Жаклин Уилсон

Четверо детей и чудище

Глава 1

— Что читаем? — спросила Шлёпа, выхватив у меня из рук книгу.

— Отдай! — сказала я, но она отвела руку в сторону — не дотянуться, а когда я попыталась отнять книжку, больно пихнула меня локтем. Когда ей нечем заняться, она вечно таскает мои вещи. Ей бы прозвище не Шлёпа, а Шлёп-и-нету.

— «Пятеро детей и чудище», — прочитала Шлёпа дурацким голосом. — Глупое какое-то название. Что за чудище?

— Псаммиад, — сказала я.

— С псами в ад? — спросила Шлёпа. Похоже, ей стало любопытно. — Это ужасы?

Сама она читала исключительно страшилки Марвела О’Кэя, и чем кровавее, тем лучше.

— Нет, это про такое чудно́е волшебное существо, диво песков, — сказала я.

— Диво песков! — фыркнула Шлёпа. — Я из сказочек про диво дивное еще лет в шесть выросла. Ты такая малышня, Розалинда.

— Никакое это не диво дивное. Псаммиад вроде обезьяны с глазами-рожками, он ужасно придирчивый, а еще он желания исполняет, — сказала я. — Книжка просто замечательная.

— Ты такая ботанка — тебя послушать, так все книги замечательные, — сказала Шлёпа. Она запрыгнула на кухонный стол и, болтая ногами, стала листать мою книжку. А Робби, мой брат, как раз был под столом — лежа на пузе играл тихо-мирно со своим зверинцем. Шлёпины блестящие кроссовки болтались прямо у него над головой, так что он уполз назад, к стене — от беды подальше. Препираться со Шлёпой ему хотелось еще меньше моего.

Шлёпа перестала листать страницы, наткнувшись на картинку:

— Чего это они так вырядились? Вот дурачье.

Я вздохнула. И Робби под столом вздохнул. Маленькие пластмассовые львы и тигры со слонами наверняка вздохнули тоже. Это Шлёпа дурачье, а не ребята на картинке. Честное слово, хуже сводной сестры, чем она, у человека быть не может!

— Книжку написали сто с лишним лет назад, — сказала я. — Поэтому дети одеты по эдвардианской моде: в передники и бриджи.

— Сама ты эдвардианская, — сказала Шлёпа. — История — занудство. — Она зевнула и как ни в чем не бывало швырнула книжку на пол. Явно пыталась затеять ссору — и я знала, кто победит.

— Тебе сколько лет? — спросила я эдак надменно. — Моди и то себя лучше ведет. — Я подняла книгу с пола. Несколько страниц помялось. Я стала разглаживать их дрожащими пальцами. Как же мне ее терпеть столько времени! Она так ужасно себя ведет — особенно с Робби и со мной. Она младше меня, а я все равно ее боюсь.

— Что ж делать-то, твоя занудная книжонка вся помялась! — притворно огорчилась Шлёпа. Она энергичней заболтала ногами и уронила пару слонов и обезьяну. — Ой!

Показалась рука Робби и попыталась собрать попадавших зверушек.

— Помогите, тут что-то ползает и скребется! Может, крыса? Надо скорей ее раздавить, — продолжала ерничать Шлёпа, соскользнула со стола и с размаху наступила Робби на руку.

— Хватит! Отстань от моего брата, заноза! — вмешалась я. Все-таки она вывела меня из себя.

Робби ничего не сказал — он изо всех сил старался не зареветь, — зато его любимый лев цапнул Шлёпу за лодыжку. Посмеявшись над этим безобидным нападением, она схватила льва и подбросила его высоко в воздух. Зверь приземлился на все четыре лапы на книгу рецептов Джейми Оливера на кухонной полке.

— Да ему надо в цирке выступать! — Шлёпа вскочила и опять схватила льва. — Знаете фокус, когда укротитель засовывает голову льву в пасть? Тут от него бы проку не было. Я предлагаю наоборот: пусть лев сунет голову в пасть укротителю. Идея — отпад! — Она запихнула крошечного льва в рот и хорошенько прикусила.

— Нет! — закричал Робби.

Я вскочила на ноги, схватила ее — и как дерну льва за задние лапы! Лев выскочил на волю, обслюнявленный, блестящий — и в крови.

— Ай! Ты мне губу поцарапала, свинюга! — заверещала Шлёпа, прижав руку ко рту.

— Так тебе и надо! Сама виновата. — Сердце у меня так и колотилось. — Почему ты вечно вредничаешь?

— Потому что ты с твоим мелким братцем-нытиком мне поперек горла. Быстрей бы вы уже выкатились отсюда, — процедила Шлёпа.

— Привет, ребята! Что за шум? — Папа влетел в кухню в пижаме и теперь стоял и чесал голову. Он посмотрел на Шлёпу. — Не слишком гостеприимные речи.

— Они первые начали! Смотри!

Шлёпа задрала голову и показала ранку на губе. Папа присмотрелся к маленькому пятнышку крови:

— Как это тебя угораздило, Шлёп?

Та многозначительно воззрилась на меня.

— Розалинда? — изумился папа. — Розалинда, неужели ты и впрямь ударила сестру?

— Она мне не сестра, — пробубнила я сдуру.

— Поверить не могу, что ты полезла в драку! — покачал головой папа.

— Она меня защищала. — Робби выполз из-под стола.

— Прячешься за юбкой сестры, да, Роберт? — сухо спросил папа.

— Я драться не умею, — сказал Робби, и, в общем, не соврал.

— А из-за чего драка-то началась? — поинтересовался папа.

Мы уставились на свои босые ноги. Я погоняла большим пальцем кукурузные хлопья: мы ели прямо из пачки и просыпали немножко на пол.

Папа тяжело вздохнул:

— Ладно, бог с вами. А ты, Розалинда, держи себя в руках. Не вздумай больше драться! Я не потерплю в своем доме такого поведения. А ну-ка помогите мне на стол накрыть, шевелитесь. — Папа стал протискиваться к шкафу с посудой и наступил на пластмассового зверька. — Черт! — Он поднял слона и бросил его в Робби. — Ты хуже Моди, по всему дому игрушки разбрасываешь. Вроде бы взрослый уже играть в эту ерунду.

Робби понурился. Неужели папа забыл? Он сам подарил Робби первых трех зверят, еще когда приезжал к нам каждые выходные и мы ходили вместе в зоопарк.

— Не понимаю, — покачал головой папа. — Дочь дерется, а сын играет в игрушки под столом. У вас все перепуталось, дети. Придется положить вас в мешок и хорошенько перемешать. — Он пытался острить, только мы с Робби ужасно злились и нам ни капельки не было смешно.

Шлёпа смеялась над нами — конечно, к ней-то папа цепляться не станет. Нечестно. Мы знали, что папе Шлёпа тоже не нравится, но ее он не отчитывал: она ведь дочка Элис, а не его.

Сама Элис появилась, когда мы все уже позавтракали, а папа допивал вторую чашку кофе.

— Привет, пупсики.

Она впорхнула в кухню, расточая улыбки, — точь-в-точь артистка на сцене в ожидании оваций. Она не переоделась — была в тонкой ночнушке, чересчур прозрачной, — но волосы, длинные и светлые, уже успела расчесать и губы накрасила блестящей розовой помадой.

— Как замечательно, что мы все собрались вместе, — сказала она, сцепив руки.

Мы уставились на нее. Кого она обманывала? Никто из нас ей даром не нужен, даже Шлёпа, ее родная дочь. Обычно на каникулы мы приезжали по очереди: сначала мы с Робби, потом Шлёпа. Но этим летом Шлёпин папа умотал на Сейшелы — медовый месяц с новой женой, — а наша мама уехала в летнюю школу — она учится в Открытом университете. Так все мы очутились у папы в Суррее[1], чтобы изображать Счастливую Семью.

Я уже очень соскучилась по маме, хотя мы только вчера расстались. Наверняка мама тоже по нам скучала. Она даже всплакнула, когда обнимала нас на прощание. Ужасно, что мама и папа больше никогда не будут вместе как нормальная семья. Конечно, мы хотели побыть с папой на каникулах — но не с Элис же. И уж точно не со Шлёпой.

Впрочем, против малышки Моди мы не возражали.

— Здрасте, здрасте, здрасте! — сказала Моди.

Тут как тут! Прямо крошечный полисмен. Она кое-как пришаркала вслед за Элис — в пижамных штанах, бежево-розовом лифчике на шее и сандалиях на высоченном каблуке.

— Я большая взрослая тетя, — объявила она.

Она заковыляла по кухне, улыбаясь нам. На этот раз все улыбнулись в ответ, даже Шлёпа.

— Моди! — я протянула к ней руки.

Обожаю свою смешную сводную сестричку. И я, похоже, тоже ей нравлюсь — она вечно ходит за мной хвостиком, когда мы живем у папы и Элис. Но теперь же здесь Шлёпа. Она вскочила, схватила Моди и давай ее кружить. Моди, болтая каблуками в воздухе, завизжала от смеха.

— Шлёпа, осторожней. Не хватай ее так, — попросила Элис.

Шлёпа вспыхнула:

— А я и так осторожно.

— Она же еще маленькая. Опусти ее. У нее голова закружится.

Моди высвободилась из Шлёпиных рук, не переставая хихикать. Она нашла льва из зверинца Робби и решила попробовать его на вкус.

— Нельзя, Моди, это бяка! — сказал папа. Он присел рядом с ней на корточки и протянул раскрытую ладонь. — Отдай папульке.

Мы с Робби переглянулись. Мы его никогда не называли папулькой.

Моди вытащила льва изо рта, чмокнула его в кончик носа и отдала папе. Папа вытер его рукавом своей пижамы и рассмотрел поближе:

— Ничего себе, Моди его искусала!

— Можно Моди льва обратно? — с надеждой спросила Моди.

— Только не грызи его так, милая. А то зубки испортишь. — Папа, хорошенько ополоснув льва под краном, вытер его чистым кухонным полотенцем и торжественно вручил Моди: — Держи! Скажи папульке «пасипа»!

Мы с Робби и Шлёпой аж поморщились.

— Пасипа, — послушно повторила Моди. Она прекрасно могла произнести «спасибо», но папе и Элис почему-то нравилось, когда она лопочет как грудная.

— Вообще-то это мой лев, — буркнул Робби.

Он сидел рядом с Моди, пока та уминала свой персональный йогурт с покрошенным в него бананом. Лев рыскал по столу и рычал, Моди хихикала.

— Почему она не ест бутерброды и хлопья, как мы? — спросила Шлёпа, доставая из пакета очередной кусок хлеба и густо намазывая его маслом и клубничным джемом.

— Мы следим за ее питанием, чтобы она не располнела, — объяснила Элис.

Шлёпа снова покраснела. Это камень в ее огород. Она не то чтобы была прямо толстая, но с нашей последней встречи поправилась.

— Мам, ты вообще не в себе, — сказала она. — Так Моди к десяти годам анорексичкой станет. Хватит психовать из-за ее веса, она же еще маленькая.

У Элис дернулся рот. Небось сейчас начнет распекать Шлёпу, какая та толстуха. Я бочком направилась к выходу, прихватив книжку в надежде смыться. К себе нельзя — меня поселили вместе со Шлёпой, а для Робби в комнатку Моди втиснули раскладушку. Уединиться негде. Даже если закроешься в туалете, кто-нибудь непременно начнет ломиться. Жаль, фонарика нет — а то можно было бы засесть в чулане под лестницей.

— Ты куда это собралась, Рози-Шмози? — спросил папа.

Меня бросило в жар. Так меня не называли с тех пор, как я была малявкой вроде Моди. Шлёпа аж фыркнула от смеха.

Я промямлила что-то насчет почитать книжку.

— Сколько можно, родная, опять эти твои книжки! Хочешь забиться в угол и читать? Мы же так редко видимся. Давайте куда-нибудь выберемся всей семьей! — Папа радостно потер руки. — Какие будут предложения?

— «Чессингтонский мир приключений», — сказала Шлёпа. — Там классные аттракционы.

— И животные, по-моему, там тоже есть! — поддержал ее Робби, собирая в кучу свой пластмассовый зоопарк. Лев с тигром потанцевали перед Моди. — Ты же хочешь посмотреть на зверей, а, Моди?

— Да, звери, большие собачки, — обрадовалась Моди и погладила «собачек».

— И мы все будем кататься на высоченных американских горках, — сказала Шлёпа, схватила льва с тигром и устроила им бешеные скачки вверх-вниз.

— Осторожней, детка, ты бедной Моди чуть в глаз не попала, — воскликнула Элис. — По-моему, Моди еще маловата для американских горок.

— Да ну, — отмахнулся папа. — Наверняка там и для малышей куча аттракционов.

— К тому же на шестерых это будет уйму денег стоить. Может, попозже съездим, через недельку-другую? — не сдавалась Элис.

В смысле — без нас.

— Тогда поехали на море. Будем строить замки из песка, — сказал папа. — Что скажешь, Моди? Папуля покатает тебя на лодке.

Моди разулыбалась, но Элис вздохнула и закатила глаза:

— Сам подумай, Дэвид. Мы же не влезем в машину. Мы с тобой впереди, Моди сзади в автокресле. Остается всего два места — и трое детей.

— Придется им немножко потесниться, — сказал папа.

Мы с Робби представили, как нам придется всю дорогу прижиматься к Шлёпе.

— Мы с Роббом можем остаться дома. Мы не против, честно, — выпалила я.

— Да, наверняка это нарушение закона или техники безопасности — троих детей на два места сажать, — добавил Робби.

Чудесный день вдвоем: я буду лежать на кровати с книгой, а Робби — гонять своих зверей вверх-вниз по лестнице. Долгие часы тишины и покоя.

— Не дури, — сказал папа. — Закон запрещает оставлять детей дома без присмотра, мистер Всезнайка.

Он шлёпнул Робби кухонным полотенцем. Папа просто дурачился, но Робби поморщился, как от боли.

— Веселей, дружище! — Папа задумчиво уставился в пустоту — и вдруг его глаза вспыхнули: — Я знаю! Отправимся на загородную прогулку. Детям не помешает размяться, а Моди я возьму на закорки, когда она устанет. И пикник устроим. Точно, пикник! С детства не был на настоящем пикнике. Бутерброды, яйца вкрутую, вишневый пирог и разливанное море лимонада.

— Это пикники из книг Энид Блайтон. И разливанное море имбирного пива, а не лимонада, — сказала я, но так тихо, что услышал только Робби.

У Элис идея насчет пикника восторга не вызвала:

— Яйца есть, а хлеба для бутербродов совсем мало. Про вишневый пирог и лимонад вообще молчу. Странное у тебя какое-то меню.

Папа вздохнул. Похоже, сейчас рассердится. Когда мы жили вчетвером — мама, папа, Робби и я, — он часто сердился. Но он не вспылил — взял себя в руки.

— Нулле проблеммо, — сказал он. Видно, считал, что на иностранном языке выразился. — Я сбегаю в «Сэйнсбериз» и запасусь провизией, а вы, ребята, пока сварите яйца.

Мы с Робби покорно остались в кухне и помогали Элис варить яйца, жарить бекон и резать зелень с помидорами. Моди тоже захотела резать и расхныкалась.

— Давайте я ее выкупаю и одену? — предложила я и протянула Моди руку.

— Нет, я ее выкупаю. Пойдем буль-булькать со Шлёп-Шлёпой, Моди. — Шлёпа быстро схватила ее за другую руку.

Мы сами были как трехлетки, которые дерутся из-за любимой куклы.

— Я сама ее искупаю через минуту, — отрезала Элис. Потом, увидев наши лица, сделала глубокий вдох: — Но спасибо большое, что вызвались, девочки. Очень мило с вашей стороны.

У Шлёпы видок был отнюдь не милый. Мина у нее стала кислая, как лимон. Она умчалась и заперлась в нашей общей комнате. Я решила, что разумнее будет не попадаться ей на глаза. Да что там — никому на глаза не попадаться. Элис попросила принести соль и перец из кладовки. Я-то думала, это просто шкаф, а оказалось — целая комнатка. Робби охотно остался в кухне и показывал Элис, как делать шоколадные хрустики из кукурузных хлопьев. Робби очень любит готовить.

Я спряталась в кладовке с «Пятью детьми и чудищем». Там было темно — букв почти не разглядеть, и пол ужасно жесткий, зато я целый час провела в блаженном одиночестве и дочитала книгу. Не то чтобы я расстроилась — у меня в чемодане была еще куча, по книжке на каждый день каникул. По этой причине стопки шорт с майками и джинсов с платьями пришлось оставить дома, но я решила, что просто буду очень-очень аккуратной и постараюсь не пачкаться.

Я начала перечитывать первую главу, про то, как дети случайно откапывают в песчаном карьере странное существо — псаммиада. Я слышала папин голос в кухне и суету, но из кладовки носа не показывала. За завтраком толком не поела — стеснялась и как-то одиноко было, а теперь от запахов бекона и шоколада у меня разыгрался аппетит. Но в кладовке нашелся пакет изюма, и я отлично перекусила втихаря.

Потом папа начал звать меня и Шлёпу. Шлёпа не отзывалась, ну и я тоже не стала. Может, получится просидеть тут весь день и они пойдут на свой пикник без меня. Увы. Папа вычислил меня, как заправский сыщик. Он распахнул дверь в кладовку и тут же меня обнаружил.

— Розалинда, это что за игры? — строго спросил он.

— Прятки, — сказала я.

— Бога ради. Сколько тебе лет? Ты же самая старшая. Ты должна подавать пример, — недовольно сказал папа.

И зачем только я старшая? Я бы хотела быть младшей, хорошеньким пупсом вроде Моди, всеобщей любимицей.

На поиски Шлёпы у папы ушло куда больше времени. Мы обыскали весь дом, но не нашли ее. Потому что ее там и не было. Папа с Элис пошли искать в саду. Строго говоря, в саду Шлёпы не было тоже — она была над садом, на большом лаймовом дереве за домом.

Элис подняла шум — мол, как опасно лазить по деревьям, а потом еще больше расшумелась, когда увидела, что Шлёпа перепачкала свою белую футболку. В общем, когда нас наконец согнали в кучу, время уже шло к обеду.

— Может, устроим пикник в саду? Тогда не придется все это тащить, — предложила Элис, пытаясь управиться со всеми рюкзаками и мешками.

— Чепуха! Я знаю отличное место в Оксшоттском лесу, — сказал папа. — Мы там устраивали пикники, когда я был маленьким. Приезжали на велосипедах из Кингтауна. Там очень здорово. Хочу показать это место детям.

Мы с Робби переглянулись. Когда он жил с нами, он ни разу не предлагал туда съездить.

И мы отправились в лес. У папы был большой рюкзак, у Элис — набитая клеенчатая сумка в одной руке и Моди в другой. Я несла тряпичную сумку с фруктами, а Робби — пакет с бумажными тарелками и стаканами и термосом с вином для папы и Элис. Шлёпа несла авоську с кока-колой и шипучим лимонадом. Она так ею болтала, как будто хотела, чтобы газировка взорвалась.

Мы долго тащились по тротуару мимо бесконечных коттеджей на две семьи, ничем не отличавшихся от папиного.

— Так себе природа, — заметила Шлёпа.

— А мы еще и не на природе. Шагайте давайте, — сказал папа. — Дышите свежим воздухом.

— Природа, природа, природа! — распевала Моди, качаясь на руках между Элис и папой.

Мы все шли и шли. Машин становилось все больше и больше, и скоро из-за шума мы уже едва слышали друг друга.

— Наполним наши легкие полезными и свежими выхлопными газами! — провозгласила Шлёпа.

Дома постепенно росли и все дальше отступали от дороги. Элис с завистью разглядывала особняки — выбирала, какой ей больше нравится. Кое-какие дома были выставлены на продажу, и она так разволновалась, что даже позвонила риелтору — узнать, сколько просят.

— Миллион с лишним! — воскликнула она, нажав «Отбой» и выпучив глаза.

— Ну а ты как думала, — раздраженно ответил папа. — Нам такое не по карману.

— Ну да. Но может, мы и позволим себе что-нибудь получше, особенно если я буду больше работать, когда Моди пойдет в школу, и если тебя опять повысят. Денег бы и так хватало, но ведь у нас столько обязательств.

Она не смотрела на нас с Робби, но я знала: она говорит о нас. Папа каждый месяц платил маме алименты, да и Элис, наверное, давала деньги Шлёпиному папе. Мы были не виноваты, но ощущение все равно такое, что это всё из-за нас.

Я сбавила шаг, чтобы Робби меня нагнал — он плелся в хвосте. Кое-как волок свой бумажный пакет, весь раскраснелся от натуги.

— Отдай мне вино, оно ж, наверно, тонну весит, — предложила я.

— Не надо, — пыхтя отказался Робби.

Я выхватила у него пакет и сунула руку за термосом. Нащупала кучу грив, лап и хвостов. Я вздернула брови.

— Подумал, зверям захочется по лесу побродить, — объяснил Робби.

— Вряд ли мы когда-нибудь дойдем до этого леса. Небось его и нет уже. Срубили, поди, все деревья сто лет назад и понастроили все эти домины, — сказала я.

Но прошагав еще незнамо сколько, мы перешли шоссе и вдруг — наконец-то — очутились в лесу.

— Всё, давайте уже пикник. Я сейчас умру с голоду, — заныла Шлёпа и села, скрестив ноги.

— Не здесь же, тут еще машины слышно! Зайдем подальше в лес. В детстве мы всегда у песчаной ямы сидели.

— У меня в книжке есть про песчаную яму, — сказала я. — Дети там псаммиада нашли.

Но никто не проявил к этому никакого интереса.

Глава 2

Моди давно клевала носом, и папе пришлось вдобавок к здоровому рюкзаку нести еще и ее, но, услышав про песок, она тут же оживилась.

— Песочек! — радостно повторяла она и хлопала в ладоши.

— Ты не говорил, что там есть песок, — сказала Элис. — Она в яслях обожает в песочнице играть — правда, Моди, солнышко?

— Огромная песчаная яма, карьер, прямо в лесу. Помню, мне казалось, там как будто пляж, — улыбнулся папа. — Надо было захватить тебе ведерко с лопаткой, а, Моди?

Мы забирались все глубже в лес, тропа пошла в гору. Песчаной ямы не видать.

— Да кому нужна эта паршивая яма! Давайте тут сядем. — Шлёпа шмякнулась на траву и сняла свои замечательные кроссовки. Совсем новые, с изумрудными блестками. Я с завистью их разглядывала, пока не увидела, как Шлёпа стерла ноги.

— Смотрите, у меня мозоли! Огромные волдырищи, и всё из-за того, что вы заставили меня идти сто тысяч километров, — пожаловалась она.

— Надо было носки надеть. Я тебе говорила. Сама виновата, — сказала Элис. — Хватит кукситься. Пошли, совсем немножко осталось.

— Ненавижу пешком ходить, — закапризничала Шлёпа.

— Это полезно для здоровья — а тебе так просто необходимо. У отца дома ты вечно валяешься, а если нет, так он возит тебя на этой своей дорогущей машине. А тебе нужно двигаться, — запричитала Элис.

— Нет ничего полезного в том, чтобы три часа тащиться по этому тухлому лесу. Я ноги почти до крови стерла — посмотри! — сказала Шлёпа. — Больше ни шагу не сделаю. — Она решительно скрестила руки на груди.

Но тут Робби как закричит! Он убрел куда-то за деревья, а теперь прибежал обратно.

— Я нашел песчаную яму! — голосил он. — Ее видно, вся золотая, там, за деревьями. Идите скорей!

И мы все пошли смотреть, даже Шлёпа — босиком, подхватив свою блестящую обувку за шнурки. Робби нас так зазывал, но на поверку оказалось — ничего интересного. Даже папа был вроде как разочарован.

— Когда я был маленьким, песка точно было больше. И яма была огромная. Мы вниз скатывались. Так весело было. — Он с укором посмотрел на песчаную впадину под соснами. Можно подумать, она нарочно уменьшилась. Папа поставил Моди и рюкзак на землю и пнул песок кединой. — Теперь тут не поиграешь, — сказал он, вытирая пот со лба.

— Но все равно место чудесное. — Элис грациозно села. Подол розового платья лег вокруг нее так, что Элис стала похожа на цветок. Она выгнула спину, одну руку положила на свою тонюсенькую талию, а другой расчесала копну длинных светлых волос. — Ну и жара, — сказала она, при том что вид у нее был абсолютно свежий и умиротворенный.

Мне она не нравилась. Она увела папу. А больше всего мне не нравилось, что она такая красотка. Я с тоской подумала о нашей маме. У нее растрепанные мышиные волосы, скрученные в жидкий хвостик, и с тех пор, как Робби родился, она все собирается сесть на диету, да никак не соберется.

Папа, немедленно приободрившись, уселся рядом с Элис.

— Начинаем пировать! — объявил он и полез в рюкзак.

Отличный получился пикник. У нас были бутерброды с беконом, помидорами и салатными листьями, чиабатта с сыром и тунцом и вареные яйца с солью на хрустящих треугольных тостах. А еще пирог со спаржей, маленькие колбаски чиполата и овощи дольками, а к ним соус. На десерт — ежевично-яблочный пирог с греческим йогуртом, персики, виноград и мандарины. Кока-кола и лимонад брызнули фонтаном, когда Шлёпа открывала бутылки, но все равно всем хватило газировки, а папа с Элис пили вино.

Двадцать минут мы набивали животы — а потом пикник кончился.

— А что теперь делать? — спросила Шлёпа, уплетая последнюю колбаску.

— Шлёпа, ради бога, хватит уже! Ты же лопнешь! — воскликнула Элис.

— Идите поиграйте, а мы с Элис пока вздремнем. — Папа улегся на спину, подложив рюкзак под голову.

— Ты тоже поспи, Моди, — сказала Элис. Она уложила малышку рядом с собой. Моди полежала минуту-другую, а потом высвободилась, решив, что куда веселей играть с нами.

— Давайте лазить по деревьям, — предложила Шлёпа.

— Но нам же нельзя, — сказала я.

Шлёпа закатила глаза. Она кивнула на папу и Элис — те уже вовсю дрыхли.

— Или тебе слабо? — прищурилась Шлёпа и рванула в лес, подальше от родителей. Я взяла Моди на руки, и мы с Робсом поплелись следом. Мне вовсе не хотелось лезть на высокие тощие сосны, окружавшие нас со всех сторон, — но что остается, когда тебя берут на слабо, особенно люди вроде Шлёпы.

— Ну же, это легкотня, — фыркнула Шлёпа и полезла на ближайшее дерево. — Давайте все вместе залезем.

Она уже была высоко над нами. Робби посмотрел на нее, задрав голову, и аж побелел. Он у нас не самый спортивный мальчик. К тому же до смерти боится высоты.

— Присмотри за Моди. — Я пересадила ее Робби на руки, и он вцепился в нее как в щит. — Так. Ладно. Попробуем. — Я потянулась к нижней ветке.

Я ей покажу. Притворюсь, что мне не страшно. Сперва все было вроде несложно. Ветки росли часто, под удобными углами, — все равно что по лестнице забираешься. Я уверенно лезла вверх. Может, и правда легкотня.

— Шевелись, копуша! — крикнула Шлёпа сверху.

Я задрала голову. Шлёпа забралась высоко-высоко, туда, где ствол был намного тоньше. Казалось, что она качается на ветру вместе с тщедушной сосновой верхушкой. В животе у меня зашевелился обед.

— Спустись пониже! — крикнула я, но она только рассмеялась. — Шлёпа, это опасно! — не отставала я.

— Нет, а вот так правда опасно. — Шлёпа, держась за ствол одной рукой, другой изо всех сил замахала Робби и Моди.

Я посмотрела вниз. Роковая ошибка. Меня ужасно замутило. Брат и сестренка казались совсем крошечными.

— Спускайся, Розалинда! — позвал Робби, Моди захныкала. Как будто мышки где-то внизу пропищали.

Я хотела спуститься, но руки и ноги дрожали, и я боялась пошевелиться — вдруг они совсем перестанут меня слушаться.

— Вот те на, наша бедняжка застряла? — насмешливо бросила Шлёпа.

Этого пинка мне и недоставало.

— Ничего я не застряла, балда, — соврала я. — Просто отдыхаю. Осматриваюсь. Озираю окрестности.

— Тогда лезь сюда!

— Нам там вдвоем места не хватит. И… И ты слишком тяжелая. Дерево сломается, если мы обе на верхушку влезем. Лучше спускайся. — Я замолчала, отчаянно стараясь придумать, как же ее убедить. — Ты пугаешь Моди, вон она уже плачет.

Шлёпа перестала махать и взялась за ствол как положено, обеими руками. Она меня недолюбливала. Не говоря уж о бедном Робсе. И папа наш ей не нравился, и, похоже, ее собственная мама тоже. Любила она, кажется, одну только Моди.

— Все хорошо, Моди! Я уже иду, — крикнула она и принялась резво спускаться — одна рука здесь, другая там, — съезжая по чуть-чуть. Она мухой проскочила мимо меня, и я заставила себя последовать за ней.

Очутившись на земле, я едва могла стоять на ногах. Мне в сотне книжек встречалась фраза «мои ноги превратились в студень», но только сейчас я поняла, каково это на самом деле. Ноги под джинсами так тряслись — я боялась, что они меня не удержат.

— Ну ты даешь, Розалинда! — Робби глядел на меня с восхищением.

— Легкотня, как Шлёпа и говорила, — соврала я.

Шлёпа терла ободранные до локтей руки — слишком быстро съехала по стволу. Еще она перепачкала футболку, но, похоже, не расстроилась.

— Видишь, Моди, — сказала она, выхватив ее из рук Робби и обняв, — со мной все хорошо. Когда подрастешь, тоже будешь лазить по деревьям, как Шлёпа. Я тебя научу. — Потом посмотрела на Робби: — Теперь твоя очередь.

— Робби еще мал по деревьям лазить, — выпалила я.

— А вот и нет! Лезь давай, Робби. Или тебе слабо? — подначила Шлёпа.

Робби был в ужасе, глаза у него стали вот такущие.

— Можно не отвечать на слабо, Робс, — сказала я.

— А вот и нельзя, — прищурилась Шлёпа. — Если не полезешь, значит, ты трус.

— Нет, не отвечать на слабо еще храбрее, чем отвечать, — сказала я (хотя сама-то ответила).

Робби беспокойно посмотрел на Шлёпу. Она не знала жалости.

— Да ты просто трухло. Тру-у-ухло, тру-у-ухло, — начала дразниться она. Моди присоединилась — решила, что это игра такая. — Вот видишь, даже Моди считает, что ты трухло!

— Ну и ладно, — сказал Робби, хотя у него уже слезы стояли в глазах.

— Ой, смотрите, рёва-корова, — продолжала цепляться Шлёпа.

— Отстань от него, — рассердилась я.

— Да он же нюня. Даже до середины влезть боится, — не унималась Шлёпа.

— Ничего я не боюсь, — сказал Робби. — Сейчас увидите.

Он поплевал на ладони — как делают суровые дядьки в старых фильмах — и подпрыгнул, чтобы ухватиться за нижнюю ветку. Прыгнул он не очень хорошо. До ветки не достал, а только крепко приложился носом о дерево.

Шлёпа так хохотала, что чуть не упала.

— Умолкни ты! — крикнула я и подбежала к Робби.

— Да нормально все, — сказал Робби. Лицо у него было пунцовое. — Я это нарочно. Просто дурака валял, чтобы Моди рассмешить. Отстань, Розалинда. Сейчас я залезу.

Он попробовал еще раз — прыгать не стал, а потянулся и кое-как ухватился за ветку. Потом быстро-быстро заерзал ногами, пытаясь добраться до следующей ветки. Его кроссовки как будто в ролики превратились — он все время скатывался вниз. В конце концов ему удалось-таки закинуть одну ногу на следующую ветку, и он подтянулся повыше и повис в опасной близости от наших голов.

— Лезь давай дальше, — сказала Шлёпа. — Моди и то выше бы залезла!

Робби потянулся к другой ветке. Ухватился еле-еле, снова заелозил ногами, почти достал — но соскользнул. Он съехал вниз и шлепнулся на попу.

— Ох ты, Робс. — Я хотела посмотреть, не ударился ли он, но боялась еще больше его унизить.

Робби кое-как поднялся. Оперся на одну ногу, потом на другую, осторожно потряс руками.

— Где болит? — спросила я.

Он подумал.

— Везде. По-моему, я что-то сломал.

— Пойду папу разбужу.

— Не надо! — Робби похромал к песчаной яме — от нас подальше.

Шлёпа опять засмеялась, но как-то натужно. Моди разволновалась и сунула в рот большой пальчик.

— Робби? — прокартавила она.

— С ним все в порядке, по-моему. — Я зыркнула на Шлёпу: — Уж точно не благодаря тебе. Не смей над ним издеваться.

— Почему? Это весело. Он ничтожество. Даже на дерево влезть не может! — Она подхватила Моди и закружилась с ней. — Не куксись, Моди. Ты же на шлёпокарусели. Уи-и-и!

Я подошла к Робби. Он сидел на песке понурив голову.

— Нечего за мной ходить, — буркнул он.

— А я не за тобой хожу. Я просто сижу в яме с песком. Может, построим песчаный замок для Моди? Она обрадуется.

— Но у нас ни ведер, ни совков.

— Что-нибудь придумаем. — Я подошла к куче мусора, оставшейся от пикника. Папа с Элис так и спали, прижавшись друг к другу. Я передернула плечами и подобрала пару бумажных стаканчиков и тарелок. Совков из них не получилось: песок был темно-золотой и тяжелый. Зато детский поильник отлично подошел. Я встала на колени и принялась копать.

Робби достал из кармана льва и предложил ему побродить по песку. Лев довольно зарычал. Робби пошел за остальными животными и их тоже выпустил погулять по новой замечательной пустыне. Я внимательно за ним наблюдала: он не хромал. Мы мирно занимались своими делами, но через несколько минут прибежала Шлёпа, таща за собой Моди.

— Чего вы тут делаете? — спросила она.

— Робби обнаружил новый Серенгети[2], а я строю Тадж-Махал[3], — сказала я.

— Чего? — не поняла Шлёпа и присела рядом на корточки.

Моди потянулась к своему поильнику.

— Попить, — сказала она и расплакалась, увидев, что ее бутылочка вся в песке.

— Не переживай, Моди. Я потом его вымою, а пока что мы копаем, видишь? Я строю тебе красивый замок из песка.

Моди уставилась на горку песка, словно ждала, что она сейчас превратится в сказочный дворец. Но увы.

— Попить, — потребовала она и опять потянулась за поильником.

— Подожди минутку, я еще немножко покопаю, — сказала я. — Давайте помогайте!

Робби послушно рассовал свое стадо по карманам и начал копать руками.

— От тебя никакого проку, — злобно процедила Шлёпа. — Вот так надо! — Она опустилась на четвереньки и стала энергично рыть песок. — Понял?

— Так под ногти забивается, — сказал Робби.

— Вот жалость-то, — усмехнулась Шлёпа. У нее самой ногти были обкусаны до мяса. Она продолжала копать, поднимая вокруг себя настоящую песчаную бурю. Потом вдруг замерла и вскрикнула.

— Что? Что такое? На камень напоролась? — заволновалась я.

— Там что-то есть! — Присев на пятки, она показала на яму.

— Ну да, ха-ха. — Я решила, что это очередная ее выходка. — И что там? Гниющий труп, как в твоих любимых страшилках Марвела О’Кэя?

— Оно живое, — сказала Шлёпа. — Теплое и дергается.

— Зверек! — обрадовался Робби.

— Не обращай внимания, Робс. Она водит нас за нос.

— Да нет же. Смотрите! — Шлёпа выбросила из ямы еще горстку песка.

Мы все посмотрели — и увидели лапу. Коричневую мохнатую лапу с розовыми подушечками и аккуратными коготками. Она отчаянно барахталась, пытаясь зарыться в песок. Шлёпа попробовала ее схватить.

— Осторожно ты! — крикнул Робби так яростно, что Шлёпа оторопела и застыла. — Ты его спугнешь. Дай я попробую. — Он наклонился и очень ласково сказал: — Не бойся, зверечек. Все хорошо. Мы тебя не обидим. Если захочешь, спрячешься обратно в норку. Мы только хотим посмотреть — вдруг ты поранился? Я сейчас песок уберу, это совсем не больно…

Робби откопал короткую крепенькую мохнатую лапу, а потом довольно-таки крупную попу.

— Что бы это могло быть? — задумался он.

— Гигантская крысища! — предположила Шлёпа.

— Нет, для крысы он слишком пушистый, — не согласился Робби.

— Может, сурикат? Они зарываются в песок, — сказала я.

— Сурикаты такие толстые не бывают, — ответил Робби. — Даже не знаю, что это.

— Кисонька, киска! — позвала Моди.

— У него хвоста нет, — сказал Робби.

— Зато попища огромная! — взвизгнула Шлёпа.

— Цыц! У самой не меньше, — мстительно ответил Робби. — Помолчи, ты его пугаешь. Ну вот, зверушка. Можешь еще чуть-чуть вылезти?

Зверушка изо всех сил старалась зарыться поглубже, но Робби очень аккуратно подкопал с обеих сторон, а потом крепко схватил животное.

— Обещаю, мы тебя не тронем, — прошептал Робби.

Лапы перестали елозить, и Робби осторожно потянул туловище на себя. Зверь выскочил из песка. Мы в изумлении уставились на него. Он был куда толще, чем мы ожидали. Мордочка у него была вся сморщенная и страшно недовольная. Глаза покачивались на тоненьких стебельках. Вися вверх тормашками, существо неодобрительно разглядывало нас. Усы у него — все до единого — торчали дыбом.

— Может, это разжиревшая обезьяна? — спросила Шлёпа. — У нее морда вся в морщинах, как у обезьяны.

— Бизьянка! — повторила Моди.

— Вообще похоже, только у них не бывает таких глаз, и у этой хвоста нет, — шепотом сказал Робби. — Не знаю я, что это за чудище.

— Я знаю! — завопила я. — Это псаммиад! Это точно псаммиад, как в моей книжке. Похож как две капли воды. Ну пожалуйста-пожалуйста, скажи, что ты псаммиад!

— Разумеется, я псаммиад, — очень сердито сказало чудище. — И с лицом у меня все в порядке! Морщины просто указывают на мой весьма почтенный возраст. Меня всегда признавали выдающимся представителем моего вида. А теперь, юноша, будьте любезны, переверните меня. Я не имею желания вести беседу, пребывая в этом нелепом и унизительном положении.

Робби дрожащими руками перевернул существо на лапы. Мы все вылупились на него, утратив дар речи и способность поддерживать даже самый непритязательный разговор. Шлёпа потрясла головой, как если б ей вода в уши попала.

— Оно что, разговаривает? — Она таращилась на нас с Робби, как будто мы только что показали гениальный чревовещательский трюк. — Я знаю, это вы всё подстроили, — неуверенно сказала она.

Моди потянулась к чудищу пальцем. Шлёпа отдернула ее назад:

— Не надо, Моди. Вдруг оно кусается!

— Я в самом деле начну кусаться, если ты так и будешь верещать дурным голосом. Какая невоспитанность, — сказало чудище. — Конечно, я умею говорить — и уж получше тебя, крикун-визгун-не-пойми-кто. Как тебя звать?

— Шлёпа, — прошептала она.

— Шлёпа? Помилуйте, какие в эту новую эпоху короткие и вульгарные имена. Ты какого пола будешь — девица или юноша?

— Я девочка, мое настоящее имя — Саманта, только я его терпеть не могу, — буркнула Шлёпа.

— Я так и подумал, но твои короткие волосы и грубые брюки ввели меня в заблуждение, — сказало чудище. Глаза-стебельки, колыхаясь, повернулись к Робби: — А ты, надо полагать, тоже девочка?

Шлёпа хихикнула.

— Нет, я мальчик, — сказал Робби. — Меня зовут Роберт.

— Вот оно что. Спасибо за учтивый прием, юный Роберт. Другие дети стали бы так тащить, что все лапы бы оторвали.

Чудище прошлось вразвалочку на задних лапах и стряхнуло со шкуры налипший песок. Моди засмеялась и захлопала в ладоши от радости.

— Какое жизнерадостное дитя, — сказал псаммиад, и его свирепая мордочка подобрела. Моди все обожают — даже сказочные существа.

— Это Моди, наша сестренка по папе, — сказала я.

— Так как ее зовут — Моди или Попапе? — спросил псаммиад.

— Да нет, по папе — в смысле мы только наполовину родные. У нас один папа, а мамы разные, — объяснила я.

Псаммиад закачал глазами, обдумывая услышанное. Потом повернулся к Шлёпе:

— А крикунья Шлёпа тоже ваша сестра по папе?

— Нет, она сестра Моди по маме, потому что у них одна мама, Элис, а мы с ней сводные сестры, — сказала я.

— Хмм! Похоже, семейные отношения нынче еще запутанней прежнего, — удивился псаммиад.

— А вы не… размножаетесь? — застенчиво спросил Робби.

— Увы, боюсь, я последний из своего рода, — вздохнул псаммиад. — Разве что… — Он повернулся ко мне, сцепив лапы. — Ты, барышня с длинными волосами. Тебя как величать?

— Розалинда.

— Ты сказала, что узнала о псаммиаде из книги. Может быть, у меня остались родные, раз ты о них читала.

— Нет, боюсь, вы тот самый псаммиад. В моей книжке вы повстречали пятерых детей — Антею, Джейн, Сирила, Роберта и Ягненка.

— А! Ты об этих детях. Помню, особенно я привязался к старшей девочке, Антее. Ты мне ее чем-то напоминаешь.

От счастья я залилась густой краской.

— Так это что получается, та древняя книжка — всамделишная? — спросила Шлёпа. — Ты, что ли, диво?

Псаммиад самодовольно кивнул:

— Стало быть, обо мне написали книгу. В ней изложена моя полная биография?

— Вроде, — сказала я. — Вы застали еще эпоху динозавров, да?

— Верно. Это и есть твое желание? Мегатерия хочешь или ихтиозавра? Вкусный обед на целую неделю обеспечен, — предложил псаммиад. — Вижу, ты сомневаешься. Могу организовать только что пойманного, освежеванного и порубленного на куски, если разделка туши тебе не по нутру.

— Спасибо большое, только теперь динозавров уже не едят, — промямлила я.

— А вот поглядеть на всамделишного динозавра мы бы не отказались! Можешь раздобыть тираннозавра рекс? Они такие классные, — восхищенно сказала Шлёпа.

— Шлёпа, помолчи уже. Псаммиад же настоящий волшебник. Надо ж такое придумать — пожелать тираннозавра рекс! Это же самый хищный динозавр. Он нас на куски разорвет, — испугалась я.

— Меня не разорвет. Я на дерево влезу — только он меня и видел.

— А как же мы?

Шлёпа ухмыльнулась:

— Может, тоже подучитесь лазить по деревьям.

— Значит, желаете тираннозавра рекс? — Псаммиад начал пыжиться.

— Нет-нет, не надо! — выпалила я. — Хватит, Шлёпа. Какая же ты бестолковая! А о Моди ты подумала? Он ее стрескает в один присест.

— Сама бестолковая. Эта толстая обезьяна все равно ничего такого не умеет, — фыркнула Шлёпа.

— А вот и умеет. Псаммиад исполняет любые желания, — сказала я.

— Правда? — спросил Робби. — Тогда… тогда я хочу… хочу лазить по деревьям лучше Шлёпы!

Псаммиад набрал побольше воздуха и стал раздуваться, пока не превратился почти что в шар, в мохнатый мячик с глазами-стебельками торчком на макушке. Он замер на секунду, а потом с громким-прегромким шипением сдулся. Чудище обмякло и опустилось на песок, явно выбившись из сил.

— Ой! Вы не заболели? — встревожился Робби.

— У него припадок, что ли? — спросила Шлёпа.

— Бизьянка лопнула, — подытожила Моди.

— Практически, — слабым голосом сказал псаммиад. — Фу-у, подрастерял я сноровку. Сердце так и колотится!

— Принести водички? — спросил Робби.

— Нет! Только не это! У меня страшная аллергия на воду, — разволновался псаммиад.

— Аллергии на воду не бывает! — сказала Шлёпа. — У меня вот аллергия на кошек — сразу чихать начинаю.

— Будь добра, не спорь со мной, Шляпа, Хлюпа, или как там тебя. У меня аллергия на воду. От одного этого жуткого слова усы начинают дрожать. Славная песчаная ванна мне поможет. Всего наилучшего. — Чудище сунуло голову в песок и стало зарываться.

— Пожалуйста, не уходите, погодите секундочку! — взмолился Робби. Он посгибал руки и подрыгал ногами, пробуя силы. — Вы правда исполнили мое желание, мистер Псаммиад?

— Ты что, сомневаешься в моих способностях? — спросил псаммиад, с оскорбленным видом снова высунув голову из песка. — Может, я маленько и не в форме, ну так я много лет почивал. Но, смею тебя заверить, я всегда безупречно выполняю работу, даже самую скучную.

— Ты правда-правда-правда желания исполняешь? — спросила Шлёпа. — Тогда мне чур кучу денег. Хочу огромный чемодан, набитый полсотнями.

— Я не могу исполнить два желания в один день, — раздраженно сказал псаммиад. — Я и так уже перенапрягся. Возвращайтесь через день-другой, если приспичит, но на ближайшие двадцать четыре часа лавочка закрыта. — Он сунул голову обратно в песок, проворно заработал лапами и через две секунды исчез из виду.

— Вернись, бизьянка! — позвала Моди. Она села на корточки и с тоской поковыряла песок.

— Вот именно, вернись! — сказала Шлёпа и стала откапывать псаммиада.

— Прекрати! Дай ему отдохнуть, — схватила я ее за руки.

— Так нечестно. Почему Робби загадал желание, а мне нельзя? Это же я его нашла, — заныла Шлёпа.

— Да, Робс, мог бы для нас всех что-нибудь загадать, — упрекнула его я.

— И желание у тебя дурацкое, — сказала Шлёпа.

— Извините, — расстроился Робби. — Я не подумал. И вообще вряд ли оно правда исполнится. — Он встал и с глуповатым видом пошел к ближайшему дереву.

— Осторожней смотри, Робби! — воскликнула я, когда он снова поплевал на ладони.

— Да все равно ничего не выйдет, — сказал Робби.

Он неловко потянулся к нижней ветке. Едва его пальцы коснулись коры, он весь преобразился. Одним махом вскочил на дерево и полез, точно обезьяна, перебирая руками и ногами без всяких усилий, все выше и выше, на самую верхушку.

Глава 3

— Ух ты! Смотрите, где я! — крикнул Робби и помахал нам с самой верхушки дерева.

— Робби, осторожно! — крикнула я в ответ. — Давай спускайся!

— Это вряд ли! Я тут наверху посижу! Здесь здорово, — прокричал Робби и так потянул на себя тощий ствол, что тот заходил ходуном. — Смотрите!

— Прекрати! Ты же упасть можешь, дубина! А ну спускайся! — заорала я во все горло. Должно быть, от моих воплей проснулся папа. Он прибрел к песчаной яме, зевая и потирая глаза.

— Давайте потише, ребята, вы так весь лес переполошите. — Он покачал головой, глядя на меня. — Это ты кричала, Розалинда? Ты чего так разошлась?

Я показала наверх. Папа задрал голову — и так она у него дернулась, чуть не оторвалась напрочь.

— Это что, Робби?! Господи, на самой верхотуре! Робби, спускайся! Ты с ума сошел? Спускайся сию минуту!

Робби посмотрел вниз на папу.

— Пап, гляди, я по деревьям лазить умею! — крикнул он. — По вот таким высоченным! Это легкотня.

— Да уж вижу. Но все равно спускайся. Опасно так высоко забираться, — занервничал папа. — Спускайся, сынок. Мы все увидели, какой ты герой, а теперь дуй вниз!

— Не такой уж он и герой, — процедила Шлёпа. — Я тоже так могу. Сейчас покажу.

— Ну уж нет. — Элис подбежала и вцепилась в Шлёпу. — Ни с места, барышня.

— Ты там застрял, Робби? Хочешь, я поднимусь и помогу тебе? — спросил папа.

— Ничего я не застрял, — сказал Робби. — Смотрите. — Он вдруг отпустил руки и прыгнул. Мы все заорали. Но Робби не рухнул на землю. Он пролетел по воздуху, как цирковой акробат, и очутился на верхней ветке соседнего дерева. Повисел там, покачался, а затем обхватил ногами ствол и раскинул руки.

— Та-да! — крикнул он. — Что бы вам еще такое показать?

— Робби, хватит! Ты можешь упасть. С псаммиадскими желаниями все не так просто! Послушай меня! — зашипела я.

— Ладно, ладно, Роз, не шуми только, — и Робби полез вниз.

Лезть по этому дереву было куда сложнее, веток на нем росло совсем мало, но Робби сбежал по стволу в считаные секунды. Он прыгнул четко в песок, изящно приземлившись на носки.

Я подбежала к нему и крепко обняла. Папа подошел и тоже его обнял.

— Робби, никогда больше так не делай! Я чуть не умер, на тебя глядя. Ты что, не понимаешь, как это опасно? Одно неверное движение — и ты бы разбился, — сказал папа, прижимая его к груди.

— Я тут тоже на дерево забиралась, мам, — похвасталась Шлёпа. — На самую верхушку, прям как Робби. Я это первая придумала.

— Ты очень, очень плохо поступила. Вы оба могли погибнуть. Поверить не могу, что ты такая дурында безответственная. — Элис подхватила Моди на руки. — Какой пример ты подаешь сестре? Ты должна за ней присматривать. — Шлёпе на объятия рассчитывать явно не приходилось.

— Обалдеть! — Папа чуть отстранил от себя Робби. — Ты что же, всегда так шустро по деревьям скакал?

— Да нет, — честно ответил Робби. — Но теперь вроде поднаторел.

— Не то слово! — согласился папа. — Ты молодчина! То есть это, конечно, безрассудство чистой воды и страшно опасно, и я согласен с Элис — ты подал дурной пример своим сестрам, но все-таки для такого тощего мальца сноровка, чувство равновесия и сила поразительные. — Папа поднял Робби и поцеловал в лоб. — Я так горжусь тобой, сынок.

Робби разрумянился и от гордости чуть не лопался.

— Я лазаю в сто раз лучше, чем Робби, — угрюмо буркнула Шлёпа.

Моди захныкала — просила пить, а потом разревелась, потому что ее поильник был весь в песке.

— Пора собираться домой. — Элис начала укладываться. — Помоги мне, Розалинда.

— Через минуту, — сказала я. Я побежала к яме и присела на корточки — вроде бы в том самом месте.

— Спасибо, милый псаммиад, — прошептала я в песок. — Робби так счастлив. Только очень вас прошу, пусть все так и остается. Я не переживу, если что-то плохое случится.

Ответа не было. Как я ни надеялась, мохнатая лапа не показалась наружу. Но я все равно погладила песок и забрала пластмассового льва, который так и гулял по своему Серенгети.

Робби мне даже спасибо толком не сказал. Увлекшись разговором с папой, он не глядя побросал остальных зверей в бумажный пакет.

— Видел бы ты, как я на то первое дерево влез, пап. Секунд за пять, честное слово, — хвастался он. — Давай покажу!

— Нет, Робби! Успокойся, сынок. Я не разрешаю, — сказал папа, но прозвучало это не слишком убедительно. — Может… может, только чуть-чуть, выше моей головы не забирайся. А я рядом постою и поймаю тебя, если что, ладно?

— Ладно, ладно, — кивнул Робби. — Смотри.

Он поплевал на ладони, подпрыгнул — и не достал до нижней ветки. Чуть-чуть не стукнулся лбом о дерево.

— Робс! — воскликнула я.

— Ай-яй-яй! — ухмыльнулась Шлёпа.

— Осторожно, Робби, — заволновался папа.

— Смотри не ушибись! — крикнула Элис.

— Робби бумс, — сказала Моди.

Но Робби только расхохотался.

— Купились! Я нарочно, — задорно сказал он — и на этот раз не соврал.

Он без труда взмыл в воздух в очередном прыжке, схватился за ветку, ловко подтянулся одним махом — и полез наверх.

— Высоко не залезай! — крикнул папа.

— Беспокойный ты, папка! — дерзко бросил Робби, шагая по ветке. Вдруг он спрыгнул — мы все снова в крик, — но он схватился за ветку руками и повис как ни в чем не бывало, а потом раскачался и запрыгнул обратно.

— Нет, вы видели? — воскликнул папа. — Ты любому циркачу сто очков вперед дашь, сын! Хоть сейчас в олимпийскую сборную по гимнастике. Тебе надо немедленно начать тренироваться. Поразительный же потенциал! Ты согласна, Элис?

— Смотрите, смотрите! Я тоже так могу, это легкотня, — крикнула Шлёпа.

— Угомонитесь, — сказала Элис. — Больше никто никуда не полезет. А ну спускайся, Робби, хвастаться некрасиво.

— Но ему же есть чем хвастаться, — сказал папа, и когда Робби спрыгнул на землю, подхватил его и усадил себе на плечи. — Встречайте чемпиона!

Папа, пыхтя, нес на плечах Робби. Мы плелись следом, Элис ворчала, что ей приходится тащить все сумки, Моди хныкала — она устала и хотела пить, а Шлёпа дулась и пинала сухую хвою — а заодно, как бы случайно, и меня, когда я оказывалась рядом.

Я шла последней, у меня кружилась голова. Подумать только — псаммиад на самом деле существует! Я всю жизнь мечтала, чтобы со мной произошло что-нибудь волшебное. Когда я была такой же крохой, как Моди, я повсюду высматривала Груффало и чудищ из книжки Мориса Сендака[4] и ждала, что Тигр придет выпить чаю[5]. Когда подросла и стала читать мамины детские книжки — воображала, что хожу в театральную школу с Полин, Петровой и Пози[6], рассказывала на чердаке истории с голодной бедняжкой Сарой Кру[7] и встречала Рождество с Мег, Джо, Бет и Эми[8]. Но хотя я всех их представляла себе очень живо, это, конечно, была игра.

Повстречайся псаммиад мне одной, я бы могла решить, что всё нафантазировала, но ведь другие его тоже видели и слышали. И он правда исполнил желание Робби. Сердце так и стучало, когда я смотрела на Робби и папу. Я так радовалась за Робса — несмотря на то, что маленькая вредная частичка меня и хотела, чтобы это мной папа так гордился и восхищался. Я же знала, что псаммиад исполняет желания. Надо было подсуетиться и пожелать себе каких-нибудь суперспособностей, чтобы все ахнули. Но я читала книгу и знала кое-что еще. После захода солнца волшебство перестает действовать. Я понимала, что надо предупредить Робби, — но он был на тридцать седьмом небе от счастья, и мне не хотелось вот так сразу спускать его на землю.

Папа, минуты две протащив сына на плечах, устал. Робби спрыгнул на землю, и они пошли рядом. То и дело Робби забегал вперед, повисал на очередной ветке и делал пяток-другой «солнышек», а папа нахваливал его до хрипоты.

Когда мы наконец вернулись домой, Робби помчался в сад — влезть на лаймовое дерево.

— Робби, а ну стой! Хватит на сегодня. Успокойся и перестань уже носиться как угорелый. Не понимаю, что на тебя нашло, — цыкнула на него Элис.

— Ладно тебе, — сказал папа. — Оставь мальчика в покое. Он никому не мешает. Просто радуется жизни.

Обычно они из кожи вон лезли, чтобы, не дай бог, не покритиковать чужого ребенка.

— Слушай, мы ведь договорились: по деревьям лазить опасно. Шлёпу мы отругали, а теперь ты поощряешь Робби. Это нечестно, — возразила Элис.

— Но ведь у мальчика талант — сама видишь. Посмотри только на него! — Они уставились в окно, за которым Робби практически взбежал вверх по лаймовому дереву, вспугнув двух сидевших на ветке сорок.

— Я смотрю, смотрю — и пытаюсь быть ответственным, взрослым человеком. Он может упасть и шею себе сломать, — настаивала Элис.

— Знаю. Ты права. — Папа открыл окно в кухне. — А ну спускайся, сынок. Ты пугаешь свою мачеху.

— Не называй меня так! — поморщилась Элис. — В сказках мачехи всегда злые старухи ведьмы.

— Ну, тебя-то со старухой ведьмой не спутаешь. Ты моя прекрасная принцесса, — улыбнулся папа.

Мы со Шлёпой переглянулись — и обе изобразили, будто нас тошнит. Папа с Элис рука об руку вышли в сад — присмотреть за Робби. Моди, присосавшись к своей вымытой бутылочке, поковыляла за ними.

— Фу! — выдохнула Шлёпа. — Ненавижу, когда они так себя ведут.

— Я тоже, — сказала я.

— Прекрасная принцесса! — басом передразнила Шлёпа, и мы обе покатились со смеху.

Мы чуть ли не сдружились, а ведь были заклятыми врагами.

— А вообще твоя мама похожа на принцессу — у нее такие красивые волосы. — Я потеребила свои жалкие мышиные косички. — И не скажешь, что она мама, — такая молодая, и фигура закачаешься.

— Она раз в полгода себе ботокс колет, чтобы морщин не было, и сиськи у нее силиконовые, — сказала Шлёпа.

— Иди врать! — воскликнула я. Настроение у меня значительно улучшилось. — Ну, папа от нее все равно в восторге. Хоть бы он уже перестал об этом сообщать каждую минуту.

— Тебе хорошо. У тебя только отец ведет себя как придурок. Твоя мама ведь не нашла себе нового мужа?

— Нет. Встречалась пару раз с каким-то типом — они в Интернете познакомились, — но не сложилось.

— А у меня папа вообще сбежал к малолетней девице. Все думали, что у них это ненадолго, а он взял и женился на ней. Терпеть ее не могу.

— Она злая?

— Да не особо. Сюсюкает все время: мол, мы с ней будем как сестрички, но я знаю, что на самом деле я для нее обуза. — Голос у Шлёпы стал хриплый, как будто она собралась заплакать.

— Ты вроде была подружкой невесты на их свадьбе? — быстро спросила я, чтобы отвлечь ее.

— Да, просто мрак. Пришлось надеть дурацкое платье, и еще мне волосы завили. Выглядела как дура.

— А какого цвета платье? Я всегда мечтала побывать подружкой невесты, — сказала я.

— Синее, шелковое. И туфли под цвет, на дурацком каблуке, — пробурчала Шлёпа.

— Ого, тебе можно каблуки носить? Я так хочу туфли на шпильке, но мне мама не разрешает, — погрустнела я.

— Можешь завтра их пожелать! — сказала Шлёпа. — Ты попроси псаммиадину, он напыжится — и твои супермаркетовские тапки превратятся в отпадные каблучищи. Вот же здорово! Можем пожелать все, что захотим! И не забывай — это я его нашла.

— Зато я его узнала .

— Давай глянем в твою книжку и посмотрим, чего те дети попросили. — Шлёпа схватила книгу.

— Они захотели быть красивыми, — сказала я.

— Дурацкое желание, — отозвалась Шлёпа.

— А я бы хотела быть красивой, — мечтательно сказала я. Я как-то подслушала, как учителя меня обсуждали. Одна не могла вспомнить, кто я такая, а другая — моя любимая учительница, чьими стараниями в школе появилась библиотека, — сказала: «Ну вспомни: Розалинда — такая бледненькая простушка с двумя хвостиками».

— Тогда проси красоту, а лично я хочу разбогатеть, — сказала Шлёпа.

— Ты только желай конкретнее. В книжке дети пожелали стать богатыми, так им привалило старых золотых монет, на которые ничего не купишь.

— Я буду супер-пупер-конкретна. Хочу быть богатой и знаменитой, — мечтательно сказала Шлёпа. — У меня будет свое телешоу. И собственный пентхаус с прислугой, тогда мне не нужно будет жить ни с папой, ни с мамой. Буду повсюду разъезжать на огромном лимузине, за мной будут гоняться папарацци, люди будут визжать и просить у меня автограф. Когда Моди подрастет, я заберу ее к себе, накуплю ей всего-всего, днем буду водить ее на аттракционы, а вечером — на концерты. — Шлёпа замолчала. — Ты чего на меня так смотришь?

— Шлёп, нельзя ничего пожелать насовсем. Волшебство действует только до заката, — сказала я. — По крайней мере у детей из книжки было так.

— Вот подстава. — Шлёпа была разочарована. — Какой прок от волшебства, если оно за день протухает? — Она снова посмотрела в окно. Робби с радостными воплями скакал по дереву. — А Тарзан в курсе?

— Вряд ли, — с досадой сказала я. — Ох, он так расстроится завтра! И папа тоже.

— Скажешь ему? — спросила Шлёпа.

— Пока не буду. Он так счастлив. И ты, Шлёп, тоже не говори, ладно?

Она заколебалась, но потом пожала плечами:

— Ладно. — Шлёпа опять посмотрела в окно. — Фу плюс фу в квадрате! Прекрасная принцесса с твоим папашей целуются.

— Фу-фу-фу, — сказала я, и мы захихикали и зачмокали губами.

Когда они с Моди и Робсом вошли в кухню, Шлёпа еще почмокала. Элис недовольно зыркнула на нее, но папа был в таком экстазе, что ничего и не заметил. Он хлопал Робби по спине, щупал его мышцы и называл чемпионом.

— Тебе надо поскорей начать тренироваться, Олимпиада не за горами, сынок, — сказал папа.

— Не знала, что лазанье по деревьям — олимпийский вид спорта, — сухо заметила Элис.

— Да ладно тебе, родная! С такой ловкостью и гибкостью из него получится замечательный гимнаст. С какого возраста берут в олимпийскую сборную? Том Дейли[9] когда начал? В двенадцать? Может, придется одну Олимпиаду и пропустить, Робби, но наверняка есть юношеские сборные — тебя сделают капитаном, ты точно там будешь лучше всех.

— Капитан Робби! — прокричал Робби и с важным видом прошелся по комнате.

— Троекратное ура капитану Робби! — поддержал папа. — Знаешь что? Я позвоню Тиму из спортзала. Он в Святом Кристофере физру ведет. Я слышал, у них есть летняя спортивная школа. Поедем туда с тобой завтра, покажешь себя на канате и шведской стенке.

Мы со Шлёпой переглянулись. У меня сердце заухало.

— Вы в школе по канатам лазаете, сынок? — не унимался папа.

— Нет, в основном мячик гоняем. С футболом у меня не очень, пап.

— Ничего страшного. Ты же не можешь быть чемпионом во всех видах спорта. Юных футболистов пруд пруди, зато ты у нас гимнаст от бога, — настаивал папа.

— Пап? Пап, не надо звонить, — сказала я.

Папа уже достал свой мобильный:

— Почему, зайка?

— Потому что… потому что у Робби это, скорее всего, ненадолго, — в отчаянье сказала я.

— В каком смысле? — спросил папа.

— Ну, может, на него просто удача свалилась, а завтра он проснется — и окажется, что он разучился по деревьям лазить.

Папа посмотрел на меня. Потом понимающе закивал:

— Да ты не переживай, Рози-Шмози. Тобой я тоже очень горжусь. Наверняка у тебя тоже куча талантов. Но у Робби особый дар, и тут важно не упустить момент. Ты ведь желаешь брату добра, правда?

Папа решил, что я завидую! Это было до того обидно, что мне захотелось ему врезать, — а Робби только подлил масла в огонь.

— Может, я и тебя научу лазить, Розалинда, — великодушно сказал он.

В итоге папа позвонил своему приятелю и договорился, что завтра к десяти утра привезет Робби к нему в школу.

— Мы ему покажем, а, Робби? Дай пять! — весело сказал папа.

— А то, — ответил Робби.

Мне никак не удавалось остаться с Робби наедине. Пришлось идти за ним в туалет и торчать под дверью.

— Ты что, следишь за мной? — Выйдя из туалета, он впечатался в меня.

— Да! Робс, послушай меня, — затараторила я. — Я должна сказать тебе что-то ужасно важное. Псаммиадово волшебство перестает действовать, когда солнце заходит. Прости — надо было тебя сразу предупредить. Завтра ты разучишься лазить по деревьям.

— А вот и не разучусь, — сказал Робби. — Я классно лазаю — ты же видела.

— Да ты чего?! Ты ведь желание загадал.

— Ну да, но теперь-то я научился. И обратно уже не разучусь. Я и завтра смогу лазить, вот увидишь. — Робби говорил очень уверенно. — Это как научиться плавать или на велике ездить. Один раз освоил — и уже не разучишься.

— Да нет же, Робби, всё совсем не так. Завтра ты и до нижней ветки не дотянешься, все будет как раньше, — не слишком тактично напомнила я.

— Ты мне завидуешь, — сказал Робби. — Хочешь, чтобы это с тобой папа так носился.

— Да послушай ты! Я просто не хочу, чтобы ты завтра опозорился перед папиным другом.

— Все будет тип-топ, вот увидишь. Даже еще лучше. Я покажу класс, — настаивал Робби.

Он вроде был так в себе уверен — а ночью весь дом перебудил. Ему опять приснился кошмар.

— Что за вопли? — сонно спросила Шлёпа.

— Черт, это Робби. — Я выпрыгнула из постели.

Я прибежала в комнату Моди и зажгла свет. Робби лежал на кровати с закрытыми глазами, молотил руками и ногами, запутавшись в одеяле, и кричал. Моди сидела в своей кроватке, обернув голову одеяльцем, и сосала палец.

— Робби кричит, ой-ой! — испуганно сказала она.

— Ничего, Моди. Ему просто страшный сон приснился. — Я опустилась на колени: — Проснись, Робс! Все хорошо — кошмар тебе приснился.

Робби открыл глаза. Он вцепился в меня, и я крепко его обняла. Он весь горел, его била дрожь.

Примчались папа с Элис.

— Что случилось? Моди испугалась, муся моя? — затараторила Элис.

— Робби, — пролепетала Моди и расплакалась.

— Что такое, сынок? Ну-ну, папа здесь. — Папа занял мое место. Он обхватил Робби обеими руками и стал его укачивать. — Все хорошо, мой чемпион, папа с тобой.

Элис взяла Моди и унесла спать к себе. Мы с папой остались с Робби.

Он уже совсем проснулся и плакал.

— Прости, пап, — всхлипывал он.

— Ничего, дружок. Ты просто переутомился вчера. Ты у меня так замечательно лазаешь. Скорей бы показать тебя Тиму!

— Нет, нет, — рыдал Робби, — не хочу туда идти. Я не умею лазить. Это все псаммиад. Он исполнил мое желание.

— Робби, ты что! — зашипела я.

— Не шикай на него, Рози-Шмози, пусть расскажет. Бедняге, видать, ужасы какие-то приснились. Меня в его возрасте тоже кошмары мучили. Кто там исполнил твое желание, Робби? Чудище?

— Нет, мохнатый зверек. Он хороший, только немножко сердитый, как учителя в школе. Он настоящий, пап, прямо как в той книжке. Роз, расскажи ему. — Робби тер глаза кулаками.

Я не могла рассказать папе про псаммиада. Во-первых, он в жизни бы не поверил. Решил бы, что мне тоже сон приснился или что я все нафантазировала. Все это звучало так странно и невероятно — я уже сама сомневалась, что мы на самом деле нашли псаммиада. А если это и правда, и папа поверит в псаммиада — он не сможет сохранить это в секрете. Он расскажет Элис, всем своим друзьям, и тогда журналисты и репортеры с телевидения разобьют у песчаной ямы лагерь и станут изводить несчастного зверька. Может, вообще поймают его и запихнут в зоопарк. Вечно на виду, все пристают со своими желаниями — он этого не вынесет. Объявят конкурс по всей стране — выиграй желание от псаммиада! — выпустят фигурки дива песков, начнутся телевикторины, особые представления для королевы — а бедненькое диво будет мечтать засунуть голову в песок и зарыться поглубже.

Все эти тревожные картины замелькали у меня в голове. Я не могла выручить Робби ценой псаммиадовой свободы.

— Тебе все приснилось, Робс, — твердо сказала я и погладила его по плечу. — Ложись-ка лучше спать.

Я сунула ему в ладошку любимого льва — с ним уютнее. Робби закрыл глаза и затих.

— Ну вот. — Папа обнял меня за плечи. — У тебя есть к нему подход, Рози-Шмози. Я иногда забываю, что он еще малыш. Это моя вина. Я его накрутил. Хватанул через край. Он так здорово лазает, а я все эти годы и не замечал. Мы с вами теперь редко видимся. Я плохо знаю собственных детей, это ужасно. — Мы тихонько вышли в коридор, а папа все бубнил и бубнил.

— Пап? — прервала я его. — Пап, ты же не рассердишься, если Робби завтра маху даст? Особенно перед этим твоим Тимом. Не будешь его заставлять лазить по канату, если он не захочет?

— Да что ты. Не переживай, зайка. Тим хороший. Робсу он понравится. И я вовсе не собираюсь на него давить. Уверен, ему там будет весело. Не изводи себя.

Но я изводилась еще как, почти всю ночь. К утру я была в панике. У Робби видок был не лучше. Бледный, под глазами темные круги, к хлопьям с молоком едва притронулся.

— Ну же, чемпион, ты кожа да кости, надо подзаправиться, — сказал папа.

Всем, кроме него, было очевидно, что, если Робби съест еще хоть ложку, его стошнит. Даже Элис забеспокоилась. Она потрогала его лоб:

— Тебе нездоровится, детка? Похоже, он заболевает, Дэвид. Позвони-ка ты Тиму и скажи, что вы не придете. Робби лучше остаться дома.

— Но Тим мне большое одолжение делает. Я не могу вот так взять и все отменить, — возразил папа. — По-моему, Робби просто малость психует, хотя ума не приложу почему. Говорю же, там будет весело. Тебе понравится, сынок. Спортзал в этой школе, по слухам, потрясающий. Оборудование по высшему разряду, не просто канаты и шведские стенки, — у них даже трапеция есть и большой батут. Скоро сам все увидишь!

— А можно нам тоже пойти? — спросила Шлёпа.

— Вообще-то мы договорились, что Тим одного Робби посмотрит. У него там и так большая группа ребят занимается. Нагло будет с моей стороны притащить вас всех.

— Мы просто посмотрим. Ну пожалуйста, пап. — Я не могла бросить Робби одного. Я должна была его защитить.

— Ладно, ладно — но чур только смотреть, договорились? — согласился наконец папа.

— Не хочу, чтобы они на меня смотрели, — заупрямился Робби.

— Глупости, Робби. Когда станешь олимпийским чемпионом, весь мир будет на тебя смотреть, — сказал папа. — А я на всех соревнованиях буду сидеть в первом ряду и болеть за тебя.

Робби вяло улыбнулся папе, встал из-за стола и пошел к двери в сад.

— Куда собрался, сынок?

— Хочу влезть на то большое дерево в глубине сада, — сказал Робби.

— Что ты, нет времени. Нам через десять минут выходить, — заволновался папа.

— Мне нужно проверить — вдруг я уже разучился, — настаивал Робби.

— Ну конечно не разучился, глупыш. Ты только вчера на самую верхушку залезал, — улыбнулся папа.

— И это был первый и последний раз. Это очень опасно, — сказала Элис. — С сегодняшнего дня никаких прыжков по деревьям, это вас всех касается.

Элис осталась дома с Моди, а мы со Шлёпой увязались за папой и Робби. Бедняга Робби в машине совсем позеленел.

— Не дрейфь, Робс, — шепнула я. — Скорее всего, ты прав. Ты не разучился. Раз умеешь — значит, умеешь. Ты покажешь класс, вот увидишь.

— Что-то я чувствую себя не классно, — сказал Робби. — Всю прыгучесть растерял. — Он вытянул вперед руки и ноги. — Трясутся как желе.

— Хорош ныть, — рубанула Шлёпа. — Все у тебя получится. Вчера ты в сто раз лучше меня лазил. Эта псаммиадина глупая вообще ни при чем, я думаю. Ты просто поверил в себя — и все получилось.

Робби глядел на Шлёпу, недоверчиво хлопая глазами. Похоже, она старалась его поддержать — уж как умела.

— Правда? — спросил он.

— Правда! — Она стукнула его по спине: — Соберись. Ты у нас Тарзан, маленький чемпион. Ты им всем покажешь.

Мы приехали в школу и, немного поплутав, нашли спортзал. Он оказался огромный, внутри полно ребят в трико и спортивных костюмах: кто лазил туда-сюда по шведской стенке, кто на батуте прыгал, кто кувыркался на матах.

— Ого! — воскликнула Шлёпа. У нее аж глаза загорелись.

Робби ничего не сказал. Я сжала его руку. Подбежал Тим — высокий, крепкий, с широкой белозубой улыбкой. Папа на его фоне как будто разом усох.

— Привет, Тим. Спасибо большое, что пригласил нас. Вот мой малец, — папа взял Робби за плечи.

— И впрямь не великан, — сказал Тим. — Ну что, приятель, сначала разогреемся, если ты не против.

— А можно нам тоже разогреться? — спросила Шлёпа и очень ненатурально задрожала. — Мы так замерзли.

Тим рассмеялся:

— Я имел в виду, что надо мышцы разогреть, чтобы травму не схлопотать во время тренировки. Но вы можете присоединиться, если хотите. Разувайтесь, снимайте носки — и начнем.

— Ур-ра! — обрадовалась Шлёпа и незаметно кивнула папе.

Папа покачал головой. Я тоже. Мне вовсе не хотелось заниматься вместе с этими крутыми ребятами в спортивной форме. Но — за компанию с Робби — я послушно повторила за Тимом все чудные упражнения для разминки. Хоть не сложно, и на том спасибо.

Потом мы легли на маты — поделали «велосипед» ногами и простые кувырки. Робби кувырки не давались. Он попробовал, но в процессе застрял попой кверху, прямо как псаммиад.

— На помощь! — выдохнул он.

— Перекатись вперед, сын, хватит паясничать! — крикнул папа.

Тим легонько подтолкнул Робби и помог ему принять более достойное положение.

— Открою тебе секрет, юноша. Я и сам кувыркаюсь так себе, — утешил он его. — Не переживай, нельзя же уметь все. Пойдем лучше к канатам, покажешь класс. Твой папа говорит, ты любишь по деревьям лазить. Любишь ведь?

— Вчера лазил, — сказал Робби. — Но сегодня как-то неохота.

— Может, попробуешь? — ненавязчиво спросил Тим, приобняв Робби за плечи.

— Не знаю, — буркнул Робби.

— Я попробую! — Шлёпа скакала на мате, как мексиканский прыгающий боб. — Смотрите, Тим!

— Шлёпа! А ну угомонись. Мы же сюда ради Робби пришли, — сказал папа. — Давай, Робби! Хорош скромничать. Иди к канатам и покажи Тиму, на что ты способен. Давай-давай!

Робби, понурив голову, поплелся к канатам. Тут Шлёпа ухватилась за канат и начала раскачиваться.

— Тихо, тихо! Вот этого не надо, — вмешался Тим. — Ты не на детской площадке. С инвентарем надо обращаться аккуратно. Сейчас покажу, как правильно подниматься по канату.

— Я и сама умею. — И Шлёпа немедленно продемонстрировала свое мастерство.

Через секунду она уже была на середине каната.

— Видали! — Она победно соскользнула вниз.

— М-м-м, — промычал Тим. — Наверх ты здорово забралась, а вот спустилась так себе. — Он взял ее за руки и раскрыл кулаки. — Смотри, егоза, как ты руки ободрала, и ноги тоже. Больно небось.

— Вот и нет, — помотала головой Шлёпа, хотя мы все видели, что она поморщилась.

— Сейчас покажу, как спускаться, чтобы не было ссадин, — сказал Тим.

Он забрался по канату, а потом аккуратно спустился, изящно выгнув корпус.

— Круто! — восхитилась Шлёпа. — Сейчас попробую, смотрите.

— Давайте все втроем, — предложил Тим. — Пошли!

Шлёпа пулей взлетела на самый верх.

Я нарочно возилась, соскальзывала и съезжала, раскачивала канат — только чтобы отвлечь внимание от Робби.

Он поплевал на ладони, насмешив папу и Тима, а потом подпрыгнул. И не смог ухватиться. Попробовал еще раз — и еще раз, и еще раз. От натуги у него вены на лбу вспухли и глаза выпучились, но ничего не получалось.

— Давай, Робби! — кричал папа. — Не сдавайся, сынок!

Всем, кроме него, было до боли ясно, что Робби старается изо всех сил.

— Да ладно, — сказал Тим. — Давайте-ка лучше поиграем.

Он свистнул в болтавшийся на шее свисток и созвал ребят:

— Вы все отлично поработали, а теперь самое время поиграть. Как насчет… «Кораблекрушения»?

Под радостные крики «ура!» Тим раскидал по залу обручи и принес еще маты. Я посмотрела на папу. Он уставился на свои коленки, качая головой. Я тихонько подошла к Робби и хотела взять его за руку, но он отдернул ее. Сжав губы так, что его рот превратился в тоненькую полоску, он быстро-быстро моргал, чтобы не расплакаться при всех.

«Кораблекрушение» — сумасшедшая игра, но ужасно веселая, даже если ты не силен в гимнастике. Мы носились кругами по залу, а когда Тим кричал: «Кораблекрушение!», надо было запрыгнуть на какой-нибудь спортивный снаряд, встать в обруч или сесть на мат. Потом по свистку перескочить на другой островок. Если поблизости ничего нет — дуешь на шведскую стенку, пробираешься по ней вправо или влево — и спрыгиваешь. Если коснешься земли — выбываешь и садишься в шлюпку, в смысле на длинную скамейку у стены.

Робби играл еле-еле, очень осторожно, так что, слава богу, выбыл не самым первым. Мне удалось продержаться, пока не осталось всего человек десять, но потом я соскользнула с мата и задела ногой пол. Похоже, победить должна была Шлёпа. У нее классно получалось — она скакала газелью, легко приземлялась, то и дело срезала путь по шведской стенке. Скоро остались только она и высокий белобрысый парень. Они так уверенно нарезали круги по залу — казалось, до бесконечности могут играть и ни разу не оступятся.

— Давай, Шлёпа! — крикнула я и сама удивилась. Даже Робби оживился и с интересом следил за игрой.

Шлёпа разулыбалась, довольная, что мы все на нее смотрим, и решила блеснуть. Стоя на мате, она подпрыгнула и ухватилась за канат. Раскачавшись, перемахнула на следующий и снова принялась раскачиваться, все сильнее и сильнее, долетая почти… почти… почти до коня — а затем прыгнула и приземлилась ровнехонько на снаряд. Всё бы хорошо, но она для пущего эффекта раскинула руки. Мы зааплодировали, она отвлеклась, завалилась на бок и шлепнулась с коня.

— Эх, не повезло! — вздохнул Тим, помогая ей подняться. Потом повернулся к белобрысому и хлопнул его по спине: — А ты молодчина!

Шлёпа скривилась.

— Это всё из-за них! Они разгалделись, из-за этого я и соскочила! Давайте переиграем!

— Увы, — сказал Тим. — Мне все равно пришлось бы тебя дисквалифицировать — на канатах качаться нельзя. Я тебе уже говорил. Пришла в мой зал — надо меня слушаться.

— Раз так, больше не приду в ваш дебильный зал, — обиделась Шлёпа.

— Шлёпа, не груби, — строго сказал папа. — Никто из вас больше сюда не придет. Тим, ты уж прости, что отняли у тебя время.

— Да ерунда, Дэйв, — махнул рукой Тим. — Жалко, что дочка у тебя такая ершистая — у нее настоящий талант.

— Она не моя… — Папа сделал глубокий вдох. Что тут скажешь. Шлёпе никто не указ.

— Надеюсь, вы не скучали, — любезно добавил Тим.

— Да уж, не скучали! — бубнил папа уже в машине. — Какой позор! Со мной в жизни такого не было.

Мы молчали. Шлёпа дулась, я страшно переживала, а Робби весь сгорбился от стыда.

Когда мы подъехали к дому, папа постарался взять себя в руки:

— На самом деле это все ерунда, Робби. Я все равно тобой горжусь, ты ведь мой сын. Кому какое дело до этой дурацкой гимнастики! Ты вот только мне объясни: вчера ты был изумителен, великолепен, а сегодня тюфяк тюфяком — что за игры?

Робби ничего не ответил.

— Ну ладно, может, это и впрямь волшебство, как ты и говорил. Ха-ха, — невесело сказал папа.

— Ха-ха-ха, — отозвались мы.

Элис с Моди дожидались нас.

— Боже мой, что случилось? — спросила Элис.

— Не спрашивай, — сказал папа.

— Робби не справился? — не отставала Элис.

— Зато я справилась, — похвасталась Шлёпа. — Почти что выиграла в это их дурацкое «Кораблекрушение». Я там лучше всех была. Этот папин Тим чуть ли не умолял меня ходить к ним туда заниматься, но мне неохота. Шустрый такой, хлебом не корми — дай покомандовать. Прям как в школе.

— Ох, Шлёпа, — с укоризной сказала Элис и вздохнула: — Я бы на твоем месте помалкивала про школу.

Похоже, Шлёпу уже отчисляли из школы за поведение.

— Она вела себя отвратительно, хамила Тиму. Я чуть со стыда не умер, — наябедничал папа.

— Давайте, наезжайте на меня. Я не виновата, что все вышло не так, как вам хотелось, — буркнула Шлёпа.

Робби повесил голову. Я поежилась. Даже Моди забеспокоилась и принялась сосать палец, хотя и не понимала, о чем разговор.

— Ну что вы такие кислые! — Элис сделала над собой заметное усилие. — Веселей, народ. Чем сегодня займемся?

— Хотим на пикник в Оксшоттский лес! — хором сказали мы.

Глава 4

— Как, опять в Оксшоттский лес? — удивился папа. — Мы же только вчера там были. Может, что-нибудь новенькое придумаем? Можно в Ричмонд-парк поехать или в Сады Кью. Уж как-нибудь втиснемся в машину.

— Может, вы, ребята, поедете, а мы с Моди останемся дома? — с надеждой предложила Элис.

— Нет, мы очень-очень-очень хотим пойти к той яме с песком в лесу, — сказала Шлёпа. — Пожалуйста, мам. Пожалуйста, Дэйв.

Шлёпа «пожалуйста» говорила не часто, так что подействовало вмиг.

Мы помогли собрать провизию для пикника. Я пристроилась резать морковку и сельдерей, Шлёпа присматривала за колбасками на гриле, а Робби делал шоколадные хрустики. Я переживала по поводу желаний и в задумчивости вместо морковки порезала палец — пришлось заклеивать пластырем. Шлёпа тоже явно что-то обдумывала — и сожгла колбаски, хотя утверждала, что сделала это нарочно — обожает, мол, горелое. Робби растопил шоколад, всыпал в него кукурузные хлопья и разлил пирожные по бумажным розеткам. Шоколадные хрустики — самый простой десерт в мире. С ними и Моди бы справилась. Но папа с Элис восторгались так, как будто Робби соорудил роскошный торт в три яруса. Папа чмокнул в щепотку сложенных пальцев, а потом их растопырил. А Элис попросила Робби непременно дать ей рецепт.

— Они со мной сюсюкаются, потому что я вчера в спортзале опозорился, — сказал мне Робби.

— Да, но это из лучших побуждений, — ответила я.

— А когда же со мной кто-нибудь посюсюкается? — спросила Шлёпа. — Я не опозорилась. Я была звезда спорта, а мне все равно устроили разнос. Никто никогда не скажет: «Молодец, Шлёпа, ты просто отпад».

— Молодец, Шлёп-Шлёпа, — сказала Моди и улыбнулась ей.

Шлёпа рассмеялась и обняла сестру.

Моди и со мной обнималась, но уже не так охотно, как прежде. Я очень старалась не ревновать. Вместо этого я обняла Робби, и он наконец-то улыбнулся мне от всей души.

На этот раз мы очень бодро двинулись в путь. Поход уже вовсе не казался утомительным. Шлёпа бежала впереди, я скакала за ней, а Робби шагал следом, в одной руке зажав льва, в другой — тигра и устраивая им гонки. Он вроде повеселел и снова был самим собой — до тех пор, пока мы не зашли в лес.

— Как насчет по деревьям полазить, сынок? — предложил папа.

— Нет! — сказала Элис. — Ну что же ты, Дэвид! Никакого лазанья по деревьям — тебя это тоже касается, Шлёпа.

Папа заворчал, что он ничего не понимает, мы же все вчера видели, как Робби лазает, что ж такое с ним стряслось? Он всё бубнил, и бубнил, и бубнил.

— Вот бы папа, наконец, варежку закрыл, — буркнула я.

— Ты с этим поосторожней! — сказала Шлёпа. — Вдруг псаммиад услышит. Не хватало нам еще одно желание прошляпить — хотя я бы не отказалась посмотреть на твоего папаню с отключенным звуком. Так достал уже нудить!

— Он хороший, — неуверенно сказала я, хотя сама была того же мнения. — А твой папа — он какой?

— Раньше был классный. Нам вместе здорово было. Никогда меня не ругал. Всегда всё покупал, что ни попрошу, и всюду брал с собой. Как-то даже в шикарный французский ресторан ходили, и он мне разрешил три разных десерта заказать. Девицы у него всегда были — но мне-то какое дело? Он вечно повторял: «Ты, дочка, у меня на первом месте». А потом у них с Тессой началось. — Шлёпа скорчила жуткую рожу.

— Это на ней он женился? — спросила я.

Шлёпа кивнула.

— Я никогда не женюсь, — сказала она. — Поддайте газку, народ. Нас ждет песчаная яма!

Прежде чем искать псаммиада, надо было поесть. Пикник снова удался на славу. У нас были булочки с тунцом и кукурузой, бутерброды с бананами, Шлёпины горелые сосиски, моя овощная нарезка и к ней два разных соуса — из авокадо и хумус. Потом еще фрукты со взбитыми сливками в стаканчиках, и воздушный бисквит, и Робсовы шоколадные хрустики, а напоследок — большая гроздь темного винограда. Мы пили домашний лимонад, а папа с Элис опять взяли с собой вино. И немало. Поев, они легли, скормили друг другу несколько виноградин — и уже через пару минут спали без задних ног.

— Ура! — сказала Шлёпа. — Айда искать псаммиадину.

— Айда! — подхватила я.

— Я хочу опять научиться лазить по деревьям, чтобы папа увидел, — начал было Робби.

— Ну уж нет! — прервала его Шлёпа. — Сейчас не твоя очередь загадывать!

— Я могу загадать, чтобы мы все умели лазить, — предложил Робби.

— Я и так умею, чего зря желание тратить, — сказала Шлёпа. — Нет уж, сегодня я буду желать, и вообще — это я нашла псаммиада.

— А зато я его вытащил, — упорствовал Робби.

— А зато я его узнала, — сказала я. — Книжку только я читала. Только я знаю, как псаммиад себя ведет и что надо быть очень-очень осторожными, а не то почти все желания с ног на голову переворачиваются. По-моему, для всех будет лучше, если я загадаю желание за нас троих.

— Ой, да ты такая трусиха и паинька, Розалинда. Еще пожелаешь какое-нибудь сюсю-мусю, типа чтобы мы все любили друг друга, или чтобы мы все были счастливы, или что-нибудь невыполнимое, вроде мира во всем мире или спасения Земли, — презрительно сказала Шлёпа.

— По-моему, это хорошие желания, — обиделась я. Она довольно точно прочитала мои мысли.

— Только они никому особо не пригодятся, если после заката все станет как было. — Шлёпа опустилась на колени и стала копать. — Давайте помогайте.

— А вдруг хоть немножко пригодятся? — стала мечтать я. — Если бы на один день наступил мир во всем мире, тогда бы солдаты в разных странах увидели, как это здорово, и решили никогда больше ни в кого не стрелять. Только представь, как было бы замечательно. Пацифисты за это столетиями борются, а мы можем просто пожелать — и сбудется.

— Да что за бред! Как только волшебство перестанет действовать, они тут же опять начнут воевать. Взять хоть англичан с немцами в Первую мировую, — сказала Шлёпа. — Заключили перемирие на Рождество, вылезли из окопов, поиграли в футбол — а на следующий день давай опять палить и травить друг друга газом.

Для заядлой прогульщицы Шлёпа досадно много знала.

— Чего зря спорить, — сказала я. — Давайте копать.

Мы копали и копали. Пока не заболели руки и не начало саднить под ногтями. Мы так усердно рыли, что добрались до темного-темного песка, перемешанного с землей.

— Псаммиаду бы в такой норе не понравилось, слишком тут грязно и сыро, — сказал Робби. — По-моему, мы не там копаем. Давайте вон там попробуем, подальше.

— Еще чего, — фыркнула Шлёпа, но все-таки отошла на пару шагов, загребая песок ногами, и снова принялась за дело.

— Надо было пометить место, где он вчера зарылся, тогда сейчас не пришлось бы искать, — сказала я.

— Ну да, а если бы заявились другие дети, разнюхали, что к чему, и все наши желания истратили? — возразила Шлёпа. — Давай копай, Розалинда.

— Тебе легко — тебе песок под ногти не забивается, ты же их все обгрызла. А у меня под ногтями ужас как болит. Пойду лучше возьму поильник, — поднялась я.

— Нет, поильник Моди нельзя, — твердо сказала Моди. Она впечатала кулачок в горку песка. — Где бизьянка?

— Сама гадаю, — пожала плечами я. — Народ, как думаете… — Я разволновалась и замолчала. — Не может же быть, что нам это всё почудилось?

— Чего? — Шлёпа уставилась на меня, наморщив нос.

— Ну, иногда я придумываю всякое, и кажется, будто бы все это на самом деле. И я так увлекаюсь, что почти верю, что все не понарошку, — сказала я.

— Ты малость того, да? — покрутила пальцем у виска Шлёпа. — Ни слова не поняла, о чем ты сейчас вещала.

— А я понимаю, — сказал Робби. — Я тоже так играю. Вот мои звери — я знаю, что они пластмассовые, но иногда кажется, словно вокруг здоровенные хищники бегают и рычат по-настоящему.

— По вам обоим психушка плачет. Наверно, семейное, — заключила Шлёпа. — Лично я ничего не выдумываю. Я своими глазами видела вчера этого сами-с-псами, и я точно знаю, что он настоящий.

— Я, с вашего позволения, не «сами-с-псами». Я псаммиад, — сказал голос у нас за спиной. Мы резко обернулись. Псаммиад сидел на песке скрестив лапки и взирал на нас, вращая глазами-стебельками.

— Вот вы где! Как же я рада, что вы настоящий, — сказала я. Мне хотелось его погладить, но я не решалась — еще подумает, что я фамильярничаю.

Моди оказалась куда смелее. Она подползла вперед на коленках и с любопытством потянулась к чудищу:

— Хорошая бизьянка.

— Хорошее дитя. — Псаммиад хоть и ответил любезностью на любезность, но попятился. Он посмотрел на меня. — Будь добра, не могла бы ты вытереть младенцу руки, если уж ей непременно надо меня потрогать. По-моему, они у нее потные. Я страшно боюсь воды.

— Ты как Злая ведьма Запада? Весь скукожишься, если тебя водой из ведра окатить? — спросила Шлёпа.

— Не вздумай даже! — воскликнул Робби. Он тут же подскочил и заслонил собой псаммиада.

— Не волнуйся, юноша. Мне будет в высшей степени неприятно, но я выживу — в отличие от твоей неотесанной спутницы. Если она позволит себе подобную наглость, то немедленно обратится в камень и из нее будет вечно бить вода.

— Вы что же, превратите ее в камень? — спросила я.

— А вам не доводилось любоваться фонтанами? — вопросом на вопрос ответил псаммиад. — Каменные девы с кувшинами и гадкие юные нахалки с разинутыми ртами? Моих рук дело!

Не знаю, шутил он или нет, но я из вежливости сделала большие глаза. И хорошенько вытерла липкие ладошки Моди краем своей футболки.

— Милая, милая, милая бизьянка, — сказала Моди и очень осторожно стала гладить псаммиада по спине.

Он чуть вздрогнул — нежности явно были ему не в удовольствие, — но не сдвинулся с места.

— Ты все время у нас за спиной прятался, пока мы копали? — спросила Шлёпа с упреком.

— Не совсем. Я с наслаждением дремал в песке, пока вы не начали перекапывать всю яму, причем с такой неуклюжестью и с таким рвением, что учинили небольшое землетрясение. Мой сон был грубо прерван, и меня швыряло взад и вперед, пока я не выбрался наружу, где выслушал вашу не слишком интересную философскую дискуссию о природе моего бытия, — сказал псаммиад.

— Ну, с бытием у тебя порядок, вопросов нет, так что давай исполняй наше желание, — сказала Шлёпа.

Псаммиад, судя по виду, был возмущен.

— Пожалуйста, — прибавила Шлёпа.

— Я не обязан потакать вашим прихотям, мисс Крикунья. Чего ради мне изнурять себя, исполняя ваши желания, если вы сперва разрушаете мои покои, а затем грозитесь убить меня посредством обливания водой из кувшина?

— Но… но разве тебе не полагается исполнять желания? Это же твоя работа! — удивилась Шлёпа.

Псаммиад негромко зашипел, выпуская воздух между острых маленьких зубов. Может, конечно, это был смех, только не слишком веселый. А может, и угроза.

— Умолкни, Шлёпа. Мы должны обращаться с псаммиадом очень уважительно, — сказала я.

— Потому что хотим исполнения желания? — спросила Шлёпа.

— Потому что он очень-очень старое и удивительное волшебное существо, он миф, он легенда, возможно, он наделен даром бессмертия, — объяснила я.

Псаммиад повеселел и прямо-таки засиял:

— Я бы и сам лучше не выразился. Вы весьма красноречивы, мисс Розалинда.

— Это потому что она по сто книжек в день читает, — насупилась Шлёпа. — А еще она подлиза. Но я не хотела вас огорчать, мистер Псаммиад, сэр. Я вам не грубила. Я со всеми так разговариваю. Такая у меня манера.

— Весьма неприятная манера, — сказал псаммиад. — Когда я последний раз выходил на поверхность, дети были воспитаны безупречно. Ах, старые добрые времена! Раньше считали, что детей должно быть видно, но не слышно. — Он печально вздохнул. — Я все еще страшно обижен. Не привык, чтобы на меня кричали. Пожалуй, мне следует незамедлительно отправиться в постель. — Он начал закапываться в песок.

— Ну не уходите! Пожалуйста! Простите меня, простите, пожалуйста. Я вовсе не хотела вас обидеть! — Шлёпа отчаянно пыталась успокоить и задобрить псаммиада. Голос у нее при этом, странное дело, стал похож на голос Элис.

Псаммиад колебался — но тут Моди прижалась к нему и опять погладила по шерстке, легонько и ласково.

— Простите, простите, — повторяла она эхом, хотя ни в чем не провинилась.

Псаммиад перестал копать и слегка потянулся:

— Да, вот так, дитя. Почеши мне спинку, а то я сам не достаю. А! До чего приятно! Так на чем мы остановились?

— Может… может, вы собирались исполнить еще одно наше желание? — напомнил Робби.

— Может, и собирался, — сказал псаммиад.

— Тогда хочу… — начал Робби.

— Ты уже загадывал, Робс, — перебила я. — Милый псаммиад, я вот тут подумала: нельзя ли…

— Нет, нет! Дайте мне загадать, пожалуйста. Хочу стать — ладно, чтобы мы все стали богатыми и знаменитыми, — затараторила Шлёпа.

Псаммиад помолчал, а затем кивнул.

— Прекрасно. Стало быть, богатыми и знаменитыми, — повторил он и начал раздуваться. Он увеличивался в размерах, пока глаза-стебельки не выпучились, а сам он не превратился в шар, — потом резко выпустил воздух, вяло завозился в песке и исчез.

— Большущее спасибо, милый псаммиад! — Я пихнула локтем Шлёпу — давай, мол, тоже.

Но она отвлеклась: к нам кто-то шел.

— Смотри! — кивнула она в сторону.

К нам через лес широким уверенным шагом приближался огромный бугай. Высоченный, здоровенный дядька, с краснющей лысой головой и почти без шеи — ужасающий гигант в светло-сером спортивном костюме и начищенных коричневых ботинках.

Я вцепилась в Робби, а Шлёпа схватила Моди.

— Бежим! — крикнула я. — Явно бандит! Вдруг он хочет нас убить?!

Но подойдя ближе, мужчина остановился и коснулся пальцами пунцового лба, вроде как отдавая честь.

— Добрый день, мисс Шлёпа, мисс Розалинда, мастер Робби, маленькая мисс Моди. Надеюсь, хорошо провели время на семейном пикнике, — почтительно сказал он. — Простите, что заставил ждать.

Мы уставились на него.

— Э-э… а вы кто? — спросила Шлёпа.

Здоровяк опустил огромную голову. Вид у него был довольно нелепый.

— Шутить изволите, мисс Шлёпа? Я ж Бульдог, телохранитель ваш. Извольте проследовать за мной, Боб уже машину подогнал.

— А что за машина? — не поняла Шлёпа.

— Он думал, вы розовый лимузин на сегодня просили, раз вас четверо, но если предпочитаете «Роллс-Ройс» или красный «Феррари» — сделаем, — угодливо сказал он.

Шлёпа сглотнула.

— Ну, полагаю, розовый лимузин сойдет, — хихикнула она. Потом встала и взяла Моди под мышку. — Пошли, что ли, — повернулась она к нам.

— Ты что, нельзя садиться в машину к незнакомому дядьке! — зашипел Робби.

— Он знакомый дядька. Он нас знает. Он работает на нас, — поняла Шлёпа. — Мы богатые и знаменитые.

— Это точно, — сказал Бульдог. — Про вас опять во всех газетах пишут, мисс Шлёпа, а телевизионщики прям ошалели — так мечтают вас на свои шоу заманить. Грэм Нортон и Пол О’Грэди разругались и не разговаривают, а Опра собирается свой личный самолет аж из Америки прислать, только бы заполучить вас к себе на передачу[10].

— Ого! — с восторгом воскликнула Шлёпа. — Ну пойдемте же, ребята. Айда в лимузин!

— Надо ж папу и Элис предупредить, нет? — тормознула я.

— Ага, можно подумать, они нас отпустят, если мы скажем, что едем с вот такенным дядькой-гориллищей по телику выступать, — зашипела Шлёпа. — Это всё ненастоящее, Розалинда. Это волшебство — и это всего на один день. Можешь остаться и всё испортить, если тебе так хочется, а лично я собираюсь отрываться.

— А мы что, тоже знаменитые? — спросил Робби. — Жалко, нельзя папе рассказать. А чем я знаменит? — Он потянулся к ближайшему дереву — просто проверить — и попробовал подтянуться. Не вышло.

— На сей раз ты точно не гимнаст, — сказала Шлёпа. — Всё, мы идем, Бульдог.

Она зашагала рядом с ним, унося с собой Моди.

— Пошли посмотрим, правда там розовый лимузин или нет, — шепнула я Робби. — Не бойся. Я не дам ей сесть в машину, и уж конечно не с Моди.

Держась за руки, мы поспешили за ними. Вдалеке послышался шум. Он все нарастал и нарастал — а потом мы увидели за деревьями толпу народа. Люди чего-то ждали, болтая, пихая друг друга локтями и держа над головой наготове мобильники, чтобы фотографировать.

— Чего они ждут? — спросила я, когда мы подошли ближе.

Вдруг толпа заревела. Люди бросились к нам, фейерверками засверкали вспышки фотокамер.

— Они ждут нас ! — поняла Шлёпа.

Бульдог протискивался вперед, широко разведя руки, чтобы прикрывать нас, а два лба-охранника, еще больше его, оттесняли толпу и не подпускали к нам чересчур резвых фанатов.

— И впрямь! — Я оглядела себя в надежде, что, может, уже превратилась в холеную и взрослую звезду, загорелую, на каблуках и в сверкающем платье с вырезом. Но нет, я осталась собой: мышиные косички, не очень чистая футболка и джинсы с прорехами на коленях после вчерашнего лазанья по сосне. Робби тоже внешне не изменился — волосы сзади торчат, очки немного набекрень. Шлёпа выглядела по-прежнему — футболка маловата, пузо торчит, блестящие кроссовки все в песчаной пыли. Моди всегда загляденье — чудные светлые волосы, и большие голубые глаза, и милая улыбка, — но сейчас у нее текло из носа и она беспокойно сосала палец.

Так почему же вся эта толпа рвалась увидеть четырех обычных, растрепанных детей? Шлёпа шла не торопясь, улыбалась до ушей, махала фанатам, которые выкрикивали ее имя, умоляли посмотреть то сюда, то туда и подсовывали альбомы для автографов. Люди жаждали не только Шлёпу — нас с Робби тоже! Так обалдели, что даже у Моди просили автограф, а она пока что только печатную «М» кое-как корябает. Несколько оголтелых теток окружили ее со всех сторон и протягивали подарки: огромных шоколадных кроликов, розовых плюшевых мишек и целое стадо резиновых жирафов-грызунков. Малютку хватали и щипали, все охали и ахали над ее белокурыми локонами и ямочками на щеках.

Шлёпа крепко держала Моди и при этом пыталась отбиться от теток, но тут кто-то цапнул ее за футболку, а еще кто-то потянул за волосы. Тогда Бульдог подхватил Моди и Шлёпу своими могучими ручищами и побежал к огромному ярко-розовому лимузину, окруженному бугаями-охранниками. Я завопила им вслед и, мертвой хваткой вцепившись в Робби, попыталась увернуться от людей, размахивающих книжками, — и тут два крепких телохранителя схватили меня, схватили Робби и тоже рванули к машине.

Нас забросили в открытую дверцу лимузина, и мы плюхнулись рядом со Шлёпой и Моди. Водитель газанул, и автомобиль ракетой рванул вперед.

— Уф! — выдохнула Шлёпа и истерически засмеялась. — Народ прям с ума сходит, особенно по мне! Слышали, как орут?

— Да, но… как же папа и Элис? Их же удар хватит, когда они проснутся и обнаружат, что нас нет. А мы в какой-то дикой тачке и даже сами не знаем, куда едем! — затараторила я.

— Не переживай, Розалинда. Вот твое подробное расписание, — сказала миловидная женщина с гладким каштановым каре. Бульдог с Бобом, улыбчивым шофером, сидели впереди, а дама с каре сзади, с нами. Она выхватила из своей необъятной сумки телефон «Блэкберри», что-то в нем посмотрела и улыбнулась: — В два у нас по плану «Хэрродс». Для нас закроют весь магазин, так что все должно быть тип-топ.

— Доверьтесь Наоми — она решает любые проблемы! — сказал Бульдог.

— Что за «Хэрродс»? — спросил Робби.

— Такой огромный шикарный универмаг, — объяснила Шлёпа. — Значит… мы пойдем по магазинам?

— Боюсь, галопом по Европам, — улыбнулась Наоми. — Но тебе много времени и не надо, Шлёпа, ты всегда знаешь, что тебе нужно.

— А мы будем всё только Шлёпе покупать? — спросила я.

Наоми рассмеялась:

— Ну что ты, Розалинда. Я попросила подобрать для тебя несколько вариантов, скоро сама все увидишь.

— А… обувь? Можно мне вроде таких вот… — Я показала на сверкающие изумрудами Шлёпины кроссовки.

— Разумеется. Будет несколько пар кроссовок, сапоги «Конверс», эспадрильи[11] под шорты, джинсы и пляжные сарафаны плюс маленькие классические лодочки под строгие платья и шпильки на выход, — перечислила она.

— Просто потрясающе! — воскликнула я.

— Тебе же нельзя шпильки, Розалинда, — напомнил Робби.

— А ты попробуй мне запретить, — огрызнулась я.

— Шпильки, шпильки! — Моди выставила вперед ножку, как будто тоже захотела туфли.

— Будем таскаться по магазинам шмотья? Скука, — буркнул Робби.

— Я знаю, куда тебе хочется, Робби! — улыбнулась Наоми.

— И куда мне хочется? — взглянул на нее Робби.

— Думаю, первым делом — в кухонную утварь, но я позвонила в зоомагазин — там тебя тоже очень ждут.

Слова «кухонная утварь» нас всех слегка озадачили, но услышав про зоомагазин, Робби от восторга запрыгал на сиденье:

— Ой, Шлёпа, просто мировое желание!

— Слегонца поинтереснее, чем по деревьям лазить, — сказала Шлёпа. Она потыкала в кнопки в обивке салона — и вдруг заорала музыка. Потом Шлёпа показала на розовую бутылку с горлышком, обернутым золотой фольгой, и четыре бокала. Все это добро стояло в небольшом углублении.

— Можно?

— Ну конечно, — сказала Наоми. Она достала бутылку и ловким движением откупорила ее.

— Шлёпа, это розовое шампанское! — предостерегала я.

— И что? — спросила Шлёпа.

— Моди шампанское нельзя. И Робби тоже лучше не стоит.

— Нет, я буду! — сказал Робби. — Всегда хотел попробовать шампанское.

— Ну хорошо. Один глоток, и всё. Мы все выпьем по глоточку, — сдалась я. — Мы же не хотим наклюкаться.

— А я хочу! Это мое желание. Буду делать все, что захочу. — И Шлёпа отхлебнула шампанского. Пузырьки ударили ей в нос, она фыркнула, но продолжала пить, пока не выдула весь бокал. Потом икнула и рассмеялась мне в лицо.

— Шлёпа! — Я сделала глоток. Не такая уж она чокнутая, как я думала. Оказалось, это вовсе не шампанское, а вкуснющий розовый лимонад с пузырьками.

Мы все выпили газировки и умяли большую красивую коробку шоколадных конфет, розовых и белых. Еще там были ужасно миленькие розово-белые мармеладные младенчики, которыми мы угостили Моди. Она во что бы то ни стало хотела попеременно жевать мармеладки и играть с ними — и конечно, вся перепачкалась. Но Наоми явно была готова к любым происшествиям: она вытащила из своей объемистой сумки пачку влажных салфеток:

— Иди-ка сюда, Моди. Наоми вытрет тебе ручки.

Она вытерла Моди и лицо тоже, очень аккуратно и ласково. Обычно Моди дрыгалась и вырывалась, когда Элис набрасывалась на нее с мокрым полотенцем, но помощь Наоми она приняла с достоинством. Когда лимузин остановился у здания «Хэрродс», Моди сунула свою ручку в ладонь Наоми — определила ее в новые мамы.

Приветливый шофер Боб подвез нас к служебному входу, но на тротуаре все равно дожидалась толпа. Люди так напирали, что их носы расплющивались о заднее стекло лимузина. Диковатое зрелище. Они нас через стекло не видели, зато мы видели их. Робби вцепился в мою руку, и даже Шлёпа напряглась.

— Как же нам выйти? Они же нас на куски разорвут! — растерялась она.

— Ребята вас прикроют, — ответила Наоми.

Бульдог что-то настоятельно шептал в телефон и смотрел на часы.

— Пошли! — вдруг сказал он и распахнул двери машины.

Он, похоже, собрал целый легион Бульдожьих клонов. Здоровенные дядьки в костюмах расчистили в толпе проход, и Бульдог, подгоняя, повел нас к магазину. Шлёпа пыталась раздавать на ходу автографы и позировать для фотографий, но это вызвало ужасный переполох — народ бросился к ней, и ее чуть не сбили с ног. Бульдог подхватил ее и, забросив на плечо, отнес внутрь.

— Простите за фамильярность, мисс Шлёпа, но вас там малость засосало, — объяснил он и бережно поставил ее на землю.

Волосы у Шлёпы стояли торчком, и ей тоже не помешала бы парочка Наоминых влажных салфеток, но она поблагодарила охранника с королевским величием, а потом замахала группке продавцов. Нас сопроводили к лифтам, и Шлёпа нажала кнопку четвертого этажа — она неплохо тут ориентировалась.

На четвертом, последнем этаже оказался огромный отдел игрушек. Моди запрыгала на месте, Робби достал из карманов льва и тигра, чтобы они поискали себе друзей, да и я, надо признаться, тоже вошла в азарт, хотя и старовата уже для игрушек.

Шлёпа разрешила Моди взять огромного голубого кролика и велела Наоми расплатиться, но потом ей приспичило в отдел с одеждой, и она стала нас подгонять. Робби заныл, я тоже стала упираться — мне хотелось поразглядывать диковинных американских кукол. Я бы не отказалась от такой — просто для интерьера, не чтобы играть, конечно. Но когда мы пришли в одежду, я напрочь забыла про кукол.

Мы с мамой обычно ходим в «Праймарк»[12], покупаем мне футболки и джинсы. Я и понятия не имела, что бывают огромные отделы потрясающей дизайнерской одежды — специально для девочек младше четырнадцати: шорты в обтяжку и эффектные топы с завязками на шее, крошечные мини-юбки и длинные макси с оборками, затейливые вечерние платья с пышной пеной из бледных нижних юбок (и все разных пастельных цветов) — и туфли! Я в одурении бегала от одной пары к другой. Нацепила настоящие шпильки — и давай, вихляя из стороны в сторону, вышагивать перед зеркалом и задирать ноги, чтобы полюбоваться каблуками.

— Ну и видок у тебя, Розалинда, — сказал Робби, но я только показала ему язык.

Шлёпа носилась между стоек, набирая охапки вещей.

— Давай, Розалинда, надо все тут перемерить, — верещала она, кружась юлой.

— Надоело уже! — буркнул Робби.

— А ты найди себе что-нибудь в отделе для мальчиков, Робс, — предложила я.

— Мне всё такое не нравится — оно на вид неудобное, — сказал Робби. — Пойду поищу зоомагазин.

— Так нечестно! Я тоже хочу зверей смотреть — и вообще это мое желание, — закапризничала Шлёпа.

— Робби, хочешь, я попрошу консультанта тебе что-нибудь подобрать? Потом мы с тобой сходим в кухонную утварь, а Шлёпа с Розалиндой и Моди пока померяют одежду. А затем мы сможем все вместе пойти смотреть животных, — сказала Наоми.

Ее предложение всех устроило, хотя Робби и удивился, что Наоми опять стала его соблазнять кухонными прибамбасами. Но он пошел с ней без возражений, а мы со Шлёпой тем временем отрывались, перемеривая кучу одежды.

Вернулся Робби с круглыми глазами:

— Роз, Роз, представляешь! Там и кастрюли есть, и формы для запекания, и ножи, и все, что хочешь…

— Ну как? Робби, что скажешь? По-твоему, мне идет?

Он мельком взглянул на меня и пожал плечами:

— Вроде.

Самой-то мне казалось, что я нарядилась сногсшибательно. Я надела темно-синюю шелковую футболку с луной и звездами, отпадные черные дизайнерские джинсы, в двадцать раз дороже моих старых, и кроссовки с сапфирово-синими блестками.

— Роз, да послушай ты, — сказал Робби. — Знаешь, как все эти кухонные причиндалы называются? «Кухня Робби».

— Ого! Можно поиграть, как будто это твоя кухня. — Я продолжала вертеться перед зеркалом.

— Так она и есть моя! На коробках моя физиономия!

— Правда, что ли? — спросила я без особого интереса. — Робби, взгляни только, какие кроссовки!

— Блесток многовато. — Робби вдруг забеспокоился: — Мне же не обязательно тоже блестящие кеды носить? Папе это не понравится.

Наоми выбрала для него красные кеды, простые, матерчатые, с синими шнурками. А еще новые джинсы и рубашку в красно-голубую клетку — всё очень в его духе.

С Моди пришлось повозиться — она уперлась, что хочет одеваться как Большие Девочки. Это касалось не только фасона, но и размера — все платья, которые она себе выбрала, волочились по земле, и в придачу она ковыляла в туфлях на высоченном каблуке.

— Моди, можешь купить одно длинное платье и туфли на каблуках — чтобы в переодевалки играть. Но для шоу лучше найти одежду по размеру, — твердо сказала Наоми. Она выбрала чудесное платьице — голубое с зеленым, в цветочек, а в переднем кармашке — малюсенький сине-зеленый мишка.

— Моди по телику покажут? — спросила Шлёпа. — Тебе очень идет, Моди! Покрутись, покажи нам свою новую пышную юбочку.

Шлёпина новая юбка, ровно наоборот, представляла собой узенькую тугую полоску ткани, почти незаметную под свободной черной футболкой. На груди — выпуклый рисунок: большая блестящая серебряная звезда и надпись «Суперзвезда!». На Шлёпе были черные колготки и серебристые босоножки с ремешками и притом на очень высоком каблуке. Я смотрела на нее с завистью, хотя сама никогда бы не решилась так одеться.

— Конечно, у Моди же собственное шоу, — сказала Наоми, выкладывая астрономическую сумму за наши обновки. — И у Робби тоже.

— А у меня ? — спросила Шлёпа.

Наоми рассмеялась и кивнула на Шлёпину футболку:

— Ладно тебе! Ты же у нас суперзвезда, Шлёп.

— А у меня есть шоу? — спросила я, чувствуя, как сводит живот.

Наоми удивилась:

— Нет, но наверняка можно устроить, Розалинда. Хочешь свое шоу на ТВ?

— Да нет. Пожалуй, нет, — испугалась я.

Я бы умерла со страху, если б мне пришлось выступать по телику, — но и в стороне оставаться как-то не хотелось. Похоже, из нас четверых только я не стала богатой и знаменитой. Видимо, просто шатаюсь за братом и сестрами, помогаю. К моему удивлению, эта идея пришлась мне очень не по нутру. Но тут ко мне подошла девушка-консультант:

— Знаю, это ужасное нахальство и страшно непрофессионально с моей стороны, но… не дадите мне автограф, Розалинда? Дочка обожает ваши книги!

Глава 5

Наоми достала из сумки ручку и открытку. На открытке была я — сидела за письменным столом, подперев рукой подбородок, мечтательно глядя вдаль. И подпись мелким шрифтом: «Розалинда Хартлпул, детская писательница». Хоть рука и дрожала, я сумела вывести автограф с закорючкой. Я настоящая писательница, меня печатают — может быть, я тоже богатая и знаменитая!

Подтверждая мою догадку, Наоми взглянула на часы, а затем похлопала меня по плечу:

— Автограф-сессия у тебя в полчетвертого, так что времени в обрез — но животных посмотреть успеваем.

Меня так заворожили слова «автограф-сессия», что я шагала, не глядя по сторонам. А потом мы вошли в удивительное «Царство домашних животных» — и словно очутились в сказочной стране зверей. Целые отделы дизайнерских одежек для собак и кошек, еще один — с игрушками для них же: крошечными мышками, и резиновыми курицами, и мячиками, и палками, и гнущимися косточками.

Через окно во всю стену можно было заглянуть в специальный SPA-салон для питомцев. Мы посмотрели, как очень симпатичному маленькому йоркширу делают приятнейший расслабляющий массаж. Грумерша[13] ласково расчесывала кремово-белую собачью шерстку, пока та не стала напоминать медовое шелковое полотно. Терьерчик счастливо тявкнул и изящно схрумкал предложенное лакомство.

— Хочу этого песика! — показала Шлёпа. Грумерша как раз осторожно завязывала на тонкой собачьей шее усыпанный бриллиантами галстук-бабочку.

— Даффи не продается! — сказал заведующий. — Вообще-то это сэр Даффилд, наш самый важный клиент, и у него есть мамочка с папочкой, которые души в нем чают. Но у нас есть еще целый зал превосходных VIP-питомцев — и все они на продажу. Позвольте, я вас провожу.

Мы охали и ахали над всем зверьем: озорными щенками; хрупкими котятами; вислоухими кроликами; пискливыми морскими свинками; белыми мышами с беспокойными розовыми носиками; меховой шиншиллой, мягкой как пух; парой кокетливо воркующих друг с дружкой неразлучников и красно-зеленым попугаем, который прихорашивался и бормотал: «Красавчик, красавчик!»

— Где бизьянки? — спросила Моди, рассчитывая увидеть еще псаммиада, — но удовольствовалась и шиншиллой. Она захотела нести зверька в руках, но мы убедили ее, что ему будет безопаснее остаться в клетке. Тогда вместо шиншиллы она прижала к груди голубого плюшевого кролика.

Шлёпа в волнении расхаживала по магазину на своих каблучищах, ей хотелось всего, но выбрала она в итоге попугая.

— Буду его учить говорить! Шлёпа красотка, Шлёпа красотка, скажи: «Шлёпа красотка»! — повторяла она.

Попугай проницательно посмотрел на нее своим глазом-бусиной и решил, что лучше не связываться.

— Шлёпа красотка! Шлёпа красотка! — прокричал он.

Шлёпа завизжала от восторга. Попугай повторил ее визг на полной громкости — нам всем даже пришлось зажать уши.

Робби спрашивал, нет ли в магазине ручных львов или тигров, но его сердце успокоилось в собачьем отсеке. Он влюбился в трогательного щенка черного лабрадора с огромными карими глазами. Продавец открыл клетку, Робби подманил щенка и бережно взял его в руки. Пес задрал голову и в избытке нежности лизнул его в нос.

— Какой замечательный! — прошептал Робби со слезами на глазах.

Робби много лет выпрашивал у мамы собаку, но она говорила, мол, в нашей тесной квартирке только животных и не хватает.

Я решила, что тоже хочу щенка, но потом увидела крошечного сиамского котенка цвета сливок с бежевыми ушами и лапками — и поняла, что без этой девочки не уйду.

— Ну какая красавица! Обожаю ее! — воскликнула я. — Назову Крохой, раз она такая маленькая.

— Я своего назову Громилой, он вырастет большой и сильный и будет на всех моих врагов рычать, — сказал Робби.

— Моего попугая звать Горлан, — объявила Шлёпа.

— Очень подходящая кличка, — одобрила Наоми. Попугай все это время вопил как резаный. — А ты как назовешь свою шиншиллу, Моди?

— Бизьянка! — сказала Моди. Она пока не очень хорошо отличает один вид животных от другого.

Спуститься и дойти от служебного входа до машины нам помогала целая свита продавцов — сами бы мы не дотащили большие мягкие переноски с Крохой, Громилой и Обезьянкой и здоровенную витую клетку с Горланом. Запихнуть нас всех в лимузин была задачка не из легких, нам бы машину подлиннее. Но в конце концов, выполнив ряд сложных маневров — пока Бульдог со службой безопасности сдерживали толпу, — все влезли.

— Едем на Розалиндину автограф-сессию! — объявила Наоми.

— Дело важное! — улыбнулся мне шофер Боб. Он быстро довез нас от Найтсбриджа до Пикадилли — это совсем близко. Там есть огромный четырехэтажный книжный, но чтобы попасть внутрь, похоже, надо было постоять часов пять в очереди: длиннющий хвост из детей тянулся до площади Пикадилли-серкус, вокруг статуи Эроса — и в обратную сторону.

— С чего бы это такая очередь в книжный? — спросила я.

Наоми рассмеялась:

— Они все хотят увидеть тебя, Розалинда! Купить твою новую книгу и получить автограф.

— Это очередь за Розалиндой? — Шлёпа вылупила глаза.

— Нам тоже придется стоять? — спросил Робби.

— Нет, конечно, Робби. Мы войдем без очереди. Наверняка подадут какие-нибудь закуски, — сказала Наоми.

— А можно Громиле тоже закуски? — спросил Робби.

— А Крохе?

— А Бизьянке?

— А Горлану?

Наоми как-то устало вздохнула, но затем ободряюще нам улыбнулась:

— Думаю, можно устроить.

Бульдог чудесным образом раздобыл где-то еще телохранителей, чтобы усмирять особо рьяных фанатов, и наше сумасбродное шапито переправили из машины в необъятный книжный.

— Мы так рады, что вы согласились снова встретиться с читателями у нас, Розалинда! — сказал симпатичный стройный брюнет по имени Гэри. — Не подпишете сперва несколько книг для наших особых покупателей?

Он повел нас наверх, в служебное помещение. Там был накрыт стол с разными вкусностями: клубника, малина, маленькие инжиринки, чипсы, орешки, оливки, а еще шоколадные эклеры и пончики с кремом на один укус. Но я не видела ничего, кроме книг. Чудесная красная с золотом обложка, и название серебром — «Четверо детей и чудище», — и мое имя — Розалинда Хартлпул.

Я, дрожа, коснулась обложки. Это правда моя книга. На обратной стороне — та же фотография, что на открытке: мечтательный взгляд. Я открыла книгу и начала читать.

— А неплохо написано! — изумленно сказала я — и тут же густо покраснела. Прозвучало, будто я выделываюсь.

— Написано здорово, — сказал Гэри. — Не поставите свой автограф на титульном листе? Тут вот список наших особых покупателей, все имена перечислены. Подпишите, пожалуйста, по одной книге для Бруклина, Круза, Ромео и Харпер Севен[14], еще две для Джуниора и Принцесс[15], пару для Эппл и Мозеса[16], одну для Мэддокса, Пакса Тьена, Захары, Шайло, Нокса и Вивьен[17], одну для Блубелл[18], одну для Сири[19] и одну для Лурдес[20] — она по-прежнему ваша большая поклонница.

Я строчила автографы, пока Шлёпа, Робби и Моди лопали угощение и следили за тем, как кормят и поят их питомцев. Моди потребовала, чтобы ее голубого плюшевого кролика тоже покормили. Кошечка Кроха между тем уютно устроилась у меня на коленях.

— Отлично, — сказал Гэри. — Готовы встретиться со своими почитателям?

Он проводил меня на первый этаж. Как только люди меня увидели, поднялся жуткий шум и суматоха, засверкали вспышки. Меня подвели к стулу, будто к трону, надпись на балдахине сообщала, что я — Розалинда Хартлпул, детский чудо-писатель. Я села на свой трон, взяла одну из десятка лежавших на столе ручек и улыбнулась девчонке, которая была первой в очереди. Гэри подозвал ее жестом и помог раскрыть «Четверых детей и чудище» на титульной странице.

— Привет, как тебя зовут? — спросила я.

— Я Ребекка, наверное, ваша самая большая поклонница, — смущенно прошептала она. Меня испугалась!

Я старательно вывела в ее книжке: «Ребекке с любовью от Розалинды Хартлпул», и она меня поблагодарила, словно я ей чудесный подарок сделала. Девчонка отошла, прижимая книгу к груди, и затараторила своей маме: «Я познакомилась с Розалиндой Хартлпул!»

Это было так удивительно, я глазам своим не верила. То есть я знала, что все это устроил псаммиад, но происходящее было так реально! Я улыбалась, говорила, подписывала детям книжки и всю дорогу чуть не лопалась от счастья — казалось, я вот-вот взлечу, как воздушный шарик, и буду парить над толпой. Время от времени подходили Робби, Шлёпа и Моди и скептически поглядывали на меня.

— Почему это ты написала эту дурацкую книжку, ведь я придумала, чтоб мы стали богатыми и знаменитыми? — предъявила свои претензии Шлёпа.

— Я тоже люблю сочинять. Может, и сам как-нибудь книгу напишу, — сказал Робби.

— Роз, почитай сказку. — Моди норовила пристроиться у меня на коленях рядом с котенком.

Пришлось Наоми увести их наверх. Она озабоченно посмотрела на часы:

— Надо бы уже закругляться, Розалинда, иначе опоздаем на шоу, а там прямой эфир.

Я шлепнулась с небес на землю.

— Мне же не надо будет по телевизору выступать? — с надеждой спросила я.

— Нет-нет, я о шоу Робби , — сказала Наоми.

Она помогла погрузить Робби, Шлёпу, Моди, все зверье и орущую птицу в лимузин, а я с бешеной скоростью чиркала в книжках, пока в очереди не осталась всего одна девочка: она плакала — так боялась, что не успеет меня увидеть и получить автограф. Я обняла ее крепко, добавила к дарственной надписи «целую-обнимаю», горячо поблагодарила Гэри за помощь, а потом Бульдог схватил меня и побежал к машине.

Лавируя в потоке транспорта, мы понеслись в Уайт-Сити[21]. Робби, весь бледный, вцепился в меня.

— Роз, меня что-то тошнит, — зашептал он. — У меня правда, что ли, программа своя? Быть такого не может!

— Вообще-то это должна быть моя программа, потому что желание — мое, — процедила Шлёпа. — Меня покажут по телевизору. Наверняка я богаче и знаменитее, чем ты, Робби. Ты же ничего не умеешь.

— Зачем ты так, Шлёпа? Не будь такой врединой, — яростно зашипела я.

— Я не вредина, наоборот, хочу выручить Робби, чтобы он не опозорился. В очередной раз.

Но Робби отнюдь не опозорился. Он не пел, не танцевал и не рассказывал глупые шутки. Он был знаменитым поваром . Робби — Маленький Шеф-Повар Вечернего Телевидения.

— Так вот почему мое лицо на всех кастрюльках и сковородках! — воскликнул он, когда его провели на собственную съемочную площадку в здании телестудии. Там была оборудована настоящая кухонька: большая плита, раковина и буфет, а в буфете — сотня кухонных принадлежностей «от Робби Хартлпула». Маленькие Робби сверкали улыбками — и мой Робби улыбался им в ответ, довольный как слон.

Съемочная группа с большим почтением приветствовала Робби; все носились туда-сюда с микрофонами и водой. Гример даже чуть-чуть припудрила Робби лицо — от волнения он раскраснелся и вспотел. Потом нам всем велели сидеть очень тихо. Шлёпа посадила Моди себе на колени и приложила палец к губам.

— Моди, тсс! — прошептала она.

— Тсс, тсс, тсс! — громко повторила Моди, но, когда заиграла заставка программы, она угомонилась и притихла.

Робби улыбнулся в камеру. Его новая рубашка в красно-голубую клетку здорово смотрелась на фоне красно-голубых занавесок на кухонном окне над раковиной. У него не было времени подготовиться, ему даже не сказали, какое блюдо готовить, — и тем не менее здесь, на студии, Робби был как рыба в воде.

— Всем привет, — сказал он. — Сегодня я покажу вам, как сделать потрясающе вкусные пирожные. Приготовить их проще простого. Начну с шоколадных хрустиков. — Он взял пачку хлопьев и большую плитку шоколада. — Они отлично подходят, чтобы перекусить после школы. Можно приготовить побольше — и захватить с собой, когда пойдете в гости к бабушке. Или взять с собой на пикник — на сладкое после бутербродов.

Он приготовил смесь для хрустиков и аккуратно разлил ее по бумажным розеткам.

— А пока наши пирожные остывают, приготовим торт-пятиминутку, — продолжал Робби. — Нам понадобится масло, сахар, мука, одно яйцо и немного молока. Смешаем все ингредиенты. Можно обойтись без миксера. Просто месите, взбивайте тесто, чтобы в нем не осталось комочков. Представьте одноклассника, который вас достает, или противного учителя — и лупите изо всех сил. Это очень весело, и посуду потом мыть не придется — трудно устоять и не вылизать пустую миску, уж поверьте мне.

Робби поставил бисквит в духовку и, пока торт пекся, показал зрителям, как готовить сливочный крем для начинки и лимонную глазурь.

— Я очень люблю лимоны, — сказал Робби. — Давайте-ка сделаем еще и лимонные корзиночки. Мы приготовим вкуснейшие фруктовые пирожные с лимоном и с черной смородиной — просто кладезь витамина С. Для начала замесим сдобное тесто, потом раскатаем его и нарежем небольшими кусочками.

У него осталась горка обрезков.

— Обрезки теста я выбрасывать не стану, — сказал он. — Я слеплю из них сдобного человечка для моей младшей сестренки, а когда он испечется — одену его в лимонный пиджак и черносмородиновые штаны.

— У меня будет сдобный человечек! — прошептала Моди.

— Хотите посмотреть, что получится? — спросил Робби. — У меня уже все готово — испек заранее!

Он никак не мог ничего испечь заранее, ведь он был с нами, — однако он уверенно подошел к столу, на котором оказались блюдо с шоколадными хрустиками, бисквит в глазури, тарелка с фруктовыми корзиночками — и симпатичный сдобный человечек.

— Мое! — Моди, вырвавшись, побежала на площадку. — Мой, Робби, мой человек-печенька!

— Это малышка Полли-Уолли Дудл! — зашептали со смехом телевизионщики.

Робби вручил Моди сдобного человечка, и она откусила ему голову. Заиграла музыкальная заставка, и Робби помахал в камеру. Моди тоже помахала, с довольным видом уплетая угощение.

— Молодчина! — режиссер похлопал Робби по плечу. — И финал получился что надо, хотя тебе, малышка Полли-Уолли, пора бы уже бежать в соседнюю студию. У тебя же интервью на «Шестичасовом шоу».

— Чего они все нашу Моди Полли называют? И почему это она будет на «Шестичасовом шоу», а не я? — насупилась Шлёпа. — Так нечестно. Вы все богатые и знаменитые, а я в пролете. Наверняка псаммиадина нарочно так сделал.

— Ты правда молодчина, Робс, — сказала я, похлопав его по спине. — Такой естественный и ни разочек не запнулся! Я бы так в жизни не смогла.

— Да ладно тебе, Розалинда, — сказал Робби. — Ты же сто раз делала шоколадные хрустики, и бисквитный торт тоже. Значит, по-твоему, нормально получилось? Я не полный бред нес?

— Ты был на высоте! — похвалила я.

— Ты тоже молоток, вон как с толпой своих фанаток управилась, — великодушно ответил тем же Робби.

— Дайте ведро кто-нибудь, меня сейчас стошнит, — сказала Шлёпа.

— Шлёпа, ты заболела? — спросила Моди.

Шлёпа вздохнула, но все-таки обняла сестру.

— Моди правда на «Шестичасовое» пойдет? — спросила она у Наоми. — Она же младенец еще.

— Там всего-навсего коротенькое пятиминутное интервью, и пару фрагментов из сериала покажут, — сказала Наоми. — Пошли, ребята. Нам пора в другую студию, быстренько. Слава богу, Бульдог согласился присмотреть за вашей живностью.

Мы похватали вкусностей, которые напек Робби, и помчались в студию «Шестичасового шоу». Наоми разрешила Моди дожевать сдобного человечка в гримерке, потом аккуратно вытерла ей руки и лицо и расчесала ее светлые локоны.

— Удачи, Моди! — шепнули мы, на цыпочках прошмыгнув в студию. Режиссер увидел нас и давай обмахивать лицо — какое, мол, облегчение. Какой-то человек пощекотал Моди под подбородком и прицепил ей на платье микрофон.

— Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы угадать, какой комедийный сериал пользуется наибольшей любовью зрителей, — начал ведущий. — Рейтинги зашкаливают, и это неудивительно. Мы все без ума от семейки Дудл — или я не прав? И, конечно, нет сомнений, кто главная звезда этого сериала. Не мама, не папа и не ворчун-дедуля. И не подростки Пол и Примроуз. Нет, это малютка Полли-Уолли Дудл, девочка, покорившая наши сердца. Посмотрите сами.

Показали отрывок из сериала: семья отправляется в зоопарк, и всё идет не так. Мама с папой ругаются, дед брюзжит, девчонка лет четырнадцати дуется, ее брат тоже не в духе — и только Полли (наша Моди!) весело скачет. Она машет животным в клетках, и — операторский трюк — все звери машут ей лапами в ответ.

— Обожаю этот момент, — сказала ведущая. — И обожаю Полли-Уолли, которую бесподобно играет маленькая Моди Хартлпул. Иди сюда, помаши и нам тоже, Моди.

Моди бережно подвели к дивану, на котором сидели ведущие. Они помахали ей — и Моди вежливо помахала в ответ, хотя вид у нее был немного растерянный.

— Мы так рады, что ты пришла к нам в гости, Моди, — сказал мужчина. — Весело было снимать кино в зоопарке?

Моди кивнула.

— А какое животное тебе понравилось больше всех, Моди? — спросила женщина.

— Бизьянка! — сказала Моди. — Смешная бизьянка в песке.

— В песке, Моди? — ведущий засомневался.

— Я знаю! Моди про сурикатов говорит! — уверенно сказала женщина. — Мне они тоже нравятся, Моди, такие лапочки.

— Кто и правда лапочка, так это наша Моди, — улыбнулся мужчина. — Тебе нравится сниматься в «Семейке Дудл», Моди?

— Ага, — кивнула Моди.

— А как тебе удается запоминать все свои слова? — спросил мужчина.

Моди задумалась.

— Говорю что в голову придет, — сказала она.

— Ну что ж, по-моему, у тебя это очень здорово получается. Как ты думаешь, когда вырастешь, тоже будешь актрисой?

Моди кивнула.

— Желаем тебе дальнейших успехов, зайчик. Спасибо большое, что побеседовала с нами, Моди. Помашем еще разок на прощанье?

Оба замахали, улыбаясь до ушей, а Моди мило улыбнулась и от избытка вежливости помахала сразу двумя руками.

Когда Моди выскочила из кадра, ведущие умиленно поахали, а мы все, ужасно гордые, кинулись ее обнимать.

— Молодец, Моди! — похвалила Наоми. — Ты наша маленькая звездочка. — Потом она посмотрела на Шлёпу: — А теперь пора вспыхнуть нашей большой звезде.

Мы спустились на частную парковку, где Бульдог как раз выгуливал щенка Громилу. Кошка Кроха и шиншилла Обезьянка спали в машине, свернувшись клубочком, каждая в своей переноске, а попугай Горлан, сна ни в одном глазу, вовсю горланил.

— Эта птаха, дай ей бог здоровья, поет еще громче вас, Шлёпа, — сказал Бульдог. — Посидел с ней в машине, так у меня чуть крыша не поехала.

— А я громко пою, да? — удивилась Шлёпа.

— Сдается мне, вы можете всю арену «О2» без ушей оставить, и микрофон без надобности, — засмеялся Бульдог.

— Пора ехать. Сегодня у нас просто ни минуты свободной, — заторопилась Наоми.

— Мы едем на «О2» — на огромный стадион, где все звезды выступают? — спросила Шлёпа.

Наоми и Бульдог рассмеялись, как будто она остроумно пошутила.

— И что, я там петь, что ли, буду? — продолжала допытываться Шлёпа.

Наоми достала из сумки листовку с надписью «Шлёпа» большими «рваными» буквами и фотографией девчонки в экстравагантном серебряном костюме и серебряных туфлях на высоком каблуке. Девчонка сжимала в руке микрофон и пела во все горло, откинув назад голову.

Шлёпа уставилась на фотографию. Она впервые при нас лишилась дара речи.

— У тебя концерт сегодня в полвосьмого, — сказала Наоми.

— А билетов много продано? — шепотом спросила Шлёпа.

— Все до единого. Двенадцать тысяч.

Мы все захлопали глазами.

— Двенадцать тысяч человек — и все они придут, чтобы на меня посмотреть! — пробормотала Шлёпа. — Я точно богатая и знаменитая! Знаменитее Розалинды, и Робби, и Моди! Класс!

Это было что-то необычайное — к арене «О2» стекалась толпа народа, и все шли на концерт нашей Шлёпы. Заметив нашу машину, люди начали скандировать: «Шлёпа! Шлёпа! Мы любим Шлёпу!»

Шоферу Бобу пришлось потрудиться, чтобы подъехать к служебному входу, а Бульдогу и целой орде охранников — потрудиться еще больше, чтобы в целости и сохранности доставить нас (и всю нашу живность) из машины в здание. Нас вели по лабиринту коридоров, и всю дорогу работники арены, все в одинаковых футболках, улыбались, кивали и желали Шлёпе удачи.

Нас привели в просторную гримерку. Там было огромное зеркало и стойка с роскошными сценическими костюмами — серебряными, и вырви-глаз-розовыми, и канареечно-желтыми, и алыми, и черными кружевными, — и ко всем были подходящие по цвету туфли на каблуке.

— Мои костюмы! — повторяла Шлёпа, поглаживая наряды и поочередно влезая в туфли.

Еще там был стол с затейливыми крошечными тортиками со сливочным кремом, и каждый — под цвет одного из Шлёпиных костюмов: с ванильным кремом и серебряными бусинками; розовый с малиной; желтый ананасовый с вишней; c маленькими яркими клубничинами; и темный черносмородиновый, посыпанный радужной крошкой.

— Вкуснятина! — И Шлёпа умяла один тортик в три хороших укуса.

Еще в гримерке были мягкие кожаные диваны и специальная большая клетка, куда Моди посадила свою шиншиллу. Мой котенок и щенок Робби бегали по комнате и играли друг с другом в салочки. Для попугая Горлана в углу поставили огромную золоченую клетку. Он прыгнул на жердочку и заголосил: «Шлёпа, Шлёпа! Мы любим Шлёпу!»

— Любит меня, — захихикала Шлёпа. — Они все меня любят.

— Время поджимает, Шлёпа. Пора бы начинать готовиться, — поторопила Наоми.

Шлёпа села перед большим зеркалом, пришла девушка-визажистка в синем комбинезоне и стала ее красить: подвела глаза, нанесла блестки на щеки и нарисовала ярко-красные губы бантиком. Мы завороженно смотрели, как Шлёпа меняется на наших глазах. Даже Робби рот разинул.

— Моди тоже блестючки! — сказала Моди, и визажистка намазюкала ей кончик носа.

— Какой костюм первым наденете, Шлёпа? — спросила девушка.

— М-м-м, пусть будет серебряный. — Шлёпа еле шевелила губами — боялась смазать помаду.

Визажистка зачесала короткие Шлёпины волосы назад, приладила здоровущий хвост такого же в точности темного оттенка, а на висках прицепила маленькие серебряные заколки. Потом Шлёпа ушла за шторку мерить серебряный костюм.

— Вот зараза, тугой, как резина! — пожаловалась она. — Не могу влезть!

Она целую вечность возилась за шторкой — но когда вышла, мы все зааплодировали. Я переживала: костюм был очень открытый, практически как купальник, а Шлёпа у нас крепышка, но оказалось, он ладно скроен, утягивал ее где надо и в целом очень стройнил. На Шлёпе были сногсшибательные колготки в сеточку и серебряные туфли на каблуках. Она продефилировала по гримерке, руки на бедрах, помахивая хвостом на затылке.

— Шлёпа, ты и впрямь как звезда, — восхитилась я.

— Я звезда и есть! — подтвердила Шлёпа.

— Звезда, звезда, звезда! — прокаркал попугай, и Шлёпа отвесила ему поклон.

Тут постучали в дверь.

— Пять минут до выхода, мисс Шлёпа! — крикнул кто-то из рабочих сцены.

— Ой-ёй! — испуганно сказала Шлёпа. И словно вдруг опять стала маленькой девочкой.

— Все будет хорошо. — Я взяла ее за руку. Рука была ледяная. Шлёпа вцепилась в меня.

— Ты же читала книгу, Розалинда, — зашептала она. — С желаниями всегда облом выходит?

— Не будет никакого облома, — сказала я, хотя у самой от нервов крутило живот.

Шлёпа начала распеваться, смотрясь в зеркало, поворачиваясь так и эдак, будто все не могла поверить, что серебристая рок-звезда в отражении в самом деле она.

Потом пришли Бульдог с охранниками и проводили ее за сцену. Нас с Наоми, Робби и Моди по другому коридору отвели на специальные места в зале. Публика при нашем появлении зашевелилась. Люди взволнованно произносили наши имена и вытягивали шеи. Затем свет погас, заиграла музыка, и все в ожидании повернулись к сцене. Было так темно, хоть глаз выколи, и я вдруг подумала: а на улице тоже уже темно?

Я сжала кулаки.

— Только бы еще не стемнело! — зашептала я. — Только бы Шлёпа успела выступить. Пусть подольше не темнеет, пожалуйста!

Раздалась барабанная дробь. Большой прожектор высветил на сцене круг, а в самой его середине была Шлёпа — улыбалась залу, голова набок, рука на бедре. Зрители одобрительно зашумели и встретили звезду шквалом аплодисментов.

Шлёпа открыла алый рот и запела. Я эту песню слышала впервые, но народ вокруг довольно визжал и подпевал. В финале Шлёпа исполнила сложный танцевальный трюк, а затем на сцену выбежала целая труппа, все в черных трико с серебряными звездами. Во время следующей песни Шлёпа танцевала вместе с ними и ни разу не сбилась, даже когда танцоры подхватили ее и закружили по сцене.

Она классно отплясывала и на каблуках держалась очень уверенно. Когда танцевальная песня кончилась, Шлёпа сбавила темп и запела тихую грустную балладу, и все тысячи людей в зале сидели затаив дыхание, ни звука не произнесли, пока Шлёпа не спела последнюю печальную строчку, — и тогда стадион снова взорвался аплодисментами.

Шлёпа широко улыбнулась и мгновенно перешла к следующей песне — это был очень громкий рок с таким настойчивым ритмом, что невозможно было удержаться и не хлопать. Без танцев тоже не обошлось — танцоры на этот раз вышли в черном и ярко-розовом. Шлёпа попрыгала с ними, а потом девушки, уже без Шлёпы, исполнили сложный акробатический номер. Затем вдруг на сцене снова тесной группкой появились парни — один за другим, четко под музыку, они отошли в сторону, а за ними оказалась Шлёпа в вырви-глаз-розовом, с розовыми перьями в волосах и в потрясающих розовых туфлях с платформой и на высоком каблуке. Она пела, танцевала, даже сделала стойку на руках и поболтала каблуками в воздухе.

И тут толпа рванула вперед, дружно выкрикивая ее имя. Я перепугалась: что, если желание пошло наперекосяк? Шлёпа вдруг показалась мне такой маленькой и уязвимой на этой огромной сцене, а вокруг — тысячи и тысячи людей. Если они все повалят на сцену, никакой Бульдог со всеми своими помощниками их не удержит. Фанаты не собирались навредить Шлёпе, они явно ее обожали, но если они все одновременно попрут вперед, то затопчут ее, разорвут и передерутся из-за клочков…

Но Шлёпа, сама невозмутимость, подняла руки и помахала — хорош, мол.

— Сядьте, ребята. — Она покачала головой, как будто пристыдила разыгравшихся трехлеток. И они послушались и сконфуженно вернулись на свои места.

Шлёпа запела следующую песню — похоже, хит, потому что после первой же строчки зал встал на уши. Это была мощная баллада с забористым припевом. Шлёпа пела, повернувшись лицом прямо к зрителям, подняв руки, упершись ногами в пол, — явно полностью выкладывалась. Она пела о том, что когда-то была сердитой девчонкой, которая никому не нравилась, но всегда знала, что рождена для славы, и вот она здесь, на сцене, поет во весь голос. Она пела о том, как много это для нее значит, потому что теперь мы все — ее друзья. Все в зале тянули к ней руки, с жаром подхватив припев, — пока вдруг прожектор не погас и вся сцена не погрузилась в темноту.

Робби вцепился в меня, а Моди заплакала.

— Что случилось? В чем дело?

— Темно-плохо!

— Все хорошо, все в порядке, наверное, просто электричество вырубилось. Через минуту все починят, — затараторила я, прижимая их обоих к себе. — Попробуем за сцену пробраться, Наоми, или тут посидим?

Но Наоми не ответила. Как воды в рот набрала. И тут я поняла, что молчат все. Шумные фанаты — целый стадион — застыли как статуи. Я потрогала сиденье впереди — пустое. Я встала, лихорадочно шаря перед собой руками, пока глаза понемногу привыкали к темноте. Вокруг не было ни души. Вся публика испарилась. Наоми исчезла. Мы были одни в огромном зале.

— Эй? Ау, что случилось? Включите свет обратно! — Это была Шлёпа, без микрофона ее голос напоминал мышиный писк.

Конец. Видимо, солнце село. Волшебство перестало действовать. Мы больше не были богатыми и знаменитыми. Мы застряли посреди арены «О2», в темноте, совсем одни.

Глава 6

— Верни все обратно! Слушай, псаммиад, где бы ты ни был, я хочу стать опять богатой и знаменитой! — крикнула Шлёпа.

— Бесполезно, Шлёп, — сказала я и, прижав Моди к бедру, побежала по проходам к сцене. — Волшебство больше не действует. Видимо, солнце уже зашло.

— А почему ж мы тогда в Оксшоттский лес не вернулись? — спросил Робби. Он бежал за мной следом.

— Не знаю. Такое вот волшебство. Когда те дети из книжки пожелали крылья, они после заката в высокой башне застряли, на самой крыше.

— А круто было бы крылья попросить. — На секунду отвлекшись, Шлёпа раскинула руки и «полетала» в темноте. — Может, в следующий раз их и пожелаю.

— Сейчас не твоя очередь. Ты уже загадала. И полюбуйся, куда это нас завело. — Я наконец осознала наше положение и запаниковала: — Как мы доберемся домой? Что скажут папа с Элис? Они будут рвать и метать. Нас же полдня не было!

— Сейчас найду телефон, — сказала Шлёпа. — Эх, опять я в этих дурацких джинсах. До чего ж у меня был классный костюм. Здорово я в нем смотрелась, скажи? — Она постучала пальцем по экрану мобильника и резко втянула воздух. — Мамочки! Пятьдесят семь пропущенных звонков! И бог знает сколько эсэмэсок. «Где вы? Мы волнуемся, возвращайтесь! Если вы решили так поиграть, то это очень гадкая игра. Шлёпа, УМОЛЯЮ, ответь! С Моди все в порядке? Моди с тобой? Шлёпа, Моди же совсем малышка. Немедленно приведи ее обратно. Мы звоним в полицию!» Черт, там еще куча такого.

— Сейчас я даже рада, что мама мне телефон не покупает, — сказала я. — Лучше позвони Элис, Шлёп. Она же там с ума сходит.

— Не из-за меня ведь — она только о Моди волнуется, а с ней все в порядке, правда же? Моди? — позвала Шлёпа в темноту. Голос у нее вдруг стал резкий.

— Шлёп-Шлёп, — сонно отозвалась Моди, примостив голову на моем плече.

— Все в порядке, она у меня. Шлёп, ты можешь спуститься со сцены? Такая темень, я боюсь, как бы ты не упала, — сказала я.

— Я же с тех крутых платформищ не упала. Туфли просто отпад! Я в них прям как взрослая. А слышала, как я пела?

— Да весь Лондон слышал! — сказала я.

— Я некоторые песни помню. Сейчас! Я была девчонкой сердитой… — Получилось слабо и скрипуче, как раз как у сердитой девчонки.

— Без волшебства не получается, — сказал Робби. — Я же разучился по деревьям лазить, забыла?

— Это потому что ты бездарь. А у меня еще как получается. Просто звучит непривычно, потому что без микрофона, — яростно выпалила Шлёпа, но, судя по голосу, она чуть не плакала.

— Не переживай. Ты обалденно пела, весь стадион был в восторге. Ты была суперзвездой!

Я ждала, пока она скажет, что я тоже была суперзвездой, гениальной популярной писательницей, — но зря надеялась.

— В общем, давай позвоним папе и Элис, и… и, видимо, папе придется сюда за нами приехать, — сказала я. От одной этой мысли у меня в животе екнуло, но я знала, что звонить надо немедленно.

— Он психанет. Он же ненавидит по Лондону ездить, — засомневался Робби. — Терпеть не могу, когда он на нас кричит. Может, лучше маме позвоним?

— Она в летней школе. Не срываться же ей сюда — к тому же она там без машины, — сказала я.

— Не нужна нам машина. — Шлёпа говорила очень уверенно. — Сами доедем. А потом проберемся в дом, заныкаемся в своих комнатах и сделаем вид, что весь день там и сидели.

— Ты с луны, что ли, свалилась, Шлёпа? Как будто мы сможем такое провернуть! — возмутилась я.

— Как будто не у меня только что был концерт с аншлагом на «О2»! — сказала Шлёпа. — Хватит рассусоливать, пошли выход искать.

Она спрыгнула со сцены. Держась за руки, мы, спотыкаясь в темноте, добрели до выхода.

«Только б не заперто», — сказала я про себя, сердце так и колотилось, — но дверь открылась без всякого труда.

Мы стояли, моргая, в ярко освещенном коридоре.

— Мы куда-то не туда вышли. Надо вернуться в гримерку. Громила же там, — сказал Робби.

— Громила? — спросила Шлёпа.

— Мой пес, Громила, — сказал Робби. — Как думаете, Бульдог вывел его погулять?

— Ты чего, Робс? Нет никакого Громилы, и Бульдога тоже, кстати.

Робби понурился.

— А я его уже полюбил, — пробормотал он.

— Слушай, я тоже свою кошечку полюбила…

— А я рада, что попугай ненастоящий. Горлан был чересчур уж горластый, — сказала Шлёпа. — Но вот одежду и те классные туфли жалко. Я, кстати, еще накрашена? — Она потерла лицо, чтобы проверить. — Нет, вот досада!

— Бизьянка! — жалобно сказала Моди. — Хочу бизьянку!

Мы не знали, о ком она: о шиншилле или все-таки о псаммиаде. Может быть, Моди и сама этого не знала. Она знала только, что устала, проголодалась и торчит в каком-то странном коридоре, и непонятно, что происходит, и грустно. Она заплакала.

— Не плачь, солнышко, — я переместила ее на другое бедро.

Моди заплакала громче.

— Она хочет ко мне, — Шлёпа выхватила ее у меня из рук. — Хочешь к Шлёп-Шлёпе, да, Моди? Ничего, сейчас поедем домой, а завтра пойдем к обезьянке. Мы попросим тебе целую кучу обезьянок, если захочешь, и ты сможешь с ними со всеми играть.

— Я думала, завтра моя очередь загадывать, но Моди маленькая, так что уступлю ей, — сказала я.

— По-моему, нам всем надо пожелать, чтобы папа не разозлился, — засопел Робби. — Он очень разозлится, особенно на меня. Он всегда на меня сердится.

— Нет, он больше на меня рассердится, я же старшая, — вздохнула я. — Может, хотя бы эсэмэску ему отправим, Шлёп? Напишем, что мы живы-здоровы и едем домой. Хотя как мы доберемся, не понимаю. Не пешком же, мы ведь так далеко, и даже дороги не знаем.

Робби с Моди уже плакали, да и я готова была разреветься.

— Ну вы и размазня, народ, — сказала Шлёпа. — Идите за мной.

Вряд ли она знала, куда идти, и все же решительно зашагала по коридору, перехватив Моди так, чтобы та ехала на закорках. Мы с Робби потащились за ними.

— Эй! Вы что тут делаете?

В конце коридора стоял охранник и удивленно глазел на нас:

— Вы как сюда попали, ребятня?

Начни мы объяснять, только время бы зря потратили.

— Бежим! — крикнула Шлёпа.

И мы дали деру.

Мы с Робби не очень быстро бегаем, а Шлёпа несла на себе Моди, но охранник тем не менее остался далеко позади. Мы протопали обратно по коридору, увидели какую-то дверь, вылетели в нее — и очутились в оживленном торговом комплексе, среди магазинов и кафе.

— Не тормозим! — крикнула Шлёпа, хотя охранник вроде за нами уже не гнался. Мы увидели наверху указатель «К метро».

— Ага! — сказала Шлёпа. — Пошли, народ. Поедем на метро.

— Одни? — удивился Робби.

Шлёпа презрительно фыркнула:

— Вы двое, похоже, без мамульки из дома ни ногой.

— Отстань! Вот и нет, — возразила я, хотя она была права.

Шлёпа уверенно зашагала вперед, и мы поплелись следом.

— А как быть с билетами? — забеспокоилась я. Уж не собирается ли Шлёпа пролезть под турникетом?

Шлёпа закатила глаза:

— Видимо, придется мне раскошелиться. — Она достала из кармана джинсов пластиковый кошелек с Микки-Маусом.

— Но это ж куча денег, — сказала я.

— Ну да, куча, — потеребила Шлёпа тонкую стопку купюр.

Она попросила в кассе два детских билета и один дала мне.

— А как же Моди и Робс?

— Они маленькие, им билеты еще не нужны. Ты что, вообще ничего не знаешь? — удивилась Шлёпа.

Похоже было на то. А я ведь ее на год старше. Я не первый раз была в лондонском метро, но сейчас понятия не имела, на какую платформу идти и до какой станции ехать, а Шлёпа только глянула на запутанную схему метро — и тут же сообразила, как нам ехать.

В метро было полно народу, несколько пар с любопытством нас разглядывали.

— Вы что, ребята, одни едете? — озабоченно спросила какая-то женщина средних лет.

— Одни, — сказала Шлёпа. — Но вы не волнуйтесь. Я за ними присматриваю.

Я покраснела как рак: я ведь выше Шлёпы и самая старшая, это сразу видно.

— А мама вам разрешает одним ездить, когда темно?

— А что ей делать? — сказала Шлёпа. — Она болеет, с каталки не встает, а папаша уж сто лет как смылся.

— Вот беда! — Женщина приняла Шлёпину болтовню за чистую монету. — Но неужели… неужели совсем некому вам помочь?

— Мы сами справляемся, спасибо, — поблагодарила Шлёпа.

С грохотом подъехал поезд. Моди, перепугавшись, захныкала.

— Тише, Моди, все хорошо, солнышко. Это просто такой чудной поезд. — Шлёпа покачала ее вверх-вниз. — Пошли.

Робби в метро тоже не понравилось. Он не хотел заходить в вагон. Застыл как вкопанный — одна нога через порог, — с тревогой всматриваясь в темный зазор между поездом и платформой.

— Провалиться можно, — с опаской сказал он.

Шлёпа, вместо того чтобы, как обычно, разворчаться, принялась его уговаривать:

— Давай, Робс, это совсем не страшно, честное слово. Ты не упадешь — а если упадешь, я тебя поймаю!

Робби она не слишком убедила, зато на женщину произвела впечатление.

— Ну до чего смелая девочка! — сказала она себе под нос.

Шлёпа, страшно довольная собой, ухмыльнулась. Не знаю, станет ли она когда-нибудь богатой и знаменитой певицей, — уж скорее богатой и знаменитой актрисой. Или экскурсоводом по Лондону — ориентируется она, похоже, интуитивно. На станции «Ватерлоо» мы, по ее указке, сошли, и она повела нас загадочными переходами.

Моди задремала, а Робби все время был начеку и по-прежнему всего боялся: шума поездов, длинных коридоров, бормотания по громкой связи про то, что надо быть осторожными при выходе из вагона и что нельзя прислоняться к дверям. Эскалаторы наверх, к вокзалу, ему тоже не понравились. Мне пришлось чуть ли не волоком его тащить.

Шлёпа остановилась перед табло отправления. Я, конечно, тоже в него уставилась, хотя даже не знала, на какой станции живет папа. Я все бегала глазами по расписанию, когда Шлёпа победно воскликнула:

— Нашла! Восьмая платформа. Пошли!

Поезд был набит битком, и пассажиры опять на нас таращились. Очередная сердобольная тетушка спросила, одни ли мы едем, и Шлёпа по новой завела свою шарманку про бедную храбрую девчушку. На этот раз она слегка переборщила — маму вовсе укокошила и выдумала жестокого злодея-отчима, который все время на нас орал и избивал, когда мы осмеливались ему перечить.

— Особенно братишке достается. Отчим его заставил в спортивную школу пойти, а когда оказалось, что толку от пацана ноль, так взбесился! — живописала Шлёпа. — Он его до смерти боится, верно, Робби?

Робби вспыхнул.

— Вовсе он не взбесился! — зашипел он, когда на следующей станции женщина сошла.

— Да знаю я. Это я так, для красного словца.

— Нечего о нашем папе байки сочинять, — сказала я. — Никакой он не злой и не жестокий.

— А чего ж вы оба так трясетесь, что он рассердится? — прищурилась Шлёпа. — «Ой-ой, что же скажет папа?» Смотрите, в штаны не наделайте.

— Ничего мы не трясемся. Мы ему объясним, что мы тут ни при чем, — сказала я.

— Значит, расскажешь ему, как мы разъезжали по Лондону в лимузине, как ты свои книжки подписывала, как Робби кулинарное шоу вел, как Моди была в «Шестичасовом», а я — мегазвездой на сцене «О2»? — спросила Шлёпа. — Ну, конечно же, он все поймет.

— А что же тогда сказать?

— Надо, чтобы они испугались и стали нас жалеть, а не ругать, — сказала Шлёпа. — Знаю! Скажем, что какой-то урод напал на нас в лесу, затащил в свой фургон, увез куда-то и запер в страшном сарае, но мне удалось вылезти в окно, я вас всех освободила, и мы сбежали. Точно, так и скажем!

— Ничего не выйдет. Папа позвонит в полицию, нас станут расспрашивать, что да как, а Робби врать вообще не умеет — сразу покраснеет и разревется.

— Неправда. — Робби стоял весь красный и чуть не плакал.

— У нас возьмут показания, будут спрашивать приметы, в итоге мы наврем в суде под присягой, и нас отправят в какую-нибудь ужасную тюрьму для детей. — Я была уверена, что так и будет.

— А что, может, там весело будет, — сказала Шлёпа. — Уж наверняка лучше, чем в том интернате, куда меня мама запихнула, хотя у меня там все по струнке ходили, я в общаге была за главную. Меня даже старшие девчонки слушались.

— Не сомневаюсь, — устало вздохнула я.

— Да расслабься ты. Я вас, ребята, в обиду не дам, — пообещала Шлёпа. Она побаюкала Моди, которая все так же крепко спала. — Особенно Моди.

— Мы и без тебя справимся, — надменно сказала я.

Когда мы сошли на своей станции и в нерешительности остановились, не очень понимая, куда теперь, к нам подкатил какой-то старик.

— Заблудились, ребята? — спросил он и одной рукой приобнял меня, другой Шлёпу. — У меня тут рядом машина. Подбросить вас домой?

— Опасный незнакомец! — беззвучно сказали мы с Робби друг другу.

Мы вывернулись из его объятий и дали стрекача.

— Папа точно здесь живет? Я не вижу его дом, — пропыхтел Робби.

— Просто надо было свалить от этого чудика, — сказала Шлёпа.

— Шлёпа, теперь точно надо звонить папе с Элис!

— Ни за что! Я совру, что потеряла телефон. У кого есть карманы? Иди сюда, Робби. — Шлёпа запихнула свой мобильник Робби в карман — с трудом, там уже был лев. — Вот так. Тебя обыскивать не станут. Пошли, по-моему, нам вон по той улице. Уже близко.

— Но что же мы скажем, когда придем?

— Я разберусь, — сказала Шлёпа.

— Этого я и боюсь, — я покачала головой. — Не надо только никакой бред сочинять. Давайте уж врать без затей. Мы забрели далеко в лес и потерялись. Потом устали и легли поспать, а когда проснулись, уже было темно, и с тех пор мы так и плутали, искали дорогу домой. А телефон ты в лесу потеряла — выпал из кармана.

Шлёпа с Робби уставились на меня, хлопая глазами. Похоже, внезапно озарившая меня идея их не впечатлила. Даже Моди, которая спала, положив голову Шлёпе на плечо, неодобрительно фыркнула.

— Тупая какая-то байка, — подытожила Шлёпа. — Как будто нам всем по три года.

— Зато так они не будут сердиться, — возразила я.

Они все равно рассердились. Да еще как. Хотя сначала долго нас обнимали и плакали. Папа одной рукой прижал к себе Робби, другой — меня и так в нас вцепился, как будто вообще не собирался отпускать. Элис обнимала Моди и рыдала, а потом папа их тоже притянул к себе. Так мы и стояли тесной кучкой — все, кроме Шлёпы.

Потом папа позвонил в полицию, чтобы нас больше не искали. Они за нами даже вертолет послали — осматривали лес с воздуха.

— Круто! Жалко, что нас на вертолете не покатали! — огорчилась Шлёпа.

Элис кричала на нее, называла безответственной хулиганкой, говорила, что она на всех нас плохо влияет. Но Шлёпе, похоже, это было до лампочки. Она просто стояла и с улыбочкой повторяла «Ну да, ну да», пока Элис ее не тряхнула:

— У тебя совсем совести нет! Я так волновалась, чуть с ума не сошла.

— Ты просто боялась, вдруг что не так с Моди, — сказала Шлёпа. — А за меня ты и двух пенсов не дашь, тебе на меня начхать.

Нас с позором отправили спать. Шлёпа натянула одеяло на голову и, похоже, тут же вырубилась, но когда через несколько часов я проснулась, то услышала рядом грустное сопение.

— Шлёпа? — шепотом позвала я.

Она сопела в подушку, но я все равно слышала.

— Шлёп, ты плачешь?

— Еще не хватало. Закрой варежку, дура. Ну вот, ты меня разбудила, — свирепо зашептала Шлёпа.

Я боролась с собой. Зачем она все время грубит и хамит? Как же с ней тяжело. Тут снова раздался негромкий всхлип.

Я вылезла из постели и склонилась над Шлёпой. Коснулась ее щеки. Щека была вся мокрая.

— Ну чего ты, Шлёпа, — мягко сказала я.

— Меня бесит, что я на концерте допеть не успела, — всхлипнула Шлёпа.

— Ну да, ну да, — сказала я, нарочно повторив ее присказку. Я нашарила в темноте свою сумку, достала пачку бумажных платков и кошелек. Дала Шлёпе платок и стала рыться в кошельке, гремя мелочью.

— За билеты отдать не могу — не хватает, — сказала я. — Зато у меня вот что есть.

Я нашла Шлёпину руку и сунула в нее две монетки.

— Это что?

— Два пенса. Мне на тебя не начхать.

— Все ты врешь. Ты меня ненавидишь.

— Ну, бывает. Так я и Робби иногда ненавижу, а он мой брат. А ты теперь мне сестра. И ты классно спела там, на стадионе. И очень классно довезла нас до дома.

Шлёпа опять засопела, но стиснула мою руку.

— Я завтра тоже пожелаю, чтобы мы стали богатыми и знаменитыми, — сказала я.

Но завтра ничего желать не пришлось. Мы были наказаны, и гулять нам запретили.

— А можно совсем маленький пикничок, чтобы Моди дома не сидеть? — спросила Шлёпа. — Ей так нравится в лесу — и она ни в чем не провинилась. И мы тоже вообще-то. Мы ж не нарочно заблудились, и теперь ни за что не заблудимся, честно-честно, клянусь.

— Можешь хоть до посинения клясться. Никакого вам пикника, — сказала Элис.

— А можно пойти к песчаной яме просто так, без еды? Там так здорово, — забросила удочку я. — Или вы с папой возьмите себе еды и вина, а мы обойдемся. Наказание что надо.

— Помолчи, Розалинда. В лес вы больше не пойдете. И вообще — из дома ни ногой. Нет вам больше доверия, — сказал папа.

Они были непреклонны. Пришлось нам торчать дома. Сказать по правде, раньше я была бы счастлива провести целый день дома, когда есть что почитать. Робби тоже любит читать, или придумает сложную игру в зоопарк, возится полдня со своими зверями — и счастлив. Но для Шлёпы это был кошмар. Элис хотела в первую очередь наказать ее, она была уверена, что это Шлёпа во всем виновата. Она забрала у нее ноутбук, так что Шлёпа осталась без своих игр, и DVD ей смотреть запретили. Мы сидели по своим комнатам, а папа и Элис на первом этаже играли с Моди.

— Меня им тут не запереть, — сказала Шлёпа, подходя к окну. — Вылезу и пойду в лес. Найду псаммиада. Пожелаю… пожелаю, чтоб у мамы все лицо бородавками покрылось, а твой папаша чтоб облысел и чтоб они оба стали жирными уродами, тогда их друг от друга будет тошнить, они взбесятся, и их разведут по разным психушкам. А мы с Моди останемся тут и каждый день будем желать всякое. Как тебе план?

Я тоже подошла к окну. Второй этаж, а все равно очень высоко.

— Шлёп, не валяй дурака. Шлёпнешься и расшибешься.

— Как бы мне спуститься, — мучительно размышляла Шлёпа. — Нужно что-то типа веревки.

В книжках про пансионы из спален всегда выбирались по связанным вместе простыням, но я решила, что это все равно страшно опасно, и Шлёпе ничего не сказала.

— По-моему, это плохой план. И насчет заколдовать папу и Элис — тоже. Они после заката еще больше на нас разозлятся и запрут тут на всю жизнь. Нет, надо, чтобы они поверили, что нам правда стыдно. Когда мы с Робби ругаемся с мамой, потом всегда просим прощения в письме. Она его прочтет, заплачет — и тут же нас прощает.

— Не буду я никакое дурацкое письмо писать! — фыркнула Шлёпа.

— И не пиши. А я напишу. И Робби тоже попрошу. Робс, зайди к нам, — позвала я. — Дело есть.

Я аккуратно вырвала из своего блокнота для рисования пару листов и открыла большую жестяную коробку с карандашами.

— Сначала бордюр, — сказала я Робби и отчертила ему поля — у него вечно линейка сбивается.

Я нарисовала на полях цветочки, деревья, синих дроздов, белок и кроликов. Робби нарисовал львов, тигров, слонов и жирафов. Звери у него вышли крупные — их шеи, лапы и попы с хвостами выпирали за поля, но он так здорово орудовал карандашами, что этот недочет вполне сходил за художественный прием.

Шлёпа стояла над нами и отпускала саркастические замечания.

— Вы себя кем возомнили, Уолтом Диснеем? Розалинда, тебе сколько лет, а? И все калякаешь пушистеньких крольчат!

— Цыц. Я же не для себя их рисую, а чтобы папа умилился. Он меня за козявку держит. На прошлое Рождество куклу подарил.

— Да ладно!

— Ну, может, на позапрошлое. Но все равно. — Я не отрывалась от рисунка. Зачем рассказывать Шлёпе, что я была в восторге от той роскошной американской куклы, наряжала ее так и эдак, расчесывала ее длинные волосы и тайком с ней играла?

— Мне мой папа крутые подарки дарит — разные шмотки дизайнерские, еще айпод или телефон. Кстати, верни мне мобильник, Робби. Надо посмотреть, может, он мне написал. Он меня со своих Сейшел прям заваливает эсэмэсками.

Шлёпа заглянула в телефон и явно расстроилась — но тем не менее зачитала несколько сообщений вслух. Даже Робби понял, что она их сама выдумала.

— Гора эсэмэсок, — пробормотала Шлёпа.

— Тебе мама вчера гору эсэмэсок отправила, — съязвила я.

— Старая кошелка, — сказала Шлёпа, удаляя сообщения.

— Может, хоть попробуешь ей письмо написать? — предложила я. — Не обязательно ведь от души.

— Я не такая больнушка, как вы, — сказала Шлёпа.

— Ну да, мы больнушки — зато, если мой план сработает, мы с Робби пойдем к песчаной яме и попросим у псаммиада что-нибудь для себя , а ты будешь дома сидеть, — сказала я.

Шлёпа взвесила «за» и «против».

— Ладно, давай листок, — она села на пол рядом с нами.

Отчертила широкие поля и убила кучу времени, заполняя их рисунками самой себя. Одна маленькая Шлёпа лезла на дерево, на самый верх листа, другая прыгала на батуте в спортзале, третья танцевала на каблуках, а четвертая, в серебристо-черном костюме, пела в микрофон.

— Она решит, что я просто нафантазировала, — вздохнула Шлёпа. — Но когда завтра я опять стану богатой и знаменитой, мама у меня будет в первому ряду сидеть. И папа тоже. И твой нудный папаша, и папина дурынделка-жена. И все мои бывшие училки, и тот бестолковый психотерапевт, и вообще все, кто меня доставал и на мозги капал. Повыпучат глаза и скажут: «А, ну теперь-то все ясно. Просто у Шлёпы артистический темперамент. Какая же она классная!»

— Ты иногда такую пургу несешь, — сказал Робби, украшая своего тигра тоненькими полосками.

— Готово, осталась писанина, — объявила я. Сперва я предусмотрительно набросала черновик на клочке бумаги, чтобы не испортить красоту.

Дорогие папа и Элис!

Мне очень-очень стыдно, что вы вчера из-за нас так переживали и что мы всех подняли на уши, даже полицию. Мы правда не нарочно заблудились, но все-таки не стоило нам уходить без спроса.

Нам ужасно нравится гулять в лесу, и, если мы опять туда пойдем (было бы замечательно!), торжественно обещаем сидеть в песке и никуда не уходить. Большущее спасибо, что взяли ради нас отпуск, нам у вас в гостях очень классно.

Надеюсь, вы еще как-нибудь нас пригласите. Нам очень повезло с папой и мачехой.

Люблю,

Розалинда.

— Буэ! — Прочитав письмо через мое плечо, Шлёпа сделала вид, что ее тошнит мне на голову.

— Кто бы спорил, — сказала я. — Я же не от души.

У Робби письмо вышло куда короче, но в целом в том же духе.

Дорогие папа и Элис!

Простите меня, пожалуйста. Я больше никогда не буду уходить. Мне очень-очень сильно стыдно.

С любовью,

Робби.

Шлёпа ограничилась еще более кратким вариантом. В ее письме было только одно слово: «Извините». Зато она написала его раз сто, разным почерком и всеми возможными цветами, так что получилось — хоть и неприятно это признавать — убедительнее, чем у нас.

— Видали? Суть ясна, и не обязательно так гнусно подхалимничать, — сказала она. — Это твое второе имя, Розалинда. Гнусная Подхалимка.

— Вот и нет, — обиделась я.

— Гнусная Подхалимка, — повторила Шлёпа дурацким манерным голосом и стала этак по-злому меня передразнивать, неприятно вывалив язык.

— Перестань! Чего ты такую рожу скорчила? Вовсе не такое у меня лицо, — возмутилась я. — И язык изо рта не торчит.

— А вот и торчит. Оттого что ты все время подлизываешься к моей маме и к своему папаше, хотя любишь их не больше моего. Ты трусиха и больнушка.

— Неправда! — воскликнула я, хотя сердце у меня так и колотилось.

— Твой план отстойный, ничего у тебя не выйдет, — продолжала Шлёпа. — Они тебя только презирать станут. Какая же ты задавака, ботанка и зануда! Ничего удивительного, что папаша от вас ушел. Ты его достала, и твой тупой братец тоже. Вот мой папа меня не бросал.

— Не смей так о моем папе! — крикнула я.

Какая же она язва, просто невероятно. А я-то прошлой ночью из кожи вон лезла, чтобы ее утешить. Все, что она сказала, неправда. Так ведь? Шлёпа просто бесится от скуки и оттого, что ее любимый папочка ей не звонит и не пишет, но так или иначе, ее слова засели у меня в голове. Они корчились там, вселяя в меня страх и панику.

Чтобы отвлечься, я снова взялась за «Пятерых детей и чудище». Надо перечитать про то, как Сирилу, Антее, Роберту и Джейн удалось совладать с псаммиадом. Сосредоточиться было трудно: Шлёпа сочинила песню про Гнусную Подхалимку и вертелась вокруг меня, высунув язык и согнувшись в три погибели.

Когда позвали обедать, мы отдали папе и Элис свои письма.

— Думаете, меня так легко обдурить? — сердито сказал папа — а потом взял и крепко нас обнял.

На этот раз он и Шлёпу не забыл. Даже распричитался: мол, какое у нее высокохудожественное письмо. Шлёпа самодовольно ухмылялась, хотелось ее стукнуть.

После обеда нам разрешили остаться внизу, правда, ноутбук Шлёпе так и не вернули.

— А мне по барабану, — сказала она Элис, взяла мои цветные карандаши — без спросу — и стала рисовать для Моди картинки.

— Нарисуй бизьянку! — попросила Моди.

И Шлёпа, к восторгу младшей сестренки, довольно похоже изобразила псаммиада.

— Не очень удачно получилось. Слишком толстая, и из головы какие-то штуки торчат, — сказала Элис.

— А твоего мнения никто не спрашивал, — окрысилась Шлёпа и стала чиркать свой рисунок коричневым карандашом, пока грифель не сломался.

— Шлёпа! Это мой карандаш, — сказала я.

Она состроила мне рожу, а когда Элис отвернулась, взяла и сломала еще и зеленый с синим.

— Вот ты свинюга! Отдай. Я тебе не разрешала их брать, — я выхватила у нее коробку с карандашами.

— Эй, потише, — сказал папа, входя в комнату. — Розалинда, что с тобой? Не хочешь карандашами делиться?

— Не хочу, это мои карандаши, — уперлась я, понимая, что со стороны выгляжу как капризная трехлетка. — Она их все переломала, сам посмотри. — А теперь я еще и ябеда, совсем плохо.

— Не нужны мне твои дурацкие карандаши, — сказала Шлёпа. — Пошли, Моди, поиграем в твоих мишек. У них будет пластилиновый пикник. Нам все равно рисовать надоело, правда?

Шлёпа устроила для Моди затейливый медвежий пикник. Робби — вот предатель! — помогал лепить пластилиновую еду. Я заточила все карандаши, чтобы были острые-преострые, и раскрасила пару картинок в «Пяти детях».

Работала я очень медленно и аккуратно, даже растушевывала как полагается. Для шерстки псаммиада подобрала идеальный оттенок коричневого, а маленькие стебельки раскрасила бледно-розовым. Сирила и Роберта одела в твид, а у Антеи и Джейн на передниках нарисовала узоры. Мне больше всего нравилась Антея, потому что она самая старшая и голова у нее варит. Хотела бы я с ней подружиться. Жалко, что она ненастоящая.

После ужина плюшевые медведи распоясались. Сначала, со Шлёпиной подачи, непослушные звери стали рычать на Моди, а потом — швыряться пластилиновыми корзиночками с джемом.

— Уймись, Шлёпа! Ты весь ковер пластилином заляпала! — рассердилась Элис. — И не надо Моди тормошить на ночь глядя.

Моди визжала от смеха, но чересчур уж пронзительно, на грани крика.

— Тихо, успокойся, малышка Моди. — Папа присел рядом с ней на корточки. — По-моему, мы все на взводе, потому что целый день дома сидим. Может, прогуляемся перед сном? Давайте сходим в парк, уток покормим.

— Нет! Нет, в Шоцки лес, кормить бизьянку, — потребовала Моди.

— К этому треклятому лесу мы больше близко не подойдем, — непреклонно заявила Элис. — Вы так безответственно себя повели вчера, я вас в лес не пущу.

Моди посмотрела на нее изумленно — и разразилась слезами.

— Нет-нет, Моди, ты себя хорошо вела, — Элис подхватила ее на руки.

Моди зарыдала еще громче и забилась в истерике.

— Ну что ты, Моди, не плачь, солнышко. Иди к папульке на ручки. Вот так!

Моди выгнула спину, завопила во весь голос и стала брыкаться.

— Она сама не своя. Переутомилась. Все эта глупая шумная игра виновата. Давай я ее спать уложу, — сказала Элис.

— Не хочу спать, не хочу — хочу в лес гулять! — заголосила Моди.

— Слыхали? Может, надо сделать как она просит? Она так раскочегарилась, теперь в жизни не уснет, — выпалила Шлёпа. — Хочешь пойти в Оксшоттский лес, а, Моди?

— Да! — Моди тут же успокоилась.

— Ну вот! — обрадовалась Шлёпа.

— Да, но потакать ей мы не будем. Еще подумает, что криком всегда можно добиться своего. Хватит нам на семью и одной избалованной девчонки, — Элис была тверда.

— Ну пжалуста, пап-пап, — Моди прижалась к отцу. — Гулять в лес.

— Ладно, пойдем в лес — только туда и сразу назад, и чур не разбредаться. А вы, ребята, дайте слово, что никуда не сбежите. — Папа все-таки не устоял перед ее мольбами.

— Молодчина, Моди! — сказала Шлёпа, когда мы вышли из дома. — Как раз есть время до заката на еще одно желание. Чур я буду желать.

— Так ты же вчера желала. Сегодня моя очередь, — напомнила я.

— Кто сказал, что надо по очереди? И вообще, вчерашнее желание для всех было. Мы же все стали богатыми и знаменитыми, а? А сейчас я хочу желание только для себя. Пожелаю, чтобы папа прислал мне супердлинную эсэмэску, сохраню ее, и она даже после заката в телефоне останется.

— Да исчезнет она, — сказала я.

— А вот и нет. Тоже мне всезнайка. Чтоб ты сама исчезла, — огрызнулась Шлёпа.

— Заткнись. Чтоб ты исчезла, свинюга злобная.

— «Свинюга злобная»! Получше ничего придумать не смогла? Ты прям как эти придурочные из твоей тупой сказочки, — Шлёпа презрительно ухмыльнулась.

Мы переругивались всю дорогу до леса. Робби бежал впереди и болтал со своим львом, а папа и Элис держали Моди за руки и через каждые пару шагов подтягивали ее вверх.

— Моди летает! — радостно визжала она.

— Ага, у мамы руки сейчас отвалятся! — сказала Элис. — Лучше вернемся, пока не стемнело.

— Ну пожалуйста, мам! Давай до песчаной ямы дойдем. Моди хочет чуточку в песке поиграть — скажи, Моди?

— Да, да, да! — сказала Моди.

— Кто твоя любимая сестра, а? — спрашивала Шлёпа, танцуя вокруг нее и корча забавные рожи. — Шлёп-Шлёпа?

— Шлёп-Шлёпа! Шлёп-Шлёпа! — кричала Моди и хохотала.

— Слыхала? — Шлёпа махнула головой в мою сторону. Она подхватила Моди и перебросила ее на закорки, подкидывая вверх-вниз.

— Осторожно, Шлёпа! Вдруг споткнешься, — заволновалась Элис. — А ну поставь ее на землю!

— Ей так нравится, правда, Моди? Она меня любит. Обожает меня! — Шлёпа распрыгалась, забыв, что Моди возвышается над ней. Малышка ударилась о ветку и заплакала.

— Я что тебе сказала! Какая же ты балда! — закричала Элис. Она подбежала, забрала Моди и стала ее укачивать.

— Шлёпа, у тебя совсем мозгов нет, ты могла ее без глаза оставить! — воскликнул папа, забыв все свои правила.

— Я не нарочно. Я не заметила это дурацкое дерево. Ты как, Моди, не ушиблась? — виновато спросила Шлёпа.

С Моди все было в порядке. Только крошечная царапинка на лбу от сучка. Даже кровь не пошла. Но она перепугалась и, как любой трехлетний ребенок, не упустила возможности привлечь к себе внимание. Всю дорогу через лес она громко ревела. Когда Элис предложила вернуться домой, она заревела еще отчаяннее.

Шлёпа с кислой миной плелась рядом со мной и Робби.

— А Моди-то тебя разлюбила, — заметил Робби.

— Захлопни варежку, Тарзан. Тебя, убогого, вообще никто на свете не любит, — не осталась в долгу Шлёпа.

— Не смей ему гадости говорить! Не слушай ее, Робби, это неправда. Ты же знаешь, как мама нас любит, и папа тоже, — сказала я.

— Нет, папа не любит. Он любил меня, когда думал, что я умею по деревьям лазить, а теперь совсем не любит, — уныло ответил Робби.

— Неправда, — не отступалась я.

— Не любит, не любит, — ухмыльнулась Шлёпа.

Мы пререкались до самой песчаной ямы. Когда наконец добрались, папа с Элис уселись чуть поодаль. Моди требовала Шлёп-Шлёпу, но Элис ее не пускала:

— Нет, малыш, посиди с мамой и папой, родная. Зачем тебе со старшими играть — только поранишься. Давай мама с тобой в песочке поиграет. — Она стала ковыряться в песке, очень осторожно, чтобы не испортить маникюр.

— Мам, она со мной хочет играть, — хмуро сказала Шлёпа. — Ты глухая, что ли?

— Не смей так с матерью разговаривать! — возмутился папа.

— Нечего мне указывать. Ты мне не отец, — отрезала Шлёпа.

Моди тоже копалась в песке — и кое-что нашла. Похоже было на сжатую в кулак лапу.

— Шлёпа! — выразительно сказала я.

— Ой, да умолкни ты, — сказала Шлёпа, неверно истолковав мою интонацию. — Достала уже. Куда бы деться от этой дурацкой новой семьи! Вот бы назад отмотать, чтобы мама с твоим папашей не познакомились.

На поверхности показался весь псаммиад целиком, он стремительно раздувался. Шлёпа увидела его и ахнула.

— Нет, это не то желание! — воскликнула она, но было слишком поздно.

Псаммиад превратился в шар, запыхтел — и быстро сдулся. Потом тут же зарылся обратно в песок, не сказав ни слова. Мы все тоже онемели и обалдело смотрели друг на друга — Шлёпа, Робби и я.

— Не сработало ведь, да? — с надеждой спросила Шлёпа.

Мы оглянулись. Элис все так же сидела у ямы — но куда подевался папа? И Моди! Она таяла на наших глазах, маленькая девочка-призрак на коленях у Элис. Ее рот округлился в беззвучном крике. Она беспомощно подняла прозрачную ручку — и испарилась без следа.

— Моди! — завопила Шлёпа и бросилась к Элис в надежде вернуть Моди.

— Где она? Где Дэвид? Что происходит? — заволновалась Элис.

Она вскочила и начала истерично звать их.

— Я не хотела, чтобы они исчезли! — Шлёпа была совершенно белая от ужаса.

— Ты пожелала, чтобы папа с Элис не познакомились, вот он и исчез — а Моди теперь вообще не родилась, — сказала я и расплакалась.

— Я этого не хотела! Пожалуйста, псаммиадик, верни все как было! Верни Моди!

— И папу! — сказал Робби. — Я его все равно люблю, даже если он меня не очень.

— Моди! Дэвид! Где вы? Вернитесь! Хватит в прятки играть — уже темнеет! — кричала Элис, носясь как сумасшедшая вокруг ямы.

— Темнеет! — повторила я за ней и посмотрела на небо.

Я увидела розовые лучи заходящего солнца над верхушками деревьев. Потом на прогалину вдруг выбежал папа, вид у него был ошарашенный. А на коленях у Элис снова запрыгала Моди.

Мы с Робби обняли папу, а Шлёпа обняла Моди. Потом мы обняли малышку. Шлёпа папу обнимать не стала, но все же участливо спросила, как он себя чувствует.

— Вроде нормально. Я как будто сон видел наяву, такой странный сон… — сказал папа, ошалело мотая головой.

— Что за глупые игры?! Зачем вы спрятались? — допытывалась Элис. — Я чуть с ума не сошла! Куда ты подевал Моди?

— Никуда я ее не девал, — сказал папа.

— Но она вдруг испарилась! Сидела у меня на коленях, а потом раз — и исчезла. — Элис крепко прижала Моди к себе.

— Моди чпок! — сказала Моди, хлопая глазами.

Шлёпа вдруг разразилась слезами. Мы все изумленно уставились на нее.

— Не плачь, Шлёп-Шлёпа. Моди вернулась, — сказала Моди, героически улыбаясь.

Шлёпа опустила голову и закрыла глаза руками. На обратном пути она не проронила ни слова. Я пыталась ее разговорить, когда мы ложились спать, но она забралась с головой под одеяло и не отвечала.

Глава 7

Все утро Шлёпа каждые пять минут хватала Моди и принималась душить ее в объятьях.

— Не надо ее так тискать, Шлёпа, она же маленькая, — цыкнула на нее Элис. — У тебя слишком грубые игры. Хочешь поиграть с сестрой — лучше сядь и почитай ей сказку.

— Книжки — скукота, — сказала Шлёпа. — Мы хотим в медведей играть, скажи, Моди? — Она наклонилась к ней и зарычала.

Моди подпрыгнула с перепугу. Не захлопала в ладоши и не захихикала, как обычно, а отпрянула, и верхняя губка у нее задрожала. Видно, малышка устала после вчерашнего фокуса с исчезновением.

— Ну вот! До слез ее довела, — огорчилась Элис. — Я что тебе сказала — почитай ей книжку!

— А я сказала — не буду, — отрезала Шлёпа и повернулась к ней спиной.

Элис посмотрела на меня:

— Тогда ты почитай, Розалинда, будь умницей, а я пока белье разберу.

Непростая ситуация — но Моди смотрела на меня с мольбой и твердила:

— Сказку, сказку, сказку!

— Ну ладно, — я беспокойно глянула на Шлёпу.

Моли пристроилась рядышком, и я взяла «Тигра, который пришел выпить чаю». Моди хихикала и нараспев декламировала со мной хором — она почти всю книжку знала наизусть.

— Вот видишь, Шлёпа. Что я говорила! Моди так любит, когда ей читают! Спасибо большое, Розалинда, — сказала Элис.

Шлёпа стала читать вместе с нами, эдаким манерным голосом — меня передразнивала.

— Шлёпа! — прикрикнула на нее Элис.

— А я читаю! Почему мне нельзя, а ей можно? А, ну да, я забыла, Розалинда ж у нас святая и непогрешимая! — процедила Шлёпа, усаживаясь рядом со мной и Моди.

Я, смущаясь, стала читать дальше. Шлёпа продолжала бубнить, отставая на такт.

— Шлёпа, если сию секунду не прекратишь, отправишься в свою комнату, — мрачно пригрозила Элис, запихивая белье в машинку. Судя по ее лицу, она с радостью бы и Шлёпу туда засунула.

— Элис доиграется. В следующий раз Шлёпа пожелает, чтоб она тоже исчезла, — шепнул мне Робби.

Но у Шлёпы слух что надо.

— А ну заглохни, Тарзан. Я не хотела, чтоб Моди исчезала, — зашипела она. — Лучше не нарывайся. А не то сам исчезнешь, вместе со своей сестрой-подлипалой.

— Достала уже, Шлёпа! Тебя совесть мучает из-за того, что ты Моди ухайдокала, но это не значит, что надо на нас срываться, — вскипела я.

— Ничего я ее не ухайдокивала! Не смей так говорить! Я же не нарочно. Вот же ты ботанка тупая!

— Это еще кто из нас тупая! Я у псаммиада под носом желаний не загадывала. — Все-таки она вывела меня из себя.

— Заткнись! — Шлёпа толкнула меня.

— Сама заткнись! — огрызнулась я.

— Не смей мою сестру толкать! — заступился за меня Робби.

Моди испугалась и захныкала.

— Эй, из-за чего сыр-бор? — В кухню влетел папа. — Вы чего накуксились? Чем сегодня займемся? Может, прошвырнемся по Лондону? Айда на электричку — поглазеем на достопримечательности, а потом можно по магазинам.

Он думал, мы завопим от восторга. Не могли же мы ему сказать, что позавчера разъезжали по Лондону на лимузине и сами были достопримечательностями.

— Спасибо, конечно, пап, — дипломатично начала я. — Только на это небось кучу денег надо?

— Ерунда. Если хотите — поехали, — сказал папа.

— Ну вообще-то мы бы хотели опять на пикник. — Я выдержала паузу. — Чтоб поближе к дому. В Оксшоттском лесу.

— Нет, — сказал папа. — Только не это.

— Ни за что, — поддержала его Элис. — У меня от этого леса мурашки по коже. Сначала вы все заблудились, а потом еще и Моди, бедная крошка, испарилась.

— Ну не надолго же, — сказала Шлёпа.

— Даем честное слово, что больше не потеряемся, — сказала я.

— Честное-пречестное, — сказала Шлёпа.

— Железное, — сказал Робби.

— Нет! — Папа был категоричен. — Это не обсуждается.

Как бы не так! Шлёпа подхватила Моди и зашептала ей на ухо. У Моди, как мы уже убедились, есть задатки актрисы, и свои реплики она подает точно по сигналу.

— Хочу в Шоцки лес, — заявила она. — Пап-пап, пжалуста. Мам-мам, пжалуста. Хочу в Шоцки лес в песочек, играть с бизьянкой. Хочу бизьянку!

— Обезьянку? — спросила Элис. — Тебе эта обезьянка прямо покоя не дает. В Оксшоттском лесу нет обезьян, детка. Может, ты в зоопарк хочешь?

— Бизьянка в лесу! — сказала Моди.

— Это мы игру такую придумали. Что в песке обезьянка живет, — объяснила я. — Ей очень нравится играть в обезьянку, да, Моди?

— Хватит с нас игр в этом треклятом лесу, — не сдавался папа. — Пойдем в зоопарк, посмотришь там на настоящих обезьян, Моди. Хочешь посмотреть на смешных обезьянок, а? — Папа, почесываясь, орангутангом заскакал по кухне. (Вот же срамота!) Он хотел рассмешить Моди, но она взяла и разревелась.

— Хочу свою бизьянку, хочу в Шоцки лес, — рыдала она.

— Ради всего святого, — не выдержала Элис. — Хватит дурака валять, Дэвид. Ты ее пугаешь. Ладно, Моди, пойдем в лес.

— Но если вы трое пойдете с нами, обещайте сидеть на виду и не теряться, — потребовал папа. — Дайте слово, что будете паиньками.

— Клянемся, — сказала я.

— Обожаю клясться, — сказала Шлёпа.

— Клянусь, пап, — сказал Робби — а потом, когда мы помогали Элис собирать провизию для очередного роскошного пикника, отвел меня в сторонку: — Роз, а клятвы же нельзя нарушать, да?

— Нельзя, но ты не переживай. Мы не потеряемся и будем паиньками — и сдержим слово. Ага?

— Значит, не будем желание загадывать?

— Конечно, будем. Но я все продумала, и на этот раз мы не влипнем, — прошептала я.

Мы взяли с собой куриные грудки с салатом из морковки, миндаля и помидоров, ломти хлеба с отрубями, вишневый торт со сливками, мягкий белый сыр с черным виноградом и солеными крекерами, по персику на каждого и еще маленькие белые шоколадки. Элис положила бутылку розового лимонада для нас — такого же, как мы пили в лимузине! — и бутылку розового вина для них с папой.

И мы отправились в Оксшоттский лес. Робби прихватил обезьян из своего зверинца. В одной руке он нес гориллу, в другой — шимпанзе, и в лесу они у него стали скакать по кустам и папоротнику — будто бы по высоченным деревьям в джунглях.

Время от времени Робби задирал голову и с тоской смотрел на настоящие деревья. Папа тоже печалился, но мужественно молчал. Шлёпа бережно вела Моди за руку и пела ей песню собственного сочинения на мотив «Всюду розы эти, веночки и букеты».

Идем мы к обезьянке,

Идем мы к обезьянке,

В песочке, в песочке!

Желанье загадать!

С едой мы расправились со страшной скоростью — очень уж было невтерпеж загадать желание.

— Жуйте как следует! Так и несварение недолго заработать, — сказал папа. Сам он смаковал все вкусности, а вот вина сделал всего пару глотков. Элис же к вину и вовсе не притронулась. Убрав мусор и посуду, они не легли, как бывало, подремать на солнышке, а сели, вытянувшись в струнку, и давай на нас глазеть. Малышку Элис от себя не отпускала, хоть та и извивалась червячком.

— Чего это они? — пробормотала Шлёпа. — А как же спать завалиться в обнимку?

— За нами следят. Может, скоро устанут, — шепнула я в ответ.

Прошло еще полчаса, но родители и не думали уставать. Моди ерзала, хныкала, не хотела сказку и отказалась играть с папой в «этот пальчик в лес пошел». Она не отрывала взгляда от нас и от ямы с песком и заунывно бубнила: «Бизьянка!» Но мы были на виду. Выкопай мы на глазах у папы с Элис псаммиада, Элис как пить дать начнет голосить, а папа поймает его, запихнет в пикниковую сумку и сдаст в Лондонский зоопарк или еще куда…

Я знала, что делать, когда появится псаммиад. Главное — сразу спрятать его от папы с Элис.

— Спать они не лягут, боятся, как бы мы опять не сбежали. Надо незаметно вырыть псаммиада, — прошептала я Шлёпе и Робби. — Если сядем рядом к ним спиной, то им будет не видно, что мы тут делаем.

Мы встали и не спеша, с самым невозмутимым видом зашли в песок.

— Вы куда собрались? — тут же спросил папа.

— Да просто в песке поиграть, пап, — ответила я.

— В моих зверей играем — как будто тут нехоженые земли, — сказал Робби.

Папа скривился. Он явно считал, что мы уже взрослые для таких игр.

— И я! И я! — Моди вырывалась из объятий Элис. — Бизьянка, бизьянка!

— Вот, смотри, смешная обезьянка, — и Робби показал Моди пластмассовую гориллу.

Элис неохотно отпустила ее. Моди примчалась и уселась в песке на корточки. Она посмотрела на гориллу и скорчила недовольную рожицу:

— Нет! Бизьянка!

— Знаю, Моди. Мы вот как раз ее ищем, — сказала я вполголоса. — Давайте все копать.

Мы стали ковыряться в песке, повернувшись спиной к папе и Элис.

— Это и есть знаменитая игра в обезьянку? — спросила Элис.

— Помочь вам копать? — предложил папа.

— Да не надо, пап. Вроде и дурацкая игра, но Моди она очень нравится — да, пуся? — Я посмотрела на нее.

— Бизьянка где? — спросила Моди.

— Здесь! — зашипел Робби, неожиданно откопав знакомую лапку.

Моди радостно взвизгнула.

— Что случилось? Почему Моди кричит? — насторожилась Элис.

— Расскажи папульке. — Папа поднялся, собираясь подойти к нам.

— Уважаемый псаммиад, вы меня слышите? У нас ЧП! Можно сейчас половину желания загадать? Чтобы папа с Элис никогда не замечали волшебства, вообще-вообще! Прошу, скорей, а то папа вас увидит, — затараторила я.

Лапа дернулась. Песок, зашевелился, вздыбился, и показался псаммиад, круглый, как мяч.

— Это еще что? — сказал папа, но его голос быстро стих.

Псаммиад выскочил из песка, но папа даже глазом не моргнул. Он потер глаза.

— На секунду мне показалось, что из песка какая-то ужасная мохнатая тварь лезет, — пробормотал папа. — Наверное, обман зрения.

— «Ужасная мохнатая тварь!» — оскорбленно повторил псаммиад. Он шумно возмущался — но папа его не слышал.

— Ну, играйте, ребята, — сказал папа и вернулся к Элис.

— Бизьянка! — сказала Моди, радостно протянув к псаммиаду руки.

— Она чистая? Сухая? — беспокойно спросил псаммиад.

— Практически. — Я наспех вытерла Моди своей футболкой.

— Значит, теперь мама с Дэйвом тебя не видят и не слышат? — обрадовалась Шлёпа. — Зашибись!

— Вот еще! Я хоть и самое миролюбивое из волшебных существ, но могу разозлиться, если ко мне не проявляют должного уважения, а если нападают — кусаюсь так, что мало не покажется, — псаммиад обнажил острые зубы.

— Милый псаммиад, Шлёпа не хотела вас оскорбить, — сказала я, сердито зыркнув на нее. — Она не хотела, чтобы вы зашиблись, это просто слово такое, она имела в виду: вы замечательно поработали. Вы и правда так вовремя мое желание исполнили!

— Да, осуществить желание из положения вверх ногами, головой в песчаном ложе — в самом деле весьма непросто. Но мне это удалось, — довольно сказал псаммиад. — На этом все?

— Нет-нет! Мы хотели еще одно желание! — взмолилась Шлёпа.

— Чтобы папа с Элис ничего не замечали — это только половина желания была. Немножко нагло, конечно, но мы надеялись на вторую половину тоже. Если вы будете так добры и любезны, — добавила я.

— Бизьянка очень добрая. — Моди обхватила псаммиада ручонками и энергично обняла.

Чудище нервно поежилось, зашевелило глазами-стебельками и опасливо похлопало Моди по спине.

— Добрая, добрая-предобрая обезьянка — в смысле псаммиад, можно нам, пожалуйста, опять стать богатыми и знаменитыми? Пожалуйста! — попросила Шлёпа.

— Нет, — отрезал псаммиад.

— Но я же сказала «пожалуйста» — два раза, я очень вежливо попросила, — заныла Шлёпа.

— Спорный вопрос, — сказал псаммиад. — Но исполнить это желание не в моей власти, даже если б я и захотел.

— Но почему? В прошлый же раз получилось!

— Именно. Нельзя дважды просить одно и то же. Это утомляет и меня, и вас, — сказал псаммиад.

— Значит, я больше никогда не смогу лазить по деревьям? — скорбно спросил Робби.

— Ты мог бы научиться чему-нибудь другому, — сказал псаммиад. — Впрочем, сегодня все равно не твоя очередь желать. — Он бочком прошаркал ко мне. — Скажешь вторую половину своего желания, Розалинда?

— Ой, да, спасибо! — Я сделала глубокий вдох. — Хочу, чтобы мы встретились с теми ребятами из книжки — с Антеей, Джейн, Робертом и Сирилом.

— Прекрасно, — сказал псаммиад и начал раздуваться.

— Хочешь, чтобы мы в книжку попали? — спросила Шлёпа. — Они же ненастоящие, эти дети. Ничего не выйдет.

— Псаммиад тоже из книжки, а он настоящий. Может, и выйдет, — сказала я.

Псаммиад тем временем становился все круглее.

— Могла б тогда поинтересней книгу выбрать, — буркнула Шлёпа. — Чтоб там были вампиры, и чудовища, и пришельцы.

— Зато в этой тоже есть мальчик Роберт! — сказал Робби. — Он хороший, Роз?

— Он там великаном становится, а в другой книжке про этих ребят Роберт носит под курткой волшебного феникса. Он тебе точно понравится, — пообещала я. А псаммиад все раздувался и раздувался. — Ой, вы поосторожнее! Не лопните! — встревожилась я.

Но тут псаммиад так резко выдохнул, что аж перекувырнулся, и вдруг — ой-ёй! — мы тоже полетели вверх тормашками, болтая ногами в воздухе, а вокруг стало темно. Я закричала, попыталась дотянуться до Робби и Моди — уж Шлёпа-то сумеет сама о себе позаботиться. И тут мы снова очутились на ярком солнце, и перед нами была яма с песком — только другая. Куда больше нашей, и там и сям — груды бурого гравия. По краю карьера росли фиолетовые и желтые цветы, а в стенах виднелись маленькие норки береговых ласточек.

— Ого! Да это же карьер из книжки! — сказала я.

Я резко обернулась — на меня глазели четверо как будто знакомых ребят. Высокий парень в твидовом пиджаке, мальчик поменьше в матросском костюмчике и две девчонки в мягких шляпках и передниках.

— Это Антея, и Джейн, и Роберт, и Сирил! Это правда они! — воскликнула я. — Только я хотела, чтобы они в наше время перенеслись, мы ведь обещали папе не уходить из песка.

— Такие чудны́е! — хихикнула Шлёпа.

Она крепко держала Моди, а я вцепилась в рукав Робсовой футболки — мы все были живы-здоровы, и то хорошо.

— Хотелось бы заметить, что чудны́е как раз вы, — сказал Сирил. Он оглядел Шлёпу с головы до ног: — Очень необычный мальчик. — Он перевел взгляд на меня: — А ты еще страннее — почему у тебя волосы длинные?

— Да мы не мальчики! — сказала я.

— А я мальчик! — выступил Робби.

— Откуда вы знаете, как нас зовут? — спросила Антея.

— Ну… я про вас в книжке читала, — замялась я.

— В книжке! — пискнула Антея. — Мы что же это, знамениты?

— Уж точно не знаменитее меня. И не богаче. Я на арене «О2» пела, — сказала Шлёпа, выпятив подбородок.

Ребята озадаченно хлопали глазами.

— Это такой очень большой… вроде как мюзик-холл, — объяснила я.

— Ух ты, я всегда мечтал в мюзик-холле побывать, но папа нам не разрешает, — понурился Роберт.

— Ты Роберт? Я тоже, — обрадовался Робби. Он с интересом разглядывал тезкину матроску. — У тебя там золотой феникс, да?

— Какой еще феникс? Нет, нету — но мне бы страсть как хотелось, — сказал Роберт.

— Феникс только в следующей книжке появится. — Я дернула Робби за рукав. — Интересно, в какую главу «Пяти детей и чудища» мы попали?

— Так их же четверо — детей, — удивилась Шлёпа.

— Наш маленький братишка дома спит, — сказала Антея. Она наклонилась к Моди и улыбнулась ей: — Здравствуй! Моему братику столько же, сколько тебе. Как тебя зовут?

— Моди, — сказала Моди.

— Может, вы с Ягненком поиграете? — Антея посмотрела на меня. — Мы его так зовем, потому что…

— …первое слово у него было «бэ-э»! — подхватила я.

— Вот чудеса! — сказала Антея. Она покосилась на карьер. — Это, несомненно, волшебство — стало быть, без псаммиада не обошлось, верно?

— Замолчи, Пантера! — одернул ее Сирил. — Не рассказывай им!

— Да знаем мы про псаммиада. Чур он наш, это я его нашла, — сказала Шлёпа.

— Может, вы про него и знаете, но это, совершенно определенно, наш псаммиад. Мы все каникулы каждый день ходим на карьер, а вас здесь видим первый раз, — насторожился Роберт.

— Мы не здешние. Мы из далекого будущего, — сказала я. — Через сто с лишним лет псаммиад живет в песчаной яме в Оксшоттском лесу, и я пожелала с вами встретиться, потому что читала про вас.

— В этой книге все-все про нас есть? — удивился Роберт. — И про то, как я стал великаном и напугал мальчишку-булочника?

— Ух ты, я бы очень хотел стать великаном и всех пугать! — с завистью сказал Робс. — Может, в следующий раз это и загадаю!

— А ты читала про то, как мы стали прекрасны, как майское утро? У меня были голубые глаза и длинные рыжие волосы. — Джейн мечтательно провела рукой по своим квелым темно-русым кудряшкам.

— Бездарнейшее желание, — сказал Сирил. — Мне больше всего понравилось, когда наш дом превратился в осажденный замок и мы поливали врагов водой.

— Круто, — одобрила Шлёпа. — Может, я тоже такое загадаю. А разве не кипящим маслом поливать надо? Вода для слабаков.

— Девчонка из тебя тоже странноватая, — заметил Сирил.

— Сирил! Давай-ка полюбезнее, — сказала Антея. Она посмотрела на меня: — Значит, ты правда пожелала с нами встретиться?

— Ага, мне всегда казалось, что мы могли бы… могли бы подружиться. — Я покраснела, чувствуя себя последней дурой.

— Как замечательно! Ну конечно же, мы будем друзьями, — сказала Антея. — Давайте все пойдем к нам и выпьем чаю. Тебя как зовут?

— Розалинда. Это мой брат Робби, с Моди вы уже познакомились, а это моя сводная сестра Саманта, но мы зовем ее Шлёпой, — представила всех я.

— Сводная сестра, как у Золушки? — спросила Джейн.

— Ага, я злобная ехидна и страхолюдина. — Шлёпа скорчила жуткую рожу.

Джейн отшатнулась — решила, что Шлёпа это всерьез.

— Она просто дурака валяет, — поспешно сказала я. — Ее мама вышла замуж за моего папу.

— Непруха, — подтвердила этот факт Шлёпа.

— Значит, твоя мама умерла, Розалинда? — сочувственно спросила Антея.

— Нет-нет, с мамой все хорошо. Ну, сейчас уже хорошо, но, когда они только развелись, она ужасно грустила, — сказала я.

Четверо ребят захлопали глазами, как будто я сказала что-то неприличное.

— Бедняжка! — Антея погладила меня по руке.

— Но теперь все отлично. Мама в летней школе при Открытом университете, и…

— Твоя мама учится в университете? — переспросила Антея. — Должно быть, она необычайно умна.

— Да не особо. Просто ей захотелось перемен. Надеется, что с дипломом сможет другую работу найти. Ей до чертиков надоело в банке работать, — объяснила я.

— Твоя мама служит в банке? — недоверчиво спросила Джейн. — Вот здорово! Верно, она уйму денег домой приносит. Нам тоже однажды привалило денег, целая гора золотых монет, но их нельзя было истратить — такое разочарование! Уж очень нам хотелось стать богачами. Вы, должно быть, богаты, ведь в банках столько денег.

— Угомонись, Джейн! — зашипел на нее Сирил. — Разумеется, они из очень бедной семьи, раз их матери приходится работать.

— В наше время все по-другому, — сконфуженно сказала я. — Совсем другая жизнь. Женщины работают потому, что сами хотят.

— А кто же за домом смотрит? У вас, наверно, много слуг? — спросила Антея.

— Слуги теперь редко у кого есть. Ну, моей маме Бриджет помогает убираться, но она только раз в неделю приходит, — сказала Шлёпа.

— Мы все помогаем по дому, — сказала я. — Папа вот пылесосит.

— Что-что он делает? — переспросила Джейн.

— Он… пыль с ковра собирает такой специальной машинкой.

— Как это — папа? — изумленно спросил Роберт. Он посмотрел на моего Робби. — Что же, в будущем мужчины тоже уборкой занимаются?

— Ага. Я вот посудомойку загружаю.

Они непонимающе уставились на него.

— Это такая штуковина, она сама тарелки моет, — сказала я.

— Вот здорово! — восхитилась Джейн. — Как замечательно, что у вас есть все эти машины! Но больше всего мне нравится, что мальчики у вас по дому помогают. Может, попросим псаммиада, чтобы он переместил нас в ваше время?

— Если только не надо будет целый день прибирать! — вставил Роберт.

— Но пока что вы наши гости, так что милости прошу к нам домой, — Антея взяла меня за руку.

Антея, Джейн и мы с Моди пошли вверх по тропинке. Сирил с Робертом полезли из карьера напрямик. Робби припустил было за ними, но, пару раз съехав вниз, в конце концов догнал нас на тропке. Шлёпа тоже полезла по склону и выбралась раньше Сирила с Робертом. И конечно, стала хвастаться напропалую. Антея ничего не сказала, но посмотрела на меня. Мы обе закатили глаза и ухмыльнулись. Так и знала, что мы с ней подружимся!

Путь до их дома был неблизкий, дорога шла в гору, через заросли кустарника. Мне пришлось взять Моди на руки.

— А вам разрешают одним гулять, или папа отругает, когда вернетесь? — спросил Робби, отряхивая гравий с футболки.

— Да отца почти не бывает дома, вечно в разъездах, — сказал Роберт. — Но он нам разрешает куда хочешь ходить, правда, Сирил?

— Только под моим присмотром, — важно сообщил Сирил. Но потом по-дружески протянул руку Робби. — Айда к нам, приятель. В мужскую компанию.

Робби аж покраснел — так был доволен, что его приняли, хотя у него и не вышло забраться по склону. Мы прошли через фруктовый сад, сорвали себе по яблоку и умяли их на ходу, а потом очутились в большом цветочном саду, где чудесно пахло белым жасмином. Антея с Джейн отломили несколько веточек и приладили их к шляпкам так, что вышло похоже на ленты.

— Не хочешь букетик в волосы, Розалинда? — спросила Антея и сплела мне маленькую корону из жасмина. Она и Шлёпе предложила такую сделать, но та, конечно, скривилась.

Стеклянные двери в сад были распахнуты, и мы вошли в дом. После залитого солнцем сада внутри показалось очень темно — наверное, из-за плотного тюля и тяжелых бархатных портьер на всех окнах. Комнаты были заставлены массивной темной мебелью — величественный интерьер, хоть и мрачноватый.

— Мама сейчас в гостях у своей старой подруги, так что давайте выпьем чаю в детской, — сказала Антея. — Джейн, сбегай скажи кухарке, что у нас четверо гостей, и попроси, пусть подаст два вида пирожных.

— У вас есть кухарка? — восхищенно спросила Шлёпа. — И она готовит все что ни попросите? Вот это да! А можно три вида пирожных — или вообще четыре?

— У нашей кухарки вздорный нрав, — сказала Джейн. — Обязательно мне идти? Сегодня она уж точно не в настроении.

— Но ты же ее любимица. Если кто с ней и сладит, так только ты, — улыбнулась Антея.

— Сходи, Джейн, будь другом, — попросил Сирил.

Джейн вздохнула, но послушно убежала выполнять поручение.

— А почему ваша кухарка сегодня не в настроении? — спросил Робби.

— Да она переполошилась, потому что мы в войну играли и утащили на шлемы все ее кастрюли со сковородками, а когда лупили друг друга по голове половниками — понаделали в них вмятин. В кастрюлях, не в головах. Хотя у меня и на голове шишка осталась будь здоров, — сказал Роберт. — А ты любишь в войну играть, Робби?

Робби растерялся.

— Вообще толком, наверно, не поиграешь, у тебя же только сестры, — сам ответил на свой вопрос Роберт. — Но ты не расстраивайся, можешь с нами играть, с Белкой и со мной.

— Спасибо! — обрадовался Робби.

— Сегодня никаких сражений, иначе мы без чая останемся, — сказала Антея. — Пойдемте наверх, ребята.

На второй этаж вела широкая лестница с блестящими отполированными перилами.

— С тех пор как я упал и набил себе очередную шишку, на лестнице нам играть не разрешают, — сказал Роберт.

— Но мы все равно по перилам катаемся. Не стесняйтесь, прокатитесь, если желание есть, — предложил Сирил.

У Шлёпы желание, конечно, было будь здоров. Она бегом поднялась на самый верх, а потом со свистом съехала вниз, визжа от смеха.

— Цыц, вы что это расшумелись! Ребятенка мне разбудили, а я только-только его светлость уложила! — На площадку вышла сердитая женщина и недовольно уставилась на всю нашу компанию.

— Извините, пожалуйста, — сказала я, не рассчитывая, что Шлёпа извинится сама.

— Это ваша мама? Вы вроде сказали, она в гостях. Она очень строгая? — испуганно спросил Робби.

— Это Марта, наша няня, — объяснил Роберт. — Не бойся, она часто сердится, но вообще-то она добрая.

— А зачем вам няня? Вы же все большие уже, — спросил Робби.

— Теперь-то она больше за нашим младшим братишкой смотрит, — сказал Роберт. — А за нами уже пригляд не нужен.

Послышался плач, и чей-то тонкий голосок потребовал:

— Хочу к Пантере!

Моди подняла голову и заулыбалась:

— Кто там?

— Пусть уж Ягненок встанет и познакомится с нашими гостями, Марта, раз все равно проснулся, — весело сказала Антея.

Она провела нас в чудесную детскую: там была собака на колесиках и ширма, украшенная вырезками из журналов, а на каминной решетке сохли затейливые маленькие белые одежки. В детской кроватке стоял мальчуган и нетерпеливо тряс решетку, вцепившись в прутья. У него были светлые кудри, большие голубые глаза и очень румяные щечки — ну просто мальчиковая копия Моди. Малыши засмеялись и показали друг на друга пальцем.

— Ну полно! Сейчас мы тебя достанем, мой утеночек, — Антея взяла его на руки.

— Вот не поспал — теперь до вечера будет хныкать да кукситься, — проворчала Марта, однако настроение у Ягненка, похоже, было исключительно хорошее. Он всем нам покивал, а Моди обнял на радостях.

— Мы будем пить чай в детской, Марта, — сказала Антея. — А ты пока можешь выпить чаю с кухаркой. Мы присмотрим за Ягненком.

— Смотрите, чтоб не озорничал. И это вас всех касается. — Она хмуро глянула на Антею, Сирила и Роберта и сердито воззрилась на нас троих: — Не знаю, где вы нашли этих странных детей, только на приличных господ они вовсе не похожи. Все в лохмотьях! Шантрапа, да и только. Что бы сказала ваша матушка, мисс Антея! — укоризненно покачала головой Марта.

— Она бы сказала «Очень рада с вами познакомиться, приятного чаепития», — парировала Антея.

— Ступай, Марта, — сказал Сирил, и та удалилась.

Интересно, каково это — вот так командовать взрослыми? Шлёпе бы наверняка ужасно понравилось.

Антея подхватила Ягненка и повела нас в соседнюю комнату — игровую. Там были стол со стульями, и лоскутный ковер, и яркие картины на религиозные сюжеты — но мы видели только игрушки. Большого-пребольшого коня-качалку с длинной гривой, хвостом и красным кожаным седлом, Ноев ковчег с раскрашенными деревянными зверями, выставленными в ряд на полу, крепость с отрядом оловянных солдатиков, а еще компанию кукол, рассевшуюся за едой с миниатюрной посудой, — на тарелках у них лежали ромашки, трава и сломанные спички.

— У них на обед яичница с зеленой фасолью и жареная картошка, — сказала Антея. — Мы с Джейн вчера закатили им пир, так они до сих пор не доели.

— Вы что, в куклы играете? — удивилась Шлёпа.

— Мы обожаем своих кукол, — ответила Антея без тени смущения. — А у вас что, другие игрушки?

— Лично я с игрушками не играю, — надменно сказала Шлёпа, хотя я-то знала, что она спит с маленьким плюшевым мышонком. Она прятала его под подушкой или в рукаве пижамы, а во сне уютно прижималась к нему носом.

— Классный у вас Ноев ковчег. Мои звери тоже могут тут постоять. — Робби вытащил из кармана льва и тигра.

— Но они же разных видов, — сказал Сирил. — Из них пара не выйдет.

— Еще как выйдет, а если их скрестить — новые виды получатся: тьвы и лигры.

Роберт рассмеялся:

— Здорово ты придумал, Робби! Давай всех животных перемешаем! — Он схватил жирафа и зебру. — Вот мистер Жираф и миссис Зебра, у них будут маленькие жибрята.

Заливисто хохоча, они принялись скрещивать разных животных. Сирил со слегка брезгливой миной улегся на живот и стал лениво выстраивать солдатиков в шеренги. Шлёпа сидела в стороне и наблюдала. А потом метко запустила стеклянный шарик, сбив половину Сириловых бойцов.

— Обязательно такой врединой быть? — взглянул на нее Сирил.

— Это же пушечное ядро. Я объявляю тебе войну, — сказала Шлёпа.

— Хочешь в войну поиграть? — спросил Сирил. — Давай, можешь взять половину моих солдат.

— Чур не убитых! — Шлёпа уселась рядом с ним на корточки. — Какое у нас будет оружие?

Сражение становилось все более кровавым. Шлёпа вела репортаж с места событий, прямо как военный корреспондент, и описывала все раны и повреждения.

— Кровожадная у тебя сестрица, — заметила Антея. — А ты не хочешь в войну играть, Розалинда?

— Я бы лучше с тобой в куклы, — сказала я.

Я думала, Моди захочет играть с нами, но они с Ягненком придумали собственную забаву под названием «Собачка, гуляй». Малыши разбегались и по очереди толкали собаку на колесиках, тараня то мебель, а то и нас.

Прискакала из кухни Джейн:

— Я умаслила кухарку! Я ее обняла и сказала: «Любименькая, самая дорогая моя кухарочка, напеки нам, пожалуйста, побольше вкусностей к чаю, у нас особые гости». Так что она уже поливает глазурью бисквит и месит тесто для булочек!

— Хотите, могу сделать шоколадные хрустики? Они просто объеденье, — предложил Робби.

— Ты умеешь готовить? — изумленно спросил Роберт.

— И неплохо, — кивнул Робби. — Я даже был богатым и знаменитым поваром, меня по телику показывали. Это псаммиад устроил, но готовил-то все равно я.

— Что такое «телик»? — спросил Роберт.

— Ну, это… такая штука, она движущиеся картинки показывает, — попытался объяснить Робби.

— Ой, знаю, папа мне рассказывал про движущиеся картинки, — воскликнул Роберт. — Ничего себе — и ты попал в эту штуковину? Счастливчик ты, Робби!

— Давай переоденем кукол и уложим спать, а то они что-то целый день обедают, — сказала Антея. — Ты тоже была в движущихся картинках, Розалинда?

— Нет, но, когда мы стали богатыми и знаменитыми, я была писательницей, — робко сказала я, раздевая самую большую куклу. У этих кукол наряды были куда замысловатее, чем у моих старых Барби. Пришлось повозиться, чтобы стянуть с нее туфли на пуговках, передник, платье и нижние юбки.

— Вот ее сорочка, — показала Джейн. — Прикрой ее скорей, она же в одном исподнем, смотри, как покраснела!

— Ты правда пишешь книги? — спросила Антея.

— Это псаммиад устроил. Наверно, я тогда писательницей стала, потому что обожаю читать, — сказала я.

— Я тоже! — обрадовалась Антея. — У тебя какая любимая книга? Мне «Маленькие женщины» нравятся.

— Ой, я тоже их очень люблю. Мне больше всего Джо нравится, а тебе? И так грустно, когда Бет заболела, да?

— Я так плакала! — сказала Антея.

— И я тоже, — поддержала Джейн. — И в «Что Кейти делала»[22] я тоже плакала, когда она с качелей упала. Думала, она так и не поправится.

— Хотя про кузину Хелен мне не понравилось. Она такая святоша, все время хотелось ей врезать, — сказала я.

— И мне тоже, честное слово! — согласилась Антея.

— До чего здорово познакомиться с девчонками, которым нравятся такие же книжки! — сказала я. — А самая любимая у меня, наверно, «Маленькая принцесса».

Антее и Джейн это название, похоже, ни о чем не говорило.

— Ну да, она же еще не вышла. Смотрите не пропустите, когда появится. Вам точно понравится. У Сары в книжке есть удивительная кукла. Ее зовут Эмили, и у нее сотни самых разных платьев. Я этот кусок раз десять перечитывала, так здорово там все описано. Но там и грустное тоже есть: Саре приходится работать служанкой, и она голодает на чердаке, а ее единственный друг — крыса по имени Мельхиседек.

— Я бы страсть как хотела ручную крыску, — сказала Джейн. — Ну или хоть какого-нибудь питомца.

— У меня был сиамский котенок, Кроха. Я ее обожала, хотя она у меня всего один день была, — грустно сказала я.

— У нас, конечно, есть псаммиад, — вздохнула Антея. — Но он не совсем чтобы наш, да и питомцем его никак не назовешь. Хотя однажды он и забрался ко мне на колени.

— Со мной и Робби он не слишком ласков, — сказала я. — А уж со Шлёпой и подавно. Но Моди он разрешает себя гладить.

— Может, сходим к нему после чая? До заката еще полно времени, успеем загадать желание, — предложила Антея.

— Но мы-то свое уже загадали, — сказала я. — А он разрешает только по одному желанию в день.

— А мы свое еще не загадывали! — возразила Антея. — Утром мы с Джейн ходили с мамой за покупками, а после обеда мы играли в войну с кухаркиными кастрюлями и сковородками, так что с желанием мы сегодня припозднились. Мы как раз было собрались загадывать, а тут вы появились откуда ни возьмись… Но, разумеется, это был чудесный сюрприз, — вежливо прибавила она.

В дверь детской постучали:

— Мисс Антея, мисс Джейн, давайте-ка подсобите. У меня руки сейчас отвалятся, до того поднос тяжелый.

На подносе был чайник, молоко и сахар, блюдо с треугольными бутербродиками с маслом, блюдо с румяными булочками и баночкой клубничного джема и три вида пирожных: бисквит в глазури, лимонные квадратики и чудесные кексики с шоколадным кремом, украшенные засахаренными фиалками.

— Уж надеюсь, сгодится, — хмыкнув, сказала кухарка. — Хорошо бы, чтоб вы меня чуток заранее предупредили, когда вам в следующий раз вздумается такую ораву домой зазывать.

— Ты сама доброта, — Джейн снова обняла кухарку.

— Ладно вам, мисс Джейн, угомонитесь уже, — сказала кухарка, но тоже приобняла Джейн. Джейн явно была ее любимицей.

Антея расставила чашки с блюдцами и тарелки на столе в детской, и пир начался. Мы все сели за стол и с аппетитом принялись за еду. Моди с Ягненком больше двух минут не могли усидеть на месте: зажав в кулачках пирожные, они ковыляли по комнате и по очереди «кормили» собаку.

— Объеденье, — похвалила я. Я сжевала хрустящую засахаренную фиалку и лизнула молочно-шоколадный крем. — Пирожные просто чудо! У нас таких не бывает.

— А что у вас к чаю подают? — спросил Сирил, уминая здоровенный кусок бисквита.

— Пирожных у нас нет, — сказала Шлёпа. Она отрезала себе кусок еще больше, чем у Сирила, и умяла его в один присест.

— Есть, — сказал Робби. — Я делаю шоколадные хрустики, а когда домой вернемся, может, и бисквит испеку. Уважаю бисквит.

— Так а с чем вы чай-то пьете? — спросил Роберт.

— Мы чай особо не пьем. Если есть хочется — лично я всегда голодная, — можно пожевать чипсов или печенья, а после школы я иногда в «Макдоналдс» захожу и беру бургер с картошкой, — сказала Шлёпа.

Все четверо эдвардианцев озадаченно уставились на нее.

— Вы что, не слышали про «Макдоналдс»? — изумилась Шлёпа. — У вас вообще фастфуда нет, что ли?

— Какого-такого фастфуда ? — спросил Сирил.

— Котлеты с булочкой, и пончики, и пицца, и жареная курица, и картошка фри. Пальчики оближешь, — сказала Шлёпа. — Айда в наше время — сами всё попробуете!

— Ой, вот здорово! — обрадовалась Джейн. — Давайте прямо сейчас пойдем к псаммиаду.

— Но… раз уж мы в прошлом, может, посмотрим, что тут и как? Сходим в ближайший город, поглядим, как люди живут. Представляете, сколько пятерок по истории потом нахватаем! — предложила я.

Все — за исключением Антеи — посмотрели на меня как на чокнутую.

— Какая же ты ботанка, плакать хочется, — сказала Шлёпа.

Я покраснела. Ну вот, выставила себя посмешищем.

— Вовсе ты не ботанка — что бы это ни значило, — сказала Антея. — Мне тоже нравится хорошие оценки получать. Я обожаю историю — и английский, зато вот в алгебре ничего не смыслю, да и на латыни тоже не блещу.

— Ничего себе! Да ты в десять раз головастее меня — у нас в школе нет ни алгебры, ни латыни, — возразила я.

— А я вообще в школе не учусь сейчас, — встряла Шлёпа. — Меня все время отчисляют. Классно.

— Наверно, твои мать с отцом в ярости? — спросил Сирил.

— Да не то слово, — весело сказала Шлёпа.

— Неужто тебе их совсем не жалко? — спросил Роберт.

— Слушай, ну им же меня не жалко. Они просто хотят меня куда-нибудь сбагрить. Мать я почти не вижу, а папа вечно в разъездах, — сказала Шлёпа. — Вы не представляете, каково приходится ребенку в наше время. Вы даже не знаете, как вам повезло.

— Наш папа тоже часто уезжает по делам, а мама много болеет и лечится за границей, но нас из школы ни разу не исключали, — сказал Сирил. — Может, тебе бы стоило дома учиться, как маленькой?

— Я не маленькая. — Шлёпа пихнула его в плечо.

Он в этот момент как раз запивал чаем пирожное:

— Ай! Я чуть не ошпарился! Не лезь!

— А ты не обзывайся. — Шлёпа снова его толкнула.

— Будь ты мальчишкой, я бы тебе показал, — сказал Сирил.

— Давай! Попробуй, — процедила Шлёпа.

— Нельзя драться с девчонками, — сказал Сирил.

— Почему это? — бойко спросила Шлёпа.

— Джентльмены так не поступают, — потупился Сирил.

Шлёпа мерзко захихикала:

— Ну ты и размазня! Девчонки тоже умеют драться. Видал? — И она с размаху врезала ему в грудь.

— Ну все, довольно! Надо тебя проучить, хоть ты и девочка! — не выдержал Сирил.

— Прошу тебя, Сирил, она же нарочно тебя задирает, — вмешалась Антея. — Смотри посуду не побей, ради всего святого!

Сирил поднялся и выставил перед собой кулаки.

— Встань и прими бой как мужчина, — сказал он Шлёпе.

— Нет! Не надо, Шлёпа, не валяй дурака, — я попыталась ее остановить, но она, конечно, меня не послушала.

Она ударила Сирила, а Сирил ударил ее — не ужас как сильно, но все же так, что она пошатнулась. Она ударила в ответ — и вот они уже катаются по полу и мутузят друг дружку.

— Прекрати сию же секунду, Сирил! Она же наша гостья! — воскликнула Антея.

— Кончай, Белка! — поддержал ее Роберт.

— Ей же больно, не могу на это смотреть. — Джейн бросилась оттаскивать брата. В итоге ей тоже досталось — она вскрикнула от боли.

— Джейн, прости, пожалуйста! — Сирил приподнялся и обнял ее.

— Давай, дерись дальше. Пока еще никто не победил, — сказала Шлёпа.

— Бедняжка Джейн! — Антея подбежала к сестре. — Не плачь, милая.

— Не реви ты, Джейн, мне он вон как врезал, но я ж не плачу, — сказала Шлёпа.

— Ну и гордись собой, — бросил Сирил. Он помог Джейн встать. — Прости, Джейн, хотя, сказать по правде, ты сама виновата.

— Так что, я победила? — спросила Шлёпа.

Нам всем было ясно, что Сирил победил бы в этой драке. И самому Сирилу тоже. Но, помешкав, он протянул Шлёпе руку:

— Да, молодец, Шлёпа, ты победила.

— Ура! — Шлёпа пожала ему руку и принялась с важным видом расхаживать по комнате. — Я же тебе говорила, что девчонки умеют драться. Я кого хочешь под орех разделаю.

Мы все вздохнули.

— Чего? — спросила Шлёпа. — Ладно, пошли, народ. Найдем псаммиада и рванем обратно в наше время. Я вам столько всего показать хочу. Погоди, вот увидишь мой «Икс-бокс», Сирил, и ноутбук, и еще телик! Посмотрим спортивный канал. Ты в футболе за кого болеешь?

Всю дорогу до карьера она трещала без умолку — из кожи вон лезла, чтобы произвести впечатление на Сирила, хотя еще пять минут назад собиралась расквасить ему нос.

— Сестра у тебя, с твоего позволения, престранная особа, — сказал Роберт моему Робби.

Робби покрутил пальцем у виска.

— Дурдом отдыхает, согласен. Но она мне не родная, хоть с этим повезло. Моя настоящая сестра — Розалинда. Вот она полный отпад.

Это было так трогательно, что мне захотелось немедленно обнять брата, но я решила его не смущать. Я вечно переживаю, что он считает меня надоедливой занудой, которая все время кипешится из-за ерунды и трясется, как бы чего не случилось.

— Псаммиад? Вы там, милый псаммиад? — позвала Джейн, опустившись на колени в песок.

— А это будет наш псаммиад или их? — спросил Роберт.

— Думаю, тот же самый. Мне кажется, он всего один и может появляться в любом времени, как Доктор Кто[23] примерно, — сказала я.

— Ой, Сирил, так не терпится показать тебе телик — ты просто обалдеешь от «Доктора Кто». Ангелы-статуи — это вообще нечто. От них такая жуть берет, — предвкушала Шлёпа.

— А мне они не нравятся, — сказал Робби. — Мы не смотрим, когда их показывают, — скажи, Розалинда?

— Кто б сомневался! — фыркнула Шлёпа. — Вы оба просто жалкие нюни. Эй, псаммиадик, ты где? Не застрял, случаем, во временно́й дыре, а?

— Уймись! — одернула я ее. А потом подумала: может, не так уж и плохо было бы застрять в прошлом? Здесь никто не возмущается, что я люблю читать и воображать себя героиней любимых книг. Можно даже играть в куклы, и никто не станет над тобой смеяться.

— Вот вы где, милый псаммиад! — обрадовалась Антея, откопав его сердитую сморщенную мордочку. Морщин у псаммиада будто бы не поубавилось, хотя в этом времени он был на сто с лишним лет моложе. — Простите, что вас побеспокоили, но нельзя ли нам отправиться в будущее с нашими новыми друзьями? Нам бы этого ну страсть как хотелось.

— Хотя здесь тоже чудесно, — мечтательно сказала я. — Пожалуй, я бы хотела остаться здесь навсегда.

— Нет, Розалинда! — воскликнула Антея.

Псаммиад выскочил из песка, хлопая большими стоячими ушами. Глаза-стебельки посмотрели мне в лицо, а потом чудище начало раздуваться. Я поверить не могла, что так сглупила, — и ведь повторила Шлёпину дурацкую ошибку!

— Нет! Нет! Я это не всерьез! Это не настоящее желание! — выпалила я, но псаммиад не обращал на меня внимания.

Он все раздувался и раздувался. Вдруг я увидела темный тоннель. Всех, кроме меня, стало засасывать в него, они завертелись в воздухе вверх тормашками. Я кричала, размахивала руками, пыталась схватить Робби с Моди, но в пугающей тьме их было уже не разглядеть. Потом снова стало светло. Я сидела на коленях в карьере — совсем одна.

Глава 8

— Робби? Моди? Шлёпа? — позвала я. Никто не ответил. — Антея? Джейн, Сирил, Роберт? Кто-нибудь, прошу, ответьте! — снова крикнула я.

У песчаного дна карьера с гравием, казалось, не было конца и края. Я поскребла песок — сразу засаднило под ногтями.

— Псаммиад, прошу, это было не настоящее желание, я это не всерьез. Я не хочу на веки вечные застрять в эдвардианской эпохе.

Я уговаривала себя, что надо просто дождаться заката и меня утянет назад, в наше время, — но как знать? Я читала «Феникс и ковер», продолжение «Пятерых детей и чудища». В этой книжке кухарка пожелала остаться на тропическом острове навсегда — и осталась. Ну так она была и не против: аборигены приняли ее белый чепец за корону и сделали своей королевой, а потом еще появился добрый грабитель, дети с ним подружились, и он тоже остался на острове навсегда — сколько бы тропических закатов ни сменяли рассветы.

— Ну пожалуйста, псаммиадик, вы же знаете, что я это не всерьез, — взывала я, неистово ковыряясь в песке. — Простите меня, я знаю, надо было следить за языком. Я просто не подумала. Если так надо, оставьте меня тут до заката, ну, чтобы хорошенько проучить, — только потом верните обратно в наше время.

Псаммиада было не видать, ни тебе лапы, ни уха, ни даже уса. С полчаса я ползала на коленях по песку, умоляя псаммиада сжалиться надо мной. Потом подумала: а вдруг я перенеслась вместе со всеми в наше время и сижу в песчаном карьере в Оксшоттском лесу? Я запаниковала. Робби при первой же возможности попросит псаммиада вернуть меня обратно, в этом нет сомнений. Но ведь псаммиад ясно дал понять, что больше одного желания в день исполнять не намерен. Может, надо подождать до завтра?

Я сделала глубокий вдох и утерла слезы футболкой. Поревела я там будь здоров, что уж скрывать.

— Соберись, тряпка, — свирепо приказала я себе. Затем встала и хорошенько отряхнулась. — Вернешься ты обратно, не бойся, но раз уж сейчас в прошлом — пользуйся этим. Сходи в деревню, погуляй там. Посмотри, какие у них тут магазины. Поглазей на лошадок и эти их двуколки. Отмечай все отличия, какие найдешь. Давай, это же уникальный шанс, Розалинда Хартлпул. Не будь такой нюней.

Я бодро зашагала по тропинке — надо выбираться из карьера. Искать дорогу к дому бессмысленно: Антеи, Джейн, Сирила и Роберта с Ягненком все равно там нет, и наверняка домашние уже переполошились и ищут их.

И я пошла по дороге. Когда за спиной послышался стук копыт, у меня закололо в шее. Я обернулась: в повозке сидел человек в странной фуражке, он правил старой лошадью, все время кивавшей головой. Я прижалась к обочине и смотрела, как он проезжает мимо. Все равно что в учебнике истории оказалась!

— Чего уставился, прощелыга? — крикнул возница. Я не нашлась что ответить. — Ей-ей, каверзу какую затеял, маленький оборвыш!

Надо же, какой грубиян. Я же не виновата, что мне тут не во что переодеться, а джинсы на мне драные и я вся в песке. Я решила не обращать на него внимания и гордо двинулась дальше.

Показалась окраина деревни. Дома были вполне обыкновенные, небольшие, из красного кирпича, приткнутые вплотную друг к дружке. Они казались яркими и чистенькими, все явно были построены недавно. Дорога стала шире и оживленней, по обочинам выросли странные изогнутые фонари. Я во все глаза разглядывала прохожих: старушку в шали и юбке до пят; молодую женщину в блузке с очень пышными рукавами и шляпке набекрень; двух девочек в передниках — они бежали и катили палкой обруч. Они были точь-в-точь как из исторического кино, только одежда выцветшая и более мятая. Я зачарованно глазела на них, пока одна из девочек не показала мне язык.

Я тоже высунула язык, и она захихикала.

— Привет! Какая интересная игра, — сказала я, показывая на обруч. — Можно мне?

Она пожала плечами, и я решила, что это значит «да». Я попробовала катить обруч. Сперва он вихлял из стороны в сторону, но я быстро наловчилась. Хотя игра была какая-то бестолковая.

— Эй! Ты что же это у моей Джесси обруч отнял? А ну отдай живо! — Из дома, потрясая кулаком, вылетела разъяренная женщина.

— Я только на минутку одолжила. Извините. Не сердитесь! — сказала я, но она схватила меня и давай отвешивать затрещины. Надо же, как взбеленилась! Лупила меня всерьез. Меня раньше никогда в жизни не били, ощущение было ужасное.

На шум из окрестных домов вышли еще женщины, но ни одна не попыталась меня спасти.

— Хотел у нашей Джесси обруч утащить, попрошайка чумазый!

— Небось цыганенок. За этими глаз да глаз нужен, прут все, что плохо лежит.

— Только поглядите на его космы! Под маленького лорда Фаунтлероя, что ль, заделался?

Тетки прыснули со смеху. Я хотела воспользоваться всеобщим весельем и дать стрекача, но драчунья крепко в меня вцепилась. Я стала вырываться, замахала руками и ненароком врезала ей в грудь.

Она вскрикнула и согнулась пополам. Кто-то схватил меня и заломил мне руки за спину:

— Сущий бес! Надо полицию звать. Видала, как он на нее набросился?

— Прошу вас, не надо, извините! Я не хотела вас бить. Отпустите меня, — взмолилась я, но теточья кодла решительно повела меня по дороге.

— Ну что еще стряслось?

Из-за угла вышел полицейский в тяжелом шлеме и мундире, застегнутом на все пуговицы. Тетки все заговорили хором и давай подталкивать меня к полицейскому.

— Прошу вас, офицер, это ужасное недоразумение. Я не пыталась украсть обруч у девочки. Я просто хотела с ней поиграть. Она мне сама разрешила, — затараторила я, но он не стал слушать.

— Пойдешь со мной, шушера! Я тебя отучу пугать почтенных дам и ребятишек! Будьте покойны, дамы, уж я разберусь с этим шпаненком.

Он схватил меня за ухо и потащил за собой. Это было больно и невыносимо унизительно. Я заплакала, и тогда полицейский еще сильней дернул меня за мое несчастное горящее ухо.

— Хватит скулить! Ты же почти мужчина, утри сопли, — велел он.

— Никакой я не мужчина, я девочка! — прорыдала я.

— А чего ж так разоделась? — спросил он. — Девица или нет, добра от тебя не жди. Пойдешь со мной.

Так он довел меня до самого участка и втащил внутрь. Мне как будто снился безумный кошмар. Я ждала, что сейчас меня бросят в камеру, может, даже прикуют к стене, но меня посадили в самой обычной комнате со столом и стульями.

— Заканчивай уже хныкать. Сознайся во всем и расскажи, как все было по правде, — сказал он.

— Я уже вам говорила. Я правда не пыталась у той девочки обруч украсть. Они все не так поняли. Я в жизни ничего не крала!

— Ну-ну! Говори, как тебя звать, парень, и откуда ты. Только правду говори, а не то я очень разозлюсь.

— Меня зовут Розалинда Хартлпул, я… в основном я с мамой живу, в Сток-Ньюингтоне, в Лондоне, но сейчас гощу у папы в Оксшотте, в Суррее, — начала рассказывать я, отчаянно стараясь ничего не утаить и не думая о последствиях.

— А что ж ты тогда делаешь в Кенте? Больно ты много разъезжаешь. Родители твои — цыгане?

— Нет, папа в бухгалтерской фирме работает, а мама — в банке, — сказала я.

— Так давай пошлем за твоими почтенными батюшкой с матушкой, — предложил полицейский.

— Хотелось бы, но… не получится, — всхлипнула я.

— Конечно, не получится, потому что их на свете нет, и не было никогда, так? Ты, вестимо, попрошайка или вор, нечего тебе шмыгать по нашей деревне. Обкрадываешь малых детей, а как попался — давай брехать с три короба. Мальцам вроде тебя дорога только в одно место — в работный дом, где тебя к делу приставят, оденут как подобает и научат уму-разуму.

— Не надо, прошу вас! Послушайте, у меня здесь знакомые есть. Семья в красном доме, они мои близкие друзья. Антея, Джейн, Сирил, Роберт и Ягненок.

— Мне некогда слушать твои побасенки про какую-то ребятню и их скотину. Ступай давай за мной.

— Но я правда их знаю. Спросите в том доме, — сказала я.

— Как фамилия этой твоей семьи?

— Я… я не знаю… но их самих я знаю, клянусь. Вы спросите Антею. Ой, нет! Ее, скорее всего, сейчас нет, и остальных тоже, — но вы спросите Марту, их няню, она наверняка меня вспомнит.

— Да хватит уже балаболить! Не выводи меня из себя. Пошли давай.

— Пожалуйста, не надо в работный дом, прошу вас! Там ужасно, — закричала я.

— Стало быть, тебе не впервой, а?

— Я мюзикл «Оливер» смотрела, там мальчик ест одну жидкую кашу и умоляет о добавке.

— Замолчишь ты или нет? В наше время с кашей полный порядок. На завтрак получишь полную миску овсянки и кружку какао, а на обед — хлеб и баранину с картохой. Ночлежка открывается в шесть, если поторопишься — успеешь к ужину.

Что мне было делать? Пришлось идти с ним.

— Только не тащите меня больше за ухо. Ужасно больно, — взмолилась я.

— У тебя два уха. Ухвачу за второе, — сказал он.

Но это была такая мрачная шутка. Он взял меня за локоть и повел по деревне. Как раз представилась возможность увидеть типичные эдвардианские магазины — только я была в таком отчаянии, что ничего вокруг не замечала, пока мы не подошли ко входу в большое каменное здание.

Полицейский постучал массивным дверным молотком, крепко держа меня другой рукой. Дверь открыла тощая надзирательница в длинном фартуке. Она посмотрела на меня, прищурившись:

— Очередной шпаненок?

— Ну, сам-то он говорит, что девица. Полагаю, вы разберетесь, врет он или нет.

Женщина фыркнула — мол, ей дела нет, мальчик я или девочка.

— Ступай за мной. — Она втащила меня в дом.

— Прошу вас, мэм, я правда девочка, и я ничего плохого не сделала. Это какая-то ужасная ошибка, — взмолилась я. — Отпустите меня домой.

— И где твой дом? — спросила она.

Вряд ли она бы поверила, что от обоих домов меня отделяют века. Мамину квартиру, как и папин дом, еще не построили. Они сами еще не родились. Как и их родители, и родители их родителей. Мелькнула дикая мысль: может, прапрабабушка с прапрадедушкой признают во мне родню и возьмут к себе? Но шанс ничтожный.

— Отвечай же, — сказала надзирательница.

— Да вот… по всей видимости, сейчас у меня нет дома, — промямлила я.

— Тогда пойдешь со мной в приемное, — заключила она.

Это оказалась мрачная комнатушка с двумя большими каменными ванными напротив входа.

— Снимай это тряпье, да поживей, — велела она.

— Нет… я… я не хочу! — слабым голосом стала отказываться я.

— Надо тебя вымыть. Отдраить хорошенько и паразитов повывести. А то всех жильцов мне заразишь. — Она открыла кран над одной из ванн.

Съежившись от смущения, я сняла джинсы, футболку и трусы. Она с изумлением посмотрела на мою одежду, качая головой, потом подобрала ее двумя пальцами и бросила в плетеную корзину.

— Девчонка, значит. И чего только в этот диковинный мальчиковый костюм нарядилась, — сказала она. — Давай пошевеливайся. Залазь в ванну и начинай с себя грязь соскребать.

Я осторожно сунула ногу в воду и взвизгнула:

— Ледяная!

— Давай уже залазь, сколько можно. Ишь, расшумелась, — прикрикнула она. — По-твоему, у нас есть время для каждого тут воду подогревать? Шевелись, кому сказано, до полуночи мне как пить дать еще десяток приведут.

Я наскоро вымылась в леденющей воде сидя на корточках — дно у ванны было шершавое и мерзкое. Мыло воняло и щипало глаза.

— И космы свои вымыть не забудь, — сказала надзирательница.

Шампуня не было, так что пришлось намыливать голову мылом, а потом окунать в ванну. Вместо полотенца выдали маленькую ветхую тряпочку, так что с меня текло в три ручья, пока я натягивала чистую одежду, выданную надзирательницей: странную жесткую нижнюю юбку и длинные чесучие подштанники, грубое серое платье с фартуком, который мне оказался очень велик, и ботинки не по размеру.

— Извините, мне ботинки малы, — пробормотала я, но надзирательница плевать на меня хотела.

— Ступай. — Она потащила меня за собой.

Она провела меня через комнату, где было полно детей, совсем малышей и постарше. Меня, видимо, отнесли к категории повзрослее и потому потащили дальше. Какая-то девочка, не старше Моди, поймала меня за юбки — хотела, видно, на ручки, — но надзирательница, недовольно цокнув языком, отцепила ее пальчики.

Наконец мы пришли в длинную унылую комнату, где ровными рядами сидели женщины. Большинство были совсем старые, седые и беззубые. Одеты все были одинаково, в казенное серое.

— Посидишь здесь до ужина, — сказала надзирательница. — Твой номер — сто двадцать один. В спальне будешь спать в кровати с этим номером. А завтра определим тебя в полировальный цех. Не смотри на меня так! Это не работа, а чистая синекура. Скоро освоишься.

— А как же уроки? Я что, не буду в школу ходить? — спросила я.

— Читать-писать умеешь? Цифры знаешь?

— Да, мэм.

— Тогда какие тебе еще уроки? — Она покачала головой и энергичным шагом вышла из комнаты.

Неприятная дама, и все-таки мне хотелось, чтобы она осталась, не бросала меня с этими странными неподвижными старухами. Как себя вести? Что говорить, что делать? Я на цыпочках пошла по рядам, пытаясь отыскать свободный стул. Надо найти номер 121. Никаких пометок на них на первый взгляд не было.

Одна бабулька кивнула мне, вроде как приветливо, и я наклонилась к ней.

— Скажите, пожалуйста, куда мне сесть? — шепотом спросила я.

— А сюда и садись, деточка, — сказала она и сделала широкий жест, как будто перед ней было пять мягких кресел.

— Спасибо, но куда именно? — нерешительно спросила я.

— Прошу, раздели со мной скромную трапезу. — Пожилая женщина величественно указала на невидимое блюдо.

— Что, извините?

— Не слушай старую Сари, она в полном маразме, — сказала ее соседка. Она была куда моложе, лет тридцати-сорока, но лицо у нее было грубое, очень худое, изборожденное глубокими морщинами. — Половина наших не в себе, — продолжала она буднично. — Может, так оно и легче.

— Здесь очень плохо, да? — спросила я.

Женщина передернула плечами:

— Родным домом не назовешь — но другого-то у меня нет.

— А уйти отсюда нельзя? Мы тут заперты? — спросила я.

— А куда ты пойдешь? В канаве еще жестче спать, чем в тутошней постели, да и холоднее.

— Но можно ведь много работать, скопить денег и купить свое жилье, да?

Она уставилась на меня:

— Здесь жалованья не платят, барышня. Мы работаем за еду и крышу над головой.

— Но это же как тюрьма, а я ничего плохого не сделала, честное слово, — воскликнула я.

— У тебя нет денег, и идти тебе некуда. Этого им достаточно, — сказала женщина. — Тебе еще многому предстоит научиться.

— Значит, отсюда никогда не выйти? — спросила я.

— Ну, если будешь у надзирательницы в любимицах, она, может, при случае и сосватает тебя в услужение, только для этого надо к ней подлипать день и ночь, а это не по мне.

— В смысле — служанкой?

— А кем же еще?

Я подумала о всех прочих возможностях, оставшихся в будущем, и на меня накатило отчаяние. Я подняла голову и посмотрела на окна. Я смотрела на них весь тот длинный, одинокий вечер, пока медленно угасал свет.

Нас отвели в другое унылое помещение, где были длинные столы и скамейки. Мы снова расселись рядами и стали есть несвежий хлеб и запивать его водянистым какао с комками, от которых дрожь пробирала. За столом никто не разговаривал. Может, не разрешалось. Только печально шамкали беззубые рты, пережевывающие в кашу хлеб.

Потом звякнул колокольчик, и женщины послушно встали и поплелись вон. Далее следовало посещение неописуемо гадкой уборной с бесконечной очередью, а потом нас повели спать, хотя еще даже толком не стемнело. Я думала, мы будем спать в одной большой палате, но оказалось — у каждого свой закуток, вроде камеры. Камера номер 121 была такая тесная, что, лежа на жесткой койке, я могла достать руками до обеих стен. Постельного белья не было, подушки тоже, только грязное серое одеяло.

Окна как такового тоже не было, но через маленькую вентиляционную отдушину в кирпичной стене над головой виднелся лоскуток неба. Я не отрывала от него глаз, пока он не почернел. Солнце явно давно уже село — а я была все там же, в работном доме, в прошлом. Я застряла здесь навсегда.

Я снова заплакала, и кто-то постучал в стену:

— Хватит носом шмыгать! Спать мешаешь!

Я постаралась плакать потише. Я слышала, как плачут еще несколько женщин; где-то в здании отчаянно рыдал младенец. Я свернулась в тугой клубок и зажала уши. Как же мне вынести эту ужасную, безрадостную жизнь? И вдруг стало очень темно. Меня вышвырнуло из кровати, подбросило в воздух, закрутило, а потом я упала и с треском приземлилась… на собственной кровати, дома! В ногах у меня сидела Шлёпа, рот до ушей.

— Ох, Шлёпа! Я правда дома? Ты в жизни не поверишь, что случилось! Я застряла в прошлом из-за этого своего дурацкого желания, и там был просто кошмар. Меня в работный дом запихнули! Я думала, я там навсегда останусь. Как я вообще вернулась-то?

— Это я тебя вернула, — сказала Шлёпа, подпрыгивая на кровати.

— Мы все решили, что после заката ты так и так вернешься, и особо не дергались. Я даже подумала: так тебе и надо — главное, сама меня тупой обозвала, когда я не то желание сболтнула при псаммиаде! С ребятами из книжки мы здорово оторвались. Сирил забалдел от моего ноутбука, а когда я ему показала папину машину в гараже, он вообще чуть не рехнулся, и Роберт тоже. А Антея с Джейн все твои книжки перелистали и кое-что из твоей одежды мерили.

— Хотела б я на это посмотреть!

— Только желать не начинай опять, бестолочь! Короче, на закате они все резко исчезли, и мы давай тебя высматривать — а ты все никак не появляешься. Робби чуток поревел. Вбил себе в голову, что ты пожелала остаться в прошлом навсегда, а я ему говорю: не дрейфь, мол, завтра опять пойдем на пикник и попросим псаммиада вернуть тебя. Но он все равно весь извелся. Ты же его знаешь.

— А что папа? Раскричался небось? Маме моей звонил?

— Нет, он вроде не заметил, что ты пропала, — мы же псаммиада об этом и просили, — но все ходил осматривался, в затылке чесал, как будто искал что-то, но что именно — не мог вспомнить. Элис не напрягалась, но она бы не заметила, даже если б я исчезла. Что я и сделала.

— В каком смысле?

— Ну, Робби все никак не унимался, переживал — вдруг что с тобой стряслось. Ну и я тоже подумала… Ты ведь о себе позаботиться толком не можешь, права я или нет? И тут слышу, мама говорит твоему отцу, что хочет завтра Моди сводить в парк на детский праздник, — значит, в лес, может, и не получится попасть. Робби в истерике, боится, что тебе не понравится одной в прошлом торчать. Ну и я тоже без тебя заскучала. Робби у нас тот еще весельчак, а Моди хоть и прелесть, но с ней ведь особо не поболтаешь. И я решила тебя вернуть.

— Но как тебе это удалось, Шлёп?

— Легко. Я дождалась, когда пора было ложиться спать. Твоего папу к этому времени совсем скрючило — постоянно заглядывал в комнату и глазел на пустую кровать, но желание здорово работало — он так и не вспомнил, что у него дочка есть. Вроде знает, что кого-то не хватает, но кого — не понимает. Так вот, я подождала, пока он наконец к себе не ушел. Робби, думаю, поревел да и заснул, Моди тоже вырубилась, — я не хотела их тормошить. Оделась, спустилась тихонько вниз и нашла большой походный фонарь, стащила запасные ключи из ящика в буфете и вышла.

— На улицу? Ночью? Одна?

— Ага! — подтвердила Шлёпа. — Пошла к яме с песком, чтобы узнать, вернет тебя псаммиад или нет.

— Ох, Шлёпа! Как же ты не испугалась?

— А чего там бояться? — пожала плечами Шлёпа.

— Опасно ночью одной по улицам разгуливать. Вдруг бы на тебя бандит напал.

— Я решила: если кто подойдет — я его по голове фонарем огрею, — сказала Шлёпа. — В лесу и правда было страшновато. Я в какой-то момент подумала, что заблудилась в темноте, но все обошлось.

— Ну Шлёпа! Поверить не могу. Ты так рисковала, чтобы меня спасти! Ты настоящая героиня, — сказала я и крепко ее обняла.

— Да пусти ты меня, нюнища! — зашипела Шлёпа, вырываясь. Но вид у нее был довольный.

— Ты сразу псаммиада нашла?

— Не-а, пришлось пол-ямы перерыть — но я решила, вдруг он меня слышит. И стала ныть про то, как ты застряла в прошлом и небось перепугалась до чертиков. Я говорю: знаю, мол, вы обо мне не особо хорошего мнения, но сжальтесь над Розалиндой, она же паинька, — и сработало. Он вдруг высунул голову и заговорил со мной. Был страшно не в духе, потому что я его разбудила. Дал мне нагоняй, сказал, что сегодня уже одно наше желание исполнил и я, мол, хочу его уморить. Я давай его упрашивать исполнить завтрашнее желание, в долг. Говорю: у меня желание-то совсем малюсенькое, исполните его в два счета — и обратно в песочек, спатеньки, а иначе я же не уймусь, буду всю ночь у вас над душой стоять. Сто раз сказала «пожалуйста» и «спасибо» — он же свихнутый на вежливости. Ну и наконец он говорит: «Так и быть». Я пожелала, чтобы мы с тобой очутились дома, в нашей комнате, он напыжился — потом меня в темноте поболтало немного, и я сюда шлепнулась, и ты тоже!

— Ты самая лучшая сестра на свете! — восхищенно сказала я. — Шлёп, я бы точно умерла, если б мне пришлось в работном доме остаться. Там было так ужасно. Сейчас я тебе все расскажу.

Но уже через минуту Шлёпа вовсю дрыхла, посапывая. Я лежала в мягкой пижаме в чистой, уютной постели, все еще до конца не веря, что я дома.

Глава 9

Ворвавшись утром в нашу комнату, Робби, увидев меня, завопил от радости. Он так исступленно обнимал и целовал меня, что чуть не придушил. Когда я рассказала ему, как Шлёпа меня спасла, он и ее попытался сжать в объятиях.

— Вы себя кем возомнили — медведями, что ли? — сказала Шлёпа. — Хватит тискаться! Если полезешь целоваться, Робби, — ты труп, предупреждаю.

Моди тоже вполне себе обрадовалась моему возвращению. Раз сто повторила:

— Рози тут!

К счастью, папа и Элис ее не слышали. Папа так и не узнал, что я пропадала, но тем не менее за завтраком от меня не отлипал.

— Моя Рози-Шмози. — Он взъерошил мне челку и подергал за косички. — Какая же ты чудна́я девица! Иногда целый день на глаза не попадаешься. Вечно куда-нибудь убредешь, и никто тебя найти не может. Вчера я тебя, по-моему, вообще не видел. Ты где была?

— Да я… в книжку с головой зарылась, — промямлила я.

— Тебе бы тоже надо больше читать, Шлёпа, — сказала Элис. — Но раз уж тебе нравятся эти жуткие приключения Дитя Дьявола, Марвел О’Кэй сегодня будет выступать на детском празднике. Хочешь пойти?

— Нет, — помотала головой Шлёпа. — Хочу свои собственные приключения.

Мы на электричке доехали до Лондона, а потом на метро — до парка. Для Робби уже почти приключение. В метро ему по-прежнему было не по себе, и он всю дорогу не отпускал мою руку. После того как мы богатыми и знаменитыми разъезжали по Лондону на розовом лимузине, все это было как-то не того.

Детский праздник тоже оказался сомнительным весельем. Играть не во что, можно только смотреть. Элис повела Моди на кукольный спектакль по детским песенкам, а мы с папой, Шлёпой и Робби пошли в большой шатер слушать Марвела О’Кэя.

— Что-то кажется, он очень страшные книги пишет, — шепотом сказал мне Робби. — Лучше б я с Моди в кукольный театр. Может, спросить у папы?

— Лучше не стоит, — сказала я. — Расслабься, Робс, вряд ли этот Марвел О’Кэй такой уж страшный. Небось будет рассказывать, где берет идеи, сколько времени занимает книжку написать и все в таком духе. — Мне очень хотелось про такое послушать — вдруг и сама когда-нибудь за книгу засяду.

Однако, выйдя на сцену, Марвел О’Кэй озорно ухмыльнулся публике. Когда аплодисменты стихли, он сказал:

— Привет, я Марвел, пишу книжки про Дитя Дьявола. Не бойтесь, я не собираюсь вам тут бубнить про то, где я беру идеи и сколько времени занимает книжку написать. Я лучше расскажу вам пару историй — о-о-очень страшных историй!

Почти все дети в шатре завизжали от восторга. Робби застонал и весь съежился.

— Итак, чего вы боитесь больше всего? — спросил Марвел. — Давайте-давайте — вот ты, девочка в голубой футболке. Чего ты боишься?

— Крыс! — пискнула она.

У Робби вырвался вздох облегчения:

— Крыс я не боюсь, крыс я люблю. Как можно бояться таких милых и интересных зверей! Они же как большие добрые мыши.

Марвел О’Кэй ткнул еще в пару детей.

— Я зубного боюсь, — сказал один.

Марвел закатил глаза.

— А я — выпускных экзаменов! — сказал другой.

— Ну слушайте! — начал Марвел.

Он показал на наш ряд, глядя прямо на Шлёпу.

— А чего ты боишься? — спросил он.

— Ничего! — ответила она, выпятив подбородок.

Тогда он показал на меня.

— Я боюсь, когда по голове бьют и за уши дерут, — вспомнила я инцидент из прошлого.

Папа страшно оскорбился.

— Розалинда! Тебя в жизни никто пальцем не трогал, — зашипел он. — Господи, что люди подумают!

Марвел О’Кэй показал на Робби:

— А чего боишься ты?

— Ну все, мы здесь до ночи проторчим, — закатила глаза Шлёпа.

— Мне метро не очень нравится, — промямлил Робби.

— Так! Уже лучше, — оживился Марвел. — Ладно, пожалуй, для одной о-о-очень страшной истории достаточно.

Он стал придумывать на ходу историю про девочку, которая говорила, что ничего не боится. Шлёпа довольно смеялась. Девочка сдала экзамены в школе, потом ей поставили три большие пломбы, но она даже бровью не повела.

— Мне нравится! — сказала Шлёпа.

— Но вот потом, — понизил голос Марвел О’Кэй. — Потом ей надо было ехать домой — на метро.

Он описал, как девочка вошла в метро и спустилась один за другим по нескольким крутым эскалаторам. Кругом не было ни души — странно, подумала девочка, но не особенно испугалась. Тут по туннелю прогромыхал поезд, а когда шум стих, она услышала странное попискивание. Оно становилось все громче и громче.

— Это точно крысы — я крыс не боюсь, — пробубнил Робби.

— Писк становился все громче, тогда девочка посмотрела на рельсы и увидела огромную черную крысу с большими желтыми зубами и длинным-предлинным скользким розовым хвостом. А потом еще одну и еще одну. Внизу, на путях, эти отвратительные, гадкие твари копошились жирным ковром. Им до меня все равно не добраться, подумала девочка, — и тут одна крыса выпрыгнула прямо на платформу и вцепилась девочке в ногу.

Все дети визжали. Шлёпа вовсю гоготала. Робби цеплялся за меня.

— А вот такую крысу я что-то боюсь, — сказал он.

— Не бойся, Робс. Это же смешная история. Ты смейся вместе со всеми. Это просто байка, — шепнула я.

— А потом девочка услышала странный стон, доносившийся из туннеля, — продолжал Марвел О’Кэй. — Она всмотрелась в темноту — а крысы уже окружили ее и царапали за ноги — и увидела, что по шпалам ковыляет какое-то нелепое существо: вроде человек, только весь заросший крысиной шерстью. За ним волочился длинный блестящий розовый хвост. Увидев девочку, чудовище открыло рот, обнажив острые зубищи, и простонало: «Будьте осторожны при выходе из вагона! Не прислоняйтесь к д-в-е-р-я-м!»

Все прыснули со смеху — кроме Робби.

Зажав уши, он лихорадочно твердил «ля-ля-ля», чтобы заглушить все прочие звуки.

— Все хорошо, Робби. Это шутка такая. Это было не страшное чудище. В метро всегда так говорят, когда садишься в поезд. — Я пыталась разжать его руки, стараясь его успокоить.

Бесполезно. Безлюдная станция, крысы и мутант засели у Робби в голове, и он не мог их оттуда прогнать, как ни пытался.

Надо было ему пойти с Элис на кукольный спектакль. Моди, когда мы с ними встретились, была вся переполошенная и распевала крайне странное попурри из детских стишков.

— Гей, кошка со скрипкой, идут на горку Джек и Джилл, апчхи, апчхи, ставь скорее чай!

— Ты все стихи перепутала, Моди, — сказала Шлёпа. — Не так надо петь. Ну что это за песенка такая!

— Такая! — заявила Моди и запела по новой, только громче.

— Умница, детка, пой сколько влезет, — похвалила ее Элис. — Не слушай Шлёпу. Когда ей было как тебе, она ни одной песенки не знала.

— Зато сейчас она замечательно поет, — сказала я.

Элис с папой посмотрели на меня как на чокнутую.

— Шлёпа петь не умеет, — сказала Элис.

— Эх, слышали бы вы! У нее талант. И она сама песни сочиняет. Очень искренние.

— Умолкни, Роз, — сказала Шлёпа, а сама сжала мою руку.

Потом, когда мы все ели пиццу, она спросила, правда ли я считаю, что она хорошо поет.

— А сама как думаешь? От тебя вон весь стадион тащился, — ответила я.

— Да, но это же псаммиад сделал.

— Знаю — но это было прямо твое . Это ведь ты пела.

— Ну да… а ты, может, правда станешь писательницей. Читаешь ты много, так что наловчишься — и свою накатаешь.

Я залилась краской. Ясно, что, скорее всего, она просто ответила любезностью на любезность, но и это дорогого стоило.

— Одно я знаю точно, — сказала Шлёпа. — У Тарзана шансов ноль.

— Да ладно тебе. Бедный Робби. — Я посмотрела на брата. Он вяло клевал кусок пиццы. Заказали его любимую, пеперони, а у него такой вид был, словно она с крысиными хвостами. — Может, он и станет шеф-поваром. Готовить он любит.

— Зато есть, похоже, не очень, — сказала Шлёпа. — Робби, ты будешь доедать? Если нет, отдай мне.

— Ты и так уже переела, Шлёпа, — заметила Элис.

— Ешь, Робби. Давай кусай как полагается. А то щиплешь, как кисейная барышня, — добавил папа.

Робби откусил большой кусок и стал жевать. Зря. У него стало такое лицо. Я знала, что он представляет, что во рту у него крысиные хвосты. Он позеленел, я схватила его за руку:

— Бежим скорее! — и потащила к туалету.

Чуть-чуть не успели. Я вытерла его как могла, но ему, конечно, надо было переодеться.

— Поедем-ка домой, — сказал папа, но тут все было не так просто.

Увидев указатель метро, Робби стал еще зеленее, и его снова вырвало. Пришлось брать такси до вокзала. Папа заплатил двойной тариф — таксист не хотел нас сажать, боялся, что Робби машину ему обтошнит.

Не очень веселый день получился. Элис с папой причитали, что вывозить нас в город — только зря стараться и время тратить. Они были в кухне, но мы слышали каждое их слово.

У Робби было такое лицо, что у меня сердце защемило. Я пошла на кухню.

— Хватит уже это обсуждать! — сказала я. — Это несправедливо. Робби же не виноват, что его тошнило.

— Розалинда, ничего, что мы с Элис разговариваем? — сухо осведомился папа.

— Чего, пап? Вы так говорите, как будто мы виноваты, а мы ничего плохого не сделали.

— Будь добра, не спорь со мной. Вы вообще что о себе возомнили, барышня? Высказалась — можешь идти.

— Тебе все не так. То ты говоришь, что меня не видно и не слышно, то я слишком много болтаю. Ты, значит, можешь нас критиковать, а мы должны все молча терпеть? — повысила я голос.

— Не смей кричать на отца! Ты с мамой так же себя ведешь?

— Она этому от Шлёпы научилась. Она на нее дурно влияет, — сказала Элис. — И что мне делать с этой девчонкой!

— Я тебя слышу вообще-то, — сообщила Шлёпа. — Давай нуди дальше — непослушная, упрямая Шлёпа, всем хамит и грубит, тыры-пыры. Плевать я хотела!

Я надеялась, что Робби нас поддержит, но он по-прежнему был очень бледный, тихий и дрожал. Он лег спать, когда укладывали Моди.

Мы со Шлёпой в тот день болтали допоздна — жаловались друг другу на папу и Элис.

— Дома я так скучаю по папе, а когда мы сюда приезжаем и он начинает командовать и крыситься — я его просто не выношу. Особенно когда он Робби обижает, — сказала я.

— А я не выношу, когда мама мной командует и крысится — а она этим чуть ли не круглосуточно занимается, — подхватила Шлёпа. — Я гораздо больше папу люблю. Раньше то есть так было. Он как женился, обо мне даже не вспоминает.

— Я, наверное, маму люблю сильней, чем папу, — прошептала я — и почувствовала себя свиньей.

— Давай позвоним им. — Шлёпа достала свой мобильник. — Поговорим с твоей мамой и моим папой. Чур я первая.

— А твой папа не рассердится? У него как-никак медовый месяц.

— Фу! Отвратительно: в его возрасте — и медовый месяц, — скривилась Шлёпа.

Она нашла номер в записной книжке. Пошли гудки, Шлёпа нетерпеливо цокала языком и притопывала. На том конце включился автоответчик.

— Привет, пап, это я! Ну возьми трубку! Мне надо с тобой поговорить, — сказала Шлёпа.

Потом сбросила вызов.

— Вот досада. Не переживай. — Я замялась. — Можно я маме позвоню?

— Подожди. Он перезвонит, — сказала Шлёпа. Тут телефон заверещал, и она торжествующе кивнула. — Привет, пап!.. Чего?.. Нет, все в порядке, просто… Слушай, я знаю, что мне спать пора, какая разница, поговорить надо… Чего? Ну рассказать тебе про всякое… Чем я тут занимаюсь. Такие дела творятся! Ты в жизни не поверишь… Ну нет, конкретнее не могу, ты решишь, что я ку-ку… Нет, ничего такого. Всякая волшебная фигня… Ну, вроде и игра, но все взаправду… Что? Откуда мне знать, сколько стоит позвонить с Сейшел… Ты что, не хочешь со мной разговаривать? Слушай, я еще про маму тебе не рассказала — она такая злыдня… Постоянно гундит: «Шлёпа, как ты себя ведешь?» — и намеки отпускает насчет моей фигуры, считает, я жирная… Да, да… Чего? Чего? Конечно, тебе на меня начхать! Покедова. — Она бросила трубку. — А я ведь могу его растормошить, — со злобой сказала она. — Они даже не догадываются, тупицы эти взрослые. Прогуляюсь к песчаной яме и загадаю желаньице… Попрошу, чтобы папа возненавидел эту паршивку Тессу, а мама чтобы возненавидела твоего отца. Так можно им жизнь испортить! Круто было бы, да?

— Нет, по-моему, они только озвереют и нам еще хуже будет.

— Но если моя мама начнет бесить твоего отца, он может вернуться к твоей маме. Разве ты этого не хочешь?

— Я раньше все время мечтала, что так и будет. Мы с Робби каждый вечер перед сном это загадывали.

— Ну вот видишь. А теперь можешь пожелать — и все сбудется.

Я посидела, обкатывая эту мысль. Так дико было сознавать, что я правда могу все изменить. Я подумала о маме и о том, как после развода она каждую ночь плакала у себя в комнате, думая, что мы ее не слышим. Она была бы так счастлива, если б папа к нам вернулся. Правда ведь?

— Шлёп, можно я теперь маме позвоню?

— Ой, да, извини.

Мама жутко долго не отвечала. Я представила, как она сидит в темной комнате в общаге, обложилась учебникам и не замечает, что звонит телефон.

— Алло?

— Привет, мам!

— Роз! Привет, солнышко. Как дела? Ничего не случилось? Как вы там у папы?

— Порядок, мам, — сказала я.

— А Робби как?

— У него… тоже все хорошо, — сказала я. Не хотела ее волновать. Мама была в каком-то шумном месте, грохотала музыка, люди болтали и смеялись — как будто вечеринка.

— А почему ты так поздно звонишь, малыш?

— Я… я просто подумала, вдруг тебе там одиноко.

— Ах ты муся моя. Нет, мне нисколечко не одиноко. Тут замечательно, мы как раз большой компанией собрались, расслабились немножко. Сто лет так не веселилась.

— А. Ясно. Ну здорово.

— Что такое, Розалинда? Тебя что-то тревожит?

— Ну, я тут подумала… ты вообще хочешь, чтобы папа вернулся? — выпалила я.

Мама помолчала. Кто-то спросил ее, все ли в порядке, кто-то другой предложил подлить ей еще.

— Странно, что ты об этом спросила, — наконец сказала мама. — А что, папа что-то такое говорил?

— Да нет вообще-то.

— Они с Элис ругаются? — с надеждой спросила мама.

— Да вроде нет. Но ты же знаешь папу, он со всеми на свете может переругаться.

— Надеюсь, он на вас с Робсом не кричит, — возмущенно сказала мама. — Хочешь, я с ним поговорю?

— Нет, не надо. Мне уже спать пора.

— Это правда. Ночь на дворе. — Мама помолчала. — Вряд ли бы у нас получилось, Роз, даже если б папа и вернулся, — очень мягко сказала она. — Он изменился. Да и я тоже. Знаю, вам с Робсом бы этого хотелось, но боюсь, это невозможно.

— Это возможно , мам, — сказала я. — Послушай меня: знаю, похоже на бред, но я могу это наколдовать. Точнее, кое-кто может — волшебное существо. Помнишь псаммиада из «Пятерых детей и чудища»?

— Я эту книгу обожала. В твоем возрасте одна из моих любимых была, — сказала мама. — Я, кстати, думаю писать по ней курсовую по детской литературе.

— Так вот, псаммиад на самом деле существует! Мы его нашли в песчаной яме в Оксшоттском лесу, только ты никому не говори, — зашептала я в телефон.

— Что-что? Извини, детка, здесь так шумно, я ничего не слышу.

— Мы почти каждый день ходим к псаммиаду, и он исполняет наши желания, и я… я подумала, о чем бы ты у него попросила.

— Какая замечательная игра. — Мама явно не поверила ни одному моему слову. — Ладно, желаю вам с Робсом классных каникул, а себе отличной учебы в летней школе.

— Не особо интересное желание, мам!

— Так это ты у нас главная по фантазиям, а не я. Мне пора, а ты давай ложись спать. Спокойной ночи, Роз. Люблю тебя. — Она почмокала в трубку.

— И я тебя люблю, мам, — сказала я и тоже почмокала. Потом все отключилось.

Шлёпа вылупилась на меня и скорчила рожу:

— Фу, что еще за сюси-пуси? Ты же с мамой говоришь, а не с парнем своим.

— Она не поверила про псаммиада, — сказала я.

— Вот странно-то! — сыронизировала Шлёпа.

— Она говорит, что не хочет, чтобы папа вернулся, — сказала я. — Считает, у них ничего не получится. Может, и так. Он твою маму больше любит — это же видно. Трудно это — про такие важные вещи желать, можно здорово напортачить. И кстати, очередь все равно не моя, а Робби.

— Пусть пожелает Марвела О’Кэя до смерти напугать. Вот будет умора! — засмеялась Шлёпа.

Бедняге Робби той ночью снились кошмары, он снова кричал во сне. Я побежала к нему, но папа меня опередил.

Папа, стараясь утешить, лег с ним рядом, но Робс свернулся в комок, глаза не открывал и не разговаривал с ним.

— Ну что ты, сынок. Выговорись, расскажи, что в твоей головешке творится. Тогда я смогу тебе помочь, — зашептал папа. Он начинал терять терпение. — Бога ради, Робби. Хватит уже дрожать. Да что с тобой такое?

Робби не отвечал, в его голове кругами носились крысы и гремел страшный мутантский голос. Моди села в кроватке, сна ни в одном глазу.

— Играть! — Она встала и давай скакать.

— Спать! — строго сказала Элис, взяла ее на руки и унесла к себе.

Еще долго после того, как папа тоже ушел, мы слышали, как Моди поет и хихикает. Она снова и снова пела свою песенку: «Гей, кошка со скрипкой, идут на горку Джек и Джилл, апчхи, апчхи, ставь скорее чай!» Элис и папа устало упрашивали ее не шуметь и спать скорее.

Я осталась с Робби, легла к нему под бочок, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Было довольно неудобно, тем более что он притащил в кровать пол своего зверинца.

— Засыпай, Робс. Я все плохие сны прогоню. А завтра уговорим папу с Элис пойти в лес, и как раз твоя очередь желание загадывать. Ты уже придумал, что у псаммиада попросишь? Можешь все что угодно придумать. Мы ведь пожелали, чтобы папа не замечал волшебства, так что сердиться он не будет.

— Вот бы у нас вообще не было папы, — пробормотал Робби.

— Эй, а ну-ка прекрати! — цыкнула я.

— Я его больше не люблю, — сказал Робби.

— Что за глупости. Конечно, любишь.

— Нет, не люблю. И он меня тоже не любит.

— А вот и любит. Конечно, он тебя любит. Ты же его сын.

— А чего он злится, если мне страшно и тошнит… Роз?

— Чего?

— Как думаешь, папа из-за меня нас бросил? — шепотом спросил Робби. — Потому что я ему надоел?

— Ну ты что! Ты тут ни при чем, и я тоже. Просто ему мама надоела, теперь он Элис любит. — Я крепко обняла брата. — Хорош из-за всяких глупостей переживать. Давай лучше придумывай суперклассное желание на завтра.

Глава 10

На следующий день мы чуть было не остались без пикника. Почти все утро шел дождь.

— Ну какой лес, когда льет как из ведра, — сказал папа.

— Если честно, надоели мне эти пикники, — сказала Элис. — Столько возни.

Мы со Шлёпой и Робби просили и умоляли, особенно когда около полудня дождь перестал, но папа с Элис — ноль внимания. К счастью, у нас был маленький союзник, перед которым было невозможно устоять.

— Пикник? — сказала Моди. — Пикник в лесу! Да, да, да!

— Опять? — испугалась Элис.

— Опять! Опять! Опять! — сказала Моди и запрыгала.

— А что, можно брезентовую подстилку взять, — задумался папа. — А еду я сам приготовлю, Элис.

Он крупно нарезал французский багет, прихватил три вида сыра, несколько груш и бананов из вазы с фруктами и пачку шоколадного печенья из шкафчика, а в пакет со льдом в сумке-термосе сунул большую упаковку фруктового льда.

— Готово! — победно сообщил он.

Не такой гурманский пикник, как у Элис, но все равно очень вкусный. Элис ни за что не хотела давать Моди мороженое — завела песню насчет красителей и консервантов. Но солнце стало припекать, а Моди с такой мольбой смотрела на нее своими глазищами, что ей пришлось уступить. Моди облизывала мороженое и довольно хлюпала, мордочка у нее стала вся оранжевая, даже уши, потому что она все время поворачивала голову и с тоской смотрела на песчаную яму.

— Бизьянка, скорей! — сказала она.

— Мы пойдем в песок, поиграем с Моди в обезьянку, — сказала Шлёпа.

— До чего же странные у вас игры, — сказала Элис. — Ладно, только никуда не уходите — обещаете?

— Да не волнуйся, мам. Никуда мы больше не уйдем, — сказала Шлёпа. — Пошли, Моди, выкопаем в песке ямку, ага?

Мы все вместе подошли к яме, Моди радостного запрыгала.

— Твоя очередь, Робби, не забыл? — сказала я.

— Нет моя, моя, моя! — закричала Моди.

Мы все уставились на нее.

— Ну… Моди и правда еще не загадывала, но она же еще маленькая, нет? — с сомнением сказала я. — Вдруг она пожелает какую-нибудь дичь и начнется бардак?

— К бардаку нам не привыкать! — отозвалась Шлёпа. Она поковырялась в песке и нашла псаммиадову лапу. — Ага! Вот вы где! Вылезайте-ка, мистер Псаммиадик! — Она принялась его вытаскивать.

— Аккуратнее! — воскликнул Робби.

— Да уж, было бы неплохо, — сердито сказал псаммиад. Он выбрался из песка и отряхнулся. Потом от души зевнул, продемонстрировав ярко-розовый рот с кучей острых маленьких зубов. — А я так хорошо спал. Нет, надо было явиться и разбудить!

— А мы хотим еще желание, — сказала Шлёпа. — Давай, Моди!

Моди на коленках поползла по песку, счастливо улыбаясь.

— Привет, бизьянка! — сказала она.

— Возможно, при плохом освещении я и напоминаю примата, однако ж я принадлежу к совершенно иному виду, — сказал псаммиад. — Батюшки! Я последний представитель своего вида, и боюсь, долго мне не продержаться, если вы, дети, так будете меня изводить.

— Смешная бизьянка, — любовно сказала Моди, явно не поняв ни единого слова. Она потянулась погладить его.

— Осторожней! — цыкнул на нее псаммиад.

Элис не удалось толком отмыть малышку от мороженого, и Моди была липковата.

— Милая бизьянка. Смешная бизьянка. Модина бизьянка, — и она аккуратно присела рядом с ним на корточки — так, чтобы его не касаться. — Гей, кошка со скрипкой, идут на горку Джек и Джилл, апчхи, апчхи, ставь скорее чай! — пропела ему Моди.

Псаммиадовы глаза-стебельки повернулись.

— Моди вам поет свою песенку, — сказала я.

— Это я слышу, — сказал псаммиад.

— Загадывай желание, Моди! — поторопила Шлёпа.

— Хочу людей, — сказала Моди.

— Каких еще людей? — не поняла Шлёпа.

— Джека, и Джилл, и Полли, и Сьюки, и смешного котика, и щенка, и коровку, и чайник с тарелкой, и розы, и веночки[24], — перечислила Моди.

— Но они же не настоящие. Это просто глупые детские песенки, — сказала Шлёпа. — Нельзя такое желать!

— Отчего же, — сказал псаммиад. Он напыжился и раздувался до тех пор, пока не превратился в большой мохнатый шар, а потом резко сдулся, приняв обычный вид. Он повертел глазами по сторонам, потом дернулся, услышав вдалеке собачий лай, и мигом зарылся обратно в песок, шустро орудуя всеми четырьмя лапами.

А мы во все глаза уставились на самую странную компанию, которую нам доводилось видеть. Коричневый с белым терьерчик носился кругами как оглашенный — видать, учуял псаммиада. Пес принялся копать, но Робби поймал его и не отпускал.

— Нет! Плохая собака! Оставь псаммиада в покое, — сказал Робби.

Пес начал лаять — теперь он нацелился на кота в красном смокинге и синих брюках. Кот сидел на кочке, прижимая подбородком к плечу маленькую скрипочку. Он вовсю наяривал смычком, а чудная жестяная тарелка с чайником, взявшись за жестяные руки, выделывали коленца под музыку. Из-за деревьев прискакала большая бурая корова и замычала в такт. Она то и дело вытягивала шею и задирала голову в небо.

— Луну ищет, чтоб выше нее прыгнуть! — прыснула Шлёпа.

— Гей, кошка со скрипкой, гей, кошка со скрипкой! — сказала Моди и давай бегать туда-сюда под котовью музыку.

Тут подошли, нога за ногу, мальчик с девочкой. У каждого было по ведру. Мальчик был в красном свитере и синих штанах, а девочка в белом платье в голубой горошек.

— Джек и Джилл! — воскликнула я. Такие родные лица! Я вспомнила «Клевер цветет», мою старую книжку с детскими песенками, и как мама мне ее все время читала и показывала картинки. — Смотри, Робби, это Джек и Джилл идут на горку и несут в руках ведерки.

— Надо им сказать, чтоб под ноги смотрели! — заволновалась Шлёпа.

— Вы там поосторожнее на горке, ладно? — сказала я.

Джек и Джилл посмотрели на меня.

— Да, мы идем на горку, — нараспев сказал Джек.

— Несем в руках ведерки. — Джилл глядела куда-то вдаль.

— Идут на горку Джек и Джилл! — залопотала Моди, хлопая в ладоши. — И я!

— Нет, солнышко, а то еще свалишься с ними вместе и расшибешься, — сказала я. — Посмотри-ка туда! Пойдем к веночкам и букетам?

Несколько девочек и один мальчик водили посреди песчаной ямы хоровод. На трех девочках были белые платья, на двух других — в красный горошек, а еще на одной — светло-желтое. Мальчик был в серых шортах и синем джемпере. Они были чуть старше Моди, и все улыбались, — я решила, что Моди в их компании ничего не угрожает.

— Апчхи, апчхи? — с надеждой спросила она.

— Апчхи, апчхи! — сказали они и мотнули головами. Потом все одновременно плюхнулись на песок и захихикали. Моди тоже села рядышком и заливисто рассмеялась, радуясь новым друзьям и их игре.

— Еще! Еще апчхи! — сказала она.

Они поднялись и по новой завели хоровод.

— Всюду розы эти…

— Давай с ними, Рози, — сказала Шлёпа.

— Моди, позови их на травке играть, — сказал Робби. — Псаммиад не обрадуется, если они так и будут у него над головой топать.

Он подошел и склонился над ними — прямо добрый дядюшка.

— Ребята, идите лучше вон там поиграйте. — Он показал пальцем куда-то в сторону.

— Всюду розы эти, — сказал мальчик и потянулся взять его за руку.

— Да, знаю, вы хотите играть, только давайте играть вон там, — и Робби легонько их подтолкнул.

— Веночки и букеты! — запели девочки, размахивая руками. Моди тоже взяли в хоровод.

— Апчхи! Апчхи! — прокричала она, мотнув головой.

— Упасть, не встать, — допели они все вместе и рухнули на траву, топоча ножками.

Тут и Джек с Джилл подоспели — выкатились из леса. Сначала Джек разлил всю воду, плюхнувшись на грудь, а за ним Джилл — размахивает руками, болтает ногами, глаза круглые.

— Ой-ой-ой, — сказала Моди и помчалась их поднимать. — Пластырь? — спросила она у меня. — Пластырь надо?

— Нет-нет, — сказала Джилл, осторожно поднялась и похлопала брата по спине.

— Джеку надо лоб заклеить коричневой бумагой, — сказала она серьезно.

— Никогда эту строчку не понимала, — удивилась Шлёпа. — Зачем коричневая бумага-то? Я думала, в нее только рыбу с картошкой заворачивают.

— Наверное, тогда йода с пластырем еще не было, — предположила я.

Моди сидела на корточках рядом с Джеком, вид у нее был встревоженный.

— Все хорошо, Моди. Он скоро поправится, — сказала я.

— И начнет заново всю канитель, — в тон мне сказала Шлёпа. — Трогательное, конечно, желание, только я как будто в яслях застряла. Кого там еще ждем?

Из леса вышли две призрачного вида девочки, в сером и белом, у одной в руках был чайник.

— Чего это с ними? — спросила Шлёпа.

Лица у них были белые, а волосы разных оттенков серого. Девицы направились к уютному кирпичному очагу на прогалине. Огонь в нем горел серый, а сами кирпичи были серовато-белые.

— Все ясно! — рассмеялась я. — Это Полли и Сьюки, они с черно-белой иллюстрации, а все остальные — с цветных.

В жизни они выглядели жутковато, и Моди заробела — но все же подошла. Полли ей улыбнулась.

— Ставь скорее чай? — спросила Моди, показывая на чайник.

— Смотрите, правда чай! — удивился Робби.

Из воздуха возник серый стол со скатертью в серо-белую клетку, серым в горошек чайником и серо-белым караваем.

— Полли, ставь скорее чай, — сказала Полли и повесила чайник над огнем.

— И я, и я, — сказала Моди.

— Осторожно! Не подходи к огню, Моди, нельзя, — испугалась я.

Пламя, хоть и черно-белое, пыхало жаром — и обжечься наверняка можно было.

— Полли, ставь скорее чай, — повторила Полли.

Моди ей подпевала.

— Полли, ставь скорее чай, — в третий раз сказала она.

— Гости к нам пришли! — пропели Полли с Моди и собрались садиться за стол.

— Не ждали? — сказала Шлёпа.

К столу широким шагом подошла подружка Полли — Сьюки.

— Сьюки, нам не нужен чай, — пропела Сьюки, никого этим не удивив. И еще разок. И еще. Потом Полли взяла Моди за руку, и они побежали от стола.

— Гости-то ушли! — пропела Сьюки.

Полли, Сьюки и Моди весело расхохотались.

— Еще! Еще! — просила Моди.

— Нет, только не это! Сколько можно? — замахала руками Шлёпа.

— Да ладно тебе вредничать, по-моему, очень мило, и Моди в восторге, — сказала я.

Робби тоже не скучал: он то утешал бедную корову-попрыгунью, то гладил пса, который беспрерывно тявкал. Кто бы мог подумать, что в детских песенках такая какофония! Мало мычащей коровы и лающего пса, так еще кот громко играл на скрипке, а чайник с тарелкой хлопали в жестяные ладоши. Джек и Джилл звенели ведрами и снова и снова бухались с горки, дети, водившие хоровод, оглушительно чихали, а Полли и Сьюки с нажимом пели прямо нам в уши.

— Еще! Еще! — захлопала в ладоши Моди.

— Эта компашка мне уже надоела, — рассердилась Шлёпа. — Где остальные-то стихи? Как насчет Шалтая-Болтая? Я бы посмотрела, как он со стены шмякается! А еще тот, где фрейлине нос отщипнули…[25]

— Вы с Марвелом О’Кэем точно родственные души, — сказала я. — Вряд ли Моди другие стишки знает, кроме этих четырех.

— Это что значит — нам до посинения слушать эту их белиберду, снова и снова? — спросила Шлёпа.

— Снова! Еще! — радостно поддакнула Моди.

— Пойду, пожалуй, в песок зароюсь, как псаммиад, — сказала Шлёпа и зажала уши: все герои как раз запели свои партии одновременно.

Я попробовала подкатить к Джеку и Джилл, целеустремленно шагающим с ведрами вверх по склону. Они вежливо меня выслушали, улыбаясь своими маленькими ротиками.

— Джек и Джилл, может, воды в деревне наберете, из колонки? Тогда с горки не слетите и не расшибетесь, — находчиво предложила я.

— Идут на горку, — кивнула Джилл.

— Джек и Джилл, — сказал Джек.

— Несут в руках ведерки, — сказали они хором — и дальше все по накатанной.

Я пристала к Полли со Сьюки.

— Полли, ставь скорее чай, — скомандовала сама себе гостеприимная Полли. — Полли, ставь скорее чай. Полли, ставь скорее чай.

— Спасибо, конечно, но может, лучше пообедаем?

— Гости к нам пришли, — сообщила Полли.

— Сьюки, нам не нужен чай, — и Сьюки сняла чайник с огня. — Сьюки, нам не нужен чай. Сьюки, нам не нужен чай.

— А если я не уйду? Возьму и останусь, скажу: «Налейте, пожалуйста, чайку. Так в горле пересохло!»

Сьюки нахмурилась.

— Гости-то ушли, — сказала она и топнула ногой.

— Да с ними бесполезно разговаривать, — зевнула Шлёпа. — Ты ж в Диснейленде не станешь болтать с Микки-Маусом и Плуто. Робби, да заткни ты уже этого брехуна!

— Тихо, мальчик! Не лай. Хорошие собаки так себя не ведут, — сказал Робби, но пес все заливался, а кот играл на скрипке, а чайник с тарелкой отплясывали, а корова подпрыгивала, хотя луны на синем летнем небе не было и в помине.

Папа с Элис на внезапное нашествие песенной орды на Оксшоттский лес не обращали никакого внимания. Мы пожелали, чтобы они никогда не замечали псаммиадова волшебства, и желание до сих пор действовало. Подходил кот со скрипкой и исполнял им серенаду, корова пробовала через них перепрыгнуть, щенок лаял, Джек и Джилл тащились мимо, а потом кубарем катились в обратную сторону, чихающая ребятня водила вокруг них хоровод, а черно-белые Полли и Сьюки сновали туда-сюда с чайником.

Родители даже не моргнули ни разу, так и сидели себе на покрывале. Когда Моди подпевала героям стишков, они умилялись и улыбались — но и только.

Мы к этому времени умиляться и улыбаться перестали. Эти четыре стишка, честное слово, уже поперек горла стояли.

— До заката еще мильон часов, — сказал Робби, все пытаясь угомонить пса.

— Может, домой пойдем? — предложила Шлёпа. — Авось они за нами не потащатся. Пусть себе пиликают, и брешут, и пляшут, и чихают, и валятся, и таскают свой дурацкий чайник туда-сюда сколько душе угодно. Я на компьютере поиграю, ты почитаешь, Робби потетешкается со своим пластмассовым зверьем. Айда?

— Я не тетешкаюсь, — сказал Робби. — Я пытаюсь создать диким животным благоприятные условия для жизни в неволе.

— В смысле таскаешь льва по лестнице и причитаешь: «Какой лёвушка красавец, если будешь себя хорошо вести, лёвушка, я тебе дам медку»? — поддела Шлёпа.

— Моди так весело с этим народцем, — сказала я. Она как раз требовала «Еще! Еще!».

— Может, она уговорит их за нами пойти? Пусть в саду резвятся, а мы от них в доме спрячемся, — размышляла Шлёпа.

Идея была очень заманчивая, тем более что книжку я на пикник не взяла. Мы со Шлёпой попробовали убрести в сторонку. Чайник с тарелкой тут же побренчали за нами на тоненьких ножках.

Мимо как раз проходила женщина с собакой. Она испуганно уставилась на отплясывающую посуду.

— Это что же такое? — выдавила она, ловя ртом воздух.

— Да просто заводная игрушка, — сказала Шлёпа и схватила чайник с тарелкой.

Посуда возмущенно замахала ножками. Залаял стишковый щенок, собака женщины залаяла в ответ, и она на секунду отвлеклась, чтобы их растащить. Тут прибрела корова, выжидающе глядя в небо.

— Батюшки! Я и не знала, что в Оксшоттском лесу скот гуляет, — всплеснула руками тетка. — Здесь что же, пастбище устроили?

Тут она приметила кота — на задних лапах и со скрипкой. У женщины отвисла челюсть.

— Кошка на скрипке играет! — прошептала она. Она подкралась поближе и потрогала котовий хвост, ритмично покачивавшийся в такт музыке. — Это не игрушка! Он настоящий!

— Он… он не по-настоящему настоящий. Это человек очень-очень маленького роста в костюме кота, — сказала Шлёпа. Так себе объясненьице, конечно.

Подошли Джек и Джилл в поисках новой горки. Они размахивали ведерками и пели. Чихающая малышня передвинула свой хоровод поближе к нам. Притопали черно-белые Полли со Сьюки.

Собака истерично лаяла.

— Бегите! Спасайтесь! — завопила ее хозяйка и бросилась напролом через лес. Пес поскакал за ней.

— Кошмар! Она точно кому-нибудь расскажет! — испугалась я.

— Ну да, и все ей, конечно, поверят, когда она станет описывать, что тут было, — спокойно сказала Шлёпа. — Так, бестолковый народец, от песчаной ямы ни на шаг, ясно?

Куда там! Они таскались за нами по пятам. Соберись мы домой — вне всяких сомнений, пошли бы за нами. Я представила, как вереница песенных героев, двое из которых черно-белые, шагает по улице Акаций с нашим семейством во главе.

— Пожалуй, лучше нам тут посидеть, — сказала я. — А то хлопот не оберешься.

И мы сидели в лесу, а кошка играла на скрипке, корова скакала, чайник плясал с тарелкой, Джек и Джилл забирались на горку и скатывались с нее, дети водили бесконечный хоровод, а Полли и Сьюки тысячу раз ставили и снимали чайник. Мы сидели, пока солнце не съехало к горизонту и корова не узрела наконец-то в небе бледный серп луны. С ликующим «му-у-у» она подпрыгнула, воспарила прямо над месяцем — и исчезла.

Глава 11

На следующий день после завтрака папа позвал нас с Робби в гостиную. Робби состроил мне рожу.

— Что мы еще натворили? — спросил он одними губами. Вид у него был испуганный.

— Ничего мы не натворили, Робс, — успокоила я и сжала его руку. — Не бойся.

Но сама тоже переживала, из-за чего сыр-бор, хоть виду и не подавала. Я никогда не умела угодить папе. Всегда при нем была в каком-то напряжении, даже когда мы жили все вместе. То он ждал, что я буду ластиться к нему, как малютка Моди, то требовал, чтобы я стала взрослой и рассудительной. По-моему, он хотел, чтоб я была посмелей, как Шлёпа, — но, если я осмеливалась дерзить и спорить с ним, он сердился не на шутку. И если я чувствовала себя неуверенно, то бедняга Робби вообще блуждал в потемках. Он вздрагивал, стоило папе повысить голос, — и от этого папа злился еще больше.

Но сейчас папа нам улыбался, хотя и немного свирепо, показывая зубы, как пластмассовый лев.

— Что случилось, пап? — спросила я как можно бодрее и жизнерадостнее.

— Ничего, глупышка, — сказал он.

— Я провинился, пап? — прошептал Робби.

— Нет-нет. Боже мой, ребята, чего вы такие забитые! Я просто хотел поболтать с вами с глазу на глаз.

Элис с Моди мыли кукольный пластмассовый сервиз и посуду после завтрака, а Шлёпа села писать письмо своему папе.

Папа уселся на диван раскинув руки.

— Идите сюда, посидите со мной, — сказал он и поманил нас.

Мы терпеть не могли этот диван, потому что папа с Элис на нем частенько валялись в обнимку. Противно — аж с души воротило. Мы робко сели на краешек, папа обнял нас за плечи:

— Ну вот. Я просто хотел вам сказать, что я очень-очень-очень счастлив, что вы приехали.

Мы улыбнулись ему.

— Я страшно по вам скучаю, когда вы у мамы, — продолжал папа.

Он подождал ответа.

— Мы тоже скучаем, пап, — сказала я.

— Скажите честно, вы не помираете тут со скуки? — спросил папа. — А то мы же особо не развлекаемся. Только и делаем, что в лес на пикник шастаем.

— В лесу здорово, пап, — сказала я.

— Очень даже, — прибавил Робби. — Особенно в песчаной яме.

— Может, все-таки что-нибудь повеселее придумаем? — спросил папа. — В лесу тишь и благодать, я не спорю.

— Тишь? — переспросила я, вспомнив о вчерашнем бесконечном пиликанье, лае, мычании, чихании и пении.

— Чересчур тишь. Меня там в сон клонит, и с временем что-то чудно́е творится. Раз — и уже вечер. Так бездарно все каникулы и пройдут. Я хотел, чтобы у вас были суперские каникулы.

— Они и правда суперские, пап.

— Я не стал вас ни в какие летние школы и на экскурсии записывать, чтобы мы могли все вместе оторваться.

— Так мы и отрываемся, пап, — сказала я.

— Все вместе мы в машину не влезаем, но можно поехать куда-нибудь только втроем, а Элис с Моди и Шлёпой тут погуляют. Может, к морю выберемся — или в Лондон? Нет, знаю — давайте в зоопарк, а? Когда ты был совсем малыш, Робби, тебе нравилось в зоопарке.

Робби замялся. Сейчас-то ему очень хотелось в зоопарк. Он души не чаял в зверье. Но одного зверька, смахивающего на обезьяну, ему хотелось повидать еще больше — тем более что подошла его очередь загадывать желание.

— В зоопарке классно, пап, но я б лучше в Оксшоттский лес на пикник, — сказал он.

— Такой ты у меня чудак, — сказал папа и похлопал Робби по плечу. — Нам надо чаще с тобой видеться, сын. Куда это годится — чтобы парень рос без отца. Беспокойная ты душа, из-за всякой ерунды изводишься, на метро боишься ездить! Ты уже давно должен был все эти страхи перерасти. По-моему, мама тебя чересчур опекает.

— Да не беспокойный он, пап, — заступилась я. — Ну, в основном.

— Пусть он сам за себя скажет, Роз. Ты вечно за него вступаешься, выгораживаешь его. Знаю, это из лучших побуждений, и ты умница, что так защищаешь брата, но ему надо уметь самому за себя постоять. Ты же мужчина, Робби, помни об этом! А ты, Рози-Шмози…

Ну вот. Теперь за меня возьмется.

— …ты совсем уж книжный червячок, несовременно это, — папа дернул меня за косичку. — Может, мама не понимает, что ты уже подросла? Может, пора тебе модных вещей накупить?

Он ухватил меня за рукав футболки и поцокал языком, кивая на мои рваные джинсы.

— Не хочешь с Элис по магазинам погулять? Она в моде здорово разбирается, и вкус у нее что надо. Вместе что-нибудь тебе подберете.

— А мне нравится моя футболка, и джинсы тоже, — сказала я. — Не хочу по магазинам.

Конечно, мне бы очень хотелось новых вещей. Глядя на вещи в Шлёпином шкафу, я каждый раз с завистью вздыхала. Но идти за покупками с Элис? Как она умела смерить меня взглядом и вздернуть бровь! Говорить ничего не говорила, но в этом и не было нужды. Все было ясно по одному взгляду.

Папа вздохнул. Видно, мы завалили экзамен.

— Ладно, в лес так в лес, — согласился он. — Только маме вашей скажете, что я вам предлагал и туда и сюда, и дело не в деньгах. А то еще подумает, что я жмот и не могу собственных детей нормально развлечь.

Мы с Робби что-то пробубнили, улыбнулись и убежали. Робби улизнул в детскую, собрал свой зверинец и выпустил его побродить по пыльной равнине у Моди под кроватью. Я пошла к себе и уткнулась в «Детей железной дороги»[26]. Честно, я завидовала Бобби, Питеру и Филлис — их отец вообще не появлялся до самой последней главы.

В комнату вошла Шлёпа, пиная, как футбольный мяч, свою бархатную куртку на молнии.

— Зачем же ты ее так мнешь? И уже всю пыль собрала, — сказала я.

— Ну и кому какое дело? — сказала Шлёпа.

— Тебе, — сказала я. — Это же твоя самая красивая куртка. Тебе вроде папа ее из Америки привез?

— А до него мне тоже дела нет, — сказала Шлёпа. — Я ему написала вот такенное письмо, смешное и страниц на сто, а он знаешь что ответил? «Привет! Не скучай там. С любовью, папа». Семь слов. Я ему сто вопросов задала — так он вообще ни на один не ответил. И на маму жаловалась — а он ноль внимания, а обычно он от такого прям в восторге. Конечно, у него же новая жена, на дочь можно забить. Ты точно не хочешь придумать гениальное антипапашинское желание?

— Нет, хотя соблазн велик. Но сегодня Робби будет загадывать, сама знаешь.

— Так поговори с ним, узнай, что он у псаммиада попросит. Он такой чудик, мало ли что у него на уме.

— Никакой он не чудик! — рассвирепела я.

— Эй, спокойно, я тут просто подумала: у нас желаний-то осталось всего ничего, а потом вы уже домой уедете, и — извините, конечно — мое желание пока что было самое крутое и супернеэгоистичное. Всем же понравилось богатыми и знаменитыми быть, — сказала Шлёпа.

Я зашла в детскую посмотреть, что там делает Робби. Он сидел под кроватью и шептался со своими зверями.

Я опустилась на колени и заглянула под кровать:

— Привет, Робс.

Там же стоял и горшок Моди. Хочется верить, что животные не ходили на водопой.

— Твоя очередь загадывать! Уже придумал, что попросишь?

— Ага, — сказал Робби.

Я помолчала.

— Ну? И что?

— Я не обязан тебе говорить, — буркнул Робби.

Я уставилась на него, хлопая глазами: обычно Робби мне все рассказывал. Как-то глупо было так стоять попой кверху.

— Вылезай, Робби.

— Я не обязан тебя слушаться. Так папа сказал.

Я тяжело вздохнула:

— Ладно-ладно. Сиди. Хоть весь день там просиди, только ты уже весь пыльный, и Элис скоро будет еду для пикника собирать, наверняка разрешит тебе сделать хрустики.

Робби подумал немножко. Потом выкатился из-под кровати.

— Сходил бы ты переоделся. Посмотри на себя! — сказала я.

— Не хочу, — уперся Робби. — Ты мне приказывать не можешь.

— Ладно, дело твое. Только я тебе не приказываю, а хочу помочь. Давай обсудим твое желание, чтобы никакой ерунды опять не случилось?

— Это ты желание по ошибке загадала и в прошлом застряла, а не я, — не слишком любезно заметил Робби. Он сунул руку под кровать, сгреб свое зверье, запихал его под футболку и пошел в ванную. Я слышала, как он там скакал и ухал гориллой, потом рычал и еще трубил как слон.

— Ну и ладно, — сказала я и пошла на кухню помогать Элис.

Она решила сделать сэндвичи с беконом, латуком и помидорами. Шлёпа поджарила бекон, а я вымыла и нарезала салат и помидоры. Еще в меню были маленькие пирожки с мясом. Появился Робби, более-менее чистый. Ему разрешили раскатать тесто. Потом Элис смешала взбитые сливки с крыжовенным пюре и разложила по баночкам с крышками, а еще помыла большую корзину клубники и полкило вишни. А самое замечательное — она сделала маленькие кексики и разрешила нам всем повзбивать по очереди тесто и облизать потом миску. Пока кексы пеклись, она размолола сахар в пудру, а когда они остыли, позволила нам их украсить.

— Вы просто спец по пикникам, Элис, — сказала я — и сразу подумала, что предала маму. У нее пикники бывали довольно незатейливые: бутерброды с плавленым сыром и каждому по яблоку.

— Ты чего подлизываешься? — прошипела Шлёпа.

— Ничего я не подлизываюсь. Сказала как есть, и всё, — ответила я.

— Она чокнутая. Собирает кучу еды, а сама почти не ест, ты последи за ней. Хочет быть тощей, как селедка, — сказала Шлёпа. — Я когда вырасту, буду есть все что захочу, всегда.

— Тогда у тебя в этих костюмах в облипку будет тот еще видок. Хотя какая разница, главное — петь хорошо, — сказала я.

— Да, я б спела еще на «О2». Эй, Робби, можешь пожелать, чтобы у нас у всех был концерт? Ты тоже можешь петь, если хочешь. Будешь как Робби Уильямс, только ростом поменьше. Круто же, скажи?

— Не буду я это желать. Я свое желание хочу, — сказал Робби.

Что это за желание, мы узнали только в лесу.

— Гей, кошка со скрипкой? — с надеждой пропела Моди и заозиралась по сторонам — но, к счастью, стишковый народец давно испарился.

Мы поскреблись в песке.

— Бизьянка, бизьянка, бизьянка! — позвала Моди.

Псаммиад с неохотой выбрался наружу.

— Опять вы? — Он зевнул. — На десять минут глаза закроешь — и снова вы приходите меня донимать.

— Смешная бизьянка, — сказала Моди и погладила его.

Он передернулся, но руку ее не стряхнул.

— Только ничего шумного не желайте, умоляю, — сказал псаммиад. — Эти создания, что вчера тут маршировали, — у них были такие резкие голоса! А скотина, судя по шуму, совершенно от рук отбилась.

— Не бойтесь, я стишки желать не буду, — успокоил его Робби. — У меня другое желание.

Он расставил на песке свой зверинец: любимца-льва, слона, гориллу, обезьяну, жирафа, зебру и верблюда.

— Хочу, чтобы все мои звери ожили, — сказал Робби.

Псаммиад нервно вздрогнул.

— Снова живность, и в придачу дикая? Глупец, — подытожило чудище, однако раздулось как шар, а затем поспешно зарылось обратно в песок. Мы уставились на маленьких пластмассовых зверей, которых псаммиад, закапываясь, расшвырял по песку.

Тут лев зевнул, потянулся и помесил лапами песок. Слон покрутил головой и поболтал хоботом. Горилла встала на задние лапы, передними при этом почти касаясь земли. Черно-белая обезьянка удрала подальше от гориллы, беспокойно погавкивая. Жираф вытянул длинную шею, прядая ушами, болтавшимися пониже маленьких рожек. Зебра металась туда-сюда, пытаясь спрятаться от льва. Верблюд разминал свои двупалые лапы — в песке он был как дома.

— Ух ты! — благоговейно прошептал Робби. — Смотрите, смотрите! Мои звери! Они правда живые!

— Какие пупсики, — сказала Шлёпа. Она схватила льва — и тот огрел ее передней лапой и вонзил ей зубы в подушечку мизинца.

— Ай! Вот зараза мелкая! — Она бросила льва и осмотрела покусанный палец. — От зубов следы остались! У меня кровь идет!

— Шлёп, это же лев. Смотри в оба. Может, он не забыл, как ты пыталась ему голову откусить, — сказал Робби.

— Ты присмотри за зеброй, Робс, а то лев и ее погрызет, — сказала я. Я взяла зебру и поставила себе на ладонь. Бедняжка дрожала мелкой дрожью. — Какая красавица! Такие симпатичные полосочки у нее.

— Бизьянка! Малипуська бизьянка! — сказала Моди и взяла обезьянку — рассмотреть поближе.

— Тихонько, Моди. Очень, очень аккуратно, — предупредил Робби.

Обезьяна тявкнула, побежала по ее руке и забралась в рукав.

— Щекотно! — захихикала Моди.

Обезьяна уютно устроилась в рукаве футболки и явно собралась подремать.

— Я тогда возьму большую, — сказала Шлёпа. — Иди сюда, обезьяночка. — Она ткнула гориллу в пузо. Та встала на дыбы и ударила себя кулаком в грудь, оскалив крошечные зубы. — Только попробуй меня цапнуть! — Шлёпа щелчком сбила гориллу с ног.

— Шлёпа, прекрати! Оставь моих зверей в покое. С ними надо уважительно обращаться. Они хоть маленькие, но все равно дикие звери.

— Ах-ах, а не то она меня съест? — пропищала Шлёпа.

— Моя горилла — травоядная, такую гадость есть не станет, но она очень сильная. Если захочет, палец тебе оторвет, — сказал Робби.

— Тогда к Моди ее не подпускай, — предостерегла я.

Слон затрубил и задрал хвост. На песок упали маленькие слоновьи катышки.

Мы все вылупили глаза — а потом покатились со смеху.

Верблюд презрительно посмотрел на нас и выразительно сплюнул. Мы снова прыснули.

— Робби, ты здорово придумал! — засмеялась я.

— А то! — Он был горд.

— Хорошо, правда, что псаммиад их маленькими оставил, иначе бы нас всех уже загрызли, — поежилась я.

— Некоторых и загрызли, — сказала Шлёпа. — Если у меня будет бешенство, я тебя, Робби, тоже покусаю.

Тут лев зарычал, а зебра спрыгнула с моей ладони и вовсю припустила из ямы.

— Скорее, лови ее, а то убежит! — крикнул Робби. — Надо для них загон соорудить. Или два, чтобы лев и зебра в разных были.

Я поймала бедненькую зебру и попыталась ее успокоить. Я гладила ее косматую гривку и нежно почесывала между ушками. Потом я поймала жирафа, он опустился на колени на другой моей ладони и беспокойно завертел головой на длинной шее. У Робби в одной руке был лев, а в другой — горилла. Лев перестал рычать и смиренно лег, а горилла свернулась клубком, устроившись у Робби на ладошке как в гнезде.

Шлёпа взяла слона и верблюда.

— Чур не какать и не плеваться, — сказала она, строго покачав головой.

Моди все играла с обезьянкой. Та выскочила у малышки из-под футболки и устроилась на мочке ее уха, крепко ухватившись крошечными лапками за ее шелковистые волосы.

— Так, дайте подумать. Верблюд пусть остается в песке. Надо только построить большую гряду, чтобы он мог на нее взбираться, — всего делов! — сказал Робби. — А ты, маленькая, поспи пока у меня в кармане. — Он очень осторожно опустил гориллу в карман, а потом нагреб песка в кучу и соорудил гряду. — Пусти его по пустыне погулять, Шлёп. Верблюдик, хороший верблюдик, вот ты и опять в песочке.

Верблюд сдержанно поблагодарил его, похлопав густыми ресничками, улыбнулся и побрел вперед.

— Теперь надо для слона найти дом, скорей, пока он опять не обкакался, — сказала Шлёпа.

— Слону нужна травка. — Робби выбрался из ямы на травянистую кромку. Он соорудил из нескольких больших веток ограду, потом аккуратно взял слона и поставил его на мягкую мшистую траву. Слон помахал хоботом.

— Видишь, он доволен. Тебе тоже сюда, лёвушка, травянистая равнина — твой дом родной. И твой тоже, жираф. Давай его сюда, Роз, — сказал Робби.

— В один загон со львом? Ни за что!

— Он может за себя постоять, честно. Если лёвушка попробует его цапнуть, он станет лягаться и бодаться. А вот для зебры мы построим отдельный загончик, потому что зебры — любимая львиная еда.

— А давай на всякий случай сделаем зеброчке загон с другой стороны ямы, — предложила я. Зебру я полюбила больше всех других зверей. Я помогла обустроить ей персональное пастбище в маленькой уютной долине и отпустила ее щипать травку.

— Готово! — довольно сказал Робби. — Так. Горилла и обезьяна колобус живут в лесу, так что поселим их вон в тех папоротниках. Иди сюда, горильчик. — Он аккуратно достал гориллу из кармана. Обезьяна нашла там завалявшееся драже и грызла его как печеньку.

— Не очень-то полезная еда, — покачал головой Робби. — Хотя листья тебе, наверное, жутко надоели. Меня от салата тоже иногда воротит. Вот так, хороший мальчик. Добро пожаловать в чудесный лес. Моди, неси сюда обезьянку.

— Нет, моя бизьянка, — сказала Моди. — Она щекочется.

— А давай я тебя пощекочу, а обезьянка в папоротниках побегает. Ей там очень понравится, — сказал Робби.

Моди с неохотой отцепила от уха обезьяну и опустила ее в тенистый папоротниковый лес. Колобус весело затараторил, мигом забрался на папоротник, а потом, раскачавшись, перебрался с него на соседний.

— Здорово! Он по деревьям лазает лучше нас с тобой, Шлёп, — восхитился Робби.

Он сидел скрестив ноги и зачарованно смотрел на свой маленький зоопарк. Я беспокойно маячила над зеброй и одним глазом следила за львом. Моди уселась в папоротниках, и обезьяна то и дело сигала с «дерева» и пробегалась по ней. Шлёпа щекотала травинкой слона и жирафа. Льва она благоразумно остерегалась. Но через полчаса Шлёпа начала зевать и ерзать.

— Все это, конечно, мило и трогательно, и зверье симпатичное, но что-то мне это желание уже надоело, — сказала она.

— Ничего ты не понимаешь, Шлёпа. Это самое классное желание в мире, — не согласился Робби.

— Но ведь ничего не происходит, — пожаловалась она.

— А ты понаблюдай за животными! Это ж так интересно — смотреть, как они приспосабливаются к естественным условиям, — настаивал Робби.

— Зато я к этим условиям приспосабливаться не собираюсь. Хочу компьютер и «Икс-бокс». Домой хочу, — заупрямилась Шлёпа.

— Ну, Шлёп, так нечестно. Пусть он еще немножко со своей живностью поиграет, — сказала я.

— Он может взять зверье с собой и построить им новый зоопарк у Моди в комнате, — не сдавалась Шлёпа.

— Но им там не понравится, на воле им лучше, — сказал Робби. — Хотя, кстати, я у Моди под кроватью уже построил зоопарк. Ой! — Он резко выпрямился и стал нервно кусать губу. — Розалинда, а ты слышала, как я желание загадывал?

— Конечно.

— Что я сказал, дословно? «Хочу, чтобы эти звери ожили»?

— Да.

— Или «Хочу, чтобы все мои звери ожили»?

— Откуда нам-то знать, — сказала Шлёпа. — Это ж твое желание, а не наше. Какая разница вообще?

— Но лев, слон, зебра, обезьяна, горилла и верблюд с жирафом — это не все мои животные. Все в карманы не поместились. Я с собой взял только африканских млекопитающих, потому что они у меня первыми появились и они мои любимые. Но у меня еще есть индийские млекопитающие. Я их под кроватью оставил. Я вот подумал — а вдруг псаммиад и их тоже оживил?

— М-да, не исключено, — сказала я. — Но всё равно ничего страшного-то в этом нет.

— Нет, есть. Там тигр, леопард и кабан — они все передерутся, а еще носорог, он будет все подряд таранить, — встревоженно сказал Робби, чуть не плача.

— Спокойно, Робс, все хорошо. Я уверена, всё обойдется. Хотя на всякий случай нам лучше вернуться домой. Устроишь им всем новый зоопарк, в детской. Отлично выйдет. Можно из кубиков загоны сделать, — пыталась я его успокоить.

— Надо набрать побольше песка для верблюда и травы и листьев для остальных, — сказал Робби. — Как же я всё это дотащу, со зверями в придачу?

— Придумала! — воскликнула я и побежала к папе с Элис. Папа разгадывал кроссворд в «Таймс», а Элис листала «Грацию». Оба безмятежно мне улыбнулись.

— Всё возитесь в песке? — снисходительно спросил папа. Он поискал взглядом остальных. Увидел и Моди, и Робби, и Шлёпу — но не увидел маленьких зверей, которые носились туда-сюда, рычали, трубили, лаяли и радостно ржали.

— Да, но вообще-то хорошо бы уже собираться. По-моему, Моди с Робби устали, — сказала я. — Давайте я посуду соберу?

— Спасибо, Розалинда, — сказала Элис.

Я схватила большую сумку-термос.

— Бутерброды остались? Сейчас уберу. Ой, минуту, по-моему, Робби песок в глаза попал, — схитрила я. Закинув сумку на плечо, я поскакала к яме и сгребла Робби в охапку.

— Ты чего? — спросил он, вырываясь. Я пальцами раздвинула ему веки:

— Как будто тебе песок в глаза попал.

— Ничего не попал!

— Да знаю я. Это обманный маневр.

— Какой еще маневр?

— Мы наберем в сумку песка и засунем туда же зверей. Только зебру я сама понесу, а то мало ли что. Не доверю я твоему льву. Там бутерброды — пожуют, если голодные. Хищники могут бекон есть, а травоядные салатом закусят.

Мы погрузили передвижной зоопарк и закрыли сумку, от души надеясь, что животные угомонятся и лягут спать. Путь был неблизкий, Робби обычно еле плелся и хныкал, но сейчас шагал бодро: переживал, как там дома звери — ожили или нет.

— Не волнуйся ты так, Робби. Если они ожили, то небось просто бродят по детской. А если даже и выбрались оттуда, папа с Элис все равно не увидят, что они настоящие.

Папа-то с Элис — да, но вот другие взрослые… Когда мы всей толпой вошли в калитку дома номер 52 по улице Акаций, входная дверь распахнулась и из нее вылетела крепко сбитая тетенька с сумкой в одной руке и тряпкой в другой. Тетенька истошно голосила.

— Что это с Бриджет? Это мамина уборщица, — удивилась Шлёпа.

— Бриджет! Господи, что с вами? Кто вас напугал? — бросилась к ней Элис.

— В доме воры? — спросил папа и полез за телефоном.

— Нет-нет, там крысы! — всхлипывая, проговорила Бриджет. — Ужасные крысы, целые полчища. Они рычат! Я стала у Моди под кроватью пылесосить — а они как набросятся на меня! Ноги моей больше не будет в этом доме, хоть мильон фунтов заплатите. Страшные крысы! Звоните в дезинфекцию.

— Крысы! — Элис прижала к себе Моди и тоже как давай вопить.

— Боже мой, крысы? — повторил папа и побледнел как мел. — Так, Элис, дети, оставайтесь здесь, от греха подальше. А может, лучше нам всем тут постоять. Я звоню профессионалам.

Но Робби, не долго думая, прошмыгнул в открытую дверь.

— Робби! Робби, а ну вернись! Не делай глупостей, сын, крысы кусаются. Робби, прошу тебя! — заорал папа.

Робби, не обращая внимания на папины вопли, помчался по коридору к лестнице.

— Я за ним, — сказал папа. — Стойте на месте.

Папа взбежал по лестнице, а мы стояли, оцепенев. Элис с Моди на руках ретировалась к калитке:

— Идите сюда, девочки. Вдруг Дэвид крыс погонит. Господи, ужас какой!

— Да успокойся ты, мам. Нет там никаких крыс. Наверняка Бриджет показалось, — протянула Шлёпа. — Зуб даю, Дэйв там даже малюсенькой мышки не найдет.

В этот момент из дома вышел папа, в лице по-прежнему ни кровинки, зато улыбка до ушей. Одной рукой он обнимал Робби:

— Порядок, народ. Отбой! Бриджет показалось. Вот бедолага, ты ей позвони попозже, Элис, узнай, как она там.

— Но она сказала — там полчища крыс.

— Она у Моди под кроватью пылесосила, а там Робби своих игрушечных зверей оставил. Она приняла их за крыс и перепугалась! — Папа нервно засмеялся. — Покажи, Робби.

Робби вытянул вперед руки. На одной ладони у него был леопард, на другой — тигр. Оба рычали и скалили зубы — но папа, спасибо псаммиадовым чарам, не видел, что они живые.

— Просто куски пластика! — сказал папа.

— Какое облегчение! — сказала Элис.

— Кисоньки-кисули! — сказала Моди и потянулась погладить тигра.

— Осторожно, Моди, смотри, чтоб не цапнул, — сказала Шлёпа.

Элис с папой рассмеялись, как будто она пошутила.

— Ох уже эти ваши игры! — сказал папа. — Кстати, Робби, ты же не мог знать, что на самом деле там нет никаких крыс. И ведь бросился не раздумывая, а я же помню, что ты тоже крыс не переносишь. Спать не мог после той жуткой сказки Марвела О’Кэя. Ты настоящий смельчак! Я очень тобой горжусь, сын.

— Да я и не думал, что там правда крысы, — честно сказал Робби.

— Не скромничай, парень. Молоток!

— Вы оба на сто процентов уверены, что там нет крыс? — боязливо спросила Элис.

— Иди сама посмотри, — сказал папа.

И мы все пошли наверх. Папа с Элис увидели раскиданных по ковру неподвижных пластмассовых зверушек. А мы с Робби, Шлёпой и Моди — маленького кабана, который зверски потрошил плюшевого медвежонка, а еще шакала, грызущего тапочку, и разъяренного носорога, таранящего детский горшок.

Глава 12

— Эй, Роз, просыпайся, — сказала Шлёпа. — У меня гениальная идея!

А мне снился удивительный сон: мы с Антеей и Джейн играли в куклы. Моя была самая красивая, с большими голубыми глазами и длинными золотыми волосами, в платье цвета топленого молока, в маленьких ромашках. Ужасно не хотелось просыпаться.

— Ну просыпайся, соня! — Шлёпа выпрыгнула из своей кровати, уселась на мою и давай стаскивать с меня одеяло.

— Не надо! Я сплю, — простонала я и глянула одним глазом на часы у кровати. — Только шесть утра. Ты рехнулась?

— Да послушай ты! Сейчас Моди проснется, а Элис всегда рано вскакивает, чтобы дать ей молока. Давай скажем, что мы все уже хотим завтракать, и попросим завтрак-пикник в лесу. Тогда у нас на желание будет целый день. Сегодня моя очередь — и я хочу летать. Мне ночью сон приснился. Я летала у мамы и Дэвида над головой, а они не могли меня достать — прыгали, прыгали, но никак. Умора. Потом я полетела к папе на Сейшелы, и он закружился со мной — так классно! — но потом она тоже давай летать — ну Тесса, мачеха моя. Она была прямо как фея Динь-Динь — кстати, она правда типичная Динь-Динь. Странно, когда во сне такое, да? И они с папой умчались в облаке волшебной пыльцы, а я осталась висеть в воздухе. Дальше ничего особо интересного — но летать было очень классно.

У меня на лице, видимо, отобразилось сомнение. Шлёпа взяла меня за плечи и легонько встряхнула:

— Я попрошу, чтобы мы все летали, дурында. И ты, и Робби, и Моди — хотя она, конечно, маловата для таких дел.

— Хочешь, чтоб мы все полетели на Сейшелы к твоему папе? — удивилась я.

— Сначала хотела. Для этого и летать-то не надо. Можно пожелать сразу там оказаться. А потом я стала представлять, как оно все будет. Во-первых, Динь-Динь поднимет кипеж, а папа решит, что я тайком в самолет пробралась или еще чего похуже, и распсихуется. И вообще — если б он правда хотел со мной повидаться, он бы сам меня позвал.

— Шлёп, ну кто берет с собой в медовый месяц детей? — мягко возразила я. — А если хочешь просто полетать — по-моему, это замечательное желание. Антея пожелала крылья, и все было просто супер — пока они не сели на крышу высокой башни и не заснули там, а потом солнце зашло, крылья исчезли, и они не могли спуститься.

— Ладно. Тогда летаем — но никаких башен. Пошли разбудим Моди и уболтаем ее попросить завтрак-пикник. Тогда сможем летать весь день. Слетаем за границу, не на Сейшелы, поближе куда-нибудь, может в Париж, вокруг Эйфелевой башни покружим, или в Италии вокруг Пизанской, или… или еще какой башни в Европе. С географией у меня паршиво.

— Зато идеи у тебя — высший класс, — сказала я.

— Ну, скажи? — ухмыльнулась она.

Мы пробрались в детскую — будить Робби и Моди. Робби спал, свернувшись клубком, сжимая в руке своего льва. Когда мы его разбудили, он с такой грустью посмотрел на пластмассового зверя, что я чуть на разрыдалась.

— Мы суперское желание придумали, Робби! — поторопилась сказать я. — Летать!

— Это я придумала, — сказала Шлёпа. — Надо родителей уговорить на завтрак-пикник у песчаной ямы. Просыпайся, малютка Моди! Вот умница, просыпайся, муся, нам нужна твоя помощь! — Шлёпа легонько пощекотала Моди. Она заерзала и потянулась, а потом обняла Шлёпу за шею.

— Шлёп-Шлёпа, — сказала она.

Я старалась радоваться за Шлёпу — что Моди ее больше всех любит. В конце концов, у меня же есть Робби. Хоть он и встал сегодня не с той ноги.

— Не хочу завтрак-пикник в такую рань, — пробурчал он и заполз обратно под одеяло.

— А полетать хочешь? — спросила я, пытаясь его выманить.

— Не особо. Все равно небось у меня не получится. Или укачивать начнет, или еще что. Никогда ничего не получается как надо, — сказал Робби.

— Но ведь со зверями здорово вышло, Робс, все как ты хотел, — похвалила я. Медвежонок и тапочки получили тяжкие увечья, но Моди вроде не расстроилась.

— Да, но больше я никогда не смогу такое пожелать, а это было самое классное желание в мире, — скорбно сказал Робби.

— Сунь уже его в ведро с водой, а? — не вытерпела Шлёпа. — Так, Моди, беги к маме с папой и возьми с собой тарелочку и чашку с блюдцем. Мы все сложим в корзинку — они помрут от умиления, — и ты скажешь, что хочешь завтрак-пикник. Они станут с тобой играть в пикник понарошку, но ты должна сказать, что хочешь настоящий завтрак-пикник. Упроси их, чтобы повели нас в лес, только чур всех. Справишься, Моди?

— Пикник! — просияла Моди, побросала половину кукольного сервиза в корзинку и пошлепала как была, в пижамке.

Мы со Шлёпой драпанули к себе. За стенкой папа с Элис что-то сонно забормотали. Потом засмеялись. Зазвенели посудой — играли в пикник, не иначе. Потом мягко сказали «нет». Снова «нет». Немножко попрепирались. Потом вздохнули. Вылезли из постели. Моди захихикала.

Папа постучался и сунул голову в дверь:

— Вы уже проснулись, девчонки? Хотите сюрприз? У нас будет завтрак-пикник.

Когда он ушел в ванную, мы со Шлёпой победно хлопнулись ладонями.

— Моди никогда не подводит, — сказала Шлёпа. — В следующий раз то же самое провернем, а потом еще и…

— Еще только один раз получится: мы с Робби послезавтра домой уезжаем, — грустно сказала я.

— Вот засада! А я тут еще на две недели!

— У мамы в субботу учеба заканчивается.

— Но вы же все равно можете остаться?

— Не-а, мама нас к бабушке повезет.

— Так нечестно! Я не хочу тут одна торчать! — взбрыкнула Шлёпа.

— Сможешь желания загадывать без очереди, — сказала я.

— Но без тебя это будет уже не так весело. Странно, вот раньше, когда мы виделись, я думала, ты жуткая зануда и зубрила…

— Спасибо, — ухмыльнулась я.

— Но просто я тебя толком не знала. И Робби тоже — хотя он-то вот точно зануда. Я рада, что ты моя сводная сестра.

— А я рада, что ты моя сводная сестра. — Я с удивлением поняла, что действительно так думаю. Иногда Шлёпа до печенок меня достает, и да, она вечно выпендривается — зато она смелая, находчивая, и с ней весело.

Умывшись и одевшись, мы спустились вниз — помочь Элис с завтраком-пикником.

— Интересно, что едят на завтрак-пикник? — спросила Шлёпа. — Бутерброды с хлопьями?

Элис, хоть ей и пришлось действовать без подготовки, не ударила в грязь лицом. Она сделала гренки с беконом (и упаковала в специальные пакетики, чтобы они не остыли) и нарезала бананы кружочками в мягкие пресные булочки. В сумку-термос сунула шесть греческих йогуртов и пакет апельсинового сока, налила в термос кофе, прихватила банку домашнего абрикосового компота.

— Столько вкусностей! Пикники у вас просто замечательные, Элис, — сказала я. Странно было нахваливать ее — коварную блондинку, которая отбила у мамы нашего папу. Наверное, я начинала к ней привыкать.

К моему удивлению, Элис залилась румянцем.

— Приятно для всей семьи пикники устраивать, — ответила она. Потом помолчала и прибавила: — Здорово, что мы вот так все вместе собрались.

— Готовься, мам. Со следующей недели я одна у тебя на шее буду сидеть, — сказала Шлёпа. — Когда Роз с Робби уедут, я от скуки в пять раз вреднее стану.

— Придется мне подсобраться и потерпеть, — пошутила Элис и взъерошила копну темных Шлёпиных волос.

Когда папа споткнулся, наступив на пластмассовых зверей на лестнице — африканский слон с индийским взбирались на высокую гору, — я чуть ли не выдохнула с облегчением. Папа разозлился и наорал на Робби, Робби надулся. Ненормально как-то, когда все такие добрые и терпимы друг к другу. А может, это и загадать завтра, подумала я, — чтоб все были добрыми и терпимыми? Хотя это перебор — да и не так уж весело.

В Оксшоттском лесу ранним утром было на удивление много народу. Люди гуляли с собаками, бегуны-энтузиасты рассекали между деревьями. При виде наших пикниковых корзин все улыбались. Моди скакала по дорожке со своей плетеной корзинкой, в которой звенели чашка с блюдцем и тарелка. Когда мы уселись на наше место у ямы, Элис подала малышке завтрак в ее собственной посуде: четвертинку сэндвича с беконом, половину булочки с бананом и сок в чашечке.

— Никогда раньше не был на завтраке-пикнике. Неплохая, кстати, идея! — сказал папа. — Он взял кружку с кофе и произнес тост за Моди: — Молодчина, малютка Моди!

Мы со Шлёпой переглянулись и закатили глаза. Робби по-прежнему дулся и сидел к нам спиной, сгорбившись, чтобы никто не видел, как он кормит своего лёвушку беконом. Лев довольно порыкивал — только уже не по-настоящему, теперь за него рычал Робби.

Мы резво расправились с едой и побежали к песчаной яме, дожевывая на ходу.

Шлёпа стала копать. Мы с Робби присоединились. Мы искали, пока пальцы не засаднило, загребали песок как экскаваторы, но псаммиада было не видать.

— Вдруг Антея с остальными пожелала, чтобы он в прошлое вернулся, и он там застрял? — сказала я.

— Не такой он дурак, чтобы застрять в прошлом. В отличие от некоторых, — съязвила Шлёпа.

— А по-моему, в нашем времени ему не нравится, — сказала я. — Он считает, что дети нынче пошли очень невоспитанные. Интересно, с чего бы это?

Шлёпа хмыкнула и покачала перепачканным в песке пальцем — дельное, мол, наблюдение.

— А попробуй ты псаммиада поискать, Моди. Зуб даю, ты его вмиг нароешь, — сказала Шлёпа.

Моди с надеждой похлопала ладошкой по песку.

— Бизьянка? Бизьяночка, выходи! — позвала она. Но, похоже, сегодня даже Моди не могла его вызвать.

— Нет, только не сегодня, зря я, что ли, придумывала завтрак-пикник! — взмолилась Шлёпа.

— И летать научиться — правда обалденное желание, — похвалила я.

— А мое вчерашнее все равно лучше, — сказал Робби. Он лег на пузо и заговорил в землю, рискуя набрать полный нос и рот песка: — Это самое лучшее в мире желание было, милый псаммиад. А я даже не могу вас поблагодарить как следует.

В песке что-то шевельнулось. Потом два глаза-стебелька воззрились на распростертого Робби. Показалась псаммиадова голова, а за ней и мохнатые лапы. Он подпер ими подбородок.

— Вот тебе и представилась такая возможность, дитя! — сказало чудище прямо Робби в ухо. — Благодари как следует!

— Ой, псаммиадик, спасибо, спасибо, огромное спасибо! Это потрясающе было, когда мои звери ожили. Я вчерашний день до конца жизни не забуду. Вы самое доброе и самое умное волшебное существо в мире! — захлебывался Робби.

Псаммиад задрал голову и приосанился. Судя по всему, он не отказался бы от еще пары-тройки комплиментов.

— Мы самые везучие дети на свете, — подхватила я.

— Будем — если вы сегодня еще одно наше желание исполните. У меня идея ну просто закачаетесь! — не удержалась Шлёпа.

— Бизьянка! Добрая бизьяночка! — сказала Моди. — А где твои ножки?

Псаммиад выпрыгнул из норы, стряхнул со шкурки песок и хорошенько потянулся.

— Вот они, — благодушно сказало чудище и помахало Моди сперва одной задней лапой, потом другой.

— А где твой хвостик? — спросила Моди, вспомнив, что у обезьян обычно бывают длинные хвосты, которые болтаются из стороны в сторону.

— Псаммиад не совсем обезьяна. У него никогда не было хвоста, — сказала я.

— Вообще-то был, очень давно, — возразил псаммиад. — Весьма элегантный отросток, длинный, пушистый от основания и до кончика. Это был псаммиадов отличительный признак, и он вызывал всеобщее восхищение. Прошу заметить, я очень гордился своим прекрасным хвостом. Но вот однажды я раздулся, чтобы подать сочного мегатерия к воскресному обеду одного пещерного семейства, а мимо как раз громыхал тираннозавр рекс — а он тоже собирался обедать, вот и подумал, что из меня получится вкуснейшая закуска. Я был так поглощен раздуванием, что не замечал его, пока не увидел устремившуюся ко мне чудовищную голову с распахнутыми челюстями. Я покатился от него так быстро, как только мог, но вот хвост подобрать не успел. Челюсти клацнули — и я лишился хвоста.

— Какой ужас! — воскликнула я.

— Не стану отрицать, — согласился псаммиад. — До сих пор прихватывает в районе копчика, стоит об этом подумать. Но с годами я сумел примириться со своим новым тупоконечным обликом. Я все еще вполне привлекателен, если мне позволено будет заметить.

Псаммиад засиял от самодовольства. Я боялась поднять глаза на Шлёпу или Робби. Псаммиад — он совершенно замечательный, но с внешностью ему катастрофически не повезло. Мохнатый бочонок вместо туловища, морщинистое лицо, раскидистые уши летучей мыши, глаза, колыхающиеся на нелепых розовых стебельках, — сами посудите.

— Ну да, вы исключительно красивый, — сказала я, изо всех сил сдерживая смех.

Псаммиад благосклонно мне улыбнулся.

— Так что же, исполнить ваше желание, дети? — спросил он.

— Да, пожалуйста. Сегодня моя очередь, и мне бы очень хотелось, чтобы мы все могли летать. Будьте так добры. Если вас не затруднит. Я прям жутко надеюсь, что не затруднит, — затараторила Шлёпа.

— Разумеется, — сказал псаммиад и начал раздуваться. Он пыжился, и пыжился, и пыжился, казалось, еще чуть-чуть — и его разорвет пополам. Потом мгновенно сдулся, коротко кивнул и зарылся в песок.

В ту же секунду я почувствовала странное жжение и покалывание в спине. Шлёпа шарила сзади рукой, Робби чесал лопатки, а Моди изумленно смотрела через плечо.

— Что это? — спросила Шлёпа. — Что происходит?

Ощущение все усиливалось, в лопатках так зудело, как будто они сейчас кожу прорвут. Я буквально чувствовала, как они выпирают сквозь тонкую футболку. Я перепугалась. Изогнувшись, нащупала за спиной что-то острое, а потом мягкое, как перо, выбившееся из подушки. Перо!

— Ничего себе, по-моему, у нас крылья растут! — выдохнула я.

Два острия прорвали футболку, и, высвободившись, крылья поперли с немыслимой скоростью. Сперва они были туго скручены, как свернутые зонтики, но, когда еще выросли, у меня появилось странное тянущее, ноющее чувство. Я втянула голову в плечи, и вдруг мои длинные, темные, остроконечные крылья расправились. Я захлопала ими в воздухе, подняв вокруг себя страшный ветер. Крылья были небесно-голубые с серовато-синими кончиками.

— Смотрите, какие у меня крылья красивые! — крикнула я.

— Ты на мои посмотри! — завопила Шлёпа, кружась юлой и распахивая свои крылья как громадный плащ. Ей достались алые с золотой каемкой, ослепительно яркие.

— У меня тоже! — заорал Робби. — Звериные! — У него крылья были чудесного темно-желтого, как песок, цвета и в коричневых пятнышках — леопардовые.

— Крылышки, крылышки! — распевала Моди, подпрыгивая и хлопая прелестными малышовыми крылышками. Сверху они были белоснежные, а изнанка — розовая. — Моди летает! — сказала она, подпрыгнула повыше… и зависла в паре дюймов над землей. Она так энергично била крыльями, что разрумянилась, и щеки у нее стали под цвет нижних перышек.

— Смотрите на Моди! — сказала я. — Она правда летает. Осторожней, солнышко, высоко не взлетай!

Я тоже замахала крыльями, и в ногах и руках появилась странная легкость. Но оторваться от земли не вышло.

— Не получается! — Робби стоял на цыпочках и размахивал крыльями, а заодно и руками тоже. — Я пытаюсь, но ничего не выходит: так и знал, что у меня не получится!

— Смотри на меня! — Шлёпа сиганула вверх и так яростно замолотила крыльями, что порывом ветра нас чуть с ног не сбило, но и она шмякнулась на землю.

— Ой! Моди, покажи, как ты это делаешь?

Моди хихикнула, взмыла вверх, болтая ножками, и повисла у нас над головами. Она попробовала описать в воздухе круг, но вместо этого, визжа от смеха, перекувырнулась, и еще раз, и еще.

— Тебе весело, Моди? — довольно окликнула ее Элис, не замечая, что драгоценное дитя вверх тормашками парит в воздухе.

— Может, так? — Шлёпа подпрыгнула. На пару секунд она вроде повисла в воздухе, но только захлопала крыльями — тут же устремилась вниз и во второй раз шмякнулась, растрепав свои новенькие перышки.

— Ой, опять! Вот же псаммиад подлюка! Крылья у нас есть, а толку от них нет — летать-то мы не умеем.

— Зато они красивые. — Я потянулась и погладила свои крылышки.

— Я же говорил, — сказал Робби, передернув плечами. — Так и знал, что ничего у нас с крыльями не получится.

Из-за дерева с клекотом вылетела стайка птичек. Они как будто потешались над нами.

— Зеленые длиннохвостые попугаи, — определил Робби, вытянув шею, чтобы рассмотреть птиц. Он побежал на своих тоненьких ножках-палочках, размахивая крыльями. Под ноги он не смотрел и споткнулся о корень.

Я бросилась к нему:

— Не ушибся, Робс? Ничего не болит? Ноги целы? А руки?

— Только попа! Здорово я шлепнулся, — сказал Робби. — Я хоть чуть-чуть взлетел?

— Увы! — мягко сказала я.

— Почему у Моди получается, а у нас нет? — возмутилась Шлёпа. — Мои вообще не работают. — Она изо всех сил замахала крыльями.

— Может… может, мы слишком стараемся? — предположила я. — По-моему, мы просто еще не наловчились. Это как плавать или на велосипеде ездить. Сначала вообще не получается, а потом раз — и ты вдруг уже плывешь или едешь… Ой! — Я вдруг очутилась в воздухе. Я поднялась совсем чуть-чуть — ногами до верхушек папоротника доставала, — но все-таки я была над землей: я не шла — я летела, по-настоящему летела. — Смотрите! Смотрите, я лечу! — сказала я и потянулась взять Моди за руку.

— Скажи как! — крикнула Шлёпа.

— Сама не знаю! — Я подвигала руками и ногами и энергично замахала своими чудесными голубыми крыльями. Стоило мне сосредоточиться — сразу стало как-то странно и неудобно, и я навзничь плюхнулась в папоротники. Хорошо хоть крылья успела сложить, чтобы не помялись.

— Давай, Роз! Ты молодец! — похвалил Робби.

— Покажи, как ты это сделала! — сказала Шлёпа. Пытаясь взлететь, она крепко сжала губы и вся напружинилась.

— Ты слишком напрягаешься, — сказала я. — Так ничего не выйдет. Я только задумалась о том, как я это делаю, — сразу ощущения такие чу́дные и перестало получаться. Вот если начинаешь думать о том, как ходить, ноги тут же деревенеют и не знаешь, куда руки девать. Постарайся не думать об этом.

— Бред какой-то. Ну как я могу об этом не думать? — разозлилась Шлёпа. — Только желание зазря тратится. Так раздражает, что у тебя получается, а у меня нет. И ты глянь на Моди — она вообще ас.

Шлёпино лицо подобрело, когда она, задрав голову, посмотрела на Моди — малышка так забавно подпрыгивала в воздухе. И вдруг коленки у Шлёпы согнулись, руки затрепетали, она взмахнула крыльями — и взмыла вверх, прямо к Моди под бочок.

— О радость! О чудо! О счастье! — завопила Шлёпа.

— О горе! О ужас! О мука! — застонал Робби. — Теперь я единственный, у кого не получается.

— Возьми меня за руки, Робс, — сказала я. — Теперь резко перестань думать, как летать. Подумай о… о зверях своих подумай. Представь, что у лёвушки желтые крылья. А у тигра — оранжевые с черными полосками, а у жирафа — тоненькие, в пятнышках, а у слонов — мощные, серые, кожистые — такую махину-то поднять!

Робби уставился на меня и, не выдержав, прыснул со смеху — не заметив, что мы оба поднялись над травой и над папоротниками и поравнялись со Шлёпой и Моди.

— Возьми Шлёпу за руку, Робс. А я Моди возьму — устроим летучий хоровод! — сказала я.

Робби завизжал от восторга. Мы взялись за руки и стали играть в воздушные «Розы эти, веночки и букеты». Моди с таким усердием «чихнула», что опять перекувырнулась и повисла головой вниз, болтая в воздухе пухлыми ножками. Мы со Шлёпой попробовали ее перевернуть — и тут же рухнули вниз. Моди плюхнулась мне на грудь, отскочила и приземлилась на Шлёпу. А Робби так и парил над землей, глядя на нас сверху вниз, и по его лицу расползалась улыбка от уха до уха.

— Я лечу! — сказал он. — Только я один лечу!

Раз взлетев, он уже ни за что не хотел спускаться и нарезал в воздухе круги с победным кличем «У-у-у!». Он был так горд собой, что полетел к папе с Элис и завис над ними — прямо мальчик-вертолет.

— Посмотри на меня, пап! — сказал он.

Папа безмятежно сидел на травке, ни сном ни духом, что Робби — прямо у него над головой.

— Пап! — гаркнул Робби.

Папа бесцельно огляделся вокруг.

— Ты там не скучаешь, Робби? — крикнул он.

— Ни капельки, пап! — сказал Робби.

Моди снова подскочила, словно на батуте, и повисла в воздухе — она тоже явно не скучала. Нам со Шлёпой не сразу удалось взлететь по новой — так трудно было расслабиться и не усердствовать.

— Давай на дерево влезем, — предложила Шлёпа. — Тогда нужно будет только шагнуть — и всё, мы ведь и так уже будем высоко.

— Ага, и бухнемся о землю лбом, — сказала я.

Шлёпа все равно решила попробовать. Она проворно, как обезьяна, забралась на дерево, на самую верхушку — там были совсем тонкие ветки, и без волшебства они ее веса ни за что бы не выдержали, — и полезла еще выше, расправляя крылья. И вот она уже парит над всеми остальными.

— Айда слетаем куда-нибудь! — крикнула она.

— Нет! Подождите меня! Робби, Моди, не улетайте! — закричала я, пытаясь поймать их за лодыжки.

Тут я снова ощутила то странное покалывание — и вдруг очутилась в воздухе вместе со всеми, хлопая крыльями, паря.

— Давайте возьмемся за руки, чтобы не потеряться, — сказала я.

— Ну да, как маленькие! — фыркнула Шлёпа.

— Моди маленькая, а мы должны за ней присматривать, — сказала я.

— Ладно. Давай-ка, возьми меня за руку, Моди, — смилостивилась Шлёпа.

— Не поймаешь, Шлёп-Шлёпа! — хихикала Моди, ускользая из рук.

Всем держаться за руки не получалось. Это все равно что бежать за ручку. Мы летели рывками, дергая друг друга в разные стороны.

— Ясно, плохая идея, — сказала я, задыхаясь. — Руки отпускаем, но все равно не разлетайтесь, ладно?

Мы расцепились и, поднявшись выше, полетели над верхушками деревьев. Там дул легкий ветерок, и крыльями можно было не махать вовсе. Чуть спустишься — и поток воздуха тут же тебя подхватит. Было так здорово, что мы все вопили от восторга. Женщина, гулявшая с собакой, задрала голову, увидела нас и завизжала.

— Только не это! По-моему, это та самая, которая стишковый народец видела. Вот бедолага, решит ведь, что у нее галлюцинации! — покачала я головой.

— Давайте еще поднимемся, чтобы нас с земли не видно было, — сказала Шлёпа. — Хочу предельную высоту узнать.

— Только не увлекайся, Шлёп! — сказала я — но она, конечно, меня не послушалась.

Глава 13

Шлёпа поднималась все выше и выше, пока не превратилась в маленькую черную точку. У меня сердце заколотилось, — что, если она совсем исчезнет? И вдруг она стала падать, как-то слишком уж быстро.

— Скорее, Робс! Надо ее поймать, — крикнула я и пулей отлетела в сторону.

Шлёпа со свистом неслась головой вперед, мне чудом удалось ее схватить. Робби держал за ноги, а я — под мышками. Она уронила голову мне на грудь, глаза у нее закатились. Я в панике начала ее трясти. Тут она забилась и задышала, хватая ртом воздух.

— Шлёпа, что случилось? Ты как? — забеспокоилась я. Мы спустились и положили ее на траву. Подлетела Моди и в волнении стала гладить Шлёпу по бледным щекам.

— Шлёп-Шлёпа? — сказала она. — Не болей!

Шлёпа открыла глаза и с трудом села. Она всё еще не могла перевести дух.

— Не буду! Я уже поправилась, Моди. Не бойся, — сказала она.

— Дыши глубоко, вдох — выдох, — посоветовала я. — Ты вся белая. Что случилось-то?

— Не знаю. Сначала все супер, мчу вверх ракетой, а потом вдруг затошнило и голова закружилась. Меня даже вырвало немножко. Надеюсь, на вас не попало. Потом я, похоже, вырубилась — хотя никогда в жизни в обморок не падала. Как думаете, я заболела?

— Может, укачало? Меня часто в машине укачивает, — предположил Робби.

— Ты у нас известный хлюпик, — сказала Шлёпа. — Со мной такого не бывает. Мне раньше никогда так плохо не было.

— Так ты и в космос раньше не улетала, дурында. Ты же выше самых высоченных гор поднялась. А, ну точно! Все понятно! Тебе кислорода не хватало. С альпинистами такое бывает — «горная болезнь» называется.

— Ты такая всезнайка, Розалинда, — уколола Шлёпа. — Иногда до жути раздражает. Небось на уроках вечно руку тянешь, а все такие: «Ну вот, опять эта Розалинда Хартлпул выпендривается!»

Я вспыхнула:

— Обязательно такой злыдней и врединой быть, Шлёп?

— Ути-пути. Да я просто дразнюсь.

— Ты иногда такая противная! Не понимаю, чего ты к нам с Робби цепляешься? Я думала, мы теперь друзья. — Я чуть не плакала.

— Конечно, друзья. Для этого друзья и нужны. Чтоб дразниться сколько влезет, — не унималась Шлёпа.

— Раз так — вряд ли у тебя много друзей, — сказала я.

Теперь Шлёпа залилась краской, и я поняла, что попала по больному месту. Мне вдруг стало ее жалко, хотя и сердилась я на нее тоже будь здоров. Я сделала над собой гигантское усилие:

— Ладно, хватит из-за пустяков ругаться, такое замечательное желание пропадает. Полетели дальше.

Мы встали, и на сей раз нам удалось взлететь всем вместе. Я хотела лететь пониже, над самой землей, но мы пока еще не выбрались из леса, а вилять между деревьями было непросто. То вправо, то влево — словно какой-то хитрый народный танец.

— Давайте чуть-чуть повыше, — крикнула я. И мы поднялись выше деревьев.

Моди засмеялась от удовольствия:

— Выше, выше, как Шлёп-Шлёпа. — Она откинула голову назад и расправила пушистые белые крылья.

— Нет-нет-нет, не надо, Моди! — испугалась Шлёпа и схватила ее. — Я глупая, вот так высоко и полетела. Видела, как я потом упала? Не будь такой же глупой, малютка Моди.

Шлёпа поймала мой взгляд и скорчила мне рожу. Вслух она не извинилась, но все и так было ясно. Я сжала ее руку:

— Ух! Полетаем!

Мы парили над Оскшоттским лесом, улетая все дальше и дальше, ловя потоки воздуха, соскальзывая вниз и снова взмывая вверх. Стайки птиц шарахались от нас, беспокойно галдя, — принимали нас за хищников.

Вышло солнце и согрело наши крылышки. Я чувствовала, как наливаются румянцем щеки, все тело приятно покалывало. Шлёпа пела во вес голос, Робби кричал «Смотрите на меня!», Моди смеялась — и если бы псаммиад отрастил пару мохнатых крыльев и полетел с нами, я бы пожелала, чтобы этот полет никогда не заканчивался.

Мы летели над лесами и пустошами, миновали огромный парк, потом какой-то городок.

— Папа здесь живет? — проорал Робби. — Где наш дом?

— Нет, мы уже очень далеко. Понятия не имею, где мы, — крикнула я в ответ — и впервые в жизни меня это ничуточки не волновало.

— Я знаю, где мы, смотрите! — крикнула Шлёпа и издала веселый клич.

От ветра у меня слезились глаза. Я смахнула слезы и увидела сверкающие на солнце странные спирали и кольца.

— Что за место? — спросила я.

— «Чессингтонский мир приключений»! — объяснила Шлёпа. — Пошли прокатимся зайцами на самых высоченных американских горках!

Мы подлетели поближе, чтобы рассмотреть аттракционы, где народ, визжа, взмывал вверх и ухал вниз. Мы зависли над огромной спиралью с множеством витков — и тут увидели в одном из громыхающих вагончиков свободные места.

— Туда! Быстрей! — крикнула Шлёпа, хватая Моди.

Я вцепилась в Робби, и мы вчетвером спикировали вниз и плюхнулись в вагончик. Два мальчика напротив завопили как резаные — но вокруг и так все орали, а мы мчались и кружились с такой скоростью, что никто бы не смог ничего сделать.

Под конец, когда вагончик заехал на самую крутую горку и начал клевать носом, мы подпрыгнули и взмыли в воздух. Парни завопили еще громче — но они так стремительно неслись вниз, что не могли отпустить поручни, ткнуть пальцем и привлечь к нам внимание.

— Там какие-то животные! Вроде зоопарк маленький. Полетели посмотрим, пожалуйста! — взмолился Робби, не успев перевести дух.

— Слушай, да на животных можно хоть каждый день ходить смотреть, — сказала Шлёпа. — А сейчас нельзя, ты же не можешь прямо в толпу спуститься. Все на тебя вылупятся: «Мальчик, а ты знаешь, что у тебя там сзади огромные пятнистые крылья?» — и тут же в цирк уродцев поволокут. Кстати, пора сматывать удочки, те парни вон в нас тычут. Погнали!

Она взлетела, не выпуская из рук Моди, и нам ничего не оставалось, как последовать за ней. Робби накуксился и стал жаловаться, что устал, и спина болит, и голова кружится. Я тоже притомилась, и у меня тоже ныла спина, а еще плечи и шея. Не привыкла еще носить свои чудесные голубые крылья.

— Шлёп, надо передохнуть, — крикнула я ей вслед.

— Ну что мне с вами делать! Посмотрите на Моди — она же не устала, правда, пуся? — спросила Шлёпа.

Моди все так же весело подскакивала в воздухе и махала белыми крылышками, точно парой платков.

Я растерялась. Нельзя спуститься вниз с Робсом и устроить десятиминутный перерыв. Шлёпа с Моди за это время улетят бог весть куда, и мы их потом в жизни не догоним. Но я видела, что Робби вымотался, — он становился все краснее, и лицо у него сморщилось от натуги.

— Шлёпа! — опять позвала я.

Она обернулась и увидела Робби.

— Ладно, ладно, — сказала она и, прищурившись, посмотрела вниз. — Под нами большой парк. Можем спуститься и где-нибудь за деревьями сныкаться. Ой! Смотрите! Робби, живность !

Внизу безмятежно паслось большое стадо ланей, они щипали траву, подергивая белыми хвостами.

— Пожалуйста! — гордо сказала Шлёпа, как будто сама их наколдовала.

Мы опустились на мягкую траву прямо перед ланями. Они ничуть не испугались и продолжали себе пастись как ни в чем не бывало, а вот девчушка, крутившая обруч в паре шагов, уставилась на нас разинув рот. Обруч брякнулся у нее с талии на лодыжки.

— У вас крылья! — закричала она, выпучив глаза.

Какой смысл отрицать очевидное? Мы все четверо бешено хлопали крыльями — не так-то уж легко сложить их аккуратно, перышко к перышко.

— Где твоя мама? — спросила я девочку.

— Там, под деревом сидит, — сказала девочка. — Я сюда вышла обруч покрутить.

— Ну так валяй крути, — разрешила Шлёпа.

— У вас всамделишные крылья? — Девочка, перешагнув через обруч, робко подошла ко мне. Дрожащим пальчиком она потрогала кончик моего крыла. — Настоящинские крылья, — повторила она. — Вы что же… феи ?

Шлёпа фыркнула от смеха.

— Конечно! Мы феи, кто ж еще. Красотули, скажи? — Она приняла жеманную позу и захлопала глазами.

— Я всегда, всегда мечтала увидеть настоящую фею, — горячо сказала девочка. — У меня есть вся серия «Феи радуги», и «Феи цветов» тоже, с красивыми картинками.

— Лично я не фея! — возмутился Робби.

— Конечно, ты фея, — сказала я уверенно и повернулась к девочке. — Мы все феи, но только ты про нас никому не рассказывай, даже маме, а то мы исчезнем. Обещаешь?

— Обещаю, — энергично закивала девочка. — А почему вы такие большие?

— Вон та вот маленькая, — сказала Шлёпа, показывая на Моди.

— Нет, она очень большая, а вы просто гигантские , — бестактно сказала девочка.

— Это чтобы сподручнее было разных грубиянок колотить, — сказала Шлёпа и захлопала крыльями.

— Ух ты-ы! Какие красивые! — сказала девочка.

— Мы новая порода — гигантские феи, — подтвердила я.

— А вы желания исполняете? — спросила девочка.

— Смотря какие, — осторожно сказала я.

— А можете меня тоже в фею превратить?

— Нет, извини, в тебе для этого волшебства маловато, но я вот что скажу: если хочешь, можешь с нами немножко полетать, совсем низенько, над землей, — предложила я.

— Очень, очень хочу!

— Отлично! Шлёп, возьми ее за одну руку. Робби, Робби, иди сюда! — позвала я.

Робби на корточках сидел около ланей и нашептывал им что-то ободряющее.

— Не кричи так, ты их спугнешь, — зашипел он, но все-таки приплелся к нам.

— Давайте покатаем девочку — подхватываем все вместе и взлетаем, — сказала я.

— Я тоже помогаю, — сказала Моди.

— Да, все помогают, — сказала я.

— Я думал, мы отдыхать собирались, — сказал Робби, но все же вытянул руки.

Мы встали в круг, девчушка захихикала от восторга.

— Так. Раз, два, три — летим! — сказала я.

Расслабляться и воспарять мы уже научились, но тащить с собой бескрылую девицу оказалось куда тяжелее. Мы со Шлёпой, скособочившись, тянули что есть мочи, но с трудом оторвали ее от земли.

— Ух ты! Я правда лечу! — закричала она. — Мам, смотри!

— Тс-с! Это секрет! Ты обещала не рассказывать маме, помнишь? Она все равно не поверит, решит, что ты все выдумала, — пропыхтела я. — Скоро будем тебя опускать, у меня силы кончаются.

Мы покружили ее минутку-другую, а потом всей гурьбой рухнули на траву.

— А еще можно? — настырно спросила девочка.

— Нет, мы устали. Иди там поиграй где-нибудь, — тяжело дыша, сказала Шлёпа. Она хотела лечь на спину, но как бы компактно ни складывала крылья, они все равно мешали. Она со стоном перевернулась на пузо.

— Иди уже! — рявкнула она на девочку. Та все таращила глаза.

Наконец девочка убежала, захватив с собой обруч.

— Ну чего ты злыдничаешь? Представь, что ты пришла в парк — а там четыре феи-дылды, — сказала я.

— Хватит уже меня феей называть, — сказал Робби. — У меня все болит. Как птицы спят? Я знаю, что они голову под крыло прячут, но это же жуть как неудобно. — Он попытался улечься.

Из нас четверых одна Моди, похоже, ни капельки не устала. Она бегала, прыгала и скакала по траве, распевая свою любимую несуразную песенку:

Гей, кошка со скрипкой,

Идут на горку Джек и Джилл,

Апчхи, апчхи,

Ставь скорее чай!

— Я бы сейчас попила чайку, — сказала Шлёпа. — Вообще-то я бы даже пообедала. После завтрака-пикника уже часов сто прошло.

Мы вдруг поняли, что страшно проголодались, и пить тоже хотелось ужасно.

— В парке наверняка есть кафе. Я угощаю. — Шлёпа достала из кармана джинсов пухлый кошелек.

— Да, но как мы с крыльями в очередь встанем? — спросила я. — Ведь тут же толпа сбежится.

— М-м, — промычала Шлёпа. — Предоставь это мне.

Мы поворочались еще немного, а потом полетели искать кафе.

— Вон на парковке автокафе — сойдет, — сказала Шлёпа. — Спускаемся за теми деревьями и идем пешком. Ведем себя суперестественно, как будто крылья сейчас самый модный прибамбас.

Мы пытались — но это было не так-то просто. Люди выходили из машин и глазели на нас, дети показывали пальцем, а собаки лаяли как ненормальные. Очередь у фургона попятилась, словно испугавшись нас.

— Четыре больших рожка, пожалуйста, — сказала Шлёпа. — И четыре шоколадки, вон те, и еще четыре куска фруктового пирога — ух, вкуснятина! И четыре банки колы.

— Моди икать будет, — сказала я.

— Ладно, тогда четыре сока, — поправилась Шлёпа. — Мама будет довольна — сплошь фрукты, здоровая еда.

Шлёпа говорила так буднично, что люди вокруг слегка расслабились, хотя как загипнотизированные всё не отрывали глаз от наших крыльев. Мы поджимали их изо всех сил, но это требовало немалого труда, а Моди задача и вовсе была не по плечу — она скакала и хлопала своими милыми белыми крылышками, щеголяя их розовой изнанкой.

Продавец в передвижном кафе тоже завороженно пялился. Шлёпа нетерпеливо топталась на месте.

— Четыре мороженых, говорю, все с шоколадом, и четыре шоколадки «Гэлэкси», четыре фруктовых пирога и четыре сока. Пожалуйста, — повторила она.

— А это… деньги у вас есть? — шепотом спросил он.

— Есть, конечно. — Шлёпа помахала кошельком и вытащила из него двадцатку.

— Я ж не знаю. А вы кто вообще, по какому поводу крылья? Вы ж не эти… — Он наклонился вперед, высунулся из окошка и прошептал: — Ангелы ?

Шлёпа прыснула со смеху.

— А я похожа на ангела? — сказала она. — Не, мы в кино снимаемся. Играем детей, у которых желания исполняются, сегодня вот сцена, где они пожелали летать научиться.

— А где съемочная группа, камеры там всякие? — спросил продавец, занявшись наконец нашим мороженым.

— Вон там, — Шлёпа махнула рукой в неопределенном направлении. — Там своя столовка есть, но нам мороженого захотелось, да, народ? — обратилась она к нам с Робби. Мы усиленно закивали, стараясь ей подыграть.

— А крылья у вас прямо как настоящие, — сказала одна женщина в очереди и потрогала Шлёпины алые перышки. — Ничего себе, да они теплые , — удивилась она. — Потрогайте!

— Эй, руки прочь! Сломаете реквизит — ребята по спецэффектам голову мне оторвут, — цыкнула Шлёпа. — А крутые крылышки, да? Вообще натуральные. Сейчас шмакодявка одна на полном серьезе решила, что мы феи. Шик!

— А из чего они? — восхищенно спросил кто-то.

Шлёпа пожала плечами, и перья на ее крыльях затрепетали.

— Из перьев! — сказала она. — Не видно, что ли?

— Ну а как… как они двигаются?

— Сложный механизм. У нас к лопаткам такие электронные устройства присобачены, очень чувствительные, чуть шевельнешься — крылья тоже сразу двигаются, — заливала Шлёпа.

— А летать-то на них можно? — спросил мороженщик.

Шлёпа закатила глаза:

— Да нет конечно. Это все на компьютере потом нарисуют.

— Ну да, а как еще, — кивнул он, заполнив мороженым последний рожок. Он посыпал его радужной крошкой, полил малиновым сиропом, вставил аж две шоколадки и вручил Моди, которая от радости чуть в обморок не грохнулась. — Чего только не придумают! Передайте киношникам своим, пусть приходят ко мне за мороженым и газировкой.

Он протянул нам мороженое, а шоколадки, пироги и сок услужливо сложил в пакет. Шлёпа расплатилась, мы сказали всем «до свиданья» и отошли.

— Ну конечно, летать они могут! Вот же ты дерево! — сказал кто-то у нас за спиной.

— Прикольнемся? — с ухмылкой сказала Шлёпа. — Раз, два, три — полетели!

Она махнула своими роскошными красно-золотыми крыльями и поднялась в воздух. Народ у фургона изумленно ахнул.

— После всего, что она им наплела! — сказала я Робби.

— Не может не выпендриваться, — отозвался он. — Давай, что ли, за ней.

Мы оглянулись на Моди.

— Летим! — крикнула я.

Моди никак не взлетала толком: не могла оторваться от мороженого. Она подскакивала над самой землей, волоча ноги по траве, уплетая шоколадку с выражением полного блаженства на лице. Элис ей такое мороженое обычно не покупала. За ней, протягивая руки, бежали люди, явно собираясь ее поймать.

— Скорее хватай Моди! — крикнула я.

Мы с Робби подхватили малышку и полетели. Ее мороженое при этом выпало из рожка и плюхнулось в траву. Моди стала брыкаться и вырываться — так ей хотелось спуститься и подобрать его.

— Нет, Моди! Вот, возьми мое, — сказала я — но в моем не было радужной крошки, сиропа и двух шоколадок, и Моди горько заревела.

Мы устроили такое представление, — люди носились туда-сюда, кричали, показывали на нас, фотографировали на телефоны. В парке, рассудили мы, обедать не стоит, пришлось есть в воздухе. Шлёпа летела между нами и раздавала еду и питье — но это было все равно как давиться первым, вторым и десертом на бегу. Нас всех одолела икота. Моди только лизнула шоколадку и чуть-чуть сока попила. Она все всхлипывала о своем мороженом. Потом она начала тереть глаза и сосать пальчик — малютка явно вымоталась, пора было укладывать ее спать.

Мы пролетали над каким-то городом, подходящих мест, чтобы сесть, было не видно, так что приходилось нам по очереди рулить спящей Моди. Мы все порядком устали — правда, немного оживились, когда полетели вдоль широкой реки. Подражая лебедям, мы сбивались тесной стайкой, а потом пикировали к самой воде и изо всех сил били крыльями, чтобы не плюхнуться в реку.

Но на реке было слишком людно. Люди что-то кричали, задирали головы. Шлёпа подразнила толпу: подлетела к большому круизному теплоходу и помахала пассажирам. Они ошалело помахали в ответ.

— Шлёп, хватит уже показушничать, — попросила я.

— А что такого? Весело же! — засмеялась она.

— А если кто-нибудь в полицию позвонит, или в газеты, или на телевидение?

— Классно будет! Им нас ни за что не поймать, — веселилась Шлёпа.

— Сомневаюсь.

— Думаешь, они такие раз — и достанут гигантские сачки?

— У полиции вертолеты есть. Они могут устроить облаву.

— И что они нам сделают? Спорим, нет закона, который летать запрещает! — сказала Шлёпа. — Не порть все веселье, Розалинда. Погнали!

— Куда теперь? Мы вроде и так уже далеко, — пропыхтел Робби. Была его очередь нести Моди, он, бедняга, еле справлялся.

— Отдай-ка мне Моди, — сказала Шлёпа. — Так. Моди, пора просыпаться. Ты же хочешь еще полетать, правда?

— Мороженка, — пробормотала Моди, потом потерла глаза, захлопала крыльями и полетела самостоятельно.

— Умничка, — похвалила ее Шлёпа. — Берем курс на Лондон. Полетим к Букингемскому дворцу и в окна заглянем — вдруг там королева сидит!

— Э, нет! До Лондона миль сто — и как мы туда дорогу-то найдем? — засопротивлялась я.

— Да запросто. Будем лететь вверх по реке, и все, — беспечно сказала Шлёпа. — Темза же течет через Лондон, так что не заблудимся.

— Но это ужасно далеко, а мы и так уже устали, — заныл Робби.

— Это ты устал. Лично я в норме. Мне никогда в жизни так весело не было, — не унималась Шлёпа. — Ну же, полетели.

— Шлёп, да послушай ты. Мы до Лондона будем весь день лететь, и то можем не добраться. А что будем делать, когда на закате крылья исчезнут? Папа с Элис с катушек слетят, если они очнутся — а нас опять как ветром сдуло.

— Ну и что? — упрямо сказала Шлёпа. — Я могу летать, больше со мной такое никогда в жизни не повторится, я собираюсь оттянуться по полной.

Она решительно полетела дальше, а мы зависли на месте, не зная, что делать.

— Я домой хочу, — заныл Робби.

— Я тоже, но мы же не можем ее бросить, — сказала я.

— Почему? Вообще это она нас бросила.

Шлёпа уже превратилась в крошечного воробышка вдалеке. Она кружила у многоэтажки, заглядывала в окна пентхаусов — и наверняка строила рожи, — а потом вдруг исчезла.

— Шлёпа? Шлёпа, что случилось? Ты где? — завопила я, хотя она все равно была так далеко, что не могла меня услышать.

— Ты видишь Шлёпу? — встревоженно спросила я.

— Там она где-то, — Робби неопределенно махнул рукой.

— Где именно?

— Сейчас уже не вижу.

— Моди, ты видишь Шлёп-Шлёпу?

— Шлёп-Шлёпа, — сказала Моди.

— Она вон там была, у тех больших квартир, в окна подглядывала. А потом как испарилась! — заволновалась я.

— Небось дальше полетела, — сказал Робби.

— Нет, я же смотрела. Она точно не улетала. Давай, надо ее найти. Держимся вместе, ладно?

Выстроившись клинышком, мы полетели к многоэтажке: я впереди, чуть сзади Робби, по левую руку от меня, и Моди по правую. Только бы я ошиблась, думала я. Может, я на секунду отвлеклась и Шлёпа уже улетела далеко вперед? Но как я ни вглядывалась в горизонт, Шлёпы было не видать. Я с беспокойством посмотрела вниз, вспомнив, как она рухнула, когда поднялась слишком высоко. Ее нигде не было, но, если она упала в реку, тяжелые крылья могли быстро утянуть ее на дно.

— Шлёпа, только бы все обошлось! — шептала я, летя на всех парах. Хоть сводная сестрица большую часть времени и выводила меня из себя, все-таки я ее уже полюбила. От одной мысли, что с ней что-то случилось…

Мы были уже рядом с многоэтажкой. Я направилась к пентхаусу. На крыше располагался небольшой садик: шезлонг, бокал вина на шикарном мраморном столике. Ни души. Но подлетев совсем близко, я увидела тут и там на бетонном полу красные перья.

— Шлёпа! Шлёпа, где ты? — крикнула я.

— Здесь! Только смотри осторожно. Этот псих меня связал! — прокричала Шлёпа откуда-то изнутри.

— Робби, что бы ни случилось — береги Моди, — сказала я.

— Нет-нет, это ты ее береги. Я пойду спасать Шлёпу. Я же мальчик, — попытался удержать меня Робби.

Моди, не обращая на нас никакого внимания, полетела вперед, легко приземлилась на мысочки и засеменила прямо в раздвинутые стеклянные двери. Мы бросились за ней, но, не успев толком сложить крылья, столкнулись и на мгновение переплелись между собой.

— Шлёп-Шлёпа! — позвала Моди.

Я припустила вперед в ворохе перьев. Шлёпа, привязанная к ножке стола поясом от халата, как раз собиралась зашвырнуть огромной стеклянной вазой в съежившегося в углу дядьку.

— Шлёпа! Стой! Ты его убьешь! — крикнула я. — И осколками тут все засыплешь, а Моди босиком.

— Да это он меня убить пытался! — возмутилась Шлёпа. — Я только заглянула — он сидит в шезлонге, в ноутбук тыкает, а потом вдруг голову поднимает, а там я — так он чуть в штаны не наделал, у него такое лицо стало — просто умора! А потом вдруг ка-ак замахнулся — и швырнул в меня ноутбуком своим паршивым. Смотри, у меня до сих пор кровь идет! — Шлёпа показала на свой лоб. — Оглушил меня — прям правда оглушил, — я грохнулась, а он меня хвать и притащил сюда и привязал этим своим жутким халатом, а потом — в жизни не догадаешься, что он после этого сделал, гад.

— Что?! Что он сделал?!

— Пошел и в газету позвонил! Собирается сдать меня за тысячу фунтов! — крикнула Шлёпа и снова замахнулась вазой.

— Нет! Не надо! Господи боже, это же «Лалик»[27]. Послушайте, я вас не трону — никого не трону. Невероятно! Вы кто вообще, типа пришельцы? Я хочу вас уберечь. Вы мои , я вас первый увидел.

— Никакие мы не ваши, еще не хватало! — Я бросилась к Шлёпе и попыталась развязать узел.

— Не трогай ее! Вы все останетесь тут. Вы — моя сенсация! — сказал дядька. Он схватил меня и попытался повалить на пол.

— Не смейте трогать мою сестру! — закричал Робби и ударил его кулаком в грудь. Он старался бить сильно, но кулачок-то у него был маленький — противнику хоть бы хны.

— Бей туда, где больней всего! — завопила Шлёпа.

Я попыталась оцарапать ему лицо, но он перехватил мою руку и заломил пальцы. Я вскрикнула от боли. И тогда Робби обернулся и засандалил ему между ног. Не знаю, целился ли он туда или просто повезло, но дядька со стоном «а-а-у-у-у-ы» согнулся пополам.

— Быстрее, быстрее! — Я снова завозилась с поясом. — Надо выбираться!

Я отчаянно дернула последний раз — и узел развязался. Шлёпа вскочила, добавила дядьке на орехи и сцапала Моди. Мы с Робби схватились за руки, а потом все вместе выбежали из комнаты на террасу.

— Не-е-ет! — провыл дядька нам вслед.

— Да! — крикнули мы, шагнули с крыши, расправили крылья и были таковы.

Мы полетели в обратную сторону. Даже Шлёпе не хотелось больше приключений. В схватке с тем ужасным типом она потеряла кучу перьев, остальные все помялись и торчали во все стороны. Моди устала, и нам снова пришлось по очереди ее нести. У меня болела рука, и все еще мутило от пережитых волнений. И только у Робби вдруг открылось второе дыхание:

— Видела, как я ему врезал — бац, хрясь, бумс! Он как подкошенный рухнул. Круто я его отделал, а он ведь здоровее меня раз в пять. Я спас тебя, Роз, и Шлёпу, и Моди. Я вас всех спас!

Пусть себе хвастается, думала я, — но на полдороге домой мы уже по горло были сыты историей про его выдающуюся победу. Вдобавок пошел дождь. Оказалось, в воздухе куда сильнее промокаешь, чем на земле. В мокрой одежде идти неприятно, но когда у тебя и перья выжимать можно — это в сто раз хуже. Под грузом отяжелевших крыльев мы повесили головы и опустили плечи, лететь стало ужасно тяжело. Из-за дождя так потемнело, что было непонятно, который час. Не может быть, чтобы скоро закат, подумала я, но все равно заволновалась. Что, если крылья исчезнут, когда мы будем высоко над землей? Вдруг мы в любую секунду можем рухнуть?

Мы попробовали лететь очень низко, на всякий случай, — дохлый номер. Кто-нибудь непременно задирал голову в небо и, увидев нас, принимался голосить.

Когда мы миновали густонаселенные кварталы и начался лес, стало полегче. Желающих гулять под проливным дождем находилось не много. Бесконечные леса, пустоши, луга. Найдем ли мы среди них свой Оксшоттский лес? Но у Шлёпы как будто спутниковый навигатор в голову встроен. Она вела нас все дальше, и дальше, и дальше, пока мы вдруг не увидели внизу желтое пятно песчаной ямы.

— Прилетели! — объявила она. Мы спустились и кучей-малой брякнулись на песок. Наши чудесные крылья все помялись и болтались на спине как мокрые занавески, при каждом движении из них сыпались перья.

Папа с Элис увидели нас и рассеянно, как во сне, нам помахали, но крыльев, судя по всему, так и не заметили. Дождь лил стеной, но они оба спокойно сидели под деревом, волосы у них прилипли к голове, с носа на подбородок стекала вода. Шлёпа устало поднялась, расправила драные крылья, подлетела к Элис и сделала вокруг нее несколько кругов. Элис даже бровью не повела.

Шлёпа вернулась обратно к нам и на корточках села в песке.

— Она меня как будто вообще не видит, — буркнула она.

— Да, она вроде как в трансе. Это все псаммиадово волшебство — сама знаешь, — сказала я.

— Она такая, даже когда не в трансе. Только если не пилит меня. И папа тоже. После того как он с этой паршивкой спутался, даже он все время в трансе. Письмо из одного вшивого предложения — нет, ну надо же. Небось целую минуту на него потратил.

— Ладно тебе. Не куксись. Зато благодаря твоему желанию у нас был совершенно невероятный день, — сказала я.

— Только что-то оно мне надоело, желание это. Пора будить спящих красавиц и двигать домой.

— Надо дождаться, пока крылья отвалятся, — сказал Робби. — Эти-то их не увидят, а вот другие люди… Кто-нибудь опять решит поймать нас и сдать газетчикам, как этот мерзкий тип в том доме.

— Закат, можно считать, состоялся. Такой ливень, что солнца все равно не видать. Псаммиад, ау! — Шлёпа плюхнулась подбородком в песок. — Вы там? Это я, Шлёпа, крикунья которая. Я вся промокла и еще по голове получила, а чая вообще не давали. Я домой хочу. Не могли бы вы в виде исключения вылезти и исполнить еще одно малюсенькое желаньице? Мы хотим только, чтобы дурацкие крылья отвалились.

— Он в такой дождь ни за что в жизни не вылезет. Псаммиад ненавидит воду. Наверняка зарылся глубоко-преглубоко, чтобы не промокнуть, — сказала я.

— Может, он сейчас исполняет желание какого-нибудь австралийского пацана, — предположил Робби. — Кстати, идея. Можно завтра пожелать, чтобы мы все в Австралии оказались. Мне бы ужасно хотелось увидеть коал и кенгуру.

— По-моему, они теперь все по заповедникам и паркам, — сказала я. — И завтра все равно моя очередь. Я постараюсь что-нибудь особенное пожелать, все-таки это наш последний раз. Пока еще не знаю, что именно. С крыльями трудно тягаться, — вежливо прибавила я, чтобы потрафить Шлёпе.

— Я их уже видеть не могу, — сообщила она. — Слушай, Розалинда, а дерни-ка меня посильней за крылья. Может, они оторвутся.

Я потянула изо всех сил. Шлёпа завопила от боли.

— Извини! Я не нарочно, — сказала я.

— Порядок. Тяни сильнее, — попросила она.

Все бесполезно. Крылья приросли к ней так же надежно, как руки и ноги.

— Может, нам теперь вечно их на себе таскать, — мрачно сказала Шлёпа, то расправляя, то складывая крылья и обдавая нас градом брызг. — На них же ни одна куртка не налезет. И в дверь не протиснуться, и на кровать толком не лечь. И из дома не выйти — сразу массовые беспорядки начнутся. Хотя это как раз, может, и прикольно.

— Что-то тебе не очень прикольно было связанной сидеть! Хорошо, что я такой молодец, пришел и спас тебя, — сказал Робби. — Видела, как я врезал этому дядьке: сначала кулаком, а потом ногой — кия-я, бац, хрясь!

— Хорош, Робби. Сто раз уже слышали, — отмахнулась я.

Но он все равно принялся рассказывать по новой. Тогда мы со Шлёпой повалили его на песок, чтобы замолчал уже. Мы устроили какую-то дурацкую, мокрую, неуклюжую возню, хихикая и с трудом ворочаясь, придавленные отсыревшими крыльями. Моди забралась на всех сверху и стала прыгать и скакать, как будто мы живой батут. И вдруг свалилась, и мы все попадали друг на друга. Внезапно к нам вернулась легкость и свобода. Крылья наконец-то пропали!

— Мам, Дэйв, пошли домой! — крикнула Шлёпа.

Папа с Элис уставились на нас. Они ощупали себя — всё мокрое! — и поспешно встали. Папа посмотрел на часы и покачал головой, не веря своим глазам. Они скорей повели нас домой. Моди несли по очереди, а на нас троих все время беспокойно оглядывались — переживали, что дети у них каким-то непонятным образом оказались мокрые и с утра некормленные.

Ну а дома была теплая ванна, горячий шоколад и печеная картошка. Хорошо и уютно. Когда мы уже собирались спать, папа включил новости по телевизору.

— С ума сойти, — сказал он, зайдя пожелать нам спокойной ночи. — По всему Суррею видели четверых, как они выражаются, «пришельцев» — детей с огромными крыльями. Вы в лесу ничего такого не заметили? Может, они прямо над нами пролетали.

— Да это наверняка просто каскадерский трюк, Дэйв, — сказала Шлёпа.

— Ну да, хотя как они его провернули — загадка. Самое, конечно, странное — одно это летучее дите засняли на камеру, хотя качество ужасное. Какой-то мужик сказал, что поймал его, но через пять минут оно сбежало. Оно вопило благим матом и плевалось как верблюд. Чем-то на тебя похоже! Умора. Ты бы небось хотела полетать, а, Шлёп?

— Да не особо, — сказала Шлёпа. — Вряд ли это прям так уж весело.

Глава 14

Мы так вымотались, что решили проспать завтрак-пикник — несмотря на то что это был наш последний день вместе, и последнее желание хотелось использовать на всю катушку.

Мы чуть было не остались и без обеда-пикника: папа с Элис на нас насели и стали уговаривать выбраться в город.

— Да чего вам так далась эта песчаная яма! — кипятился папа. — Мы же вчера там целый день просидели.

— Но там так здорово, пап. Ну пожалуйста, давай опять в лес, — канючила я.

— Что скажет ваша мама! Вот вы вернетесь домой, она спросит, чем вы тут занимались, а вы такие: «Да мы каждый божий день в дурацкий лес таскались, и в жару, и в дождь».

— Не скажем мы ничего такого. Мы скажем, что ходили в лес всей семьей и устраивали там замечательные пикники, а потом мы с Робби, Шлёпой и Моди играли в песчаной яме, и это были самые лучшие каникулы в мире.

— Ох, Рози-Шмози, — и папа обнял меня.

Элис тоже вроде была довольна. Для последнего пикника она расстаралась не на шутку. Сделала маленькие бублики с копченой семгой и сливочным сыром, куриные крылышки на гриле и сэндвичи на один укус с разными начинками: яичный салат с помидорами, раковые шейки с рукколой, бри с абрикосовым джемом и индейка с клюквенным соусом. Еще была шарлотка с кислым кремом и большой пакет маленьких головок сыра — красных и желтых. Мы пили свежевыжатый апельсиновый сок, а папе с Элис взяли бутылку лимонада — хотя пах он вином.

— Нужно еще что-нибудь шоколадное, — сказала Элис. — Робби, может, сделаешь свои фирменные хрустики? Ты бы так меня выручил.

Пока счастливый Робби исполнял мачехину просьбу, Шлёпа отозвала меня в сторонку:

— Что будешь желать?

— Ну… пока еще не решила вообще-то. Хочу пожелать такое, чего нам всем хочется, и чтобы точно ерунды никакой не случилось. — Я принялась нервно грызть большой палец. — Только никак не придумаю, что бы это такое могло быть.

Я думала, Шлёпа раздраженно вздохнет и назовет меня бестолочью, но, к моему несказанному удивлению, она вдруг обняла меня. Я так обалдела, что больно прикусила палец — впрочем, не поднимать же из-за этого шум.

— Ты обязательно придумаешь, Роз. Ты молоток, — сказала Шлёпа. — А если ничего не придумается, все равно у нас была целая куча классных желаний — мои особенно, — и вообще здорово было. Я тоже думаю, что это самые лучшие каникулы в мире.

— Ох, Шлёпа! — Я тоже обняла ее.

— Так, не раскисаем, — тут же сказала Шлёпа. — Пошли выскребем шоколад из миски, Робс уже наделал свои печенюги.

Моди нас опередила. Она со счастливым видом вылизывала миску — рот, щеки и даже уши у нее были в шоколаде.

— Она сама уже как шоколадка. — Шлёпа подхватила ее на руки.

— Тогда хочу мороженое! — сказала Моди, и мы все рассмеялись.

Моди, видимо, не забыла о вчерашней потере: по дороге в лес нам попался фургон мороженщика, и она подняла целую бучу. Но Элис была непреклонна.

Мы воздали должное роскошному пикнику.

— Троекратное ура Элис и ее чудесным пикникам, — сказал папа и поднял бокал.

— Ура, ура, ура, — помявшись, отозвались мы.

— И маленькое ура мне и моим шоколадным хрустикам, — сказал Робби.

— Можно мы пойдем поиграем? — спросила я.

— Бизьянка! — сказала Моди, расплывшись в улыбке. Элис вытерла ей мордашку влажной тряпкой, но нос у нее все равно остался в шоколадных крапинках, как будто в веснушках.

— Идите играйте в свою обезьянку, — благодушно разрешил папа.

Мы подошли к яме, Шлёпа и Робби выжидательно посмотрели на меня. Я все пыталась придумать что-нибудь замечательное — но теперь была ученая и знала: псаммиад умеет показать оборотную сторону любого желания.

— Ну что, решила, Роз? — спросила Шлёпа.

— Нет! — простонала я, когда мы начали копать.

— Может, спросить у псаммиада, пусть посоветует? — предложил Робби. Он прихватил с собой лёвушку, и тот пластмассовыми лапами копал вместе со всеми.

— Можно попробовать, хотя, по-моему, в какой-то книжке Эдит Несбит есть про то, что псаммиад советов не дает, хоть ты тресни, — сказала я.

— Как подумаешь, что он в каких-то еще книжках, — странно так. Я б хотел, чтобы про меня в книжке написали, как про того Роберта, — сказал Робби.

— Может, когда-нибудь и напишут, — сказала Шлёпа. Она посмотрела на меня. — Ты была детской писательницей, когда мы богатыми и знаменитыми стали, так что придется тебе, Розалинда, эту книжку писать, кому ж еще.

— Я в жизни целую книжку не накатаю, — смутилась я, но от одной мысли об этом сердце забилось сильнее. А также от физической нагрузки.

Мы выкопали довольно глубокую яму, но не нашли ни мохнатой лапы, ни большого уха.

— Где же ты, псаммиад? — Шлёпа усердно загребала песок.

— Бизьянка, бизьянка? — позвала Моди и поскреблась.

Мы копали, и копали, и копали — и ничего.

— Такими темпами мы и правда до Австралии докопаем, — пропыхтел Робби.

— Народ, вы же не думаете всерьез, что он ушел? — спросила я, сев на пятки.

— В Австралию?

— Да куда угодно. Или кто-нибудь его нашел и унес. Раньше он никогда так глубоко не забирался.

— Только бы он нашелся, — сказал Робби. — Будет ужасно обидно, если мы с ним не попрощаемся. — Он лег на дно ямы, которую мы успели выкопать. — Выйдите, пожалуйста, в самый последний раз! — позвал он.

— Нам только одно последнее-распоследнее желание! — взмолилась Шлёпа. — Хотя было бы здорово на следующей неделе еще пару-тройку пожелать.

— Милый псаммиад, пожалуйста, выходите, давайте хоть попрощаемся, — сказала я.

— Бизьянка! Бизьянка, бизьянка, бизьянка! — позвала Моди.

Глубоко под землей вдруг что-то зашевелилось. Из песка высунулся один глаз-стебелек и сердито уставился на нас. Потом второй.

— Ой, это вы, милый псаммиад! — обрадовался я.

Показалась псаммиадова сморщенная мордочка. Уши у него подрагивали.

— Разумеется. Кто же еще? Я тут единственный житель. Горе тем кроликам и грызунам, что попробуют вырыть себе здесь нору, — сказал псаммиад, весь целиком вылезая из песка. Он потянулся и зевнул во весь рот, глаза на тонких стебельках заколыхались. — Батюшки, до чего же спать хочется. Вы что же это все тут вверх дном перевернули? Опять желание хотите? Желание-желание-желание. Вечно вам мало, вечно вы недовольны.

— Мы очень-очень довольны, милый псаммиад. Вы были необычайно любезны и добры. Простите за дерзость, но не могли бы вы исполнить еще одно, последнее желание? — попросила я.

— Ну если только одно, — сказал псаммиад. — Потом я, пожалуй, залягу на какое-то время в спячку. Вчера пришлось очень глубоко зарыться, чтобы уберечься от этого омерзительного ливня. Прошу прощения, у меня до сих пор усы дрожат при одной мысли о нем. Я чуть было не вымок. Но когда я наконец погрузился в чудесный сухой песочек, меня одолела непривычная слабость. Я изнурен ежедневными трудами. Мне нужно отдохнуть и восстановить силы.

— Конечно, мы все понимаем, милый псаммиад. — Робби сочувственно погладил чудище.

— Значит, одно желание можете? — спросила Шлёпа. — Милый, добрый, чудесный, суперщедрый, уважаемый псаммиад?

Псаммиад качнулся туда-сюда на задних лапах, лениво поскреб мохнатое пузо. Внимательно посмотрел на всех нас, вращая глазами.

— Всего одно, последнее желание, — сказал он наконец.

— Ура! — завопила Шлёпа.

Псаммиад подпрыгнул от неожиданности и возмущенно захлопал ушами:

— Не могла бы ты больше не кричать мне в ухо? У меня весьма тонкий и чувствительный слух, и всякий раз я испытываю страшные мучения.

— Извините, пожалуйста! — прошептала Шлёпа и пихнула меня локтем. — Давай желай скорее, Розалинда.

— Да, давай уже, Роз, — сказал Робби.

— Желай, желай, желай, — пропела Моди.

Все смотрели на меня. Псаммиад нетерпеливо барабанил пальцами по шерстке.

Я сглотнула и собралась с силами:

— Я… я подумала… это, конечно, очень эгоистично, но может, вы могли бы…

— Выкладывай уже, Роз! — нетерпеливо сказала Шлёпа.

— Вы могли бы исполнить наши заветные желания? — спросила я.

— Чего? — не поняла Шлёпа.

— Знаю, странное желание. Мне в одной сказке встретилось, — сказала я.

— Кто б сомневался, — фыркнула Шлёпа. — Вот именно что в сказке! Ничего не выйдет.

— Прикуси уже язык, мисс Крикунья, — сказал псаммиад. — Сказки в этом деле исключительно уместны, ведь я как-никак сказочное существо. Розалинда, я считаю, твое желание достойно восхищения.

— А какое у нас заветное желание? — спросила Шлёпа.

— Я подумала, что псаммиад сам это определит, недаром он всемогущее диво песков, — сказала я.

— Именно. — Псаммиад приосанился. Потом проворно запрыгнул на меня и прижал к моим вискам свои странные обезьяньи пальцы. Его древние глаза сосредоточенно смотрели прямо в мои. Чувство было такое, словно он заглядывает мне в голову, изучает, что там и как. Потом он отцепился от меня и проделал то же самое с Робби. Неохотно занялся Шлёпой — она во время процедуры хихикала и вертелась.

— Сиди спокойно! — велело чудище. И Шлёпа резко закусила губу, а спина у нее стала прямая как палка.

Что, если псаммиад наложил на нее заклятие, в ужасе подумала я, решил жестоко проучить и превратил в статую? Но когда он отступил, она заморгала и потерла глаза. Псаммиад перешел к Моди. Осмотрел ее со всех сторон — вдруг мокрая или липкая, — затем приблизил свое морщинистое лицо к ее личику и мягко положил лапы ей на лоб. Моди, в отличие от нас, торжественность момента ничуточки не заворожила. Она вытянула губки, крепко поцеловала псаммиада и от души обняла:

— Бизьяночка миленькая!

Псаммиад заерзал и вывернулся из ее объятий.

— Прелестное дитя, — пробормотал он, попятившись, и вытер лапы. Несколько секунд он глядел на нас задумчиво, его маленькие глазки на чудных стебельках были как две черные бусины. Потом он начал раздуваться.

Он становился все толще, и толще, и толще, — таким огромным мы его еще не видели. Глаза подергивались, уши туго натянулись, лапы распрямились до предела. Он стоял, покачиваясь от напряжения, как напыжившийся гриб-дождевик. Потом резко сдулся, превратившись в маленькое, сморщенное, но по-прежнему дрожащее создание. Он пополз к середине ямы и стал закапываться в песок. На полдороге он застыл.

— До свидания, — проговорил он слабым голосом.

— До свидания, милый псаммиад, — сказала я. — И большое-пребольшое вам спасибо.

— Мы ведь еще увидимся? — с тревогой спросил Робби. — После того как вы выспитесь и наберетесь сил?

Псаммиад что-то буркнул, но он так яростно скреб песок, что мы не расслышали, что именно. Последний рывок — и он исчез.

— Это было «да»? — спросила Шлёпа.

— Может быть, — сказала я.

— Я очень надеюсь, что это было «да», — сказал Робби.

— Бизьянка где?! — Моди показывала в сторону пропавшей обезьянки.

Мы посмотрели на песок. Потом друг на друга. Подождали немного. Но ничего не произошло.

— Ну? — спросила Шлёпа. — Всё, что ли?

— Наверное, — отозвалась я.

— А где волшебство? — спросил Робби.

— Где бизьянка ? — спросила Моди.

— Обезьянка ушла, солнышко. Видишь — нет обезьянки. — Шлёпа похлопала по песку. — И забрала с собой все волшебство!

— Но он же во какой раздулся, мы же видели, — сказал Робби. — Он правда исполнял наше желание.

— Какое? — удивилась Шлёпа.

— Заветное, — сказала я.

— Ну, значит, ничего не получилось. Лично я, как вам известно, хотела быть богатой и знаменитой, это мое заветное желание. Но я что-то не вижу ни того бугая, ни лимузина, ни толпы фанатов, — сказала Шлёпа. Она набрала побольше воздуха в легкие и пропела: — Я была девчонкой сердитой… — Вышло тоненько и пискляво.

— И голоса тоже нету, — нелюбезно заметил Робби.

— А сам-то как, Тарзан? Попробуй на дерево влезть. Ведь это же твое заветное желание?

— Не знаю, — сказал Робби, но тем не менее встал и подошел к ближайшему дереву. Он задрал голову, оценил высоту, потом сплюнул на руки.

— Осторожней только, Робби! — крикнула я.

Он подпрыгнул, но не достал до нижней ветки.

— Опаньки, — удовлетворенно сказала Шлёпа. — А как у тебя, Розалинда? — Она вытащила книжку из кармана моей куртки. — Это твой первый роман?

Мелькнула безумная надежда. Я посмотрела на книжку: измятые и потрепанные «Пятеро детей и чудище». Я раскрыла их наугад и нашла рисунок с Антеей, Джейн, Сирилом, Робертом и Ягненком. Я погладила волосы Антеи, представляя, будто расчесываю их.

— Может, псаммиад думает, что мое заветное желание — еще раз встретиться с Антеей? — предположила я. — Может, она вернется в наше время?

Мы огляделись, но никаких книжных героев не увидели.

— Гости-то ушли, — тихо пропела Моди.

— Нет, скажи, что ты не пожелала, чтоб стишковые чудики вернулись! У меня тогда точно голова взорвется, — закатила глаза Шлёпа.

Мы снова огляделись вокруг — никого. Ни тебе кота, ни чихающего ребятенка, ни черно-белой девицы с чайником.

— Только зря желание угробили, — сказала Шлёпа.

— Бизьянка, бизьянка, — сказала Моди.

— Может, это оно и есть! — сказала я. — Может, как раз этого мы все хотим? Снова увидеть псаммиада!

— Точно! — сказал Робби. — Ну ты и голова, Роз! Значит, когда мы в следующий раз приедем к папе, мы опять к нему пойдем и загадаем еще много-много желаний.

— Лучше бы у нас сейчас одно было, — сказала Шлёпа. — Что делать-то будем?

— Играть в бизьянку! — сказала Моди.

И мы стали придумывать разные игры в обезьянку. Мы сыграли в «Поймай обезьянку» — обычные салки, только мы все по очереди ловили и щекотали обезьянку Моди. Потом была «обезьянкокарусель» — тут все и так ясно: мы носились кругами по песку, пока не стало ужасно жарко и голова не закружилась. Потом мы сами стали обезьянками. Мы почесывались, скакали и вопили «у-у-у». А когда вымотались, сели играть в «Я шел по дороге и увидел обезьянку».

— Я шла по дороге и увидела обезьянку и маленького котенка, — сказала я и показала на Робби.

— Я шел по дороге и увидел обезьяну, и котенка, и большого рычащего льва, — сказал Робби и показал на Шлёпу.

— Я шла по дороге и увидела обезьяну, и маленького котенка, и большого рычащего льва, и рок-звезду с гитарой, — сказала Шлёпа. Она показала на Моди. Мы помогли малышке и нараспев повторили всё вместе.

— Я шла по дороге и увидела обезьянку, и маленького котенка, и большого рычащего льва, и рок-звезду с гитарой — и мороженое! — сказала Моди.

Так продолжалось, пока список не раздулся совсем уж до безобразия. Моди с Робби давно выбыли, но мы со Шлёпой не сдавались, тарабанили всю эту чепуху, пока наконец не покатились со смеху.

— Я выиграла! — хохотала Шлёпа.

— Фигушки, я выиграла! — хохотала я.

И мы стали играть в «Я шел по дороге и увидел обезьянку» заново, давясь от смеха. Шлёпа придумала неприличный вариант той же самой игры, так что мы все смеялись до колик.

— Странно, — сказала Шлёпа, отдуваясь. — Так весело, почти как с волшебством.

— А может, это оно и есть? Наше заветное желание — играть и веселиться всем вместе. — Я подавила разочарование. — В книжке о викторианских временах все именно так бы и кончилось. Дети бы вынесли ценный урок, сдружились и научились бы сами придумывать себе развлечения.

— Какая-то нудь нравоучительная, эти твои викторианские книжки, — поморщилась Шлёпа. — И если так, получается — желание коту под хвост, потому что у нас и без волшебства все это было. Мы вместе играем, сдружились, и нам весело.

— Ты со мной не особо сдружилась, — буркнул Робби.

— Да ладно, ты ничего пацан — в малых дозах. Знаешь, я не совру, если скажу, что ты мой любимый брат, — и Шлёпа пощекотала его.

Других братьев у нее и не было, но Робби все равно ужасно обрадовался этому комплименту и довольно завизжал. Потом мы устроили чемпионат по щекотке. Веселее всего было щекотать Моди: она снова и снова взрывалась смехом и беспомощно каталась по земле. Я немножко волновалась за нее — слишком уж малышка раскраснелась, — но, когда я попросила Робби со Шлёпой не щекотать ее больше, она закричала:

— Еще! Еще щекочите! Еще, еще, еще!

— Вам там, похоже, весело, народ, — крикнул папа.

— Последите там за Моди. Как бы она не описалась, — сказала Элис.

На этот раз они явно были не в трансе и, когда набежали тучи, бодро стали собираться.

— Ребята, ох, сейчас ливанет. Не хотелось бы вымокнуть до нитки, как вчера. Пошли домой, — сказал папа.

Я задержалась у ямы. Утрамбовала песок ладонью, а потом написала веточкой:

ОГРОМНОЕ СПАСИБО ЗА ВСЕ.

ПОКОЙТЕСЬ С МИРОМ.

— В каком смысле «покойтесь»? — удивился Робби.

— Так на могилах пишут. Псаммиад же не умер, Розалинда, — сказала Шлёпа.

— Да, я знаю, он просто отдыхает, вот я ему и желаю пребывать в покое, — объяснила я. Я снова похлопала по песку — как будто погладила псаммиада.

И мы отправились домой. На выходе из леса послышалась знакомая мелодия — фургон мороженщика. Моди запрыгала и заголосила:

— Пжалуста! Пжалуста! Пжалуста!

— Нет, Моди, что за глупости. Ты же не хочешь ледяную бяку, напичканную всякой химией? — сказала Элис.

Кто бы говорил про глупости. Моди просто умирала, как хотела «бяку», любой бы заметил.

— Да ладно тебе, мам, купи ей мороженое. Она вчера так расстроилась, когда свое уронила, а виновата вроде я была, — сказала Шлёпа, не подумав.

— Моди вчера ела мороженое? — спросила Элис.

— Нет, в том-то и дело. Давай я ее угощу, можно? Можно я всех угощу? — придумала отвлекающий маневр Шлёпа.

Элис явно собиралась ей возразить, но тут папа сказал:

— По-моему, сногсшибательная идея, Шлёп. Спасибо!

И мы шли домой и ели мороженое. Для Моди Шлёпа попросила самый большой рожок, с малиновым сиропом и радужной крошкой. Малышка уткнулась в него носом, и глаза у нее заблестели. Доесть его она, конечно, не смогла, но целых десять минут была на седьмом небе от счастья.

— Как думаешь, может, мороженое — ее заветное желание? — спросила меня Шлёпа.

— Может, — сказала я.

— Повезло ей — она свое получила и после заката уже ничего не отберут, если только ее не стошнит. А я не думаю, что псаммиад так сподличал бы, уж точно не с Моди, — заметила Шлёпа. — Вот мне надо ждать каких-нибудь пакостей. Он же меня не переваривает.

— Ерунда. Чего ты заладила, что псаммиад тебя не любит? Ему просто не нравится, когда кричат.

— Все равно не понимаю, как он исполнит мое заветное желание, если оно уже один раз сбылось. С концертом на «О2» ничто не сравнится.

— Ты была просто отпад, — сказала я, как и полагается подруге.

— Ну скажи ведь? Эх, вот бы все увидели!

— Дурында. На тот концерт тысяч двадцать пришло.

— Ну да, но я имею в виду… папу, например. Или маму. Или даже твоего папу. — Шлёпа помолчала. — Он тоже меня не переваривает.

— Вовсе нет.

— А вот и да. Я иногда вижу, как он на меня смотрит — мол, и как же это у моей душечки Элис выросла такая ужасная дочь-хулиганка? Что я тут делать буду, когда вы с Робби уедете?

— Будешь с Моди играть. И не смей говорить, что она тоже тебя не переваривает, ты прекрасно знаешь, что она в тебе души не чает, — улыбнулась я. — Она свою Шлёп-Шлёпу обожает.

— Шлёп-Шлёпа! — сказала Моди и подбежала взять Шлёпу за руку. Моди была вся в мороженом и ужасно липкая, но Шлёпа подхватила ее и до самого дома несла на закорках.

— Вам, ребята, уже собираться пора, — сказал папа. — Не оставляйте все на последний момент — утром у нас мало времени будет. Розалинда, позвонишь маме, скажешь, что я вас привезу к обеду, ладно?

Я позвонила маме. Она очень долго не отвечала, а когда наконец взяла трубку, мы друг друга едва услышали — такой там у нее стоял шум.

— Ты где вообще, мам?

— Мы в пабе, отмечаем конец учебы, — ответила мама.

— Ты в пабе средь бела дня? — удивилась я.

Мама хихикнула:

— Ну ты уж не ругайся, котеночек.

— Да ты что, я просто думала, вы вечером отмечать пойдете.

— Ну да, у нас намечается вечеринка. Ух, оторвемся!

— Учеба-то как, понравилась? — спросила я.

— Мне в жизни так хорошо не было. — Мама немного помолчала. — Хотя я, конечно, очень по вам с Робби соскучилась. Но ты говоришь, вам у папы было весело?

— Просто класс, — сказала я.

— Я так рада. А Робби тоже не скучал? Позовешь его?

Я позвала Робби к телефону. Я слышала, как мама спрашивает его, чем он тут занимался.

— Мы все время пикники устраивали — суперклассные пикники, кучу всяких разных вкусностей брали, а не только бутеры, — затараторил Робби.

Элис как раз оттирала Моди мордашку и руки, но, по-моему, все слышала. Она чуть-чуть покраснела и улыбнулась.

Мама спросила Робби, что еще он делал.

— Ой, много всякого! — сказал он. — По деревьям лазил, за зверями своими присматривал, еду готовил. Элис разрешает мне шоколадные хрустики делать. Она сказала, это ее любимые пирожные.

Такта ни на грош.

— Скажи маме, что скучаешь, — прошептала я одними губами.

— Я очень по тебе соскучился, мам, — сказал Робби. — Элис очень хорошая, но с тобой, мам, ни в какое сравненье.

Элис, по-моему, слышала, но вовсе не обиделась.

— Если хочешь, Робби, сделай еще хрустиков к чаю, — сказала она. — А еще можем печенья напечь. Хочешь, сделаем пряничного человечка?

— А можно я пряничного льва сделаю? — спросил Робби.

— Ну что ж, попробуем, — сказала Элис. Она кивнула нам со Шлёпой: — Пошли, девчонки. Напечем пряничных зверей.

Папа сказал, что ему надо в магазин, и уехал, пока мы все пекли печенье. У Элис не нашлось формочек в виде животных, так что вместо пряничных львов, слонов, горилл и жирафов мы налепили странные новые виды со вспученными животами — на вкус, впрочем, объеденье. Моди тоже принимала участие: она сделала круглую кляксу, по бокам у кляксы торчали лапы. Еще у нее были смешные стоячие ушки и большая улыбка-изюмина.

— Очень симпатичный зверек, — сказала Элис. — Кто это?

— Бизьянка! — гордо сказала Моди.

Всех наших кривобоких пряничных зверей Элис сфотографировала. А потом и нас самих тоже. Еще она поснимала, как Шлёпа играет с Моди. Шлёпа недовольно вздыхала и строила дурацкие рожи.

— Хватит кривляться, Шлёп. Улыбнись по-человечески, — попросила Элис.

— Зачем ты меня-то фотографируешь, мам? Снимай Моди. Я только кадр испорчу.

— Ерунда. Я хочу фотографию с обеими моими дочками, — сказала Элис. — Сниму вас двоих вместе, потом вас вчетвером, а потом тебя одну. Сольешь на компьютер и папе отправишь.

— Да ему начхать, — сказала Шлёпа — но перестала гримасничать и обняла Моди. Элис щелкала без остановки. Для последнего портрета Шлёпа расчесала рукой волосы, втянула живот и без дураков улыбнулась в объектив.

— Ну вот, отлично получилось. — Элис показала Шлёпе снимок на экранчике фотоаппарата.

— Конечно! Я тут страшила, — возразила Шлёпа, но вид у нее был довольный.

Она пошла за ноутбуком.

— Я все загружу. Чтоб были, — сказала Шлёпа. — Папе ничего отправлять не буду. Ему до меня дела нет. Он уже несколько дней молчит и… ой!

— Что такое?

— Письмо, письмо! Папа мне написал — ничего себе, на целый экран. — Она стала читать письмо, глаза у нее заблестели.

— Теперь довольна? — спросила Элис.

— У него все классно, но он по мне скучает, — сказала Шлёпа.

— Ну конечно скучает, — сказала Элис. — И я по тебе ужасно скучаю, когда ты у папы.

Шлёпа уставилась на нее.

— Врать вообще не умеешь, мам, — сказала она и понарошку стукнула ее кулаком в плечо.

— Ничего я не вру. — Элис обняла ее за плечи.

На секунду они прижались друг к дружке и обнялись. Потом Шлёпа наморщила нос:

— Фу, мам, обязательно этой розовой вонючкой душиться? Такой доставучий запах.

Элис заправила ей волосы за уши и посмотрела этак оценивающе:

— Все-таки разрешила бы ты мне тебя постричь — а то ты такая растрепущая.

Они переглянулись и рассмеялись. Шлёпа пошла к себе сочинять длинное-предлинное письмо папе, Робби выстроил своих зверей для большого забега по ковру, а Моди пристроилась под бочком у Элис — пришло время для сказки. Элис терпеливо прочитала «Тигра, который пришел выпить чаю» пять раз подряд, а Робби одолжил Моди своего тигра, чтобы она могла разыграть все сценки.

Я ушла к себе и листала книги, но никак не могла выбрать, что бы почитать. Я обожала Антею и Джейн, особенно теперь, да и Бобби с Филлис мне нравились; я переживала за Полин, Петрову и Пози; я восхищалась Сарой Кру; я жалела Мэри Леннокс[28]; я считала себя пятой сестрой Мег, Джо, Бет и Эми — но в кои-то веки мне не хотелось погружаться в чужие жизни. Моя собственная жизнь стала ничуть не менее захватывающей и увлекательной, чем книжки.

Я слышала, как перед нашим домом остановилась машина. Папа вернулся из магазина.

— Дети! Идите посмотрите, что я принес, — крикнул он.

Я думала, он ездил в супермаркет — закупить продуктов на неделю, но, спустившись вниз, увидела, что в руках у него большая клетка.

— Робби! Где ты, сынок? — позвал папа и поставил клетку на полу в гостиной.

Робби влетел в комнату, сжимая в каждой руке по пластмассовому зверю, — и замер. Он выронил льва со слоном на ковер, и они упали, уже позабытые, лапами кверху. Робби осторожно шагнул к клетке, дрожа от волнения.

— Знаю, мама вам не разрешает животных заводить, и я ее понимаю. Собаке в вашей квартирке тесно будет, да и плохо ей целыми днями одной взаперти сидеть. Но я подумал, с этим малышом особых хлопот быть не должно.

Робби опустился на колени перед клеткой, глаза круглые. Вгляделся вглубь. Из-за прутьев на него смотрели две карие бусины.

— Хомяк! — прошептал Робби. — Можно его достать пап? Я только с ним поздороваюсь, и все.

— Конечно, только аккуратно, — разрешил папа.

Робби поднял переднюю стенку клетки и медленно просунул внутрь руку. Хомяк засуетился.

— Смотри, чтобы не убежал! — сказала Элис.

Робби посадил хомяка на ладонь, накрыл его другой рукой и зашептал ему что-то ободряющее. Хомяк задрал голову и посмотрел на него, как будто сразу понял, что теперь он в безопасности и под защитой.

— Нравится, сынок? — спросил папа.

— Очень, пап.

— Молодчина! Ты здорово ладишь с животными, это сразу заметно. Как назовешь?

— Его зовут Гигант, — сказал Робби, гладя крохотную зверушку.

— Какой он милый. Смотри, как носиком водит! — улыбнулась я. — Робс, какой же ты счастливчик.

— Хочешь, это будет наш общий хомяк? — предложил Робби. — Можешь гладить его, когда я занят.

— А мне можно его гладить, Робби? — спросила Шлёпа. — Дэйв, можно мне тоже хомяка?

— Нет! — сказала Элис. — Исключено.

— Хочешь, Шлёп, он будет общий, на троих? — сказала я.

— Так вы же завтра уезжаете!

— Мы будем тебе присылать хомячьи вести и фотографии, и ты сможешь его навещать, если захочешь.

— Ой, можно? — обрадовалась Шлёпа.

— Только веди себя очень тихо, будь с ним ласковой и, главное, не кричи, иначе он испугается, — инструктировал Робби.

— Это просто мой портрет! — сказала Шлёпа, и все рассмеялись.

— У меня и для тебя небольшой подарок, Шлёп. — Папа, порывшись в пакете, достал что-то маленькое, сложенное и черное. Шлёпа нерешительно взяла подарок и развернула его.

— Что это? Купальник? — спросила она.

— Это трико. Ну знаешь, девочки в таких гимнастикой занимаются. Я помню, ты сказала, что тебе это неинтересно, но я тут с Тимом в тренажерке встретился, и он о тебе спрашивал. Он еще ведет тренировки в спортивной школе, ну и я подумал — вдруг все-таки тебе там понравится. Начинаешь в понедельник. — Папа помолчал. — Если захочешь, конечно. Может, это и дурацкая идея.

— Нет-нет, идея классная, — сказала Шлёпа. Щеки у нее горели. — Спасибо, Дэйв, — сказала она, замявшись. — А тот парень, который меня в «Кораблекрушение» обыграл, придет? Вот бы. Теперь я его так отделаю, мало не покажется.

— А что в другом пакете, Дэвид? — спросила Элис.

— Да вот в книжный заскочил. Это для Моди, раз ей так понравился тот кукольный спектакль по стишкам. Все эти картинки смешные — ужасно знакомые. Я ведь тебе такую же книжку купил, Рози-Шмози, когда ты маленькая была?

— Да, пап, книжка та самая. Смотри, Моди! — Я полистала книгу. — Это кто?

— Гей, кошка со скрипкой, пляши, да не шибко! — прокричала Моди и с восторгом ткнула в картинку.

— А это кто? — спросила я, перевернув страницу.

— Джек и Джилл, Джек и Джилл! — закричала Моди.

— Ничего себе, откуда же она все знает? — удивилась Элис. — Не говорите мне, что она читать научилась!

Моди хихикнула. Я нашла ей страницу с хороводом. Она обвела пальчиком танцующих детей, а потом чихнула:

— Апчхи, апчхи!

— Ого, точно! — подтвердил папа.

— Спорим, этот она тоже знает, — сказала я, полистав еще. — Вот! Кто это такие, Моди?

— Полли, Сьюки и чайник! — сказала Моди. — Ой, гости-то ушли.

— У нас ребенок — гений! — сказал папа. Он порылся в пакете. — Я хотел тебе тоже книжку найти, Рози-Шмози, но это задачка не из легких, ты же столько читаешь. Остановился в итоге вот на этом. — Он вручил мне пухлую синюю книгу с красивой обложкой в разводах под мрамор. Я взяла ее и раскрыла на первой странице. Она была пустая. — Это записная книжка. Подумал, может, тебе захочется самой что-нибудь сочинить, — сказал папа.

— Папа, это замечательный подарок! — воскликнула я.

— Напиши про все, что с нами на этих каникулах было, — попросила Шлёпа.

— Про песчаную яму, — многозначительно добавил Робби.

— Ее потом опубликуют, а к тебе длинная очередь за автографами выстроится! — намекнула Шлёпа.

Я погладила пустые страницы — а потом старательно вывела первое предложение. Папа с Элис пошли готовить ужин. Шлёпа переоделась в свое новое трико и училась делать стойку на руках. Робби учил хомяка крутиться в колесе в клетке. Моди сидела с новой книжкой на коленях и пела всем своим любимым героям.

— По-моему, псаммиадово волшебство все-таки сработало, — сказала я. — Робби получил живого зверька, я, может, и правда за книжку сяду, а Шлёпу вдруг все полюбили. Псаммиад заглянул в наши сердца и увидел, чего мы хотим на самом деле.

— А как же Моди? — спросила Шлёпа. — Думаешь, она о мороженом мечтала?

Я опустилась на колени рядом с Моди:

— Моди, послушай-ка.

— Гей, кошка со скрипкой, — пропела Моди, ткнув в правую страницу.

— Да, книжка отличная.

— Идут на горку Джек и Джилл.

— Моди, отвлекись на минутку. Когда мы все были в песчаной яме и псаммиад, то есть обезьянка, — помнишь, когда она смотрела на тебя близко-близко?

— Апчхи, апчхи, — чихнула Моди.

— О чем ты думала, когда обнимала обезьянку?

— Гости все ушли, — спела Моди, качая головой. — Бизьянка ушла.

— Да, я знаю.

— Но бизьянка еще придет, — сказала Моди.

— Ты думаешь? И тогда ты тоже об этом думала? — допытывалась Шлёпа.

— Да, моя бизьянка. Повидать бизьяночку, — сказала Моди.

— Нам всем бы этого хотелось, — сказала Шлёпа. — Какая же ты умница, Моди. Сдается мне, это и было твое заветное желание — еще много-много раз повидать обезьянку.

— Погодите, — сказал Робби. Лицо у него вытянулось. — Если это псаммиадово волшебство — после заката оно рассеется. Только не это, я не переживу, если Гигант исчезнет!

Но когда тем вечером мы пошли спать, Гигант еще долго, после того как стемнело, довольно попискивал в своей клетке, а Шлёпин папа написал ей еще одно письмо. А в моей записной книжке осталось первое предложение:

— Что читаем? — спросила Шлёпа, выхватив у меня из рук книгу.

1

Суррей — графство в Южной Англии. — Здесь и далее прим. переводчика .

2

Серенгети — Национальный парк в Восточной Африке.

3

Тадж-Махал — мавзолей-мечеть в Индии, один из шедевров мировой архитектуры.

4

«Там, где чудища живут» (1963) — книжка с картинками американского художника и писателя Мориса Сендака. На русский переведена в 80-е и с тех пор не переиздавалась.

5

«Тигр, который пришел выпить чаю» (1968) — книжка-картинка британской художницы Джудит Керр, в 2013 г. издана на русском.

6

Три сестры из дебютной книги английской писательницы Ноэль Стритфилд «Балетные туфельки. История трех девочек-артисток» (1936). На русском языке выходила книга «Балетные туфельки» — перевод другой повести Стритфилд, «Ballet Shoes for Anna» (1972).

7

Сирота, героиня книг англо-американской писательницы Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт «Сара Кру, или Что случилось в пансионе мисс Минчин» (1888) и «Маленькая принцесса» (1905; переведена Н.М. Демуровой, многократно экранизирована).

8

Сестры из романа американской писательницы Луизы Мэй Олкотт «Маленькие женщины» (1868–1869), на русском языке переиздававшегося неоднократно и в разных переводах.

9

Том Дейли (р. 1994) — британский прыгун в воду, самый молодой спортсмен в составе сборной Великобритании на Олимпийских играх в Пекине в 2008 г., на лондонской Олимпиаде-2012 завоевал бронзовую медаль в прыжках с 10-метровой вышки.

10

Грэм Нортон — ирландский комик, ведущий юмористического ток-шоу на канале Би-би-си. Пол О’Грэди — английский комик и телеведущий. Опра Уинфри — ведущая популярного американского ток-шоу (1986–2011), в 2011 г. основала собственный телеканал.

11

Матерчатые тапочки на веревочной подошве.

12

Сеть дешевых магазинов одежды.

13

Грумер — специалист по уходу за домашними животными, в частности, занимается их стрижкой и гигиеной.

14

Так зовут детей английского футболиста Дэвида Бекхэма.

15

Дети британской телезвезды Кэти Прайс.

16

Дети американской актрисы Гвинет Пэлтроу и английского музыканта, лидера группы Coldplay Криса Мартина.

17

Дети американских актеров Анджелины Джоли и Брэда Питта.

18

Вероятно, имеется в виду дочь британской певицы Джери Холлиуэлл.

19

Возможно, речь идет о дочери британского актера Терри Джонса.

20

Скорее всего, дочь певицы Мадонны, родившаяся в 1996 г.

21

В этом районе Лондона с 1960 по 2013 год находился телецентр Би-би-си.

22

Повесть американской писательницы Сьюзен Кулидж (псевдоним Сары Чонси Вулси), опубликованная в 1872 году, рассказывает о судьбе девочки, которая после несчастного случая оказывается на несколько лет прикованной к постели.

23

Главный герой одноименного британского научно-фантастического сериала, инопланетный путешественник во времени.

24

Все это герои старинных английских детских песенок:

Идут на горку Джек и Джилл, / Несут в руках ведерки. / Свалился Джек и лоб разбил, / А Джилл слетела с горки. / Заплакал Джек, а тетка Доб, / Склонившись над беднягой, / Спешит ему заклеить лоб / Коричневой бумагой. Пер. С. Маршака.

Полли, ставь скорее чай, / Полли, ставь скорее чай, / Полли, ставь скорее чай, / Гости к нам пришли. / Сьюки, нам не нужен чай, / Сьюки, нам не нужен чай, / Сьюки, нам не нужен чай, / Гости-то ушли. Пер. Г. Кружкова.

Гей, кошка со скрипкой, / Пляши, да не шибко, / Щенок на заборе заржал; / Корова подпрыгнула / Выше луны, / И чайник с тарелкой сбежал. Пер. Г. Кружкова.

Всюду розы эти, / Веночки и букеты. / А-апчхи, А-апчхи, / Упасть, не встать! Пер. И. Якова.

25

Фрейлина стирает / Ленту для волос. / У нее сорока / Отщипнула нос. / А потом синица / Принесла ей нос, / И к тому же месту / Сразу он прирос. Пер. С. Маршака.

26

Повесть Эдит Несбит 1906 года о семье, перебирающейся из Лондона в глушь, после того как отца по ложному обвинению сажают в тюрьму.

27

«Лалик» (фр. Laliqie) — французская компания, славящаяся своим производством предметов интерьера из стекла и хрусталя.

28

Героиня повести Ф. Бёрнетт «Таинственный сад».

Content

Жаклин Уилсон
Четверо детей и чудище

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

1