывает.

— Джона всегда спасала работа. Он любит ее, ею живет.

— Как бы не покалечился, — проворчал Том.

Берни пристально смотрела на брата. Он совершил революцию в мире искусства, обладая головокружительной свободой духа, создавая недолговечные скульптуры из природных элементов и света, фотографируя их ручным аппаратом, а потом отдавая на волю ветра и моря. Звучит тихо-мирно, но, глядя на него теперь, она видит ярость, жестокость, насилие.

— Сам себя ненавидит, — тихо молвила Берни, — за то, что случилось в Ирландии.

— Ты имеешь в виду брата, — уточнил Том, — или себя?

— Мы, Салливаны, все переворачиваем с ног на голову.

— Ну, не ты одна это делаешь.

Она знала — Том прав, знала, что надо сделать. Погладила его по щеке дрожащей рукой. Он схватил ее за запястье, хотел удержать. Вечно старался ее удержать, а она умоляла, чтобы отпустил. Закрыла глаза, отступила, отвернулась, собравшись бежать вниз с холма в монастырь, и услышала, как ее кто-то окликнул.

Это был не Том и не Бог. Этот голос Берни слышала во сне и снова подумала, как давно и часто думала, не пора ли ответить на зов.

Был вторник, поэтому Агнес молчала, сидя с кошкой на коленях. Хонор огорчалась и в обыкновенные вторники, а нынче собралась проверить, как дочь отреагирует на ее вопросы. До сих пор она болезненно вспоминает заявление Реджис о том, что Агнес ждет видения, чтобы спасти семью.

Хонор измерила дочери температуру, заглянула под повязку, осмотрела рану, проследила, чтобы Агнес поела и выпила побольше воды. Два дня назад был врач, и Хонор с радостью услышала, что девочка записана на магнитно-резонансную томографию.

— Болит? — спросила она.

Агнес сделала отрицательный знак.

— Головокружение было сегодня?

Она опять затрясла головой, гладя Сеслу.

— И вчерашней дрожи не было, когда ты испугалась, что судороги повторятся?

Агнес передернула плечами.

Хонор вздохнула.

— Слушай, я знаю, ты считаешь свое молчание чем-то вроде молитвы, стараюсь уважать твою веру. Проблема в том, что мне действительно надо знать, как ты с разбитой головой себя чувствуешь. Если не хочешь сказать ради себя, скажи ради меня, облегчи мне душу. Объясни, как ты?

— Хорошо, — беззвучно пошевелила губами Агнес.

Мать положила руку на плечо дочери, которая сидела у окна с Сеслой на руках и смотрела в поле, тянувшееся к той стене, где все и началось. Зазвонил телефон, Хонор сняла трубку.

— Слушаю.

— Здравствуйте, миссис Салливан. Это Брендан. Можно поговорить с Агнес?

Она взглянула на дочку.

— Удачное совпадение, Брендан. — Услышав его имя, Агнес встрепенулась. — Она как раз тут сидит.

Хонор надеялась, что звонок Брендана заставит Агнес заговорить, но та лишь отрицательно качнула головой.

— Извини, — продолжала Хонор. — Она действительно здесь, но по вторникам не разговаривает. Сегодня как раз вторник.

— Ну, ладно, — рассмеялся он. — Пускай не разговаривает, только слушать-то может?

— Может, — подтвердила Хонор, заметив, как вспыхнули глаза Агнес.

— Не могли бы вы передать ей трубку?

— С удовольствием. — Она протянула дочери трубку, схватила свой рабочий халат и направилась в мастерскую. Агнес же просто сидела, прижав трубку к уху, молча поглаживая другой рукой Сеслу.

В студии Хонор сразу шагнула к мольберту, открыла палитру, пристально разглядывая картину. Решила поработать над глазами Джона. Они слишком спокойные, а в ту ночь она помнит дикий пламенный взгляд. Лишь взялась за дело, сердце заколотилось.

Тук-тук-тук… доносилось из-за холма, где на берегу работал Джон. Звон металла по камню отзывался у нее в ушах. Он уже разбил валун, а теперь создает произведение искусства. Можно только гадать, какая получится в результате парящая, ошеломляющая композиция.

Она работала над своей картиной, касаясь кистью глаз Джона. Голубой мазок обострил взгляд, но этого мало. Голубой слишком мягкий — она нанесла мастихином черную точку. Взгляд утратил ясность — мазок слишком длинный. Ни одна картина никогда точно не отразит дух ее мужа. Хонор старалась снова и снова. Если бы на холсте удалось выразить его страсть. Похоже, секрет кроется в глазах. Чистый цвет, прямой взгляд, отражение неба… Он столько видит в окружающем мире, но ему этого мало. Всегда хочет увидеть больше, побывать повсюду, ко всему прикоснуться, принести домой к Хонор.

Как Реджис сказала? Он наполнил мир красками… Правильно. Джон вдохнул в нее жизнь. Слушая, как он долбит камень, она чувствовала близость, родство с ним. Он неподалеку, преображает своей художнической силой их собственный берег, превратив валун в груду осколков.

Хонор содрогнулась, глядя в написанные ее рукой глаза. Вот в чем дело. Ее муж — блистательный скульптор, фотограф, — нашел собственный способ познания и изображения мира, предусматривающий уничтожение валуна за одну ночь. Это тоже Джон.

Заслышав шаги на мощеной дорожке, Хонор отвела глаза от картины и увидела стоявшую в дверях Берни, пристально смотревшую на нее. Черные одежды в пыли, видно, только спустилась с полей. Однако в руках у нее был конверт, значит, заходила к себе в кабинет.

— Ты что? — с тревогой спросила Хонор.

— Ничего.

Берни вошла, щурясь в просторной ярко освещенной комнате. Хонор, косясь на мольберт, потянула ее к креслам у окна.

— Что тебя сюда привело? Хочешь чаю со льдом?

— Конечно. Я была на винограднике, очень хочется пить.

Хонор направилась к маленькому холодильнику, вытащила пластиковую бутылку, налитую утром, наполнила два высоких стакана, один протянула золовке.

— Шиповник, лимон, апельсиновый сок, свежая луговая мята, бутылочка имбирного эля, — объяснила она.

— Рецепт моей матери, — кивнула Берни, потягивая напиток. — Ничего нет лучше в летний день.

— Возвращает нас в детство.

— Пожалуйста, не надо, — отмахнулась Берни. — Мне на сегодня хватит воспоминаний.

— Говорила с Джоном?

— Нет. С Томом.

Хонор охнула, видя, как она опустила голову. Возможно, в молитве, но когда подняла ее, глаза горели.

— Наш старый друг Том иногда забывается. Не учитывает, что время и люди меняются. Забывает, что я принесла обеты, а он у меня служит.

— Наверно, верит, что друзья остаются друзьями, — заметила Хонор.

— Не обязательно.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы друзья оставались друзьями, вы с Джоном сейчас были бы вместе. Всегда были лучшими друзьями.

— Все мы были ими. Мы с тобой были лучшими подругами раньше, чем я влюбилась в твоего брата. И Джон с Томом, прежде чем Том влюбился в тебя.

— Мы с тобой по-прежнему лучшие подруги. По крайней мере я на это надеюсь. — Берни нежно улыбнулась, за что Хонор была ей благодарна.

— Я очень рада, Берни. Спасибо.

— Ну, тогда расскажи, как подруга подруге, что происходит между тобой и Джоном.

— Я тебя не понимаю.

И тут Берни превратилась в сестру Бернадетту Игнациус, мать-настоятельницу, которой боятся ученицы, ибо она все знает, все видит, хочет, чтобы все соответствовали высочайшим стандартам. Склонила набок голову, прищурилась, не отводя глаз, пока Хонор не сдалась.

— Я его слышу, — сказала Берни.

— Знаю.

— Он не просто разбивает камень. Он заявляет о своем присутствии. Не хочет, чтобы ты забыла о его возвращении.

— Как я могу забыть? Что ты хочешь от меня услышать? Это тяжело.

— Да, — кивнула Берни, — верю. Иначе быть не может после того, что тебе довелось пережить.

У Хонор перехватило дыхание.

— Знаешь, что мне Реджис недавно сказала?

— Что?

— Агнес хочет, чтобы ей явилось видение. Как думаешь, откуда у нее такая идея?

— Хороший вопрос, — кивнула Берни, протерла очки, поднялась с кресла, отряхнула рукава и длинную черную юбку, поправила плат и подошла к мольберту, рассматривая картину.

Хонор тоже увидела ее глазами Берни: мужчина в джинсах, дубленом пиджаке, с сильными руками, страдальческим взглядом склоняется над ребенком. Она сознательно размыла черты — может быть, это Агнес, а может быть, Реджис. Вокруг океан, холмы, скалы. Каменные стены вдали и зелень напоминают Ирландию и берег Коннектикута. На стене сидит Сесла, белая кошка с зелеными глазами.

— Это Джон, — молвила Берни.

— Да.

— И Сесла… И кто-то из девочек…

Хонор кивнула. Берни взглянула ей в глаза. Она увидела в них страдание, боль, почему-то уверенная, что к ним с Джоном это отношения не имеет. Берни протянула конверт. На лицевой стороне паутинное изображение песочного замка у кромки воды… вдали из волн поднимается морское чудовище.

— Не надо от всего отказываться, — сказала Берни.

— Слушай…

— Важно сделать выбор. Я это понимаю, как никто другой. Перечитай письмо, которое мне написала когда-то, посмотри, помнишь ли ты мои слова. По-моему, помнишь. По крайней мере не думаю, будто забыла.

— Берни, тебе никогда в голову не приходило, что ты ошибочно истолковала видение? Что оно хотело сказать тебе что-то другое?

Хонор будто ударило током при воспоминании о том дне, когда Берни ей рассказала. Тогда волосы у нее встали дыбом, особенно когда ей стало ясно, что это означает для Тома, для всех.

— Разумеется, я могу ошибаться. Как все. Перечитай письмо. В молодости мы были гораздо умнее.

Держа в руке конверт, Хонор обняла золовку. Конечно, она помнит, знает, даже не прочитав ни слова. Обнимая Берни, думала о том выборе, который они обе сделали. Ничего нет рискованнее любви, думала она, слыша, как Джон крушит камень.

Ничего на всем белом свете.

Глава 15

Потемневшее серебро, плещущие в звездном свете волны… После захода солнца Джон, воспользовавшись отливом, собрал последние осколки, вытащил на мелководье, на берег. Самые крупные камни оставил на границе прилива, мелкие отнес к высокой траве на откосе. В ходе не осмысленной, а чисто эмоциональной работы материальное отображение его душевного состояния обретало форму круга.

Мышцы горели от напряжения — наградой им послужит долгий заплыв, крепкий сон. Даже в самом глубоком сне он работает над скульптурой, складывая фрагменты, создавая с каждым обломком новое, иное целое.

Иногда в этих снах рядом с ним была Хонор. Она так тонко чувствует форму и композицию, что ему всегда хотелось брать ее с собой на место работы. За долгие годы он побывал во многих живописных местах, главным образом, в Северном полушарии: в Гренландии, на Лабрадоре, в Гудзоновом заливе, в Денали[24]. Неизменно просил ее поехать с ним, а у нее всегда находились причины для отказа. Чаще всего — девочки. Даже после предложения Берни оставлять их в монастыре на время отсутствия Хонор и Джона, ничего не вышло. Она все равно отказывалась, объясняя, что не хочет расставаться с дочками, поездки слишком дороги, ее присутствие отвлечет его от работы, лучше пусть он скорее вернется домой.

До Ирландии он никогда не просил ее передумать, зная, что люди такие, как есть: его тянет к предельному риску, а Хонор, напротив, желает тихонько сидеть у камина, присматривая за всеми. Но хотя его крупномасштабные работы приобрели известность, она в десять раз смелее изображала на своих полотнах такие глубины души и столь тонкие чувства, что порой казалось, будто почти каждого человека видит насквозь.

Прикатив на место очередной крупный камень, Джон отошел в сторонку, осматривая возникающий каменный круг. До чего приятно снова работать. Джон потянулся за фотоаппаратом, запечатлел последнюю стадию. В Ирландии не удалось поэтапно снимать инсталляцию, больше такого нельзя допускать. Волны разбивались о песчаную косу в сотне ярдов, и ему вдруг что-то послышалось.

— Джон?

Он оглядел берег. Внимание привлекла чья-то тень на откосе. Сердце упало, когда он узнал Хонор, стоявшую там, вырисовываясь силуэтом в свете откуда-то из Академии.

— Что-нибудь случилось? С Агнес?..

— Все в порядке, — заверила она.

Он пошел вверх по берегу мимо дальнего края каменного круга, мимо груд топляка, собранного за последнюю неделю. Она спускалась по узкой тропинке между розовыми кустами вдоль дамбы. Джон вскочил на гранитный уступ, протянул руку.

— Спасибо, — тихо рассмеялась она.

— Чего тут смешного? — спросил он, ошеломленный, взволнованный ее смехом.

— Просто я знаю берег нисколько не хуже, чем ты, а ты все-таки всегда стараешься в темноте указать мне дорогу.

— Мы здесь много ночей провели.

— Да.

Они постоянно спускались на этот берег — вся история их жизни представилась ему заключенной в каменный круг, электрический разряд пробежал по коже. Он держал маленькую холодную руку, готовый простоять так всю ночь.

Она выдернула ее с тревожным взглядом. Что пришла сказать? Сердце сжалось, но Джон знал, что должен ее выслушать. Она посмотрела на мелководье, серебристое в звездном свете, на каменный круг, и спросила:

— Что ты делаешь?

— Пришла взглянуть на мою работу?

Хонор, не отвечая, направилась к самому крупному камню у кромки воды, длинному, прямоугольному, размерами почти с холодильник, с неровными краями, провела по нему ладонью, ощупывая трещины. Джон стоял рядом.

— Что это? — не оглянувшись, спросила она.

— Каменный круг, — сказал он.

— Вроде того, что рядом с Клонакилти?

— Дромбег? — уточнил он. — Да, только гораздо меньше.

Она пошла по кругу. Мелкие камни лежали на двенадцатичасовой отметке у берегового откоса, самые крупные — ниже линии прилива среди водорослей и топляка. Хонор пристально присматривалась, видно, стараясь понять смысл.

— Я хотел добиться эффекта… — начал Джон.

— Я не рецензент из художественного журнала, — спокойно перебила она. — Не собираюсь расспрашивать скульптора о работе. Хочу просто спросить, зачем ты разбил валун и вытащил из воды обломки? За одну ночь уничтожил ледниковый камень. Что это значит, Джон? Ты хоть сам понимаешь, что это за дикость?

— Агнес бежала по стене без всякой задней мысли, хотела поплавать в проливе, нырнула и чуть не погибла, наткнувшись на камень.

— Не знаю, какие у нее были мысли, — пробормотала Хонор. — Поплавать…

— Что ты хочешь сказать?

Она тряхнула головой, как бы дав понять, что он все равно не поймет, и Джон ощутил закипавшее в душе отчаяние.

— Боже мой, Хонор. Я чувствую себя таким далеким от семьи, от тебя по крайней мере. Люблю до невозможности, но, видно, все испортил.

Она оглянулась, сверкнув глазами в звездном свете.

— Девочки тяжело пережили разлуку с тобой.

— Знаю.

— Для всех нас это было ужасно. Всем была нестерпима мысль, что ты там…

— Что я могу сделать? — горестно воскликнул он. — Как облегчить…

— Не знаю.

— Какой смысл, если я даже с тобой не могу объясниться? Думал, может, показать удастся… Расколочу этот камень из-за того, что случилось, а потом составлю осколки в круг. Понятно, это просто скульптура, символ…

Он шагнул к ней, обнял. Выбора не оставалось, а раз она не отступила и не возразила, он даже не колебался. Они стояли, покачиваясь в такт плещущимся волнам, которые накатывались одна за другой, ритмично, как биение сердца. Вода плескалась у щиколоток, кровь пульсировала у него в ушах.

— Прости меня, Хонор.

— Я тебя простила. Просто не знаю, смогу ли с тобой дальше жить.

— Что ты хочешь сказать? Нашла другого?

— Джон, — охнула она, — нет, конечно.

Он обнял ее крепче. Хотя попросту невозможно представить себе Хонор с другим мужчиной, Джон боялся этого больше всего. Она такая красавица, у нее в душе столько любви — разве можно прожить шесть лет взаперти?

— Я должна думать о девочках, — сказала она. — Они во мне вдвойне нуждаются. Нам всем страшно тебя не хватает.

— Почему тогда ты не уверена, что мы должны жить вместе? Я люблю тебя больше прежнего, и все тот же.

— Вот это меня и пугает, — шепнула она.

— Почему пугает?

Она отстранилась, и даже в темноте он разглядел страдальческое выражение на лице.

— Джон, это мне не по силам. Я думала, что справлюсь, и старалась справиться, но то, что случилось в Ирландии, с Реджис, стало последней каплей.

— Окончательно решила?

— Думала, что окончательно. К твоему освобождению приняла почти окончательное решение.

— Развестись?

Она кивнула. Он словно получил удар в солнечное сплетение. Хотел повернуться, уйти и не смог. Она стояла в двух шагах, и он замер на месте, окаменел, безнадежно думая о крахе их семейной жизни. Мысли о Хонор, надежда вернуться домой, к семье, помогли ему выжить в тюрьме. Он загорелся, желая все ей рассказать, — может, она поймет, передумает. Но поклялся унести тайну с собой в могилу и промолчал. Только глухо пробормотал:

— Ты бросаешь меня…

— А потом я тебя увидела, — выдавила она едва слышно, покачав головой.

— Что? — переспросил он.

— Звонила адвокату, хотела подготовить документы к твоему приезду.

— Я понял, Хонор. Ты хочешь развода.

— Нет, — хрипло проговорила она. — Хотела. Потом увидела тебя. Одно дело — думать, насколько жизнь была бы легче без постоянных драм, тревог и волнений, когда твой муж видит выход из катастрофической ситуации в том, чтобы вдребезги расколотить валун… а потом снова собрать!

— Это просто символ…

— Мне нужны не просто символы, Джон. — Голос сорвался, она взглянула ему в глаза. Хотелось в них увидеть надежду, но он видел лишь страх и отчаяние.

— Я для тебя все сделаю, Хонор. Чтобы ты могла мной гордиться. Как в детстве и в юности. Я был уверен, что ты обращаешь на меня внимание, только когда я рискую сильнее других. Конечно, и другие мальчишки могли пробежаться по рельсам, но кто еще прыгнул бы в Дьявольскую пучину?

— Не напоминай. — Она легонько ткнула его в грудь кулаком, он перехватил ее руку, и они стояли, покачиваясь. Сердце у Джона колотилось, он хотел, чтобы Хонор поняла, как сильно он ее любит и все сделает, чтобы быть вместе с ней.

— Лазил на водонапорную башню единственно для того, чтобы вывесить на ней флаг с твоим именем…

— А я снизу с ужасом смотрела, как ты лезешь по ржавой лестнице, которая могла рухнуть, и ты насмерть разбился бы.

— Да ведь не разбился.

— В тот раз нет, — согласилась она. — Только я за тебя постоянно боялась. При каждом телефонном звонке за последние годы думала, что звонит твой адвокат… — Она замолчала, сморгнув слезы. — И хочет сообщить, что тебя в тюрьме пырнули ножом…

— Я сам за собой присматривал, чтобы вернуться домой.

— И я каждый день это делала. — Она повернулась к воде. — Стояла на берегу, глядя на восток. Воображала, как воды пролива Лонг-Айленд текут в Атлантический океан и до самой Ирландии. Только так могла до тебя добраться.

— Если бы добралась, что сказала? — спросил он, сдержавшись, не высказав собственного предположения.

— Не знаю, — шепнула она, но Джон не поверил, читая пробегавшие в ее глазах мысли, глядя в живое, взволнованное лицо, стараясь понять и не в силах поверить себе. Мог бы поклясться, что видит в нем любовь, но не был уверен наверняка.

— Постарайся.

— Тогда между нами был океан.

— А теперь нет.

— Я тебя там оставила… В Ирландии. В тюрьме. Навещать перестала… Перестала говорить с девочками. Просто не могла больше выдержать. Не могла. Не могла думать, что ты там.

Глаза ее горели, сердце у него зачастило, он пытался представить, что она думала бы, если бы в самом деле видела произошедшее в тот черный день.

— Джон, — сказала она, — ты был моим сердцем. Сердцем нашей семьи. Всем…

Хонор наклонила голову, надолго опустила глаза. Потом, словно приняв решение, потянулась к заднему карману джинсов, вытащила листок бумаги, протянула ему. У него кровь заледенела в жилах.

— Что это?

— Прочитай.

— Девочки знают? — спросил он, держа листок и не в силах взглянуть на него.

— Это их идея.

— Хонор, — вымолвил он, поглядывая на уголок бумажки, трепещущей на ветру. Вот и конец их совместной жизни, похожий на конец света. — Не надо.

Передав ему бумагу, она убежала. Посмотрев, как она спускается к дому по темному берегу, он трясущимися руками поднес листок к глазам, пристально вглядываясь в сумеречном свете.

Ожидал увидеть гриф официального адвокатского бланка, но вместо того узнал наверху монограмму Хонор. Ниже ее рукой было написано:

Завтра вечером в шесть приходи к обеду. Будем ждать.

Джон вновь и вновь перечитывал эти слова, пока заледеневшая кровь не начала наконец оттаивать.

Глава 16

Это было похоже на праздник — все готовились с особым волнением, но не из-за самого угощения, а из-за повода: торжества, общения, благодарности. Впрочем, их обед обещал стать настоящим пиршеством, предлагавшим все, что имелось на участке, на берегу и вообще в округе.

Реджис набрала моллюсков и мидий в воде у Томагавк-Пойнт, попросила Питера отвезти ее на рассвете на рыбалку и в утреннем тумане выловила трех крупных камбал. Питер был каким-то молчаливым, мысленно держался за тысячу миль, как всегда, после похода над Дьявольской пучиной. Чистя рыбу, Реджис хотела спросить, в чем дело, но удержалась, боясь услышать ответ. Так радовалась, что отец придет к обеду, что не желала обострять отношения.

Сесилия съездила на велосипеде на виноградник, на монастырский огород. Встретила там сестер Ангелику и Габриель, которые были с ней так приветливы, улыбались так дружелюбно и радостно, словно знали, что вечером к обеду придет ее отец. Помогли доверху набить большую плетеную корзину молодой кукурузой, помидорами, кабачками-цукини, базиликом, малиной.

Агнес пошла с матерью к врачу за результатами томографии, чтобы убедиться в выздоровлении и сменить бинты. С нее сняли марлевый тюрбан, наложив вместо этого небольшую повязку. Выбритая полоса вокруг швов безумно чесалась и придавала ей, по ее мнению, смешной и диковатый вид. Кабинет доктора Грейди примыкал к больнице, поэтому она надела шапочку на случай встречи с Бренданом, но его нигде не было видно.

По дороге домой остановились у супермаркета. Мать спросила, не хочет ли Агнес посидеть в машине, пока она кое за чем заскочит, но ей больше хотелось пройтись. Хотя голова то и дело немножко кружилась, Агнесс чувствовала в себе уже гораздо больше сил. Известие, что отец сегодня будет с ними обедать, подействовало лучше всяких лекарств, прописанных докторами.

Она везла тележку, куда мать накладывала все, что нужно: тесто для пирога, сыр, крекеры, сметану, масло, свежий хлеб. В отделе с поздравительными открытками Агнес прихватила бумажные гирлянды для украшения. Бросив гофрированную бумагу в тележку, вспомнила, что этим летом хотела осыпать Реджис подарками. Как бы она ни относилась к обручению сестры, но должна как-то смириться с этим.

Под кондиционерами было слишком холодно. Агнес задрожала, слегка пошатнулась, и кто-то тут же подхватил ее под руку.

— Спасибо, — сказала она, думая, что это мать. Но, подняв глаза, увидела Брендана.

— Ох! Это ты… Мы только сейчас из больницы, я тебя там искала…

— Я сегодня не дежурю, — объяснил он. — Как прошло обследование?

— Врач осмотрел швы, сделал рентген. Все в полном порядке. — Она ощупала голову, проверяя, скрывает ли шапочка следы бритвы в длинных темных волосах.

— Детка, — окликнула ее мать, выходя из прохода с пакетом муки, и сразу остановилась, глядя на Агнес. — Ты бледная.

— По-моему, тоже, — подтвердил Брендан. — Здравствуйте, миссис Салливан.

— Привет, Брендан.

— Кажется, я выхожу в первый раз после того, как разбила голову, — заметила Агнес, прислоняясь к тележке.

— Вот именно, — подтвердила мать. — Оставь здесь тележку, я тебя домой отвезу.

— Я ее отвезу, миссис Салливан, — вызвался Брендан. — А вы закончите с покупками.

Кровь бросилась Агнес в лицо, она взглянула ему в глаза, такие яркие, нежные, что у нее сердце оборвалось. Ее охватило волнение, если не настоящее возбуждение. Чувствуя, что мать колеблется, она улыбнулась.

— Со мной все, действительно, хорошо, мам. Я просто устала.

— Я внимательно за ней присмотрю, — пообещал Брендан.

Хонор кивнула, может быть, вспомнив, как он ухаживал за Агнес в больнице в первые сутки после ранения. Агнес как бы в полусне помнила, как он измерял ей температуру, приносил лишние одеяла, сидел с ней, пока она не засыпала.

— Хорошо, — согласилась мать. — Спасибо, Брендан. Вези ее прямо домой.

— Обязательно.

— А ты, как только приедешь, сразу ложись, — велела мать Агнес.

Агнес поцеловала ее. Тон у матери был озабоченный, но вид вдохновенный. Дочь давно не видела, чтобы у нее так сияли глаза.

Брендан обнял Агнес за плечи, повел на стоянку к своей машине, той самой, которую она уже видела, нелепо и фантастически разрисованной. Температура держалась около девяноста градусов[25], Агнес чувствовала слабость, но никак не могла усесться на переднее сиденье, не рассмотрев сначала попавшихся на глаза летящих белых китов, медведей на велосипедах, девочку, катившую тачку по озеру, целующихся лебедей и мальчишку, идущего среди звезд по канату.

— Ну, садись скорей, — ласково приказал Брендан. — Я обещал твоей маме сразу отвезти тебя домой.

— Хочу еще посмотреть…

Она видела лис в зеленой весельной лодке, дельфинов, катавшихся со снежных горок, парня верхом на морском чудовище, белую кошку на темной каменной стене. Но жара палила, она совсем ослабла, Брендан стоял рядом, открыв перед ней дверцу, и Агнес, кивнув, влезла в машину.

Автомобиль был старый, кожаные сиденья лопались по швам. На приборной панели лежала бейсболка, с длинного рычага передач свисала рождественская гирлянда. Брендан повернул ключ зажигания, и машина, фыркнув, завелась.

— Кто ее разрисовал? — спросила Агнес.

— Я, — сказал он.

— Здорово.

— Спасибо. Высокая оценка из уст дочери таких талантливых родителей.

— Ты знаешь, что у меня талантливые родители?

Он кивнул.

— Один доктор в больнице рассказывал, что твой отец по-настоящему знаменитый. Я видел его потрясающие снимки. А работы твоей матери еще красивей. Она так изображает людей… — Голос дрогнул, прервался.

— Скажи ей об этом, — рассмеялась Агнес, — она тебя навеки полюбит. Вся слава папе одному достается. Хотя мне нравятся ее работы.

— Она рассказчица, — сказал Брендан. — Те ее картины, которые я нашел на веб-сайте Художественного общества Блэк-Холла, могли бы послужить великолепными иллюстрациями к реальным историям.

— Так вот ты какой… В самом деле хочешь стать врачом? Но ведь ты художник.

— Такой врач, каким я хочу стать, должен слушать рассказы, стараясь составить полную картину. По-моему, психиатр в определенном смысле художник. Я начал рисовать до того, как мне пришла мысль поступить в медицинскую школу. Изобразительное искусство, литература дают силу… Я считаю их нераздельными.

— Как у меня, — пробормотала Агнес.

— Что?

— Как на моем снимке… Который я пыталась сделать в ту ночь, когда упала. Хотела поймать… — Она смущенно запнулась.

— Видение? — догадался он.

— Ты мне веришь?

— Я тебя понимаю. Когда жизнь по-настоящему тяжела, вполне естественно ждать помощи. Во время болезни Падди я надеялся, что ангел-хранитель о нем позаботится. Это очень мне помогало.

— По-твоему, это просто фантазии? — спросила она, опасаясь, что он хочет ее разубедить. — Мои видения, его ангел-хранитель…

— Напротив, — взглянул он на нее с сияющей улыбкой. — Уверен, что они абсолютно реальны. Помогают нам пройти свой путь.

— Пройти путь… — пробормотала она, пристально глядя на него. Закрыв глаза, вспомнила рисунки на машине: люди, животные, чудовища, все куда-то направляются, используя самые необычные средства передвижения.

Доехав до ворот Академии, Брендан вслух прочел надпись на табличке:

— Звезда морей…

— Когда мои родители были маленькими, это место называлось Stella Maris.

— Фотоаппарат с тобой? — спросил он.

— Нет. Он у меня в комнате. Я тебе покажу.

Он кивнул. Видно, помнил свой прежний приезд, потому что направил машину по извилистой дороге мимо беспорядочно сгрудившихся каменных зданий, монастырских и академических корпусов, вокруг капеллы с серебристой шиферной кровлей и высоким шпилем, через душистый густой виноградник, вдоль самой высокой каменной стены, прямо к дому Агнес, угнездившемуся в низине.

В желудке у нее сжалось при виде парадной — скоро сюда войдет отец, встретится с семьей, сядет обедать. Она так долго ждет этого вечера. Выбравшись из машины, оглянулась в поисках сестер — никого не видно. В глаза бросилась нарисованная Бренданом белая кошка, сидевшая на каменной стене, созерцая полную луну.

Она открыла парадную дверь, и по дому пронесся прохладный бриз. Выходившие на пролив окна были открыты, белые шторы хлопали на ветру. На верхней книжной полке сидела старая кошка.

— Это Сесла, — объяснила Агнес.

— Привет…

Брендан шагнул вперед, протянул руку. Сесла перевернулась на бок, позволила почесать шейку. Агнес неподвижно стояла и смотрела. Кошка редко подпускает к себе незнакомцев. Неужели они с Бренданом раньше встречались?

— Ух ты, — охнула она, пошатнулась, колени вдруг подогнулись, и он усадил ее на диван.

— По правде сказать, Сесла очень пугливая, — сказала она. — Не пойму, что на нее нашло. Неужели вы с ней подружились в твой прошлый приезд?

Брендан не ответил, превратившись во врача, старательно нащупывая и считая пульс, не понимая, что сердце у нее частит от его прикосновения. Она внимательно смотрела на него. Озабоченные голубые глаза вырабатывали какое-то электричество, Агнес чувствовала ток.

— Ты ее нарисовал.

— Кого?

— Сеслу. На своей машине.

Он не ответил, по-прежнему держа ее за запястье. Потом медленно разжал пальцы, просто взяв за руку. На улице и в магазине было очень жарко, а здесь веял прохладный ветерок. Почувствовав его на коже, Агнес задрожала.

— Покажешь мне свой снимок? — спросил Брендан, не ответив на вопрос.

Она кивнула, и, почти как во сне, повела его по дому, по коридору, к их общей с сестрами комнате. Там никто из парней никогда не бывал, даже Питер. Но Агнес нисколько не колебалась, желая показать, где спит, где лежит фотокамера.

— Вот, — потянулась она к полке.

Он стоял рядом, поддерживая ее, помогая достать аппарат.

Они сели на краешек ее кровати. Агнес взглянула на него — не озадачен ли допущением в сокровенное святилище девочек Салливан. Комната хранит столько сестринских тайн — книжки, рисунки, плакаты, вырезки из газет, шарфики, шкатулки с украшениями, разбросанная повсюду одежда, включая, к смущению Агнес, лифчик Реджис персикового цвета, валявшийся на письменном столе, и лиловые трусики, случайно повисшие на настольной лампе. Но Брендан смотрел только на дисплей фотокамеры.

— Снимок здесь? — спросил он.

— Да, — кивнула она.

Проверила, что аппарат заряжен, включила. Брендан всматривался через ее плечо в сменявшиеся на дисплее кадры: смеющаяся Сес, приветственно машущие Реджис и Питер, Сесла на подоконнике, мать Агнес за мольбертом, а потом…

— Вот, — выдохнула Агнес, когда белая вспышка вошла в фокус. И протянула ему аппарат.

Он взял его обеими руками. Видя, как они дрожат, она придержала их своими ладонями. Он пристально смотрел, приоткрыв рот. Разглядывал белый размытый всполох на снимке. Наклонился поближе, и Агнес впервые заметила то, чего раньше не видела — на белом туманном фоне чей-то профиль, намек на лицо.

— Похоже на… — взволнованно пробормотал он.

— На ангела, правда?

— Я хочу сказать… на морское чудовище Келли, выплывающее из белой пены волн.

— На морское чудовище Келли? — переспросила она, вспомнив кольцо Тома.

Брендан сунул ей фотокамеру, которая выскользнула из ее руки, грохнулась об пол. Агнес резко наклонилась, шапочка упала. Схватив камеру, увидела трещину на дисплее.

— Ой! — крикнула она, закрыв руками безобразную выстриженную проплешину и повязку.

— Ты что?

— Не смотри на меня! Я безобразная…

— Нет, — сказал он. — Ты прекрасная. Вдобавок я уже это видел. Я же за тобой ухаживал, помнишь?

Агнес опустила голову, всхлипывая, огорченная собственным видом, тем, что он все уже видел, разбитой фотокамерой. Даже если Брендана разочаровал тот факт, что снимка он уже никогда не увидит, он ничем этого не выдал. Наоборот, сиял и светился, с лучистым взглядом и широкой нежной улыбкой.

— Волосы отрастут.

— Да не только в этом дело, — плакала она. — Снимок пропал. Я думала, что единственный раз сняла ангела, а теперь его нет.

— Я сначала принял его за чудовище, — пробормотал он.

— Не может быть, — всхлипнула она. — Он был слишком красивый…

— По-моему, иногда ангелы и чудовища одинаковые, — сказал Брендан, обнимая ее, приглаживая свесившиеся ей на глаза волосы. — И вообще, не бойся. Ничего не пропало.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, посмотрев на него.

— Кого бы ты ни вызвала, ангела или чудовище, они здесь, охраняют тебя, — прошептал он, ласково ее целуя. — Потому что действительно важное не пропадает…

У Агнес подогнулись колени, она села. Он коснулся ее губ своими, мягкими, теплыми. Она растворилась в его объятиях, прильнув к груди, кожей чувствуя кожу. Увидела звезды четче, чем снимок ангела. Сесла мяукнула с верхней койки, Агнес едва расслышала. А Брендан услышал и после следующего поцелуя слегка отстранился, взглянув наверх.

— Эй, привет, — сказал он. Сесла взглянула сверху зелеными глазами. — Ты наша попечительница?

— Ты ей нравишься, — заметила Агнес.

— Она мне тоже нравится. — Он медленно протянул руку к кошке, погладил по голове. Сесла зашевелила усами, замурлыкала.

— Любишь кошек?

— Эту люблю.

— Ты ведь ее раньше видел, правда?

— Пару раз видел на стенах, — тихо признался Брендан.

— Когда здесь бывал? — уточнила Агнес, чувствуя, как волосы встают дыбом. Она знала, что он уже встречал Сеслу — разумеется, если нарисовал ее на машине, сидящую на стене.

Но тут хлопнула дверь, ворвалась Реджис, влетела босиком в спальню, усмехнулась, увидев там сестру с Бренданом.

— В нашей комнате парень! С ума сойти!

— Привет, Реджис, — поздоровался Брендан.

— Ребята, время поджимает. Агнес, если ты позабыла, папа сегодня приходит обедать, причем очень скоро. Надо еще почистить моллюсков, пирог испечь. Давайте, шевелитесь!

— Я лучше пойду, — сказал Брендан, посмотрел на Агнес, приложил к ее щекам ладони. Смотрел такими горящими глазами, что она чувствовала жар всем телом.

— Ладно, — кивнула она. — Только я хочу еще послушать.

Он не сводил с нее взгляда — хотелось бы, чтобы не уходил никогда.

— И я хочу тебе еще кое-что рассказать.

Когда он вышел из комнаты, Агнес практически не могла сдвинуться с места. Прикоснулась к постели там, где он сидел с ней рядом, где еще сохранилось тепло. Наверху мурлыкала Сесла, словно с радостью вспоминала таинственную историю, связывавшую ее с Бренданом.

Агнес бросила взгляд на Реджис, которая выглянула в коридор вслед Брендану, а потом повернулась к сестре.

— Папа действительно вернулся домой, — вымолвила Агнес. — Даже не могу поверить.

— Думаешь, все будет, как раньше?

— Когда раньше?

— Когда мы были маленькие, а они с мамой очень любили друг друга. Когда мы все были счастливы. Думаешь, это вернется?

— По-моему, никогда и не пропадало.

— Правда? — переспросила Реджис, нахмурившись, отчаянно стараясь поверить, отчего глаза наполнились слезами.

— Правда, — шепнула Агнес, встала, обняла сестру, все еще кожей чувствуя Брендана. — Потому что действительно — важное не пропадает.

Глава 17

Хонор нервничала, как много лет назад перед летними танцами. Хотя событие затевалось для девочек, тщательно выбрала платье — синее, простое, облегающее, без рукавов. Вечер жаркий, в нем будет прохладно. Убеждала себя, что выбор абсолютно не связан с тем фактом, что синий — любимый цвет Джона. Надела на шею нитку черного жадеита, серебряный браслет на руку, ноги сунула в голубые сандалии, а потом сбросила их. За летним обедом все обычно босые.

Войдя на кухню, увидела девочек, выполнявших предписанную каждой работу. Реджис стояла у раковины в зеленом фартуке поверх розового сарафана, ловко чистя маленьких моллюсков, выкладывая на серебряный поднос. Сес в синих шортах и светло-желтом топе смешивала соус, пробуя и морща нос от слишком большого количества хрена. Агнес в белом хлопчатобумажном платье сидела за кухонным столом, раскладывая сыр и крекеры. Кухню наполнял запах клубничного пирога, который еще был в духовке, и все это переполнило Хонор волнением.

— Ой, — воскликнула Сес, глядя на свою рубашечку. — Забрызгалась!

— Пойдем, детка. — Хонор повела ее к раковине. — Сейчас все поправим.

— Мне переодеться? — спросила она, когда мать пустила холодную воду и принялась отмывать томатный сок. — Не хочу его впервые увидеть с таким жутким мокрым пятном!

— Ты увидишь его не впервые, — заметила Хонор. — Ты его видела в момент рождения, потом еще семь лет, а потом в Портлаоз, потом снова на этой неделе…

— Ты знаешь, что я имею в виду, — панически крикнула Сес. — Я хочу ему понравиться!

— Понравиться? — переспросила мать. — Сес, он тебя любит.

— А вдруг нет? — твердила дочь. — Он меня почти не знает! Вдруг решит, что я не такая умная, как Реджис, не такая хорошенькая, как Агнес? Пойду, переоденусь.

И выскочила из кухни, не обращая внимания на оклики матери и сестер. Хонор чувствовала усталость, но, взглянув на дочерей, поняла, что надо бежать за Сесилией. Поспешив в спальню, застала ее в слезах перед открытым платяным шкафом, откуда она вытаскивала кофточки и швыряла на кровать. Ничего не годится. Сес в полном отчаянии захлебывалась в рыданиях.

Хонор обняла ее, дрожавшую почти до потери сознания, крепко прижала к себе, утешительно зашептала:

— Ты наша дорогая малышка, он тебя любит не меньше, чем я.

— Да он меня не зна-а-ает, — протянула она.

— Нет, знает, — заверила Хонор.

— Откуда тебе известно? Его с нами не было!..

— Ты его дочь. И поэтому он тебя любит.

— Он любит Реджис за то, что она умная, веселая и ненормальная, точно так же, как он. Любит Агнес за то, что она святая, блаженная, добрая, точно, как ты. — Хонор никак не ожидала подобной оценки, но не отреагировала, держа себя в руках. — А я? За что ему меня любить?

— За то, что ты Сесилия Бернадетта Салливан. Наша девочка. Его девочка… Я помню тот день, когда ты родилась. Он был рядом со мной… — Она улыбнулась, умолкла, не в силах продолжать. Видела глаза Джона, улыбку, когда он нянчил новорожденную дочку. — Знаешь, что он тогда сказал?

— Что? — встрепенулась Сесилия.

— Заглянул в твои голубые глаза и сказал: «Я ждал тебя».

— Правда?

— Правда. Именно так и сказал.

— Как же он мог меня ждать, если даже не знал, кто я?

— По-моему, знал, — ответила Хонор. — Мы оба знали. И поэтому так тебя любим, всегда любили и будем любить. Не представляем себе жизни без Сес.

— Идет! — крикнула Реджис. — Идет по винограднику! Скорее бегите сюда…

— Надо идти, — согласилась Хонор. — Выбирай рубашечку, детка.

— Эту? — Сес схватила рубашку в бело-синих полосках.

— Прекрасно. — Она перехватила виноватый взгляд дочки.

— Ох, нет. Я вся промокла, а из-за меня и ты тоже…

Опустив глаза, Хонор увидела, что ее платье промокло от слез дочери. Сердце сжалось. Заботясь о девочках, она забыла о собственных чувствах. Вообще не понимает, как относится к происходящему. Вдруг после возвращения Джона в их жизни произойдет нечто ужасное? Перед ней сейчас столько проблем и сомнений, что хочется выскочить в заднюю дверь.

— Твое платье, мам, — всхлипнула Сес.

— Не волнуйся. — Она погладила ее по плечу.

Вернувшись на кухню, взяла бумажное полотенце. Девочки бросились в коридор, Реджис и Агнес поспешно развернули приветственный лозунг, который они изготовили сообща: написали текст красками, наклеили, украсили блестками, гофрированными бумажными лентами.

Хонор понаблюдала, как дети прикрепляют лозунг на двух высоких ветках топляка в честь излюбленного материала отца для прибрежной скульптуры, а потом направилась к двери.

Джон шел по дорожке, опустив голову, думая, как она поняла, будто его никто не видит. В брюках хаки и синей рубашке, с букетом луговых цветов, растущих на берегу — астры, синеглазый гибискус, душистый горошек. Некогда темные волосы осеребрились — она с болью это заметила. Когда он поднял глаза, Хонор увидела в них все: волнение и неуверенность сменились удивлением и немыслимой радостью при виде нее и трех девочек и приветственного транспаранта над дверью.

— Привет, Джон, — сказала она из парадных дверей.

— Привет, Хонор, — ответил он.

Они просто стояли, и она какое-то время не знала, что делать. Солнце садилось за холмы Академии, бросая лучи на горный хребет и каменные стены. Волны мирно и неустанно бились о берег. Сердце у нее стучало, платье спереди промокло от слез Сес. Джон взглянул ей в глаза, как бы давая последний шанс на отступление.

— Добро пожаловать домой, папа, — воскликнула Реджис.

— Ты здесь… — прошептала Агнес.

— Я ждала тебя, — вспомнила Сес, и из глаз Джона хлынули слезы. Из глаз Хонор тоже.

Все долго смотрели друг на друга. Здесь был его дом, и Хонор понимала, что значит для него возвращение. Иными ночами мечтала об этом, в другие решала никогда больше сюда его не пускать. Джон протянул ей цветы, ожидая ответного знака.

— Ты здесь, — проговорила Хонор, глядя ему в глаза.

— Никогда не думал… — начал он.

На нее нахлынула паника. Она не знала, что он собирался сказать, но чувствовала, что больше не выдержит. Протянула к луговым цветам дрожавшую руку.

— Входи. — Посторонилась, и он вошел.

Когда Джон шагнул в дверь мимо Хонор, по его коже побежали мурашки. Он впитывал все — каждую деталь, каждый звук, каждый запах. Выражение ее глаз подействовало на него слишком сильно, он боролся с желанием убежать. И одновременно хотел облегчить напряженность, почувствовать прежнюю радость, видя жену и дочерей в своем бывшем доме.

Сесилия попятилась с широкой улыбкой, тараща на него глаза.

— Ты в самом деле здесь…

— В самом деле.

Все стояли в ожидании, когда он еще что-то скажет.

— Что будешь пить, Джон? — неожиданно спросила Хонор.

— Выпью пива.

Она пошла ставить цветы в воду, наливать стаканы, в чем он увидел непривычную официальность. Неужели надеялся легко вернуть прошлое? Знала ли она, чего он хочет, когда, как обычно, дразнила и целовала его? Даже девочки как-то смешались, расставляя бокалы для коктейлей, словно он был здесь гостем. Одна Сес топчется рядом, как будто никогда в жизни не видела столь удивительного человека.

Они пошли на заднюю веранду, откуда открывался широкий вид на поля и виноградник до самого берега. Справа за устьем реки Коннектикут сверкал огонь маяка у Фенвика. Реджис водрузила на середину стола поднос с моллюсками, Агнес протянула отцу блюдо с сыром и крекерами. Козий сыр из штата Нью-Йорк, камамбер, вермонтский чеддер — его любимые сорта. Он взял у нее тарелку, глядя, как она усаживается, улыбается, воздушная, как покалеченный ангел, в белом платье, с забинтованной головой.

— Спасибо, Агнес.

— Я помню, что ты любишь сыр.

Хонор принесла напитки, а Сес ткнула пальцем на соус.

— Это я приготовила.

— Поосторожнее, папа, — предупредила Реджис. — Она любит острое.

— Я тоже, — сказал Джон, и все проследили, как он капнул каплю соуса на моллюска, поднес к губам и съел. — Ух, здорово!

— Спасибо! — воскликнула Сес, просияв, когда он повторил то же самое.

Моллюски соленые, свежие, прямо из пролива Лонг-Айленд. Давненько он не ел моллюсков. Каждый вкусный кусочек напоминал ему, сколько он упустил — забыл простые, обычные радости, закуску перед обедом, — потому что упустил самое главное: жизнь с Хонор и детьми.

— Расскажите мне все, — попросил Джон.

— Очень много придется рассказывать, — мрачно заметила Сес. — С чего начинать?

— Как у тебя дела, Реджис? Когда познакомишь нас с Питером?

— Скоро, — улыбнулась она. — Собственно, я к десерту его пригласила. По-моему, чем скорее, тем лучше, учитывая… — Она взглянула на обручальное кольцо у себя на пальце.

Джон даже не мог поверить, что Реджис обручена, носит кольцо, и оглянулся на Хонор, которая также была очень удивлена. Даже после шестилетней разлуки он понял: у нее есть что сказать по этому поводу.

— Не только у нее завелся дружок, — сообщила Сес.

— У тебя тоже? — спросил Джон.

— Только не у меня! — фыркнула она, напоминая маленькую Реджис, которая воспринимала любой намек на дружка, как страшнейшее оскорбление.

— У кого же? — допытывался он с замершим на миг сердцем, опасаясь услышать: «У мамы».

— У Агнес. — Сес покосилась на сестру.

— Он мне никакой не дружок, — вспыхнула Агнес.

— И я тоже так думаю, — подтвердила Реджис.

— Давайте не будем об этом, — взмолилась Агнес.

— Ну, хотя бы скажи мне, как его зовут, — попросил Джон.

Тепло улыбнувшись, она дала понять, что сделает это только для него.

— Брендан.

— Не дразните сестру, — приказала Хонор. Джон видел, как тревожит ее усилившаяся бледность дочери.

— У меня разбилась фотокамера, — призналась Агнес, как бы совсем некстати. — Я отвлеклась и уронила.

— Ох! — воскликнула Хонор.

— Неприятно, — признал Джон, не сводя глаз с бледной, огорченной девочки. — Какой у тебя аппарат?

— «Кэнон-триста», электрооптический.

Джон, по возможности, старался знакомиться с новинками в области фототехники. В тюремной библиотеке имелись журналы, Том присылал вырезки из статей. У Агнес один из хороших новейших аппаратов — неужели с ним она выслеживала его в поле?

— Там были какие-то снимки? — расспрашивал он. — Ты поэтому так огорчаешься?

— Он дорогой, — объяснила она. — Страшно жалко.

Но Джон видел в ее взгляде нечто более серьезное, чем сожаление о поломке дорогого аппарата — она сильно переживает из-за утраты дорогого снимка.

— Она что-то сфотографировала со стены, — сообщила Сес. — В тот вечер, когда ударилась о камень.

— Прекрати! — одернула ее Агнес.

— Хотелось бы мне этот снимок увидеть, — сказал Джон.

— Я поставила его на таймер, — объяснила Агнес.

— Поймала что-нибудь интересное?

Она помолчала, а потом кивнула.

— Можно сказать…

— Хотелось бы посмотреть, — повторил он. — Покажи мне аппарат, я проверю, что случилось.

— Возможно…

— Агнес хороший фотограф, — вставила Хонор, потягивая пиво. Джон обратил внимание, что она тоже пьет пиво вместо обычного летом рома с тоником, и почему-то обрадовался. — Принеси его, детка, покажи отцу, пока я накрываю на стол.

— Хорошо, — согласилась Агнес и пошла к себе в комнату, а Хонор с Сес направились на кухню, оставив Джона на веранде наедине с Реджис.

Вечерний бриз ерошил ей волосы, сдувал со щек пряди. Он увидел изящную костную структуру черепа, унаследованную от матери, и сердце у него дрогнуло. За время его отсутствия Реджис выросла. Он все пропустил.

— Как ты, папа? — спросила она.

— Отлично.

— О чем тогда думаешь?

— Просто размышляю… куда ушло время…

Она кивнула, словно поняла, что именно он имеет в виду. Но это невозможно. Не может она помнить, как была совсем маленькой, пищала в детской, делала первые шаги, училась говорить, дав имя белой кошке, смешила родителей, пошла в школу, изображала рождественские гирлянды отпечатками крошечной ладошки, обмакивая ее в зеленую краску и прижимая к белой тряпке. Не понимает, что значит видеть, как она собирает ракушки, сосновые шишки, взбирается на самые высокие деревья, упрашивает его взять ее с собой на самые крутые скалы, а потом пропустить шесть лет ее жизни.

Из задней двери вышла Сесла, потянулась, взглянула на Джона, прыгнула к нему на колени, улеглась, свернувшись в клубочек. Он погладил ее по спине, и она замурлыкала.

— Помнишь ее котенком? — спросила Реджис.

— Помню.

— Она сидела на стене, будто знала, что мы придем, и ждала…

— Ждала, когда придет та семья, которая ей нужна, и это были мы.

— Видел когда-нибудь такую чисто белую кошку?

Джон покачал головой.

— Никогда. И ужасно скучал по ней. В Портлаоз были кошки. Одна белая мне особенно напоминала о ней.

— Папа, тебе там было плохо? — спросила Реджис, потянувшись к его руке.

— Детка, — вымолвил он и остановился. В ее глазах светилось сочувствие и понимание, он гадал, что она знает, что помнит, сильно ли страдала из-за того, что он сделал.

— Что было хуже всего?

Джон задумался. Список немалый. Шум, зловоние, напряжение, злость, решетки и стены, безвыходность… Все это превышало одно, даже теперь нагоняя дрожь — момент, когда он принял решение. Невозможно понять, какой вред причинил этим ей.

— Тоска по вашей матери и всем вам.

— Для нас тоже. Папа, мы так по тебе тосковали…

— Это меня беспокоило. Потом вы отказались от мысли, что я вообще вернусь домой.

— Я никогда не отказывалась, — уверенно заявила она.

Тут вернулась Агнес с фотоаппаратом, протянула отцу, с надеждой глядя на него. Аппарат легкий, маленький, подходящий для девочки. Джон повертел его, взглянул на треснувший дисплей и сразу понял, что починить камеру будет непросто. Попробовал открыть затвор — его заело. Что-то погнулось, а силу не стоит прикладывать. Посмотрев на Агнес, увидел, что ее глаза погасли.

— Безнадежно? — спросила она.

— Не знаю. — Не хотелось ее огорчать, но и правду скрывать не хотелось.

— Снимок навсегда пропал?

— Возможно, — осторожно признал он.

— Ты даже не представляешь, какой он был красивый, — вздохнула она. — Не столько сам по себе, сколько по сути.

— Я тебя хорошо понимаю, — заверил Джон. — Запечатлеть нечто невиданное…

— Я хотела показать его людям… любимым…

— Тяжело лишиться подобного снимка. Или сделать снимок, в который никто не поверит…

— …потому что аппарат разбился, — договорила она.

— Ты настоящий фотограф, — улыбнулся он, притягивая ее к себе, обнимая. — Сразу видно по тому, как дорог тебе этот один-единственный кадр.

— Она думает, будто ангела запечатлела, — криво усмехнулась Реджис.

— Если это, действительно, так, — сказал Джон, — то что может быть хуже утраты подобного снимка? Единственный раз в истории сфотографировать ангела, не имея возможности вытащить из аппарата изображение…

Хотя Агнес во весь рот улыбалась, в глазах ее блестели слезы.

— Спасибо, папа, — прошептала она, крепче прижавшись к нему.

— Детка! По-моему, твои бутерброды с цукини готовы, — крикнула с кухни Хонор, и Агнес бросилась туда.

— Быстро поправляется, — заметила Реджис, глядя вслед сестре.

— Правда, — подтвердил Джон.

— Глядя, как она лежит на берегу, из головы течет кровь… — продолжала Реджис и вдруг побледнела, задрожав всем телом, закрыв лицо ладонями.

— Тебе это напомнило… — пробормотал он, ощутив тошнотворную слабость.

Она заткнула уши и яростно затрясла головой, озадачив отца.

Тяжкие воспоминания постоянно преследовали его в тюрьме и даже после освобождения — с того самого момента, как его уводила полиция из Баллинкасла и он бросил последний взгляд на Хонор и Реджис, стоявших под дождем.

— Как ты себя чувствуешь, — спросил он, снова взяв ее за руку, — после того, как все видела, стоя рядом?.. Меня увели, прежде чем я успел о тебе позаботиться…

— Со мной все в полнейшем порядке, пап.

— Но…

Он хотел сказать — быть такого не может, когда она видела, как Грегори Уайт налетел на них из тумана, отец его ударил, схватил камень, кровь хлынула из головы, залила раскисшую под дождем землю, а потом…

— Пап, я страшно виновата…

— Нет, Реджис.

Она тихо всхлипывала. Он смотрел на вздрагивавшие плечи, хотел до нее дотянуться, стереть из ее памяти воспоминание о том моменте. Где Хонор? Хорошо бы, сейчас была здесь, помогла ему утешить Реджис. Он принялся поглаживать дочку по голове.

— Во всем я виновата, — сказала она.

Он ошеломленно уставился на нее.

— Если бы не выбежала за тобой на утес… не пришлось бы тебе драться с Грегом Уайтом. Не пришлось бы меня защищать…

Джон содрогнулся, представив, что происходит в ее сознании.

— Он был сумасшедшим насильником. Хотел нас убить. Помнишь? — спросил отец.

Она затрясла головой.

— Папа, самое страшное, что я почти ничего не помню. Кажется, видела, как он упал… — Глаза ее вспыхнули, голос прервался. — Потом отвернулась. Больше ничего не видела. То есть, знаю о происшедшем с маминых слов.

— Что же она тебе рассказала? — спросил Джон, ощутив спазм в желудке.

— Ты взбесился, видя, как он на меня кинулся. И ударил его…

— Да, — тихо подтвердил он.

— А мне почти кажется, будто меня там не было. Это был какой-то сон. Одно ясно помню: я видела, как полиция тебя уводит. Ох, папа… — Он вытерла слезы, оглядываясь на дверь. — Не будем говорить об этом, а то мама рассердится до сумасшествия.

— Почему?

— Не может выносить случившегося. Знаешь, вечно меня заставляет в психушку ходить и даже протестует против моей свадьбы, потому что я «травмирована», — выпалила Реджис.

— Ну… — пробормотал он.

— И ты туда же? — угрожающе спросила она.

— С нетерпением жду встречи с Питером, — дипломатично ответил отец.

Реджис снова показала ему обручальное кольцо, он взял ее за руку. Сердце подпрыгнуло, Джон взглянул на край виноградника за лугом.

Именно там влюбляются друг в друга молодые люди. Он посмотрел на холм, увидел каменную стену, вспоминая себя с Хонор, свою сестру с Томом. Сколько страсти кипело на этих склонах — до сих пор чувствуется тот давний жар. Его насквозь пронизывал голос Хонор, доносившийся с кухни, ускоряя биение сердца. Он с трудом сдерживал желание броситься в дом, чтобы просто ее слышать.

— Расскажи про ту белую кошку, — попросила Реджис, как бы пытаясь вернуться на землю.

— Ну, она постоянно заходила ко мне в камеру, и я ее кормил.

— Она тебе напоминала Сеслу?

— Очень, — кивнул он. — Иногда сидела на столе, силуэт вырисовывался на свету из блока, и я думал, что это действительно Сесла каким-то чудом явилась меня навестить, принесла весточку от тебя, от девочек, от мамы.

— Я рада, что она там была.

— И я тоже. А еще больше рад, что вернулся домой, увидел настоящую Сеслу. Даже не знал, жива ли она.

— Мы все здесь, папа. И ты теперь тоже. У нас снова семья.

Джон улыбнулся, как будто поверил. Но вспомнил, с каким взглядом встретила его в дверях Хонор, как она замешкалась, прежде чем взять принесенный букет и впустить его в дом. Он что-то разрушил в тот день в Баллинкасле, нечто более прочное и долговечное, чем разбитый сегодня прибрежный валун.

Чего бы ни хотелось невинной юной Реджис, на что бы она ни надеялась, Джон знал, что им придется пройти долгий путь, прежде чем они снова станут семьей. Тут прибежала Сес, позвала их на кухню, и они пошли обедать.

Глава 18

Впервые за шесть лет все вместе собрались за столом. Хонор сидела напротив Джона. Их глаза встретились, она хотела отвести взгляд, а он не позволял. Сес произнесла благодарственную молитву, все начали передавать друг другу блюда. Когда тарелки были наполнены, Реджис подняла бокал.

— За возвращение папы домой.

— За возвращение, — повторили все, поддерживая тост.

— Хорошо бы, чтобы Питер был с нами, — захлебываясь от счастья, пробормотала Реджис. — Пап, я хочу, чтобы он познакомился с вами, посмотрел на самую замечательную супружескую пару на свете — на моих родителей!

Хонор смутилась. Реджис сильно подстегивает ход событий, но понятно, что сейчас не время ее одергивать. Хочется устроить для девочек сказочный вечер. Ее давно шатает от противоречивых переживаний, голова кружится, а сейчас, когда Джон сидит здесь, за столом, смятение достигло предела.

— Мне тоже очень хочется с ним познакомиться, — сказал Джон, по-прежнему глядя на Хонор.

— А мне хочется, чтобы он увидел тебя рядом с мамой. Страшно хочется, чтобы вы оба присутствовали на моей свадьбе… только вы. Точно так же, как раньше, до того…

— Ты мне вот что скажи, — попросил Джон после довольно неловкой паузы. — Откуда ты знаешь, что Питер тот самый, единственный? Как вы познакомились и полюбили друг друга?

— Он живет в Хаббард-Пойнт, — вставила Сес.

— Романтично, правда? — воскликнула Реджис. — Как вы с мамой, только наоборот: жених из Хаббард-Пойнт, а невеста из «Звезды морей».

— А почему ты в него влюбилась? — настаивал Джон. — Как поняла, что влюбилась?

— Мы познакомились в «Рае» в прошлом году. Я уже там работала, Питер заходил в компании друзей-приятелей. Они возвращались после тренировок на яхтах, забегали за мороженым. Однажды я была в дурном настроении, отработав две смены подряд, он велел мне улыбнуться…

— Сказал, — спокойно вставила Агнес, — что от ее мрачного вида мороженое киснет.

— Так я и знала, не надо было тебе об этом рассказывать. Он просто пошутил.

— Похоже, настоящий шутник, — хмыкнул Джон, снова взглянув на Хонор.

Хонор хотела взглядом высказать свое мнение, но побоялась, что Реджис заметит. В данный момент не доверяла себе ни в чем, что касалось любви, ее собственной или старшей дочки.

— Вполне в стиле Питера, согласись, — заметила Агнес. — Шутить насчет твоего настроения на работе, когда он возвращается с тренировки на яхте… Или после гольфа. Или посмотрев игру «Янкис»[26]. Или…

— Да, Питер многим интересуется, — заявила Реджис. — Что тут плохого?

— Я так и не услышал, почему ты его выбрала, — напомнил Джон. — Из всех мальчиков в Блэк-Холле, Коннектикуте, Бостоне, на всем белом свете…

— А почему ты выбрал одну маму? — упрямо спросила Реджис, потянувшись через весь стол за бутылкой вина. Выпила из стакана воду, налила вино, бросив вызывающий взгляд на Хонор.

У Хонор заколотилось сердце. Видеть за столом Джона абсолютно естественно и совсем непривычно. Они смотрели друг на друга. Лицо у него бледное, исхудавшее, столь любимое ею оживленное выражение сменилось угрюмым и горестным. Девочки напряженно следят за родителями.

— С первого взгляда понял, что она единственная, — сказал Джон, уставившись в стол. — Сес верно заметила: их семья жила в Хаббард-Пойнт, наша в «Звезде морей». Все помчались на берег смотреть на корабль, оказавшийся на поверхности после сильного шторма.

— Утонувший корабль, — добавила Хонор и успокоилась, излагая историю, которую девочки слышали много раз, ставшую почти легендой.

— Было темно, — подхватил Джон, — на небо вышли звезды, прямо из воды поднимались созвездия. Помню, полумесяц стоял низко на западе. Волосы вашей матери были темными и блестящими, глаза такими яркими, что смотрел бы в них всю ночь.

— А она хотела выкопать корабль из песка, — захихикала Сес.

— Да, — подтвердил Джон. — Все хотели его выкопать — мама, тетя Берни, мы с Томом. Задались такой целью, снова встретились там на следующий день, и на следующий…

— А ты делал снимки, — вставила Агнес, махнула рукой, и Хонор оглянулась на две его фотографии в рамках, висевшие над буфетом.

Никому лучше Джона не удается запечатлеть утраченные возможности: торчащие из песка доски корабельной обшивки, темнеющие на фоне освещенного луной неба. Она смотрела на них полными слез глазами.

— Мы много лет строили разнообразные планы, — продолжал Джон. — Тот был самым первым.

— Вы много чего делали вместе, — подтвердила Агнес. — Мама ставила мольберт в поле, где ты строил свои инсталляции. Вы друг друга вдохновляли.

— Правда, — кивнул Джон. — По крайней мере, она меня вдохновляла.

Девочки посмотрели на мать, но та молчала, глядя на отснятый Джоном погибший корабль. Снимки мужа даже сейчас вдохновляют ее, она чувствует себя живой, полной сил. В последние недели вновь загорелась пламенем творчества, единственным на свете, что позволяет ей выразить свои бурные чувства.

— Дело в том, — вымолвила она наконец, — что мы с вашим отцом хорошо знали друг друга. Долго общались до обручения. И все-таки еще на год отсрочили свадьбу.

— И вы до сих пор вместе, — поспешно и лихорадочно воскликнула Реджис. — Давайте поднимем еще один тост! Вместе… Ох, как бы мне хотелось, чтобы Питер был с нами…

— Реджис, — одернула ее Хонор.

— За то, что мы все вместе, — провозгласила Реджис, подняв свой стакан и чокаясь со всеми.

— Вместе, — поддержали ее сестры, а Джон с Хонор, глядя в глаза друг другу, промолчали.

— Почему ты молчишь? — спросила Реджис, глядя прямо на мать.

— Перестань, — приказала Хонор.

— Я виновата, да? — не унималась дочь. — Из-за меня папа сел в тюрьму, и теперь ты его не пускаешь обратно… Я все погубила!

— Неправда, — поспешно вмешался Джон. — Я сел в тюрьму из-за того, что сам совершил. Меня долго не было, Реджис. За один вечер все не наладишь.

— Почему же? — спросила дочь. — Мы ведь одна семья, правда? Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Разве ты не отбыл наказание?

— Мое наказание абсолютно не связано ни с тобой, ни с твоей матерью, ни с твоими сестрами, — заявил он. — Слышишь? Абсолютно. Чтобы все понять, нужно время. Давайте обедать. Вечер прекрасный, я рад, что сижу здесь. Пожалуйста, давай поедим, хорошо?

— Я не проголодалась, — отрезала Реджис, вскочила и убежала в слезах.

Хонор, стараясь держаться спокойно, поднялась и пошла за ней следом, оставив остальных за столом в молчании. В коридоре расслышала глухие рыдания в комнате девочек. Постучала, вошла. Реджис лежала на кровати, плача в свою подушку.

— Ты слышала, что сказал отец, — проговорила она. — Мы должны дать ему время.

— Уже прошло столько времени, — рыдала Реджис.

— Детка…

— Ты не хочешь, чтобы он вернулся. Точно могу сказать. Позвала его нынче к обеду только ради нас… потому что нам этого страшно хотелось.

Хонор присела на краешек кровати, зная, что дочь отчасти права. С другой стороны, согласилась принять его в этот вечер из-за того письма, которое передала ей Берни. Все тело болело от горя и разочарования. Не такой она представляла себе свою жизнь — встречать Джона, вышедшего из тюрьмы, утешать дочерей, объясняя им то, чего никто из них по-настоящему не понимает.

По гравию на подъездной дорожке прошуршали шины, по потолку пробежал свет автомобильных фар. Хонор оглянулась, присматриваясь:

— Это Питер.

— Скажи ему, я сейчас выйду, — пробормотала Реджис.

Хонор склонилась над ней, обняла напряженное тело дочери, обхватившей руками подушку. Почему-то в присутствии в доме Джона ей казалось, будто они расстались не на несколько лет, а навечно — прошлое не возвращается. Она так далеко отошла от него, что даже не знает, сумеет ли снова приблизиться. Поцеловала Реджис в макушку, вышла из комнаты, пошла по коридору.

Войдя на кухню, где свечи освещали вывешенные девочками приветственные транспаранты, тяжело сглотнула, видя подходившего к двери Питера, и открыла ее перед ним.

— Привет, Питер.

— Я заехал повидаться с Реджис.

— Она выйдет через минуту. — Хонор жестом пригласила его к столу. — Посиди с нами, познакомься с ее отцом. Джон, это Питер Дрейк, жених Реджис.

— Приятно познакомиться, Питер. — Джон пожал молодому человеку руку.

— Мне тоже. — Питер взглянул в коридор в сторону комнаты Реджис, потом посмотрел на Агнес и Сес, и они обе улыбнулись.

— Очень хорошо, — кивнул Джон, открыто и дружелюбно разглядывая Питера. Что бы он в глубине души ни испытывал при виде жениха своей двадцатилетней дочери после случившейся сцены, внешне ничем этого не выдавал.

Питер с улыбкой сел на стул рядом с пустым местом Реджис. Хонор протянула ему блюдо, он положил себе рыбы и кукурузы, спросил, оглядывая сидевших за столом:

— А Реджис не обедает?

— По-моему, так ничего и не съела, — ответила Агнес.

Вообще никто ничего не ел, кроме Питера, полившего кукурузу маслом. Агнес и Сес, должно быть, из вежливости проглотили по кусочку. Джон с Хонор сидели неподвижно, не в силах коснуться друг друга. Она посмотрела на него, он попробовал улыбнуться. Оба старались для девочек. Хонор казалось, будто все слышат, как у нее колотится сердце. Глядя на мужа, сидевшего на другом конце стола, поймала его вопросительный взгляд. Он не искал поддержки, а спрашивал, не пора ли ему уходить.

Хонор молча пошевелила губами, сказав, что он может остаться. Джон легонько кивнул.

— А вы не хотите? — спросил его Питер, кивнув на блюдо с кукурузой.

— Пока нет.

— Ну и зря — очень вкусно. Лучший молочно-сахарный сорт. В Коннектикуте знают толк в кукурузе.

— И я всегда так думал, — подтвердил Джон.

— Там, наверно, скучали по ней.

Агнес тихонько охнула, Сес только насупилась, Хонор словно получила пощечину, сама удивляясь своему стремлению броситься на защиту Джона. А он принял реплику за нечто само собой разумеющееся, обдумал и не счел нужным отреагировать. Тем не менее, хорошо зная мужа, Хонор видела, как на него подействовало замечание, и подметила в глазах опасную искру.

— Питер, — сказал Джон, — каковы твои планы?

— Насчет чего?

— Насчет моей дочери Реджис.

— Я на ней собираюсь жениться, — уверенно заявил юноша.

— Ты ведь учишься в колледже, да?

— Да, — подтвердил Питер. — В Тафте. Ну, закончу учебу… мы оба закончим. Бросать не собираемся.

— Хорошо. А чем зарабатываешь?

— Помогаю иногда на поле для гольфа.

— В летние сезоны. А за квартиру чем будешь платить?

Хонор заметила, как дрогнул взгляд Питера, и почувствовала в нем враждебность. По ее спине побежали мурашки.

— За квартиру? — переспросил Питер. — Ее будут оплачивать наши родители. — Он хотел рассмеяться, но, видя абсолютно серьезную реакцию Джона, сдержался.

— Вот как?

— Ну, мои меня долго пилили, а потом смирились. Я думал, вы с миссис Салливан тоже нам согласитесь помочь…

— В моей родной семье, — сказал Джон, — было принято просить руки девушки, только когда ты достаточно взрослый, ответственный, чтобы обеспечить будущую семью. Это одно из доказательств силы твоей любви.

— М-м-м, — промычал Питер, как бы уже оценив отношение Джона к любви и признав глупым. Вытер губы салфеткой, посмотрел на часы, а потом в коридор в сторону комнаты Реджис.

— Вы куда-то собрались нынче вечером? — поинтересовалась Хонор.

— Фактически, да. Хотим пойти в кино на пляж. Скоро надо ехать, темнеть начинает.

— Ну, по-моему, тебе не повезло, — объявила Агнес. — По-моему, сегодня Реджис никуда не пойдет.

— Наверняка пойдет, — возразил Питер, отодвинув стул, глядя на Хонор, но не на Джона. — Скажите ей, что я здесь.

— Она знает, — ответила Хонор.

— Я ее позову, — вызвалась Сес, но Агнес уже направилась к их общей комнате.

— Обожду на улице, — буркнул Питер.

Пока он в ожидании стоял за дверью, Хонор с Джоном остались наедине. В его взгляде по-прежнему сквозило огорчение.

— Если бы ты с ним разговаривал в присутствии Реджис, — почти прошептала она, — так легко не отделался бы.

— Я это хорошо понимаю, — кивнул Джон. — Как она?

— Переживает.

Он встал, прошел к другому концу стола, сел с ней рядом на тот стул, где раньше сидела Реджис.

— Знаю… Что я могу сделать?

— Очень расстроена тем, что мы с тобой «не вместе» в том смысле, в каком ей хотелось бы.

— Мне уйти?

Хонор отрицательно покачала головой, видя, как тяжело он воспринимает все это.

— Прости, — вымолвила она.

— Тебе не за что просить прощения. — Джон взял ее за руку. Хонор позволила, боясь посмотреть ему в лицо, опасаясь, что он увидит в ее глазах то, чего нельзя выдавать.

— Джон…

— Я схожу с ума. Снова быть в этом доме, с тобой, с девочками, и все-таки не вместе. Я их отец, а мне сейчас кажется, что я их едва знаю. Они выросли в мое отсутствие!

— Понимаю, — спокойно и горько сказала она.

— Невозможно сидеть здесь с тобой… Если бы ты только знала… Мне каждую ночь снилось… Казалось, стоит только взглянуть тебе в глаза, взять за руку… Боже мой, Хонор, я думал, что наша любовь не погибла!

Она просто сидела, глядя на их сомкнутые руки. Хотелось прильнуть к нему, хотелось оттолкнуть его.

— Давай пока это оставим. Я хотела устроить праздничный вечер для девочек… и для тебя.

— Клянусь, не знаю, смогу ли дождаться твоего решения, — выпалил он. — Но оно будет принято.

— Какое решение? — прошептала она, чувствуя, как он стискивает ее пальцы.

— Желание Реджис исполнится. Мы будем вместе.

— Джон… — Хонор попыталась выдернуть руку, но он крепко держал ее, и она, посмотрев на него, увидела горящие глаза.

— Обещаю тебе, Хонор, будем.

Она не сумела ответить. Не знала, на что надеялась. Сердце разрывалось от страшной усталости и ликования.

— Я, действительно, рад, что увидел его, — понизил Джон голос. — Знаю теперь, с чем мы боремся. Почему ты мне не сказала, что это настоящий осел?

— Она влюблена…

— Да ведь он же полный… — начал Джон, но тут мимо пролетела Реджис, выскочила в дверь и бросилась в объятия Питера. Перестав плакать, прижалась к нему; так они и стояли, покачиваясь. Он что-то шептал ей на ухо, вызывающе поглядывая на Джона поверх ее головы сквозь планки дверных жалюзи.

— Пожалуй, сегодня не пойду, — послышался голос Реджис. — В другой раз обязательно.

— Пойдешь, — отчетливо произнес Питер. — Тебе лучше убраться отсюда.

Кровь у Хонор вскипела, но она видела, что Джон сидит спокойно — если и не совсем безмятежно, то и не взрывоопасно. Видела в его глазах жар, как всегда. Если знать, куда смотреть, ему никогда не удастся скрыть гнев, ярость, печаль, радость, страсть. Но Реджис с Питером, вновь войдя в дом, увидели только улыбку на его лице.

— Значит, вы познакомились, — заключила Реджис, переводя взгляд с Питера на отца.

— В полной мере, — подтвердил Джон.

— Я очень рад, — сказал Питер.

— Я тоже.

Питер пристально уставился на него, держа Реджис за руку.

— Знаете, я должен был просить у вас ее руки, если бы вы были где-то поблизости.

— Питер! — воскликнула Реджис.

— Никогда не поздно, — заметил Джон.

— Ну, я уже спрашивал миссис Салливан. И она нас благословила.

— Тогда будем считать дело конченым, — сказал Джон.

— Спасибо, папа! — Реджис бросилась отцу на шею, а Хонор, глядя ему в глаза, видела в них тот самый бунтарский дух, который всегда больше всего любила, угасший в тюрьме и теперь снова зажженный Питером. — Пожалуй, все-таки, пойду с Питером в пляжный кинотеатр.

— Пляжный кинотеатр в Хаббард-Пойнт, — проговорил Джон, глядя на Хонор.

— Мы с твоим отцом часто ходили, — припомнила она.

— И снова будете ходить, — уверенно произнесла Реджис.

И ушла со своим женихом, оставив отца с матерью, смотревших им вслед. Когда машина Питера двинулась по подъездной дорожке, Хонор посмотрела на Джона. Оба не сдвинулись с места, замерли на минуту, и если бы она в ту секунду закрыла глаза, то могла бы поклясться, что он не исчезал никогда, а все время был рядом.

Глава 19

Хонор в полном беспамятстве работала у себя в мастерской. Новый этап начался три дня назад после ухода Джона, который с тех пор не показывался. Вокруг царил полный разгром — валялись эскизы, палитры со смешанными красками, у стен громоздились холсты. Закончив картину, изображавшую отца с дочерью, она принялась за новую.

Вытащила давно спрятанную коробку со снимками. Он никогда не имел возможности запечатлеть свои скульптуры в последний раз, но тут хранились фотографии, сделанные в Баллинкасле, фиксировавшие сооружение инсталляции шаг за шагом. Она отыскала и свой альбом, оставшийся от той поездки, пролистала страницы с зарисовками, которые набрасывала в роковой первый день, стараясь уловить тревожную атмосферу — руины замка, сооружение на краю утеса.

Копаясь в коробке, нашла вырезки из газет Западного Корка. У нее было время прочесть их в больнице Святого Финана в ожидании выздоровления Реджис, которая была в полном шоке, не могла ни говорить, ни есть. К тому времени Джона препроводили в камеру предварительного заключения, и Хонор читала в газетах подробности произошедшего.

Санитарки приносили ей чай, выражали сочувствие женщине, муж которой совершил столь ужасный поступок. В газетах писали, что Джон затеял жестокую драку, вещественные доказательства свидетельствовали, что он гнался за Уайтом по краю утеса — в двух местах погибший потерял много крови. Хонор слышала, как санитарки шептали: «Он из него мозги вышиб».

Ей стало плохо. Им не все известно. Почему Джон не позволяет своим адвокатам улаживать дело? Да, он признался в убийстве Грегори Уайта, но почему не сослался на самозащиту, на то, что защищал Реджис? Вообще отказывался говорить об этом, получив обвинительный приговор в уголовном суде Корка.

Когда дочка настолько опомнилась, что можно было уйти из больницы, все было кончено. Примчавшись в Корк, Хонор узнала, что Джона приговорили к шести годам тюрьмы. «Подумай о девочках!» — кричала она, а он только качал головой, не в силах взглянуть ей в глаза, отвечая: «Именно о них я и думаю. Не хочу, чтобы Реджис давала свидетельские показания».

Она рыдала под его непреклонным взглядом над его упрямством, страстью, яростью, превратившимися в нечто несокрушимое и ужасное, что, как ей казалось, могло уничтожить семью точно так, как и человека, посмевшего посягнуть на нее. Смотрела, как охранники уводили мужа в камеру и понимала, что привычная жизнь кончена. Она никогда не простит его за то, что он от них отказался.

Теперь, когда она бросала на холст краски, изображая место гибели своей семьи — Баллинкасл в Ирландии, — на нее вихрем нахлынули те же самые чувства. Она писала разрушенный замок, уничтоживший ее семью, и упрямого мужа жестоко и грубо, как камни, служившие материалом для его произведений, и по щекам ее текли слезы.

Закатав рукава, вспотев, перепачкавшись краской, чувствовала, как что-то выливается из глубины души. Живопись вновь принесла несказанное успокоение, в котором она нуждалась больше, чем когда-либо прежде. Утомленная летней жарой, Хонор вымыла кисти, пошла на кухню за стаканом холодного чая.

Потягивая ледяной напиток, уселась за кухонный стол. Девочки разошлись по своим делам. Реджис работала в библиотеке, Агнес делала уборку в монастыре, Сес каталась на велосипеде.

Цветы Джона стояли в вазе посреди стола, голубые лепестки понемногу опадали вместе с кучками золотистой пыльцы. Хонор смотрела на кружки золотой пыли на стекле, не находя в себе сил ее вытереть — она казалась такой же красивой, как сами цветы. Порой долговечные жизненные явления и события трогают душу не больше, чем краткосрочные и погибающие. С такой мыслью она потянулась к своему письменному столу за принесенным Берни письмом.

Она мудро напомнила Хонор ее собственные слова, давно высказанные в письме своей лучшей подруге, сестре любимого мужчины, испытывавшей столь же тяжкие мучения и сомнения. Рисунок на конверте, видимо, набросала сама Берни. Морское чудовище и фамильный крест Келли. Глядя на него, Хонор поняла, что она хотела напомнить об их взаимной связи.

В родной семье редко вспоминали о прошлом. Деды, бабки, родители Хонор жили в постоянном восторге от того, как им повезло, что их предки перебрались в Америку.

«Не оглядывайся назад», — таков был девиз ее отца. Какие бы беды ни вынудили их предшественников покинуть Ирландию, лучше об этом не думать.

Поэтому, познакомившись с Джоном, Берни и Томом, она словно проснулась. Они вместе рыскали по холмам, проникаясь историей.

— Я еду в Ирландию, Берни, и тебя беру с собой, — объявил однажды Том, идя рядом с ней вдоль стены приблизительно через год после находки шкатулки.

— Посмотрим, — попыталась она улыбнуться. Ее сильно влекло в монастырь; Хонор знала, как разрывается Берни при мысли о Томе.

— Трудно представить, что они пережили, — проговорил он. — Англичане смотрели на них, как на отбросы общества, они умирали с голоду… Уцелевшие стояли в доках Кова, смотрели на своих детей, уплывавших в Америку, зная, что никогда больше их не увидят… Семьи распадались… Представляешь, как бы мы себя чувствовали, расставаясь с детьми?

— У нас нет детей, — возразила Берни с полными слез глазами, думая о людях в доках.

— Будут когда-нибудь, Бернадетта.

Хонор смотрела на Джона, была влюблена в него и знала, что готова умереть, случись с их будущими детьми что-нибудь подобное. Наблюдала, как он на ходу гладит стену ладонью, как бы утешая страдальцев.

— Болезни, голод… — пробормотал он. — Эти стены построили сильные люди.

— Хорошо знавшие свое дело, — добавила Хонор, глядя на стену со вставленным между другими идеально круглым камнем. Как это им удавалось? Каменщики, предки Джона, были в своем роде художниками. Возможно, от них он унаследовал любовь к природным материалам — камню, дереву, льду, воде.

— Кормак скрыл правду об отъезде, — сказал Джон. — А мы должны ее открыть.

— Как это? — спросила Хонор.

— Ты слышала: Том просит Берни ехать с ним в Ирландию. И мы туда когда-нибудь тоже поедем. Представь себе Западный Корк — скалы, морской берег… к северу Кольцо Керри, полуостров Дингл, на западном побережье утесы Моэр до самого Голуэя… Там их из-за Атлантики манила Америка. Ты будешь писать, я что-нибудь поставлю на краю земли, прямо на утесе, обращенном к Америке.

— Салливан завелся, — проворчал Том. — Типично. Хочешь выразить чувства изгнанников и пропавших?

— Чувства тех, кто расстается с одной жизнью, чтобы обрести другую, — уточнил Джон. — Они шли на опасное дело. Почему бы и мне не пойти? — Он обнял Хонор. — Обещай, что поедешь со мной.

— Ни за что не откажусь от такой возможности, — пообещала она, охваченная волнением.

И теперь за кухонным столом Хонор вспоминала момент, когда совершила измену. Не Джону — самой себе. Тогда была влюблена в него, искавшего приключений в каждую секунду жизни. Ей нравилось, что он сочетал искусство с эмоциями, придавал всему значение, создавая фантастические скульптуры, способные вместить в себя всякий смысл, сильно переживал — и рождались бурные произведения.

Хонор нравился риск, на который всегда шел Джон; он волновал, будоражил, но… до определенного дня. Она точно помнит поворотный момент — день рождения Реджис. С появлением дочки на свет Хонор захотелось, чтобы Джон перестал рисковать. С тех пор ее влекло к уединению и спокойствию вместо опасного буйства. Дети полностью меняют жизнь, думала она, глядя затуманенным взглядом на крест Келли на принесенном Берни конверте.

Солнце ушло за деревья, за капеллу, на двор пала тень. Послышался стук в кухонную дверь. Выглянув, Хонор увидела Джона и вздрогнула, словно каким-то магическим образом вызвала его сама. Призывно махнув рукой, сунула письмо Берни под скатерть.

— Как ты? — спросил Джон.

— Отлично, — неуверенно вымолвила Хонор. — А ты?

— Хорошо. Девочки дома?

— Нет. Разбежались куда-то.

— Нам надо поговорить. — Под глазами залегли синяки, будто он только что выдержал бой в десять раундов. Хонор пристально смотрела на Джона, сознавая, что практически не помогает ему легко и радостно вернуться домой. — Ты писала, — заметил он, глядя на пятна краски у нее на руках.

Она кивнула, но промолчала.

— Слушай, — начал Джон. — Мне тяжело тебя видеть. Не могу врать тебе, Хонор.

— Прости… Мне тоже тяжело.

— Знаю. Не хочу, чтобы было еще тяжелей, чем теперь, но, Господи помилуй… я должен видеться с девочками. Весь тот вечер с вами был просто потрясающий. Я с тех пор только о нем и думаю.

Хонор отвела глаза, не в силах признаться, что с ней происходит то же самое. Со спазмом в желудке старалась спокойно сидеть и слушать.

— Надо придумать, как мне с ними регулярно встречаться, — настаивал он. — Что бы ты ни думала по этому поводу, я уверен, для них это важно. Это вовсе не эгоизм, просто я их отец…

— По этому поводу я с тобой спорить не стану, Джон.

— Не станешь? — удивился он и замер на полуслове, уставившись на нее.

Она поняла, что он не спал всю ночь. Глаза в темных кругах ввалились, но все равно горят ярким огнем — в нем по-прежнему жива душа, интерес и любовь к жизни. Хонор смотрела на него, сдерживая желание взять за руку.

— Разве можно? Они тебя любят!

— А я думал… — растерянно пробормотал он, — думал, ты решила, что я им… и тебе… причиню только вред.

— Это совсем разные вещи, — заметила она.

— Хонор… — Он слегка протянул ладонь через стол, как бы желая, чтобы она дотронулась до нее, но Хонор сцепила руки на коленях. — Я сам все погубил. Чувствую непростительную вину за то, что наделал в Ирландии.

— Это было очень давно, — сказала она.

— Но я до конца жизни буду расплачиваться! — Он повысил голос. — Хуже всего, что это отразилось на девочках. Им пришлось с этим жить, люди знали, что их отец сидит в тюрьме за убийство… Ты видела, как вел себя Питер…

Хонор кивнула, напрягшись всем телом.

— …как на меня смотрел простой мальчишка! Представляю, что при этом чувствовала Реджис. И даже не представляю, что чувствовала ты!

— Какое это имеет значение? — не выдержала она. — Кому интересно, что говорит или думает Питер Дрейк? Меня волнует лишь то, что происходит в твоей семье. В нашей семье, Джон!

— Я все погубил, — схватил он ее за руки, — в тот день на утесе. Не спас Реджис, а впустил в нашу жизнь безумие, сам стал чудовищем, и она это видела. Говорит, что ничего не помнит, хотя попросту не могла осознать такой ужас. Знаю, я виноват. И поэтому ты меня больше не любишь — признайся.

— Это произошло еще раньше, — воскликнула она, отдергивая руки.

— Что?

— Мы… расстались с тобой за несколько лет до поездки в Ирландию…

— Объясни, — попросил он с ошеломленным видом, будто она окатила его ледяной водой.

— Ты даже не понял, — всхлипнула Хонор. — Поехал в Ирландию оплакивать своих предков, семьи, распавшиеся из-за голода, иммиграции. А ведь мы тоже расстались. Улетучилось все, что для меня имело значение — искусство, любовь, ты — все, что казалось мне вечным моим достоянием.

— Может быть, его можно вернуть.

— Разве не понимаешь, что это для меня значило? Я тоже была художницей, преданной своему искусству! После рождения девочек решила поставить на первое место семью. Очень тебя любила.

— И я тебя тоже, — растерянно заявил он. — Скажешь, нет?

— Когда ты отправился на Лабрадор фотографировать в самый короткий день года северное сияние, а потом задержался, снимая рождественские бураны, я сидела одна дома с девочками, скучавшими по отцу. После этого ты отправился в Черчилль строить из снега пещеру, ледяной дом, подкарауливать семейство полярных медведей… пока твое собственное семейство за тебя беспокоилось и боялось, воображая, как ломается ветка за веткой…

— Хонор…

— А поездка в Ирландию, — продолжала она. — Я ждала ее с той самой минуты, как мы нашли шкатулку, с той минуты, когда ты выпрашивал у меня обещание ехать с тобой… Но я с тобой не поехала, Джон. Ты уехал один. Лазил по останкам голодных пароходов с Грегори Уайтом, с которым познакомился в доках. Там с тобой был он, а не я.

— В тот страшный день я все погубил…

— Ты не слушаешь! — воскликнула она. — Это случилось не в тот день! В Баллинкасле разрешилось то, что происходило с нами долгие годы!

— Хочешь сказать, между нами все кончено? — спросил он.

С колотившимся сердцем она смотрела на него, видя в ответном взгляде дикое бешенство. Безумная любовь постоянно ввергала Джона в опасности, и теперь было видно, как вызывалась из глубины души. Даже после всего случившегося, даже сейчас, Хонор не могла ответить на вопрос. Выбежала из кухни, бросилась в мастерскую, захлопнула за собой дверь. Села перед мольбертом, глядя на изображение Баллинкасла, и не двигалась, пока не увидела, как он вышел из дома и направился вверх по холму к берегу. Сердце бешено стучало. Она схватила кисти, рванулась к холсту, будто могла изобразить на нем их настоящую жизнь.

Или вообще всю ее закрасить.

Глава 20

На следующий вечер, как обычно, Реджис заканчивала свою смену в «Рае». Она страшно устала, накладывая мороженое; ноги ныли, лицо онемело от улыбок клиентам. Но больше всего ее беспокоила мать. Вот уже несколько дней почти не выходит из студии. Слышно, как плачет за запертой дверью. Когда на днях Реджис рассказала об этом Питеру, он выслушал с неудовольствием и заявил, что во всем виноват ее отец, он отравил жизнь семьи Салливан. Реджис тогда очень пожалела о своем признании и о том, что сдержалась и не влепила ему пощечину.

Кажется, в данный момент все плохо. Желудок у нее сжался в тугой комок; она могла бы поклясться, что в свои двадцать лет была самой молоденькой девушкой, страдающей от язвы, артритных косточек на стопах, от щемивших сердце болей глубоко в спине. Реджис переступала с ноги на ногу, стараясь найти удобное положение, надеясь облегчить боль, которая ничуть не слабела. К счастью, было уже без пятнадцати восемь — в восемь смена закончится.

Очередь двигалась быстро. Реджис с компаньонками обслуживали семьи, туристов и пляжных гуляк. Гирлянды ярких разноцветных лампочек, развешенные на деревьях, раскачивались на ветру. Она приметила Питера в компании парней из Хаббард-Пойнт, столпившихся возле старого «понтиак-файерберда», принадлежавшего отцу Мэтта Донована, ожидавшего, когда она освободится. Там были Крис, Джош, Анджела с Майком, но никаких Хейли, Джимми и, что ее особенно радовало, никакой Алисии.

Реджис помахала им, прежде чем выполнять заказ перегревшейся на солнце пары — ей побольше взбитых сливок, ему без орешков, — и Питер махнул в ответ. Держался очень холодно, слегка улыбнулся, посмотрев на нее. Хотя Питер стоял вдалеке, как бы сам по себе, Реджис чувствовала его присутствие. Оно всегда успокаивало ее, но сегодня почему-то действовало угнетающе. Видя его с приятелями на дальнем конце автомобильной стоянки, Реджис почти жалела, что работает не до одиннадцати. Не было никаких причин для подобного неприятного чувства. Она, как обычно, торопилась закончить работу и знала, что Питер и сейчас ждет, когда по окончании она прыгнет к нему в машину. Но ей, как ни странно, этого не хотелось.

Ровно в семь пятьдесят семь всеобщее внимание привлек пронзительный автомобильный гудок. Реджис сначала увидела, как Питер повернул голову, потом его приятели огляделись, усмехнулись, и она пожалела беднягу в жалкой гудевшей семейной машине. Когда же увидела его, сердце дрогнуло, захотелось крикнуть Питеру с друзьями, чтобы они хорошенько подумали. Брендан рванулся вперед в красочном стареньком «вольво», выскочил, за ним Сес и Агнес, перед которой он придержал дверцу, чтобы она не ударилась выбритой перебинтованной головой. Увидев ее, Питер махнул приятелям, но Реджис заметила, что Мэтт собрался что-то крикнуть Брендану.

— Не опоздали? — спросила Сес, облокачиваясь на прилавок.

— Для вас всегда найдется время, — ответила Реджис.

— Не обязательно было нас ждать, — затараторила Агнес. — Мы пораньше хотели приехать, да увидели потрясающие деревья у пещеры Джошуатаун, изогнутые восьмерками, и…

— Дело в том, — перебил ее Брендан, — что мы за тобой заехали, надеясь провести вечер вместе.

— Тогда еще не знали, что Питер здесь, — объяснила Агнес, махнув ему рукой и мило улыбнувшись. — Конечно, ему не понравится…

— М-м-м, — промычала Реджис, открывая мороженицу. Может, удастся объединиться и вместе развлечься. Надо сейчас же спросить Питера. — Чего желаете?

— Реджис! Время истекло, — крикнула Анджела Морелли, девчонка из Хаббард-Пойнт в компании Питера, когда колокол капеллы в «Звезде морей» пробил восемь. Чистые звуки разнеслись над болотной трясиной.

— Одну минуточку! — прокричала она в ответ.

— У-у-у, — нетерпеливо взвыли Майк с Анджелой.

Агнес, Сес и Брендан заказали шоколадные рожки, Реджис наполнила их с верхом, протянула через прилавок, повесила на крючок фартук, вышла через заднюю дверь, надеясь, что не пахнет морозильником. Поспешно завернув за угол, мельком заметила, как Брендан нежно обнимает Агнес за талию. Обрадовалась за сестру, почему-то пожалев себя.

— Ну, рада тебя видеть, — объявила Сес. — А то мы подумали, что у вас с Питером уже есть планы.

— Есть, — подтвердила Реджис. — Идем в кино на пляж. Пойдете с нами?

— В Хаббард-Пойнт? — уточнила Сес с таким волнением, что чуть не уронила мороженое.

— Да, — улыбнулась Реджис, зная, как любят бывать там сестренки.

— Здорово! — воскликнула Агнес.

— Конечно, пойдем, — подтвердил Брендан.

Реджис кивнула и бросилась к Питеру, обхватила за шею и поцеловала.

— Привет, малышка. Вижу, почти вся семья собралась.

— Я их с нами в кино пригласила.

— Всех? — поднял он брови.

— Конечно. А что?

— Чокнутый парень, — взглянул Джош на Брендана. — Я его все время тут вижу.

— Жуткая машина, — добавил Крис.

— На самом деле он замечательный, — возразила Реджис. — Ухаживал за моей сестрой, когда она чуть не погибла, поэтому я его буду любить всю жизнь, так что не называйте его чокнутым, а его машину жуткой.

— Вот сучка! — донесся голос с заднего сиденья машины Мэтта. Заглянув туда, Реджис увидела развалившуюся Алисию.

— Я тебя даже не видела, — пробормотала она.

— Зато теперь наверняка рада и счастлива видеть.

— Была бы, если бы ты не обозвала меня сучкой.

— Значит, вступаешься за санитара, — хмыкнула Алисия. — Знаешь, что он простой санитар. Я его как-то видела в клинике, когда у меня была жуткая аллергия на татуировку… Не смотри, Питер, это не для женатых мужчин.

— Он еще не женат… ха-ха-ха, — захихикал Джош.

— Разве плохо быть санитаром? — спросила Реджис, считая выпад Алисии против Брендана еще хуже соблазнительного взгляда, брошенного ею на Питера.

— Жуткий тип.

— Почему? — спросила она, отмечая очевидный факт влюбленности Брендана в Агнес и даже еще более невероятную ответную влюбленность Агнес, что ей стало ясно в тот самый момент, когда она бросила взгляд на обоих.

— Да плевать на него, — фыркнула Алисия. — Абсолютно деклассированный. Санитар в такой машине… у меня в голове не укладывается.

— В твоей голове… — начала Реджис, но Питер схватил ее за руку.

— Девочки, не ссорьтесь.

Реджис сверкнула на него глазами — почему он не защищает ее от этой кошмарной пижонки? И почувствовала, что любовь ее тает.

— Слушайте, что бы вы о нем ни говорили, кого это волнует? — вставила Хейли. — Я хочу в кино на пляж. Там крутят «Пиратов Карибского моря», и если вы мне не дадите посмотреть на Джонни Деппа, я жутко расстроюсь, приду в полное уныние и покончу с собой.

— Ну, поехали, — решил Джош.

Реджис взглянула на Питера, отсчитывая секунды. С каждым ударом сердца он лишался возможности выступить в защиту Брендана, замолвить за нее слово. Что с ними происходит? Что-то, кажется, изменилось с появлением в доме отца… Сердце щемило пуще прежнего. Она оглянулась, пересчитала — автомобиль почти полон, — и отошла от Питера.

— Я поеду с сестрами и с Бренданом. Встретимся там.

— Как скажешь, — кивнул он.

Реджис тоже согласно кивнула.

Агнес видела — что-то происходит. Реджис не говорила ни слова, не закатывала глаза, не вздергивала брови, просто сидела, сгорбившись, создавая вокруг соответствующую атмосферу. Агнес не привыкла сидеть на переднем сиденье рядом с парнем, когда сестры сидят позади — впереди, как правило, сидит Реджис с Питером или с другими ребятами, которые сейчас едут за ними, а на заднем сиденье — младшие сестры. Но теперь старшая молча уселась сзади, и все они очень приятно и вполне естественно едут по Шор-роуд. Брендан ведет себя мило и очаровательно, позволяя ей выбрать музыку, чего сестры никогда не разрешали. Хотя Сес приказывала переключаться на другую волну каждый раз, когда слышала песню, которая ей не нравилась, Брендан только фыркал, не обращая на нее внимания.

— Ты уверена, что мы не нарвемся на неприятности, когда все вместе явимся в кино? — спросил он, взглянув в глаза Реджис в зеркало заднего обзора.

— Абсолютно, — буркнула она знакомым Агнес тоном, в котором крылось нечто большее.

«Вольво» громыхал по 156-му шоссе; Брендан заметил, что надо бы сменить глушитель, да денег нет — пока машина ходит, он в ней ездит. Питер действует иначе: просит родителей купить новый автомобиль. На повороте у железнодорожной эстакады Реджис высунулась в окно, чтобы охранник узнал ее.

— Очень симпатичное место, — заметил Брендан, ведя машину по темной дороге. — Я здесь никогда раньше не был.

— Давайте покажем ему старый мамин коттедж, — предложила Сес.

— Давайте, — согласилась Агнес. — Хотя я до сих пор не знаю, как к нему подъехать. А ты помнишь, Реджис?

— Угу. Довольно далеко. Вот сюда поворачивай… это кладбище… магазин Сторли, где мальчики с девочками оставляют друг другу записки… притормози у знака… теперь вокруг теннисного корта…

Посреди дороги, ведущей в Хаббард-Пойнт, Агнес велела Брендану остановить машину. Подкатив к холму, они увидели старый, потрепанный непогодой дом их матери, приютившийся на вершине в соснах.

— Отсюда не видно, — сказала Агнес, — но оттуда открывается изумительный вид на море.

— Мама всегда сидела на веранде, — добавила Реджис, — глядя на пролив, наблюдая за нашим отцом. Он вылавливал топляк, плавал в маленькой лодке… но обязательно возвращался обратно, а она постоянно смотрела…

— Помнишь, она нам рассказывала о соседских ребятах, которые вечно лазили на скалу? — вставила Сес. — Один мальчишка вырос и стал астронавтом.

— Зеб, — уточнила Агнес. — А Рамер стала ветеринаром. Она Сеслу лечила.

— Да? — удивилась Сес.

— Да, — подтвердила Агнес. — Мама не раз видела, как они влезают на крышу и смотрят на звезды, и однажды решила сделать то же самое, только не на звезды смотреть, а за папой. Всем известно, что из этого вышло…

— Она упала и сломала ключицу, — подсказала Сес.

— С тех пор боится высоты, — подхватила Реджис. — Например, когда папа лазил на утесы над Дьявольской пучиной. Боялась, что сама упадет или кто-то из близких.

Агнес заметила, как Брендан потянулся к ее руке. Вспомнил, как она выглядела той ночью в больнице, разбившись о камень? Видел реакцию ее матери, наверняка ужасную, хотя сама Агнес почти ничего не помнит.

— Если так, — сказала Сес, — то зачем же вы обе выкидывали дикие фокусы, пока одна не попала в больницу?

— Затем, что только при этом чувствовали себя живыми, — ответила Реджис.

У Агнес мороз пробежал по спине. Может быть, Реджис, как никогда, права. Оглянувшись на нее за подтверждением, она увидела, что сестра о чем-то задумалась, пристально глядя на обручальное кольцо, сверкавшее в свете всходившей луны.

— Может, теперь, когда папа вернулся, мы больше не будем выкидывать фокусов, — проговорила Агнес.

Реджис не ответила, глядя в окно машины.

Агнес пристально смотрела на нее: сестру что-то тревожит. Сильно тревожит — почему она раньше не заметила темных кругов под глазами?

— Что с тобой?

— Ей вчера снился кошмарный сон, — пояснила Сес.

— Знаю. Мама прошлой ночью к нам заглядывала посмотреть, как ты себя чувствуешь, — сказала Агнес. — А ты даже и не проснулась.

— Действительно, дурной сон, — призналась Реджис.

— Помнишь, что там было?

— Что-то про Баллинкасл, — тихо вымолвила она.

— Как всегда, — вставила Сес. — Правда?

Реджис по-прежнему смотрела в сторону.

— Может, теперь он приснился тебе из-за маминой новой картины? Ты ее видела? — допытывалась Агнес.

— Развалины старого замка, — передернулась Сес. — И папина скульптура с крестом наверху. И мы втроем смотрим из окна коттеджа. Мне эта картина не нравится. Напоминает, как нам было плохо без папы… Реджис, тебе приснилось…

— Я больше не хочу говорить про свои сны! — крикнула Реджис.

— Прости меня… — огорченно воскликнула Сес.

— Ладно, проехали, — с болью бросила Реджис, и Агнес, оглянувшись, увидела в глазах Сесилии слезы.

Собравшись упрекнуть старшую сестру, она удержалась, перехватив обезумевший взгляд, устремленный в окно, словно за ним Реджис видела что-то до смерти страшное.

К началу сеанса они опоздали, поэтому Брендан завернул машину в тупик. По дороге к пляжу Агнес чувствовала жар в теле, словно проглотила раскаленный уголь. Ей почему-то казалось, что всех их преследует сон Реджис. Во сне сестра плакала, что-то неразборчиво бормотала. Тем не менее, смысл был ясен: она в жутком страхе сражалась за любимого человека.

Что это было, связано ли как-то с возвращением отца? Агнес чувствовала эту связь точно так, как старшая сестра, сидевшая молча на заднем сиденье.

— Я перед тобой виновата, Сес, — вымолвила Реджис.

— Я не хотела тебя обидеть, — всхлипнула Сесилия.

— Ох, Боже мой, только не плачь.

— Просто… — шмыгнула Сес, — я за тебя беспокоилась прошлой ночью. Страшно было слышать, как ты бормочешь, а я тебе хотела помочь и никак не могла…

— Это был просто сон.

— Нам ведь теперь хорошо? — Сес вытерла слезы. — Когда папа вернулся… Тебе лучше, Реджис?

— Они с мамой не вместе, — глухо молвила Реджис. — Во сне я была виновата во всем.

— Ни в чем ты не виновата. Они будут вместе. Она его скульптуру рисует, — тараторила Сес. — Как будто вспоминает его. А он выложил на берегу фантастический круг из камней… из осколков разбитого камня…

— И это хорошо, — заключила Агнес. — Они художники, вдохновляют друг друга. Разве не ясно?

Не только для Реджис тот вечер выдался беспокойным. Где-то после полуночи Хонор дописала картину. Изобразила на большом холсте Баллинкасл, руины старого замка, разрушенную скульптуру Джона со сверкавшим на фоне темного неба крестом на верхушке, лица трех своих дочерей вдали в окнах маленького крытого соломой коттеджа. Отступила, разглядывая свое произведение, видя, что уловила тревожный грозный дух. Но на картине нет ни ее, ни Джона. Они были в каком-то другом месте — нигде.

Услышав, как Реджис ворочается и бормочет во сне, она вытерла перепачканные красками руки, побежала ее успокаивать. Агнес и Сес сидели в кроватях. Реджис всхлипывала, невнятно лепетала.

— Проснись, детка. Тебе просто снится…

Хонор обняла ее, стараясь разбудить, чтобы вместе бороться со страхами и дознаться, что их порождает. Но дочь только глубже погружалась в сон, и она, в конце концов, поцеловав ее и младших девочек, вернулась в мастерскую.

Теперь, стоя на кухне, смотрела в окно. Девочек нет дома — Реджис работает, Сес и Агнес уехали с Бренданом. Сообщили, что отправляются в Хаббард-Пойнт в пляжный кинотеатр. Хонор смотрела на воду, желая увидеть Джона. Думала, каким тяжелым обернулся для него приезд домой, гадала, что он сейчас делает.

Вышла из кухни, закрыв за собой дверь, пошла по лужайке, залитой предвечерним светом. Над золотисто-зеленой травой роились стрекозы, на ветру колыхались астры. Дойдя до виноградника, почуяла аромат созревающих гроздьев — скоро пора собирать урожай.

У стены задержалась на береговом откосе, ощущая, как морской бриз ерошит волосы. Внизу Джон закончил дневную работу. Осколки разбитого валуна были уложены на песке. Сначала показалось, будто они образуют один большой круг, но, приглядевшись, она увидела сложный рисунок — осколки, камни, галька уложены в концентрические спирали, повторяющие друг друга, вроде лабиринта. Центр остался пустым.

Хонор взошла на холм. Дойдя до каменного домика, нашла Джона, который сидел на песке, обхватив руками колени и глядя на море.

— Привет, — сказала она.

— Привет, Хонор, — удивленно откликнулся он.

— Видела твою работу, — кивнула она на лабиринт. — Очень интересно. Прекрасно.

— Спасибо.

— Ты это сделал. Собрал воедино разбитую глыбу. Придал другую форму.

— Принимая желаемое за действительное. Как приятно вернуться к работе… Я задумал нечто вроде головоломки. Валун никогда уже не собрать воедино. И нам не собраться… потому что мы что-то утратили. То ли в Ирландии, то ли гораздо раньше, как ты однажды сказала.

— Что утратили?

— То, что снова найти невозможно… какое-то место, где нас никогда уже не будет. Поэтому я построил лабиринт. По-моему, только так могу сказать что-то осмысленное для нас обоих. Для тебя, Хонор, и для меня. Дорога уходит в сторону, петляет, но если держаться ее, со временем дойдешь до центра. — Он тряхнул головой. — По крайней мере таков был мой замысел, сегодня я его переосмыслил.

— Как же?

— Ходишь по кругу, поворачиваешь не в ту сторону, стараешься попасть в то место, которого даже не существует.

— Существует, — тихо возразила она. — Мы существуем.

Он пожал плечами, глядя в море.

— Слышишь? — переспросила Хонор. — Мы существуем.

— Правда? — спросил он.

Она кивнула.

— У тебя в домике есть пляжная подстилка?

— Конечно, — озадаченно ответил он.

— Я хочу, чтобы ты повел меня в кино.

— Куда?

— В Хаббард-Пойнт, куда мы обычно ходили, не помнишь? Когда я жила там с родителями, а ты приходил в пляжный кинотеатр.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Да ведь мы не знаем расписания сеансов, — улыбнулся Джон.

— В том-то и дело.

Глаза его сверкнули в гаснувшем свете.

— Хочешь в кино — пошли.

Он прихватил подстилку в коттедже, направился к дому, где стояла машина Хонор, но она схватила его за руку.

— Пойдем по берегу.

— Уже почти стемнело…

— Если придется прошмыгнуть без билетов, мы успешно это сделаем. — Она крепко стиснула его руку. — Скажешь, нет?

— Положись на меня, девчонка с берега. Когда ты жила в Хаббард-Пойнт, а я тут работал на Келли, отыскал такие тайные ходы, каких больше никто не нашел бы. Готова?

— Готова, — взглянула она на него сияющим взглядом и взволнованно спросила: — Покажешь все свои тайные ходы?

Он столько лет сам таился и прятался, что ей больше всего на свете хочется узнать его лучше.

— Покажу. И еще кое-что.

— Что? — шепнула она. Стоял теплый летний вечер, тихий после захода солнца, а по спине у нее пробежала дрожь.

— Вот сейчас покажу тебе все.

— Джон…

Он приложил к ее губам палец.

— Все, Хонор.

Ею овладели бурные чувства, когда они двинулись по винограднику на плеск волн и запах моря к тому месту, которое она называла некогда своим домом.

Глава 21

Джон и Хонор шли по берегу, хватая друг друга за руку у каждого ручейка и овражка, помогая перебраться. Заливную трясину перегораживало довольно хрупкое бревно топляка, высушенное ветром — он пригнулся, подставив ей спину. Она, к его удивлению, приняла предложение. Сердце Джона зачастило, возникло единственное желание остановиться, поставить ее на ноги, поцеловать. Даже не верится, что такое возможно.

Спрыгнув с бревна, он и дальше тащил ее на спине. Она его обнимала за шею, обхватывала ногами, слегка касалась щекой его щеки. Не требовала отпустить, и поэтому он ее не отпускал.

Так они шли и шли. Справа была вода, слева — лес природного заповедника. Сразу за дамбой с небольшим водопадом Джон направился к каким-то густым, с виду непроходимым кустам. Только там спустил Хонор на землю, раздвинул густые лозы, увлекая ее на невидимые тропинки.

В самом темном и призрачном месте для надежности обнял, не в силах оторваться. Пугающий лес служил хорошим предлогом, чтобы держаться рядом. Она прижималась к нему у Индейской могилы, у старого фундамента, у остатков усадьбы под названием Фиш-Хилл, где полно привидений.

— По этой тропинке я ходил к тебе каждый вечер.

— Пока не получил водительские права, — уточнила она.

— И даже после этого иногда ходил. Всегда есть что-то волнующее в ходьбе по лесу, из темноты к свету — к тебе, — вот зачем я это делал. — В последние дни он переживал такое отчаяние, думая, что все кончено. Ирландия стала последней каплей — так сказала Хонор? Кульминацией всего прочего. Но вот она, идет рядом, улыбается, он опять видит сияние, радость…

— Эти тропки были всегда здесь протоптаны?

— Я срезал путь сквозь кусты, и, по-моему, по каким-то ходил еще в детстве. Видно, по ним еще кто-то ходит.

— Иногда Реджис бегает к Питеру.

— Я давно показал ей дорогу. Ей хотелось узнать, как я до тебя добирался.

— Она хочет любить точно так же, как мы, — тихо вымолвила Хонор.

— Знаю, — кивнул Джон. Он и сам желал дочери такой любви, хотя сомневался, что кто-нибудь способен любить так, как он любит Хонор. На ходу мысленно видел, как Реджис слепо, напролом рвется к Питеру вместо того, чтобы найти кружный путь.

— Ты действительно веришь, что тут живут призраки? — спросила Хонор, ныряя под низкую ветку.

— Если ты сама веришь, — ответил он, желая, чтобы она прижалась к нему.

— Не могу точно сказать. А ты верил в Ирландии? Помню, на этот вопрос тоже мне не ответил.

— Ну, ладно, — буркнул он. Сердце слегка упало. Об этом не хотелось ни думать, ни говорить, но если она спрашивает, он обязан ответить. Пробираясь по лесу у Томагавк-Пойнт, Хонор взяла его за руку, внушив желание рассказать все, что ей хочется слышать.

— Они были там. Я чуял их в доках Кова. Думал, что было бы с нами, если бы мы видели уплывающих девочек, зная, что никогда больше их не увидим. Чувствовал призраки наших родных, живших сто лет назад.

— И я чувствовала их всякий раз, когда мы уезжали после свиданий с тобой.

— Знаешь, — сказал он, — при всем своем страстном желании повидаться с тобой и с девочками, я почти радовался, когда вы перестали меня навещать. Потому что не мог выносить расставания.

— И мы тоже, — призналась Хонор. Какое-то время они шагали молча, только листья шуршали под ногами, да чайки кричали на берегу впереди.

За поворотом она прильнула к нему. Высокий склон холма сбегал к берегу. Чтобы спуститься, надо либо на него взобраться, либо пролезть под упавшим стволом. Джон замер на месте, наслаждаясь тяжестью ее тела. Так и стоял бы всю ночь.

— Готов? — спросила Хонор, глядя на крутую тропинку.

— По твоей команде, — кивнул он и нырнул под дерево, ожидая, когда она последует за ним.

— Вперед, — скомандовала Хонор, и Джон сделал первый шаг по неровной тропинке, прорезанной канавками от ручьев, скользя по гальке, поддерживая ее, не давая упасть. Спустились в целости и сохранности, ступни утонули в мягком песке, и она опять протянула ему руку.

Дойдя до центрального пляжа, увидели уже много народу, усевшегося на подстилках. Киноэкраном служила белая простыня, натянутая между столбами, напоминавшими стойки футбольных ворот. Хонор огляделась в поисках свободного места, и Джон обрадовался, что оно отыскалось позади собравшейся толпы.

— Здесь годится? — спросил он.

— Отлично, — кивнула она. — Только надо выкопать ямку.

— Правильно.

Оба пригнулись, разгребли песок, соорудив маленький холмик под спину. Рыли с воодушевлением, вычерпывая песок горстями, утрамбовывая на краю. Расстелили в ямке подстилку, приготовились сесть и смотреть кино, когда кто-то вдруг окликнул Хонор.

— Это ты?

— Да, — сказала она, вглядываясь в темноту, откуда вынырнули двое ее старых подружек из Хаббард-Пойнт: Сьюзи Райт и Дарби Рейд. Джон с ними тоже был давно знаком. — Кино пришли посмотреть.

— Кто бы мог подумать! — воскликнула Сьюзи. — Жутко приятно видеть здесь кого-нибудь из старой гвардии. Мало кто остался… Смотри, вон там Бэй Маккейб и Тара О'Тул с Мэв Джеймсон на пляжном настиле…

— Ой, Мэв, — радостно охнула Хонор. — Они с моей мамой были лучшими подругами…

— Я слышала, твоя дочка выходит за парня из Хаббард-Пойнт?

— За Питера Дрейка, — подтвердила она. — Они обручились.

— Да ведь и его родители здесь. Видишь? Сидят позади Мэв и Тары.

— Ты с ними уже познакомился, Джон? — спросила Дарби.

— Они наверняка обо мне слышали.

— Разумеется, — весело вставила Сьюзи. — Мы все гордимся знакомством с известным художником.

Хонор бросила на приятельницу благодарный взгляд, и Джон сразу понял, как она страдала, часто вынужденная обороняться от друзей и знакомых.

Экран осветился, кино начиналось. Сьюзи и Дарби снова расцеловали Хонор, улыбнулись на прощание Джону и отправились к своей подстилке. Глядя им вслед, он заметил, что кое-кто оглядывается с пляжного настила в его сторону.

Хонор дернула его за руку, усадила. Они утонули в выкопанной яме, укрывшись за спинкой от любопытных глаз.

— Как ты? — спросила она.

— Отлично. А ты?

— И я тоже.

Они улыбнулись, точно зная, что оба солгали. Выглянув за песочную спинку, он с заколотившимся сердцем увидел, что пара, на которую указала Сьюзи, как на родителей Питера, пристально смотрит на него, переговариваясь с какими-то другими людьми. Ему показалось, будто его линчуют.

— Хонор, — сказал Джон, — ты действительно хорошо себя чувствуешь?

— Абсолютно. Все лучше и лучше.

— Так ты и должна жить. Со мной. Подобные люди таращат глаза, сплетничают о нас. Я тебя не виню в том, что это тебе неприятно. Клянусь, вообще ни в чем тебя не виню.

— Уверяю тебя, мне глубоко плевать на людей. Никогда на них не обращаю внимания. — Она поднялась, стряхнула с себя песок. — Пошли.

— Ты что?

Хонор протянула руку, заставила его встать, повела по берегу к помосту, сверкая глазами. Джон взглянул вверх на Млечный Путь, горевший прозрачными белыми звездами в летнем небе. Хонор направилась прямо к семейной паре, стоявшей в павильоне.

— Привет, Милли, — тепло улыбнулась она. — Здравствуйте, Ральф. Хочу вас познакомить с моим мужем Джоном.

Он встрепенулся и замер, услышав: «с моим мужем», а не «с отцом Реджис».

— Очень приятно, — кивнул Джон.

Все обменялись рукопожатиями.

— Мы о вас много слышали, — заметила Милли, не сдержав широкой усмешки и не уточняя, что именно они о нем слышали.

— Действительно, — подтвердил Ральф с дружелюбной улыбкой.

Видно, неплохо живет: лицо румяное, глаза прищурены.

Затем последовало глухое молчание — Дрейки дали понять, что слышали о нем не только, как о знаменитом художнике. Джон чувствовал себя в эпицентре урагана, в затишье перед бурей. В душе накапливалась тревога, давление падало. Нарастала та самая ярость, которая одолевала его в тюрьме Портлаоз, — его судят родители парня, который ему уже не понравился в качестве будущего мужа его родной дочери.

— Значит, — заключил Ральф, взглянув на Джона уже не как дружелюбный партнер по гольфу, а как акула, выпучив глаза, — вышли досрочно.

— Отбыл срок полностью, — поправил Джон.

— Друзья из дублинского суда сообщили мне, что Том Келли нанял для вас адвоката.

— Ральф… — властно одернула его Милли.

— Друзья из дублинского суда… — повторил Джон.

— Я поинтересовался, — признался Ральф. — В конце концов ваша дочь выходит за моего сына.

— Вам следовало просто меня спросить, — резко оборвала его Хонор. — Я ничего не собиралась скрывать.

— Вы даже не знали, что он возвращается, — заметил Ральф.

Джон видел, как Хонор встала сзади, понял, что она старается защитить его, но Ральф сказал правду. Картинка на пляже мелькала и прыгала из-за технических неполадок. Публика возмущенно гудела, мальчишки, пользуясь возможностью, бегали к фургону с мороженым.

— Я не сообщал ей об этом, — сказал Джон. — Сам принял такое решение, зная, что довелось пережить моей семье, и не желая ее ни к чему принуждать.

— Не желая принуждать? — тихонько хмыкнул Ральф. — Вполне в вашем стиле.

У него за спиной замелькали тени откуда-то вынырнувших парней. Джон прищурился, безуспешно стараясь разглядеть их лица. Хотел ответить, да не увидел смысла. Он не обязан ничего объяснять этому типу — Джон помнил презрение в глазах Питера и теперь догадался, откуда оно взялось.

Отец Питера направился к нему. Джон почувствовал, что настроение его изменилось, но не знал, что же последует дальше, только видел перед собой угрожающе приближавшегося Ральфа Дрейка.

— Не троньте моего отца! — крикнула Реджис. — Оставьте его в покое! — Она выскочила из темноты в беспамятстве, плача, бросилась между своим отцом и отцом Питера. Ральф шарахнулся назад, она замахала руками, вперед неожиданно выступил Брендан, осторожно удержав ее.

Реджис захлебывалась в рыданиях, закрыв глаза руками. Все вокруг ошеломленно молчали.

— Он напал на моего отца, — всхлипнула Реджис. — Я должна была его остановить…

— Знаю, — кивнул Брендан. К ним пробились сестры.

Джон замер на месте, наблюдая за происходящим. Реджис просто стояла, уткнувшись лицом в ладони, словно думала, что если ничего не увидит, то ничего и не было, глубоко, судорожно, с каким-то нечеловеческим визгом рыдая.

— Как ты? — услышал Джон голос Милли Дрейк. — Она тебя ударила?

— Поцарапала, — ответил Ральф.

— Ты что, Реджис? — ошеломленно спросил Питер.

Она только плакала, не в силах оглянуться, сдвинуться с места, вымолвить слово. Джон взглянул на Брендана, кивнул ему на Агнес, стоявшую в сторонке с беспомощно вытаращенными глазами, шагнул к старшей дочери, обнял ее.

— Папа, — прорыдала она, — я должна была его остановить…

— Остановить? — переспросила Милли Дрейк. — За то, что отец Питера задал несколько вопросов, ты на него набросилась?

— С ума сошла! — рявкнул Питер.

— Простите, — пробормотала Реджис, панически и растерянно вытаращив глаза.

— Ты точно такая, как он. От него родилась. Ничего удивительного. Мои родители просто хотят спасти тебя от него!

Джон услышал за спиной чей-то голос, предупредивший, что едет полиция. Агнес и Сес прижались к Реджис. У нее подгибались колени, Джон крепче обнял ее, чтобы она не упала.

Хонор повернулась к нему, смерив не любовным и нежным, а чужим, мертвым взглядом.

— Не смей, — холодно приказала она.

— Мне с ней надо поговорить… — пробормотал Джон.

— Нет, — отрезала она. — Реджис со мной вернется домой.

— Ты не понимаешь. — Он понизил тон, чтобы не слышали окружающие. — Это очень важно… Я сейчас должен с ней поговорить.

— Это слишком, — громко проговорила она. — Хватит, Джон. Все кончено.

— Хонор, слушай…

Она отвернулась, уводя с собой Реджис. Махнула Брендану, и тот, поняв, бросился на стоянку к машине. Девочки побежали за ними, со смущенным огорчением оглядываясь на отца.

Брендан подъехал к краю помоста, все сели. Джон рванулся следом, глядя в окна автомобиля на свою семью.

— Довезешь их до дому в целости и сохранности? — спросил он.

— Не сомневайтесь, сэр, — заверил Брендан.

И увез любимых, оставив его на берегу с чужими людьми, глазевшими на него, перешептываясь о случившемся.

Он один понимал, что случилось.

Приехав домой в «Звезду морей», Реджис ушла к себе и легла. Очнулась уже после полуночи, слыша на улице тихие голоса Агнес и Брендана. Сес спала, из мастерской матери доносилась музыка.

Окружающий мир выглядел совсем иным. Она посмотрела на обручальное кольцо на пальце, будто впервые увидела его. Сев в постели, припомнила сцену в Хаббард-Пойнт и восстановила по кадрам в памяти, как короткометражный фильм. Увидела себя, стоявшую в стороне с сестрами и Бренданом. Вспомнила, как радовалась, что родители вместе по берегу идут в кино, затем направляются к помосту и случайно встречаются с Дрейками, а потом отец Питера делает оскорбительное замечание.

Вот и все. Остается признать это фактом — грубым, бесчувственным, но не больше того. Отец, разумеется, пережил бы подобное хамство, а со временем, может быть, и посмеялся.

А она совсем слетела с катушек. Что скажет Питер? Впала в истерику, набросилась на его отца. Теперь, по размышлении, даже не понимает, что ей в тот момент померещилось. Но в Хаббард-Пойнт показалось, что отцу угрожает опасность, и она бросилась на его защиту.

Питер смотрел на нее ненавидящим взглядом. И его родители тоже. Наплевать. У нее была цель — оградить отца от родителей Питера. Ради этого она была готова на все. Вновь прокрутила короткометражку с того кадра, когда мистер Дрейк шагнул вперед. Неужели ей показалось, что он хочет ударить отца? Может быть.

Что она там кричала? На берегу слова просто вырвались из глубины души. Теперь вновь звучат в памяти, но не имеют смысла. Сорвались с губ вчера вечером, а во сне мучили все последние долгие годы.

С чего это началось? Реджис задрожала и вылезла из постели. Надо пойти к матери в мастерскую, заверить, что с ней все в порядке, но она не могла заставить себя это сделать, как бы выходя из тумана, стараясь опомниться от долгого беспамятства. Мысли кружились в голове, в них надо было разобраться, прежде чем говорить с родителями.

Она пошла на кухню. Здесь они всей семьей сидели за обедом, впервые за шесть лет. Каждый — на своем месте. И Реджис с надеждой подумала, что они еще будут вновь счастливы.

«Не трогайте моего отца»… Почему он никому не сказал? Зачем так глубоко хранит тайну? Целая семья распадается из-за того, что он скрывает правду. Она закрыла глаза дрожавшими руками. Хорошо бы прогнать видения, вихрем мелькавшие в памяти.

Реджис уронила на стол голову. Страшно устала, шесть лет прогоняя воспоминания. Вдруг увидела высунувшийся из-под скатерти уголок голубого конверта, схватила и выдернула. Уставилась на непонятное примитивное изображение какого-то морского чудовища, вынырнувшего из волн, похожего на чудовище с фамильного креста Тома Келли. В детстве она любила его разглядывать.

Голубой конверт… Старый — возможно, не древний, но ему много лет, он старше самой Реджис, пожелтел по краям. Почерк знаком, как свой собственный.

Это рука ее матери, а письмо адресовано тете Берни. Она вытащила единственный хрупкий листок.

Склонилась над ним и принялась читать.

Глава 22

Следующее утро было туманным и теплым, прозрачная дымка вилась над виноградником, лозами, каменными стенами. Щеглы бросались на чертополох, клевали лиловые цветы. В воздух в утреннем свете летели крошечные лепестки, сверкали колючие стебли, серебристо-зеленые листья. В полях щебетали певчие птицы, трещали сверчки.

Прошлой ночью сестра Бернадетта почти не спала. Увидела дурной сон и больше не могла заснуть, бродя по территории монастыря до самого рассвета. И брат ее тоже не спал, работая над каменным кругом.

Теперь она сидела за письменным столом, составляя расписание занятий, и вдруг услышала, как ее кто-то окликнул.

— К вам Том Келли, — объявила сестра Габриель, сунув голову в дверь кабинета. — Хочет встретиться с вами в гроте.

— Передайте ему, что я скоро приду.

— Сестра, он говорит, что дело очень срочное…

Берни со вздохом сверкнула глазами, положила авторучку, отодвинула от стола кресло, вышла, быстро зашагала по длинной аллее. По пути заглянула в капеллу — не для проверки, просто хотела узнать, кто там есть. Две послушницы в белом стояли у алтаря на коленях, еще кто-то в полном одиночестве сидел позади. Хонор.

Берни изумилась, редко видя ее теперь в церкви. Присмотрелась к невестке, едва не зашла, но у Тома какое-то срочное дело, поэтому она просто двинулась дальше по коридору к двери, потом по тропинке через поле.

Приближаясь к вершине холма, взглянула вниз в сторону берега. Выложенные Джоном камни поблескивали на утреннем солнце. Сверху было видно, что концентрические круги имеют идеальную форму, и Берни вдруг с изумлением поняла, что они перетекают друг в друга. Проследила глазами за переплетением линий, восхищаясь сложным рисунком лабиринта.

Спускаясь вниз по западному склону, попала с солнца в тень, ощутила прохладу, а войдя в арку грота — холодок, приятный в жаркий день. Том стоял к ней спиной, рассматривая стену. Статуя Девы Марии высилась от него справа; кто-то положил к подножию свежесрезанные розы. Берни замерла на месте, глядя ему в затылок. Если сейчас повернуться и выйти, он даже не догадается, что она приходила.

— Привет, Берни, — сказал он, не оглядываясь.

— Как ты меня узнал? — спросила она.

Он оглянулся, подняв бровь.

— Всегда знаю.

— Сестра Габриель сказала, у тебя срочное дело.

— У нас побывал еще один визитер, — указал он на стену. — Или опять тот же самый.

Она подошла поближе, остановилась с ним рядом. И прочла:

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь…

Это было написано на стене ниже первой надписи, нацарапано на камне, хоть и неглубоко. Берни провела по буквам пальцами, зная, как пришлось потрудиться писавшему.

— Ну, что скажешь, теолог? — спросил Том.

— Источник тот же, — ответила Берни. — Писание, Песнь песней.

— Наизусть знаешь?

— Знаю, — спокойно сказала она.

— Ветхий Завет, — проворчал Том. — Огонь и сера, да? Господь мечет молнии, насылает саранчу, карая грешников?

— Песнь песней — поэма о любви, — возразила Берни, желая на этом закончить дискуссию, не признаваясь, что долгие годы живет этими стихами. Одно время могла читать только их, ибо лишь они отражают глубину ее любви и страдания.

— По-моему, не похоже на любовную поэму, — заметил он. — Скорее, предупреждение. — Она смотрела на стену, по-прежнему касаясь букв пальцами. — Не согласна?

— Я этого не говорю. Любовная поэма может служить и предупреждением, и иносказанием. Сам подумай.

Он промолчал, она вспыхнула. Можно только догадываться, что вертится у него на уме. Берни смотрела на стену, на темневшие слова.

— И предупреждение бывает любовной поэмой, — сказал Том после долгой паузы. — Во всяком случае, для Бернадетты Салливан и Томаса Келли. Предупредительные колокола постоянно звонят. Слышала, что вчера вечером было?

— Нет. А что?

— Я сегодня встал рано, пришел сюда до рассвета. Нашел Джона на берегу за работой. Оказывается, лабиринт строит. Я говорю, предки-каменщики наверняка перед ним шляпы сняли бы, а он шутки не принял, был не в том настроении.

— Почему? Что случилось?

Том покачал головой.

— Сначала он не хотел рассказывать, потом понял, что я не отстану, пока не признается, и объяснил. Как я понял, они с Хонор пошли в кино на пляж в Хаббард-Пойнт. — Он бросил на нее взгляд, проверяя, помнит ли она. Разумеется, помнит, стараясь сохранять спокойное выражение на неподвижном лице.

— И очень хорошо, что пошли.

— В тот год, когда они с Хонор стали встречаться, мы все на пляж в кино бегали. Помнишь?

— Это было очень давно, — сурово заметила Берни.

— Слышу голос монахини.

— Я и есть монахиня.

— Будто я когда-нибудь смогу это забыть.

— И что с ними случилось? — спросила она.

— По словам Джона, отец Питера сделал какое-то замечание, и Реджис на него набросилась.

— Набросилась? — ошеломленно переспросила Берни.

— Да, — кивнул Том. — Джон говорит, из себя вышла. Он за нее боится. Хонор ему не позволяет с ней поговорить.

— А сама что говорит?

— Ну, по-моему, Джона винит за вчерашнее и за все остальное. Хуже того — он сам себя обвиняет. Мне его вид не понравился.

— Что же ты о нем думаешь? — Берни смотрела на надписи на стене, вспоминая одиноко сидевшую в монастырской церкви Хонор.

— Он хочет поговорить с Реджис, закончить задуманное, — сказал Том. — Насчет остального точно не знаю. По-моему, собирается уезжать.

— Куда? — Сердце Берни заколотилось при мысли о новой разлуке с братом.

— Неизвестно. Думает, что доставил слишком много страданий Хонор и девочкам. Я, кстати, спросил, не его ли рук это дело, — взглянул он на исцарапанный камень.

— Нет, — твердо объявила она.

Том пожал плечами.

— Он говорит, что был далеко, когда появилась первая надпись. Я стараюсь понять, один ли человек сделал обе.

— И что думаешь?

— Ну, как ты сказала, источник тот же. Стало быть, автор знаком с Песнью песней. Слова нацарапаны печатными буквами, трудно заметить разницу в почерке. Впрочем, есть кое-что. — Том указал на новую надпись, оглянулся на Берни, поманил к себе. — Я не кусаюсь.

Она на секунду закрыла глаза. Никогда не боялась Тома. Как только вернула Хонор письмо, словно открыла дверь, которую уже не сможет закрыть. Прошлой ночью пыталась заснуть, после полуночи наконец задремала. Снился ей этот грот, груды монет, книги, карточки с мессы, отчаянные записки, оставленные надеющимися просителями, статуя Девы Марии… Во сне она изо всех сил старалась завалить вход огромным камнем, чтобы опечатать секреты и больше никого сюда не пускать.

— Ну, давай, говори, — приказала она.

— Ладно. Вот, видишь, писавший усердно трудился над первыми несколькими словами: «положи меня, как печать, на сердце твое», — а дальше заторопился. Будто сначала думал, что у него полно времени, а потом заспешил. Или его кто-то спугнул.

— Последнее слово «любовь» просто процарапано, — согласилась Берни.

— Как будто он понял, что его вот-вот застукают. Кто-нибудь здесь ходил среди ночи?

— Я. — Она подняла на него глаза. — Заснуть не могла и пошла прогуляться.

— Патрулируешь территорию, сестра? — спросил Том, возвышаясь над ней, не прикасаясь, но стоя слишком близко.

— Зачем?

— Не знаю. Выискиваешь заблудившихся племянниц или романтично настроенных идиотов, которые царапают стены в гроте.

— Просто гуляла, и все.

— Кстати, как в Библию попала любовная поэма? — спросил он, словно не слышал.

— Это притча, — объяснила она. — Бог привел ее автора к идеальной любви. Ученые в целом согласны, что это символ возвышенного духовного союза, а не романтическая любовь. Поэтому твоя теория рушится.

— Кому-то пришлось попотеть, — заметил Том, разглядывая стену. — Буквы неглубоко врезаны в камень, но все равно потребовались усилия. Тот, кто это сделал, действительно одержим чем-то. Похоже, дело темное.

— Да, — согласилась Берни, думая о Джоне с его лабиринтом, о Хонор в капелле, о разъяренной Реджис, об Агнес на стене, о прочих неразрешимых загадках. Сколько любви и сколько тревог…

— Значит, говоришь, это нечто священное, а не личное?

Она кивнула. Не хочется лгать здесь, лгать Тому. Хотя фактически это не ложь. Она верит, что личное столь же священно, как религиозное. Знает, что это противоречит католической доктрине, но для нее Песнь песней всегда остается поэмой о человеческой любви.

О священных узах между двумя людьми, любящими друг друга.

Берни стояла, чувствуя на себе его взгляд. Волосы свешивались ему на глаза, хотелось их откинуть, пригладить, но она не сделала этого. Только сказала:

— Я не вижу твоих глаз.

— Зачем тебе их видеть?

— Чтобы понять, о чем думаешь.

— Думаю, бывает ли на этом свете крепкий союз между двумя людьми.

— Том…

— И думаю, что надо сообщить в полицию. Не знаю, угроза это или крик о помощи, но мне не нравится.

— Не надо сообщать. Сами разберемся.

Он бросил на нее долгий холодный взгляд, который она уловила даже сквозь пряди волос.

— А вдруг тем временем что-нибудь произойдет? Кто-нибудь пострадает, совершит что-то опасное? Из-за разбитой любви.

— Кто?

— Выбирай по номерам из списка, — предложил он.

— Откуда столь язвительный тон?

— Знаю, я здесь просто смотритель, но считаю себя ответственным за порядок на всей территории. Знаю, что должен делать, сестра, и сделаю.

Она не ответила.

Том вышел из грота, она не оглянулась. Мысленно видела, как он качает головой, даже теперь после стольких лет сердясь на нее за несбывшиеся надежды. Догадывается ли, что ей тоже хотелось, чтобы они сбылись? Одна Хонор знает почти всю историю, хоть и не до конца. Берни торопливо вышла, решив ее найти. Надо поговорить с подругой.

Она взобралась на холм, побежала в развевавшихся одеждах и плате к капелле, вспоминая слова Тома о людях, страдающих от разбитой любви. Две юные послушницы по-прежнему молились у алтаря, но кроме них никого в церкви не было. Хонор исчезла.

Хонор не знала, с чего начать. Столько хотела сказать Богу, а полчаса просидела с пустой головой и пылающим сердцем. Она была счастливым ребенком, удачливой девушкой, женщиной. Вышла за любимого, родила ему троих дочерей. Одаренные талантом, они вдохновляли, подстегивали друг друга, умудряясь сохранять страсть в повседневной жизни.

А потом все рухнуло. Буквально — они долго и медленно катились вниз по льду, и вдруг сорвались в пропасть. Видя Джона искрящимся, увлеченным жизнью и миром, рискующим в искусстве и в жизни, она чувствовала себя совсем пропащей. В ее последних картинах выплеснулась вся радость и боль, пережитая в семейной жизни: любовь к мужу, мысли о нем, страхи за него, даже за саму его жизнь, счастливые встречи дома по его возвращении, и, наконец, раздумья, увидятся ли они еще когда-нибудь.

В чудесные последние дни Хонор вновь ощутила в себе творческое горение. Изображение Баллинкасла — лучшая в ее жизни работа. Во многом благодаря лабиринту Джона и, конечно, ему самому. Его произведение неожиданно оказалось прочным, основательным, буквально укоренившись в песке на их собственном берегу. А ее картина вдруг воспарила, вернувшись в Ирландию, в темные, потайные глубины души.

Прошлой ночью, лежа одна в постели, слушая крики чаек в гнездовье на другом берегу пролива, Хонор вдруг почувствовала, как что-то щелкнуло у нее внутри, и все встало на место. Она прозрела. Винила Джона в безрассудстве Реджис, в ирландской трагедии, в намеченной свадьбе дочери, в несчастном случае с Агнес, во всем… но больше всего, конечно, в том, что он оставлял ее в одиночестве.

Идя через виноградник к берегу, Хонор остановилась, нарвала луговых цветов, растущих вдоль стены. Продолжая путь, заметила Агнес с Бренданом, сидевших на траве под большим дубом с бумагой и красками. Хотела остановиться, заговорить с ними, но помешало более срочное дело.

Выйдя на береговой откос, увидела внизу Джона, который, присев на корточки в центре лабиринта, раскладывал мелкие камни. На бревне топляка улеглась Сесла. Когда-то она была диким бродячим котенком, теперь смотрела на него взглядом, полным любви. Хонор постояла под ветром, сдувавшим с лица волосы, глубоко вдохнула и пошла по песку к мужу.

Джон удивленно поднял глаза. Издали он казался спокойным, задумчивым, но вблизи она увидела в его глазах беспредельную боль.

— Это тебе, — протянула Хонор луговые цветы.

— За что?

— За то, что ты раньше принес мне цветы, и я очень обрадовалась. Хочу сделать для тебя то же самое.

— Спасибо, — кивнул он без улыбки, принимая букетик.

— Прости за вчерашний вечер, — вымолвила она.

— И ты меня прости.

— Тебе не за что извиняться. Ты не виноват… никто не виноват. Девочки тебя очень любят. Все на свой лад стараются быть на тебя похожими. Агнес фотографирует, Сес начала лепить из глины, Реджис…

— Знаю, — сказал Джон.

— Ральф Дрейк вел себя безобразно. А она кричала: «Не троньте моего отца!..» При всей ее дикости я никогда ее такой не видела. Почему она так среагировала?

Он опять наклонился, положил цветы рядом, медленно перебирая камни, раскладывая на песке. Она увидела, что у него дрожат руки.

— Джон! Ты знаешь?

— Ей не хотелось видеть меня униженным, — вымолвил он. — Оставим это, Хонор.

Она пристально смотрела на него сверху вниз. На таком расстоянии лабиринт представлял собой просто ряды камней, лучами расходившиеся от пустого центра.

— Жарко, — заметила она. — Не надо бы тебе работать на солнце.

Присела рядом, осторожно потянулась к его руке. Вчера вечером в темноте они держались за руки, он нес ее по лесу. Тяжелые годы растаяли, она позволила себе вновь почувствовать любовь. Страшно желала вернуть ее. Джон отдернул дрогнувшую руку.

— Хонор…

— Извини за вчерашнее, — повторила она.

— Не извиняйся, — хрипло выдавил он.

— Я была абсолютно растеряна, — объясняла она, ошеломленная его тоном. — Хотела только увести ее домой, от людей. Не должна была тебя винить, не должна была оставлять тебя там. Так разволновалась, расстроилась, что забыла о твоем возвращении.

— Они вели себя грубо, — холодно проговорил он. — Я мог бы пережить без проблем, но ты, девочки, Реджис, страдали… вот что меня убивает.

— Ужасней всего это именно для тебя, Джон, — возразила она.

Он отрицательно покачал головой.

Тело его на солнце покрылось загаром. Опустив глаза, Хонор увидела плохо залеченный шрам на ребрах под локтем, погладила пальцем. Он вздрогнул.

— Это ты в тюрьме получил?

Он схватил ее за обе руки, посмотрел прямо в глаза.

— С тюрьмой покончено. Теперь я свободен. Понятно? Не ты меня туда посадила, ты ни в чем не виновата. Поэтому больше не смотри на меня таким взглядом, Хонор. Избавься от чувства вины, не упрекай себя.

— Я перестала тебя навещать, — прошептала она, охваченная горестной волной.

— Не важно. Знаешь, что мне помогало там выжить все эти годы?

Она затрясла головой со жгучими слезами на глазах.

Он прижался губами к ее уху и совсем тихо шепнул, как легчайший ветерок:

— Ты.

— Но ведь меня там не было. Я с тобой вообще не была. Увезла девочек, не позволяла им с тобой видеться…

— Не имеет значения, — повторил он. — Ты для них же старалась, хотела, как лучше. Я мечтал, чтобы ты была им как раз такой матерью. Но ты все равно оставалась со мной. Каждую минуту.

— Я не смогла тебя защитить, — прорыдала она, содрогаясь.

— Хонор, — сказал он, — разве ты еще не поняла, даже сейчас? Никто никого защитить не способен. Можно только любить и немножечко верить.

— Я потеряла веру шесть лет назад, — всхлипнула она.

Джон не ответил. Ей хорошо известно, что он тоже потерял веру. Даже нет нужды признаваться — это читается в его жестком взгляде.

— Я не останусь.

— Что ты говоришь? — взглянула на него Хонор.

— Не стану больше подвергать тебя и девочек таким испытаниям. Том поможет где-нибудь устроиться. Например, в Канаде. Я знаю, что смогу там работать. Сообщу адрес, девочки будут ко мне приезжать, когда захотят.

— Но нам вовсе не этого хочется, — возразила она, чувствуя, как тепло уходит из тела. Джон принял решение, это видно по его позе, по тому, как он стоит спиной к ней, глядя в море.

Начинался прилив, первые мелкие волны накатывались на плотно утрамбованный песок, где они стояли. Мелкая рябь, прозрачная, как целлофан, плескалась у щиколоток.

И тут они услышали гулкий топот по слежавшемуся песку, оглянулись, увидели летевшую по берегу Сес, которая размахивала руками и белым листком бумаги.

— Мама! Папа! — кричала она. — В Академии полицейская машина… Это из-за Реджис? Она исчезла! Сбежала!..

Глава 23

В записке Реджис написала, что ей надо побыть одной и подумать. Но после вчерашнего происшествия Хонор сочла это наихудшим решением.

Вернувшись в дом, Джон следом за ней вошел в комнату девочек, остановился в дверях, огляделся. Кругом его фотографии: на секретере, на тумбочках у кроватей, на стенах. Сделанные им снимки — оригиналы и вырезанные из журналов — развешаны у двери на стене. Он замер на месте, потрясенный свидетельством своего присутствия в жизни дочек, зная, что он их опять покидает. В ушах звенел крик: «Не трогайте моего отца!» Если он исчезнет, то, может быть, Реджис не пойдет дальше по этой дорожке.

Хонор схватила и стиснула ее подушку. Просто сжимала в руках, стоя посреди комнаты. Не рылась в платяном шкафу, не выдвигала ящики стола. Джон понимал: она просто вслушивается, пытается догадаться, куда сбежала дочка.

Сесилия лихорадочно кричала:

— Ее надо найти! Зовите, садитесь в машину, ищите!..

— Правильно, — кивнула Хонор. — Не знаю, что взбрело ей в голову.

— Если бы она знала, что вы с папой разговариваете! — зарыдала Сес. — Если бы знала, что ты пошла к папе на берег!

— Что ты хочешь сказать?

— Она всю ночь жутко переживала, — захлебывалась Сесилия, — что мы просто бросили папу в Хаббард-Пойнт, не привезли домой…

— Я дошел домой по берегу, — объяснил Джон. — Все в порядке, Сес.

— А Реджис думала иначе! Просто из себя выходила. Буквально волосы рвала на себе, считая себя виноватой. Думала, что виновата, все время твердила…

— Ее попросту огорчили слова отца Питера, — объяснила Хонор.

— Возможно и нет, — пробормотал Джон.

— А что же?

— Может быть, говоря о своей вине, она имела в виду не прошлый вечер, — мрачно вымолвил он.

— А что? — спросила Хонор, подходя к столу, машинально поправляя скатерть. Что-то привлекло ее внимание, и она вытащила голубой конверт. — Ты ее видела до исчезновения? — спросила она у Сес, прежде чем Джон успел ей ответить.

Сесилия кивнула.

— Мы вместе завтракали. Вернее, я завтракала, она просто сидела, ничего не ела.

— Упоминала об этом? — допрашивала Хонор, бледнея, взмахнув пустым конвертом.

— По-моему, нет. — Сес пожала плечами. — А что это?

— То, чего мне не следовало оставлять у всех на виду, — пробормотала Хонор, засовывая конверт в карман джинсов.

— Что это? — требовательно спросил Джон.

— Письмо, которое я написала Берни много лет назад. Недавно она мне вернула его… чтобы напомнить о том, что я ей когда-то сказала.

— Смотрите! — Сес ткнула пальцем в окно, у которого стояла. Через лужайку от главного здания кампуса к гроту двигалась полицейская машина рядом с темным седаном. — Я их уже видела и подумала, что они ищут Реджис.

Джон вспомнил прошлый вечер — дикую вспышку дочери, бросившейся его защищать, — понадеявшись отыскать ее раньше полиции, пока она ничего никому не сказала.

— Давайте поговорим с ними, — предложила Хонор.

— Они должны ее найти, — воскликнула Сес. — Бежим быстрей!

Джон замешкался, стараясь представить, куда могла направиться Реджис, чтобы найти ее первым. Хонор заметила и вопросительно посмотрела на него.

Она никакого понятия не имеет, и дай Бог, чтобы не имела.

— Ты потрясающе вел себя вчера вечером, — сказала Агнес, сидя на подстилке с Бренданом. — Я гордилась тобой. Увидел, что Реджис попала в беду, и бросился на помощь.

— Она по-настоящему любит отца и хотела его защитить. Повезло вам, девочки. Хотелось бы мне иметь такую семью.

— А твои родители? Почему ты с ними просто не поговоришь, не объяснишь, к чему ведет пьянство…

Он окинул ее долгим ласковым взглядом, широко открыв большие глаза. Этот взгляд был полон терпения и прощения, с какими Агнес всегда смотрела на тех, кто интересовался, где ее отец, когда семья собирается навестить его, почему старшая сестра так рано собирается замуж… Не могла ответить. А Брендан даже глазом не моргнул.

— Глупый вопрос, да? — сказала она.

— Ты никогда не задаешь глупых вопросов.

Он протянул руку, откинул с выбритой проплешины длинные темные волосы, ощупал рубец. Агнес почувствовала электрический ток, который стекал с кончиков его пальцев, закрыла глаза, впитывая целебную силу. В памяти тут же возникла белая вспышка, схваченная разбитой фотокамерой, и Брендан, тихонько уводивший сестру от отца Питера.

— Ты кто? — тихо спросила она.

— Разве не знаешь? Брендан.

— Брендан… Реджис тебя называет архангелом.

Он тихо рассмеялся, по-прежнему поглаживая ее по голове.

— Брендан был обыкновенным святым.

— Обыкновенных святых не бывает, — заметила Агнес. — Расскажи, что он делал.

— Он был мореплавателем. Стоял на вершине горы Брандон, одной из высочайших в Ирландии, глядя через Атлантический океан, почти на то место, где мы сейчас сидим.

— На Коннектикут?

— Возможно, — кивнул Брендан. — Ему явилось видение прекрасной земли за западными морями, которая называется Тир-на-ног[27] — обетованная святая земля. Желая до нее добраться, он выплыл из узкой протоки, как у нас в Блэк-Холле, и пустился на поиски благословенного острова. Семь лет плыл и плыл, невзирая на бурное море и сильные штормы. Стал святым покровителем пилигримов и путешественников.

— И наша семья была в шестилетнем плавании, — прошептала Агнес.

— В ожидании возвращения отца, — понял он, гладя ее по голове.

— Я думала, когда он вернется домой, все хорошо кончится, — призналась Агнес. — Думала, мать будет счастлива, Реджис перестанут сниться кошмары, она поймет, что Питер для нее не годится…

— Поймет, Агнес, — заверил Брендан, глядя на нее такими сияющими голубыми глазами, что ей показалось, будто они смотрят ей в самую душу. — По-моему, уже поняла. Люди имеют право на ошибки.

— Что она тебе сказала? — вскинулась Агнес.

— У нее самой спроси, — тихо посоветовал он, вспоминая признания Реджис после их возвращения в «Звезду морей».

— Видно, ей показалось, будто мистер Дрейк собирался напасть на отца. Я слышала, как она крикнула: «Не трогайте его!»

— Действительно, крикнула, — признал Брендан, не желая больше ничего говорить, пока не получит возможности снова поговорить с Реджис, чтобы помочь ей все рассказать.

— Почему она так взбеленилась?

— Не знаю.

— Даже не верю, что Реджис ударила мистера Дрейка. Она никогда не причинит никому никакого вреда… Ты бы видел ее в Баллинкасле после того, как отец убил Грегори Уайта у нее на глазах! Неподвижно сидела, белая как мел, уставившись в пустое пространство. Не могла ни шевельнуться, ни слова сказать.

— Могу себе представить, — кивнул Брендан. — После того, что видела.

— Полиция увела отца, Реджис забрала «скорая», повезла в больницу. Она там долго лежала, мы уж боялись, что вообще не выйдет. Мама даже в Корк не могла съездить, чтобы помочь папе.

— Чем она ему могла помочь? — тихонько спросил Брендан. — Его ведь взяли под стражу, да?

— Да, — подтвердила Агнес.

— Наверно, это было ужасно.

— Еще бы. Реджис не помнит, как все это было, а отец никому практически ничего не рассказывал. Она сильно ушиблась, на голове была огромная шишка. Врач говорил, возможно, поэтому ничего не запомнила.

— Поэтому и в результате психической травмы, — заключил Брендан. — Люди в страхе не воспринимают происходящего. Эмоциональная травма ранит не меньше физической. Вот почему мне хочется стать психиатром.

— Хорошо бы, чтоб все было гораздо лучше, — шепнула она.

— Как на Тир-на-ног, — добавил он.

Держа ее за руку, потянулся к ней, поцеловал. Агнес закрыла глаза, чувствуя вкус его губ, растворилась в нем, растаяла, настолько забывшись, что едва расслышала шаги. Открыв глаза, увидела стоявших рядом родителей с Сес, которая дернула ее за руку, переводя обезумевший взгляд с нее на Брендана.

— Вы Реджис не видели?! — прокричала она.

Джон вел свою семью по винограднику к Академии. Сес тихонько рассказывала Агнес и Брендану о Реджис, Хонор молча шла рядом, на ходу задевая Джона плечом. Сверху он увидел полицейские машины; одна, без опознавательных знаков, стояла в тупике на дорожке, ведущей к Голубому гроту. От одного их вида желудок сжался в тугой комок.

Спустившись с холма, они направились на голоса, доносившиеся из маленькой каменной ниши грота. Джон с содроганием посмотрел на незнакомых людей — двух детективов в штатском, двух полицейских в форме, которые беседовали с Берни и Томом.

Берни с Томом оглянулись на Джона и Хонор. Том стоял рядом с Берни, явно игравшей главную роль. Все полицейские смотрели на нее, что-то записывая.

— Прошу прощения… — Женщина-детектив попыталась перегородить им дорогу. — Здесь ведется расследование. Зайдите попозже.

— В чем дело? — спросила Хонор.

— Будьте добры выйти, — попросила она.

Джон понял, что полицейские приняли их за обычных посетителей — верующих или туристов, — заглянувших в «Звезду морей». Берни тоже сразу сообразила и выступила вперед.

— Это мой брат и невестка, — сказала она. — Они живут здесь, на территории Академии. Может быть, что-нибудь видели. Джон, Хонор, кто-то вырезает на стене надписи, и это внушает нам… подозрения.

— В них звучит отчаяние, — вставил Том.

— Тетя Берни, — крикнула Сес сорвавшимся голосом. — Реджис пропала! Сильно расстроилась и убежала! Бросьте все это… пожалуйста, помогите нам ее найти!

— Тише, тише, — одернула ее женщина. — Что стряслось? Сколько ей лет?

— Двадцать, — сообщил Джон.

— И вы говорите, она убежала?

— Написала в записке, что должна подумать, — добавила Хонор, явственно дрожа всем телом, сцепив руки, чтобы не тряслись. Лицо бледное, губы пересохли. Она бросила быстрый взгляд на Джона, как бы проверяя, все ли с ним в порядке. Он кивнул, поддерживая ее, держа за руку. — Она многое пережила и услышала вчера вечером неделикатное замечание отца своего жениха…

— В Хаббард-Пойнт, — резко бросил другой полицейский, неожиданно сделав пометку в блокноте. — Мы приняли вызов, но, приехав, ее не застали.

— Вряд ли надо было вас вызывать, — заметила Хонор.

— Мистер Дрейк мог предъявить обвинение, — сказал полицейский. — Однако отказался от этого.

— За то, что она его слегка толкнула? — переспросила Агнес. — Нечаянно…

— Он заявил, что она на него набросилась, исцарапала…

— Чуть-чуть, — вскинулась Хонор с испуганным видом.

— Она очень предана своему отцу, — объяснила Берни.

— Защищала его, — добавила Хонор.

Все взглянули на Джона.

— Отец — это вы?

— Да, — подтвердил он, нервничая под пристальными взглядами четырех полицейских.

— Джон Салливан? — уточнил самый младший, и Джон узнал в нем сержанта Коссо, присутствовавшего на месте происшествия с Агнес.

— Да, — кивнул он.

— Художник? — уточнила женщина.

— Да, — осторожно признал Джон. Откуда ей это известно — видела его работы или слышала об Ирландии?

— Детектив Каван, — представилась она, — а это мой напарник детектив Гаффни.

— У вас были неприятности, мистер Салливан, — сказал Гаффни, — насколько нам известно.

— Какое это имеет отношение к исчезновению нашей дочери? — спросила Хонор. — Прошу вас…

— Мы провели проверку, — сказал сержант Коссо, — после несчастного случая с Агнес. Ваша дочь Реджис была с вами в Ирландии, верно? Когда вы совершили убийство?

— Мы все там были, — повысила голос Хонор. — Мой муж защищал Реджис от того человека!

— Это правда! — крикнула Сес, когда сержант Коссо потянулся к руке ее отца. — Отойдите от папы!

— Сес! — Агнес схватила сестру в объятия.

— Думаете, исчезновение Реджис как-нибудь связано с этими надписями? — проговорила женщина-детектив, ни к кому конкретно не обращаясь.

Джон вспомнил, как всего две недели назад вместе с Томом рассматривал первую надпись, и прочел теперь новую, находившуюся почти прямо перед его глазами:

Положи меня, как печать, на сердце твоем, как перстень, на руку твою; ибо крепка, как смерть, любовь…

— По-вашему, это она написала? — воскликнула Хонор. — Не достала бы при своем-то росте всего пять футов четыре дюйма…

— Положи меня, как печать, на сердце твоем, как перстень, на руку твою; ибо крепка, как смерть, любовь, — прочел вслух Джон. — Что это?

— Библия, — подсказал Брендан. — Ветхий Завет.

Все оглянулись на него. Рыжеволосый парень разглядывал надпись горящими голубыми глазами. Джон видел в его худом теле пружинистую силу, но ростом он, как Реджис, слишком мал, чтобы что-то писать на такой высоте. Тем не менее, он, оглядевшись, шагнул вперед, чтобы как-нибудь поддержать парня.

— Среди нас имеется ученый богослов? — улыбнулась Берни.

— Да нет, собственно, — покачал головой Брендан. — Просто я учился в иезуитской школе…

— А, — вздохнула она, — у иезуитов… Настоящие морские пехотинцы, искушенные в религиозной жизни. Весьма дотошные. Странно, я бы не подумала, что они уделяют такое внимание Песне песней. Она полна такой любви, что ее может цитировать только нежный и любящий иезуит.

Брендан кивнул, словно все точно понял.

Джон призадумался об этом мальчике, способном говорить с Берни о Ветхом Завете, а с Агнес о Тир-на-ног, как он слышал несколько минут назад. И перечитал надпись, содрогнувшись на словах «крепка, как смерть, любовь».

— По-твоему, любовь крепка, как смерть? — напрямик спросил он Брендана.

— Эй, — вставил сержант Коссо, — здесь проводится полицейское следствие. Может, оставим пока метафизику?

— Иногда одно сопутствует другому, — заметила Берни, словно не слышала полицейского, глядя прямо на Джона. — Хотя никто этого не понимает.

— Как знать, — пробормотал Джон.

Брендан медленно кивнул, перехватив его взгляд.

— У него братишка умер, — прошептала Агнес, наклонившись к отцу.

— Ты это сделал? — спросил Джон, указывая на стену.

Брендан, не ответив, прокашлялся и отвернулся.

Тут, взвизгнув шинами, к стоянке подкатила машина, скрип колес отразился, как эхо, от каменных стен, и все посмотрели в сторону Академии. Разглядев джип, Хонор охнула:

— Реджис!

Но это был Питер Дрейк в сопровождении трех приятелей. Направляясь к дому Салливанов, они заметили собравшихся в гроте и свернули туда. У Питера был бешеный взгляд, напрягшиеся плечи, загорелое лицо светловолосого благополучного пляжного мальчика перекосилось от страха и злобы.

— Где она? — крикнул он, бросившись к Брендану.

— Стой, — приказала Агнес, вклинившись между ними.

Питер сдержался, не отшвырнул ее силой, но насквозь прожег взглядом, вильнув в сторону. Брендан, скрестив на груди руки, ответил ему столь же огненным взглядом.

— Взялся неизвестно откуда, разыгрываешь из себя героя, ухаживаешь за Агнес, только чтобы завоевать Реджис, и тебе об этом прекрасно известно. Вчера ввязался, утащил ее с собой черт знает куда. Потом эта записка…

— Она оставила записку? — спросил Брендан.

— Хотелось бы взглянуть, — вмешался детектив Гаффни.

Хонор с готовностью протянула листок. Питер собрался его передать, но вместо этого сунул в карман и ринулся на Брендана, нанеся ему молниеносный удар прямо в нос. Брызнула кровь. Брендан защищался, попав несколько раз по лицу Питера, а тот молотил кулаками, пока их в конце концов не разняла полиция.

— Она меня бросила! — рявкнул Питер, вытирая разбитую губу. — Кольцо вернула! Ты знаешь, почему. Знаешь!

— Питер, что ты говоришь? — воскликнула Агнес.

— У него спроси, — бросил Питер, сотрясаясь в рыданиях.

Сержант Коссо с напарником держали его за руки. Брендан согнулся вдвое, закрыв лицо руками. Берни склонилась к нему, протянула носовой платок, положив руку на спину.

— Ну, как ты? — спросила она.

— Нормально, — выдавил он.

— Какое вам дело, как он себя чувствует? — выкрикнул Питер. — Никто ничего не понял? Реджис из-за него убежала! Спросите!..

— Вам что-нибудь известно о местонахождении Реджис Салливан? — спросил сержант Коссо.

В глазах Брендана впервые мелькнул страх. В сердце у Джона похолодело. Такой страх он уже видел в глазах заключенных — примитивный, безудержный. Джон отодвинул Берни в сторону, посмотрел парню прямо в глаза и вцепился в костлявые плечи.

— Ты что-нибудь знаешь?

— Папа, не тронь его!

— Отойдите, мистер Салливан. — Гаффни дернул его за руки.

— Что тебе известно о Реджис? — вмешалась Хонор. — Что Питер имеет в виду?

— Я знаю, что ей надо подумать, — тихо сказал Брендан.

— Пожалуй, об этом лучше поговорить в участке, — заключил детектив Гаффни.

— Правильно, — подтвердил Питер. — Там ему самое место.

— Он ничего плохого не сделал! — крикнула Сес.

— Брендан, — сказал Джон, повернувшись спиной к Питеру, — мы тебе поможем, если расскажешь правду.

— Будь ты проклят, — прошипел Питер, заломив руку Джона. — Сидел бы в Ирландии, оставил бы Реджис в покое. Мои родители ознакомились с делом. Ты насмерть забил человека. Ей пришлось с этим жить, из-за этого она сбежала. Правда, Брендан? Кто может ее обвинить?

— Ты ничего не знаешь, — вымолвил Брендан.

— Заткнись, подонок, — рявкнул Питер. — Я о тебе кругом расспрашивал. Ты ублюдок. Даже родителей своих не знаешь. Агнес, твоя сестра сговорилась с ним у нас за спиной. Меня променяла на это дерьмо, и он точно так же с тобой поступил. Разве ты не видела, как они вчера вечером друг на друга смотрели в Хаббард-Пойнт?

— Не смей при мне так говорить про Брендана, — приказала Агнес, глядя на Питера. — У него есть родители, которые усыновили и любят его. Я видела, как он старался помочь сестре, — договорила она шепотом и побледнела.

— Она смотрела на него так, как должна смотреть на меня! — взорвался Питер.

— Реджис сейчас очень нуждается в помощи, — спокойно сказал Брендан. — Если ты ее любишь, то должен понять.

— В какой помощи? — спросил Джон.

— Расскажи нам, — взмолилась Хонор.

— Разве вы до сих пор не поняли? — тихо промолвил Брендан и потянулся к Агнес, глядя ей в глаза.

— Что мы должны понять?

— Из-за Реджис ваш отец не мог вернуться домой. Из-за нее ваша семья не может жить вместе. — Он взглянул на неподвижно застывшего Джона.

— Что ты говоришь? — выкрикнула Агнес, стремительно оглянувшись на отца с матерью. Джон чувствовал на себе пронзительные взгляды дочери и жены, слыша, как Том шагнул вперед, как бы стараясь всех успокоить.

— Поехали, разберемся в участке, — сказал сержант Коссо, тоже глядя на Джона. — Вы оба.

— Папа, — всхлипнула Агнес, — о чем он говорит?

— Я не могу ответить в отсутствие Реджис.

Агнес бросилась к матери и уткнулась лицом ей в плечо.

Детектив Гаффни шагнул, взял Джона за локоть и повел его вместе с Бренданом к двум полицейским машинам. Джон оглянулся через плечо.

Несмотря на вполне ожидаемую картину — плачущих дочерей, смотревшую ему вслед в отчаянии Хонор, довольно усмехавшегося Питера, — увиденное поразило его.

Берни, стоя рядом с Томом посреди грота, протянула правую руку, глядя, как полиция ведет Джона и Брендана к машинам мимо фантастически разрисованного «вольво». Но смотрела она не на брата. Рука ее дергалась, как бы пытаясь что-то схватить, чего Джон не видел; в глазах светилась боль, взгляд не отрывался от Брендана Маккарти, рыжеволосого парня, которого уводила полиция.

Глава 24

Полиция увезла Джона и Брендана. Хонор стояла, глядя им вслед, Агнес и Сес бежали за машинами, остановившись только тогда, когда те скрылись из виду. Питер с друзьями умчались в том же раздражении, в каком приехали.

Оглянувшись на Бернадетту и Тома, Хонор поняла, что они совсем выбились из сил и желают остаться одни. Она снова пошла по винограднику — не домой, а по тропинке к берегу. Ближе к морю кожу защипало от соли. Волны катились, воздух был сырой, длинная каменная стена непрерывно тянулась справа от нее по склону холма, мерцая на солнце, поблескивая слюдяными прожилками.

Она взобралась на склон, петляя среди кустов восковницы и шиповника, миновала лабиринт на песчаной отмели. Там стоял каменный коттедж Джона, вырисовываясь темным силуэтом, и Хонор, увидев его, побежала. Наверняка Реджис там. Их прекрасная заблудшая дочка. Если девочка ищет ответов — а она их точно ищет, — то должна быть только здесь.

— Реджис! — крикнула Хонор.

Взбежала по ступенькам, толкнулась в дверь, запертую на замок, правда, старый, расхлябанный. Можно, конечно, выломать силой, но известно, что у Тома всегда висит запасной ключ на ржавом гвозде за ставнями кухонного окна. Если только Джон его не забрал, не перепрятал в какое-то другое место. Вряд ли. Она нащупала ключ пальцами, сдернула, оцарапав ладонь о гвоздь. Наплевать. Главное, что достала.

С трудом вставив его в замочную скважину, отперла дверь, вновь крикнула в прохладную тьму:

— Реджис!

В доме пусто. Джон снова в полиции, Реджис опять пропала. Хонор прислонилась спиной к двери, закрыла глаза, вернувшись назад во времени. Когда полиция уводила Джона с продуваемого ветрами утеса, вместе с ним исчезла и Реджис, растерянная, онемевшая, неспособная ни вспоминать, ни рассказывать о том, чему только что была свидетельницей.

Что имел в виду Брендан? «Из-за Реджис ваш отец не мог вернуться домой… Из-за нее ваша семья не может вместе жить…» Сказал четко, уверенно. Есть в нем что-то сверхъестественное. Хонор слышала от девочек, что Реджис назвала его «архангелом». Вполне естественно — живя на территории «Звезды морей», они часто толкуют о святых и ангелах. Но в нем есть доброта, сострадание, искренность…

Она старалась не думать о том, о чем думают Том и Берни. Если бы можно было вернуть время вспять, никогда не сунула бы письмо под скатерть, где его обнаружила Реджис. Потерять ребенка очень легко, а вернуть практически невозможно. Хонор вспомнила рождественские ясли — вертеп, — которые Берни с монахинями в каждый сочельник устанавливают перед капеллой. Тетка по доброте сердечной всегда позволяет девочкам участвовать в церемонии, но Младенца-Христа неизменно укладывает сама. Несмотря на мольбы своей крестницы Реджис, которой, как всем известно, ни в чем не может отказать, считает это своим неотъемлемым долгом. При установке яслей глаза у нее обязательно на мокром месте. Хонор при этом ни разу не видела ее без слез.

Значит, теперь Реджис знает правду о тетке с собственных слов своей матери. Если она когда-нибудь и догадывалась об истории Берни и Тома, то никогда на то не намекала, а Хонор никогда об этом не заговаривала при всей своей откровенности с дочерьми. Даже с Реджис, самой прямолинейной и требующей от окружающих правды, только правды, ничего, кроме правды.

По-прежнему стоя у двери коттеджа на берегу, она открыла глаза. Почему так темно? Джон держит ставни закрытыми — на него не похоже. Он живет на свету — чем ярче и резче, тем лучше. Его фотографии — световые этюды. Подобно «тоналистам» и американским импрессионистам, любит Блэк-Холл за свет, омытый рекой, океаном.

А в домике стоит непроглядная тьма. Слыша запахи фотохимикатов, она догадалась, что он здесь работает, и еще сильней огорчилась при мысли об идеально темной лаборатории в пристроенной к их дому студии.

На ощупь добралась до кровати, уселась; когда глаза привыкли к темноте, разглядела на подушке фотокамеру Джона. Старая, еще не цифровая «Лейка». Хонор улыбнулась — вполне в его стиле. Он живет для того, чтобы делать хорошие снимки, запечатлеть момент, день, свои ощущения. Кроме того, она заметила, что он хранит шкатулку — ту самую, — на импровизированной тумбочке из ствола топляка, поставленного у кровати. Видимо, Том ему ее вернул.

Подняв крышку, она заглянула внутрь и увидела старое, помятое свидетельство о смерти Кормака Салливана. Сердце пронзила болезненная любовь к прадеду Джона, которому хватило храбрости уехать в Америку. Несмотря на голод, на тоску по дому, Кормак построил прекрасные стены, огородившие эту землю. Создал семью, пустил корни, из которых выросли Джон и Хонор, их дочери. Кольцо тоже на месте, золотое с красным камнем.

Внимание вдруг привлек лист бумаги и ручка возле постели. Она поднесла его к глазам, прищурилась в неясном свете, пробивавшемся сквозь планки жалюзи, разглядела заметки Джона. Вертя блокнот, разбирала: «Поезд до Монреаля. Автобус до Квебека. 8 утра, ровно в полдень, 3 часа дня. Или Том довезет? Узнать в отеле Святого Иакова о недельной плате».

Собирается уезжать.

Сегодня утром, когда она пришла к нему извиниться за вчерашний вечер, он сказал, что не останется, и теперь ясно, что это серьезно. Теперь ясно. Она сидела неподвижно с колотившимся в груди сердцем.

Невозможно снова лишиться его.

Хонор встала, чувствуя дрожь и слабость, подошла к окну, открыла ставни. Соленый бриз взъерошил волосы, она прищурилась на солнечный свет. Оглянулась и, потрясенная, охнула.

Дневной свет упал на снимки, висевшие по всей комнате на веревках. Удивительно, как она сразу на них не наткнулась. Наверно, он решил перед отъездом проявить все, что успел отснять, а когда она их рассмотрела, глаза наполнились слезами.

Сплошь ее фотографии.

Хонор за мольбертом, в саду, идет по винограднику, сидит на бревне рядом с Сеслой, держит за руку Агнес, смеется с Сес; стоит в темноте, глядя на небо, словно стремясь долететь до звезды; обнимает за плечи Реджис… на последней идет по кромке прилива, собирая лунные камни.

Это было в тот день, когда пришло письмо Джона с сообщением, что он едет домой. Значит, был не в Канаде, как уверял Том, а здесь, рядом. Это он вырезал надписи на стене грота…

Сердце у нее давно уже ноет, но теперь, окруженная своими портретами, снятыми мужем, держа в руке записки, свидетельствующие о его скором отъезде, переживая из-за исчезновения Реджис, она почувствовала, что оно разрывается.

В голову пришло единственно возможное решение: Хонор прочно уселась на кровать Джона, полезла в шкатулку, которую они давным-давно вытащили из стены, нащупала кольцо с красным камнем, надела на палец.

Темная комната сразу наполнилась светом. Кольцо из золотого запретного клада, зарытого когда-то пиратами, стало уже семейной реликвией. Джона не было — теперь он дома. Берни слишком долго избегала правды и поняла это, как заметила Хонор, в гроте. Все может измениться, в том числе они сами.

Но сначала надо найти Реджис.

— Это он, — сказал Том. Грот насквозь пронзали лучи света и тени.

Берни смотрела куда угодно, только не на него.

— Быть не может. Как попал сюда из Дублина?

— Не знаю. Сама подумай, возраст совпадает, волосы ярко-рыжие, точно твои. У тебя ведь такие же рыжие волосы, правда?.. Под покрывалом.

— Рыжеволосых много на свете.

— Ты слышала, Агнес сказала, что его усыновили?

— Том, думай, что говоришь! Он не единственный усыновленный в штате Коннектикут. А Коннектикут очень-очень далеко от Ирландии.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он, схватив ее за плечи. — Почему не слушаешь меня, не признаешь возможности?

— Потому что не могу, ты тоже не можешь. Во-первых, фантазируешь, во-вторых, у него своя жизнь. Мы не должны в нее вмешиваться.

Берни дрожала, словно от холода, хотя даже в тенистом гроте температура держалась около восьмидесяти[28]. Не хотелось рассказывать Тому о своих снах, о недавно услышанном голосе, когда ее окликал юноша, сидевший на спине морского чудовища, взятого прямо с фамильного креста Келли, со смехом скользивший по волнам.

Языческий сон, неподобающий для монахини. Сестры монастыря Богоматери не верят в морских чудовищ, даже в то легендарное, которое кто-то видел над телом Тадмора О'Келли, павшего в битве у Клонтарфа.

— У него твой цвет волос, — твердил Том. — И мои глаза.

— Ты обоим нам льстишь, — заявила она.

— Ты в зеркало давно смотрелась? В монастыре вообще есть зеркала?

— Не твое дело, — бросила она.

— Господи Иисусе, Берни… разве ты не увидела чудо? Тоже ведь поняла, что это он. Я тебя знаю.

Она повернулась и вышла. Молилась, чтобы за ней не пошел Том, а он, естественно, пошел. Она слышала его шаги у себя за спиной на вымощенной камнями дорожке от Голубого грота к автомобильной стоянке. Направляясь к монастырю, прошла мимо машины мальчика — старого, симпатичного, загадочно разрисованного «вольво», который Берни видела, когда он приезжал навестить Агнес. Как-то вечером вышла после вечерни, просто, чтобы рассмотреть рисунки. Ей особенно понравилась белая кошка, смотрящая на луну. Брендану каким-то образом удалось проникнуть в самую суть Сеслы, угадать ее стремления и невысказанные желания. Интересно, известна ли ему история белого котенка, бездомного сироты, усыновленного Салливанами?..

— Это его машина, — сказал Том у нее за плечом.

— Ну, он скоро вернется, заберет ее, — ответила она с легким колющим чувством вины за то, что не заступилась за Брендана перед полицией, не объяснила, что он никак не мог нацарапать надпись на стене и вообще не причастен к исчезновению Реджис.

— Да я не о том, — оборвал ее Том. — Видишь, что нарисовано?

— Вижу, — напряженно кивнула она.

— Сюда смотри! — махнул он вправо.

Берни всмотрелась в рисунок: рыжеволосый юноша скользит по волнам на спине морского чудовища, по обеим сторонам океана высятся утесы. Ирландия и Коннектикут, подумала она, впервые увидев изображение.

— Ну и что?

— Господи, помилуй! — воскликнул Том. — Это же фамильный крест Келли!

— Ну и что? — повторила Берни. — Думаешь, Брендану обязательно это известно? Догадался каким-то образом, что он — Келли? Как-то переплыл Атлантику — кстати, как именно? На спине настоящего морского чудовища? Того самого, которое запечатлел среди лис, кошек и белых китов?

— Зачем тогда он, по-твоему, крутится здесь? — спросил Том. — Наверняка, отправился в католическое попечительское общество, затребовал досье. В дублинской больнице никогда не обещали оставить ребенка в Ирландии. Католики разрешают усыновление где угодно, лишь бы ребенок воспитывался в лоне церкви. Боже мой, Берни, он ищет своих настоящих родителей!

— По-моему, ты ошибаешься, — упрямо возразила она. — По-моему, все очень просто. Он влюблен в Агнес. Увидел ее после несчастного случая и влюбился.

— А кошку ты как объясняешь? — спросил Том, пробудив в душе Берни сомнение из числа тех, которые она усиленно старалась прогнать.

Откуда Брендан мог знать о крошечном белом котенке, спасенном Салливанами? Ответ один — он давно здесь бродит, разузнавая об обитателях «Звезды морей»…

— Кошка символизирует его надежды, — заявила она.

— Чушь собачья. Это Сесла. Он ищет здесь свою семью.

— У него есть семья, — напомнила Берни. — Его усыновили, он нашел родителей.

Том покачал головой, сощурил голубые глаза, и Берни почувствовала, что глубоко разочаровала его. Она сохраняла суровое выражение лица, доведенное до совершенства за десять лет пребывания в должности матери-настоятельницы, научившись самым беглым взглядом высказывать неодобрение любой новой послушнице. Но Том видит ее насквозь, и она понимала, что секунд через двадцать не выдержит.

— Значит, все это символы, да? — переспросил он.

— Да. — И она забормотала какую-то ерунду, лишь бы не говорить о рыжеволосом мальчике со спокойными голубыми глазами. — Известно, что художники черпают в них вдохновение. Взять хоть Джона с его лабиринтом. А инсталляция в Баллинкасле, повторяющая руины? Еще один его песочный замок на самом известном снимке, в Дьявольской пучине…

— Песочный замок?

— Да, — кивнула Берни. — Символ быстротечности жизни, недолговечности всяких вещей. Песочный замок означает, что надо ценить красоту, любовь, близость, пока они существуют, потом дать им исчезнуть, развеяться. Думать следует только о данном моменте.

— Берни, — вздохнул он, — ты серьезно? Не слышишь никакой иронии в том, что Джон назвал свои работы песочными замками? Он строит инсталляции из камней, стволов и сломанных веток. Из чего угодно, только не из песка. Тебе никогда это в голову не приходило?

Она не ответила, не призналась, что сама часто об этом думает.

— Из долговечных материалов, Берни.

— Хватит, Том.

— Ирония заключается в том, что Джон не способен строить из песка. Потому что ему нужна прочность. На всем, от чего он когда-нибудь пробовал отказаться, остались отпечатки вцепившихся зубов. Взять хотя бы проклятый валун, который он расколотил. Не просто его уничтожил, а вытащил осколки из моря, выложил на берегу эту чертову круговерть.

— Довольно разговоров.

— Брендан черпал вдохновение в истории наших семей. Потому что знает…

Берни затрясла головой, не в силах больше слушать. Схватила Тома за левую руку, поднесла прямо к его глазам кольцо с крестом и фамильным гербом, принадлежавшее Франциску Ксавьеру Келли.

— Вот морское чудовище, — объявила она. — Вот твой фамильный крест. Похоже хоть сколько-нибудь на то, что нарисовано на машине?

Она следила, как он переводит взгляд с кольца на левое заднее крыло автомобиля. В изображениях чудовища было очень мало общего. Но пока Берни сама приглядывалась, оно вполне могло просто исчезнуть в морских глубинах. Она видела только улыбающегося мальчика, сидевшего на нем верхом, и догадывалась, что Том тоже видит только его.

Рыжеволосый, голубоглазый, он выглядел точно так, как выглядело бы дитя Томаса Келли и Бернадетты Салливан, если бы оно у них было.

— Ты думаешь точно так же, как я, сестра Бернадетта, — сказал Том. — Знаю.

— Ты вообще ничего не знаешь, — отрезала Берни. — Ну, теперь извини. Мне надо идти.

— Молиться?

— Я руковожу монастырем.

— Знаешь что? Все это очень похоже на «Касабланку»[29]. Ингрид Бергман и Хамфри Богарт близко с нами не сравнятся…

— Я не в настроении, Том.

— Я тоже. Не беспокойся. У нас всегда есть Дублин.

У нее дрогнуло сердце при мысли о том, что для них обоих значит Дублин, и она поспешила уйти.

Глава 25

Полицейский участок Блэк-Холла располагался в небольшом кирпичном здании на Шор-роуд сразу за поворотом на Хаббард-Пойнт. Перед ним расстилался хорошо ухоженный газон, на древке на коньке крыши развевался флаг города с изображением болотной травы, маяка и голубой цапли. Джона с Бренданом провели в маленькое помещение, велели подождать.

На них не надели наручники, не разлучили, не запретили говорить друг с другом. Полицейские держались если не дружелюбно, то вежливо и внимательно. Сержант Коссо принес Брендану пакет со льдом для разбитого носа.

Как только они уселись, прозвучал сигнал тревоги, и все, кроме двух дежурных, вскочили — произошла потасовка в прибрежном баре у Диконс-риф, где в жаркие летние дни собираются байкеры.

Джон взглянул на Брендана, проверяя, как он держится. Парень сидел неподвижно, выпрямившись, как бы ко всему приготовившись.

Джон видел молодых людей его возраста, заключенных в Портлаоз за жестокие преступления — одни совершали их по политическим мотивам, другие — от тяжелой, безнадежной жизни. Брендан совсем другой. Джону казалось, что он давно не встречал столь беззаботного, благополучного юношу. Жизнь ранила даже его собственную жену и детей, которым он причинил столько горя. По сравнению с ними Брендан ведет себя легко и свободно, даже прикладывая лед к разбитому носу. Взгляд остается ярким, губы готовы улыбнуться.

— Все будет хорошо, — заверил Джон.

— Знаю, — сказал Брендан.

Даже этот ответ поразил Джона: мальчик, сидя в полиции, без тени сомнения знает, что все будет хорошо?

— Тебя спросят, не ты ли вырезал надписи в гроте, — предупредил он.

— Я так и думал.

Джон помолчал, ожидая продолжения. Но Брендан просто опустил мешок со льдом, проверяя, остановилась ли кровь — действительно остановилась, — и хранил молчание. Джон удержался, не стал допытываться. Предыдущий вопрос повис в воздухе, и поэтому он продолжал:

— И спросят, что ты имел в виду, говоря о Реджис.

Сердце Джона при этих словах зачастило, Брендан, наверно, заметил биение пульса под кожей, повернул голову, взглянул ему в глаза.

— Вам тоже хочется знать, правда?

— Конечно, — кивнул Джон. — Мне хочется знать все, что ей может помочь. Она с тобой говорила?

Брендан кивнул и впервые с момента привода в участок занервничал, слегка побледнев и облизывая губы, словно его мучила жажда. В углу стоял питьевой фонтанчик. Джон огляделся, еще не привыкнув свободно передвигаться в полиции, но ради Брендана набрался храбрости, пошел, налил воды в бумажный стаканчик.

— Она говорила с тобой? — переспросил он, протянув стакан.

Брендан кивнул, осушил его одним глотком.

— Вчера вечером. Когда мы ушли из пляжного кинотеатра в Хаббард-Пойнт, Реджис была… очень сильно расстроена. Боялась, что миссис Салливан страшно злится на вас.

— Она просто устала, — объяснил Джон. — Абсолютно естественно.

— А Реджис решила, что мать поступила несправедливо. И приняла собственное решение.

— У нашей семьи долгая история, — вымолвил Джон. — Мы делимся на две категории: на осторожных и на чертовски отчаянных. Кажется, Реджис последовала за мной во вторую.

— Невозможно всегда выбирать, за кем следовать, — улыбнулся Брендан.

— Тут, пожалуй, ты прав, — согласился Джон.

Взглянув на юношу, заметил под его улыбкой скрытую печаль, вспомнил, как Сес нашептала, что у него умер брат, а сам он был усыновлен. Джон хотел расспросить его о семье, но сначала решил выяснить все насчет Реджис.

— Что она еще рассказала?

— После того, как Сес и миссис Салливан легли спать, а Агнес совсем выдохлась, я попрощался и пошел к машине. Реджис меня догнала, попросила отвезти ее назад в Хаббард-Пойнт… Я спросил, не к Питеру ли, а она сказала, что должна найти вас.

— Беспокоилась за меня…

Парень кивнул.

— Я сказал, что вы наверняка уже возвращаетесь берегом.

— Верно, — подтвердил Джон, удивляясь, откуда он знает.

— Тогда она меня попросила присматривать за Агнес, фактически, за обеими сестрами — за Сес тоже. Вела себя странно, будто что-то задумала. Я спросил, что происходит, в чем дело…

— И что она ответила?

Брендан глубоко вдохнул.

— Сказала, что ей снятся ужасные сны. Начали сниться сразу же после вашего возвращения. Ей снится, что в тюрьму посадили невинного — вас вместо нее.

Желудок у Джона сжался в тугой комок, по спине между лопатками потекли струйки пота.

— Сны это сны, — пробормотал он. — Не реальность.

— Но ведь вам известно, что она имела в виду? — тихо спросил Брендан.

— Нет. Неизвестно.

— По ее словам, ей снится… что она кого-то убила.

— Нет. — Джон тряхнул головой. — Не она, а я.

— Ей снится, что за вами кто-то гонится и она его убивает.

— Ничего подобного не было, — твердил Джон с колотившимся сердцем.

Голубые глаза Брендана сверкнули в слабом свете, сочившемся сквозь жалюзи на окнах участка. Джон увидел нечто знакомое — вспышку прозрения, пробившуюся сквозь скорлупу, — и вспомнил Тома Келли.

— Мистер Салливан, я знаю, вы хороший отец, вижу, как к вам относятся девочки, слышу, как вы сейчас стараетесь защитить Реджис…

Джон напряг плечи, зная, что за этой преамбулой должно последовать «но», как часто бывает в разговорах с Томом.

— Она моя дочь, — сказал он. — Разумеется, я стараюсь ее защитить.

— Тогда расскажите ей правду.

— Эй… — пробормотал Джон.

— Дети всегда понимают, когда родители им лгут, — сказал Брендан.

Джон возмущенно взглянул на него — как едва знакомый парень посмел сказать такое? Но его гнев как возник, так и улегся: было что-то особенное в глазах юноши — сострадание, слишком глубокое, слишком взрослое в его годы, — и поэтому он просто слушал.

— Я в первый раз это понял, когда мне объявили, что у Падди грипп. Я знал — дело гораздо хуже, потому что его не выписывали из больницы. Потом братишка вернулся домой, и родителям пришлось признаться, что он болен лейкемией.

— Сочувствую.

Брендан кивнул, торопливо продолжив, давая понять, что не в том суть.

— Мне говорили, химиотерапия поможет. Я все ждал, когда это случится. А Падди становилось хуже и хуже. Он уже больше не мог играть. Мне говорили, он просто ослаб от лечения. У него во рту были жуткие язвы, он плакал, соленые слезы разъедали их… Ему советовали представить, как мы все отправимся на рыбалку, когда он поправится.

— Он любил рыбачить?

— Больше всего, — кивнул Брендан. — Мы держали моторку в протоке за кафе-мороженым «Рай». Всегда выходили, когда мимо стаями шел голубой люциан, и столько ловили, что лодка едва не тонула.

— Может быть, ваши родители просто хотели облегчить его страдания, — заметил Джон. — Чтобы Падди думал о чем-то приятном и ждал.

— Знаю, — согласился Брендан. — Но они и мне лгали. Все время твердили, что мы снова все вместе будем рыбачить, когда я уже знал, что никогда не выйдем в протоку, не поплывем в пролив.

— И вы…

Брендан покачал головой.

— Нет. Больше никогда не рыбачили. Падди совсем терял силы. Родители повторяли, будто это от химии, от сильнодействующих препаратов. Уверяли, что он уже выздоравливает. Я возненавидел врачей, потому что он так и не выздоровел.

— Не вини своих родителей, Брендан, — тихо сказал Джон, думая, как вел бы себя сам, если бы кто-нибудь из дочерей заболел. — Они хотели сделать, как лучше.

— Знаю. По-настоящему с ума сходили. Очень любили Падди. Мы все его любили. Я узнал, что один мальчик из нашей школы спас брата, дав костный мозг для пересадки. Сказал родителям, что хочу это сделать для Падди, а они ответили, что я еще слишком мал.

— Ты действительно был слишком мал?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Дело вовсе не в том. На самом деле я не мог стать донором, потому что был усыновлен.

— Раньше не знал?

— Нет. Никакого понятия не имел. Мне ни разу не дали прямого ответа, пришлось обращаться с расспросами к тетке. Она и рассказала. После смерти Падди родители не были расположены отвечать на вопросы. Тетка объяснила, что они не могли зачать ребенка, и поэтому взяли меня. Через несколько лет моя мать забеременела, родился Падди… Они об этом молчали.

— Брендан, родители любят приемных детей не меньше, чем родных. Не считают правду, подробности важными.

— Но правда и подробности очень важны, — мягко заметил Брендан. — И для Реджис важны точно так же.

На Джона нахлынули воспоминания, в мыслях вновь возникли знакомые картины: серебристо-зеленые холмы Западного Корка, накрытые черной тенью штормовых туч; отвесные утесы Баллинкасла, волны, бившиеся внизу о камни; хлещущий со всех сторон дождь, покосившаяся на самом краю скульптура, маячившие надо всем руины башни. Обезумевший Грег Уайт уничтожает его работу, вопя, что он ему должен деньги…

— Если бы она тогда не выбежала на утес… — услышал он теперь собственный голос.

— Вы должны сказать ей правду, — проговорил Брендан.

— Я никогда ей не лгал, — прохрипел Джон с перехваченным горлом, понимая, что лжет даже в эту минуту.

— Вы взяли вину на себя, — сказал Брендан. — Переписали историю, чтобы Реджис не узнала правду… И она на шесть лет потеряла отца.

Джон утратил дар речи, глядя на юношу не старше двадцати четырех лет, в глазах которого виделась глубокая печаль и мудрость.

— Ее во сне преследует призрак, — добавил он.

— Где она? Куда направилась?

— Не знаю.

В комнату вошли два детектива. Гаффни поманил за собой Брендана, а детектив Каван открыла перед Джоном дверь в маленькую приемную.

Он огляделся, не в силах удержаться от воспоминаний о предварительном допросе в участке в Ирландии. В ушах звучали слова Брендана о родительской лжи, о том, что каждый достоин знать правду, и, прокручивая в памяти прошедшие шесть лет, вспоминая свое решение, желание, необходимость облегчить Реджис жизнь, Джон задумался, не совершил ли страшнейшую в жизни ошибку.

— Мистер Салливан… — Детектив Каван жестом предложила ему сесть.

Джон сел, она расположилась напротив за небольшим письменным столом. Чуть за сорок, в черных брюках, накрахмаленной белой рубашке, с выгоревшими на солнце светло-каштановыми волосами, с искренней доброй улыбкой, под которой проглядывает суровость служителей закона из Баллинкасла.

— Я должен отыскать свою дочь, — сказал он.

Она кивнула, с молчаливым согласием глядя на него.

— Ей многое… пришлось пережить, — запинался Джон, с трудом подбирая слова. Если удастся вызвать сочувствие женщины-детектива, которое он подметил в гроте и на какое рассчитывал теперь, может, удастся уговорить ее отправиться на поиски Реджис и взять его с собой.

— Что значит «многое»?..

Джон молчал. Надо немедленно требовать адвоката — в этом смысле в Ирландии он допустил непростительный промах. Стараясь спасти Реджис, сделал заявление, которое было использовано против него. Опытный поверенный сумел бы смягчить в суде дело, не привлекая ее.

И сейчас лучше замкнуться, промолчать, отказаться отвечать на любые вопросы без адвоката. Позвонить Тому — в его семье в Хартфорде юристов больше, чем камней в стенах вокруг Академии. Тяжелая артиллерия, представляющая интересы архиепископства и страховых компаний. Главный прокурор — троюродный брат; половина помощников окружного прокурора связаны с Келли кровным родством; общественный защитник наречен при крещении именем самого Франциска Ксавьера…

Вся эта сплоченная ради общего блага когорта юристов, прославившихся своей проницательностью и умением ухватиться за последний шанс, съезжается летом к Келли. Стоит только ему воспользоваться конституционным правом, и кто-нибудь из Келли через час будет рядом.

Но Джон в данный момент был по-детски наивен, абсолютно ничего не соображая в уверенности, что детектив, тем более женщина — тоже человек, — непременно поймет, что он любит дочь и должен выйти отсюда, чтобы помочь ей.

— Ей двадцать лет, — сказал Джон. — Она помолвлена, но, по-моему, передумала выходить замуж. Была со мной в Ирландии, когда… когда…

— Когда вас арестовали за непредумышленное убийство, — подсказала детектив Каван, заглядывая в какие-то бумаги, отчего у него упало сердце: зачем они затребовали из Ирландии его дело?

— Да, — подтвердил он. — Я только что вернулся домой. Наша семья всегда была близка, мы просто воссоединились. К этому надо привыкнуть.

— Что вам известно об актах вандализма в Академии?

Джона ошеломила смена темы. Неужели он недооценил женщину-детектива? Увидел в ней сочувствие, когда ее интересует вовсе не Реджис, а надписи, нацарапанные на стене.

— Послушайте, — сказал он, — я знаю, по какому поводу моя сестра вас вызвала, но сейчас самое главное — дочь. Она не из тех, кто просто убегает, исчезает из дома, никогда раньше этого не было. Мы с ее матерью беспокоимся…

— Понимаю, мистер Салливан, — кивнула детектив. — Мы стараемся разобраться, понять, имеет ли бегство вашей дочери какое-то отношение к происшествию в гроте.

— В гроте? — переспросил он, вскочив и едва не взорвавшись. — Где кто-то, не знаю, кто — вандал, религиозный фанатик, неведомо что нацарапал? Меня это не интересует, я думал, вы собираетесь отыскать Реджис!

— Сядьте, — приказала она.

Джон закрыл лицо руками, не в силах поверить в происходящее — время идет, Реджис нет, тогда как он ей сейчас особенно нужен. Подумал о ее снах, пересказанных Бренданом. Рассказывает ли он об этом детективу Гаффни?

— Прошлым вечером, — читала по бумаге детектив Каван, — Реджис неадекватно вела себя в Хаббард-Пойнт, буквально набросившись на человека с криком: «Не трогайте моего отца».

— Она на него не бросалась. Правда, немного вышла из себя.

— Один свидетель утверждает, что она защищала вас от словесного оскорбления.

Джон понял. Вот откуда ей известно о том, что он отбыл тюремный срок. Вчера вечером, когда полицию вызвали в Хаббард-Пойнт, кто-то сообщил об этом. Он покачал головой.

— Слушайте, детектив, это наше с ней личное дело. Неужели вы неспособны поверить и отпустить меня, чтобы я ее отыскал?

— Ничего хорошего не выйдет, если вы не расскажете мне, что случилось.

— Вы носите фамилию Каван[30], значит, знаете ирландцев. У моей дочери душа поэта. — Он старался говорить убедительно, зная, что должен уговорить детектива отпустить его. — Она очень глубоко переживает и чувствует. Прошлым вечером ей показалось, что ее будущий свекор грубо со мной обошелся. Вот и все. Ее это задело.

— Интересно, — кивнула детектив Каван, читая бумажку, на которой Джон даже через стол видел гриф ирландского суда. — В Ирландии ее тоже что-то задело?

— Нет, — пробормотал он с упавшим сердцем, зная, что последует дальше.

— В протоколе предварительного допроса, составленного полицией Баллинкасла после вашего ареста за убийство Грегори Уайта сказано, что по прибытии на место происшествия полиция обнаружила истерически рыдавшую Реджис, которая без конца повторяла одно: «Не трогайте моего отца». Потом замолчала и больше вообще не сказала следователям ни единого слова.

Сердце Джона громыхало. Они получили досье из Ирландии. Видно, через родителей Питера.

— Вы не понимаете, — вымолвил Джон. — Она чуткая девочка. Разве вы не получили бы шок, став свидетелем убийства? Для нее это было ужасно.

— Еще бы, — кивнула детектив, вытащив что-то из переднего ящика письменного стола.

Это была записка Реджис, которую Хонор отдала полиции в Голубом гроте. Джон опустил глаза…

Мои дорогие!

Папа постарался взять вину на себя, но я этого больше не допущу.

Мне хотелось вырасти, выйти замуж, и только. Я упустила самое главное.

Не признала свою вину.

Вы все дали мне это понять.

К сожалению, в нашей семье хорошо умеют хранить тайны. О чем бесспорно свидетельствует мамино письмо к тете Берни.

Мне надо подумать. Я хочу сделать то, что должна.

Пожалуйста, не пытайтесь остановить меня, все равно не сумеете.

Всех люблю.

Реджис

Он откинулся на спинку стула, уставился в окно. По Шор-роуд бежали машины, сквозь стекло, сквозь гул кондиционера слышался глухой шум уличного движения — люди ехали на пляж и возвращались с пляжа, — треск моторных лодок, голоса жен и детей. Джон подумал, как Хонор переживала за дочек, и крепко вцепился в подлокотники, чтобы не рявкнуть на детектива.

— Что она имела в виду, — спросила Каван, — говоря, что должна взять вину на себя?

Он по-прежнему смотрел в окно.

— И вот здесь, — продолжала она, указав на последнюю фразу, — «я хочу сделать то, что должна»?

— Мне нужен адвокат, — тихо вымолвил Джон, понимая, что адвокат нужен не столько ему самому, сколько Реджис.

Глава 26

Войдя в монастырь, Бернадетта выглянула в окно и увидела, что Том так и стоит у машины Брендана — наверняка разглядывает рисунок с изображением морского чудовища. Даже отсюда видны ярко горящие глаза, словно воспламененные их общей тайной.

Зная, что ей сейчас предстоит, она поправила плат, отряхнула грязь с юбки, которую запачкала в гроте, когда стояла на коленях, и направилась к клуатру. Сцепила руки, унимая дрожь. Вокруг почти никого не было, началась двухчасовая служба, сестры собрались в капелле.

Берни зашла, миновала свое место на хорах, остановилась прямо перед алтарем. Погруженные в молитвы сестры молчали. Кое-кто стоял на коленях, остальные сидели.

— Во имя Отца и Сына… — начала она, перекрестившись, и сестры перекрестились следом за ней.

На некоторых лицах мелькало удивление оттого, что мать-настоятельница вышла вперед, всегда сидя на задней скамье — сестра среди сестер. Она управляет монастырем, но это чисто административная обязанность. В религиозной жизни все они равны.

— Мне хотелось бы всех попросить помолиться за мою племянницу Реджис Марию Салливан. Прошу вас… — Берни стояла прямо и твердо, но голос дрожал. — Помолимся, чтобы она отыскала свой путь.

Сестры преклонили головы, она принялась перебирать четки, слыша, как они постукивают. Держа в руках хрустальные четки, подаренные ей бабушкой в день конфирмации[31], думала о родстве сильных, похожих друг на друга женщин. У Реджис душа бабки Берни — отважная, любящая, ищущая приключений.

Произнеся несколько раз «Богородице, Дево», «Отче наш», «Слава в вышних Богу», прочла в заключение Memorare, любимую молитву бабки Тома, привезенную из Ирландии. Вспомнила, как услышала ее впервые. Она звучала почти как заклинание, взывая к Деве Марии. В самые черные времена после возвращения с Томом из Дублина именно эта молитва привела ее в монастырь.

— Помню, о, благодатная Дева Мария, что ни один из прибегших под крыло твое для защиты, молящих о помощи, ищущих покровительства, не ушел без ответа. С верой в это молю тебя, Пресвятая Дева, матерь моя! К тебе обращаюсь, перед тобой стою, каюсь, грешная. О матерь Воплощенного Слова[32], не отвергни мольбу мою, смилостивься и отзовись. Аминь.

Сестры опустили головы, Берни оглядела их. Любит свою общину не меньше, чем Реджис, девочку, за которую они молятся.

Сердце ныло, прося об одном — чтобы племянница не пошла на безумный поступок, не причинила самой себе вред.

Агнес и Сес обыскивали территорию, заглядывая во все потайные убежища Реджис. Естественно, в туннели, в поросшие соснами пустоши; в регулярные сады за монастырем, разбитые в 1920-х годах в честь бракосочетания дочери Франциска Ксавьера Келли; в Голубой грот, который теперь приобрел пугающую реальность места происшествия с белыми, словно мел, надписями с мрачным смыслом, нацарапанными на гранитной стене; в болота, в протоки; пробежали вдоль всей извилистой каменной стены.

Агнес думала, не обладают ли камни реальной магической или духовной силой, подобно дольменам и каменным столбам, которые они видели неподалеку от Баллинкасла. Надо идти дальше, искать Реджис, ориентируясь на исходящее от стены электричество. Каждый камень и каждый валун поднимал и клал на место кто-то из ее предков.

— Реджис! — кричала Сес. — Выходи! Мы тебя ищем!

— Не выйдет, — заключила Агнес, чувствуя истину всеми костями.

— Почему?

— Не хочет, чтобы мы ее нашли.

— Почему? Вряд ли ей хочется, чтобы мы за нее волновались.

— Она об этом не думает, — объяснила Агнес. — Собирается что-то сделать, пока ее не нашли.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю Реджис.

Действительно. Хотя три сестры большую часть жизни прожили втроем, Агнес с Реджис провели вместе пять лет до рождения Сес и были связаны вечными узами. Агнес помнит, как выглядывая из колыбели в младенчестве, видела улыбавшееся лицо Реджис, помнит, как она совала ей бутылочку с молоком.

Помнит, как Реджис кричала и бормотала во сне, и могла бы поклясться, что слышала те же слова, которые сестра выкрикнула в тот вечер в Хаббард-Пойнт. «Не троньте моего отца!..» Как можно было не понять? Зачем нужны сестры, если они не умеют понимать язык снов друг друга?

— Сесла… — Сес ткнула пальцем.

Агнес увидела старую белую кошку — старше Сес и самой Агнес, — свернувшуюся в клубок на стене впереди и глядевшую на них изумрудно-зелеными глазами.

— Может, она приведет нас к Реджис? — предположила Сес.

— По-моему, такое только в кино бывает, — возразила Агнес.

— Смотри! — воскликнула Сес.

Кошка потянулась, белая шерстка сверкнула под льющимися с неба солнечными лучами.

— Что это она делает? — шепнула Агнес, когда Сесла оглянулась на них, словно проверяя, идут ли они следом.

— Ведет нас к Реджис, — пробормотала Сес.

— Нет…

Но Сесла делала именно это, двигаясь по стене… не на восток, к проливу, а к монастырю, на запад, к Блэк-Холлу, потом вообще неизвестно куда. В тот момент под столь же ярким солнцем, как вспышка фотоаппарата в тот вечер, когда она прыгнула со стены, Агнес сообразила, что на пленке запечатлелся не ангел — по крайней мере не крылатый.

Это был пушистый ангел. Видно, Сесла сидела на стене, выжидая момент для прыжка в пустоту, чтобы долететь до берега, где поселился отец. Кошка привела к нему Агнес, всех членов семьи, почему бы ей теперь не привести их к Реджис?

Девочки последовали за старой кошкой, направившейся к Академии. Хотя был не вторник, Агнес хранила молчание. Сказать больше нечего, пока они не отыщут старшую сестру.

Ответившему на звонок Джона Хрисогенусу Келли — больше известному, как кузен Тома Крис, звезда Верховного суда Коннектикута, блиставший на судебных съездах повсюду, — потребовалось ровно пятьдесят семь минут, чтобы добраться по 9-му шоссе от обширной георгианской усадьбы, раскинувшейся на семи акрах под Фармингтоном, до полицейского участка в Блэк-Холле.

Джон услыхал шум мотора, прежде чем увидел его самого. Не знал, какая у Криса машина, но звучала она впечатляюще, волнующе, угрожающе, сотрясая все здание, остановившись рядом на небольшой стоянке.

— Что это, «ламборгини»? — поинтересовался сержант Коссо.

— «Пагани-занда», — объявил Крис.

— Да? Никогда не видел. Наверно, единственный в Америке, — заметил Коссо, глядя в окно на необыкновенный автомобиль.

— В любом случае, в Коннектикуте единственный, — уточнил Крис с откровенно довольной ухмылкой.

— Еще бы, — кивнул офицер.

— Ну, — перебила детектив Каван, — хватит о машинах. Чему мы обязаны удовольствием видеть в нашем обществе Хрисогенуса Келли?

— Приехал повидаться с клиентом, — самым игривым образом улыбнулся ей Крис.

— У нас тут два джентльмена, задержанные по подозрению в вандализме, и кто же из них вас вызвал? — поинтересовался сержант Коссо.

— Разве вы не должны быть в Вашингтоне, оспаривать в Верховном суде смертный приговор какому-то шустрому киллеру? — спросил детектив Гаффни.

— Я буду его оспаривать на следующей неделе на основании процессуальных ошибок, — ответил Крис. — Однако настоящее дело не менее важно. Шестая поправка[33] не признает иерархии.

— Это действительно «пагани-занда»? — спросил сержант Коссо.

— Да. Я вас прокачу после прогулки с детективом Каван, — пообещал Крис.

— Даже не мечтайте, — отрезала она. — С тех пор, как вы пытали меня раскаленным железом на суде по делу Данкастера, я с вами никуда не поеду. Запомните каждое мое слово отныне и навеки…

— «Отныне и навеки»[34]… Мой любимый фильм, — сообщил Крис. — Особенно сцена в волнах прибоя.

Детектив Каван прищурилась на него.

— Защитники по определению дерзки и высокомерны, а вы особенно. Я училась в Академии «Звезда морей», и все знаю о Келли. Пусть вас назвали в честь святого…

— Угу, — улыбнулся Крис. — Мне нравится последовательность. Линус, Клетус, Климент, Сикст, Киприан, Корнелий, Хрисогенус…

— Не льстите себе, — посоветовала детектив Каван. — Вон там можете поговорить со своим клиентом, — указала она на ту самую комнату, где допрашивала Джона, который потянул туда Криса, качая головой.

— Сам себя не можешь защитить?

— Что я мог сказать? — огрызнулся Крис. — У нас с ней долгая судебная история. Она вполне способна отплатить той же монетой любому, поверь. Вокруг Дорин Каван я вынужден ходить на цыпочках. Жутко крутая. Рассказывай, что происходит.

— Во-первых, спасибо, что быстро приехал.

— Мы одна семья, Джон. Том и Берни, ты, Хонор — практически кровные родственники. Франциск бы не понял, если бы я тебе не помог всеми силами. Кстати, мне очень жаль, что тебе пришлось так пострадать в Ирландии. Мы с Томом это обсуждали. Чертовски хотелось выступить в суде. Я тебя за неделю бы вытащил.

— Дело было не в адвокате.

— Правда, — кивнул Крис, — слышал. У тебя были свои понятия о том, что надо делать, и защитнику ты практически ничем не помог. Если бы суд проходил в Дублине, а не в Корке, кузены Сиксты добились бы оправдания.

Джон пожал плечами. Каждая минута, проведенная в полицейском участке, добавляет минуту к отсутствию Реджис, нуждавшейся в помощи. Невозможно говорить об этом, но надо.

— Говоришь, детектив Каван крутая?

— Весьма. Добивалась пожизненного заключения для одного моего клиента по гнусному делу, о котором говорить не хочется, и добилась бы, если бы я не подал апелляцию, указав на небольшие проблемы с изъятием документальных доказательств. Впрочем, не по ее вине. Напортачил прокурор штата. Слава богу, не из моих кузенов. Почему ты спрашиваешь?

— Она интересуется моей дочерью.

— Какой именно? По-моему, они не столь взрослые, чтобы привлечь внимание детектива Каван.

— Реджис. Ей двадцать. — Было четырнадцать, когда истинная беда грянула… и миновала.

— Что она совершила?

Джон бросил на Криса пылающий взгляд. Он с рождения знает кузена Тома, на шесть лет младше него самого. Они беспощадно дразнили его Хризантемусом. Даже сейчас, глядя на авторитетного адвоката в дорогом летнем спортивном костюме, видит перед собой мальчишку, который плакал, слыша цветочное прозвище.

— В Баллинкасле… — начал он и умолк.

— Рассказывай, — потребовал Крис.

— Значит, ты теперь мой адвокат? — уточнил Джон.

— Да.

— Все условия общения адвоката с клиентом действительны?

— Разумеется.

— За эти стены не выйдет ни одно мое слово?

— Конечно, Джон.

Джон глубоко вдохнул и рассказал своему адвокату о том, что произошло в бурю на продуваемом ветром утесе на другом берегу океана целую жизнь назад.

Берни не находила покоя. Близилась вечерня, Том в саду обрезал те же розовые кусты, которыми занимался вчера. Хонор дежурила на берегу, появились Агнес и Сес вместе с Сеслой, остановились у здания, пристально глядя на него. Возникло ужасное предчувствие. Чего?

Она подумала о Брендане. Где он — с Джоном? Присматривает ли за ним брат в полицейском участке? Ей известна фамилия юноши, можно было бы заглянуть в телефонный справочник, позвонить родителям, сообщить, где он находится. Но ее что-то удерживало.

У нее есть дела, она волнуется за Реджис. Сестры, конечно, помолятся на вечерне, на последней службе, на всенощных, но все четки на свете не удержат отчаянную племянницу от исполнения принятого решения. Берни направилась в библиотеку Академии, где ощущала особую близость с Реджис, когда они работали вместе. По пути взглянула в окно на двух других племянниц и Сеслу.

В библиотеке сразу направилась в отдел редких книг. Там стоит сейф, где хранятся деньги из монастырских фондов, важные документы, ее личные дневники. В первое время, проведенное в монастыре, она очень часто сюда заходила ради молитв и забвения.

— Привет, тетя Берни.

Бернадетта едва не шарахнулась от неожиданности и, подняв глаза, охнула:

— Реджис…

Племянница стояла на складной лесенке, повязав платком голову, вытирая пыль с книг на верхней полке, как в обычный рабочий день. Чуть отойдя, Берни смотрела, как она вынимает каждый том, держит в руках, медленно протирает фланелью и ставит аккуратно на полку.

— Сегодня действительно твоя смена, хотя я тебя не ожидала увидеть.

— Я теперь очень серьезно отношусь к своему долгу, — ответила Реджис.

— Тебя все родные разыскивают.

— Родные все время друг друга разыскивают.

У Берни сильно стукнуло сердце — что девочка хочет этим сказать?

— Может, слезешь? Полки вовсе не нуждаются в срочной уборке.

— Ты неправильно выражаешься, — заметила Реджис, осторожно вытирая зеленую обложку.

— То есть?

— Говоришь «полки», — объяснила она, — а я думаю о книгах. Знаешь, когда некоторые из них в последний раз читали? — Открыла том, взглянула на формуляр. — Вот эту в последний раз брали в тысяча девятьсот семьдесят третьем году. С тех пор к ней, наверно, впервые прикасается человеческая рука. Бедная старая книга…

— Как она называется?

Реджис посмотрела на корешок.

— «Vita Sanctus Aloysius Gonzaga».

— «Житие Святого Алоизия Гонзаги» по-латыни, — перевела Бернадетта. — Он был итальянским аристократом, выросшим в замке. Отец его был заядлым игроком, мать несчастной.

— По-моему, у многих святых семьи были несчастные. Фактически, у многих людей, не только у святых.

— Что на тебя нашло, Реджис Мария? — спросила Бернадетта. — Сначала я слышу, какой спектакль ты устроила вчера вечером, потом сбежала, заставив родных волноваться, теперь делаешь подобные заявления… Сейчас же слезай и рассказывай, что стряслось.

Они пристально смотрели друг на друга, в глазах Реджис сверкали слезы. Стараясь сдержать их, она спустилась с лестницы.

— Дай мне, пожалуйста, книгу о Гонзаге, — попросила Берни, протянула руку, стиснула пальцы племянницы, видя, как вздрагивают ее плечи, и медленно повела Реджис по библиотеке. Длинные узкие залы были построены по такому же плану, как Длинный зал Тринити-колледжа в Дублине, со сводчатыми потолками, галереями книжных шкафов, мезонином, огороженным дубовой балюстрадой, двухъярусными стеллажами. Прадед Тома не считался с расходами. В Дублине Берни с Томом бывали в той библиотеке, о чем она вспоминала каждый раз, проходя по этой.

Придя в свой кабинет, она положила книгу сверху на стопку томов о святом Франциске Ассизском, еще одном святом, отрекшемся от отца, богатого землевладельца. Портрет прадеда Тома строго смотрел со стены, как будто допытывался, чем ее заинтересовали именно эти книги, почему они напоминают ей о Томе Келли. Повернувшись к портрету спиной, Берни посмотрела на Реджис.

— Рассказывай, в чем дело.

— Это я тебя должна спросить.

— Твои родители очень тревожатся. Питер тоже. Заезжал сюда, тебя искал.

— Мы уже не помолвлены. Вчера вечером я вернула ему кольцо.

— Знаю, — кивнула Берни.

— Священник обрадуется. Все время старался отговорить нас от женитьбы. Ты его попросила?

— Каким бы авторитетом я ни пользовалась в Ватикане и архиепископстве, мое влияние заканчивается у дверей приходского дома отца Джо. Что он говорил?

— Что мы должны обождать, полностью убедиться в своих намерениях и прочее, как обычно. В основном, то же самое, что говорили вы с мамой и Дрейки.

— Теперь тебе ясно, что это разумно?

— Разумность слов сильно переоценивается.

— Вот как?

— Угу.

— А что лучше разумности?

— Любовь, — сказала Реджис. — Страсть. Не говори, будто не понимаешь.

— Я монахиня, — напомнила Бернадетта.

— Да, — прищурилась Реджис. — Только не всегда ей была.

У Берни оборвалось сердце.

— Я поняла, что мы с Питером сделали бы ошибку. Я вышла бы за него по ложным соображениям. Это было бы несправедливо. Просто хотела укрыться…

— От чего?

Она тряхнула головой.

— Какое это имеет значение? Скрыться, значит, хранить тайну. Ты знаешь.

— Что это ты имеешь в виду?

Реджис бросила на нее стальной взгляд прелестных голубых глаз. Бернадетта увидела в них себя и вспыхнула.

— Мне все известно про вас с Томом.

Пульс зачастил, но она не отреагировала, а просто разглядывала стопку книг на письменном столе. Святой Франциск Ассизский был мечтателем со щедрой и доброй душой. Любил все живое, любил самых бедных, уйдя из богатой семьи. Том Келли, отпрыск одного из влиятельнейших семейств на восточном побережье Америки, служит смотрителем в Академии «Звезда морей» на берегу Коннектикута, досконально зная и любовно ухаживая за всем, что находится за серыми каменными стенами.

— Реджис, — шагнула к ней Бернадетта, — я понимаю, ты думаешь, будто тебе что-то известно, но на самом деле ничего не знаешь.

— Он любил тебя, хотел жениться, а ты отказалась. Знаю, что мой отец с Томом нашли в стене, зачем наша семья поехала в Ирландию. Вы с Томом первыми туда отправились.

— Хотели отыскать свои корни. Родные Тома жили в Дублине, поэтому мы туда и приехали. Тебе это известно.

— Но тайна неизвестна…

Бернадетта молчала, с глубоким вздохом глядя на племянницу.

— Вас какая-то тайна заставила ехать в Ирландию, — твердила Реджис, тоже глядя на нее. — И у меня есть такая.

— Стой, — выдохнула Берни.

— Ваша тайна в том, что чья-то жизнь началась, а моя в том, что чья-то кончилась.

— Реджис! — Берни протянула к ней руки, но девушка отпрянула.

— Может быть, я пожалею о разрыве с Питером. Разве тебе никогда не хотелось выйти замуж за Тома? — вызывающе допрашивала она с горящими глазами.

— Ты не понимаешь. Наши истории разные, — уверяла ее Бернадетта. — Для меня очень важно, чтобы ты поняла.

— Но они одинаковые! — Реджис повысила тон. — Все истории о любви одинаковые!

— Нет, — заверила Берни. — Тебе просто кажется, будто ты понимаешь. А на самом деле нет. Все гораздо сложнее, чем кажется.

— Ведь ты любила Тома? Вы любили друг друга?

— Да, я его любила, — прошептала она.

— И вы в Дублине дали начало новой жизни, — всхлипнула Реджис.

— Прошу тебя! — Берни схватила ее за руку. — Ты не сможешь понять, потому что не знаешь всего.

Реджис полезла в задний карман джинсов, вытащила письмо, написанное Хонор двадцать три года назад, осторожно положила на стол. При виде его на глаза Бернадетты навернулись слезы.

Она увидела почерк Хонор — подруги своего детства и бурной юности, выражавшей безоговорочную любовь и поддержку в многочисленных восклицательных знаках. Берни хранила его с тех самых пор, а однажды вытащила из конверта, перечитала написанные слова, пытаясь решить, что делать. Морское чудовище с фамильного креста Келли… Лицо ее залилось жаркой краской.

— Я много лет берегла это письмо, — выдавила она, — и просто вернула его твоей матери.

— Знаю. Она наверняка читала, перечитывала. Я его нашла на кухне под скатертью. Странно, что она тебе советовала быть честной перед самой собой, понять, что в жизни самое важное, говорить правду…

— Ох, Реджис, — вздохнула Берни, стараясь говорить спокойно. — Ты ни о чем понятия не имеешь.

Вспомнила приведенную Хонор цитату из дневника Бобби Сэндса, юного ирландца, которого посадили в тюрьму и казнили за выступление против английского владычества. В сердце отозвались его слова: «Я стою на пороге другого мира, полного страха и трепета…»

Ох, как ей знаком мир, полный страха и трепета…

— Ты сообщила маме из Ирландии, что ждешь ребенка.

— Она была моей ближайшей подругой, — прошептала Берни. — Я могла сказать только ей, кроме Тома.

— И она тебе написала, стараясь уговорить вернуться домой и родить малыша. Обещала, что поможет объяснить родным. Убеждала, что тут ничего нет плохого, что ты любишь Тома, винить тебя не в чем. Что ты просто должна сказать правду, иначе всю жизнь будешь жалеть. Заверяла, что будет рядом в самое трудное время…

Берни закрыла глаза, будто не хотела вновь увидеть самое трудное время, когда слышала крики младенца, держала его на руках, чувствовала у себя на груди биение крошечного сердечка, передавала сестрам в больнице…

— Самым трудным для нас с Томом было решение отдать его на усыновление.

— Зачем вы его приняли, если любили друг друга?

— Тогда все было иначе. Мы не были женаты, принадлежали к строгим католическим семьям, не хотели позорить ни их, ни ребенка. Раз уж ты прочитала письмо своей матери, значит, знаешь, что мне явилось видение. — Берни пристально наблюдала за реакцией племянницы.

— Это все знают. Нам непонятно, что это было, но Агнес рассуждает об этом особенно часто. А мама в письме пишет, что даже ты его могла неправильно истолковать.

Берни посмотрела в окно, выходившее на Голубой грот, не желая признаться, сколько раз в ночной тьме размышляла об этом.

— Вчера вечером, — продолжала Реджис, — после скандала в Хаббард-Пойнт, когда мама и сестры легли спать, я вышла из дома, чтобы поговорить с Бренданом.

Услыхав это имя, Берни содрогнулась.

— И что он сказал?

— Ему удалось получить свидетельство о рождении. Он обратился в католическое попечительское общество, сопоставил полученные там сведения с теми, которые раздобыл, работая в больнице. Поэтому все время здесь вертится.

— Где?

— Вокруг Академии. Считает Тома своим отцом.

— Знаю, — кивнула Берни. — Том догадался.

— Тогда ты его мать.

Она не смогла ответить. Горло перехватило при воспоминании об ошеломляюще рыжих волосах сына, о мечтательной мягкости голубых глаз. Она родила его в Гефсиманской больнице, где служили сестры ордена Богоматери Победоносицы, в который ей предстояло вскоре вступить.

— Я никогда не понимала, почему ты всегда плачешь на Рождество, когда мы ставим ясли и кладем Младенца. Теперь поняла.

— Теперь поняла, — шепнула Берни.

— Все ошибаются, — сказала Реджис. — Иногда после этого жизнь меняется полностью.

Бернадетта затаила дыхание под прямым взглядом девушки.

— Помоги мне, тетя Берни, — всхлипнула она.

— Сделаю для тебя все, что могу. Расскажи мне, любимая девочка.

— Я сделала нечто ужасное, — разрыдалась Реджис. — А папа взял мою вину на себя.

Глава 27

Трое мужчин едва втиснулись в «пагани-занда», но Крис Келли умудрился проехать с двумя своими клиентами — взявшись во время дознания представлять также Брендана Маккарти, — полмили от полицейского участка в Блэк-Холле до Академии «Звезда морей».

Джон сидел на переднем сиденье, Брендан втиснулся рядом с ним, стараясь не задеть рычаг переключения передач. Крис вел машину быстро, без усилий. Привык мчаться из одного суда в другой, возвращаясь в собственную контору ради новых потенциальных возможностей. Сегодня в конце дня у него назначена партия в гольф в Эйвоне, и хочется поспеть к чаю.

— Итак, — заключил он, больше напоминая в солнечных очках «Персол» кинозвезду на юге Франции, чем защитника, везущего клиентов по сонной Шор-роуд, — они не готовы предъявить обвинения.

— Хорошо, — кивнул Джон, — тем более, что мы не сделали ничего предосудительного.

Молчание Брендана заставило его усомниться в истинности своего утверждения. Не парень ли в конце концов исцарапал Голубой грот?

— Полиция не воспринимает всерьез исчезновение твоей дочери, — продолжал Крис. — Она, по их мнению, взрослая, оставила вполне разумную и продуманную записку. Это тебя беспокоит?

— Так, пожалуй, даже лучше, — сказал Джон. — Мы с Хонор ее сами найдем.

— Судя по сказанному сначала, — продолжал Крис, — я боялся, как бы они тебе не доставили неприятностей из-за ее бегства. Главное, немедленно ее найти. Вы оба сейчас же отправитесь, а я тайком по пути кое-что разузнаю.

— Нет, Крис.

— Заткнись, Салливан. Я уже не Хризантемус, а ты — идиот, ни черта не разбирающийся в законе. Если бы вызвал меня в нужный момент, нам сейчас нечего было бы делать. Я твой адвокат, понял?

Джон уставился в окно с таким напряжением, словно готовился выбить стекло. Сдерживало его только присутствие Брендана Маккарти, сильно озадаченного речами адвоката.

— Копы любят стращать, — объявил Крис. — С детства помню, и ты, Джонни, наверняка не забыл, как дядя Фрэнк нам показывал свою дубинку, рассказывая, сколько черепов расколотил.

— Полиция Блэк-Холла к нам насилия не применяла, — заметил Джон.

— Правильно, — подтвердил Крис. — Но хотела провести черту на песке. Благодаря Ральфу Дрейку, они получили твое дело из Дублинского суда. Я его с юридической школы знаю, паскудный тип. В любом случае, полиции известно, что ты был осужден за непредумышленное убийство, и тебе дали это понять. В чем, заруби себе на носу, и заключалась цель.

— А Брендан? — спросил Джон, обеспокоенный тем, что еще один молодой человек вовлечен в полицейскую интригу.

— Брендану беспокоиться нечего, — уверенно заверил Крис. — Если тебя снова вызовут, Брендан, требуй адвоката.

— Собственно, я не могу позволить себе адвоката, — признался Брендан. — Спасибо за то, что вы нынче для меня сделали. Расплачусь, когда будет возможность…

— Ха, — хмыкнул Крис, поворачивая на Олд-Шор-роуд. — Не надо. Ты ведь практически член семьи.

— Член семьи? Мы даже не знакомы, — сверкнул глазами юноша.

Крис в ответ тоже бросил на него сверкающий взгляд.

— Правда. Но Джон, позвонив мне, сказал, что ты приятель Агнес. Поэтому я занес тебя в список родственников.

— Неужели предполагаете… родственную связь между нами?

Джон чувствовал его нервозность, удивляясь, что Крис этого не замечает. Парня буквально бьет дрожь.

— Ну, — рассуждал Крис, — в тебе, действительно, очень много от Келли: убийственные голубые глаза, бойцовский дух. Кроме того, если ты в самом деле ирландский католик и демократ в нашем штате, вполне возможно, что мы родственники.

— И это все? — спросил Брендан. Вопрос повис в воздухе.

— Вполне достаточно, мой мальчик, — фыркнул Крис. — Конечно, всякое бывает.

Он притормозил, автомобиль гортанно заурчал, въезжая в каменные ворота «Звезды морей». Джон вздрогнул. Он приехал домой, чтобы из него уехать. Пребывание в полицейском участке больше прежнего убедило его в этой необходимости.

Полиция провела черту на песке, хотя вовсе не ту, которую он сам для себя провел. Уже неизвестно, какими чертами будет очерчена его жизнь. Он всеми силами души любит Хонор и девочек, но, похоже, каждый его шаг причиняет им боль. Когда-то давно объяснял дочерям, что способ выйти за рамки жизни заключается в том, чтобы дойти как можно дальше до края. Из этого правила Реджис, первородная дочь, вывела свою собственную философию.

Остается надеяться, что зашла она недалеко, что ее еще можно найти и вернуть. Он отыщет ее. Пойдет к Дьявольской пучине, влезет на утес, посмотрит, не там ли она прячется. Пойдет куда угодно, лишь бы отыскать. Потом приведет домой в целости и сохранности и уйдет. Не хочется никогда больше видеть страдальческое лицо Хонор, как прошлым вечером. Того, что он уже натворил, на всю жизнь хватит.

— Да-да… — пробормотал Крис, проезжая через виноградник. — Возвращаются воспоминания. Помнишь, как мы тут бегали ребятишками, Джон?

— Никогда не забуду, — тихо ответил он, разглядывая из окна машины каждый дюйм дорогой его сердцу земли.

— Прадед Джона, каменщик, невероятно сильный, талантливый мужчина, выстроил все стены, которые ты видишь, Брендан, как только сошел с ирландского парохода, — сообщил Крис.

— А прадеду Криса принадлежал дом и земля, — добавил Джон. — Он был истинным филантропом, щедрым к каждому встречному.

— Мой прапрадед, — тихо вымолвил Брендан.

Джон расслышал, а Крис не совсем.

— Что? — переспросил он со смехом.

— Ну, приехали, — сказал Брендан, когда автомобиль с рокотом остановился у главного здания Академии, каменного особняка, некогда принадлежавшего Франциску Ксаверию Келли, перед которым стояла на тротуаре сестра Бернадетта Игнациус, одной рукой обнимая старшую племянницу. К ним прижимались Агнес и Сес, у их ног сидела Сесла.

— Реджис! — крикнул Джон, выскакивая из машины.

— Папа! — крикнула она, оторвавшись от Берни.

— Детка… — Он умудрился взять себя в руки, стиснув ее в объятиях. — Как ты?

— Хорошо, пап, — заверила она. — Впервые за долгое время…

— Где ты была? — спросил он, отстранившись, но не выпустив ее из рук. — Почему убежала?

— Выяснилось, что недалеко убежала, — вставила Берни. — Ждала меня в библиотеке.

— Правда? — переспросил Джон.

— Я не могла далеко уйти, — кивнула Реджис. — Потому что должна с тобой поговорить. С мамой тоже, но сначала с тобой.

— Можно мне тут побродить? — обратился Крис к Джону. — Я отменю игру в гольф.

Джон кивнул, благодарно взглянув на него.

— Привет, Крис, — поздоровалась Берни. — Будь как дома. Все дороги ты знаешь.

— Конечно, сестра.

— Давай поговорим, — предложил Джон старшей дочке.

Брендан бросился к Агнес, обнял, прошептал что-то на ухо. Она выслушала, чмокнула его в щеку, схватила Сес за руку. Девочки на прощание быстро обняли Реджис, направились к берегу.

И тут Джон увидел, как Брендан бросил взгляд на Берни. Уходя вместе с Реджис, они оставляли их наедине. Сердцем он рвался к ним, но в эту минуту все его внимание было приковано к Реджис. Она в нем нуждается как никогда. Что бы ни рассказала, ему тоже есть что сказать своей дочери.

Сердце у Реджис выскакивало, желудок сжимался. Разговор с отцом — настоящий разговор — снился ей, страшил ее в последние ночи. Они шли по винограднику, где уже стоял аромат созревающих в конце лета ягод.

Скоро она пойдет с ним к Дьявольской пучине, к самому страшному месту, какое видела во всей своей жизни до Баллинкасла. Продемонстрирует храбрость, встав на самом краю, научившись у него доверять инстинктам и собственной силе. Но сейчас есть поблизости другое место, где говорить даже лучше, и оно им обоим известно.

Они стали взбираться на холм к длинной каменной стене, которая казалась отсюда позвоночником, спинным хребтом территории Академии, мощным каркасом, на котором держится земля. Реджис на ходу проводила по стене ладонью, вспоминая, как делала то же самое, когда была совсем маленькой, лет пяти. Стены теплые, согретые солнцем.

Дойдя до места, где была когда-то найдена шкатулка, оба одновременно остановились.

— Папа, я должна сказать тебе кое-что.

— Знаю, — кивнул он. — Я тоже.

— Насчет Баллинкасла, пап.

— Реджис…

— Ты должен меня выслушать.

— Говорить тут не о чем.

Вид у него был такой озабоченный, что на секунду ей захотелось все это оставить, не ворошить прошлое. Но она его слишком долго не ворошила и была уверена, что должна рассказать то, что знает.

— Я вспомнила, папа.

— Что же нового ты сейчас можешь вспомнить? — осторожно спросил он. — Все позади, Реджис.

— В том-то и дело, — сказала она. — Я думала, что воспоминания прочные, запоминаются навсегда. Но с того момента на утесе не доверяла своей памяти. — И взглянула на него, щурясь в свете солнца, клонившегося к закату.

А он просто смотрел на нее сверху вниз скорбным взглядом, словно желая оградить от дальнейшего. Но Реджис, заговорив, знала, что должна продолжить.

— Сначала ничего не помнила. — Она помолчала, глядя на тихую, сверкавшую за лугом воду. — Одна чернота. Видела только какую-то пелену вроде черного плотного занавеса. Долгое время помнила только это.

— Пусть так и будет, Реджис, — взмолился Джон.

Она затрясла головой.

— Слушай, пап. Я со временем вспомнила, как он орал, требуя у тебя денег, требуя, чтобы ты сказал, где зарыто пиратское золото. Между вами завязалась драка, ты твердил, что уже заплатил ему все, ничего больше не должен, объяснял, предупреждал… Я закричала, стараясь оторвать его от тебя, он толкнул меня локтем, очень больно, и я отлетела. Увидев это, ты обезумел, ударил его очень сильно — я слышала, как кулак хрястнул по голове. Он упал на землю, обливаясь кровью, ты схватил меня, уверяя, что все будет хорошо…

— Так и было, — решительно заявил Джон.

— Но это не все, — добавила Реджис.

— Хватит, детка, пусть все остается, как есть.

— Нет, папа. Слушай. Теперь я еще кое-что вспоминаю… — Она крепко зажмурилась. Что за воспоминания, что за страх, что за клочья кошмарных снов? Голоса, ощущения, толчок, шаг назад…

— Случившегося ничто не изменит, — сказал ее отец. — Я связался с дурным человеком. И раньше так часто бывало. Мне его просто не следовало нанимать. Однажды заплатил, потом никак не мог от него отделаться. Потом совершил ошибку, пригрозив ему в полном народу баре.

— Знаю.

— Иногда бросаешь угрозу, вовсе не собираясь ее исполнять. Я страшно разозлился, потому что он уже калечил скульптуру. Надо было сдержаться, сообщить в полицию. Я этого не сделал и поплатился.

Реджис снова зажмурилась, еще крепче. В памяти вспыхнул разговор между родителями перед тем, как отец выбежал в бурю из дома. Речь шла о неизвестном человеке, несколько дней помогавшем ему в работе над инсталляцией, и от услуг которого он потом отказался. Почуяв опасность, она поспешила на помощь.

Вспомнила Грегори Уайта в тот день под дождем, когда он набросился на нее — высокий, худой, с кудрявыми грязными темными волосами, с пронзительными зелеными глазами. Лежавшего после драки с отцом на сырой земле с разбитой головой, откуда хлестала кровь.

Воспоминания были четкими, ощутимыми, как камни при отливе. Но накатит первая волна, зальет их, всколыхнув водоросли, плеснется, отступит, за ней следует вторая, чуть выше, потом третья, пока вообще не исчезнет уверенность, что под водой есть камни.

Отец смотрел на нее с неимоверным страхом, ожидая дальнейшего.

— Папа, я его убила.

— Нет, Реджис…

Он сел на стену, тряся головой, словно мог стереть прошлое, вновь погрузить во тьму ее память. Она все поняла, ужасаясь случившемуся, снова переживая полное потрясение.

— После того, как ты его ударил. Когда он упал на землю.

— Детка, — взмолился отец. — Ты столько лет не вспоминала об этом, и правильно. Прошу тебя…

— Твоя скульптура была разбита. Ты думал, что он потерял сознание от твоего удара, убедился, что я цела, и оглянулся на то, что он натворил. Камни, топляк — все рассыпалось, валялось на земле…

— Боже мой, Реджис, — воскликнул Джон, — разве это могло волновать меня в ту минуту? Единственной моей заботой было увести оттуда тебя…

— Работа погибла. Ты замер в ошеломлении. Стоял на самом краю утеса, подбирал обломки. По-моему, он собирался сбросить их в море.

— Я должен был сразу же отвести тебя в дом, — твердил Джон.

— Но Грег Уайт не отключился. Ты стоял к нему спиной, он поднялся, схватил камень — крупный, оставшийся от разбитой скульптуры, — замахнулся на тебя, — захлебывалась Реджис, снова переживая кошмарные события. — Я не могла допустить. Он был слишком сильный, мне не удалось бы его оттолкнуть, ты стоял на самом краю утеса, я подумала, он собирается тебя столкнуть…

Она взглянула вниз со стены, словно видела камень в руках Грега Уайта, высоко поднятый над головой, готовый обрушиться на голову ее отца.

— Я закричала: «Не трогайте моего отца!» Хлестал дождь, выл ветер, слова застревали в горле. Я пыталась предупредить тебя, остановить его, он шагнул вперед…

— Не надо, детка…

— Я схватила сук…

Реджис погрузилась в какой-то транс. Отец держал ее за руку, она чувствовала себя в безопасности и не вырывалась. Не так ли человек себя чувствует под гипнозом? Веял легкий бриз в отличие от вывшего ветра в Баллинкасле; чувствовалось, как он ерошит ей волосы. Она вдруг ожила, остро восприняв окружающее. Отец дышал глубоко, напряженно, по щекам текли слезы.

— Увидела, как он поворачивается, — продолжала она. — Он стоял между мной и тобой. Край утеса был совсем рядом…

— Реджис… — молвил отец с испуганным взглядом.

Она до конца изливала душу. Если бы он только знал, как ей это нужно.

— А ты так ничего и не слышал. Ветер заглушал мой голос. Я больше никак не могла остановить его, пап.

Реджис глубоко вдохнула, взглянула ему прямо в глаза.

— У него было такое лицо… Он посмотрел на меня, на тебя… Ничего такого от меня не ждал. Поднял камень, чтобы тебя ударить…

Отец слушал, стоя совсем рядом с ней.

— Я взмахнула веткой. Закричала: «Не трогайте моего отца!..». И ударила изо всех сил. Руками почувствовала, что пробила голову…

— Реджис… — Джон потянулся к ней, но она пока не позволила ему себя обнять.

— И тут мы упали. Я ударила слишком сильно. Не будь внизу того самого небольшого уступа, все погибли бы. Но вместо того… Ох, папа, когда я посмотрела ему в лицо, он был еще жив. Кровь хлестала из головы, заливала глаза, он в ужасе смотрел на меня. А потом умер!

Внезапно на душе у нее стало легче, и она заплакала. Вспоминала, как перепугалась — не за себя, а при мысли, что кто-то намеревается убить ее отца.

— Детка, — всхлипнул он, обнимая дочь, — ты спасла мне жизнь.

— Почему ты не сказал об этом в полиции? — спросила Реджис. — Почему взял мою вину на себя?

— Потому, что угрожал убить его, — объяснил Джон. — Люди слышали. У нас с Уайтом были свои дела.

— Но ты мог объяснить, что я пыталась тебя защитить!

— Ты моя дочь, Реджис. Мне хотелось тебя оградить от страданий. Беда пришла из-за меня. Как только появилась полиция, я объяснил, что старался спасти маленькую дочку. Думаешь, мне бы поверили, если бы я заявил, что все было наоборот?

— Ты наверняка думаешь, что из-за меня сел в тюрьму! — захлебывалась в рыданиях Реджис.

— Вовсе нет, — заверил он.

— Тогда почему не позволил мне дать свидетельские показания?

— Ты просто забыла. Мама об этом попросила, я сразу согласился. Не хотелось, чтобы у тебя остались воспоминания…

— Они остались, — тихо проговорила она. — Из них самое страшное то, что он чуть тебя не убил.

— Знаю.

— Вчера вечером, — прошептала Реджис, — когда я увидела, как отец Питера пошел на тебя, они вернулись. Я даже не успела подумать, инстинктивно среагировала. Сердце заколотилось, показалось, что все повторяется. Я налетела на него, как на Грега Уайта. Не трогайте моего отца… Мне это шесть лет снилось. Вчера вечером я закричала на мистера Дрейка, и в голове что-то щелкнуло. Словно на место встал недостающий кусочек головоломки.

— Теперь ты в безопасности, — заверил Джон. — И я тоже.

Золотистый свет заходящего солнца заливал реку, пролив, поля, виноградник, шиферную крышу Академии, длинную каменную стену, вьющуюся с востока на запад до самой Ирландии.

Тени понемногу расползались в длину от деревьев и камней, от холмов и стен. В них пряталось все, что было на виду в полдень: кролики, поедавшие траву под стеной, красная кленовая листва у пруда, лиловые виноградные гроздья, тетя Берни с Бренданом на скамье у Голубого грота, Хонор.

Укрывшись в тени стены, она, глядя вниз с холма, видела мать, сидевшую в самом центре лабиринта, построенного отцом из собранных камней, серебристых, волшебных в мягком летнем свете. Начинался прилив, волны лизали самые крупные камни внешнего круга.

Как странно, что она сидит в ожидании именно здесь. Обычно августовскими вечерами пишет дома, обед готовит, гуляет с Агнес, беседует с Сес. Но тетя Берни ей позвонила, найдя Реджис в библиотеке; должно быть, поэтому она пришла к лабиринту, собираясь с мыслями для разговора, который состоится попозже.

— Там мама, — заметил отец.

— Я вижу.

— Она нас в тени не замечает. Давай спустимся, скажем ей, что с тобой все в порядке.

— Ей уже тетя Берни сказала.

— Пусть увидит своими глазами, обрадуется.

— Лучше поговорите наедине.

Отец удивился, словно не ждал подобного предложения. Морщинистые щеки вспыхнули, зарделись.

— Она тебя хочет видеть.

— Папа, — Реджис стиснула его руку, — она и тебя хочет видеть. Вдобавок, ты должен ей рассказать про Криса Келли.

— Что это ты имеешь в виду? — спросил он.

— Я слышала, как ты просил его оставаться поблизости. Знал, что я собираюсь сказать, да?

— Боялся. — Он погладил ее по щеке. — Наверняка ничего не знал.

— Теперь я причиню вам кучу неприятностей?

Он, разумеется, отрицательно покачал головой. Всегда старается оградить ее от самого худшего. Несмотря ни на что, она с радостью рассказала ему все, что вспомнила. Теперь им всем придется взглянуть правде в лицо.

И снова жить вместе.

Глава 28

Сестра Бернадетта сидела рядом с Бренданом Маккарти, глядя на его ботинки. Как ни странно, ни прекрасные голубые глаза, ни длинные тонкие пальцы, ни глубокая мудрость, душевная чуткость в речах юноши не вызывали того спазма в горле, который возник при взгляде на его ботинки.

— Поэтому, понимаете, — говорил он, излагая свое досье, самое убедительное доказательство, — когда я обратился в католическое попечительское общество и узнал, что моя мать приехала из «Звезды морей»… а фамилия моего отца Келли… все стало абсолютно ясно.

— Понимаю, — кивнула Берни, не в силах отвести глаза от ботинок, коричневых, зашнурованных, сильно поношенных. Брендан среднего роста, и размер ноги средний — девятый-десятый.

— Я начал поиски пару лет назад.

— Да?

Она вспоминала своего младенца. Вспомнила, как взяла его на руки в день рождения, как кормила, смотрела в глаза, любовалась ножками, крошечными, совершенными, с маленькими пальчиками, целовала их, столько лет представляла, как он учится ходить… И теперь, глядя на ноги Брендана, воображала, как он делал первые шаги, учился шнуровать ботинки.

— Да, — подтвердил он. — Думал, что это несправедливо по отношению к моим родителям. К тем, кто меня вырастил.

— Почему передумал? — спросила Берни.

— Ну… — задумался он. — В душе что-то все время свербило. Я постоянно думал о людях, которые дали мне жизнь, нисколько не меньше любя своих приемных родителей. — Он помолчал. — Они сильно пьют. Давно начали, но когда я пошел в колледж, устроился на работу, стало совсем плохо. Они просто пропали.

— Смерть твоего брата была для них слишком страшным ударом, — заметила Берни. — Для всех вас.

— Правда, — согласился Брендан. — Я их не виню. Они его очень любили.

— Это не означает, что тебя они меньше любили.

— Знаю, — кивнул он. — Мне не хотелось причинять им боль. Но их… просто не стало. То есть, они сидели со мной в одной комнате, мы были вместе, а они… исчезли. Перестали существовать. Поэтому я подумал, что даже не заметят, если я постараюсь найти настоящих родителей.

— И поэтому приехал сюда.

— Да, — кивнул Брендан.

Берни отвела глаза от поношенных ботинок, взглянув в яркие умные проницательные голубые глаза, и увидела стоявшего рядом Тома. Может быть, он давно тут стоял и все слышал. Как только она его заметила, шагнул вперед.

— Привет, — сказал он, разглядывая Брендана во всех подробностях — черты лица, веснушки, чуть кривоватые нижние зубы.

— Привет, — кивнул Брендан и вдруг оробел. Был таким дружелюбным, откровенным, взволнованным, но при виде сиявшего, трепещущего Тома, который как будто действительно видел свое единственное дитя, как-то замкнулся. Тому хотелось, чтобы вся его семья собралась здесь и сейчас на скамейке у Голубого грота, чтобы Брендан был их сыном. Берни слегка подвинулась, Брендан тоже. Том сел с краю, мальчик оказался посередине.

— Том, — вымолвила Берни, — Брендан только что мне сказал, что он начал разыскивать…

— Я слышал, — кивнул он. — Знаю, искал настоящих родителей. И поиски привели его сюда. К нам.

— К вам, — подтвердил Брендан. — В досье говорится о «Звезде морей», указана фамилия Келли…

Берни закрыла глаза. Он не знает об их связи с Томом. Не имеет понятия, что она может быть его матерью. Пропустила вечерню, слыша высокие чистые голоса монахинь, поющих псалмы. Молитвенные песнопения неслись к небесам, смешиваясь с летним теплом, наполняя ей душу. Сколько раз после рождения мальчика она сидела в этой капелле, выпевая строчку за строчкой, страницу за страницей, зная, что никакие псалмы и молитвы не облегчат страданий.

— Все сходится, — тихим дрожащим голосом вымолвил Том.

— В документах об усыновлении сказано, где ты родился? — спросила Берни.

— Да, — подтвердил Брендан, роясь в карманах. Вытащил документ, который всегда носил с собой, отчего ее сердце заболело пуще прежнего, сильнее, чем от взгляда на ботинки мальчика и на Тома. — Тут написано: Нью-Лондон, Коннектикут, центральная больница Шорлайн.

Берни могла бы поклясться, что слышит, как биение сердца Тома эхом отзывается от стены Голубого грота у них за спиной, видела его ледяное отчаяние, с ошеломлением чувствуя в своей душе такое же разочарование.

— Нью-Лондон? — переспросил Том. — Точно?

Брендан кивнул, снова полез в карман. На этот раз вытащил рассчитанный на маленькую ручку голубой пластмассовый больничный браслетик с надписью: «Центральная больница Шорлайн, Брендан, младенец мужского пола».

— Видите? Фамилии у меня еще не было, но родители явно хотели назвать меня Бренданом.

Берни через его плечо посмотрела на Тома, но тот на нее не взглянул. Она видела, с каким безнадежным отчаянием он смотрит на бумагу, на браслет, на мальчика, в котором хотел видеть сына.

— Почему вы хотели меня так назвать? — спросил его Брендан.

Берни собралась ответить, сняв с Тома тяжкую ношу. Но он ее опередил, тихо вымолвив с состраданием и любовью, глядя прямо в голубые глаза юноши:

— Наш сын родился в Дублине.

— Нет, — растерянно возразил Брендан, — я родился в Нью-Лондоне…

— В Ирландии, в Дублине, — подтвердил Том. — Мы поехали туда знакомиться с историей своих предков задолго до того, как Берни…

Он не договорил: «задолго до того, как Берни ушла в монастырь».

Она слушала пенье сестер, дрожа всем телом, словно под ней тряслась сама земля. Том старался отговорить ее от монашеской жизни с той самой минуты, как она услышала зов — именно здесь, в «Звезде морей». Семья ею очень гордилась. Келли тоже. Берни первая из своего поколения — из обеих семей — стала монахиней.

Ночь за ночью бродила вокруг, вымаливая ответы. Всегда любила Тома, жаждала быть с ним, выйти за него замуж. В то же время ее тянуло в другую сторону — она всем сердцем любила Бога, мечтала многое сделать, многим помочь, полностью Ему отдавшись, став монахиней.

Прогоняла мечты, молилась, чтобы они ушли. Если бы не мечта стать монахиней, отбросила бы одолевавшие ее днем мысли, воспротивилась желанию вступить в орден здесь, в «Звезде морей», где встретила Тома, где они провели столько счастливых минут.

Но мечты не уходили. Берни постоянно слышала голос, твердивший о призвании, о покаянии и молитве Господу Богу и Деве Марии. Душа разрывалась между любовью к Тому и стремлением вступить в орден.

Сюда, в Голубой грот, она пришла помолиться, сообщить Богу, что выбрала Тома. Ее одолевали другие мечты. По ночам снился не монастырь, а семья — она, Том и маленький мальчик. Но когда она в тот день опустилась на колени, ей явилось видение.

Перед ней предстала Дева Мария. Берни стояла на коленях на камне, молилась у алтаря, прося наставления. Помнится, день был очень жаркий, ни ветерка, даже на берегу. А в грот вдруг дунул сильный бриз с ароматом роз. У нее голова закружилась от сладости, она почувствовала прикосновение прохладной руки ко лбу.

Дева Мария вытерла ей лоб платком, зашевелила губами, но слов Берни не слышала. Дул слишком сильный ветер — ураган, сирокко. Берни потянулась к ее руке, но Дева Мария исчезла.

Она заплакала, пав на колени, рыдала в голос, умоляла Марию вернуться. У нее столько вопросов, она так любит Тома — неужели ее с ним разлучают?

Верующая девушка не могла пренебречь видением, отмахнуться, сделать вид, будто ничего и не было. Посчитала его повелением посвятить жизнь Деве Марии и Богу. Рассказала назавтра Тому, и тот в диком бешенстве схватил ее за руки.

— Может быть, это приказ любить. Едем со мной в Ирландию, Берни. Осуществим давнюю мечту, посмотрим, откуда пришли наши предки, откуда мы взялись.

Сами сестры советовали не спешить: пусть она убедится в призвании, прежде чем приносить обеты. Бродя по монастырю, по территории Академии, зная, что это место всегда будет напоминать ей Ирландию — родную страну Келли и Салливанов, — она поняла, что если не поедет туда с Томом, ее это будет вечно преследовать.

И согласилась. Они прилетели в Шеннон.

Никогда еще Берни не видела такой яркой зелени, простиравшейся повсюду — трава, склоны холмов, луга, живые изгороди, — кругом живая, сочная, изумрудная зелень, огороженная и разделенная каменными серебристыми стенами. Везде, даже с самолета, она видела наследие своих предков, и как только ступила на землю, почувствовала себя дома.

Ей нравился местный говор, тихий, мелодичный, будто люди рассказывают сказки; музыка в пабах, романтичные руины, кельтские кресты на кладбищах. Ее переполняла любовь. Она со страстью и волнением знакомилась с этой страной вместе с Томом, зная, что все это отзывается эхом дома, в Коннектикуте, в «Звезде морей», где их семьи вновь встретились, создав нечто вечное.

Они поехали в Дублин, и в первую неделю зачали ребенка.

— Том прав, — тихо сказала она теперь сидевшему между ними юноше. — У нас был ребенок, но он родился в Ирландии, а не в Америке.

— У вас? — недоверчиво переспросил Брендан.

Берни кивнула, не в силах посмотреть на Тома. Вспомнила, как поняла, что беременна, как они волновались, как Том о ней заботился. Под его заботой пряталась радость. Даже когда он помог ей остаться до родов в Ирландии — она заявила, что об этом никто не должен знать, иначе умрет со стыда, — постоянно надеялся, что Берни передумает отдавать ребенка на усыновление.

— А вдруг я как раз там родился, а потом меня отправили сюда, в больницу в Нью-Лондоне…

— В какой день ты родился? — уточнила Берни.

— Семнадцатого сентября восемьдесят четвертого года.

— А наш мальчик родился четвертого января восемьдесят третьего, — проговорил Том. Берни слышала безнадежность в его тоне. Вспомнила тот зимний день в Дублине, квартиру в кирпичном доме номер семь в Фибсборо, сланцево-серое небо, снег, ветер, когда Том, обнимая, вел ее по улицам. Они молчали, только Берни плакала. Наконец, он остановился, умоляя ее передумать. Она еще сильнее заплакала.

Ради Брендана вернулась в настоящее.

— Ты говоришь, что твоя мать училась в «Звезде морей»?

— Да, — глухо, с горечью подтвердил он.

— Двадцать лет назад здесь было отделение для незамужних матерей, — сказала Берни. — Теперь мы стали прогрессивнее, не держим их отдельно. Но, может быть, твоя мать была здесь во время беременности… Ее с радостью приняли бы.

— А фамилия? — обратился Брендан к Тому. — Может, кто-то из ваших родственников…

— Мне об этом ничего не известно, — покачал тот головой. — Знаешь, фамилия Келли почти как Смит. Не такая уж редкая. Можно, конечно, проверить. Проверим. Брендан, мы тебе поможем, да, Берни?

— Непременно, — сказала она. — Всем, чем сможем.

— Я видел на твоей машине рисунок морского чудовища. — Том обнял юношу за плечи. — И поэтому понял, что ты связан с Келли. — Он показал ему свое кольцо с крестом, и Брендан долго смотрел на него.

— Я все перепутал, — тихо заключил он.

— Нет, — ответила Берни, чувствуя биение его сердца. — Ты все правильно понял. Ищешь… это главное. Этим летом внес в нашу жизнь столько света… Благодаря тебе, Агнес пришла в себя.

— Пожалуй, именно по этой причине хорошо, что я вам не родственник, — взглянул на них Брендан. — Я хочу сказать, что я Агнес не родственник… Я об этом даже не думал, просто знал, что я Келли.

— Мне хотелось бы, чтобы было иначе, — сказал Том. — Берни тоже. Ты замечательный парень, мы гордились бы таким сыном.

— И я бы гордился такими родителями. — Брендан встал, протянул Тому руку, но тот притянул его к себе, обнял.

Глядя на них, Берни представила, что он обнимает их сына, и закрыла глаза. Брендан наклонился, поцеловал ее в щеку. Она с улыбкой поднялась.

— Спасибо. Ты открыл передо мной мир, Брендан. Я никогда даже не ожидала…

— Надеюсь, вы найдете когда-нибудь своего сына. Ему сильно повезет.

Он повернулся, пошел, и Берни обратила внимание, что парень направляется не к машине на стоянке, а к дорожке, ведущей к дому Агнес.

— Постой минутку, — окликнул его Том.

— Что? — оглянулся он.

— Ответь нам на один вопрос. — Том понизил голос, чтобы больше никто не услышал.

— Пожалуйста. На любой.

— Ты вырезал надписи на стене грота?

Брендан поколебался, сверкнув глазами.

— Мне почти хочется, чтобы это сделал я. Прекрасные слова. Мне нравится их загадочность, смысл и особенно то, чего они не говорят. Вроде того, что я нарисовал на машине, вроде того, для чего хочу стать психиатром. Но нет. Я их не писал. Вам придется искать…

Он пошел, а потом побежал, прямо к Агнес. У Берни разрывалось сердце, когда она смотрела на удалявшуюся фигуру. Она даже не представляла, что так жаждет увидеть сына, мальчика, которого так недолго знала в холодные январские дни двадцать три года назад.

— Берни, — вымолвил Том, стоя позади нее.

— Знаю, — сказала она.

— Не знаешь. Понятия не имеешь.

Она резко оглянулась, посмотрела ему в глаза. Ожидала увидеть страдание, боль, а увидела огонь и ярость.

— Сестра Бернадетта, — проговорил он. — Мать-настоятельница «Звезды морей».

— Да, — подтвердила она, — именно так.

— Отрезала все остальное.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот этого мальчика. Он мог быть нашим сыном.

— Том, я знаю…

— Берни, ты никогда об этом не думаешь? Не думаешь о нем? Не думаешь о нас? О том, что между нами было? Что могло бы быть?

— Конечно, думаю… — прошептала она.

— Меня это постоянно преследует, Берни. Знаешь, я сам словно призрак. Бываю здесь каждый день, работаю в саду, только чтобы быть рядом с тобой.

— Я не хочу, чтобы меня преследовал призрак, — заявила она.

— Для меня единственный способ это прекратить, — сказал он, — вернуться в Ирландию.

— Не говори об этом! — вскрикнула она, отвернувшись.

Том схватил ее за плечи, встряхнул, случайно сдернув плат с головы. Она подняла руки, пряча под покрывало волосы. Он даже не заметил, пронизывая ее взглядом.

Том никогда не покидал «Звезду морей», больше нигде не работал, не принимал других предложений. Его без конца пытаются переманить члены Совета, благотворители, родители учениц. И хотя Берни никогда в том не признавалась, в душе была уверена, что пропадет без него.

— Подумай, — сказал он. — Брендан показал нам, что это возможно. Можно воссоединиться.

— Что ты хочешь сказать?

— Можно поехать в Дублин. Вместе. Мы с тобой.

— Мое место здесь, — прошептала она. — Тебе это известно.

— Известно. Думаешь, когда-нибудь смогу забыть? Я видел твои глаза в тот момент, когда Брендан признался, что его усыновили… видел, что с тобой было. И со мной тоже, Берни. Я подумал… ты тоже подумала…

— …о нашем ребенке, — договорила она.

— Да, о нашем. Пускай даже на одну минуту, прежде чем от всего отмахнуться, вернуться к работе, снова стать сестрой Бернадеттой…

— Нет, не на минуту.

— Нет?

Берни покачала головой. Сердце ее колотилось. Она отвернулась, оставила Тома на солнце, вошла в грот. Стоял такой же жаркий летний день, как двадцать четыре года назад, когда она снова молилась о наставлении, надеясь, что ей будет велено выйти замуж за Тома, а вместо того увидела Деву Марию.

Вдруг Хонор была права, написав то письмо, и Берни все неправильно истолковала? Чувствовала, что Мария ее призывает, возвращает к истинной жизни. Она так гордилась, так страстно откликнулась на призыв осуществить мечты своей юности, стать монахиней.

Но ведь Дева Мария была еще женой, матерью. Никто сильней нее не любил семью… Вдруг Берни от всего отказалась только из-за своего католического воспитания, ушла в монастырь, чтобы сохранить честь обеих семей, не поняв смысл чудесного явления?

— Здесь я видела Деву Марию, — хрипло, чуть слышно, проговорила она.

— Знаю, — кивнул Том. — Ты мне тогда рассказывала. Раз и навсегда отвергнув мое предложение. Разве я мог соперничать с Девой Марией?

Берни смотрела на крест. Сын другой матери умер. Она всегда вспоминала о Пресвятой Богоматери, понимая, что значит потерять сына. Но ее сын не умер. Он живет своей жизнью — возможно, в Ирландии. Дублинские монахини должны знать. Должны остаться документы.

Том подошел к стене, где были вырезаны обе надписи. У Берни по спине побежали мурашки, когда она увидела, как он обводит их пальцем.

— Песнь песней, — проговорил Том. — Как ты сказала в тот день, когда я позвал тебя сюда, показав первую надпись — поэма о любви.

— История любви, — поправила она.

— Это сделал не мальчик, по крайней мере по его утверждению, — заметил Том.

— Нет, — подтвердила Берни.

— Почему ты так уверена?

Каменщик Том подобрал упавшие камни — те, что вывалились два дня назад, когда Берни старалась углубить надпись.

— Потому что это написала я.

Том медленно повернулся, держа в руках камень, широко открыв глаза, и Берни почувствовала его ошеломление.

— Все это построил мой прадед, — сказала она. — Я до сих пор храню его инструменты в сторожке позади…

— …клуатра. Я знаю, — сказал Том.

— В детстве наблюдала за дедом. Видела, как он работает, восхищалась, как ставит свою метку на камнях, на земле. Это иногда мне казалось наглядной молитвой.

— Молитвой…

Берни кивнула.

— Работа над камнем требует самоотдачи. Нужна очень глубокая вера в то, что ты способен что-то изменить, внести что-то новое в нечто недвижимое, непроницаемое.

— Зачем же ты это сделала, Берни? Почему именно здесь?

— Каждый день прихожу в этот грот с самой юности. Здесь мне явилась Дева Мария, я ее снова хочу увидеть. Хочу спросить, узнать, что мне делать.

— И поэтому написала историю любви?

— Она знает историю моей любви.

— И что она тебе сказала? — спросил Том.

Берни закрыла глаза. В темном закрытом пространстве становилось все жарче и тише. Она пошатнулась, протянула руку, коснувшись стены кончиками пальцев, чтобы просто обрести равновесие. Том стоял рядом, не дотрагиваясь до нее. Не было необходимости.

— Берни, — сказал Том, стоя так близко, что она почувствовала на лбу его дыхание и открыла глаза. Внимательно посмотрела на него, словно впервые увидела. Том выглядел так же, как при их первой встрече: очень высокий, голубоглазый. Таким он оставался всю жизнь здесь, в Блэк-Холле, и в Дублине.

— Что она тебе сказала? — переспросил он.

И Берни призналась.

Глава 29

Хонор ждала, сильно нервничая. Вода при отливе ушла до крайнего предела — сегодня полнолуние. Стараясь успокоиться, она собирала лунные камни. Когда начался прилив, отодвинулась в каменный круг. Внешнюю спираль Джон выложил из самых крупных осколков, оградив внутренние кольца от ветра и волн. Однако лабиринт был хрупким, даже самый легкий бриз заносил песком мелкие камни.

Она пошла по внешней спирали, сделала круг, повернула налево в другой. Приятно было чувствовать солнце и соленый воздух, присутствие Джона, идя круг за кругом к центру лабиринта.

Дойдя до середины, села. Сердце сильно билось. Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. Пролив нынче был тихим, ветра не было, волны не поднимались. Ни единого дуновения, даже рябь не бежала по воде.

— Что ты тут делаешь?

Хонор услышала голос, прежде чем заметила, как он подошел со спины, и слегка повернулась, увидев его, стоявшего на берегу, в тех же джинсах, футболке, старых мокасинах, в которых его уводили в полицию.

— Тебя жду, — сказала она.

— Прилив начинается.

— Да, — подтвердила она пересохшими губами. — О, Господи, Джон. Что там было? Что они тебе говорили?

— Я тебе должен кое-что сказать.

— Что?

— Можно подойти?

Хонор кивнула, подвинулась, освободив ему место в центре лабиринта. Посмотрела, как он сбросил мокасины, спрыгнул с прибрежной стены, пошел к внешнему кругу. Минуя спиральные проходы, перешагивал через каменные круги, направляясь прямо к ней. Задел ее плечом, садясь рядом; она видела, как он сдерживается, соображая, как сказать то, что нужно сказать.

Она слишком хорошо его знает, прикосновение слишком знакомо. Но есть и что-то новое. Напряженный взгляд нежных глаз, окруженных темными кругами, почти такой же встревоженный, как в Ирландии, когда его уводила полиция. Что-то случилось в участке? Его собираются арестовать?

— В чем дело, Джон? Рассказывай, у меня больше нет сил.

— Я только что виделся с Реджис.

— Берни мне сообщила, что она была в библиотеке, — кивнула Хонор. — Я хотела дать ей возможность побыть одной какое-то время. Разрыв с Питером — дело серьезное. Не желаю показывать, как меня это радует, поэтому стараюсь не попасться ей на глаза. Боюсь, как бы она не увидела облегчения в моем взгляде.

— Она не из-за этого убежала.

— А из-за чего?

Джон замолчал, подыскивая слова.

— Из-за того, что вчера вечером я на тебя рассердилась в пляжном кинотеатре? Знаю, ее это страшно расстроило… и чувствую себя виноватой. В самом деле, вышла из себя. Просто думала…

— Нет, не из-за этого, — сказал он. — Из-за того, что было в Баллинкасле. Из-за того, что там случилось…

— Что ты имеешь в виду? — Она заледенела от его тона.

— Она только что вспомнила. Ты скажешь, что я должен был тебе все рассказать. Может быть. Только я не хотел, чтобы Реджис еще сильней страдала. Ты тоже.

— В чем дело, Джон?

— В тот день, когда появился Грег Уайт… — начал он.

— …и набросился на тебя и на Реджис, — подхватила она.

— Ты знаешь, что я сказал полиции. — Он пристально смотрел на нее.

— Это была самозащита. Правда?

— Это была Реджис, — выдавил Джон едва слышно.

— Что? — с ледяной дрожью переспросила она.

— Она на него бросилась, Хонор. Чтобы он меня не убил. Схватила сук, ударила. И тут мы все упали.

— Реджис… его ударила? — недоверчиво переспросила Хонор. — Убила?

— Да.

— Ох, Боже… — прошептала она с колотившимся сердцем, вспоминая четырнадцатилетнюю Реджис. Какой ужас переживала девочка! Как осмелела… Сжала кулачки, стиснув кольцо, которое в тот день надела на палец… — Почему же она мне никогда не рассказывала?!

— Потому что забыла, — пояснил Джон. — Все произошло очень быстро, мелькнуло в тумане, а она была еще маленькой, не сумела понять, и я, сказать по правде, тоже.

— А ты мне почему не сказал?

— Ох, Хонор, инстинктивно. Я переживал за нее. Думал, если скажу тебе, вообще кому-нибудь, то все совсем запутается. Нам пришлось бы решать, что делать. И поэтому я сам решил.

— Боже мой, Джон, — охнула она.

— Я не мог ее впутывать. Не мог себе представить ее под следствием. Мои слова против слов Реджис… Мне уже было ясно, как юристы отнеслись бы к моим показаниям.

— Значит, ты ее спасал…

— Всеми силами. После факта.

— Не после факта, — вымолвила она, уткнувшись головой в колени, осознавая услышанное, — а во время. Когда тебя допрашивала полиция, следователи, когда суд выносил приговор… ты выгораживал Реджис…

— Хонор, обещаю никогда тебя больше не огорчать. Никого из вас. Случившегося вполне достаточно. Я люблю тебя и намерен исчезнуть отсюда. Не навсегда — пока все не утихнет. Пока мы не поймем, что должны сделать для Реджис, как помочь…

— Никуда ты не исчезнешь, — тихо сказала Хонор.

— Ты же знаешь, что так будет лучше…

— Нам всем будет хуже.

Она провела пальцем по его губам. В голове стремительно неслись мысли, поняла, что должна бежать к Реджис. Прилив действительно наступал, мелкие волны лизали внешний ряд камней, перехлестывали через него, накатывали на босые ноги, на обшлага джинсов.

Хонор вспомнила, как Реджис сказала, что Джон принес в их жизнь краски. Он такой страстный, вспыльчивый, всегда готов ринуться навстречу опасности, но как это ее ни пугает, именно за это она его любит — за то, что он полностью отдается жизни, любит всей душой, без пределов и без оговорок. Вспомнила свои новые работы, зная, что их вдохновило его творчество, его существование.

— Ты нам сейчас нужен, — сказала Хонор, когда прилив поднялся еще на дюйм. — Больше, чем когда-либо раньше.

— Несмотря на то…

— Несмотря ни на что.

— Крис Келли приехал из Хартфорда, — сообщил Джон. — Ждет в монастыре. Думаю, нам с ним надо поговорить, послушать, что он посоветует.

— Насчет чего?

— Хонор, ей было необходимо излить мне душу. Думаешь, будто на этом все кончилось? Реджис намерена до конца прояснить дело.

— Да ведь ты же уже расплатился…

Джон схватил ее, глядя в глаза.

Она испугалась, вдруг поняв, что Реджис не успокоится, пока не смоет позор с имени своего отца. Вскочила, лихорадочно торопясь к дочери, чтобы отговорить ее от задуманного. Джон поймал ее, удержал.

— Ты имеешь в виду, что она хочет признаться и дать показания… в Ирландии?

— Не знаю. Ты ее взгляда не видела. Но хорошо знаешь Реджис.

— Мы ее не пустим.

— Хонор, — тихо вымолвил он. — Я очень люблю тебя и ее. Все сделал бы, чтобы ее уберечь.

— Знаю, — сказала она. — Уже сделал.

— И видишь, что из этого вышло. Она разрывается от чувства вины. По-прежнему видит кошмарные сны. Надо ее просто выслушать. Не пытайся советовать ей, что делать, что чувствовать. Вместе мы справимся.

— Значит, остаешься?

— Пока я тебе нужен. Только скажи, что я тебе нужен. Я-то знаю, как ты мне нужна.

Хонор кивнула, стиснув мужа в объятиях, он поцеловал ее, наполнил силой, заставил понять, что она не одна, и, возможно, никогда больше не будет одна.

— Крис ждет, — повторил он. — Давай с ним поговорим. Он посоветует, как со всем этим справиться.

Она согласилась: Джон прав. Утопая босыми ногами в песке, на секунду подумала, что не сможет стронуться с места.

С пролива дул холодный бриз. Хонор, дрожа, оглянулась на построенный им лабиринт, полезла на ходу в карман джинсов, вытащила и высыпала в его открытую протянутую ладонь горстку собранных лунных камней.

Джон взглянул вверх на склон холма, на каменные стены, ограждавшие территорию Академии, темные в сумерках, но сверкавшие кварцем, слюдой, как будто в ней застряли упавшие с неба звезды. Хонор вспомнила Кормака Салливана, все, что он принес с собой из Баллинкасла и передал ее семье.

Над проливом вставала огромная оранжевая луна, поднималась над гладкой поверхностью вод, мерцала в невысоких волнах. Направляясь домой к Реджис, Агнес, Сесилии, Хонор смотрела на мужа со страстной, безумной любовью. Здесь, на берегу, они впервые встретились.

Пройдя ярдов десять, Джон вдруг остановился и у нее на глазах разжал руку, глядя на лунные камни. Вспомнил те, которые вручил ей, делая предложение?

Не говоря ни слова, он повернул назад, потянув ее за собой, наклонился, высыпал сквозь пальцы лунные камни в самый центр лабиринта, где они только что вместе сидели. Камни сыпались водоворотом, напоминавшим завитки раковины, вечным, не имеющим ни конца, ни начала. Глядя на них, Хонор увидела, что внешняя спираль лабиринта тянется прямо к пологому склону виноградника. К каменной стене. Он заранее это задумал? Неизвестно и непонятно, имеет ли это значение. Все кругом взаимосвязано. Всегда было связано и всегда будет. Каменная стена стоит много лет, храня тайны любви и печали. Конечно, волны смоют лабиринт, точно так же, как в детстве смывали песочные замки.

Но ей точно так же известно, что предки Джона твердо знали: камни и скалы вечны. Салливаны работают с материалами, закаленными льдом и огнем, которые можно разбить и снова собрать воедино. Приливы и отливы уносят лунные камни, а они опять будут их собирать. Джон перехватил ее протянутую руку. Построенный им лабиринт показывает, куда можно зайти и как трудно добраться до центра.

Вставала луна. И оглянись Хонор назад — увидела бы на воде серебристую дорожку, протянувшуюся через весь океан до самой Ирландии. Но сейчас она смотрела лишь в сторону дома.

Эпилог

Здание дублинского суда Фор-Корт стоит на берегу реки Лиффи. Низкий купол с фонарем, с медной крышей, шестиколонный коринфский портик, статуя Моисея между Юстицией и Милосердием отражаются в свинцово-серой воде, текущей в море под мрачными мостами.

Рано утром хлынул дождь, налетевший с Ирландского моря косой пеленой, и хоть в данный момент он прекратился, небо было затянуто низко нависшими тучами. Агнес, смотревшая на него в огромные окна, вспоминала погоду в тот роковой день шесть лет назад, почти слыша вой ветра на краю утеса.

Теперь они с Сес сидели на скамье в главном зале ожидания под гигантским куполом, дожидаясь приговора, который будет вынесен Реджис, когда она расскажет о Грегори Уайте.

— Что будет? — нервно спросила Сес.

— Не знаю, — ответила Агнес.

— Даже не догадываешься? Может, попробуешь увидеть видение и узнать?

В недавнем времени Агнес приняла бы погоду — точно такую же, как в день гибели Грегори Уайта, — за дурное предзнаменование. Увидела бы в темных разбухших тучах налетевших разгневанных ангелов. Тяжело быть мистиком. Она глубоко вздохнула, взглянув на сестру.

— Верь, Сес. Верь, что все будет хорошо.

— Откуда ты знаешь? — пробормотала та, глядя на дверь уголовного суда, за которой находилась Реджис с родителями.

Все они прилетели, чтобы ее поддержать. Реджис думала ехать одна или с матерью, избавив отца от присутствия в уголовном суде. Но ни он, ни их мать даже слышать об этом не захотели, равно как и Агнес с Сесилией.

Хотя девочки опаздывали на первые дни осеннего семестра, но все равно поехали. Крис Келли поговорил с поверенным их отца, назначил личным консультантом Реджис члена семейства Келли, жившего в первом фамильном величественном георгианском особняке на Меррион-сквер.

Сикст Келли в шутку заметил, что его имя стоит в одном ряду святых с Хрисогенусом, поэтому закон, юстиция и Всевышний всегда на их стороне. И объяснил, что, поскольку во время события Реджис было четырнадцать лет, ее заявление следует слушать не в Корке, а здесь, в дублинском суде для несовершеннолетних.

Там они все сейчас и сидели за закрытой дверью. Агнес тряслась, стараясь дышать ровно. Хотелось прибегнуть к старому способу — замолчать, увидеть видение, оградиться от самого страшного, молясь о чуде и о просветлении.

Но Брендан ее многому научил. Помог не бояться. Очень важно обрести друга, который пережил утрату и страх, знает кое-что о ее собственной жизни. Он как-то сумел помочь ей перекинуть мостик между глубокой истинной верой и религией.

— Агнес, — снова спросила Сес, — что будет?

— Реджис хочет сказать правду, — ответила она, схватив сестру за руку. — Все, что вспомнила.

— Ее арестуют? Посадят в тюрьму? — допрашивала Сес.

— Нет, — заверила Агнес, чувствуя спазм в желудке при такой мысли.

— Зачем она это делает? Никто ведь ничего не знает. Она же не хотела убить его, так зачем признаваться?

— Потому что важно открыть правду, — ответила Агнес.

— Пока она ее скрывала, ей снились кошмары, — согласилась Сес. — Из-за этого собралась выйти за Питера.

Агнес сдержала улыбку — сестра еще маленькая, не понимает. Сама она видела, что Реджис была действительно влюблена, но и вдобавок надеялась на Питера, как на спасителя. Отец сидел в тюрьме, отсутствовал в очень важный период ее жизни, когда ей требовалась опора. Рядом оказался Питер.

— Он для нее совсем не годился, — объявила Агнес, вспоминая, как решительно Питер порвал с Реджис, когда та все ему рассказала.

— Любовь — просто безумие, — заключила Сес. — По крайней мере, в нашей семье.

— Нет, — покачала Агнес головой. — Любовь — чудо. Особенно, в нашей семье. В это она верила нерушимо. Даже когда мать страшно злилась на отца, знала, что родители по-настоящему любят друг друга. Такую любовь передали они и дочерям, которые теперь понесут ее дальше.

Вспомнила Брендана дома, в Коннектикуте. Он взялся подрабатывать в Академии, накапливать деньги вдобавок к больничной зарплате на учебу в медицинской школе. Пока помогает Тому, а когда Реджис вернется в колледж, тетя Берни возьмет его в библиотеку вместо нее.

«Если Реджис вернется в колледж», — подумала Агнес. Взглянула на часы. Они там уже час сидят за дверями. Наверняка скоро вынесут решение. Впервые за день ее уверенность поколебалась. Вдруг что-нибудь случится? Вдруг Реджис обвинят и посадят в тюрьму? Вдруг рассердятся на отца за то, что столько лет скрывал правду, и вновь арестуют?

Тут дверь открылась, вышла Реджис. Агнес и Сес рванулись к ней, она бросилась к ним в объятия с такими рыданиями, что они не разобрали ни единого слова. Через ее голову Агнес увидела в дверях родителей, пожимавших руку Сиксту Келли, который кивнул и ушел. Улыбка матери сказала обо всем, что надо было знать Агнес. Открытое лицо, сияющие глаза, радостная улыбка лучше любого видения. Агнес прослезилась и наконец расслышала бормотание Реджис:

— Все кончено… Все кончено.

Приехав в аэропорт, они услышали, что их рейс задерживается. Самолет из Штатов еще не прибыл из-за плохой погоды на восточном побережье. Девочки отправились в магазин дьюти-фри, Хонор с Джоном остались у чемоданов.

Они сели в кресла в последнем ряду у стены, держась за руки, — отсюда было видно все. Люди входили в аэровокзал, спеша к своим самолетам — матери с маленькими детьми, державшиеся рядом пары. За окном виднелись пассажиры, направлявшиеся к таможне. Глядя на семью с тремя ребятишками, Хонор дрогнула: по спине побежали мурашки.

— Это мы. Шесть лет назад…

— С каким волнением они сюда приехали, — заметил Джон, проследив за ее взглядом.

— У них много поводов для волнения. Совместное путешествие, масса новых впечатлений, необыкновенное приключение…

— Может быть, это американцы, отыскивающие свои корни и желающие понять, как они стали теми, кем стали, — предположил Джон.

— И мы тоже затем сюда ехали? — спросила Хонор.

— В том числе. — Он обнял ее. — А остальные я позабыл.

Она рассмеялась, прильнула к нему. Промелькнули девочки, глядя на расписание, снова побежали в дьюти-фри. Через месяц Реджис исполнится двадцать один год, она вернется на старший курс колледжа, а выглядит совсем юной.

— Мы действительно свободны, — сказала Хонор. — Все.

— Да, — кивнул Джон.

— Я страшно беспокоилась.

Перед ее глазами встал высокий и мрачный судья, слушавший Реджис, напористый и компетентный Сикст, который задавал ей вопросы, проясняя подробности гибели Грегори Уайта и ее причастности к этому.

— Она молодец, — сказал Джон. — Я ею очень горжусь.

— Я тоже. И тобой.

— А мной за что?

Она протянула руку.

— За то, что позволил ей это сделать. Я ужасно боялась, что тебя обвинят в том, что ты ввел правосудие в заблуждение.

— Я позволил ей это сделать? — переспросил Джон. — Я не смог бы остановить ее, даже если бы попытался. Она твердо решила меня оправдать.

— И оправдала, — заключила Хонор.

Судья принес извинения Джону, не обвиняя в сокрытии правды. Объявил, что показания Реджис подтверждают версию самозащиты. Грегори Уайт намеревался убить Джона Салливана, а, может быть, и его дочь, так что отца осуждать было не за что.

— Сколько времени мы потеряли, — вздохнула Хонор.

— Значит, надо его возместить, — сказал Джон, обнимая ее.

— Как только вернемся домой, созовем гостей: Берни, Тома, Криса…

— И Дрейков, — добавил он. — Будут почетными гостями.

Она рассмеялась, представив, как Дрейков ошеломило сообщение их знакомого дублинского поверенного о новом предстоящем слушании.

Громкоговоритель объявил о прибытии самолета из Бостона. Сразу после высадки пассажиров и заправки можно готовиться к посадке.

— Хорошо. — Джон оглянулся. — Где девочки?

— Пойдем, поищем.

Далеко ходить не пришлось. Дочки нашлись в трикотажной лавке за залом посадки. Выбрали свитер для Брендана, твидовую кепку для Тома, белый льняной шарф для Берни. Реджис заплатила за покупки, и они все вместе вернулись в зал к выходу на посадку.

Шли мимо огромных окон, выходивших на летное поле. Пассажиры с бостонского рейса спешили по широкому коридору, неся сумки, таща за собой чемоданы. Хонор задержалась, разглядывая их. Сколько людей приезжает в Ирландию по собственным соображениям… Она снова вспомнила прежние ощущения по приезде шесть лет назад. Даже если бы в Баллинкасле не произошло ужасных событий, была готова тогда бросить Джона.

Что было бы, если бы бросила? Отказалась бы от него, от семейной жизни, от проблем и опасностей, которые несет с собой любовь? Хонор смотрела на поджидавшего ее мужа с коротко стрижеными и почти поседевшими волосами. Когда он улыбается, как сейчас, глаза и губы окружают лучистые морщинки. Но она все равно видит мальчика, которого полюбила навечно с самой первой встречи на берегу «Звезды морей».

— Хонор, — окликнул он ее.

Она подумала, что просит поторопиться к выходу.

Но Джон смотрел через ее плечо в окно на дорожку. Там двигалась плотная толпа с рейса 747. Он махнул рукой, указывая вниз. Хонор пригляделась, выискивая знакомые лица и остановила взгляд на монахине в черных одеждах и черном плате сестер ордена Богоматери Победоносицы. И охнула:

— Берни…

— И Том, — добавил Джон, кивнув на мужчину, шагавшего рядом с монахиней.

— О, Боже, — прошептала Хонор. — Мы должны были им сообщить! Они наверняка прилетели, чтобы поддержать Реджис… — Она лихорадочно огляделась вокруг. — Как-нибудь надо догнать их и все рассказать! Чтобы они вместе с нами вернулись домой…

— По-моему, им не захочется возвращаться домой вместе с нами, — возразил Джон.

И она сразу же поняла, что он прав. Замахала в окно, умоляя, чтобы Берни заметила. Но та шла вперед, увлекаемая толпой, глядя только вперед. Прежде чем скрыться из виду Берни остановилась, схватила Тома за руку, подняла глаза к окну, взглянув прямо на Хонор.

— Они нас видят! — Джон поднял руку, выставив большой палец, уведомляя сестру и Тома, что у них все в порядке, они едут домой.

Хонор пристально смотрела в глаза Берни. Приложила к сердцу руку, выражая золовке любовь и поддержку. Не просто как подруга подруге, а как мать матери. Берни сделала то же самое: прижала к груди руку, глядя на нее.

— Надеюсь, вы его найдете, — прошептала Хонор в окно.

Берни только кивнула с лучистой улыбкой на губах.

— Может быть, не полетим? — спросил Джон. — Останемся и поможем им в поисках?

— По-моему, они вдвоем сами справятся.

И он согласился. Они стояли рядом, улыбаясь, махая своим лучшим на всем белом свете друзьям. Хонор сунула руку в карман пиджака, слегка зацепившись за ткань пиратским кольцом, вытащила голубой конверт, который теперь постоянно носила с собой. Поднесла к окну письмо, написанное двадцать три года назад, когда Берни в Дублине забеременела от Тома, зная, что подруга все помнит.

Написанные слова саму ее вернули в то лето, придав сил для будущей жизни с Джоном, расставания с прошлым, надежды на будущее. Хорошо бы, чтобы они точно так же придали сил Берни, только вступающей на новый долгий путь.

«Ничего не бойся, — писала ей Хонор. — Что бы ни случилось, ты не одинока. Каменная стена нам сказала одно — мы ведем происхождение от удивительных и отважных людей, переплывших океан ради своих любимых. Мы с Джоном всегда с тобой, Берни. Любим тебя, Тома, вашего ребенка. Что бы ты ни решила, знай — мы вместе. Одна семья. Никогда не забывай».

— Мы с вами, — шепнула она в окно.

Том обнял Берни за плечи, оба в последний раз помахали, направились на таможенный контроль. Хонор прижалась лбом к стеклу, глядя им вслед. Оглянувшись, увидела и Джона, тоже прильнувшего к окну.

Убежавшие вперед девочки вернулись, не понимая, почему задержались родители. Остановились у окна, глядя на только что прилетевших в Ирландию пассажиров.

— Вы что, домой лететь не хотите? — спросила Сес, глядя на Джона и Хонор.

Реджис с Агнес промолчали. Все ясно.

— Хотим больше всего на свете, — ответил Джон.

Взял Хонор за руку, и они все вместе начали свое возвращение домой.

Примечания

1

Инсталляция — прием художественной экспозиции, благодаря которому произведение активно связывается с пространством. — Примеч. ред.

2

Фут — мера длины, равная 12 дюймам (30,48 см). — Примеч. ред.

3

В 1845–1848 гг. Ирландию постиг жестокий голод из-за неурожая картофеля. — Примеч. пер.

4

Дюйм — единица длины, равная 1/12 фута — 2,54 сантиметра. — Примеч. ред.

5

Война за независимость — освободительная война тринадцати английских колоний в 1775–1783 гг., которая привела к созданию независимого государства США. — Примеч. пер.

6

Хонор — почтение, уважение (англ.). — Примеч. пер.

7

Кампус — территория университетского городка, а также сам такой городок. — Примеч. ред.

8

«Монополия» — настольная, а затем компьютерная игра, задача которой с помощью начального капитала купить или обменять максимальное количество недвижимости, разоряя соперников. — Примеч. пер.

9

Топляк — затонувшее при сплаве бревно. — Примеч. ред.

10

Memorare — «помню» (лат.), католическая молитва, обращенная к Богоматери. — Примеч. пер.

11

Клуатр — внутренняя монастырская галерея. — Примеч. пер.

12

Парка — верхняя зимняя одежда, сшитая обычно из оленьих шкур мехом наружу. — Примеч. ред.

13

Святой Грааль — чаша, в которую по преданию была собрана кровь распятого Христа. — Примеч. пер.

14

Святой Бенедикт — основатель первого в католической церкви монашеского ордена, среди правил которого — постоянное пребывание в монастыре, послушание, воздержание, труд. — Примеч. пер.

15

Имеется в виду Игнатий Лойола, основатель иезуитского ордена. — Примеч. пер.

16

Звезда морей (лат.). — Примеч. пер.

17

Четвертого июля в США отмечается День независимости. — Примеч. пер.

18

Непобедимая армада — флот, созданный Испанией во второй половине XVI в. для завоевания Англии. — Примеч. пер.

19

Ярд — единица длины в системе английских мер, равная трем футам (91,44 сантиметра). — Примеч. ред.

20

ИРА — Ирландская республиканская армия, националистическая военная организация. — Примеч. пер.

21

Ангст — страх (нем.), одно из основных понятий теории психоанализа Зигмунда Фрейда. — Примеч. пер.

22

Сепия — светло-коричневая краска из чернильного мешка морского моллюска сепии. — Примеч. пер.

23

Дольмен — металлическое сооружение в виде большого каменного ящика, накрытого плоской плитой. — Примеч. ред.

24

Денали — национальный парк в тундровой зоне штата Аляска. — Примеч. пер.

25

Около + 33° по Цельсию. — Примеч. пер.

26

«Нью-Йорк Янкис» — бейсбольная команда. — Примеч. пер.

27

Тир-на-ног — в ирландских сказаниях земля вечной молодости, где остановилось время. — Примеч. пер.

28

+ 26,7° по Цельсию. — Примеч. пер.

29

«Касабланка» — американский фильм о судьбах беженцев из Европы во время Второй мировой войны, дожидавшихся отъезда в Америку в одном из главных транзитных пунктов, марокканском городе Касабланке, снятый в 1942 г. режиссером Майклом Кертисом с Ингрид Бергман и Хамфри Богартом в главных ролях. — Примеч. пер.

30

Каван — город в Ирландии. — Примеч. пер.

31

Конфирмация — у католиков и протестантов обряд приема в церковную общину подростков, достигших определенного возраста. — Примеч. ред.

32

Воплощением Слова в Евангелии от Иоанна именуется Христос. — Примеч. пер.

33

Шестая поправка к Конституции США предусматривает среди прочего право обвиняемого на помощь адвоката для своей защиты. — Примеч. пер.

34

«Отныне и навеки» — фильм с участием Берта Ланкастера и Фрэнка Синатры, действие которого происходит на американской военной базе на Гавайях перед нападением японцев на Перл-Харбор. — Примеч. пер.

Content

Луанн Райс
Песчаные замки

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Примечания