Джордж Марек

Рихард Штраус. Последний романтик

Предисловие

Загадка Рихарда Штрауса

Во Флоренции, в картинной галерее Уффици, есть любопытное произведение — автопортрет Карло Дольчи, художника XVII века. Он изобразил себя вельможей, человеком несомненного достатка, но задумчивым и сосредоточенным. Его мечтательный взгляд, устремленный на зрителя, не лишен некоторого высокомерия светского щеголя. Волосы тщательно причесаны, плащ — модного покроя, а круглый слоеный воротник поверх него — безупречной белизны. С первого взгляда в нем можно признать банкира или дипломата. Однако на картине есть кое-что еще. В руке этот вальяжный джентльмен держит другой свой автопортрет. На нем это уже совершенно иной человек — художник, профессионал, занятый своим прямым делом. Он небрит, неряшлив. На носу криво сидят очки, и нос уже не аристократический, а просто длинный. Рот в напряжении полуоткрыт, от мечтательной улыбки не осталось и следа. Из-под простой и удобной шапки выглядывают нечесаные волосы. Взгляд острый и критичный, ничуть не задумчивый, устремлен на невидимый холст.

Дольчи не принадлежит к числу величайших художников, но по крайней мере хотя бы однажды, в этой работе, он достиг величия. Он наглядно изобразил различие между обычным человеком и творцом, визуально показал разницу между светским вельможей и тружеником. Только что невозмутимый в своей элегантной задумчивости, в один момент он превращается в труженика, одержимого своей работой, который забыл о том, что приличному человеку следует причесаться и побриться.

Биограф Рихарда Штрауса может учесть это раздвоение. Оно чрезвычайно наглядно. Штраус был джентльменом, светским человеком и в какой-то мере не чужд щегольства. Но он был в то же время глубоко увлеченным и преданным своей профессии тружеником. Это разделение в Штраусе было столь же резким, как и на картине Дольчи.

Однако, чтобы воссоздать точный образ Штрауса, нам придется иметь дело не с двумя, а с тремя портретами: человека, композитора и музыканта-исполнителя. Целую половину своей творческой жизни он посвятил дирижерскому искусству, значительный отрезок времени был отдан художественному руководству оперой. Другие композиторы занимались исполнительской деятельностью, правда, в основном в период формирования. Брамс и Шуман были пианистами; Вагнер, Мендельсон, Берлиоз — дирижерами; Франк — органистом; Эльгор — скрипачом. Но никто из композиторов, за исключением, наверное, Малера и Листа, не отдал столько сил, как Штраус, служению чужой музыке. И мы не сможем оценить его по достоинству, не принимая во внимание этой его роли.

Но даже нарисовав три портрета и соединив их воедино, мы можем потерпеть неудачу. Штраус — трудный объект для биографа. Он жил в эпоху, когда была развита переписка между людьми, и осталось множество письменных свидетельств о его жизни, написанных как им самим, так и другими. Но Штраус был человеком скрытным, и документальные свидетельства о нем довольно скупы и даже путаны. Став известным, Штраус высказывался весьма осторожно и скрывал больше, чем предавал гласности, так что иногда трудно бывает установить, какое реальное содержание скрывается за этими документами.

Берясь за поставленную задачу, мы можем утешаться тем, что сумеем пролить достаточный свет на личность композитора, к которому в существующих биографиях отнеслись с уважением, но в общем поверхностно. Однако в конечном счете душа художника не должна подвергаться анализу. Мы можем нагромоздить горы биографических подробностей и все же не прийти к полному пониманию его внутренней сути. Известную фигуру можно анализировать с различных точек зрения — исторической, социальной, психологической, просто анекдотической — или исходить из того, что каждый мазок кисти, каждое написанное слово или каждая нота автобиографичны и поэтому нужно руководствоваться исключительно творчеством, если мы хотим понять человека. Каждая из этих точек зрения может нас научить чему-то, но все вместе они не могут научить всему.

Каждому известно, что природа творческой личности полна противоречий. Правда, то же самое можно сказать о большинстве людей — независимо от того, наделены они талантом или нет. Однако у талантливого человека противоречия и парадоксы проявляются острее. По крайней мере, мы знаем о них больше, поскольку такие люди привлекают всеобщее внимание. Мы знаем, например, что Достоевский — этот знаток человеческой души, страстный защитник униженных, несчастных и преследуемых — ненавидел евреев. Знаем, что художник Давид, который вдохновенно прославлял патриотизм французов XVIII столетия, был ренегатом и подхалимом. Знаем, что Вагнеру нельзя было доверять деньги и собственных жен. Знаем, что Толстой, чей роман «Война и мир» был хвалебной песнью доброте, мог быть жестоким к своим близким. Знаем, что Тициан использовал сомнительные методы, чтобы обеспечить себе монополию на самые выгодные заказы как в Венеции, так и за ее пределами. А Микеланджело был охарактеризован в работе Рудольфа и Марго Уиткауэр «Рожденный под знаком Сатурна» как «алчный и щедрый, сверхчеловечный и инфантильный, скромный и тщеславный, вспыльчивый, подозрительный, ревнивый, человеконенавистнический, эксцентричный и ужасный. И это еще не полный перечень его черт».[1]

Поэтому вряд ли будет преувеличением сказать, что Рихард Штраус обладал противоречивым характером, хотя его немецкие биографы, труды которых я читал, представляют композитора как необыкновенно уравновешенного человека. Противоречия в нем многогранны, своеобразны и глубоко скрыты. Как и на картине Дольчи, образ джентльмена выступает крупным планом. Штраус хотел, чтобы его воспринимали именно так: джентльменом-гением, с акцентом на первом слове.

Штраус никогда не проявлял явного эксцентричного поведения. Он не вскрикивал в экстазе, не допускал вспышек темперамента, ему не было надобности ощущать запах гниющих яблок, для того чтобы сочинять музыку, или надевать бархатную куртку. Он не предавал друзей (хотя у него их было мало), не брал денег в долг с намерением их не отдавать, не швырял в приступах отчаяния свои сочинения в огонь (возможно, с некоторыми и стоило так поступить), у него не было бурного романа с актрисой, занятой в шекспировской пьесе, о его браке не ходило никаких пикантных сплетен. Он не считал, что призван в этот мир для его спасения, не пытался творить, мечась в жару во время приступов болезни, но и не лежал в прострации в периоды разочарований. Большую часть времени он трудился, водрузив на нос очки, упорно, но неторопливо идя к своей цели.

Штраус был женат только раз. Это был брак по любви. С певицей Паулиной Аной он познакомился, когда она была еще студенткой. В дальнейшем она стала лучшей исполнительницей его вокальных произведений. В более поздние годы она возомнила себя «важной леди» и держалась высокомерно, чем вызывала у всех, кто ее знал, глубокую неприязнь. В доме она правила твердой рукой. Штраус покорно смирился с рабством, предоставив жене бразды правления. Димз Тейлор, американский критик и композитор, в свою бытность музыкальным обозревателем нью-йоркского журнала «Мир» взял у Штрауса интервью в Гармише. После чаепития в саду Штраус повел его и сопровождавшего его сотрудника показать свой дом. «Когда Штраус подошел к порогу дома, он остановился и тщательно вытер ноги о влажный коврик, лежавший перед дверью. Сделал шаг и еще раз вытер ноги теперь уже о сухой коврик. Переступив порог, он снова остановился и в третий раз вытер ноги о резиновый коврик, лежавший за дверью. Я почувствовал, как с моих плеч свалилась тяжесть, и понял, что она уже никогда больше на них не ляжет. Штраус был хорошим дирижером и великим композитором, и я всегда буду относиться к нему с почтением, но никогда больше не буду перед ним робеть. Ибо в этот момент я, как в озарении, увидел истину. Передо мной был не титан и не полубог, передо мной стоял просто женатый мужчина».[2]

Как это совместить с человеком, написавшим музыку к «Дон Жуану»? Как совместить педантичного бизнесмена — а Штраус был хорошим бизнесменом — с композитором, создавшим «Дон Кихота»? Где грань между холодным вельможей в соответствующем одеянии и с соответствующими манерами и автором финальной сцены «Саломеи»? Как человек, увидевший восход солнца на горе Заратустры, мог довольствоваться семейным очагом в трех комнатах? Его настолько не заинтересовали принципы новомодного психоанализа, что он даже не потрудился познакомиться с Зигмундом Фрейдом, хотя оба жили в Вене. Однако живо откликнулся на перевод «Электры» Софокла, сделанный Гофмансталем на языке извращенной психики XX столетия. Как в одном лице уживались человек, организовывавший гастроли оркестра и учитывавший до последней копейки все расходы, связанные с поездками, и композитор мистических, полных грез песен в изысканной музыкальной форме? Одной из самых привлекательных черт личности Штрауса был самокритичный юмор, который нашел отражение в его музыке. Но как тогда найти разумное объяснение напыщенному стилю в той части «Жизни героя», которая связана с критикой героя и его борьбой?

Однако одними противоречиями загадку Рихарда Штрауса не объяснить. Главная тайна — это качественное ухудшение его музыкального творчества. После нескольких ранних несамостоятельных произведений он достиг больших высот и держался на этом уровне долгие годы. И вдруг неожиданно потерял ощущение высоты, пошел на компромисс, довольствуясь не самыми лучшими результатами. Утратил способность к самокритике и отчасти сам уверовал, отчасти заставил себя поверить, что его «Египетская Елена», «Арабелла» и, что еще хуже, «Даная» и «День мира» написаны на том же уровне, что и «Тиль Уленшпигель», «Кавалер роз» и «Утро». У всех великих композиторов есть не самые лучшие сочинения. Те из них, у кого отсутствует самокритика, создают произведения неравной ценности. Ярким тому подтверждением является Берлиоз. Некоторые художники, одержимые жаждой эксперимента, стремятся к новаторству, даже если оно оказывается не столь плодотворным, как старые методы. Это относится к Стравинскому или Пикассо. Но Штраус после определенного момента не стремился к новому. Он зачастую довольствовался повторением шаблонов и вместо оркестровых трюков предпочитал музыкальную содержательность. Я не считаю, что все его работы после «Ариадны» не имеют никакой ценности. Среди шелухи то там, то тут проскальзывают блестящие мысли. Но какие пространства песка приходится при этом преодолевать! Любопытно, что его последние произведения — четыре песни и этюд для струнных «Метаморфозы» — наполнены мягким теплым светом вечерней зари. Свет, хотя и отраженный, засиял вновь. И все же закат Штрауса был быстрым, настолько быстрым, что в истории музыки это был уникальный случай. В чем причина такого упадка? Исчерпал ли Штраус свой талант или, как мне кажется, для этого были особые причины? Если биография обязана дать ключ к пониманию Штрауса, значит, на эти вопросы нужно найти ответ. Штраус достоин того, чтобы быть понятым. Он принадлежит к числу тех последних композиторов, любовь к творчеству которых среди любителей музыки все еще жива, а их произведения вновь и вновь звучат в концертных программах и записях. Среди тех, кто творил в последнее десятилетие XIX века и в первые десятилетия XX, наиболее известны Малер, Дебюсси, Пуччини, Барток (чьи лучшие сочинения были написаны позже), Стравинский, в меньшей степени Эльгар, Делиус, Воан Уильямс, Скрябин, ранний Шонберг, Сибелиус. От Рахманинова остались только фортепианные сочинения, но не симфонии. Звезда Малера все еще на взлете — так же как и Бартока, на мой взгляд. Но наиболее любимым среди названных композиторов остается Штраус, чья музыка находит отклик среди широких слоев публики (Пуччини имеет успех лишь среди любителей оперного искусства и к тому же он — композитор XIX столетия) и имеет тенденцию к сохранению популярности.[3] Воинствующие модернисты считают музыку Штрауса устаревшей, но в глазах тех, кто подходит к музыке с мирных позиций, это не так.

То, что мы его все еще ценим, — и будем ценить неизвестно сколь долго, — бесспорно объясняется тем, что Штраус — последний из романтиков, последняя фигура праздничного шествия, а не его предводитель. Несмотря на музыкальный язык, который поначалу казался неблагозвучным, несмотря на сюжеты симфонических поэм и опер, казавшихся первое время такими дерзновенными, несмотря на новшества, которые он внес в звучание оркестра, Штраус был романтической фигурой сумерек, а не рассвета. Он впитал богатые традиции XIX века и остался им верен, несмотря на буйство юмора, мелодии и красочности.

Глава 1

Музыкальная жизнь Германии

Рихард Штраус родился в 1864 году в Мюнхене — год спустя после того, как Мане выставил свой «Завтрак на траве» и не только вызвал грандиозный скандал, но и «подвел жирную разделяющую черту под историей живописи со времен Французской революции», как считает Джон Кэнедей в «Основных направлениях современного искусства». Это был год, когда Толстой сделал первые наброски к роману «Война и мир», которому ему предстояло посвятить восемь лет жизни. В этот год роман «Графиня Нинон» принес Золя первый литературный успех, а Чарлз Диккенс опубликовал роман «Наш общий друг».

Незадолго до этого Берлиозу удалось издать часть своей бесформенной оперы «Троянцы». Уже прославившийся Брамс исполнил свои «Вариации на тему Паганини». Лист готовился принять сан аббата, Верди перерабатывал свое раннее сочинение «Макбет», Сметана заканчивал оперу «Проданная невеста», Стефан Фостер умер в нищете в Нью-Йорке, Оффенбах рассчитывал нажить миллионы (во французских франках, по крайней мере), поставив «Прекрасную Елену».

В разгаре была осень романтического периода музыки. За два десятилетия, в которые Штраусу предстояло стать молодым композитором, этой осени суждено было погаснуть, но пока она благоухала и цвела. Весна, предшествующая ей, пришлась на начало века, когда Бетховен и Шуберт создавали великую музыку романтической эпохи, а Беллини, Россини и Вебер — ее сладкозвучные мелодии. К середине века наступило лето, время расцвета романтизма, когда в изобилии творили музыкальные гении, наподобие гениев живописи в эпоху Ренессанса. В промежутке между 1840-м и 1850 годами можно было услышать много новой музыки, музыки Доницетти и Меербера, Берлиоза и Мендельсона, Шопена и Шумана, Вагнера и Верди, Гуно и Глинки, Листа и молодого Иоганна Штрауса-младшего.

Тогда казалось, будто все это богатство никогда не истощится, никогда не померкнет свет, никогда не увянут плоды, никогда не утихнут звуки.

Это была долгая осень, «бабье лето», сменившее продолжительный расцвет. Пока Штраус ходил в школу, на оперной сцене появились «Аида», «Борис Годунов» и «Кармен», а в концертных залах — Четвертая симфония Чайковского и Первая симфония Брамса. В театре звучала музыка «Пер Гюнта» Грига. Всходила слава человека, чьей музыке и мировоззрению суждено было оказать на Штрауса сильнейшее влияние. Сбывались его мечты, претворялись в жизнь величественные планы. За месяц с небольшим до рождения Штрауса Рихард Вагнер оказался на самой низшей ступеньке своей карьеры. Его опера «Тристан и Изольда» так и оставалась непоставленной, и не было никаких надежд, что найдется театр, где можно было бы достойно представить «Кольцо нибелунга». Терпение друзей и издателя иссякло. Вагнер укрылся в отеле Штутгарта. Почти повсюду — в Вене, Майнце, Дрездене, Цюрихе — его поджидали кредиторы. Злоупотребив гостеприимством своих благожелателей, Вагнер не знал, где найти приют. Все его просьбы, как бы ни были они красноречивы и настойчивы, оставались без ответа. Спустя несколько дней после приезда в Штутгарт, когда он был очень озабочен, как оплатить счет в гостинице, ему сообщили, что его желает видеть посетитель из Мюнхена и что он ждет его внизу. Кто бы это мог быть? Наверное, очередной кредитор. Пока Вагнер обдумывал, как ему избежать встречи, гость передал, что он приехал по поручению его величества Людвига II, короля Баварии. Вагнер заподозрил, что это уловка, но все же согласился встретиться утром следующего дня. Ночь он почти не спал, готовясь к неприятностям, которые его, без сомнения, ожидали утром. Посетитель пришел, и этот день оказался для Вагнера спасением. К вечеру он уехал в Мюнхен. За отель он расплатился табакеркой, которую ему подарили в России. А билет на поезд пришлось оплатить его другу.

Король, как поклонник таланта композитора, встретил его с восхищением и обещанием полной финансовой и творческой поддержки. Вагнер-неудачник стал могущественной фигурой.

10 июня следующего года в Мюнхене состоялась премьера «Тристана и Изольды» под управлением Бюлова, которого Вагнер назначил придворным дирижером. Он же два года спустя дирижировал «Лоэнгрином» в новой постановке, а тремя годами позже — на премьере «Мейстерзингеров» в том же Мюнхене.

Королем, возможно, руководили нездоровые чувства. Он мечтал скрыться от управления государством в легенде, уйти от реальности Мюнхена в воображаемые Монтсальватские горы. Его интересы были сконцентрированы больше на герое, чем на музыке. Ему, видимо, хотелось перенестись назад, в эпоху рыцарства. Его больше устраивало балансировать копьем короля Артура, чем сводить баланс баварского бюджета. Каковы бы ни были обстоятельства, Вагнер получил то, что ему было нужно. Его музыка теперь звучала в достойном исполнении. Солнце нового композитора ярче всего сияло над баварской столицей. Некоторым это солнце казалось раздражающим и отталкивающим, другим — горячим и пьянящим. Но равнодушным оно не оставляло никого.

В пропаганде другой, менее спорной музыки красивому городу на берегах Изара также принадлежала активная роль. Причем в исполнении прекрасного оркестра, достигшего высот мастерства под руководством Франца Лахнера, друга Шуберта. Он работал с оркестром с 1836 года. (Ушел в отставку в 1865 году, когда его сменил Бюлов.) Во главе оперного театра стоял Карл фон Перфаль, занявший пост директора в 1867 году. В начале своей деятельности в Мюнхене Перфаль Вагнеру нравился, но позже он стал «шипом на теле Вагнера», а еще позже — препятствием для карьеры Штрауса.

Была ли музыкальная жизнь Мюнхена исключением? Что происходило в других немецких городах? В какой музыкальной среде развивался Штраус? В каком состоянии находилась музыка в Германии шестидесятых годов?

Хотя слово «Германия» вряд ли здесь уместно. Объединение страны произошло позже, и поэтому точнее будет говорить о публике, чьим родным языком был немецкий, но которая жила в разных государствах. Государства и княжества были политически разобщены и часто между собой враждовали. Для этих людей музыка была если не необходимостью, то, по крайней мере, привычно-приятным приложением к жизни, таким же устоявшимся ритуалом, как воскресная прогулка в лесу. Они считали, что имеют незыблемое право на музыку. Если сетование Фауста «в моей груди, увы, живут две души» применимо к каждому человеку, то оно в первую очередь применимо к немцу. Одна душа стремится к четко обозначенному идеалу, прекрасному, эмоциональному — всему, чем обладает музыка, а другая может быть земной, унылой, фанатичной, шовинистической, наглой и часто жестокой.

Немец смешивает нектар с пивом. В нем уживается чрезвычайно раздражающее мещанство с широтой взглядов и восприимчивостью к новому в искусстве. (Сравните, как принимали композиторов-новаторов в Германии, и с какой враждебностью сталкивались французские композиторы, осмеливавшиеся сказать что-то новое.) Как ни парадоксально, но это правда, и особенно применительно к музыке. Музыка для немца — родная стихия. В каком-то смысле, не делая широких обобщений, музыка, и особенно инструментальная, — наиболее близкое немцу искусство, так же, как живопись — итальянцу, а драматургия — англичанину.

Вагнер с этим не соглашался. Его критика состояния немецкой музыки во многом оправданна. Бюргер среднего достатка с кружкой пива в руках ничего не понимал в «истинном искусстве» (под которым Вагнер понимал свое искусство). Ему нужно было лишь поверхностное развлечение, каковым, по мнению Вагнера, была «иностранная» музыка, например музыка Меербера или Россини. Да, действительно, во вкусах преобладал провинциализм. Но когда и где это бывало иначе? Однако, когда Вагнер утверждает, что средние и высшие слои немецкого общества не восприимчивы к искусству, что театры развращены, а вся музыкальная жизнь требует основательного обновления, он судит предвзято. Все было не так уж плохо.

В действительности, как вскоре предстояло убедиться в этом самому Вагнеру, у музыки существовала обширная аудитория, и аудитория восторженная, хотя и с относительно узким диапазоном вкусов, а уровень ее исполнения вовсе не был ужасным. Ведь Мюнхен был не единственным музыкальным городом.

Городом, куда стремились все немецкие музыканты, был Берлин, прусская Мекка. «Мощностью и точностью» Королевского оркестра этого крупнейшего немецкого города еще в 1811 году восхищался Вебер. Семьдесят лет спустя, когда двадцатилетний Штраус впервые оказался в Берлине, он писал отцу: «Оркестр очень хорош, полон огня и энергии, великолепен состав духовых».[4] А через четыре года, уже будучи молодым дирижером, Штраус писал: «Филармонический оркестр — самый интеллигентный, совершенный и чуткий из всех знакомых мне оркестров».[5]

В Берлине было два оперных театра, которые славились если не всегда высокохудожественными постановками, то получаемыми от монарха щедрыми дотациями. Дрезден специализировался на операх. В придворном театре работал Вагнер, премьеры «Риенци», «Летучего голландца» и «Тангейзера» состоялись именно в этом театре. Знаменитый оркестр лейпцигского оперного театра «Гевандхаус» ведет свое начало с XVIII столетия. Во главе его стоял Мендельсон, первый из прославленных дирижеров. В «Гевандхаусе» существовал любопытный обычай: скрипачи и альтисты всегда играли стоя, и только десять лет спустя, когда руководителем оркестра стал Артур Никиш, им разрешили сидеть.[6]

Музыка исполнялась не только в крупных городах. Децентрализация музыки — характерное явление для Германии. Каждое княжество имело собственный небольшой оркестр. Каждый княжеский двор предусматривал в своем бюджете расходы на содержание оркестра и театра. В большинстве городов оперный театр был одновременно и драматическим театром: в нем ставились пьесы из немецкой классики. Дотации выделялись не только потому, что многие из монархов были достаточно культурными людьми, но также и потому, что это было выгодно в политических целях, или потому, что музыкальная и театральная жизнь отражала блеск двора, а театр был местом, где можно было щегольнуть новым мундиром. Иногда князь увлекался какой-либо актрисой. Как бы то ни было, оркестры и театры были в Риге, Карлсруэ, Брауншвейге, Штутгарте, Франкфурте, Дармштадте, Ганновере, Касселе и других городах. Кроме Берлина, во время своих ранних путешествий молодой Штраус посетил Дрезден, Мейнинген, Гамбург, Франкфурт, Висбаден. И всюду звучала музыка.

По стандартам XX века уровень тех небольших местных оркестров был не очень высок. И все же он вырос по сравнению с началом века, когда, например, Лейпцигский оркестр вызывал всеобщее восхищение лишь умением регулировать обыкновенную громкость звука, выполняя крещендо и диминуэндо. Состав оркестров увеличился по сравнению с тем временем, когда на премьере «Лоэнгрина» (1850) Лист дирижировал оркестром из тридцати восьми исполнителей (и это было в Веймаре, очень просвещенном городе), или с еще более ранним периодом, когда в Дрезденской опере Веберу позволили иметь тридцать пять оркестрантов. Тем не менее в шестидесятых годах составы оркестров были все еще малочисленны и с трудом справлялись с симфонией Бетховена или новаторской музыкой Вагнера. Однако, и это было самое главное, они все-таки справлялись, о чем свидетельствует растущая слава Вагнера и смелость немецких оркестров, которые через два года после премьеры «Мейстерзингеров» в Мюнхене начали исполнять это произведение в Дрездене, Дессау, Карлсруэ, Мейнингене, Веймаре, Ганновере, Лейпциге и Берлине, а также в Вене. Манера исполнения оркестров — насколько можно судить по современным описаниям — была тяжелой. Драматические эпизоды исполнялись особенно тяжеловесно, что выражалось немецким словом «wuchtig». Барабаны грохотали, басы гудели. Адажио было слишком замедленным, претендуя таким образом на передачу чувств. В быстрых эпизодах струнные позволяли себе немного «попиликать», полагая, что отдельные звуки не так важны, как общее впечатление. Тем не менее скрипки звучали мягко; медные, натренированные на маршах, — уверенно; деревянные извлекали нежнейшие звуки, а виолончелисты, пригнув головы, играли вдохновенно. Все это выглядело несколько прямолинейно и тяжело — как немецкая мебель, — пока сторонники изменения стиля исполнения были в меньшинстве. Оркестры играли классику, преимущественно немецкую. Исполнялось также много и современной музыки, в основном мрачной. Шестидесятые и семидесятые годы считаются эпохой Вагнера и Брамса. Но при этом не учитывается, что было много и других композиторов, которые воспринимали себя и воспринимались публикой очень серьезно. Кто сейчас помнит Венделина Вейсхеймера, или Александра Дрейшока, или даже Петера Корнелиуса, или Йозефа Иоахима Раффа, или Йозефа Рейнбергера? Последний был убежденным антивагнерианцем. Вагнер же говорил о нем, что он, наверное, как композитор, лучше его самого, поскольку Рейнбергер педантично сочинял музыку во все будние дни с пяти до шести, в то время как он, Вагнер, творил музыку только тогда, когда у него рождались идеи.

Сочинения Раффа и Людвига Шпора охотно включались в программы концертов. Моцарт исполнялся реже, чем сейчас, а Бах — еще реже, несмотря на усилия Мендельсона возродить его былую славу. Оркестранты служили при дворе, и это обеспечивало им прочность положения и пенсию. Их жалованье зависело от суммы годовой дотации. Иногда какой-либо князь произвольно решал сократить расходы.[7] Однако обычно оркестры были неприкосновенны, и музыканты работали до тех пор, пока были в состоянии держать в руках смычок или извлекать звуки из духовых инструментов. Дирижеры выражали недовольство количеством седых бород в оркестре и требовали обновления состава за счет более опытных музыкантов. Но уволить оркестранта было непросто. Музыканты работали много, циркулируя между концертами и театром, где они должны были участвовать не только в оперных спектаклях, но и исполнять ту музыку, которая сопровождала пьесы. Жалованья им хватало лишь на еду и оплату жилья. Даже некоторые капельмейстеры жили скудно. Притом что в Германии жизнь была недорогой, им, тем не менее, приходилось экономить, чтобы сводить концы с концами. Двадцатидвухлетнему Штраусу, уже известному дирижеру и композитору, предложили трехгодичный контракт в Мейнингене с годовым жалованьем в 2000 марок (500 долларов).[8]

Оркестрам приходилось играть часто, и времени на репетиции оставалось мало. Мы с удивлением читаем, что Бюлов дирижировал «Героической» симфонией в Мейнингене «блестяще», но без репетиций. Штраусу в Веймаре тоже пришлось дирижировать «Мейстерзингерами» без репетиции, потому что ими неожиданно был заменен «Тристан».

Музыку исполняли не только постоянные оркестры и оперные труппы. Наиболее известные оркестры гастролировали. Были и гастролирующие оперные труппы, создававшиеся с целью заработка. Исполнялось также много камерной музыки. В шестидесятых и семидесятых годах пианисты, такие, как Брамс и Клара Шуман, вновь обратились к романтической фортепианной литературе, а Бюлов, наряду с дирижированием, продолжал исполнять сонаты Бетховена так, как до него не играл Бетховена никто. Лист отошел от активной концертной деятельности, но его ученики продолжали его традиции. В их числе были Карл Таузиг, пожалуй самый выдающийся его ученик (который умер в 1871 году, не дожив до тридцати лет), и Софи Ментер, уроженка Мюнхена, чьи «поющие руки» очень хвалил Лист. Из скрипачей сохранилась память о Йозефе Иоахиме, друге Брамса и основателе струнного квартета. Он обладал «необыкновенной техникой» и играл не прибегая ни к каким трюкам, которыми увлекались скрипачи-виртуозы со времен Паганини.

Пока Штраус осваивал профессию дирижера, музыка в Германии претерпевала изменения, которые оказали существенное влияние на представления Штрауса об оркестровой музыке, сказались на его композиторской деятельности, что, в свою очередь, отразилось на возможностях оркестра. Изменения коснулись уровня мастерства оркестра. Теперь предъявлялись совсем другие требования к выразительности звучания оркестра, к виртуозности, легкости, к работе над сольными партиями. Эти требования могли быть осуществлены только с помощью нового поколения дирижеров, далеко ушедших от консервативных капельмейстеров начала века, умевших лишь банально отбивать такт.

Главная роль теперь принадлежала дирижеру-интерпретатору, который вел оркестр за собой, указывая путь взмахами дирижерской палочки. Виртуозом был именно он, и слушатели любили его за это или, по крайней мере, уважали. Именно его личность приобретала важность, обсуждались плюсы и минусы именно его интерпретации. В целом все это было не таким уж достижением, но в конечном счете дало возможность продемонстрировать публике шедевры симфонической музыки в новом свете, а композиторам — писать сочинения, сложность которых еще недавно была непреодолима.

В этом процессе большие заслуги принадлежали Вагнеру, и надо отдать ему должное. Стимулом для Вагнера служили как потребности его собственной музыки, так и идеи, касающиеся принципов дирижирования. Вагнер был эталоном нового дирижера, и вокруг его планеты вскоре зажглись другие звезды. Кроме Бюлова, среди них были Ганс Рихтер, Антон Сейдль и Герман Леви. Вскоре нашлись и другие таланты: Густав Малер, Карл Мук, Феликс Мотль, Артур Никит, Франц Шальк и Феликс Вейнгартнер. Все они были современниками Штрауса.[9]

Развитию музыки второй половины столетия способствовала также экономическая и политическая обстановка. Для Германии это был период процветания и развития национального самосознания. Рост промышленности в стране хотя и шел медленнее, чем, например, в Великобритании в годы правления королевы Виктории, но все же набирал темп. Бюргеры богатели, а труженики, несмотря на все еще низкую заработную плату, теперь питались лучше и разводили на подоконниках цветы. Это было относительно спокойное время, если не считать двух незначительных войн и одной крупной, но короткой, из которых Германия вышла победительницей.

Бисмарк был и строителем, и лоцманом корабля германского государства. Строительство корабля обошлось довольно дорого. Вильгельм I, король Пруссии, был убежден, что Германией должна править Пруссия, а Пруссией — он сам. Бисмарк не возражал. Дорога, которая вела к этой цели, оглашалась топотом марширующих ног: власть была средством достижения европейского лидерства, а армия — средством достижения власти. Прусская армия отличалась блеском и беспощадной оперативностью. Вначале она покорила Австрию, которая осмелилась претендовать на роль лидера в Европе, после этого Пруссия расправилась с оппозицией других германских княжеств, прежде всего южных. Но, несмотря на поражение, юг Германии, и особенно Бавария, продолжали сопротивляться объединению. В Мюнхене уроженец Пруссии считался «иностранцем». (Так пресса называла Бюлова.) Тогда Железный Канцлер разработал план, как успешнее всего добиться объединения государств.

«Бисмарк был убежден — и не стеснялся в этом впоследствии признаваться, — что раскол между северными и южными германскими государствами может быть лучше всего ликвидирован посредством «национальной войны против соседнего народа, нашего старого врага (Франции)». С помощью провокационного репортажа — знаменитой «Эмской депеши», классического образца манипулирования средствами массовой информации, — Бисмарк вынудил французского императора Наполеона III объявить войну Пруссии. Все германские государства поднялись на защиту Пруссии, и через три месяца победоносные германские армии вошли в Париж; была провозглашена республика. В январе 1871 года в Версале состоялось памятное признание германской мощи, германского единства во главе с Пруссией. Германская империя, в которую вошли все германские государства, а также аннексированные французские провинции Эльзас и Лотарингия, была торжественно провозглашена в Зеркальном зале Людовика XIV. Король Пруссии стал императором Вильгельмом I».[10]

Французы были побеждены, пушки отправлены в арсенал, а Бисмарк провозглашен первым рейхсканцлером Германской империи. 16 октября 1871 года император открыл первое заседание германского парламента, где заявил (и, может быть, на мгновение сам этому поверил): «Новая Германская империя будет надежным оплотом мира».[11]

Новая Германская империя состояла из четырех королевств, пяти больших герцогств, тринадцати княжеств и трех вольных городов. Они должны были иметь право голоса в правительстве. На самом деле в Федеральном совете Пруссия имела семнадцать из сорока трех мест, «так что в действительности этот орган постепенно превратился в выдающийся дискуссионный клуб».[12]

Управляемая Пруссией, страна была убеждена, что немцы — это олицетворение добродетели, чистоты и нравственности. А если кто-то с этим не соглашался, его убеждали пулей. Национальная гордость сквозила во всем, отражаясь в блеске стальных штыков и в глянце начищенных сапог.

Отражалась она и на культурном самосознании, и на музыкальной жизни. Немцы убеждены, что музыка — не только «их» искусство, но и значительная моральная сила. Для них это самое свободное и наименее привязанное к действительности искусство является и символом успеха, и темой для проповеди. Достоинство музыки, по их мнению, — не только в том, хороша она или плоха, но и в том, насколько благородна ее цель. Девятая симфония считается лучше Восьмой, «Волшебная флейта» лучше, чем «Так поступают все женщины» — не потому, что музыка «Флейты» лучше, а потому, что ее тема возвышенна, в то время как либретто «Так поступают все женщины» фривольно.

С немецкой точки зрения, самая лучшая музыка имеет не только моральную, но и патриотическую ценность. И это — еще одна из причин, почему культурный немец должен стремиться к ней и любить ее. Открытие в 1876 году Байрёйтского оперного театра расценивалось как событие большой национальной важности даже теми, кто не одобрял идей Вагнера, хотя никто не мог предвидеть, что в далеком будущем сам дьявол воспользуется музыкой Вагнера для своих целей.

Десять лет спустя после открытия театра в Байрёйте умрет Лист, Брамс представит свою последнюю из четырех симфоний, а Штраус сочинит свою первую симфоническую поэму. За это десятилетие численно вырастут и повысят свое мастерство оркестры. Значительно расширится и аудитория слушателей.

К моменту открытия Байрёйтского театра Штраус был двенадцатилетним школьником. Он родился пять недель спустя после приезда в Мюнхен Вагнера, 11 июля 1864 года. Это произошло в доме, расположенном в центре Мюнхена, по адресу: Альхеймерек, 2. Семья Штрауса жила на втором этаже. Остальное помещение занимала пивоварня Пшора. Во время Второй мировой войны дом был разрушен. В наши дни по этому адресу стоит небольшое, небрежно построенное здание, в котором размещается дешевый ночной клуб. Никакого указания, что в этом месте родился великий сын Мюнхена, на доме нет.

Штраус не только воспитывался в семье музыканта, где отец поощрял его занятия музыкой, но и рос в благоприятный для немецкого музыканта период. Национальное немецкое тщеславие помогло ему стать заметной фигурой, хотя поначалу его произведения возмущали консерваторов и шокировали буржуа. И, что не менее важно, в его распоряжении были многочисленные залы, где он не только представлял свои творения, но и проявлял себя как музыкант-исполнитель.

Да, Штраусу повезло во многих отношениях.

Глава 2

Юность

Одним из тех, кто предостерегающе поднял голос против первых самостоятельных сочинений Штрауса, был его собственный отец. И хотя он был профессиональным музыкантом, знал и исполнял современную музыку, он не раз призывал сына изменить свои музыкальные пристрастия, вернуться к старому, довагнеровскому стилю, отказаться от разветвленной полифонии, избегать излишних оркестровых эффектов и не слишком «умничать». Даже в начале композиторской карьеры Рихарда, когда ему было двадцать лет, Франц, отец, писал сыну: «Дорогой Рихард, пожалуйста, когда сочиняешь что-либо новое, старайся, чтобы произведение звучало мелодично, не было бы слишком трудным и не отдавало бы пианизмом. Я все больше и больше убеждаюсь, что только мелодичная музыка производит неизгладимое впечатление как на профессионалов, так и на широкую публику. Мелодия — жизненно важный элемент музыки».[13]

Два года спустя он вновь напомнил об этом, отвечая на письмо Рихарда, в котором тот делился своими впечатлениями от исполнения в Мейнингене «Героической» симфонии под управлением Бюлова. Рихард писал, что «трудно представить себе что-то более великолепное. И это при том, что наш оркестр не обладает блеском Мюнхенского оркестра, в зале — плохая акустика, а скрипки в финале допустили небольшую ошибку. И все же это было исполнение, какое мне вряд ли доведется еще услышать. В Похоронном марше каждая нота дышала необыкновенной силой и проникновенностью, что мне всегда казалось недостижимым в оркестре. Что касается финала, могу только сказать, что впервые во всем блеске просияло солнце Бетховена. Если бы Бетховен мог это услышать, он бы сказал: «Теперь я понимаю величие своей музыки». Я был так потрясен, что по окончании последней части сидел в Зеленой комнате и плакал, как ребенок. Я был один с Бюловом. Он обнял меня и поцеловал. Этого я не забуду никогда».[14]

В ответ на эту юношескую восторженность отец писал: «…Я удивлен, поскольку не привык слышать от тебя подобных восторгов… Рад, что тебя так восхитила «Героическая». Умоляю тебя, возьми за образец это вечно молодое сочинение гения и сделай его своим идеалом. Величие произведения состоит в его возвышенной простоте. Вспомни древних греков! Я не призываю тебя к подражанию, но необходимо тренировать свои мысли, направляя их к благородной ясности и простоте».[15]

Однако услышать в произведениях сына ясность и простоту ему было не суждено. Когда появилась симфоническая поэма «Макбет», отец писал Штраусу: «Советую тебе — хотя с тяжестью в сердце осознаю, что мой совет услышан не будет, — внимательно пересмотреть «Макбета». Выкини все инструментальные излишества. Дай своим слушателям больше шансов услышать то, что ты хотел сказать».[16]

«Дон Жуан» понравился ему больше. Он нашел в нем «самостоятельность… удачную композицию… отсутствие неуверенных поисков… страсть и энергию, блестящую оркестровку». Однако Франц считал, что это высокоодухотворенная поэма «страдает от излишества мыслей… Во всех твоих сочинениях слишком много раздумий… С твоим талантом можно было бы поступиться рассудочностью в пользу эмоциональности. Я не имею в виду сентиментальность. Произведение крайне сложно, и исполнить его смогут лишь очень хорошие оркестры. Мне кажется, его можно облегчить без ущерба для качества. В нем слишком много побочных мыслей, которые только мешают главной теме. Порой за деревьями не видно леса. Нужно помнить, что ты пишешь не для профессионалов. Признаюсь, что даже у меня голова распухла, когда я первый раз услышал это сочинение. И только со второго раза мне удалось в нем разобраться. И это при том, что предварительно я несколько раз просмотрел партитуру…».[17]

Наставления продолжались даже после того, как Штраус стал знаменитым композитором. «Прошу тебя, убери немного медные духовые», «Избегай в новых работах избытка полифонии», «Пожалей несчастных музыкантов оркестра!».

Увещевания, которые мы находим в письмах, вероятно, повторялись и при многочисленных личных беседах, но в более категоричной форме. Они звучали жестче, чем обычное недовольство отца, и суровее, чем отеческое укоризненное сетование. Недовольство Франца объяснялось его консерватизмом, настолько въевшимся в него, что, по воспоминаниям сына, поздние сочинения Бетховена, начиная с финала Седьмой симфонии, его отец уже не считал «чистой музыкой», полагая, что она отдает мефистофелевским духом Рихарда Вагнера. Но если взглянуть на замечания Франца с позиций прошлого, когда первые крупные произведения Штрауса казались новшеством, и не слишком «мудрствовать», зная, каков будет результат, то нетрудно понять, что опасения Франца вовсе не были нелепы, а его взгляды не лишены смысла. Обвинения в чересчур богатой полифонии и «избыточности побочных тематических линий» небезосновательны. Возможно, ограниченность вкуса отца не позволяла ему оценить все то новое и удивительное, что было в музыке его сына, но он замечал то, что вызывало сомнения. Однако совершенно очевидно, что Рихард, сочиняя музыку, не придавал никакого значения критике Франца.

Франц, кажется, был неординарной личностью, но вряд ли можно было назвать его приятным человеком. О нем обычно вспоминают как о человеке неуживчивом и скаредном. Людвиг Нол, автор репортажа о первом исполнении в Мюнхене «Мейстерзингеров», называет его «музыкантом старой школы, лишенным всякого подобия утонченности». Сам Штраус говорил, что его отец «счел бы бесчестным пересматривать художественные оценки, которые он раньше считал правильными». Он также отмечал, что его отец «вспыльчив, раздражителен и деспотичен». Вот такова скудная сыновья дань. Однако композитор, по свидетельству очевидцев, на отца не обижался, и отношения между ними строились на любви, хотя и сдержанной. Убеждения Франца были настолько твердыми, что не могли не вызывать определенного уважения. На фотографии, снятой в пожилом возрасте, он выглядит как старый кавалерийский офицер со все еще воинственным взглядом и пышными усами.

Франц Штраус был старшим валторнистом в Мюнхенском придворном оркестре. Даже по сдержанным современным оценкам он был прекрасным музыкантом, настоящим виртуозом в своем деле. Он преподавал в Королевской музыкальной школе. Во время эпидемии холеры Франц потерял жену и двоих детей и был женат второй раз. Матерью Рихарда была его вторая жена, Джозефина Пшор, дочь богатого пивовара, которая принесла с собой хорошее приданое. Пшорское пиво и в прежние времена, и сейчас считается самым популярным в городе, который специализируется на пиве. Женитьба избавила Франца от необходимости жить на жалованье музыканта. Финансовая свобода способствовала формированию у него независимых взглядов и поступков. Всякий раз, когда в оркестре возникало недовольство, именно Франц выступал главным зачинщиком. Он же вступал в спор с дирижерами. И был очень заносчив, критикуя новую музыку. Короче, он был весьма «неудобным» человеком в оркестре.

Рихард родился в благополучном доме. Ни ребенком, ни юношей он не знал тягот нужды или убожества благородной нищеты. Денег хватало не только на нужды насущные, но и на некоторые роскошества, как, например, летние каникулы. Ни отец, ни сын не были расточительными. В молодости Рихард старался обходиться собственными средствами, но, когда гению требовались деньги, семья Пшор готова была прийти ему на помощь.

Несмотря на то, что Франц Штраус в какой-то мере принадлежал к театральному миру, его образ жизни был столь же буржуазным и ультраконсервативным, как и его музыкальные вкусы. Своих двоих детей — три года спустя после появления Рихарда родилась девочка Иоанна, которую в семье называли Ханной, — он воспитывал в привычном духе немецкой семьи, главой которой был отец. Франц был правителем дома, высшим домашним судьей, кайзером в четырех стенах. Он был начинен мудрыми изречениями и назидательными примерами из современной жизни и без всяких обиняков пичкал ими сына. Однако советы, которые он давал в письмах Рихарду, как вести себя в обществе и с «леди», были в высшей степени банальны.

В отношениях родителей не все было гладко и благополучно. Мать страдала приступами депрессии. Состояние ее бывало настолько тяжелым, что ее приходилось отправлять в санаторий, хотя и не надолго. По воспоминаниям Рихарда, это была мягкая, с тихим голосом женщина, обладавшая «поэтическими наклонностями», настолько впечатлительная, что всякое соприкосновение с художественным явлением выводило ее из равновесия. Читать она много не могла. После вечера, проведенного в театре или на концерте, она страдала бессонницей. Лучше всего она чувствовала себя в саду своего брата — «дяди Георга», — где она проводила время за рукоделием. Хотя она происходила из культурной, любящей музыку семьи, в интеллектуальном отношении она не была ровней своему мужу. На фотографии, снятой в пожилом возрасте, мы видим грустную, смиренного вида женщину с поджатыми губами, типичную немецкую домохозяйку, малопривлекательную, немодную, располневшую, — женщину, лишенную, видимо, всякого женского тщеславия.

Франц совершенно не переносил Вагнера и вел себя по отношению к композитору с оскорбительной грубостью, презирая его музыку и его самого. «Тангейзер», на его взгляд, еще был терпим, «Лоэнгрин» — крайне слащав, а последние сочинения — просто невыносимы. Что касается неприязни к Вагнеру как человеку, то вряд ли можно осуждать Франца, ибо Вагнер, обретший в ту пору власть, проявлял далеко не лучшие свои качества по отношению к жителям Мюнхена. Он не только был глубоко замешан в скандале с Козимой, но и, будучи фаворитом короля, настаивал на своем вмешательстве в политическую жизнь Баварии. Подчинив себе оперу и оркестр, он превратил их в театр Вагнера. Строгая дисциплина и реформы, которые он осуществлял совместно с Бюловом, были оправданны и принесли бы пользу, будь они менее эгоцентричны. Но реформы всегда непопулярны. Баварцы считали, что их художественные учреждения достаточно хороши. Музыканты предпочли бы есть сосиски, а не поглощать в таких количествах трудную новую музыку. Вокруг Вагнера в его мюнхенский период образовались две группировки: фанатичных сторонников его творчества и непримиримых противников. Франц был в числе последних. Уволить Франца, конечно, было во власти Вагнера. Но он этого не сделал, хотя между ними неоднократно возникали ссоры. Ибо каким бы ни было мнение Франца, музыку Вагнера он исполнял блистательно. Бюлов и другие вспоминали, как нежно звучала его валторна в сольных партиях «Тристана» и «Мейстерзингеров». Однажды во время репетиции Вагнер, проходя через оркестр, шутливо заметил: «Какие всегда мрачные эти валторнисты», на что Франц ответил: «У нас есть на то основания».

Отношения с Бюловом у Франца были не лучше. Бюлов говорил о нем: «Этот человек невыносим. Но когда он дует в свою валторну, сердиться на него невозможно». Однажды под конец одной долгой репетиции Франц заявил, что он устал и играть больше не может. Бюлов, который и сам был раздражителен и несдержан, закричал: «Тогда идите и подавайте прошение о пенсии!» Штраус взял свою валторну, отправился к директору и потребовал пенсию, «потому что так распорядился герр фон Бюлов». Перфалю пришлось пустить в ход всю свою деликатность, чтобы уладить инцидент. Бюлов жаловался, что «интриги Штрауса» и ему подобных настолько осложняют ему жизнь, что «он не может больше относиться к этим людям «беспристрастно».[18] Впоследствии, когда Бюлов заинтересовался музыкой Рихарда, они со Штраусом помирились.

Ненависть же к Вагнеру сохранилась у Франца Штрауса до конца его дней. На другой день после смерти Вагнера в 1883 году весь оркестр под управлением Германа Леви перед началом репетиции встал, чтобы минутой молчания почтить память умершего композитора. И лишь один Франц Штраус продолжал сидеть.

Молодой Штраус рос в атмосфере ортодоксальной музыки. Его отец боготворил в первую очередь Моцарта, потом Гайдна и Бетховена, затем Шуберта, Вебеpa, Мендельсона и Шпора. До шестнадцатилетнего возраста именно эти композиторы давали пищу творческому воображению Рихарда. Он получил приличное общее образование — примерный немецкий мальчик ходил в примерную немецкую школу. Она была с гуманитарным уклоном и ориентирована на германскую культуру. Немецкое образование, помимо веры в то, что немецкая музыка — самая лучшая, предусматривало глубокое изучение классиков немецкой литературы — Лессинга, Шиллера, Гете и лирических поэтов, а также приличное знакомство с драматургией Шекспира в переводе Шлегеля и Тика, причем переводе настолько искусном, что немцы почти уверовали, что Шекспир был немецким драматургом. В изобразительном искусстве вкусы были более интернациональны, однако французская живопись была исключена. Как же обходились немцы таким минимумом, как работы Дюрера, Кранаха, Грюнвальда и нескольких других выдающихся художников? Рихард Штраус рано познакомился с итальянским искусством эпохи Возрождения и с произведениями крупнейших художников Голландии. У него была возможность знакомиться с шедеврами живописи в великолепном мюнхенском музее, «Старой Пинакотеке». Интерес к живописи Рихард пронес через всю жизнь. Он был образованным человеком, особенно в области искусства. В дальнейшем у нас будет возможность убедиться в широте его культурного кругозора.

Он был довольно прилежным студентом, и к восемнадцати годам, когда окончил гимназию, хорошо знал латынь, немного греческий и французский языки.

Но наряду с этим он унаследовал в доме отца и некоторые распространенные среди немцев предубеждения, как, например: Италия в музыкальном отношении не заслуживает внимания; Верди — вульгарный композитор, использовавший мотивы шарманки; с осторожностью следует относиться и к французам. Франция, где население отличается фривольностью, вряд ли дала миру великих людей, кроме Мольера и Наполеона.

Но эти шаблоны, при всей их ограниченности, были достаточно безобидны. Более серьезным, с далеко идущими последствиями оказался антисемитизм, которого придерживался отец Рихарда. (Можно представить, как он страдал, играя в оркестре под управлением Германа Леви.) Занимаясь с Рихардом музыкой, Франц требовал от него строгого соблюдения темпа. Если Рихард не угождал ему, излюбленным замечанием отца была фраза: «Торопишься, как еврей». Франц мог не соглашаться с реформами, проводимыми Вагнером и Бюловом, но по отношению к евреям все трое были единомышленниками. Грустно и неприятно вспоминать о проявлении злобных предрассудков у такого человека, как Бюлов. Он не переставал поносить евреев. Примером может служить письмо Вагнеру:

«Меня одолевают мрачные предчувствия: не верю, что нам удастся избежать всеобщей деградации, т. е. иудаизации. Болезнь зашла слишком далеко. А поскольку позитивные силы в государстве и обществе — аристократия, армия, духовенство — утратили былую мощь, возрождение может произойти только через народные массы. Но им потребуется для этого вожак, и опять-таки на эту роль не найдется никого, кроме еврея. Так что нам остается лишь ждать пришествия антипода Мессии — того, кто будет готов пригвоздить к кресту свой народ».[19]

Это явная перефразировка неблаговидного высказывания Вагнера, а Бюлов проявил себя еще большим католиком, чем папа римский. Все это и многое другое оставило свой след в душе молодого Рихарда.

Рихард был восприимчив к музыке с младенческих лет. В шестилетнем возрасте он сочинил небольшую рождественскую песенку. Не было никакого сомнения, что ему суждено стать музыкантом. Ни о какой другой профессии даже не возникало речи. Однако следует отдать должное его отцу: он подавлял всякие попытки сделать из ребенка вундеркинда. Более того, Франц строго следил, чтобы музыкальное образование сына шло неспешно и основательно.

Склонность Рихарда к музыке была замечена учителями гимназии, куда он поступил в десятилетнем возрасте. Один благожелательный педагог писал об одиннадцатилетнем мальчике: «Среди учащихся найдется немного таких живых, талантливых и исполнительных детей, как этот мальчик… Учится он легко. Что бы он ни изучал, он делает это с удовольствием и прилежанием. На уроках очень сосредоточен, от его внимания не ускользает ничего. Однако ему трудно усидеть на месте хоть минуту, и школьная скамья для него ненавистна. Его голубые глаза так и сияют добродушием и весельем… Трудно не любить такого ребенка и не отдавать ему своего предпочтения. Штраус — будущий одаренный музыкант».[20]

Однако его внимательность в классе не была такой уж примерной. Сохранилась его тетрадь с математическими задачами, в конце которой сделан набросок скрипичного концерта. Рихард терпеть не мог математику, хотя позже, когда к нему пришел финансовый успех, он вполне проворно складывал цифры.

Ранняя юность Рихарда проходила в общении с многочисленными родственниками из семейства Пшор. У Джозефины было четыре сестры. Все они были замужем и жили в Мюнхене. Любимой тетей Рихарда была Иоанна. Она хорошо пела, и он написал для нее несколько песен. В то время ему было пятнадцать лет.

Только поглощенный собой автор, заинтересованный в подробнейшей автобиографии, способен записать свои воспоминания о прошлом, позаботившись о достоверности сведений. Штраус этого не сделал. Каковы были преходящие трудности его развития? Пришлось ли ему в детстве и юности пройти через страдания и борьбу? И тем самым обрести понимание и сочувствие? Было ли у него счастливое детство? Сведения обо всем этом скудны, но по тем источникам, что дошли до нас, можно судить, что его детство прошло в мире, спокойствии и достатке, в надежном окружении влиятельной и дружной семьи Пшор. Внутренняя жизнь Штрауса отличалась таким же благополучием, как и внешняя. Несмотря на то, что одаренному мальчику приходилось много трудиться, постигая программу обучения, время для отдыха у него оставалось. Летние и зимние каникулы он проводил в окрестностях Мюнхена, необычайно красивом месте с зелено-голубыми лугами, холодными зеркальными озерами и довольно высокими, но приветливыми горами. Любовь к гористому пейзажу Рихард сохранил и в более позднем возрасте и предпочитал горы морю. В детстве он с увлечением занимался зимним спортом. Хорошо катался на коньках. Удовольствие от зимы, от тепла пузатой печки в стиле Бидермеера нашло впоследствии отражение в сценах «Арабеллы» и «Интермеццо».

Однако, дабы описание юности Штрауса не показалось чересчур идиллическим, стоит напомнить, что школьная система Германии того периода сейчас показалась бы нам холодной и мрачной и что, каковы бы ни были ее успехи в умении набивать головы мальчиков и девочек огромным количеством разнообразных фактов, она не прививала им понимания окружающего мира с позиций взаимной терпимости. Не поощряла она и взаимопонимания между учеником и учителем. Упоминавшийся выше учитель, скорее всего, был исключением — ведь хорошие учителя бывают при любой системе. Рядовой же учитель Мюнхенской королевской гимназии был всего лишь скучным чиновником, чья скромная зарплата компенсировалась чувством собственной важности. Из учителя готовили ревнителя строжайшей дисциплины, а в школе царили порядки армейской казармы. Когда учитель входил в класс, ученики вскакивали и замирали по стойке «смирно». Такой порядок, как и специальный классный журнал, куда заносились все нарушения учениками распорядка, создавали атмосферу холодной казенности. Тому же способствовало и распределение учебного материала на строгие временные отрезки, в течение которых было необходимо усвоить определенную порцию программы. Дисциплина превыше всего! Стефан Цвейг в своей автобиографии «Мир прошлого» описывает чувство «невольной ожесточенности», которое порождала в молодых душах эта система. «Нам приходилось выучивать определенные части программы и сдавать экзамены, чтобы определить, усвоили ли мы или нет материал. Ни разу за восемь лет учитель не поинтересовался, что бы мы хотели изучать. Духовные потребности, которые есть у каждого молодого человека, совершенно не принимались во внимание». И все же свидетельств о том, что школьные годы породили у Штрауса «невольную ожесточенность», нет. Но, с другой стороны, нет и доказательств того, что Штраус вынес из школы одни сухие факты. А его «духовные потребности», хорошие или плохие, формировались в семье, где царила музыка.

Когда Штраусу исполнилось одиннадцать лет, отец заставил его серьезно заняться изучением основ музыки. Теорию музыки он осваивал под руководством Ф.В. Мейера, друга Франца, прекрасного музыканта, который иногда становился за дирижерский пульт. Уроки фортепианной игры Рихард начал брать намного раньше. Первые пробные уроки ему были преподаны в возрасте четырех с половиной лет. Его учителем был Август Томбо, арфист оркестра, тот самый Томбо, который заявил Вагнеру, что партия арфы в сцене огня «Валькирии» не пригодна для исполнения. Вагнер любезно предложил Тромбо исправить партитуру так, как он считает нужным. Еще один оркестрант, Бенно Вальтер, обучал Штрауса игре на скрипке. Штраус, однако, не освоил ни тот, ни другой инструмент, хотя впоследствии и стал довольно хорошим пианистом. Эти учителя, коллеги его отца, познакомили мальчика с принципами немецкой музыки, обучили классической сонатной форме, посвятили в строгие законы традиционной гармонии, во все ее «можно» и «нельзя».

Полученные знания принесли плоды. Сочинять музыку Рихард начал рано. Он исписывал огромное количество нотной бумаги, набивая руку в разнообразных формах музыки, ибо Штраус был чрезвычайно плодовит. Эти ученические сочинения были подражательными, но написаны так, что, наверное, радовали отца. В них еще ничто не предвещало тех огорчений, которые причинит ему в будущем сын-композитор. Норман Дель Map очень благожелательно отозвался о некоторых из этих ранних сочинений, как, например, миниатюры для фортепиано, в которых угадывались следы влияния Шумана, Бетховена и Мендельсона; фортепианная соната, которая была, «в сущности, одной из песен без слов Мендельсона»;[21] вариации для валторны и фортепиано, сочиненные четырнадцатилетним мальчиком для отца; множество песен и хор из «Электры», который Штраус сочинил в последнем классе школы, когда учениками разыгрывались сцены из этой трагедии Софокла, и который был исполнен потом на выпускном вечере. Вспоминал ли об этом Штраус, когда обратился к «Электре» Гофмансталя? Позже появились скрипичный концерт, концерт для валторны и соната для виолончели, за которую его похвалил Иоаким. Список ранних произведений довольно длинный.

В семейном кругу все эти сочинения были встречены восторженно. Несмотря на занятость, Франц был вдохновителем и руководителем любительского оркестра. Концерты устраивались регулярно, а после них за пивом и сосисками разгорались дискуссии. Франц предложил включить в репертуар оркестра сочинения сына. И через некоторое время двадцать семь или тридцать музыкантов уже репетировали Первую симфонию Рихарда (ре-минор). Любому композитору для развития его творчества необходимо, чтобы его музыка исполнялась. Штраусу такая возможность была предоставлена рано. Симфония молодого Рихарда была оценена довольно высоко и заслуживала профессионального исполнения. Герман Леви включил ее в программу абонементных концертов Мюнхенской музыкальной академии. Иоанна Штраус вспоминала, что отец, игравший в оркестре, очень нервничал, в то время как молодой автор (семнадцати лет от роду) был абсолютно спокоен. Симфонию встретили вежливыми аплодисментами. В дальнейшем Штраус от нее отказался, умоляя отца больше никому не посылать партитуру.

Окончив гимназию, Штраус поступил в Мюнхенский университет, намереваясь прослушать несколько гуманитарных курсов по эстетике, философии, истории цивилизации и творчеству Шекспира. Он поступил в 1882 году. Летом следующего года Францу предложили поехать в Байрёйт, чтобы принять участие в первом представлении «Парсифаля». Он взял с собой сына. (Ходили слухи, что Франц согласился только потому, что его попросил об этом Леви. Это была услуга за услугу — благодарность за то, что Леви исполнил симфонию Рихарда. Но достоверность этих слухов не установлена.) Какое впечатление произвела эта опера на Рихарда, нам неизвестно. Неизвестно также, на скольких из шестнадцати спектаклей он был и присутствовал ли на последнем (29 августа), когда во время третьего акта Герману Леви стало плохо. Вагнер заметил это, незаметно проник в оркестр и, взяв из рук заболевшего дирижера палочку, довел представление до конца. Это было последнее выступление Вагнера в роли дирижера.[22]

Каковы бы ни были впечатления Штрауса, совершенно очевидно, что в раннем возрасте он находился под влиянием вкусов отца. Рихард вступил в жизнь убежденным противником Вагнера. Один из школьных друзей Рихарда, Людвиг Тюлль, тоже занимался музыкой. Потом уехал в Инсбрук, и Рихард часто ему писал, делясь впечатлениями от музыки, которую слышал в Мюнхене. Вот что он писал об исполнении «Зигфрида», которое услышал в четырнадцатилетнем возрасте: «Мне было невыносимо скучно. Не могу даже описать, какая это была чудовищная скука. Ужасно! Начинается все с долгого барабанного боя… грохочущего на самых низких регистрах. Это звучало так глупо, что я рассмеялся вслух. Нет никакой последовательности мелодии. Ты не представляешь, что это был за хаос! В одном месте (когда Мими спрашивает Зигфрида, знакомо ли ему чувство страха) от отвратительных диссонансов закаркала бы кошка и рассыпались бы горы… Единственное, что звучало сносно, так это песнь Лесной птицы…».[23] И так далее, с тем же юношеским пылом на протяжении всего длинного письма.

Точно так же Рихарду не понравился «Лоэнгрин». Он писал Тюллю: «Интродукция начинается жужжанием скрипок в высоком диапазоне ля-мажор. Слушать можно, но звучит слащаво до тошноты, как и вся опера. Хорошо только либретто».[24] Созвучия «Тристана», вначале оригинальные на слух, «приедаются так же, как если бы ты долго питался одними омарами под майонезом».[25] И с авторитетностью неопытности Штраус предсказывает: «Можешь быть уверен, через десять лет ни одна душа не будет знать, кто такой Рихард Вагнер».

Однако очень скоро ему предстояло узнать, кто такой Вагнер. Вернее сказать, что представляет собой его музыка. Однажды, когда Рихард вместе с другим студентом просматривал партитуру «Тристана», проигрывая ее, в комнату прямо в халате вошел Франц. «Ненавистные звуки» оборвались. Но не надолго. Разве мог Штраус устоять перед чарами «музыки, которая была больше, чем музыка» и которой была пронизана в то время вся музыкальная жизнь не только Германии, но и всего мира?

Парадокс становления творческой личности Рихарда Штрауса заключается в следующем. Он обрел самостоятельность только после того, как отошел от классических канонов, от школы отца, после того, как из ненавистника Вагнера превратился в пожизненного поклонника этого мудреца Байрёйта, только после того, как окунулся в опасные струи тетралогии.

Через год после первого посещения Байрёйта Рихард, теперь уже девятнадцатилетний юноша, отправился знакомиться с миром, или, по крайней мере, с Германией, чтобы набраться свежих впечатлений, сравнить музыкальную жизнь других городов с музыкальной жизнью города, в котором музыка хотя и была на высоте, но не была столичной. Путешествие должно было помочь ему установить полезные для карьеры контакты, что было немаловажно. Мы располагаем серией писем Рихарда Штрауса отцу, равно как и ответными письмами Франца с наставлениями сыну. Рихард делился своими впечатлениями от посещения театров и оперы, от услышанной музыки, от увиденных картин. В декабре 1883 года (13 февраля которого в Венеции скончался Вагнер) Рихард направился в Берлин, сделав остановки в Лейпциге и Дрездене. В Дрездене он был потрясен знаменитой картинной галереей и особенно «Сикстинской мадонной» Рафаэля, которую сравнил с «пианиссимо эпизода до-мажор в начале увертюры «Освящение дома».[26] Берлин, как вскоре обнаружил Рихард, очень отличался от Мюнхена. В этом городе пили чаще вино, чем пиво, а состоятельные граждане ели омаров, а не сосиски. Самым распространенным в прусском обществе жестом было щелканье каблуками и быстрый резкий поклон от талии. Язык был точным и лаконичным, а диалект — совсем не похож на приятно-небрежный и неразборчивый баварский выговор, который Штраус слышал в детстве.

Берлинцы смотрели свысока на всех остальных немцев, считая себя своего рода личной охраной его величества кайзера. Но на каждого, кто носил военную форму, они взирали с почтением. Прусский офицер был в их доме хозяином. Под стать великолепию мундиров были и женские туалеты. Все соответствовало убеждению, что Берлин — будущий центр мира, перекресток, куда сходятся дороги всей Европы. Но немцы не были бы немцами, если бы за блестящим фасадом не стояло что-то существенное. Интеллектуальная жизнь Берлина шла и развивалась бок о бок с политической. Ум ценился не меньше мускулов. Ученые носили очки с такой же гордостью, как военные — монокли.

Блеск и веселье Берлина хвастливо выставлялись напоказ. Все шло хорошо в прусском доме, по крайней мере за окнами, выходящими на улицу. Правда, из подвала время от времени доносился ропот, но пока он не вызывал беспокойства. Бисмарк по-прежнему правил рейхом, а кайзер, уже постаревший, был его несомненным главнокомандующим. Однако против Бисмарка, против агрессивной политики Вильгельма I уже раздавались протестующие голоса. В 1878 году после покушения на кайзера, совершенного социалистом, в парламент был внесен жесткий закон против социалистов. Он был тогда отклонен. Но последовали новые беспорядки, и в ответ — новые репрессивные меры. Были запрещены либеральные клубы и газеты, приняты новые ограничительные законы. Ожесточенные дебаты ни к чему не привели. Гонения на свободу вызвали рост эмиграции. С 1875-го по 1884 год эмиграция из Германии (особенно из Пруссии) возросла в пять раз. Но все это не имело большого значения, и за патриотическим хором диссонанс не очень был слышен.

Первая зима, проведенная в Берлине, была для Штрауса благоприятной. Он был молод, привлекателен, даже красив, с большими голубыми глазами, спокойно созерцающими мир. Белый лоб оттеняла копна темных вьющихся волос. Несмотря на высокий рост и худобу, держался он прямо. Имя отца открыло перед ним двери берлинского артистического общества, и молодого человека приглашали повсюду. Его поселили «в прекрасной комнате… в самой оживленной и живописной части красивого города (где сходятся по крайней мере шесть линий конок)»,[27] хотя поселили его в школе для девочек, и время от времени от работы его отвлекало хихиканье школьных девиц. Рихарда приглашали не только в дома, но и на светские мероприятия. Он посещал балы, музыкальные вечера, маскарады и вечеринки с шарадами. Как и следовало ожидать, увлекался он и молодыми женщинами. Они отличались непривычной для него прозаичностью, умели не только танцевать, но и поговорить о Спинозе, а некоторые — выразить свое мнение по вопросу, существует ли Бог. Рихарда охотно принимали и потому, что он умел играть в карты. Уже в этом возрасте он считался хорошим игроком в тарок. Позднее любимой его игрой стал скат.[28]

Отец Рихарда был доволен успехами сына. «Я рад, что ты вращаешься в хорошем обществе. Это очень полезно для приобретения жизненного опыта… Старайся никого не оскорблять. Ты слишком импульсивен в своих высказываниях. Будь посдержаннее».[29]

В профессиональном отношении Рихард был, как сказал бы физик Гильберт, как «молодая заряженная частица». Он метался от одного музыкального проекта к другому, заводил дружбу то с виолончелистом, то с пианистом, то с каким-нибудь критиком или журналистом. Исполнив на каком-нибудь светском рауте свою сонату для виолончели — то есть партию фортепиано, — нескромно хвастался потом, что она была встречена восторженно. Получив рекомендацию у одного благожелателя, обращался к другому. Познакомился с такими людьми, как Йозеф Иоахим Рафф, Карл Клиндворт (пианист и ученик Листа, переложивший для фортепиано «Кольцо»), свел «полезное знакомство» с известным импресарио и организатором концертов Германом Вульфом, с Филиппом Спиттом, биографом Баха, и дирижером Эрнстом фон Шухом, под управлением которого в дальнейшем пройдут премьеры нескольких опер Штрауса. Рихард слушал великого пианиста Эжена д\'Альбера. Ходил на концерты и в оперу по бесплатным билетам, посещал театры, когда позволяли средства, выделяемые ему родителями, которые он расходовал экономно.

Короче говоря, Штраусу было двадцать лет, но он точно знал, чего хочет. Каждый его шаг, каждый поступок и каждый известный человек, с которым он знакомился, служили его цели — стать преуспевающим композитором. О дирижерской карьере он пока не задумывался.

Следует упомянуть три юношеских произведения Штрауса, поскольку каждое из них сыграло важную роль в его ранней творческой жизни.

Его первое полное оркестровое сочинение — «Праздничный марш» представляет собой по меньшей мере настоящий подвиг мужества, учитывая, что написано оно в 1876 году двенадцатилетним мальчиком. Это первое опубликованное произведение, и теперь оно помечено Опусом 1. «Марш» был опубликован только потому, что об этом позаботился дядя Рихарда Георг Пшор, оплатив стоимость издания. И когда юный Штраус обратился к одним из двух лучших музыкальных издателей Германии (другие издатели его не устраивали) Брейткопфу и Хертелю, они опубликовали его сочинение, ничего от этого не теряя.[30] Однако, когда вскоре Штраус предложил им другое произведение, уже без субсидии, ему было отказано. Другой издатель, Франц Шпицвег, родственник художника и близкий друг Бюлова, решил, что у молодого человека есть талант, и принял его работу. Сама история наградила его за такую проницательность: все симфонические поэмы Штрауса были изданы в фирме Шпицвега — небольшом издательстве «Й. Айбл». (В 1904 году фирма объединилась с австрийским издательским домом «Всемирное издание».)

Вторая работа Штрауса — серия из восьми песен (Опус 10) — была написана в возрасте восемнадцати лет. Последняя из них «Allerseelen» («День всех душ») — маленькое чудо сладостно-горького характера, гармонически и мелодически смелое произведение, предвестник будущих прекрасных песен Штрауса.

Третья работа — Серенада для духовых инструментов ми-бемоль (Опус 7). Важность этого произведения в том, что оно обратило на себя внимание Ганса фон Бюлова, человека, которому было суждено сыграть решающую роль в жизни Штрауса.

Учитывая, что карьера Штрауса неотвратимо связана с покровительством Бюлова, что Штраус многим обязан этому человеку и что сам Бюлов — одна из ярчайших личностей в истории музыки, было бы полезно отвлечься от биографии главного героя и набросать портрет человека, которого Штраус называл «зеркалом самых блестящих качеств музыканта-исполнителя».

Глава 3

Бюлов

Самый блестящий после Листа пианист; самый дерзкий дирижер, внесший новый подход в интерпретацию крупнейших музыкальных произведений; художник, превозносимый до небес и заклейменный позором; широко востребованный музыкант, но настолько неудобная личность, что его уход был столь же желанным, как и появление; требовательный к публике и в то же время ищущий ее благосклонности; труженик кипучей энергии, впадающий временами в состояние вялой апатии; друг, готовый на бескорыстную щедрость и в то же время способный ранить беспощадным сарказмом; человек с замашками адмирала, который вечно винил себя в неудачах; пирующий за столом славы, но всегда остающийся голодным; приветствующий новые общественные идеи и в то же время нетерпимый и фанатичный; веселый и печальный; робкий и отважный; самый активный во второй половине XIX века пропагандист музыки. И все это — Ганс Гвидо Фрейгерр фон Бюлов.

К тому времени, как Рихард Штраус с ним познакомился, он успел уже хлебнуть столько славы и страданий, сколько большинству людей хватило бы на целую жизнь. Ему было пятьдесят четыре, и он был известен всему миру. Штраусу было двадцать, и его никто не знал.

Бюлов больше походил на французского государственного деятеля, чем на немецкого музыканта. Можно было легко представить, как он поднимается со своего места в палате депутатов и парализует своих оппонентов ледяными доводами. Держался он элегантно, подчеркнуто прямо. Худощавую невысокую фигуру венчала голова с высоким лбом. Ходил быстрым нервным шагом, выставив вперед заостренную седеющую бородку. Молодой Штраус, который был далеко не робкого десятка, признавался отцу, что ждал встречи с Бюловым со страхом.

Бюлов родился в Дрездене. Обучаться игре на рояле начал в девять лет. Его учителем был Фридрих Вик, тесть Роберта Шумана. Поощряемый родителями, он сделал слабую попытку порвать с музыкой и начать изучать юриспруденцию. Однако она показалась ему скучной, и он еще глубже погрузился в мир звуков, исследуя разные стили и формы. Несмотря на немецкое происхождение, он обладал разносторонними вкусами и был восприимчив к музыке других народов. Бюлов был прогрессивным музыкантом и с энтузиазмом защищал новаторскую музыку Листа и Вагнера. Когда он услышал, как Лист дирижировал «Лоэнгрином» в Веймаре, он окончательно понял, что его жизнью должна стать не юриспруденция, а музыка. Он добился, что его учителем стал Лист. Вскоре он заявил о себе как о преуспевающем пианисте, виртуозе высокого класса и начал разъезжать с концертами по всей Европе.

Бюлов родился в Дрездене, но считал себя прусским дворянином. Он мог, когда это его устраивало, быть настоящим пруссаком и тут же действовать вопреки всем юнкерским принципам. Он непомерно восхищался Бисмарком, видя в лице канцлера спасителя немецкой нации, хотя по политическим склонностям принадлежал к левому крылу. В 1848 году он целиком поддерживал революцию, а позже, в шестидесятых годах, симпатизировал социалистам. Бюлов презирал толпу и все же был на стороне «народа», что бы он ни подразумевал под этим понятием.

В двадцать семь лет Бюлов женился на дочери Листа Козиме. На первый взгляд казалось, что в этом родстве Бюлова привлекала как дочь, так и отец, что он женился на дочери, чтобы быть ближе к отцу. Отчасти это была правда, но далеко не вся. Козиму и Ганса уже давно связывала если не любовь, то глубокая привязанность друг к другу и общность интеллектуальных интересов. Козима, как и Бюлов, всегда стремилась к расширению своих познаний во всех областях искусства. Расходиться их пути начали позже. Козима разочаровалась в Бюлове: она ожидала, что он станет крупным композитором. Но чем ближе она знакомилась с творчеством Вагнера — особенно когда он проигрывал им отрывки из «Мейстерзингеров», — тем отчетливее понимала, что ее честолюбивой мечте никогда не сбыться. По мере того, как Вагнер все больше интересовал ее как художник, крепла и ее любовь к нему как к мужчине, пока не стала смыслом всей ее жизни. Правда и то, что Бюлов испытывал перед Козимой благоговейный страх, что не способствовало равенству между ними. Бюлов писал: «Для первого мужа она оказалась слишком важной женщиной».

Преданность Бюлова Рихарду Вагнеру была почти рабской. Она поглотила все его существо, и ни уход жены к Вагнеру, ни грязные сплетни вокруг их брака не смогли охладить это обожание.

Бюлов ни разу не сказал ни единого осуждающего слова в адрес своего друга, не желая опускаться до положения обманутого мужа.[31] Ни тогда, когда узнал, что Козима живет с Вагнером, ни потом, во время бракоразводного процесса, ни после. Вагнер вынудил его уехать, хотя и на время. Но у Бюлова вызвал протест сам факт изгнания, а не человек, который этому способствовал. До последнего, смертного часа Бюлов оставался верен своему идолу.

Почти всю жизнь Бюлов трудился на четырех поприщах. Карьеру пианиста он совмещал с дирижерской деятельностью. На должность главного дирижера Королевской оперы, как мы уже знаем, его пригласил Вагнер. В-третьих, он был педагогом. В-четвертых — композитором, создавшим ряд довольно слабых произведений. Два из них, которые наиболее часто исполнялись в молодые годы Штрауса, это «Нирвана», симфоническая поэма в стиле Листа, и музыка к трагедии Шекспира «Юлий Цезарь». Но потом они были забыты.

Бюлов никогда не знал покоя, возможно, из-за своей многогранной деятельности. За исключением тех периодов, когда он погружался в отчаяние. Но и тогда он постоянно что-то изучал, читал, писал, обсуждал, философствовал, строил планы. Лист как-то жестко заметил: «Однажды в Милане Россини сказал мне, что в его натуре слишком много всего намешано. Это относится и к тебе. В тебе есть задатки для дюжины профессий: ты музыкант, пианист, дирижер, композитор, писатель, редактор, дипломат и т. д. Но нельзя делать все сразу. И надо иметь чувство юмора».[32]

Чувства юмора у него, возможно, и не было, но остроумием он обладал отменным. Это видно по его письмам (он вел переписку со многими известными людьми своего времени), представляющим собой непринужденные послания, написанные в свободном импрессионистском стиле с цитатами на немецком, английском, итальянском, латинском, греческом, а иногда и на польском и русском языках. Он часто изливал свое раздражение остротами, но мог разразиться ими и ради какой-нибудь донкихотской цели. Как Сирано: «Он воюет с вымышленными вельможами, вымышленными святыми, вымышленными героями, вымышленными художниками. Короче — со всеми!»

Высказывание Бюлова, что есть два типа дирижеров — с партитурой в голове и с головой в партитуре, стало расхожей эпиграммой. Что касается интерпретации, то совет его был как прост, так и бесполезен для дирижеров ниже его уровня. «Если вы хорошо знаете партитуру, — говорил он, — то интерпретация получается сама собой». Однажды он обратился к даме, которая сидела в первом ряду, обмахиваясь веером: «Мадам, если вам так необходимо махать веером, делайте это в такт музыке». О посредственном пианисте он говорил: «Его техника позволяет ему преодолевать каждое легкое место с величайшим трудом». В своей уборной он повесил портрет примы-балерины. Как он объяснял, балет его не интересовал, но он обожал эту даму, так как она была единственной женщиной в опере, которая никогда не пела. В Вене к нему как-то подошел случайный знакомый и, смущаясь, сказал: «Держу пари, герр фон Бюлов, вы меня не помните». Бюлов взглянул на него и ответил: «Вы выиграли пари». Однажды он потряс свою ученицу, которая плохо играла, сказав, что ее надо вымести из классной комнаты не метлой, а палкой от метлы. Даже его похвала была, по выражению Брамса, как соль в глазах — вызывала жгучую резь.[33]

Он бичевал все вокруг, не заботясь о собственной безопасности. Поистине Бюлов обладал гениальной способностью вызывать к себе неприязнь, то поступком, то словом нанося оскорбления. В начале его работы в Мюнхене возник спор, можно ли расширить оркестровую яму. Бюлову сказали, что для этого придется убрать два ряда кресел. «Зато в аудитории будет меньше ублюдков»,[34] — ответил он. Замечание было немедленно подхвачено прессой.

Бюлов особенно не любил директора Берлинской оперы Георга Гюльсена. На концерте в Берлине, в программу которого он включил марш из оперы Мейербера «Пророк», он заявил, что собирается продемонстрировать, как следует исполнять этот марш и как он не исполняется в «цирке Гюльсена». Оскорбление вызвало очередной скандал.

Каков он был перед публикой? Когда бывал в ударе — вдохновлял ее, создавая атмосферу величайшего наслаждения. Он управлял аудиторией так же, как оркестром. Каждый из присутствующих чувствовал, что перед ним «стоит железный человек непреклонной воли и то, что он предлагает ему, — это высочайшее из возможных искусств». Бюлов обладал даром, присущим всем великим музыкантам, — вдохнуть в музыку жизнь, взволновать ею слушателя. На его концертах публика кричала и плакала. И горе тому, кто опаздывал! Бюлов оборачивался и испепелял его взглядом. Он требовал и добивался абсолютной тишины и не начинал концерт, если слышался хоть малейший шорох. Однажды, когда несколько молодых особ продолжали болтать, Бюлов обернулся и, окинув их грозным взглядом, произнес: «Леди, помните, вы не гуси, спасающие Рим». Большие требования он предъявлял и к терпению слушателей. Так, в первом отделении концерта он мог продирижировать Девятой симфонией, потом объявлялся перерыв, а во втором отделении снова исполнялась Девятая симфония Бетховена! Бывало, что он включал в программу одного концерта сразу три симфонии Бетховена. А как пианист исполнял все пять последних его сонат. Но по настроению мог предложить и «популярную программу», весь вечер исполняя самые любимые публикой произведения.

Бюлов любил обращаться к аудитории с небольшими речами, часто очень милыми и любезными. Ему нравилось поучать. Но порой он говорил и нелепости. Однажды, рассказывая о Бетховене, он стал утверждать, что его музыка посвящена Бисмарку, и в конечном счете приравнял его к Бетховену! Иногда же он просто грубо разглагольствовал перед публикой. В таких случаях, по свидетельству Ами Фай, ученицы Листа, «его лицо словно говорило: «Да кто вы все такие! Плевать я хотел, что вы думаете о моей игре!»[35] Американский критик Джеймс Ханекер слышал в Филадельфии его исполнение Концерта си-бемоль-минор Чайковского, который в предыдущем, 1875, году он впервые исполнил в Бостоне. «Присутствие дирижера, — писал Ханекер, — казалось лишним, поскольку Бюлов сам подавал все указания из-за рояля, при этом отчетливо поносил дирижера, оркестр, произведение и собственную жизнь».[36] Возможно, это было проявлением неуверенности в себе. «Если недовольство собой — самая характерная черта гения, — писал он, — то я могу притязать на гениальность».

После скандала в Мюнхене, когда стала известна связь Вагнера с Козимой, он был в отчаянии, не зная, куда податься, как продолжать свою деятельность в стране, где пресса выставляла его на смех не только как обманутого мужа, но и, согласно расхожей фразе, как «фаворита королевского фаворита». Бюлов впал в отчаяние и писал своему другу Бехштейну:[37] «Господи! Как я сейчас одинок! Хоть бы все закончилось! Как было бы хорошо, если бы какая-нибудь добрая душа сжалилась надо мной и прислала бы мне в подарок синильной кислоты! Но найдется ли в Берлине такой аптекарь? Я бы завещал ему всю свою библиотеку и все свое имущество».[38] Как видно, он был склонен драматизировать жалость к самому себе. Не намекал ли он на «верного аптекаря» Ромео?

Однако Бюлов не погиб. Слишком сильна в нем была жажда жизни, слишком могуче желание работать, слишком ненасытна любовь к музыке! Пробыв некоторое время в Базеле, он поселился во Флоренции, имел там большой успех как пианист, обзавелся интеллигентными доброжелательными друзьями и подругой в лице молодой итальянской девушки. Однако этот до мозга костей немец не мог навсегда оторваться от своей отчизны. Он уехал в Америку, где много гастролировал как пианист и дирижер (1875–1876), дав не менее ста тридцати девяти концертов. Но два года спустя вернулся в Германию. Работал по приглашению в разных городах — в Баден-Бадене, недолго в Мюнхене, Амстердаме, Лондоне, Санкт-Петербурге, пока в начале 1880 года не согласился принять пост придворного музыкального директора (Hof Musik-Intendant) в Мейнингене.

Мейнингену удалось удержать его на пять лет, период необычайно долгий для такого непоседливого человека. С оркестром этого города он совершал чудеса. При поддержке любящего музыку герцога Мейнингена Георга II Бюлов довел оркестр до неслыханного совершенства, которого еще долго никому не удавалось достичь. Он превратил Мейнинген не только в «город Бетховена» (его собственное выражение), но и прославил его первым исполнением нескольких новых произведений Брамса. Бюлов заставлял оркестрантов выучивать исполняемое произведение наизусть. Вряд ли кто-либо еще добивался от них такого подвига. В Мейнингене он обрел и личное счастье, насколько это было возможно для этого исстрадавшегося человека. Он женился во второй раз, в 1882 году, на актрисе, обаятельной, красивой женщине. Звали ее Мари Шанцер.

Несмотря на огромный объем работы в Мейнингене, она не могла насытить его жажды деятельности. Вначале он планировал продолжить фортепианные гастроли, чтобы собрать средства для Бейрёйта. Его благотворительные концерты в Бейрёйте уже собрали значительную сумму — 25 000 марок. Поставив себе цель довести эту сумму до 40 000 марок, Бюлов дополнил ее из собственных сбережений.[39] После этого Бюлов пересмотрел свои планы. Не только потому, что не мог надолго покинуть Мейнинген, но и потому, что подписал петицию, которую составил ярый антисемит, некий доктор Бернард Ферстер (впоследствии он стал мужем Елизаветы Ницше). В петиции, направляемой в рейхстаг, содержалось требование объявить немецких евреев гражданами второго сорта.[40] Бюлов понял, что как концертирующему пианисту ему следует ожидать сокращения «вдвое своей аудитории», поскольку посещающая концерты публика «состояла в большинстве своем из евреев, а не из немцев».[41]

Штраус познакомился с Бюловым, когда тот был в зените своей дирижерской славы в Мейнингене. Встреча состоялась в Берлине, куда Бюлов привез оркестр на гастроли. В программу концерта он включил «Серенаду» молодого Штрауса. Этим самым он продемонстрировал, что умеет преодолевать личные предубеждения, а также менять свои музыкальные оценки. Вряд ли он захотел бы оказать услугу сыну человека, которого вспоминал с неприязнью. Его первое впечатление от музыки Рихарда Штрауса было неблагоприятным.

Когда Шпицвег спросил Бюлова, как он расценивает некоторые фортепианные пьесы Штрауса, тот ответил: «Фортепианные пьесы Рихарда Штрауса мне совершенно не нравятся — они незрелы и написаны наспех. Не нахожу в них юношеской фантазии. Лахнер (мюнхенский дирижер, но очень посредственный композитор) в сравнении с ним — Шопен. На мой взгляд, мы имеем дело не с гением, а в лучшем случае с талантом, который идет по десять центов за дюжину (60 aufs Schok)».[42] Тем не менее, познакомившись с новой работой молодого человека, Бюлов изменил свое мнение. Штраус написал домой: «Бюлов исполнит мою серенаду!!!!» Четыре восклицательных знака свидетельствуют, что новость, которую он сообщал, была из ряда вон выходящей.

В ожидании, когда состоится исполнение его сочинения, Штраус однажды утром развернул газету и с изумлением прочитал, что другой, неизвестный дирижер, некий Бенжамин Билз, объявляет о премьере его «Серенады». Штраус был вне себя. Он ничего об этом не знал. Он немедленно пошел к своему импресарио Вольфу. Тот заверил Штрауса, что тоже ничего не знает и не давал Билзу рукописи. Штраус в ярости отправился на концерт. Предотвратить его он не мог. «Исполнение было очень плохим, слишком замедленным, в оркестре не было слаженности».[43] И все же произведение имело какой-то успех — но Штраусу это не доставило удовольствия. Он опасался, что Бюлов, услышав об этом, отменит в гневе свое исполнение.

Но, как оказалось, Бюлов «Серенаду» из программы не исключил. Концерт был перенесен на другой день, и дирижировал не Бюлов, а помощник дирижера Мейнингенского оркестра Франц Маннштед. Бюлов сидел в зале и выражал свое одобрение громкими аплодисментами. После концерта Штраус поблагодарил его и спросил, не мог бы он теперь показать ему новую увертюру и симфонию. Бюлов отклонил просьбу. У него не было времени. Нужно было готовиться к гастролям. Свою реакцию Штраус выразил так: «Если бы на моем месте был Брамс, Бюлов в три часа ночи выпил бы чашку черного кофе и принялся бы изучать партитуру».[44] Но возможно, в будущем, как надеялся Штраус, Бюлов и для него это сделает. Тем не менее он был, наверное, доволен достигнутым, потому что услышал не только свое сочинение в исполнении великолепного оркестра, но и добрые слова от Бюлова в адрес своего отца. К удивлению Рихарда, Бюлов помнил Франца как «прекрасного музыканта, чей инструмент обладал красивейшим звучанием. У него прекрасная фразировка и художественное чутье. Я многому у него научился. Напишите ему об этом».[45]

Встреча закончилась тем, что Бюлов заказал Штраусу написать сочинение специально для Мейнингенского оркестра. Штраус немедленно принялся за работу, и к лету у него была готова Сюита для ансамбля духовых инструментов си-бемоль-мажор (Соч. 4). Бюлов предложил изменить последовательность четырех частей сочинения, но в конечном итоге остался доволен. Он предложил также после репетиций в Мейнингене исполнить произведение в Мюнхене, куда на гастроли собирался оркестр. Более того, пожелал, чтобы на утреннем концерте перед приглашенной публикой молодой композитор сам встал за дирижерский пульт. Штраус охотно согласился, хотя еще никогда не держал в руках дирижерскую палочку. Спросил только, когда он сможет провести репетицию, и получил ошеломляющий ответ, что на гастролях у оркестра на репетиции времени нет. Отказаться от предложения Бюлова было немыслимо, и Штраусу ничего не оставалось, как только попытаться управлять оркестром или, по крайней мере, делать вид, что он им управляет. Это событие несколько поубавило у Штрауса самомнения, хотя бы ненадолго. Но худшее было еще впереди. Когда перед концертом Штраус зашел к Бюлову в отель, он сразу понял, что тот был в сквернейшем настроении. Пока они поднимались по лестнице концертного зала «Одеон», он поносил Мюнхен, уверяя, что у него еще не зажили раны, которые Мюнхен нанес ему и Вагнеру; ругал Перфаля, а «Одеон» назвал помесью церкви и биржи. Короче говоря, как вспоминал Штраус, «он был крайне неприятен, каким умел быть только он, когда злился».

Штраус дирижировал в полусознательном состоянии. Единственное, что он потом помнил, что не совершил все-таки грубейших ошибок. Бюлов не захотел слушать, как дебютировал за дирижерским пультом его молодой протеже. Куря одну сигарету за другой, он яростно вышагивал по Зеленой комнате. Когда Штраус вернулся, его отец, глубоко растроганный, вошел в комнату через противоположную дверь, намереваясь поблагодарить Бюлова. При виде Франца Бюлов взорвался. «Он набросился на моего отца как разъяренный лев. «Не за что меня благодарить, — кричал он, — я не забыл, что вы со мной сделали в этом проклятом городе. А то, что сделал сегодня я, это не ради вас, а ради таланта вашего сына». Отец, не сказав ни слова, вышел из музыкальной комнаты, которую давно покинули все остальные, видя, как разбушевался Бюлов».[46]

Хотя Бюлов был самым знаменитым сторонником Штрауса, другие тоже признавали его расцветающий талант. Серенада для духовых инструментов, которая способствовала знакомству Штрауса и Бюлова, была исполнена приблизительно за год до берлинского концерта дирижером Францем Вюльнером, далеко не безызвестным дирижером. То здесь, то там, при раздробленности музыкальной жизни Германии, творчество Штрауса начинало привлекать внимание музыкантов. Он не мог остаться незамеченным, поскольку его сочинения появлялись одно за другим — Увертюра до-минор, Соната для фортепиано си-минор, Соната для виолончели фа, Концерт для скрипки ре-минор, Концерт для валторны ми-бемоль. Все они были в традиционном стиле, написаны профессионально, но, в сущности, не оригинальны и не убедительны. Для того чтобы создать нечто самобытное, Штраусу надо было преодолеть влияние своего классического образования, хотя и давшего ему профессиональные навыки. Удивительно, какое огромное количество нотной бумаги Штраус исписал для своих ранних творений. Шпицвег издавал их одно за другим. Правда, издателя одолевали сомнения, и он жаловался Бюлову, что терпит убытки. «Не отказывайтесь от него, — советовал Бюлов. — Через пять лет вы будете на нем зарабатывать». Это было точное предсказание: через пять лет состоялась премьера «Дон Жуана».

Но как обстояло дело с симфонией? (Раннюю попытку Штрауса вряд ли можно принимать во внимание.) Чтобы называться композитором, немецкий автор музыкальных произведений был обязан иметь на своем счету симфонию. Штраус взялся за дело всерьез, и через три месяца у него была готова Симфония фа-минор, которую он сам ставил намного выше своего первого, теперь отвергнутого детища. Хотя в полном смысле ее нельзя было даже назвать симфонией. В ней было довольно привлекательное скерцо, но очень слабый финал. В целом получилась взболтанная смесь из Мендельсона и Шумана, в которую было добавлено несколько капель горечи в виде современных гармоник.

Это было первое сочинение Штрауса, которое принесло ему известность за границей. Оно было исполнено 13 декабря 1884 года Нью-Йоркским филармоническим оркестром под управлением Теодора Томаса. Это был человек широких взглядов, экспериментатор, живо интересовавшийся новыми веяниями в музыке, один из тех, кто познакомил американскую публику с хорошей музыкой. Он создал собственный оркестр и разъезжал с ним по дорогам Америки, которые называл «дорогами Томаса». Летом на открытом воздухе устраивал концерты серьезного содержания. («Наконец-то, — говорил он, — мы избавились от корнета».) Он был душой Майского фестиваля в Цинциннати, а также отвечал за организацию концертов, посвященных столетию Филадельфии в 1876 году. (К торжеству он заказал Вагнеру специальное сочинение. Вагнер согласился, но запросил высокую цену, которую ему и заплатили. Однако композитор прислал лишь «Большой торжественный марш». Томас совершенно справедливо расценил «Марш» как халтуру и так и не простил это Вагнеру.) Во время поездки в Европу Томас навестил своего старого друга Франца Штрауса. Там ему и показали рукопись симфонии, которую он сразу согласился исполнить.

Первое исполнение в Германии состоялось через месяц после премьеры в Америке, 13 января 1885 года, под управлением Франца Вюльнера. Штраус уехал в Кельн на репетиции и писал оттуда родителям: «Папа удивится, когда услышит, как современно звучит симфония. Возможно, в ней многовато полифонии. Но все так гармонично сменяет одно другое, что слушать приятно».[47]

И тут Штраусу необыкновенно повезло. Заместитель Бюлова Манштед был отозван в Берлин и возглавил филармонический оркестр, «чтобы концерты на открытом воздухе проводить в помещении», как недовольно выразился Бюлов. У Бюлова освободилась вакансия, и его осаждали претенденты, среди них — Вейнгартнер и Малер. Но у Бюлова были другие планы. Он спросил Шпицвега, не хотел бы Рихард Третий занять этот пост. (Так он называл Штрауса. Рихардом Первым был Вагнер. Ну а после Вагнера он никого не мог назвать вторым. Так появился Рихард Третий.)

Удивительно, что Бюлов пошел на такой шаг. Штраус не был дирижером, по крайней мере пока, и Бюлов ничего не знал о нем как об исполнителе, не говоря уже о роли наставника оркестра. Может быть, Бюлов действовал по наитию? Или чувствовал, что может научить этому композитора? Или ему просто нравился Штраус как личность и он хотел, чтобы молодой человек был рядом? Возможно, сыграли роль все три причины. Как бы то ни было, но он сделал Штраусу это предложение. Штраус ответил, что это «невероятная и радостная неожиданность» и что для него это была бы «очень желанная и полезная должность». Он выразил скромную надежду, что хотя бы «иногда сможет проводить предварительные репетиции». Больше всего его привлекала возможность «присутствовать на всех ваших репетициях и тщательно изучать вашу интерпретацию шедевров симфонической музыки».[48]

Бюлов рекомендовал кандидатуру Штрауса герцогу Мейнингена, назвав его «необычайно одаренным молодым человеком» (а также упомянув, что он внук известного пивовара Пшора), «единственным недостатком которого является молодость». Зная, что дочь герцога, принцесса Мария, в вопросах музыкальной жизни города имеет на отца влияние, Бюлов посоветовал Штраусу нанести визит принцессе и «покорить ее музыкой». Мария была искусной пианисткой и с увлечением пела в хоровом ансамбле. Штраус посетил Марию, и герцог дал согласие.

В возрасте двадцати одного года (хотя Бюлов сказал, что ему двадцать два) Штраус получил свою первую постоянную работу. В сентябре 1885 года он переехал в Мейнинген.

Глава 4

Поворот к Брамсу и Вагнеру

Штраус приобрел в Мейнингене богатейший опыт работы, какого и не ожидал, хотя и пробыл там меньше, чем рассчитывал. Теперь он был под опекой Бюлова и общался с ним ежедневно. Бюловы взяли Штрауса к себе в дом, кормили жареными кроликами, свининой, тушеным мясом и другими тяжелыми блюдами, считавшимися в Германии хорошей кухней. Наставляли, как вести себя с герцогом, как подружиться с оркестрантами. Фрау Бюлов учила его, как снискать расположение женской половины хора. Бюлов находился в стадии уравновешенности, вдохновлял и наставлял своего помощника, сыпал остротами, копался в партитурах с азартом охотника. Он, способный внезапно превращаться в отшельника, был теперь гостеприимным хозяином и всех приглашал к себе в дом.

За чаем и после концертов Штраус слушал рассуждения Бюлова о музыке и философии. Разговоры затягивались далеко за полночь. Штраус познакомился с разными музыкантами и актерами — а также с некоторыми «веселыми актрисами», — ведь Мейнинген, несмотря на небольшие размеры, был центром музыкальной и театральной жизни. Вскоре после своего приезда Штраус встретился и с Брамсом.

Штраус не только наблюдал за Бюловом во время работы, но и почти сразу сам приступил к практической работе по управлению оркестром и подготовке произведений к исполнению. Бюлов репетировал каждый день с десяти до часу, дирижируя по памяти. Штраус сидел в зале с партитурой в руках и следил за каждым нюансом. Впечатления от концертов были незабываемы, и позднее Штраус вспоминал: «Он умел полностью раскрыть перед слушателями поэтический замысел Вагнера и Бетховена. При этом не чувствовалось и следа своеволия. Все развивалось по законам внутренней логики, идущей от формы и содержания самого произведения. Свой прославленный темперамент Бюлов подчинял строжайшей артистической дисциплине, сохраняя верность духу и букве произведения (которые в большей степени, чем это принято считать, являются идентичными). После скрупулезнейших репетиций он представлял произведение в таком совершенном виде, что я до сих пор считаю эти концерты верхом оркестрового мастерства».[49]

(Не отдает ли этот отзыв юношеским идолопоклонством? В целом оценки Штрауса певцов и музыкантов бывали трезвыми и взвешенными. Он никогда с таким жаром не высказывался ни об одном из десятков дирижеров, с работой которых был знаком, пока много лет спустя не услышал Тосканини, который дирижировал «Саломеей».)

Репертуар в Мейнингене не ограничивался, конечно, Бетховеном и Вагнером. В числе любимых композиторов Бюлова был Брамс, для которого всегда были открыты двери его дома. По желанию Брамса Бюлов всегда был готов исполнить его музыку или просмотреть новое сочинение. Несколько крупных произведений Брамса — Третья и Четвертая симфонии, обе увертюры, а также Второй концерт для фортепиано — были исполнены в Мейнингене еще до того, как были опубликованы. В первые же недели своего пребывания в Мейнингене Штраус услышал Первую и Третью симфонии Брамса, Академическую торжественную и Трагическую увертюры и оба концерта для фортепиано. Чуть позже Штраус сам дирижировал Концертом для скрипки Брамса.

Вскоре Штраус стал, хотя и не по званию, полноправным дирижером. В середине октября Бюлов собрался в очередное путешествие и попросил Штрауса взять на себя разучивание нового произведения Брамса — Серенады ля-мажор. Официальный дебют Штрауса как дирижера состоялся 18 октября, хотя дебют был лишь частичным. Концерт был странный, с более длинной программой, чем принято в наши дни. Бюлов дирижировал увертюрой из «Кориолана» Бетховена и Седьмой симфонией Бетховена; Штраус исполнял партию фортепиано в Концерте до-минор Моцарта с каденцией в собственной импровизации. Бюлов попросил Штрауса выучить этот концерт, хотя Штраус и не был опытным пианистом. Он выучил. Видимо, никакие музыкальные начинания молодого человека не пугали. Он сыграл концерт так, что после первой части Бюлов, стоявший за пультом, шепнул: «Если тебе не удастся преуспеть в чем-то другом, всегда можешь стать пианистом». Во втором отделении концерта Штраус дирижировал собственной Симфонией фа-минор. Аудитория получила за свои деньги щедрое угощение. Только непонятно, как она могла проглотить еще и новую симфонию после такого обильного музыкального пиршества. Брамс, присутствовавший на концерте, отозвался о симфонии Штрауса лаконично: «Очень недурно, молодой человек». Но потом отметил, что полифония произведения слишком сложна, и посоветовал Штраусу не увлекаться «тематическими выкрутасами» и поучиться простоте и непосредственности на примере танцев Шуберта.

Франц следил из Мюнхена за успехами сына с гордостью и тревогой. Штраус докладывал отцу о каждом своем шаге, и тот незамедлительно слал ему свои советы: «Дорогой Рихард, когда дирижируешь, избегай змееподобных движений руками. Это выглядит очень некрасиво, особенно при твоем высоком росте. Неприятно, когда это делает даже Бюлов, а он невысокий и изящный… Такая манерность может вызвать смех аудитории и в значительной мере испортить благоприятное впечатление от твоей работы. Левая рука во время дирижирования не должна делать ничего, кроме как переворачивать страницы партитуры, а если ее нет, то оставаться без движения. Управлять оркестром следует палочкой и взглядом… Прошу тебя, дорогой Рихард, прислушайся к моим советам и не паясничай. Тебе это ни к чему». А в отношении композиторской деятельности сына отец писал: «Я счастлив, что Брамс дал тебе совет относительно контрапунктов в твоих произведениях. Дорогой сын, умоляю тебя, прими к сердцу этот справедливый и искренний совет. Я с огорчением вижу, что во всех твоих новых сочинениях тебя больше занимают выдумки с контрапунктом, чем естественная здоровая фантазия и ее развитие».[50] (И так далее до бесконечности.)

Эти поучения вывели из себя даже послушного сына. Он писал матери: «Откуда отец взял, что я «паясничаю» во время дирижирования? Я же не клоун».[51] И все же на первых порах Штраусу-дирижеру действительно не хватало элегантности. Одна датская газета того периода шутливо охарактеризовала его как «молодого человека с длинными волосами, который выглядел так, будто последние две недели питался одним ягненком и пил только карлбадскую воду». А во время дирижирования он походил «на человека, страдающего морской болезнью».

Однажды, когда Штраус репетировал с оркестром «Серенаду» Брамса, понаблюдать за его работой пришла Мари фон Мейнинген в сопровождении свиты и нескольких высокопоставленных родственников. Это был дозволенный для правящих князей и их семей обычай. Они любили появляться на репетициях. Отчасти потому, что так можно было скоротать утро, отчасти — как в случае с Мари — потому, что это их интересовало, а отчасти потому, что, как и многих из нас, их завораживала сцена и хотелось заглянуть за кулисы. Дирижер был обязан прервать репетицию и спросить, не желают ли их величества послушать что-либо особое. Даже Бюлов выполнял эти экспромт-заказы, по крайней мере когда бывал в хорошем настроении. А если в плохом, мог и нагрубить визитерам. Штраус спросил, не желает ли Мари послушать какое-либо определенное произведение. «Да, — ответила она, — я хотела бы послушать увертюру к «Летучему голландцу». Штраус был едва знаком с этой увертюрой и даже никогда не видел целиком партитуру. «Я никогда не дирижировал этой увертюрой», — пробормотал он в замешательстве. Со злорадной улыбкой, как бы говорившей: «Какой же ты дирижер?» — Мари ответила: «Ну тогда увертюру к «Вольному стрелку». Ее-то вы уж, наверное, знаете». Штраус, собрав все свое мужество, сказал: «Нет, я попробую «Летучего голландца». Партитуру нашли быстро. Поскольку оркестр знал эту вещь, Штраусу не пришлось делать ничего более, как только отбивать такт, что он и сделал с «мужеством отчаяния». Увертюра прошла с блеском, и неожиданные слушатели остались довольны. «Я получил свое первое признание как дирижер, — писал Штраус отцу, — причем исполнив произведение Вагнера».[52]

То были дни огромной радости, потому что они были заполнены напряженной работой. Бюлов был требовательным руководителем и прирожденным педагогом. Всего за месяц — необычайно короткий срок обучения — из неоперившегося птенца он выпестовал дирижера. Штраус не только работал с оркестром, но и проводил репетиции с женским хором (и получил от Франца предостережение: «Будь одинаково любезен со всеми дамами, не выказывай никому предпочтения… не слушай сплетен»), давал уроки фортепианной игры Мари, слушал и сам исполнял камерную музыку, много читал (книгами его снабжала Мари Бюлов), изучал французский и упражнялся в игре на фортепиано.

Короче говоря, испытывал и утолял тот ненасытный голод к познанию, который свидетельствует о развивающемся таланте. Штраус разделял увлечение Бюлова Брамсом. В те октябрьские дни Мейнинген был взбудоражен предстоящей мировой премьерой новой симфонии Брамса, Четвертой. В честь Брамса устраивались празднества, обеды. Он был приглашен в дом к принцессе Мари, где принц Гессенский с тремя оркестрантами дважды, к нескрываемому ужасу Брамса, исполнил целиком его Квартет си-бемоль. Этот угловатый человек с грубоватой внешностью — Бюлов называл его «медведем» — не любил концертов, состоящих только из его произведений, и выражал желание, чтобы «под конец было исполнено какое-нибудь стоящее произведение истинного композитора».[53] Так, по крайней мере, он говорил. Нельзя с уверенностью сказать, каковы были его истинные чувства и мысли. Он их всегда скрывал. За самоуничижением крылась уязвимость нервной натуры, так что его искренность могла быть окрашена лукавством. Штраус описывал его как человека «холодного и хитрого», необычно безразличного к точности исполнения его симфонии. «Можете сыграть так или иначе», — говорил он Бюлову, однако бывал очень озабочен, как будет принято его произведение, хотя притворно умалял как достоинство самого произведения, так и его успех.

Премьера Четвертой симфонии состоялась 25 октября 1885 года под управлением Брамса и стала его триумфом. На следующий день он дирижировал «Вариациями на тему Гайдна» и Академической торжественной увертюрой. Во время исполнения увертюры Бюлов играл на тарелках, а Штраус — на литаврах, что его явно забавляло. Бюлов же относился к своей роли серьезно и очень нервничал. Четвертую симфонию Штраус описывал как «грандиозное произведение, великое по замыслу и образности, мастерское по форме и строению ее частей… новаторское и оригинальное сочинение и в то же время от начала до конца истинно брамсовское. Одним словом, это — богатейший вклад в наше искусство».[54]

Как ни ответственна и сложна была музыкальная деятельность Штрауса, она не помешала ему увлечься еще одним видом искусства — сценическим. Вкус к театру и драматургическое чутье проявились у Штрауса еще в мейнингенский период, однако до реализации этого увлечения в своих операх ему было еще далеко, хотя условия для этого были самые благоприятные. Театр маленького городка имел постоянную труппу, формируемую и управляемую герцогом, и, наравне с оркестром Бюлова, славился на всю Германию. Герцог Георг был без ума от театра, любовь к которому привила ему актриса Эллен Франц, его морганатическая жена. Результат, которого они вдвоем добились, стал историческим событием. С относительно небольшой труппой (но относительно большими деньгами) они создали мейнингенский стиль, отличающийся удивительной сыгранностью всего ансамбля, где каждая маленькая роль, каждый незначительный эпизод были исполнены с величайшим мастерством, где с каждым статистом режиссер работал так же тщательно, как с ведущим актером, где Озрику и Бурлею уделялось столько же внимания, сколько Гамлету и Марии Стюарт. Именно в Мейнингене чуть ли не впервые была использована трехуровневая сцена, по которой передвигались актеры. Костюмы шились из роскошных материалов и в точности соответствовали стилю исторической эпохи. Реквизит был по возможности подлинный: каждая чашка, копье и меч принадлежали определенному периоду. Характер игры отличался чрезвычайной эмоциональностью, речь актеров — чистотой дикции. Этот стиль оказал большое влияние на Московский Художественный театр.[55]

Со временем мейнингенский стиль измельчал, перегруженность деталями отразилась на нем не лучшим образом. Но во времена Штрауса он был в апогее своего расцвета. Каждый свободный вечер Штраус проводил в театре, увлеченно постигая его таинства. Когда он готовился покинуть Мейнинген и пришел в резиденцию герцога официально оформить свой уход, ему сказали, что герцог очень огорчен его отъездом — здесь Штраус вежливо поклонился, — потому что считает его лучшим из клакеров, способствовавших успеху Мейнингенского театра.

Вследствие неожиданного развития событий Штраус оказался в ситуации, к которой был не готов. Бюлов, чувствовавший себя несчастным оттого, что хотя бы раз в месяц не приобретал смертельного врага, поссорился с Брамсом. Его возмущение, возможно, было справедливым, но отреагировал он на него странным образом. Четвертая симфония имела огромный успех, и Бюлов использовал ее как коронный номер во время гастролей оркестра. Ему особенно хотелось продирижировать ею на предстоящем концерте во Франкфурте. И вдруг он неожиданно узнает, что Брамс объявил — дирижировать симфонией в исполнении Франкфуртского оркестра будет он сам. Неизвестно, по какой причине Брамс совершил такую грубую выходку по отношению к человеку, которому был многим обязан. Один из биографов Бюлова предполагает, что «Брамс, недовольный чересчур детализированной интерпретацией Бюлова, которая нарушала ход его музыки, решил предложить собственную концепцию, более простую и доходчивую. Возможно также, он хотел лично продемонстрировать свою работу франкфуртским друзьям, которые не очень любили Бюлова».[56] Но ни то, ни другое не оправдывает Брамса.

Бюлов поступил не менее глупо, чем композитор. Он не только метал громы и молнии в адрес Брамса, но, чувствуя, что его авторитет в глазах оркестра пошатнулся, подал прошение об отставке.[57] Брамс попытался извиниться, назвав свой поступок «неразумным и опрометчивым». «О, глупость и все остальное, твое имя — Брамс»,[58] — писал он Бюлову. Герцог попытался изменить решение Бюлова, но безуспешно. Бюлов уехал 1 декабря 1885 года. Однако истинная причина его отъезда заключалась в его непоседливости. Его преемником стал Штраус.[59]

Хотя Штраус, по словам Бюлова, был «чрезвычайно надежным дирижером», он вряд ли был готов занять место Бюлова. Штраус принялся за дело весьма энергично, включил в программу такие крупные произведения, как «Реквием» Моцарта, Вторую симфонию Бетховена, «Неоконченную» Шуберта, «Гарольда в Италии» Берлиоза, а также новую симфонию своего друга, Людвига Тюлля. Но вскоре стало очевидно, что герцог потерял интерес к оркестру. Между театром и оркестром всегда существовало соперничество. Пошли слухи, что численность оркестра будет сокращена. Штраус пока не пользовался у публики успехом, и он, наверное, почувствовал, что самое лучшее, что он может сделать, — это уехать.

Еще до отъезда из Мейнингена он подружился с человеком, который оказал на него почти такое же влияние, как Бюлов, а в некотором отношении — даже большее. Этим человеком был Александр Риттер, сомнительная личность, которая была холодной звездой в солнечной системе, центром которой был Вагнер. Она вращалась по самой близкой к нему орбите, но излучала лишь отраженный свет. Именно Александр Риттер привел Штрауса к Вагнеру, именно он заставил его изменить свои взгляды.

Риттер был одним из пяти детей Юлии Риттер, женщины, которой должны быть благодарны потомки. Она очень рано разглядела гениальность Вагнера и, движимая благородными и бескорыстными чувствами, назначила ему скромное пособие, которое дало возможность композитору продолжить работу над «Кольцом нибелунга». И это при том, что ей приходилось содержать пятерых детей. А когда умер ее богатый дядя и оставил ей состояние, она увеличила пособие. Она умерла в 1885 году, не дожив до окончания работы над «Кольцом», но успела увидеть, в какую мощную фигуру под покровительством Людвига вырос Вагнер. Ее сын Александр учился игре на скрипке, а потом стал дирижером.

Риттер был членом Веймарской школы Листа, хорошо знал Вагнера и был женат на его племяннице Франциске. Какое-то время его преследовали неудачи, и он зарабатывал на жизнь, открыв музыкальный магазин. От судьбы торговца его спас Бюлов, давно с ним друживший. Он устроил его скрипачом в Мейнингенский оркестр. Обычно в музыкальных делах Бюлов соображениями дружбы не руководствовался. Случай с Риттером был исключением, тем более что он был посредственным скрипачом. И посредственным композитором. Он написал ряд симфонических поэм и две короткие оперы. Одна из них, «Ленивый Ганс», была поставлена в Мюнхене в то время, когда Штраус переехал в Мейнинген. Музыка Риттера — слабое отражение музыки Листа и Вагнера.

Однако в его облике ничего слабого не было. В свои пятьдесят два года — ему было столько же, сколько Брамсу, — с длинной бородой и гривой густых волос, большими глазами, которые часто темнели от праведного, как он считал, гнева, он походил на тевтонского Зевса. Он не просто говорил, а изрекал, не просто высказывал свое мнение, а преподносил его как некую аксиому. Риттер был из тех немцев, чья широкая и постоянно пополняемая образованность, регулярное чтение и размышления образовали такой прочный сплав из убеждений и предрассудков, который ничем нельзя было смягчить или изменить. То, что он станет горячим поклонником Вагнера, можно было предугадать. Его страсть к Вагнеру не ограничивалась пристрастием к музыке или взглядам Вагнера на драматургию, но и распространялась на все убеждения Вагнера — от вивисекции до пангерманизма. Любую глупость, какую бы ни произнес Вагнер, этот ученик слепо принимал на веру. С другой стороны, Брамса он ценил невысоко. «Брамса надо изучать тщательно, — говорил Риттер, — и тогда станет понятно, что в его музыке нет ничего».[60]

Риттер с усердием штудировал источники, питавшие философию Вагнера. Он боготворил Шопенгауэра, верил в возрождение немецкого искусства через участие «народа», грезил немецкими легендами, усматривая в них таинственный смысл, обладающий космической силой. Считал, что немецкая драматургия и опера должны основываться на немецких легендах, способствуя тем самым очищению нравственности. Неудивительно, что он был ярым антисемитом и превзошел своим немецким высокомерием своего Учителя. А Учитель для него существовал только один. Риттер был непоколебим в убеждении, которое двадцать лет назад высказал ему в своем письме Бюлов: «Все, что есть совершенного в немецком духе и достойно сохранения, живет в одной этой голове».[61]

Риттер продолжил дело, которое начал Бюлов, — дело обращения Штрауса в почитателя Вагнера. Возникшая между Штраусом и Риттером дружба сделала это обращение неотвратимым. Штраус стал членом клуба почитателей, подчинившись всем его правилам. Он был «необыкновенно одаренным» (по оценке Бюлова) молодым человеком, но в то же время необыкновенно впечатлительным. Его творческое становление должно было пройти несколько этапов, прежде чем он стал независимым художником. На первом этапе оказал влияние классицизм, который он постигал под влиянием отца, на втором — музыкальные взгляды Бюлова, которые сделали его почитателем Брамса, и теперь наступил еще один этап, когда он подпал под чары Мерлина, постигшего все Байрёйтские тайны.[62]

Риттер, как и Вагнер, был убежден, что музыка может и должна отражать лежащую в ее основе поэтическую идею, что, поскольку она не передает содержания, она по меньшей мере обязана подчеркнуть и донести до слушателя поэтическую концепцию. Риттер говорил о музыке как «средстве выражения». В этом не было ничего нового. Композиторы с незапамятных времен знали не только о том, что музыка может выразить немузыкальную идею, а также о том, что выражать музыкой немузыкальную идею не следует. Так зачем же было сочинять теории? Ну… мы забываем, что это характерная черта немцев — дать простой мысли сложно звучащее объяснение. Риттер был не первый и не последний из тех, кто кодифицировал общедоступное понятие. Девиз «Музыка как средство выражения» пригодился Штраусу, когда он приступил к сочинению симфонических поэм. Теперь симфонические поэмы, духовными родителями которых были Лист и Вагнер, могли затрагивать более широкий круг немузыкальных тем, чем это считалось возможным раньше.

Прежде чем браться за симфонические поэмы, Штраусу пришлось, так сказать, изжить из себя Брамса. За месяцы, проведенные в Меинингене, Штраус сочинял мало, времени у него для этого не хватало. Две же работы, которые появились в этот период — «Песня странника в бурю»[63] и «Бурлеска», — безусловно явились крестным детьми Иоганесса.

«Песня странника в бурю» написана для оркестра и хора на слова адаптированного стихотворения Гете. Это юношеское стихотворение создано в память о любви Гете к молодой девушке Фредерике Брион, дочери пастора. Гете решил с ней расстаться и сказал ей об этом, а потом в отчаянии бродил по лесу и полям, сочиняя эту странную песнь, смысл которой состоял в том, что художник должен идти по жизни один, по существу — изгнанником. Это излюбленная тема немецкого романтизма. Она звучит также в романе Томаса Манна «Тонио Крегер». Впоследствии Гете отказывался от этого стихотворения, которое было далеко не лучшим его произведением. Музыкальная версия Штрауса, несмотря на драматизм оркестровки и несомненное мастерство партий голосов, грешит растянутостью и напыщенностью. Ромен Роллан назвал эту работу «произведением в духе Брамса, сознательно построенным по традиционным принципам».

«Бурлеска» — сочинение совсем иного плана. Это «Тиль Уленшпигель» фортепианного концерта. Здесь впервые, Несмотря на то, что в некоторых местах звучание струнных напоминает о Четвертой симфонии Брамса, Штраус удивил нас оригинальными и увлекательными идеями. Как говорит само название, «Бурлеска» — пародия на серьезный фортепианный концерт. Ее настроение меняется по мере того, как нежная сладостная мелодия уступает место проказливым пассажам. Это живое, остроумное и добродушное произведение. Очень искреннее. Мелодию без сопровождения ведут литавры, что поражает и сразу приковывает к себе внимание. Позже та же мелодия обыгрывается юмористически. В сочинении есть и вальс, первый из тех пикантных, построенных на диссонансах вальсов, которыми изобилует творчество Штрауса. Единственный недостаток «Бурлески» в том, что она очень длинная. Даже в более поздних работах Штраус не всегда чувствовал, когда следует поставить точку. Тем не менее, «Бурлеска» очаровательна и заслуживает большего внимания, чем то, которым она пользуется.

Партию фортепиано в «Бурлеске» Штраус писал для Бюлова. Но Бюлов отказался ее исполнять, заявив, что не намерен разучивать такую трудную чепуху. Штраус охладел к своему сочинению, особенно после того, как пробное исполнение в Мейнингене, во время которого он сам попытался сыграть партию фортепиано, окончилось провалом, Штраус забросил сочинение и больше к нему не возвращался. И только через четыре с лишним года, когда он познакомился с композитором и пианистом Эженом д\'Альбером, он вернулся к своему труду. Первый раз д\'Альбер исполнил «Бурлеску» 21 июня 1890 года. Но Штраус по-прежнему был не уверен в достоинствах своей работы и лишь много лет спустя ее полюбил. Он включил ее в программу своего последнего концерта, который состоялся в Лондоне в октябре 1947 года.

В Мейнингене были предприняты новые попытки вернуть Бюлова. Он даже приезжал и в качестве гостя провел пару концертов. Но было ясно, что он не вернется, как было ясно и то, что герцог, не найдя на пост дирижера звезду, сократит, как он и собирался, численность оркестра с сорока девяти человек до тридцати девяти. Штраусу он, однако, предложил продлить контракт. Молодому дирижеру оркестр из тридцати девяти человек показался слишком жалким. Как раз в это время из Мюнхена ему поступило предложение. Перфаль предлагал Штраусу должность третьего дирижера оперного театра. Вряд ли это было так уж заманчиво. Штраус сразу понял, что, скорее всего, он окажется мелкой рыбешкой в большом пруду. Не в состоянии принять решение, он обратился за советом к Бюлову, который в это время был в Санкт-Петербурге. Штраус писал ему, что вряд ли он может рассчитывать на что-нибудь лучшее и что он склоняется к тому, чтобы принять предложенный пост, поскольку виды на будущее с Мейнингенским оркестром ничтожны. Но без одобрения Бюлова предпринимать какие-либо шаги он не решается. Не будет ли Бюлов так любезен дать ему совет. Бюлов ответил: «Легче было бы решить проблему с контрапунктом в Девятой (симфонии), чем дать в письме какой-то определенный совет в таком важном вопросе, какой ты передо мной поставил. В интересах герцога и экс-Мейнингенского оркестра хотелось бы посоветовать тебе еще поработать на прежнем месте. Но это зависит от того участия, которое герцог намерен принять в процветании музыки на берегах Верры.[64] Поэтому разузнай об этом непосредственно в высших сферах… Если тебе хочется переехать в Мюнхен из патриотических чувств или потому, что ты соскучился по родным местам, это твое дело. Но я бы на твоем месте пока отказался. Ты из тех исключительных музыкантов, которым не нужно делать карьеру, начиная с рядового. У тебя есть задатки сразу занять командную должность. Так что pas de zèle — подожди! Не подвергай себя риску — хотя, возможно, для твоей живой натуры это небольшой риск — стать обывателем, бездельником и снобом на берегах Изара… Во всяком случае, тебя будут ценить больше, если ты не сразу дашь согласие…»[65]

Однако ничего лучшего Штраусу не представилось, а Мейнинген без Бюлова потерял для него привлекательность. Неохотно и с некоторыми сомнениями Штраус принял предложение и заключил с Мюнхеном контракт на три года, начиная с августа 1886 года.

Прощание с Мейнингенским оркестром получилось сентиментальным. Штраус произнес короткую речь, отдав дань уважения человеку, создавшему этот оркестр. Потом, без публики, продирижировал «Нирвану» Бюлова. Ему была отправлена телеграмма.

Штраус решил, что заслужил отдых перед тем, как начать работать на новом месте. Он мечтал посетить Италию, «землю, где цветут лимоны», которая со времен Гете привлекала немецких художников как противоядие от излишка германофильства. Отец Штрауса и дядя Георг помогли оплатить поездку. Проведя неделю с семьей, Штраус отправился в свое первое путешествие по Италии.

В Болонье он увидел портрет святой Цецилии Рафаэля и написал отцу, что при взгляде на эту картину, где святая в экстазе смотрит на небо, а ангелы весело творят музыку, у него на глаза навернулись слезы. Там же он слушал «Аиду», назвав ее «музыкой краснокожих». Рим ему понравился больше, как ранее и побывавшему в нем Мендельсону. Он долгие часы бродил по Ватикану, Капитолию и Форуму. Штраус так увлекся Форумом, что пропустил даже время обеда. Проголодавшись, уселся на обломок мрамора и с жадностью съел два апельсина. Он познакомился с художником Ленбахом, который оказался приятным собеседником. Еще раз посетил итальянскую оперу. Послушав «Севильского цирюльника», решил: «Я никогда не стану поклонником итальянской музыки».[66] (Вскоре он изменил свое мнение.) Все увиденное он, как всякий творческий человек, отождествлял с собой. По поводу «Страшного суда» Микеланджело в Сикстинской капелле он заметил: «Как бы папа ни преклонялся перед величием Микеланджело, меня бы он осудил, если бы я использовал в музыке подобные ракурсы и искажения».[67]

Подобно Гете, он совершил паломничество в Кампанию и так же, как он, размышлял о величии древнего Рима. По дороге с ним произошло опасное приключение. Парусное судно, на котором он плыл из Амалфы на Капри, попало в шторм. Прибыв на Капри, Штраус взобрался на высокие скалы и, глядя вниз на грозный океан, освещенный багровым отблеском заходящего солнца, почувствовал, что с ним будто произошло преображение. В Неаполе он слушал «сносное» исполнение «Реквиема» Верди и, преодолев свое предубеждение, признал, что музыка «красива и оригинальна». Во Флоренции Штраус, как типичный торопливый турист, за одно утро осмотрел капеллу Медичи, баптистерий, галерею Уффици и дворец Питти.

Не все его впечатления были приятными. Мало того что всюду с него запрашивали втридорога, его еще и обкрадывали, если он плохо следил за своими вещами. Так, в Неаполе он лишился кожаного чемодана, в Риме — отданного в стирку белья, и даже в театре — своего компактного путеводителя Бедекера. Он писал Бюлову: «Такой растяпа-немец, как я, не знающий ни слова по-итальянски и очень мало по-французски, один, впервые попавший в Италию, потрясенный великолепными пейзажами и искусством, — легкая добыча для итальянцев, которые в таких делах могут поспорить с евреями».[68]

Все эти впечатления, вдохновляющие и разочаровывающие, Штраус собрал воедино и озвучил в своей первой симфонической фантазии «Из Италии». Сочинение состоит из четырех частей: «Кампания», «Среди римских развалин» (эту часть он набросал, сидя в термах Каракаллы), «На побережье в Сорренто», «Неаполитанская жизнь». В этой музыке наряду со старыми проявляются и новаторские тенденции. Она все еще привязана к классическим традициям, но в ней уже отражены новые, более широкие взгляды Штрауса на возможности оркестра. Сочинение заслужило похвалу такого мастера оркестровых красок, как Дебюсси. Поэму, однако, не назовешь удачной, сейчас она поражает своей наивностью. Штраус ошибочно принял расхожую песенку «Funiculi Funicula» за народную неаполитанскую и положил ее в основу последней части, придав ей тем самым вульгарный оттенок. «Из Италии» намного ниже по уровню тех впечатлений, которые выразил по приезде домой другой немецкий композитор почти того же возраста, Мендельсон, в своей «Итальянской симфонии».

Тем не менее музыка фантазии «Из Италии» была достаточно новаторской и, как все новое, была встречена настороженно и даже враждебно, когда на следующий год под управлением Штрауса состоялась в Мюнхене ее премьера (2 марта 1887 года). «Некоторые восторженно аплодировали, — писал Штраус другу, — другие отчаянно шикали… Я был очень горд. Это была первая работа, которая вызвала такое массовое неприятие. Значит, она собой что-то представляет».[69]

Штраус попросил у Бюлова разрешения посвятить работу ему. Бюлов ответил, что, хотя он обычно против таких посвящений, в данном случае он с удовольствием его принимает, поскольку сочинение удостоилось появления оппозиции.

После Италии Штраус посетил Байрёйт. Через Риттера познакомился с Козимой, которая начала им интересоваться. Послушал «Парсифаля» и «Тристана».

К концу лета он вернулся в Мюнхен и приступил к работе. В Мюнхене он провел три года, пережив за это время много разочарований. Ему приходилось делать много черновой работы, репетировать и дирижировать второстепенными операми. Штраусу хотелось оживить заигранные постановки, подстегнуть ленивых зазнавшихся певцов. Но чтобы заставить их подчиниться своим требованиям, у него не было достаточно власти. Как тяжело, наверное, быть реформатором, не имея на то никаких прав! Короче говоря, его ждала обычная участь третьего дирижера, обреченного на интриги и равнодушие. Штраус не получил поддержки ни со стороны первого дирижера, Германа Леви, который часто болел, хотел покоя и вообще недолюбливал семью Штрауса, ни со стороны второго дирижера, Франца Фишера, человека бездарного, который полностью разделял взгляды Перфаля.

Первыми операми, которыми поручили дирижировать Штраусу, были «Жан Парижский» Буальдьё, «Водовоз» («Два дня») Керубини и «Храмовник и еврейка» Маршнера. Штраус был далеко не в восторге от этих развлекательных сочинений, хотя Бюлов ему рассказывал, что много лет назад эти оперы доставляли ему удовольствие, поскольку их партитуры были «абсолютно чисты» и давали возможность постигать «элегантность и изящество (без вычурности)».[70] Дали ему и «Так поступают все женщины». Это свидетельствовало лишь о том, как мало тогда ценили эту оперу. Ее считали одной из самых заурядных и неудачных сочинений Моцарта, и только Штраус несколько позже возродил оперу к жизни, не раз дирижировал ею до самой старости и заставил публику изменить свое отношение к этой пленительной комедии.

Третьему капельмейстеру отдали еще одну оперу — «Бал-маскарад» Верди (в немецкой версии, конечно, как «Maskenball»). Изучая партитуру, Штраус изменил свое мнение об итальянской музыке. «Она доставляет мне удовольствие, — писал он Бюлову. — Насколько это было возможно только при одной репетиции, я дирижировал ею почти с таким же подъемом, какой испытывали вы во время исполнения «Трубадура».[71] Однако произведения, которые считались изюминкой репертуара, — основные оперы Вагнера, «Фигаро» и «Дон Жуан» Моцарта, «Фиделио» и т. п. — были поделены между Леви и Фишером.

Несмотря на то, что Штрауса пригласил в театр Перфаль, отношения у него со знаменитым директором были не лучше, чем у Вагнера и Бюлова до него. Эрнест Ньюман называл барона Карла фон Перфаля «человеком всеобъемлющего дилетантства».[72] Он был автором пьесы, «которая с блеском выдержала три постановки». Сочинял он и оперы, также не имевшие никакого успеха. Хотя он, без сомнения, был способным дипломатом и умело справлялся с трудным делом управления театром, а в молодости был искренне заинтересован в развитии немецкого искусства, его отличали крайняя косность и консерватизм. Все новое ему было настолько чуждо, что он пресекал любые попытки нарушить установившиеся каноны. Едва он примирился с музыкой Вагнера, как появился Штраус. И чем дерзновеннее Штраус становился, тем сильнее он раздражал Перфаля. Однажды, выйдя из себя, Штраус назвал его «Baron Durchfall» (слово имеет двойное значение: «провал» и «диарея»).

Совершенно очевидно, что Штраус был неудобным человеком в театре, где, к сожалению, нужен был дирижер, который хорошо бы соблюдал заведенный порядок и был бы не слишком требовательным. Перфаль не ценил труженика уровня Штрауса, хотя тот работал без устали и разучил с десяток оперных партитур. Кроме того, Перфаль с неодобрением относился к частым отлучкам Штрауса. Благодаря его растущей известности Штрауса то и дело куда-нибудь приглашали — продирижировать то собственной симфонией, то фантазией «Из Италии». Уже в начале 1887 года он побывал во Франкфурте, навещал Бюлова в Гамбурге,[73] ездил в Кельн. Следующей зимой гастролировал в Милане, где дал два концерта. Там он познакомился с Арриго Бой-то, убежденным поклонником новых тенденций, который встретил Штрауса восторженно. Познакомился он также с прославленным Антонио Баззини, директором Миланской консерватории, одним из педагогов Пуччини. Интересно взглянуть на программу концертов, которыми дирижировал в Милане Штраус. Хотя бы ради того, чтобы иметь представление о характере программ, которые составлялись в то время. (Три увертюры за вечер!)

Вебер. Увертюра к «Эврианте»

Рихард Штраус. Вторая симфония[74]

Антракт

Бетховен. Увертюра к «Леоноре» (№ 1)

Глинка. «Камаринская»

Вагнер. Прелюдия к «Мейстерзингерам»

Штраус писал родителям: «Я стал хотя бы на час знаменитостью… Все в восторге от моих сочинений и дирижирования».[75] Бюлову он написал скромнее: «Газеты хвалят меня явно не по заслугам».[76]

В Лейпциге Штраус познакомился с Густавом Малером, о котором он говорил, что тот — один из немецких современных дирижеров, кто разбирается в модификациях темпа. У него правильные представления, особенно о темпах Вагнера (в отличие от нынешних дирижеров, исполняющих Вагнера)».[77] Штраус имел в виду Леви, чувства к которому у него колебались между уважением и антипатией.

Хотя Леви был в театре священной особой, к тому же безусловно прекрасным дирижером, и пользовался полной поддержкой своего хозяина, он был нервным и неуравновешенным человеком. Есть письмо Штрауса к Бюлову, где Штраус выражает свою ярость по поводу исполнения Леви Девятой симфонии: «Ничего подобного этому чудовищному отвратительному надругательству над произведением искусства я не слышал».[78] Чувствуется, что письмо продиктовано не только искренним негодованием, но и общим недовольством Штрауса обстановкой в театре. Он ощущал себя, как он писал в том же письме, «окруженным интригами, ненавистью и завистью». Фишер отобрал себе для дирижирования все, что имело какую-то ценность, за исключением «Кармен», которую поручили Штраусу и которой он дирижировал, как он сам признавался, во всем — до мелочей — копируя Бюлова.

Летом 1887 года Штраус провел несколько дней отпуска в Фельдафинге, курортном местечке в часе езды от Мюнхена, где Пшоры имели виллу. Напротив жила семья генерала Аны. Это был культурный и состоятельный отпрыск древнего и знатного рода. Он любил музыку, обладал хорошим баритоном, был поклонником Вагнера и обожал исполнять, хотя и чисто любительски, песню Вольфрама «Вечерняя звезда». У генерала были две дочери, старшая из которых, Паулина, унаследовала от отца музыкальный талант, обладала прекрасным сопрано и была выпускницей Мюнхенской консерватории. Это была красивая девушка с хорошей фигурой, цветом лица светло-медового оттенка и копной необыкновенно густых каштановых волос. Она зачесывала их наверх, увеличивая тем самым свой и без того высокий рост. Удлиненное лицо было несколько лошадинообразной формы, но, освещенное улыбкой, выглядело по-настоящему красивым. Она осознавала свою красоту, держалась уверенно и гордилась своим происхождением. Она была музыкальна от природы, но не слишком умна и образованна. Паулина была на два года старше Штрауса. Когда они познакомились, Штраусу исполнилось двадцать три, а ей — двадцать пять. Штраус в нее влюбился. Это была его первая серьезная любовь[79] и, как оказалось, последняя.

Естественно, он, герр капельмейстер и композитор, стал ее учителем. Он убедил ее заняться вокалом профессионально, уверяя, что она достаточно талантлива, для того чтобы стать незаурядной певицей, играл для нее свои сочинения, разучивал с ней арии Эльзы и Елизаветы, рассказывал о своих теориях и мечтах. Вскоре они стали неразлучны, хотя поженились только семь лет спустя.

К этому периоду относятся первые из многочисленных песен Штрауса, в которых он изливал свою любовь к Паулине и которые она позже исполняла. Среди них — самая популярная «Серенада», хотя великолепный «Сон в сумерки» почти так же популярен. Это настоящий шедевр, запечатлевший сладостный момент лирического вдохновения, где слова и музыка идеально дополняют друг друга. Эту песню можно поставить в ряд с самыми красивыми песнями Шуберта и Брамса.

На следующий год, после окончания театрального сезона в Мюнхене, Штраус вновь уехал в Италию. В Болонье он слушал «Тристана и Изольду» и пришел к выводу, что «это самая прекрасная из опер в традициях бельканто». Впоследствии, когда он дирижировал «Тристаном», он убедился в этом еще раз.

Кроме скрипичной Сонаты ми-бемоль,[80] написанной под влиянием Брамса и «Тристана» (в нее даже вставлен отрывок из «Тристана»), Штраус работал над двумя сочинениями для оркестра — симфоническими поэмами «Макбет» и «Дон Жуан». Эти революционные для своего времени работы не сразу нашли дирижера, который отважился бы взяться за сложные партитуры.

Удрученный этим обстоятельством и обстановкой в театре, Штраус грустно писал Бюлову: «Макбет» пока обреченно лежит в ящике моего стола. Диссонансы, поселившиеся в партитуре, готовы сожрать друг друга. «Дон Жуана», наверное, ждет та же участь».[81] Далее Штраус подробно изложил свое художественное кредо, в котором отразились идеи, обсуждаемые им с Риттером. Он был убежден, что ему следует двигаться по пути программной музыки, хотя этот путь мог и завести его в тупик. «Чтобы создать совместимое по духу и структуре произведение искусства, которое вызывало бы у слушателя материально ощутимые впечатления, композитор должен мыслить зрительными образами, если хочет донести до слушателя свою мысль. Но это возможно лишь в том случае, если в основе сочинения лежит плодотворная поэтическая идея, независимо от того, сопровождает его программа или нет».

Целью письма было склонить Бюлова к более благосклонному отношению к «Макбету», поскольку сочинение ему вначале не понравилось. Бюлов, не терпевший теоретической болтовни, взял красный карандаш и написал поверх письма: «Какова бы ни была теория, на практике важно писать красивую мелодичную музыку».

Между тем в Мюнхенском театре назревал кризис. Он был вызван поступком Перфаля, который не просто свидетельствовал о полном отсутствии у него добрых чувств, а был поистине предательским жестом, преднамеренным злым умыслом. Леви болел и не работал, и Перфаль поручил Штраусу возродить первую оперу Вагнера, «Феи». Штраус старательно изучил оперу и стал проводить репетиции. Но перед премьерой его вызвал Перфаль и объявил, что первое исполнение оперы — первой работы, которой Штраусу разрешили заняться с нуля, как он говорил, и показать, на что он способен, — будет поручено не ему, а Фишеру. Штраус, потрясенный этим ударом, отправил Бюлову сначала телеграмму, а потом длинное письмо, где изложил суть разговора с Перфалем. Директор считал, что следует руководствоваться соображениями старшинства, а не таланта. Ему совершенно не нравилась манера дирижирования Штрауса, поскольку он подражал Бюлову. Он также неодобрительно отозвался о юношеских притязаниях Штрауса, считая, что он ожидает большего, чем заслуживает. Штраус хотел немедленно уйти в отставку. Возможно, именно на это Перфаль и рассчитывал.

Бюлов порекомендовал Штраусу не уходить, а остаться и подождать подходящего случая. Это всего лишь ночь перед рассветом, утешал он Штрауса и обещал ему найти хорошее место к тому времени, как закончится его контракт. Терпение! — призывал он.

Свое слово Бюлов сдержал. Он рекомендовал Штрауса дирижеру в Веймаре, Эдуарду Лассену, и директору Веймарского оперного театра, Гансу фон Бронсарту. Правда, Веймар был маленьким городком, и жалованье Штраусу предлагали не выше того, что он получал в Мюнхене — 3000 марок. Да и оркестр был меньше, чем ему хотелось бы, — всего шесть первых скрипок. Но зато и дирижер, и директор были прекрасными музыкантами идеалистического направления и в разговоре со Штраусом дали ему понять, что заинтересованы в нем. Веймар, город Гете и Листа, славился среди германских городов благоприятным климатом для искусства. К тому же это был очень красивый город, утопающий в зелени и розах. Но Штраус был готов принять любое предложение, лишь бы выбраться из «Мюнхенского театра, этой клоаки», как он его называл.

Но прежде чем Штраус покинул Мюнхен, ему пришлось пережить еще одно унижение. Он был в Висбадене, когда до него дошла весть, что его отца отправили на пенсию. Францу было уже пора уходить на пенсию, но его ни о чем не предупредили, а просто вывесили на доске объявлений уведомление. Кто-то это уведомление увидел и сообщил Францу, который в это время сидел в кофейне. Не было ни официального прощания, ни признаний его заслуг, ни наград от властей города, ни каких-либо других церемоний. Просто была поставлена холодная точка в карьере человека, которого не любили. Возможно, роль «метлы» взял на себя Перфаль, хотя Штраус возлагал вину на Леви.

Перед тем как занять новый пост в Веймаре, Штраус посетил Байрёйт, куда по рекомендации Бюлова его пригласили как помощника музыкального директора. Практичная Козима позаботилась о том, чтобы использовать в своих целях этот молодой талант, который к тому же был горячим поклонником Вагнера. Она удостоила его своей дружбой и часто приглашала к себе в Ванфрид. В атмосфере Байрёйта Штраус чувствовал себя независимым и счастливым и по возможности старался избегать встреч с Леви. Посещал концерты под управлением Феликса Мотля и Ганса Рихтера. К нему приехала Паулина. Под руководством своего возлюбленного она уже достаточно преуспела в артистической карьере. Козима считала ее привлекательной. После окончания фестиваля она наставляла их обоих, как исполнять «Лоэнгрина» и «Тангейзера». Штраус с жадным вниманием слушал и запоминал.

Теперь он уже был готов занять пост в Веймаре, где ему предстояло провести четыре волнующих, знаменательных и плодотворных года. В Веймаре он нашел дружеское расположение и понимание, а также возможность ставить под своим управлением те произведения, которые ему были близки по духу. Кроме того, у Штрауса еще оставалось время, чтобы иногда выступать в качестве приглашенного дирижера, а также для развития своих творческих способностей. Бронсарт и Лассен поддерживали Штрауса в стремлении к идеальному исполнению, и, хотя ограниченные провинциальные возможности не часто позволяли добиться совершенства, серьезность поставленной цели ощущалась всегда.

Богатство репертуара, составленного Штраусом, было поразительным. Он начал с «Летучего голландца» и «Волшебной флейты», потом поставил «Лоэнгрина», используя знания, полученные в Байрёйте, и «Тангейзера». «Ифигения в Авлиде» Глюка, «Виндзорские проказницы» Николаи, «Оружейный мастер» Лорцинга, «Ганс Гейлинг» Маршнера, «Вольный стрелок» и «Эврианта» Вебера — все эти оперы шли под управлением Штрауса, одухотворенные его музыкальным талантом и драматургическим чутьем. Приехавшая вскоре Паулина исполняла партии Памины, Эльзы и Елизаветы. Ее присутствие помогало Штраусу еще глубже понять Вагнера. Но и без нее дирижирование вагнеровской музыкой было для Штрауса ритуалом высокого порядка. В те дни, а также и позже, он дирижировал операми Вагнера стоя, в то время как другими, в том числе и собственными, — сидя.

Штраус не только работал в оперном театре, но и давал в Веймаре концерты. Поскольку в тот период он мыслил языком симфонических поэм, его концерты были так перегружены программной музыкой, что, как он писал отцу, Бронсарт неодобрительно покачивал головой. Неудивительно, что отец в ответ укорял его: «Твои программы не смог бы переварить и страус. Кроме Листа, Вагнера и Берлиоза, есть и другие композиторы, которые имеют право быть услышанными. Неужели Моцарт, Гайдн, Шпор и другие перестали для тебя существовать?»[82]

Штраус был окрылен успехом. Он работал с оркестром, который его любил, его вдохновляла близость любимой женщины, он был увлечен близкой его сердцу музыкой, веря, что настало время заговорить новым музыкальным языком, что новые условия, сложившиеся к концу века, требуют новых средств выражения. Талант его, ничем не сдерживаемый, расцветал. Но прежде чем проследить за его успехами, было бы полезно составить обобщающий портрет Штрауса этого периода. Каким он был, когда перед ним открылся мир, когда в двадцать с лишним лет он покинул Мюнхен, нашел единомышленников и вступил на путь успеха? Наиболее точный портрет он сам нарисовал в письме, адресованном не отцу, не наставнику, а человеку, с которым он был близок и который был так же молод, как и он. Этой таинственной личностью была упомянутая ранее Дора Вихан. В более старшем возрасте Штраус никогда о ней не говорил, однако в молодости он несомненно ее любил, и они, вероятно, были любовниками. О Доре известно мало. Она была женой виолончелиста Мюнхенского оркестра Гануша Вихана, который был на девять лет старше Штрауса и дружил с его семьей. Совсем молодым — в девятнадцать лет — Штраус написал для него Сонату для виолончели, которую Вихан и исполнил. Доре он посвятил небольшое фортепианное сочинение. Дора была очень красивой, музыкально одаренной женщиной, на четыре года старше Штрауса. После четырех лет замужества она развелась с Ганушем. Имел ли Штраус какое-то отношение к их разрыву — весьма сомнительно. Вихан уехал в Прагу, стал профессором Консерватории, создал Богемский инструментальный квартет, который выступал довольно успешно. Дора уехала в Америку, какое-то время жила в Дрездене, потом в Греции, давала уроки игры на фортепиано и умерла в 1938 году. Большинство ее писем Штраус, вероятно, уничтожил, сохранив только одно короткое. Перед смертью Дора распорядилась, чтобы письма Штрауса к ней были сожжены. Но приводимое ниже письмо она подарила приятельнице в Дрездене. Сейчас оно находится в Берлине, в архиве Эрнста Краузе (автора биографии Штрауса).

…

«Моя милая, дорогая Дора!

Не знаю, с чего начать свое письмо. С грусти по поводу твоего письма, с благодарности за поздравление по случаю моих именин, с рассказа о своей жизни. Право, не знаю. Дело в том, что твое письмо, милая Дора, очень меня тронуло и опечалило, поскольку отодвинуло на неопределенный срок надежду тебя увидеть. О, Господи! Какие равнодушные слова для выражения того, что я чувствую! Мне следует тебя утешить. Но как? Не писать же, что «все не так ужасно, Meister» (слегка переиначенные Штраусом слова, сказанные Евой Гансу Саксу. — Дж. М. ). Или что время залечит все раны. Но время действительно заживляет раны. Боже! Теперь я заговорил афоризмами. Какой ужас!!!

Но хватит об этом. Ты думаешь, что спустя какое-то время ты приедешь со мной повидаться. Рекомендую тебе песню, еще не исполнявшуюся, написанную неким Рихардом Штраусом, под названием «Терпение», ля-бемоль-мажор. Между прочим, получила ли ты переложение для фортепиано «Итальянской фантазии»? Если тебя это немного утешит, я буду рад. Возможно, у тебя вызовет раздражение, если я сейчас напишу, что дела мои идут хорошо. Тем не менее это правда. Музыкант Рихард Штраус находится в прекрасной форме, особенно с тех пор, как перестал быть директором Мюнхенского двора, после того, как я три года дышал миазмами болота, свежий воздух идет мне на пользу. Скажу честно, мне тяжело покидать Мюнхен, расставаться с семьей и двумя такими друзьями, как Риттер и Тюлль. Ты не можешь представить, как я к ним привязался. Но уезжать надо! Все мое будущее зависит от того, сумею ли я не оказаться жертвой болотной мюнхенской лихорадки. Благодаря Риттеру я приобрел более твердые взгляды на искусство и жизнь. После долгих блужданий ощупью я сейчас почувствовал под ногами твердую почву. Сейчас я могу решиться начать борьбу против евреев и обывателей, подумай только! Я примкнул к рядам приверженцев Листа. Одним словом, трудно представить более прогрессивные взгляды, чем те, которых я сейчас придерживаюсь. Я чувствую себя великолепно. Передо мной открылась ясная перспектива. Но разве можно все это описать? Ты должна приехать и повидаться со мной. Узнаешь ли ты теперь меня?

А сейчас я хочу ответить на твои вопросы. В Байрёйте я работал «ассистентом», проводил репетиции фортепианных партий. И т. д. Недавно познакомился с фрау Вагнер, которая проявила ко мне интерес. Мне даже была оказана честь сопровождать ее на «Вольного стрелка». Как это произошло — очень забавная история. Почтенный Леви угодил в яму, которую вырыл для меня! Ты спрашиваешь, как было в Берлине? Лучше и не придумать! Риттер, Тюлль и я проводили время под девизом: «Боже наш, какие же мы славные ребята!» (Приблизительный перевод фразы с баварского диалекта, которую Штраус положил на музыку. — Дж. М. ).

Девятая была неописуемо прекрасна. Увертюра к «Тангейзеру» — совершенно сказочна. До сих пор весь дрожу, когда вспоминаю, как это звучало! Бюлов дирижировал как бог, хотя временами вел себя как клоун, но в основном производил сильнейшее впечатление. (Св. Иоганнес[83] тоже был там.) «В его груди живут две души». Несчастный! Боже мой, сколько же мне надо тебе рассказать! А ты все не едешь!!! Пока соберешься, я все забуду.

Тебе, наверное, все это кажется безумием, но в этом есть своя система! О, Господи! Теперь я впадаю в «цитатизм». (Это новый термин, изобретенный Тюллем, вполне в берлинском духе. — Дж. М.)

Бюлов в Америке, зарабатывает деньги. Куда поеду я? Если обещаешь никому не писать и не говорить об этом, потому что пока это большой секрет, — то в Веймар. Буду работать с Лассеном, под началом Бронсарта. Прекрасная замена Мюнхену! Еду в город будущего, занять пост, на котором так долго проработал Лист! С Веймаром у меня связаны большие надежды. Бронсарт — прекрасный парень, с головы до ног человек чести (прямо как Перфаль!) и очень прогрессивный (прямо как Перфаль)1. Кроме того, Лассен уже стар, утомился и мечтает облегчить свою участь (совсем как Фишер[84]). Мой ученик Целлер с сентября принят в труппу ведущим тенором. Первая опера, которой я буду в Веймаре дирижировать, — «Ленивый Ганс» Риттера с Целлером в главной роли. Потом — его новой одноактной оперой «Кому корону?». В общем, надеюсь, все будет замечательно. Бронсарт является еще председателем Музыкального общества. Несколько дней назад он пригласил меня — в случае задержки Никита в Лейпциге, что не исключено, — продирижировать, кроме моей «Итальянской фантазии», двумя первыми концертами этого сезона в Висбадене, 27 и 28 июня, включая «Детство Христа» Берлиоза. Неплохо, правда? Да, музыкант Штраус делает успехи. Но может ли счастье быть когда-либо полным?

Возвращаясь из Берлина, я остановился в Мейнингене и попросил четыре раза проиграть для меня моего «Макбета». Стейнбах его уже разучил. Звучит мрачновато, но на глубокие натуры, мне кажется, он произведет впечатление. Сейчас я занят его аранжировкой для фортепиано в четыре руки и к весне надеюсь его издать. Что касается либретто моей оперы, вчерне готовы уже первый акт и частично второй — до конца любовной сцены. (Я должен их еще раз просмотреть.) Риттеру либретто очень нравится.

Кроме того, я сделал набросок новой симфонической поэмы. Наверное, назову ее «Смерть и просветление».

Планирую начать работу над партитурой сразу после Пасхи.

Да, кстати! Если ты прочла статьи Вагнера, которые я тебе послал, будь добра, пришли мне их обратно. Я хочу сделать для них общий переплет. И книги Достоевского, пожалуйста.

И еще об одном. Если бы ты знала, с какой жадностью я читаю твои письма, ты бы не говорила о «заинтересованности какой-то графиней». Она, между прочим, — очаровательное существо, без ума от музыки будущего и одна из поклонниц твоего Рихарда. В этой связи я вспоминаю очаровательное высказывание Вагнера. В письме к Улигу он восторгается сестрой Риттера Эмилией, считая ее образцом женщины, и добавляет: «Женщины — наше утешение. Каждая женщина — прирожденная личность. Каждый мужчина — обыватель. Требуется много времени, чтобы он стал, если это вообще возможно, личностью». Так почему бы мне не заинтересоваться графиней? Я приобретаю для «нашего» искусства преданного сторонника. А наше искусство, надо признать, далеко от того, что сейчас называют музыкой.

Сердечное спасибо, мой дорогой и верный друг, за твои добрые пожелания. Со всей искренностью надеюсь, что у меня никогда не будет желаний, которые не соответствовали бы твоим. Ты не должна оставлять так надолго меня одного. Я живу этой надеждой уже два года. А сейчас вынужден оставить эту надежду со словами: «Этого не может быть». Но не хочу впадать в сентиментальность.

Не сердись, если в моем новом сочинении окажется больше диссонансов, чем могут выдержать твои ушки!

Прощай! Не переставай меня любить. И на этот раз не заставляй меня долго ждать твоего письма.

Твой старый преданный Р.

Мюнхен, 4/9/1889».

Глава 5

Свободный полет

Каждый художник — член своего общества. Каждый художник — частица мира. Он может восставать против него, как делал Вагнер, может изолироваться от него, наподобие Сезара Франка, или быть таким беспечным, как сын солнечной страны Россини, но он все равно причастен к общественной жизни и не может укрыться от господствующих ветров, несущих семена распространенных идей. Но Штраус, пожалуй, больше, чем кто-либо из крупных композиторов, интересовался окружающим его миром. И хотя домашняя атмосфера и воспитание вырастили из него бюргера среднего класса, он был интеллигентным бюргером, более тонким и чувствительным, чем самодовольный гражданин, в уста которого Гете в «Фаусте» вложил следующие слова:

По праздникам нет лучше развлеченья,

Чем толки за стаканчиком вина,

Как в Турции далекой, где война,

Сражаются друг с другом ополченья.[85]

Штраус был достойным немецким гражданином и художником и постоянно находился в курсе происходящего в искусстве и в политике. Его волновали как земные, так и высокие материи. Он читал и Ницше, и ежедневные газеты.

Что происходило в этот период в Германии? Два десятилетия — с 1890-го по 1910 год, — за которые Штраус создал наиболее значительные свои произведения, были временем надежд и бурного роста благосостояния среднего класса. Германия стала мировой державой, развиваясь быстрее, чем другие европейские государства. Эти два десятилетия пришлись на долгий мирный период. До Европы только изредка докатывались отзвуки малых войн, происходивших в «далекой Турции» и не тревоживших граждан. Европа сорок лет жила в мире — после окончания Франко-прусской войны и до начала Первой мировой.

На исходе века впервые за долгие годы Европа вздохнула свободно. В Германии люди обрели новую уверенность, сначала при Бисмарке, а потом при Вильгельме П. Правда, бедные слои время от времени поднимали ощутимый ропот. Порой ропот становился настолько громким, что законодатели не могли дольше его игнорировать. Социалистская партия подняла восстание, недовольство привело к отмене драконовского закона против социалистов, введенного Бисмарком. Это произошло в 1890 году — том же году, когда лоцман имперского корабля, Бисмарк, был снят Вильгельмом со своего поста. В 1894 году Маркс частично опубликовал свое кредо, но читали его немногие, и в годы роста национального самосознания рабочие вновь сошлись с капиталистами. Разногласия потонули в патриотических криках «Гип-гип ура!».

Сплочению немцев способствовала вера в Германию и кайзера, тайно вынашивавшего циничные имперские планы. Жернова Господни мелят чрезвычайно медленно, и прошло много лет, прежде чем для политики Вильгельма наступил судный день. На протяжении жизни целого поколения Вильгельму было дозволено обманывать, хитрить и все больше и больше денег тратить на военную машину, провозглашая себя при этом сторонником мира.

Этот бездарный актер с увечной рукой, этот тщеславный правитель, который менял мундиры чаще, чем кокетка платья, этот истеричный болтун, любивший жонглировать высокими словами, был, по существу, трусом. Но никто не разоблачил его заговоры и контрзаговоры, целью которых было столкнуть Англию с Францией, Францию с Россией, все европейские страны друг с другом, чтобы укрепить положение Германии. Попустительство других европейских государств позволяло кайзеру разглагольствовать о «месте под солнцем», строить огромный флот, соперничая с Англией, и жаловаться на то, что Германия «взята в кольцо», в то время как на самом деле немецкие остроконечные каски уже высовывались за линию границ, поглядывая на восток и запад.

Виргиния Каулз писала в книге «Кайзер»: «Лицо Германии как государства почти полностью соответствовало личности кайзера как человека. Германия то угрожала и запугивала, то обижалась и разражалась упреками. Сильная, взбудораженная, Германия вела себя неразумно, держалась агрессивно, испытывая жажду авторитета и признания, впадала в мрачное уныние, которое на следующий день оборачивалось воинственной заносчивостью».

Какие бы ни вспыхивали в мире конфликты, как, например, Англо-бурская война, в которой Германия играла второстепенную роль, они происходили на чужой земле. Отечество они не затрагивали. В этой сильной, беспокойной и неразумной стране царил мир — мир, облаченный в мундир, но тем не менее настолько прочный, что молодежь росла здоровой, наслаждалась радостями жизни, тянулась к новому искусству и прогрессивным художникам, становилась все свободнее в своих чувствах и мыслях. Да, даже в Германии, в условиях императорской цензуры, процветала небывалая свобода творческого выражения.

Новые писатели придерживались двух тенденций, которые, хотя и казались противоречивыми, часто объединялись, порой даже в одной и той же голове. Одна требовала уделять больше внимания социальным и экономическим проблемам, рассматривать их без розовых очков, протестовать против бедности и нищеты рабочих. В условиях, когда государство богатело и средний класс и люди среднего возраста относили деньги в сбербанки, новое поколение художников поднимало голос совести в защиту бедных и обиженных, бичуя лицемерие общества. На передовые рубежи вышли социальная драма и социальный роман. Но наряду с этой трезвой тенденцией намечалась и другая — уход в царство грез и взгляд на жизнь не только сквозь розовые, но и голубые, и лиловые очки. Расцветала фантазия и поэзия настроения. Мимолетное впечатление, неожиданный порыв и лишенный логики импульс нашли отражение как в поэзии, так и в прозе. Писатели грезили с полуопущенными ресницами. Эти словесные мечты строились на вычурной образности и обыгрывали тему любви, любви мимолетной и неглубокой. Откровенная эротика, освобожденная от тугих пут стыдливости, радость естества — все изливалось на бумаге, иногда с изрядной долей сознательного эпатажа. Поразительно, как часто в литературе того периода встречается слово «сон», и это было еще до 1900 года, когда Фрейд опубликовал свой труд «Толкование сновидений».

Мощное влияние на немецких писателей натуралистического направления оказал Ибсен. Его новые произведения «Кукольный дом», «Столп общества», «Враг народа» были не просто пьесами, а социальными манифестами. Точно так же, как и «Привидения», и «Гедда Габлер» (1890). Все они были прочитаны и осмыслены немецким писателем Гергартом Гауптманом, ставшим вскоре ведущим драматургом Германии, объединившим в своем творчестве обе тенденции. В течение двух лет он опубликовал социальную пьесу «Ткачи» (1892) и драму-сказку «Вознесение Ганнеле» (1893).[86] Штраус всю жизнь восхищался Гауптманом, который дожил до глубокой старости (до восьмидесяти четырех лет), хотя несколько попыток привлечь его к сотрудничеству над операми и не увенчались успехом.

Поэты, всячески расцвечивавшие свои произведения, черпали вдохновение у французов. Эти «символисты», «декаденты» и «импрессионисты», или как бы они ни назывались, превратили порок в добродетель. Порок зачастую был бумажным под бумажной луной. Но молодежью девяностых он воспринимался всерьез, а людей постарше ужасал. Ужаснул бы и кайзера Вильгельма, прочитай он хоть строчку из современной поэзии. Старшим из этих французских поэтов, наделенным блестящим талантом, был Шарль Бодлер, чей единственный том стихов «Цветы зла» появился сначала в 1857 году, а потом был дополнен. Другим крупным поэтом был Стефан Малларме («Послеполуденный отдых фавна»), считавший, что поэзия должна учиться у музыки, особенно у музыки Вагнера. Артюр Рембо писал о фантасмагорическом мире. На творчество этих французских поэтов повлияли взгляды известного немецкого поэта Стефана Георге, создателя теории «чистого искусства». Менее талантливым, но довольно популярным в то время был также поэт и прозаик Отто Юлиус Бирбаум,[87] чья эротическая поэма «Принц Кукук» принесла ему скандальную славу. В родном городе Фрейда, впрочем как и по всей Германии, расцветали все новые таланты. Менее чем через четыре года после появления «Дон Жуана» Штрауса Артур Шницлер осуществил постановку своей работы «Анатоль» — серии сцен, главным героем которых был венский Дон Жуан. Шницлер считал, что отношения между мужчиной и женщиной — это тайна, которая лежит в основе мироздания. Эта тайна всегда будет интересовать людей, но никогда не будет разгадана. «Страна без границ» — вот что такое влюбленное сердце, независимо от того, мимолетно или длительно его биение.

Музыка тоже претерпевала изменения. Еще сохранял свои позиции классический романтизм. «Пиковая дама» Чайковского (1890), симфония «Из Нового Света» Двор-(1893) и «Фальстаф» Верди (1893) при всей своей новизне сохранили верность традициям. Но Первая симфония Малера (1888), Песни Бодлера, положенные Дебюсси на музыку (1890), и его «Прелюдия к «Послеполуденному отдыху фавна» (1892) уже говорили новым, послевагнеровским языком.

Все эти новшества, стремление к экспериментированию, желание достичь недоступной до тех пор цели, погружение в подсознательные пласты разума, пристрастие к красочности, уход в мир грез, попытки использовать в искусстве секс — все это оказало влияние на Рихарда Штрауса и отразилось на трех его симфонических поэмах, которые принесли ему славу еще до того, как ему исполнилось тридцать лет. Работу над «Дон Жуаном» Штраус начал в Мюнхене и теперь проигрывал партитуру для своих новых друзей Бронсарта и Лассена. Они уговорили его исполнить ее на концерте в этом же сезоне. Лассен «был вне себя от восхищения».[88] «Оркестранты во время репетиций роптали и пыхтели, но выполняли свою работу превосходно».[89] Один из валторнистов, с которого пот лил ручьем, спросил Штрауса, в чем они, музыканты, грешны, что Бог послал им такое наказание. Однако все они с энтузиазмом нырнули в пучину партитуры, а «валторнисты особенно рьяно дули в свои трубы».[90]

Премьера состоялась 11 ноября 1889 года и вошла в историю. Можно только представить, в каком волнении сидели, выпрямившись в своих креслах, слушатели, когда раздались первые такты и струнные отважно взмыли вверх, будто герой одним прыжком оказался на середине сцены. Можно представить их восторг, когда впервые прозвучала пропетая гобоем обольстительная тема любви, а вслед за ней — гордая жизнеутверждающая тема самого Дон Жуана. Едва замерли последние звуки, как публика разразилась восторженными криками. Слушатели настойчиво требовали повтора, но композитор ловко уклонился.

Новость распространилась мгновенно. Бюлов был в Веймаре и писал жене, что «Дон Жуан» имел «необыкновенный успех».[91]

Штрауса приглашали во Франкфурт, Дрезден, а позже — и в Берлин. Из знаменитости местного значения композитор превратился в фигуру национальной гордости. И сам молодой, он стал одним из выразителей чаяний молодого поколения. Он затронул самые животрепещущие вопросы — выразил в музыке то, что писатели передавали словами, открыл тот новый язык, которым можно было откровенно говорить об эротическом желании, о сладострастии, о неповиновении. В произведении отражены мужское и женское начала, а в конце — усталость, пресыщенность и смерть в бессмысленном поединке. Как созвучно это было духу времени! Но и сейчас «Дон Жуан» все еще способен восхищать нас своей гордой красотой. Анализируя эту музыку, которая числится под Опусом 20, становится очевидно, что она «невероятно далека от музыки тех опусов, которую сочинял в консерватории прилежный мальчик».[92]

Как уже известно читателю, «Дон Жуан» — не первая, а вторая симфоническая поэма, написанная «прилежным мальчиком». Ей предшествовал «Макбет», более слабое сочинение, которым Штраус не был вполне доволен, особенно после того, как его раскритиковал Бюлов. Наибольшие возражения у него вызывал финал, который в первой версии был триумфальным маршем Макдуфа. Штраус переделал поэму, работая над ней время от времени в течение четырех лет. Обновленная версия была исполнена через год после «Дон Жуана». Позднее Бюлов включил ее в программу концерта в Берлине. «Макбет» был встречен неистовыми аплодисментами. К этому времени почва для успеха Штрауса уже была подготовлена.

Примечательно, что на создание поэмы «Дон Жуан» Штрауса вдохновила стихотворная версия легенды, сделанная поэтом, которому, Несмотря на то, что он жил в первой половине XIX века, были близки современные тенденции в искусстве и которого можно считать предшественником Стефана Георге и Рембо. Этим странным поэтом был Николаус Ленау, мрачный, склонный к помпезности и метафизике человек. Он писал: «Я не строю храмов на руинах. Всегда на страсти… и только свежей страсти… и если она осознает свою силу, она не знает сожаления». Ленау умер в безумии. Его драма «Дон Жуан» осталась неоконченной. Но и того текста, что он успел написать, Штраусу оказалось достаточно. Его «Дон Жуан» не имеет определенной программы, хотя Штраус использовал отрывки из поэмы, предварив ими партитуру. Произведение послужило лишь общим ориентиром для создания образа героя, который отрицает возможность пресыщения удовольствиями и прожигает жизнь в огне желаний, чтобы в итоге печально признать: «Огонь угас, очаг холоден и мрачен». Музыка не следует сюжету, в ней не появляется Каменный гость, не описываются конкретные жертвы, хотя раздел, известный как сцена карнавала, соответствует описанию Ленау, а в конце отчетливо ощущается смерть Дон Жуана в поединке, когда он, обессиленный, роняет рапиру в момент, казалось бы, победы над соперником.

Новаторская музыка неизбежно должна была вызвать критику. Например, почтенный Хэнслик, ретроград до мозга костей, не научившийся на многочисленных ошибках своей несдержанности, считал, что «Дон Жуан» — не что иное, как «нагромождение ослепляющих красочных мазков, невразумительный тоновый бред», и выражал пожелание, чтобы создавалось побольше таких симфонических поэм, ибо они ускоряют «возвращение к здоровой мелодичной музыке».[93] Но подобная критика только упрочила славу Штрауса.

Уже перед премьерой «Дон Жуана» Штраус закончил свою вторую крупную симфоническую поэму «Смерть и просветление». Но прежде чем перейти к ее обсуждению, необходимо вернуться к истории жизни Штрауса и взглянуть на менее привлекательные стороны его поведения.

Вполне естественно, что он обрел большую уверенность в себе, уверенность, которую черпал в своих успехах в Веймарской опере. К сезону 1889/90 года он пересмотрел и обновил постановку «Лоэнгрина», предполагая сделать из оперы образцовый спектакль. Он работал с неугасимым рвением, горя желанием показать публике усовершенствованную версию знакомого произведения. Паулина пела партию Эльзы, и это было для Штрауса дополнительным стимулом. Успех был столь велик, что Козима осыпала его комплиментами. Но жизнь все же была не свободна от стрессов и неприятностей. Бюлов, появившийся в Веймаре, был в раздраженном состоянии. Он не желал иметь никаких контактов с Францем Штраусом, который гостил в это время в Веймаре. Играл Бюлов великолепно — по признанию Штрауса, «никто из молодых исполнителей не может с ним сравниться»[94] — и дирижировал концертом Брамса. Во время репетиции он вдруг «разговорился и предложил оркестру «поаплодировать Брамсу».[95] Штраус, который в то время был под влиянием Риттера и Козимы, отказался присоединиться. Это произошло несколько дней спустя после того, как Бюлов и Штраус были вместе в Берлине, где Бюлов дирижировал «Дон Жуаном» перед солидной публикой филармонии. Несмотря на то, что сочинение вновь имело огромный успех и столичная критика посвятила ему пространные хвалебные отзывы, Штраусу не понравилась интерпретация Бюлова. Он совершенно не понял духа поэмы, но слушать советов композитора по ее исполнению не желал. Возможно, Штраус втайне обиделся на пренебрежительные замечания Бюлова, возможно, вмешавшийся Риттер раздул обиду, а может быть, Штраусу передалась нервозность Бюлова или успех вскружил ему голову — как бы то ни было, Штраус набросился на своего друга с обвинениями, хотя обязан был ему всем.

Кто же, по мнению Штрауса, был виноват в том, что Бюлов плохо исполнил поэму? Прежде всего евреи! Бюлов сдружился с «отвратительной еврейской компанией». Они сделали его тщеславным, развратили его художническую неподкупность, требуя от него вычурности и напыщенности. Штраус признавал, что Бюлов работал над «Дон Жуаном» самоотверженно, однако «до публики донес всего лишь интересную музыку, но не моего «Дон Жуана». Бюлов больше не понимает поэтичной музыки. Он потерял чутье. А то, что Бюлов вообще взялся за эту работу, так это просто деловой трюк Вульфа (импресарио, еврея по национальности), который хотел доказать, что Бюлов способен справиться с совершенно новыми симфоническими произведениями и тем самым нанести удар по вагнеровскому обществу».[96] Нужны были доказательства, что «компания Вульфа имеет дело не только со стандартным, но и новейшим товаром».[97] Далее Штраус пытается оправдать свой гнев, говоря, что ему «не нужна слава, если его понимают неправильно», что он «хочет служить своему искусству честно и не страшится неудач», при условии, что его мысли будут донесены до публики правильно и точно.[98]

Даже допуская, что музыкальное чутье изменило Бюлову и он оказался глух к новым произведениям Штрауса и неудачно исполнил «Дон Жуана» (что сомнительно), выпад Штрауса, мягко говоря, был капризом. При всем своем чувстве юмора, Штраус порой его утрачивал, при всей скромности мог быть заносчив. Эти противоречия в его характере проявились рано и не раз заявляли о себе в дальнейшем. Открытого разрыва между Штраусом и Бюловом не произошло, но на связующих их нитях дружбы появился узелок, который так и не удалось развязать. Прошло почти два года, прежде чем Штраус извинился. Бюлов объявил, что намерен исполнить «Макбета». Штраус написал ему, что в восторге от такой приятной новости. Он боялся, что «из-за своих изменившихся взглядов на искусство» Бюлов «больше не испытывает к нему прежних дружеских чувств».[99] Штраус заверял Бюлова, что, невзирая на интриги вокруг них, «ничто, ничто на свете не погасит и даже не уменьшит моей безграничной любви, восхищения и глубокой благодарности к вам».[100]

Прекрасные слова и, несомненно, искренние. И тем не менее в письме отцу Штраус называет Бюлова «законченным реакционером», который одно время был прогрессивным, но не по внутреннему убеждению, а оттого, что его увлекли на этот путь «такие могучие личности, как Вагнер и Лист, а также возможность сражаться».[101]

Пути этих людей разошлись. Время от времени Штраус еще писал Бюлову, по-прежнему выражая свое уважение и признательность. Специально приезжал послушать, как Бюлов дирижирует Девятой симфонией. А перед самой смертью Бюлова навестил его в Гамбурге (в январе 1894 года). Единственное новое сочинение Штрауса, с которым Бюлов успел познакомиться, была симфоническая поэма «Смерть и просветление». Меньше чем за год до смерти Бюлов писал Шпицвегу: «О Боже, дай мне возможность снова активно интересоваться его успехами, самой оригинальной и яркой личностью после него (Брамса. — Дж. М. )!.. Да сохранит Господь его физическое здоровье, тогда и душа его будет цела».[102]

Бюлов писал это письмо, уже будучи больным, только не знал, насколько тяжело он болен. По совету Мари, Штрауса и других друзей, надеясь поправить здоровье солнцем, он отправился в Египет. Последний раз Штраус виделся с ним на вокзале в Берлине, и очень кратко. Бюлов прибыл в Каир полумертвым. И там, 12 февраля 1894 года, вдали от родного дома, этот добровольный изгнанник ушел из жизни.

Но у Штрауса навсегда осталось многое из того, чему научил его Бюлов. В том числе и страсть к исполнению музыки.

Расписание выступлений Штрауса в Веймаре могло бы свалить с ног обычного смертного, даже молодого. Но дирижеры, похоже, обладают странной особенностью: расцветают на тяжелой работе и чахнут от безделья. Всем известна рекордная продолжительность жизни среди дирижеров. (Возможно, физические упражнения благотворно влияют на здоровье.) Страсть к скрупулезным репетициям Штраус унаследовал от Бюлова, как и жесткие требования к музыкантам и певцам в стремлении добиться от них максимума отдачи, а также бескорыстную и корыстную преданность музыке.

Успехи Штрауса в Веймаре были потрясающими. Энтузиазм победил все материальные трудности. Мари Гутхейль-Шодер, бывшая в то время молодой певицей Веймарской оперы (позже она стала одной из лучших исполнительниц героинь опер Штрауса и самым выдающимся Октавианом), вспоминала, что он превратил город в «центр музыкальной жизни Германии».[103] И добился всего этого скудными средствами, имея в своем распоряжении не слишком талантливых певцов и небольшой, хотя и отважный оркестр. Несколько позже (в 1892 году), когда он вошел в ритм работы, Штраус описал родителям «несколько своих деловых дней». Вечер вторника — «Тристан»; 11.30 вечера — отъезд в Лейпциг. Среда с 10 до 2.30 — первая репетиция концерта Листа. Вечером — возвращение в Веймар. Четверг — «Лоэнгрин» в Эйзенахе. В час ночи — возвращение в Лейпциг. Пятница — репетиции с 10 до часа дня и с 3 до 6. Суббота — генеральная репетиция, вечером — концерт. Программа: Лист. «Идеалы», Шуберт-Лист. «Альбом путешественника» (с Зилотти в партии фортепиано), «Мазепа», «Смерть и просветление». Штраус писал: «Я немного устал, но весел и в хорошем настроении. Мне нравятся такие сражения…».[104]

Однако то ли от переутомления, то ли еще от чего в мае 1890 года Штраус серьезно заболел — простуда переросла в пневмонию. В какой-то момент состояние его стало угрожающим. Штраус говорил другу, что с мыслью о смерти он мог бы примириться, только прежде ему хотелось бы продирижировать «Тристаном». Во время болезни он мысленно повторял длинные отрывки, а как только стал выздоравливать, принялся изучать партитуру «Тристана», ломая голову, как поставить оперу в театре, где нет оркестровой ямы. Летом Штраус уехал в Байрёйт, где Паулина пела партию Елизаветы, а Козима заботилась о нем, не разрешая ему перенапрягаться. Штраус жаловался, что она запрещает ему дирижировать, так как врачи сказали ей, что ему нужно беречь силы, и Козима обращалась с ним как с маленьким ребенком.

В Веймаре, куда он вернулся к началу сезона, Штраус настоял на том, что он здоров, хотя это было не так, и принялся за репетиции «Тристана». Для оркестра это было тяжелым испытанием, и, хотя репетиции начались в октябре, премьера состоялась только 17 января следующего, 1892, года. Отец Штрауса вновь поспешил с советами: «Тристан» потребует от тебя тяжелой работы и напряжения. Я буду рад, когда все закончится. Не устраивай продолжительных репетиций. Не надо утомлять людей, иначе у них наступит апатия, а это отрицательно скажется на спектакле… Я знаю это по собственному опыту… Помни, что твой оркестр небольшой и оркестрантам приходится трудиться на пределе сил. А среди них немало пожилых людей, которым трудно переносить такие нагрузки. Будь благоразумен, дорогой Рихард».[105] Каковы бы ни были недостатки еще не отшлифованной постановки, Штраус остался ею доволен. Он говорил Козиме, что день премьеры был для него самым прекрасным днем в его жизни. Духовную близость с этим произведением, безграничное восхищение им Штраус сохранил до конца своей жизни. Спектакль в Веймаре был лишь первым среди бесчисленных спектаклей, которыми он дирижировал. Много лет спустя, в 1933 году, когда дирижер Фриц Буш написал Штраусу: «Только представьте себе! Кассовые сборы от «Тристана» начинают падать», — Штраус ответил: «Даже если только один-единственный человек купит билет на «Тристана», спектакль обязан состояться. Потому что этим человеком будет последний оставшийся в живых немец».[106] Два года спустя в переписке с Йозефом Грегором, который прислал Штраусу свою книгу «История мирового театра», Штраус писал, что Грегор не сумел оценить значимости «Тристана». Для него же это произведение означает прощание с Шиллером и Гете, высочайший итог двухтысячелетнего развития театра. В старости Штраус некоторое время жил в Швейцарии, покинув измученную войной Германию, и всегда носил с собой партитуру «Тристана» как своего рода талисман.[107]

В июне того года, когда был поставлен «Тристан», Штраус заболел снова… На этот раз у него обнаружили плеврит и острый бронхит. Возможно, он не вылечился от предыдущей болезни, возможно, сказалась напряженная работа. Он побледнел, сильно исхудал и кашлял. Врачи снова опасались за его жизнь. В те времена рекомендовали только одно средство против респираторных заболеваний — уехать в теплые края. И снова на помощь пришел дядя Георг, сделав щедрый подарок в 5000 марок. Штраус уехал в Грецию, а потом — в Египет. Он провел вдали от родины восемь месяцев. Сохранился дневник, который вел все это время Штраус. Греция произвела на него такое же сильное впечатление, какое она производит на всех, кто умеет видеть и мыслить исторически: она оживила в нем чувство прекрасного. Он, так сказать, как бы лично познакомился с Зевсом и Афродитой. Генри Миллер в своей книге «Греция» писал, что влюбиться в Грецию чрезвычайно просто. «Это все равно что влюбиться в собственное отражение». Картины античной Греции найдут позже выражение в творчестве Штрауса, хотя и искаженные бледным слепком мира Фрейда. А пока Штраус восхищался, наслаждался, поражался и совершал путешествия то в голубые горы, то к голубому морю, бродил по Акрополю и музеям, общался с людьми. Короче говоря, шел по хорошо проторенной дороге всех посещающих эту страну. Но, в отличие от обычного путешественника, он как художник смотрел на все глазами своего искусства. «Талант поглощает человека, — говорил Эмерсон, — а человек, в свою очередь, поглощает все, что питает его талант». В Олимпии, любуясь Гермесом Праксителя, Штраус думал о Байрёйте! Он сравнивал Грецию, дарующую ощущение красоты, — ощущение, рожденное такими малознаменательными событиями, как состязания в беге и борьбе, — с красотой, созданной одним человеком, Вагнером, «возвысившимся над своим народом». «Здесь — великий народ, там — великий гений».

Из Греции Штраус отправился в Египет, потом — на Сицилию, и снова — в Италию. Там он навестил дочь Бюлова Бландину и ее мужа, пожил во Флоренции — больше, чем в предыдущий раз, — и, наконец, вернулся домой, отдохнувший умом и сердцем, совершенно здоровый. В чемодане у него лежала почти законченная первая опера.

Остаток лета перед началом сезона в Веймаре он провел с Паулиной. 23 декабря 1893 года Штраус дирижировал премьерой оперы Гумпердинка «Генсел и Гретель», сразу оценив ее достоинства. Паулина исполняла партию Гретель с «безудержным весельем». Это был прелестный рождественский подарок веймарской публике.

Той же зимой в концертах, по крайней мере в Германии, широко исполнялась вторая знаменитая симфоническая поэма Штрауса — «Смерть и просветление». Она пользовалась успехом и за пределами Германии: Нью-Йоркский филармонический оркестр исполнил ее 9 января 1892 года под руководством Антона Сейдлья, а в Эйзенахе 21 июня 1890 года Штраус сам дирижировал премьерой на фестивале современной музыки. И снова с большим успехом.

И действительно, «Смерть и просветление» многие годы оставалась самой популярной симфонической поэмой Штрауса. В отличие от «Дон Жуана», в ее основу положена история, сочиненная самим композитором. Штраус считал необходимым предварить поэму словами для лучшего ее понимания. Он попросил Риттера изложить этот текст в стихотворной форме. Риттер сделал это дважды. Не удовлетворенный первой версией, он переработал ее, и вторая версия была помещена перед партитурой, когда поэма была опубликована. Обе версии — весьма невыразительные стихи, поскольку Риттер был таким же посредственным поэтом, как и композитором.

Несмотря на мистическую концовку поэмы, которую можно лишь вообразить, а не описать, а также на то, что поэма повествует о путешествии в неизвестную страну, «Смерть и просветление» необычайно экспрессивна в трактовке смерти, особенно в той части, где речь идет о страданиях больного человека. Разве не удивительно, что физически здоровый человек, с положительным восприятием жизни, в свои двадцать пять лет (именно в этом возрасте, как видно из письма Доре, он начал сочинять поэму) задумался о смерти, болезни и тлене? И еще более удивительно — что он сумел выразить эти мысли столь убедительным образом. Менее всего такого можно было ожидать от уравновешенного Штрауса. В одной сентиментальной биографии идея возникновения «Смерти и просветления» приписывается серьезной болезни, которая постигла композитора. Но при всей заманчивости подобной версии это все-таки не так, поскольку Штраус заболел полтора года спустя после окончания поэмы, а в то время, когда сочинял ее, был в прекрасной форме. Нет, видимо, даже при самых счастливых обстоятельствах художник способен предаваться самым мрачным размышлениям, и наоборот.

Не внешние обстоятельства повлияли на создание поэмы, а дух времени, эта пропитанная грезами эпоха, мыслящие люди которой пытались постичь суть мрака и смерти.

Вот и «Смерть и просветление», несмотря на свою красочность, окутана мечтательной аурой. Это чувствуется сразу по нежному вступлению — красивой и оригинальной части, хотя и обязанной «Тристану» — где на фоне жалобных вздохов флейты тон задает тревожный и нервный ритм нежно звучащих струнных.[108] Так и «видишь» больного, беспокойно ворочающегося в постели. Удивителен переход от этого немощного лихорадочного состояния к радостным воспоминаниям, когда больной наслаждается счастливой минутой, пока снова не начались его страдания. Улыбчивая мелодия убывает, начинает лихорадочно сбиваться и вдруг тонет под натиском боли, переданной почти с клинической точностью. Было ли когда-либо в музыке столь смелое изображение мучительной боли, когда в висках будто стучат молоточки и сжимаются нервы? Тема «Смерти» выписана с величайшим мастерством. «Просветление», на мой взгляд, получилось менее благородным и удачным, чем предыдущая часть. Говорили, что возвышенные идеи Штраусу не удавались, что «успех его творческих замыслов был обратно пропорционален степени величия тех задач, которые он перед собой ставил».[109] Однако мне кажется, что «Просветление» слабее не потому, что Штраус не дотягивал до возвышенного, а потому, что ни религия, ни верующие всерьез его не интересовали. Ни ощущения Бога, ни страстной веры у него не было. Каждый раз, когда он касался религиозной темы, как, например, в «Саломее», где Иоканаан произносит нравоучительные фразы, она звучала у него неубедительно. Его интересовал психологический аспект образа. В раскрытии характера, причем наиболее сложного, — вот где в полной мере проявлялся талант Штрауса. В приземленных эпизодах «Смерти и просветления» он достигает высот гения, но при попытке подняться в небо падает как Дедал.

Для своего времени «Смерть и просветление» было произведением новаторского искусства, вызывающим в душе слушателя смятение. Ромен Роллан был совершенно прав, назвав его «одним из самых волнующих сочинений». В техническом отношении оно превосходит «Дон Жуана», и только в одном отношении оно проще: Штраус уменьшил роль ударных, к чему с одобрением отнесся его отец, который называл группу ударных инструментов «кухонной утварью».

Что касается «Дон Жуана», то в отношении этого произведения раздавались голоса как «против», так и «за». К числу противников относился и Дебюсси, которому нравились ранние сочинения Штрауса. Он считал, что, хотя Штраус «был одним из самых убедительных гениев нашего времени», это сочинение построено на ничем не примечательном материале. Он писал: «В кулинарной книге для приготовления рагу из зайца говорится: «Возьмите зайца». Рихард Штраус поступает иначе. Чтобы написать симфоническую поэму он берет что попало».[110]

Сам Штраус сохранил особую привязанность к поэме «Смерть и просветление». Он использовал одну из тем не только в «Жизни героя», но и в одной из своих последних песен в конце жизни — в «Закате».

Мысль о создании оперы Штраус вынашивал давно. Где еще наиболее эффектно можно было использовать «музыку как средство выражения», наиболее удобным способом расширить симфоническую поэму, чтобы ввести в нее действующих лиц? Поскольку Штраус находился под влиянием Риттера, то и тему оперы он выбирал мистическую, назидательную, возвышающую, основанную на легенде, где герой жертвует собой (действие происходит в средневековой Германии) и где «народ» играет важную роль. Одним словом, опера должна быть в духе Вагнера. И, как Вагнер, либретто должен сочинить он сам. Штраус работал над ним несколько лет, постоянно обращаясь к Риттеру за советом. Литературным талантом он не обладал, и задача для него оказалась трудной. Однако Штраус упрямо продолжал писать и переписывать либретто. «Гунтрам» напичкан незрелыми идеями, главная из которых — искупление. Само название оперы — комбинация из имен вагнеровских героев Гунтера и Вольфрама. Другие герои названы Фрейхильд и Фридхолд.

Сюжет тоже отражает смесь идей Вагнера. Пожалуй, будет полезно вкратце пересказать содержание оперы, чтобы показать, как далеки успешные оперы Штрауса от этой якобы религиозной чепухи.

Действие происходит в Германии в середине XIII столетия. Гунтрам выделился тем, что помог кучке крестьян, бежавших из разрушенных войной домов и преследуемых молодым герцогом Робертом. Гунтрам знакомится с таинственной личностью по имени Фридхолд, посланцем общества, которое занимается благородными делами и называет себя «Поборниками любви» (наверное, по аналогии с Рыцарями Грааля). Мечтатель Гунтрам решает донести до тирана, герцога Робертад, послание любви, чтобы смягчить его жестокое сердце. Перед его уходом на сцене появляется Фрейхильд, жена Роберта, не одобряющая его поступков. Она ненавидит гнет и бежит от невыносимой для нее жизни. Другого выхода, как только покончить с собой, она не видит. Фрейхильд собирается броситься в озеро, но Гунтрам ее спасает. Он пытается ее успокоить, пока она рассказывает о своем безрадостном замужестве. Но Фрейхильд видит в нем лишь бродячего менестреля и презрительно советует ему идти к герцогу и потребовать награду за спасение ее жизни. Гунтрам глубоко оскорблен, но не покидает Фрейхильд, пока она, выйдя из себя, не дает ему пощечину.

Второе действие происходит в замке герцога. Гунтрам и Фрейхильд полюбили друг друга. Отец Фрейхильд, старый герцог, приглашает Гунтрама показать свое искусство и спеть перед его гостями. (Ситуация схожа со вторым действием «Тангейзера».) Выразительная песня, восхваляющая мир, взволновала всех, кроме Роберта. Он насмехается над Гунтрамом. Фрейхильд не выдерживает и бросается его защищать. Роберт в ярости приказывает высечь Гунтрама и бросить его в темницу. В этот момент появляется глашатай и объявляет, что восставшие готовятся осадить замок. Происходит яростная перебранка. Гунтрам и молодой герцог обнажают мечи, и Гунтрам убивает Роберта. Фрейхильд теперь свободна, но Гунтрам осознает, что совершил акт насилия и тем самым изменил идее мира и своим глубоким убеждениям.

Старый герцог горестно призывает Гунтрама завершить расправу и убить его тоже. Гунтрам в ужасе бросает меч. Фрейхильд объявляет о своей любви к Гунтраму, а его арестовывают и уводят в темницу.

Последнее действие разыгрывается в темнице. Гунтрама терзают горькие мысли. Появляется Фрейхильд. Происходит длинная любовная сцена. Но Гунтрам понимает, что должен отказаться от Фрейхильд. Сцена отречения — кульминация оперы. Появляется таинственный Фридхолд. От имени своей организации он требует, чтобы Гунтрам предстал перед ее судом. Но Гунтрам теперь придерживается других убеждений: свою вину он может искупить только сам и только сам может определить свой дальнейший духовный путь. Бог внутри, а не вне его. Он прощается с Фрейхильд и уходит в пустыню. Он больше не рыцарь и не член общества, а лишь грешник, ищущий пути к спасению.

Идею открыть Бога в своей душе и презреть официальную религию Штраус почерпнул у Ницше, которого читал во время написания либретто. Его критика христианства пришлась Штраусу по душе.

В первой версии либретто Гунтрам все-таки появляется перед судом общества. Но позже Штраус пришел к идее личной ответственности. Отвергнув суд общества, Гунтрам становится, так сказать, своим собственным духовным судьей. Риттер, который был католиком, возмутился, прочитав переделанную версию либретто.[111] Он считал, что новая концовка либретто — «аморальная насмешка над всеми этическими убеждениями», что Штраус лишил оперу художественной цельности, изменил философии Вагнера, изложенной в «Религии и искусстве», и что опера потеряла всякую ценность. Штраус попытался убедить Риттера в целесообразности того, что он делает, написав ему письмо на одиннадцати страницах. Но все оказалось напрасно. Риттер так и не простил Штрауса и отвернулся от него — к счастью для дальнейшей судьбы композитора.

Музыка «Гунтрама» лучше его либретто. В ней уже есть зачатки тех несомненных достоинств, которые мы находим в последующих операх Штрауса. В частности, возвышенная мелодия для голоса сопрано. Но в целом интересной и оригинальной оперу назвать нельзя. Отдельные ее части до смешного близки к «Тристану».

Премьера «Гунтрама» состоялась в Веймаре 10 мая 1894 года. Паулина исполняла партию Фрейхильд. Опера имела незначительный успех, и, хотя позже была поставлена в Мюнхене, вскоре была снята с репертуара. Вполне вероятно, что неудаче способствовала сама тема оперы. Люди пресытились идеями искупления и самоотречения, а также лидерами, создающими всякие мистические организации, призванные якобы нести добро, хотя сами они рассуждают как Гурнеманц. Но Штраус был другого мнения. Он приписывал провал «Гунтрама» козням критики. Более того, он защищал либретто оперы (даже в 1945 году), хотя и признавал, что это не шедевр, но не хуже либретто «Травиаты». В 1940 году, спустя почти полвека, он создал еще одну версию оперы, значительно сокращенную. Она была поставлена в Веймаре и Берлине, но опять не имела успеха. Штраус, обладавший достаточной самокритичностью, соорудил в саду своего дома в Гармише «могилу» Гунтрама с надписью на доморощенной плите: «Здесь покоится Гунтрам, чья жизнь была жестоко оборвана симфоническим оркестром его отца. Мир праху его».

За два дня до премьеры «Гунтрама» Паулина и Штраус объявили о своей помолвке. Как это происходило, нам известно из очаровательной и забавной истории, рассказанной Лоттой Лехман в ее книге «Мои многоликие жизни».

Событие произошло во время репетиции «Тангейзера». (Я слышал, что во время репетиции «Гунтрама». Но это не имеет значения.) Паулина сделала ошибку, и между нею и Штраусом, который дирижировал, возник спор. В разгар спора Паулина вышла из себя и прямо со сцены бросила ему на голову партитуру, которую держала в руках, что-то крикнула и убежала к себе в уборную. Все присутствующие онемели от подобной дерзости. Взбешенный Штраус положил дирижерскую палочку, остановил репетицию и проследовал в комнату Паулины. Сквозь закрытую дверь были слышны сердитые крики. И вдруг наступила тишина. Кто кого убил? Делегация от оркестра приблизилась к двери и кто-то робко постучал. Дверь открыл Штраус и выслушал сбивчивую речь одного из музыкантов. Оркестранты потрясены неслыханным поведением фрейлейн Паулины Аны и считают своим долгом довести до сведения своего почтенного дирижера Штрауса, что впредь они отказываются играть во всех операх, в которых она будет принимать участие. Штраус посмотрел на музыкантов и с улыбкой сказал: «Меня это чрезвычайно огорчает, потому что я только что обручился с фрейлейн Аной».

Была ли это не только ссора на почве музыки, но и ссора влюбленных? Предположение не лишено оснований. Паулина и Штраус были знакомы уже семь лет. Может быть, во время перебранки в уборной Паулина ему об этом напомнила, может быть, спросила, что ее ждет в будущем. А может быть, как красивая и уверенная в себе женщина, использовала скандал, чтобы заставить его открыть свои карты. Как бы то ни было, но Штраус и Паулина обвенчались 9 сентября 1894 года в Веймаре. В честь свадьбы Штраус преподнес Паулине бессмертный дар — несколько песен, среди которых были «Тайное приглашение» и «Завтра». Они относятся к числу самых высоких образцов творчества Штрауса и лучших немецких песен. Как прекрасно «Завтра» — нежная, пронизанная солнцем мелодия сбывшейся любви. Мы «видим» и чувствуем, как двое влюбленных, держась за руки, бредут по пляжу. Если даже в будущем все крупные работы Штрауса отживут свой век — что вряд ли произойдет, — если даже кардинально изменится наше отношение к симфонической музыке, Штраус останется бессмертным, потому что он написал такие песни, как «Завтра», «Сон в сумерки» и «Серенада».

Перед свадьбой Паулина и Штраус снова побывали в Байрёйте. На этот раз Штраусу разрешили дирижировать «Тангейзером», Паулина пела партию Елизаветы. Козима, которая слушала заключительную репетицию «Смерти и просветления» и не очень в ней разобралась, якобы сказала Штраусу: «Такой современный, а знает, как исполнять «Тангейзера».[112]

Стоит упомянуть еще один инцидент, связанный с «Гунтрамом». Штраус послал партитуру Верди. К тому времени он изменил свое мнение о его сочинениях, по крайней мере о некоторых. Особенно ему нравился «Фальстаф». Он написал Верди, что у него не хватает слов, чтобы описать то огромное впечатление, которое произвела на него необыкновенная красота «Фальстафа». В знак своего восхищения он посылает ему партитуру «Гунтрама», надеясь, что опера Верди понравится. Он надеется, что когда-нибудь сможет лично поговорить с Верди о музыке.[113]

Верди ответил быстро. «Уважаемый господин Штраус! Несколько дней назад я получил ваше сочинение, которое вы так любезно прислали мне в дар и которое имело такой успех. Я сейчас еду в Милан, где проведу несколько дней, и поэтому у меня нет времени основательно ознакомиться с партитурой. Однако, полистав ее, я понял, что ваш «Гунтрам» написан опытной рукой. Жаль, что я не понимаю текста. Не для того, конечно, чтобы покритиковать оперу (я бы никогда не осмелился этого сделать), а чтобы насладиться ею сполна и разделить вашу радость…».[114] Это типичное для Верди письмо — вежливое, скромное и уклончиво корректное. Штраус так и не встретился с ним, но письмо его хранил всю жизнь.

Глава 6

Три симфонические поэмы

Штраусом в Веймаре, как раньше в Мейнингене, овладело нетерпение. Модель его поведения — как в тот период, так и в последующие годы — всегда была одинакова. Он горячо брался за новую работу, увлеченно, с энтузиазмом трудился, а через некоторое время терял к ней интерес, находил в ней преувеличенные недостатки, начинал скучать и мечтать о переменах. И всегда, когда им овладевало такое настроение, причиной его неудовлетворенности были его коллеги, начальство, слишком скудные условия, «некомпетентная» публика (так свою публику называл драматург Джон Вебстер). Штраус не признавал и не хотел признавать, что причина заключалась в его честолюбивом характере. Он поглощал работу как воду, никогда не испытывая насыщения, не видя пределов своим проектам и планам. Штраусу, музыканту-исполнителю, нужна была взволнованная атмосфера концертного зала, лихорадочная деятельность оперной сцены, признание публики. Как только он получал это признание в одном месте, его тянуло в другое. Штраус писал отцу: «Дирижеру нужен успех момента, а композитор должен собою что-то представлять. Все остальное не имеет значения».[115] Штраусу нужно было и то, и другое: «успех момента» и сознание, что он представляет собой творческую личность. Первая потребность была столь же сильна, как и вторая. Однажды он сказал, что его настоящая профессия — дирижирование, а сочинительство стоит на втором месте. Не стоит принимать это заявление всерьез, хотя выходить на сцену он, несомненно, любил. Именно по этой причине, а также из-за финансовых соображений он в течение своей жизни выступил почти во всех крупных городах Европы и Америки. Вот почему его гастрольные разъезды были так многочисленны, вот почему он мчался из одного города в другой, вот почему терпел утомительные переезды и плохие гостиницы.

Уже летом 1892 года, перед своим средиземноморским путешествием, Штраус дал понять Бюлову, что у него с Бронсартом уже далеко не идеальные отношения. Директор наотрез отказался повысить его в должности. Такое повышение могло бы увеличить его жалованье, которое действительно было невелико. Кроме того, Бронсарт был не согласен «с его субъективной трактовкой Бетховена» (что бы это ни означало). «Я собираюсь уехать отсюда, — писал он Бюлову, — только вот думаю, куда».[116]

Вряд ли Штраус мог предположить, куда приведут его перемены. Когда он был в Египте, от отца пришло письмо с неожиданной новостью. Франц писал, что получил от Леви записку, в которой он просил срочно встретиться с ним для конфиденциального разговора. Они встретились в кафе, и, к удивлению Франца, Леви предложил, чтобы Штраус вернулся в Мюнхен на такую же должность, как у него, то есть главного дирижера. Но прежде чем начать переговоры со Штраусом, Леви хотел бы знать, во-первых, будет ли Штраус относиться к нему по-дружески и, во-вторых, позволяет ли Штраусу здоровье занять этот пост. Леви сказал, что согласовал этот план с Фишером, другим дирижером оперного театра. Тот неохотно (можно себе представить, как неохотно) признал, что если Штраус согласится на это предложение, то и в художественном, и финансовом отношении он должен быть рангом выше его. Сам Леви был в подавленном состоянии, писал Франц, и не уверен в своем будущем. Он рассчитывал возглавить оперный театр вместе с нынешним директором Эрнстом фон Поссартом. Но стоящие у власти чиновники возражают против двойного правления, тем более что неясно, каким окажется это правление, поскольку дряхлеющий августейший Перфаль все еще сохраняет значительное влияние. Не теряя надежды на повышение, Леви теперь обдумывал, как упрочить свое положение. Он чувствовал, что ему нужен партнер, талантливый и преданный ему, который мог бы помочь поддерживать высокий художественный уровень театра, исполнять часть обязанностей, подавать новые идеи и тем самым обеспечивать стабильность оперного театра, раздираемого интригами, которые грозят ввергнуть его в пучину заурядности. Только в этом случае Леви мог бы чувствовать себя спокойно и надеяться, что оставшиеся годы сумеет доработать в мирной обстановке. (Вот что приблизительно сказал Леви Францу. Однако вполне вероятно, что истинной причиной, почему Леви, блестящий и образованный дирижер, не был допущен к руководству театром, был его неустойчивый характер, а также частые болезни.) На предлагаемый пост рассматривались кандидатуры еще двух дирижеров — Вейнгартнера, который оказался связанным контрактом в другом месте, и Мотля, друга Леви, который был женат на женщине сомнительной репутации, и поэтому его появление в Мюнхене, недавно пережившем скандальную историю с браком Вагнера и Козимы, вряд ли было желательным.

У Леви было еще одно сомнение, которым он откровенно поделился с Францем. Он опасался, что Штраус полностью подпал под влияние Риттера. А Риттер ненавидел Леви. За что только, недоумевал Леви. Он ни в чем перед ним не виноват. Ответ Франца был образцом ханжества. Он ответил, что Риттер — антисемит и ничего другого от него и ждать не приходится.

Во время этой встречи Леви пытался расположить к себе Франца (а через него, разумеется, и Рихарда), отпустив в адрес Перфаля нелестное замечание. Франц пишет сыну: «Пинать дохлую лошадь недостойно, даже если эта лошадь — осел. Что касается влияния Риттера, я ответил Леви, что хотя ты и дружишь с Риттером, собственную независимость ты сохраняешь».[117] Леви вновь и вновь подчеркивал, что ждет от Штрауса «дружеского к себе отношения». Франц вновь лицемерно ответил, что его сын не чувствует за собой никакой вины перед Леви и любое упоминание об этом можно считать клеветой. В заключение Франц заверил Леви, что из заграничного путешествия сын вернется совершенно здоровым.

Зачем, на самом деле, Леви понадобился Штраус, Несмотря на то, что в Байрёйте он его смертельно оскорбил грубой антисемитской выходкой? Можно поверить Леви на слово, когда он говорил, что ему нужен молодой талантливый партнер, для того чтобы он мог спокойно «проработать еще несколько лет». Он руководствовался при этом идеалистическим принципом, ставящим цель превыше личных соображений, намереваясь привлечь несимпатичного ему человека ради того, чтобы поддержать музыкальную славу его любимого Мюнхена.

Почему Штраус вернулся в Мюнхен, над которым еще витала тень облаченной во фрак фигуры Перфаля? Почему согласился снова окунуться в это «болото», как он называл Мюнхенский оперный театр? Нетрудно догадаться, что, во-первых, его привлекала более авторитетная должность в более крупном городе; во-вторых, он знал, что Леви скоро уйдет в отставку (и он через два года ушел), и надеялся сосредоточить всю власть в своих руках; в-третьих, его устраивало новое жалованье, которое начиналось с 7000 марок (почти вдвое выше того, что он получал в Веймаре) и должно было увеличиваться каждый год; в-четвертых, прельщал оговоренный контрактом репертуар — сливки оперной музыки, включая произведения Моцарта и Вагнера; и, наконец, возможность поставить в Мюнхене «Гунтрама». Не исключено, что последний довод имел не меньшее значение, чем все остальные.

Итак, в 1894 году Штраус вернулся в Мюнхен и занял предложенный пост.

Ему было в то время ровно тридцать лет. Вряд ли стоит слишком пристально изучать его дирижерскую деятельность того периода, ибо она была такой же, как и в Веймаре. Он был занят и в театре, и в концертном зале. Только теперь его окружали более благоприятные условия — численно больший оркестр и певцы получше. Штраус включил в репертуар «Мейстерзингеров», устроил настоящий фестиваль опер Моцарта. Леви дирижировал «Фигаро», Штраус — «Дон Жуаном» и «Так поступают все женщины». Что касается «Мейстерзингеров», Штраус никогда не испытывал к этой комедии такого пристрастия, как к «Тристану». Тем не менее дирижировал ею великолепно, легко и непринужденно. Один из современников сравнивал интерпретации «Мейстерзингеров» Штрауса и Ганса Рихтера и говорил, что Рихтер подошел к сочинению с позиций Закса, а Штраус — с позиций Вальтера фон Штольцинга.

Заслуга в восстановлении оперы «Так поступают все женщины» почти целиком принадлежит Штраусу. Он говорил, что «среди драматических произведений Моцарта эта опера считалась неродным ребенком. Расхожее мнение относило ее к слабейшим работам Моцарта. Даже Рихард Вагнер находил либретто слабым и считал, что оно связывало Моцарту крылья».[118] Даже допуская, добавлял Штраус, что сюжет оперы не отличается блеском и довольно наивен, в либретто да Понте есть тонкие психологические наблюдения, что позволило Моцарту передать в музыке два очаровательных, но совершенно разных характера: сентиментальной и искренней Фьордилижи и веселой, меркантильной, но и более реалистичной Дорабеллы. Штраус обращал внимание на ироничный стиль, который Моцарт создал средствами музыки, смесь комического с патетическим, пародийного и сентиментального. Это, несомненно, было сложное для исполнения произведение, но благодаря вложенному труду постановка получилась «роскошной», полной захватывающих сценических эффектов.[119]

Однажды Штраус сделал очень тонкое замечание по поводу «Так поступают все женщины». Обсуждался дуэт двух героинь после того, как якобы уехали их возлюбленные, и девушки не знали, чем себя занять в свободное время. Штраус заметил, что только истинный гений мог передать музыкой скуку и не сделать ее скучной.

Как дирижер Штраус получал много приглашений и впервые — из-за границы. За три года второго контракта в Мюнхене он выступал в Берлине, Швейцарии, Венгрии; дал концерт в Москве (где дирижировал операми «Смерть и просветление» и «Тиль Уленшпигель»); побывал в Брюсселе, Антверпене, Амстердаме, Лондоне; в 1897 году впервые — в Париже, где впоследствии бывал часто. Его принимали повсюду радушно, но особенно тепло в Барселоне, где после исполнения «Героической», прелюдии к «Мейстерзингерам» и прелюдии к «Гунтраму» он познакомил испанскую публику со своим «Дон Жуаном». Успех был ошеломляющий. «Таких аплодисментов я еще не слышал. Здешняя публика, наверное, привыкла к ним на боях быков», — писал Штраус отцу.[120] Ему пришлось повторить свою поэму на бис.

Во многих этих поездках Штрауса сопровождала Паулина. В некоторых концертах она принимала участие. Штраус был счастлив с ней. Брак оказался благополучным. Ее веселый нрав, умение оценить шутку, презрение к помпезности того времени, глубокое уважение к мужу, готовность позлословить, а также страсть к путешествиям и приключениям восхищали Штрауса. Она была по-прежнему кокетлива, хороша собой, уверена в себе, вспыльчива. И пока еще ее вспыльчивость не переросла в тяжелую форму.

Но на горизонте уже появилась тучка. Паулина не пришлась по нраву родителям Штрауса. То ли Францу не нравилось, что она была «актрисой», то ли Паулина проявила неуважение к старому деспоту, или это была обычная родительская ревность, только с обеих сторон стали возникать ссоры и обиды. И однажды, не сдержавшись, Штраус написал матери сердитое письмо, встав на сторону Паулины. (Дата неизвестна, поскольку Штраус был так взвинчен, что забыл поставить на письме число, хотя всегда был очень пунктуален в этом отношении.) Это письмо весьма отличалось от тех, которые он обычно писал родителям. Адресовал он его матери, рассчитывая, наверное, найти у нее больше понимания, чем у отца.

«Большое спасибо за куст сирени. Он доставил мне много радости. Я был бы еще больше рад, если бы мои усилия наладить взаимопонимание между моей женой и семьей не потерпели бы полный крах. Уверяю вас, что моя жена искренне желает исправить свои недостатки, ничтожные и безобидные недостатки, о которых она знает сама. Вы же со своей стороны, к моему огорчению, не стараетесь ни простить их, ни понять особенностей характера Паулины. Когда же я обнаружил, что вам оказалось достаточно жалких и лживых старушечьих сплетен, чтобы предъявить ей столь ужасные обвинения, как это было сделано сегодня утром, и свести на нет все мои попытки и попытки Паулины наладить взаимоотношения, то я задался вопросом, не лучше ли вообще прекратить всякие отношения между Паулиной и вами. У Паулины действительно импульсивный, несдержанный и резкий характер. Но в глубине души она добра и по-детски непосредственна. Даже при всем желании она не сможет быстро и кардинально измениться. Но вам ее поведение не нравится. Ну что ж, отныне она не желает больше нарушать ваш мир и спокойствие, хотя ее ревнивое сердечко и преисполнено любви и восхищения к вам. У меня нет ни малейшего желания продолжать объяснять — к сожалению, безуспешно — характер моей жены, поскольку вы не даете себе труда получше ее узнать… Короче говоря, я предлагаю вам вычеркнуть из семейной книги вашу строптивую невестку и довольствоваться более уживчивым зятем (мужем Ханны). Мы оба, Паулина и я, от всей души желаем вам, мои дорогие родители, спокойствия и счастья. Заканчиваю свое письмо с болью в сердце, иначе быть не может, пока женщина, которую после долгих раздумий я выбрал в жены и которую, несмотря на ее недостатки, я люблю и уважаю, вас раздражает и омрачает вашу жизнь. Паулина готова пойти на эту уступку ради вашего спокойствия. Если вы, как я опасаюсь, действительно этого хотите, она смирится с добровольным изгнанием из вашей семьи и останется рядом со своим мужем…»[121]

Доктор Вилли Шух, изучавший творчество Штрауса, относит это письмо к 1896 году. Если оно было написано в конце 1896 года, Паулина была в это время беременна. Возможно, этим отчасти и объясняется обиженный тон письма. Как и большинство семейных ссор, эта ссора была улажена, и Штраус потом продолжал писать родителям теплые дружелюбные письма. (Его отец прожил еще девять лет.) Однако Франц так и не полюбил Паулину.

Единственный ребенок Штрауса родился 12 апреля 1897 года.[122] Беременность протекала у Паулины тяжело. Ребенок родился позже срока. Врач ошибся, предсказывая двойню. Паулина испытывала сильные боли. Жизнь ее была в опасности, но от Штрауса этот факт скрыли. В последние дни перед родами он был на гастролях. Сообщение о рождении сына он получил в Штутгарте. Дата рождения совпала с первой годовщиной со дня смерти Риттера. Поэтому он дал своему сыну два имени: Франц — в честь отца и Александр — в честь своего друга. Штраус был вне себя от радости. Он обожал ребенка и гордился Паулиной, «героически» перенесшей муки. Ее первые слова, когда она очнулась от наркоза, были: «Доктор, не хотите ли коньяку?» «Как хозяйка дома, она в первую очередь подумала о враче, а не о себе», — писал Штраус.[123]

Во время гастролей, из-за которых его не было дома во время родов Паулины, Штраус исполнил свое новое сочинение «Энох Арден». Это мелодрама для декламации и рояля. Поэма Теннисона читается в сопровождении музыки, характеризующей всех героев: самого Эноха, его соперника и Анни Ли, «маленькую жену обоих». В музыкальном отношении сочинение не представляет большого интереса. В свое время оно пользовалось немалым успехом, главным образом потому, что поэму читал сам Эрнст фон Поссарт, выдающийся актер, в ту пору директор Мюнхенского оперного театра, начальник Штрауса.[124]

Важнейшими работами Штрауса второго мюнхенского периода были три симфонические поэмы: «Тиль Уленшпигель», «Так говорит Заратустра» и «Дон Кихот». Кроме поэм, за три года Штраус написал также ряд песен, в их числе известную «Сон в сумерки». Тот факт, что у Штрауса в те годы было мало времени для сочинения музыки, а также сложность этих трех симфонических поэм убедительно доказывают, что, если у Штрауса появлялась идея, он мог создавать музыку с удивительной быстротой. Все три поэмы различны по настроению и эмоциональности. Каждая передает определенную поэтическую идею, которую композитор стремился донести до слушателя. Каждая — пример «музыки как средства выражения». На мой взгляд, самой удачной из трех поэм является «Тиль Уленшпигель», наименее удачной — «Заратустра». «Дон Кихот», хотя и не достиг популярности «Тиля», «Смерти и просветления» и «Заратустры», — сочинение смелое, в общем, пожалуй, самое стоящее среди оркестровых произведений Штрауса.

Две из этих поэм написаны в комедийном жанре. И как композитор-комик — если понимать под этим термином не только художника, способного создавать веселые и смешные произведения, но и выражать в легкой, непринужденной манере серьезные мысли, — Штраус достиг больших высот. Он мог вдруг отпустить шутку, даже грубоватую, остроумно используя в музыке какое-нибудь неожиданное приспособление, вроде ветрогона или детской погремушки. Но он владел и трудным искусством подвести нас к пониманию происходящего через «тихую улыбку», говоря словами Карлейля. Штраус не был сатириком. Он не обличал «вопиющих пороков и недостатков общества», что Вольтер считал истинной комедией. (За исключением, может быть, оперы «Нужда в огне», он никогда не высмеивал немцев или Германию своего времени.) Он был скорее приватным юмористом и как таковой подарил нам свои лучшие музыкальные образы, на три четверти веселые, на четверть грустные, как Тиль, Дон Кихот, Маршалин и Зербинетта. Тогда разве не странно, что этот ироничный немец мог погасить в себе чувство юмора и, пытаясь привнести в музыку философию или в философию музыку, создал произведение, прославляющее Ницше? Огромная разница в мотивированности (если можно так выразиться) разделяет «Тиля» и «Заратустру».

Тиль Уленшпигель — фигура, которая в том или ином обличье существует в литературе многих народов. И называется ли он Pelele у испанцев или Hâry Jânos y венгров, является ли слугой двух итальянских господ или цирюльником из Севильи, повсюду этот образ — символ хитрости. Он был придуман потому, что в нем была потребность: он доказывает, что простак превосходит образованного, бедняк умнее богача, нищий бродяга способен перехитрить сановника, лжец часто говорит правду, и тот, кто дерзок, вооружен лучше. Все это настолько очевидно противоречит правде жизни, что появление такой легенды было неизбежно. На радость простым людям и к раздражению сильных мира сего.

Что касается прототипа Тиля, то на этот счет единого мнения не существует. Обычно считается, что этот шут, который мог сойти с полотна Брейгеля, был родом из Голландии, где он якобы жил в XIV веке. Легенды о его приключениях ходили по немецкоязычным странам в XVI веке и совпали по времени с растущим протестом крестьян и рабочих против государства и церкви. Eulenspiegel в переводе с немецкого означает «зеркало совы». Является ли сова в этом случае символом мудрости, а зеркало — отражением недостатков человека, — неизвестно. Под именем Howleglass, или Owlglass, этот шут появляется в английской литературе XVI века.

Тиля называют «Schalk». Это не совсем «проказник», не совсем «шут» и не совсем «повеса», а сразу все вместе. Он бродил по стране, появляясь на ярмарках и деревенских сходах. Пакостил богачам, подшучивал над священниками, надувал торговцев, проказничал с молодоженами и всюду, где появлялся, устраивал смуту. Иногда разрешал споры, как, например, в том случае, когда сельчане не могли установить, сколько же их на самом деле, потому что тот, кто считал, забыл из скромности включить себя. Тиль подошел и решил проблему, включив себя. Он был также немного философом. Говорил, что когда спускаешься под гору, тебе грустно, потому что невольно думаешь о том, что обратно придется тащиться наверх. А когда взбираешься в гору, улыбаешься, зная, что в следующий раз пойдешь вниз. Тиль мог ответить на вопросы, сколько песчинок на берегу и сколько дней прошло с момента сотворения мира. При дворе в Гессене он выдал себя за известного художника и получил заказ на портрет герцога. В положенное время принес чистый холст и сказал герцогу, что картину могут видеть только законнорожденные. (Сразу вспоминается сказка о платье короля.)

Немецким детям Тиль известен так же хорошо, как английским — Алиса Льюиса Кэрролла. Штраус был знаком с Тилем с детства. Ему так нравился этот персонаж, что одно время он даже собирался написать на эту тему оперу, и дело дошло уже до набросков либретто. Но потом он изменил свое решение в пользу симфонической поэмы, которая после «Смерти и просветления» потребовала совсем другого темпа: вместо медленных шагов, уместных в комнате больного, Штраус теперь выделывал курбеты.

«Тиль», на мой взгляд, — блестящее сочинение, которое пополнило сравнительно бедный ряд удачных произведений комедийного жанра. По крайней мере, здесь нет напыщенности, философского пустословия, почти нет банальностей. Музыка мелодична и проста, несмотря на несусветный грохот, который устраивает Тиль, когда носится по рынку и бьет посуду. Форма рондо как нельзя лучше отвечает целям произведения. Поэма не растянута и не слишком коротка. Ее эпизоды разнообразны и неизменно забавны. Вот Тиль, переодетый священником, произносит музыкальную проповедь, такую же сальную, как одна из речей Тартюфа, вот он «пылает от любви», напевает народную песенку. И так далее, пока его не ловят. Его судят, выносят приговор, вздергивают на виселице. Но даже перед смертью он находит в себе силы поиздеваться над палачами. Наконец слышится его последний вскрик. Все это так ярко обрисовано, что кажется, все эти события происходят у нас на глазах. Одним словом, «Тиль» — это очаровательный и веселый шедевр.

Бетховен говорил, что музыка может быть большим откровением, чем философия. Но может ли музыка передать философию? Нелегко решиться на отрицательный ответ, ибо нельзя ставить пределы для искусства. Но попытка передать мыслительный процесс, выразить звуками специфическую философскую систему или конкретное философское учение обречена на провал. Музыка не способна переводить. Прямой перевод дидактики на язык эмоций невозможен. В лучшем случае такая музыка должна сопровождаться пояснительным текстом. Взяв за основу философское учение Ницше, его убеждения, Штраус создал сочинение, которое не смогло стоять на собственных ногах.

Ницше не относится к числу легко доступных для понимания авторов, а «Заратустра», наверное, — наименее понятная из его работ. Ницше был во многом не понят, а гитлеровскими идеологами не понят сознательно. Его Сверхчеловек — это не безмозглый фанатичный воитель, вооруженный до зубов. Это — человек, который благодаря воспитанию, образованию, упорным размышлениям и жесткому эгоизму поднимается над посредственностью и ортодоксальностью. Его путь ведет за грань добра и зла. И чтобы идти по этому пути, дозволены все средства. Для достижения высокой цели должны быть уничтожены такие «слабые» институты, которые защищают священные права человечества. Должно быть уничтожено христианство, ликвидирована демократия, «эта мания считать головы».

«Идеи Ницше были развенчаны всеми сторонниками респектабельности, однако он остается важной вехой в истории современной мысли и вершиной немецкой прозы», — писал Вилл Дурант в «Истории философии». Самым блестящим образцом его художественного творчества является поэма в прозе «Так говорил Заратустра». В ней Ницше облачает идеи в красочные языковые одежды. Его поучения подобны песне, его теории — целая поэма.

Как только Штраус берется за невыполнимое, он терпит неудачу, да еще и становится претенциозным, но стоит ему вдохновиться поэтической образностью языка Ницше, как ему удается и язык музыки. Он отрицал, будто бы хотел «написать философскую музыку или изложить великое творение Ницше средствами музыки», и утверждал, что поэму следует рассматривать как «дань моего уважения гениальности Ницше». И тут же, противореча самому себе, добавлял: «Я скорее пытался выразить музыкой идею эволюции человеческого рода с момента его появления, через разные фазы его развития, с точки зрения как религии, так и науки, и показать его приход к идее Ницше о Сверхчеловеке».[125] Но у Штрауса была манера говорить одно, а иметь в виду другое. Иногда он весьма капризно опровергал программность своего сочинения после того, как первоначально объявлял о ней.

Части симфонической поэмы названы по «заголовкам глав», но, если мы с ними незнакомы, мы их не сможем определить. Намерение выразить «идею эволюции человеческого рода» оказалось для Штрауса невыполнимым, как, наверное, и желание написать соответствующую музыку. Идею эволюции можно выразить словами, но не звуками. Что без разъяснения можно понять из такого странного заголовка, как «Von den Hinterweltlern»? Это трудное для перевода слово, и оно часто переводилось неверно — как «первобытный человек», «отсталый человек» или «обитатели невидимого мира». Ницше имел в виду человека неразвитого, невежественного, не обладающего жаждой власти, человека, каким он был, пока не вступил на путь совершенства. Какое это имеет отношение к музыке? Никакого. Как можно серьезно расценивать попытку выразить музыкой мир науки? Штраус пытается представить нам этот мир с помощью фуг в низких регистрах оркестра, используя все полутоны хроматической гаммы. Но это всего лишь трюк, и, каким бы умелым он ни был, его исполнение не имеет никакого отношения к науке. Мы же слышим только фугу, музыкальный прием, который нам либо нравится, либо не нравится.

Но, как я уже говорил, там, где Ницше касается чувств, музыка поэмы оживает. Такие понятия, как «Страстное желание», «Радость и страсть», «Печальная песнь» и, может быть, в широком смысле «Выздоравливающий», вполне могут быть переданы музыкой.

За тридцать три минуты звучания «Заратустры», наряду с эпизодами удивительной красоты и небывалого накала чувств, встречаются и аморфные, полные бесплодного умствования фрагменты, способные поражать воображение только немецких музыковедов, да и то уже не всех. Даже они прекратили эту игру, такую популярную одно время, по отыскиванию в каждой ноте глубинного смысла и отправных мыслей.

В поэме есть изумительное вступление в сцене восхода солнца, очевидно навеянное началом произведения Ницше: Заратустра, отказавшись от одиночества, обращается на рассвете к солнцу: «Великая звезда! Какова была бы твоя участь, если бы не было для кого сиять?» В этом вступлении использовано простое трезвучие до-мажор, которое является одной из главных тем. Эти три звука повторяются вновь и вновь на протяжении всей партитуры. Невольно закрадывается подозрение, что созданы они разумом Штрауса, а не сердцем, в попытке показать, что самое сложное «философское» понятие можно построить с помощью самых обычных кирпичиков.

Первая часть повествует о человеке на ранней стадии развития. Поскольку непросвещенный человек был глубоко религиозен, Штраус вставляет сюда отрывок из традиционного Кредо. Даже такой здравомыслящий исследователь, как Норман дель Map, убежден, что эта вставка «явно цинична».[126] Насколько «явно»? Мы не могли бы услышать ничего циничного, если бы не знали, что Ницше высказывался против религии, осуждал веру, благословляющую смирение, и что Штраус не только разделял эти взгляды, но именно они и привлекли его к Ницше.

Часть, озаглавленная «Выздоравливающий», написана в форме изумительного скерцо — веселого, легкого, ослепительного. Но последующая «Танцевальная песня» — довольно тривиальный венский вальс, отдающий деревенским смальцем.

«Песнь ночного странника» — кульминация умиротворенности. Созвучия становятся более мягкими, музыка выливается в красивый «Эпилог», завершающий сочинение мирным кадансом. (Что противоречит выводам Ницше.)

Вот что представляет собой это произведение, полное непоследовательностей, противоречащее самому себе. Оно поражает красочностью, утомляет бесцветностью. Возвышает своей вдохновенностью и угнетает менторским тоном. Фантастическое и фальшивое сочинение. В нем есть яркая романтика и тупой педантизм. В нем отразились и самые лучшие, и самые худшие черты композитора. Благодаря достоинствам и недостаткам, в равной степени впечатляющим, произведение можно было бы назвать «Так говорит Рихард Штраус».

Два прославленных испанских дона, Жуан и Кихот, — граждане мира. Они кочуют по странам, народам и временам. «Дон Кихот» — богатейший вклад Испании в сокровищницу мировой литературы. Роман Сервантеса, нанеся смертельный удар по средневековому образу мышления, с улыбкой развенчав испанское рыцарство, зажег искру, как выразился Байрон, в воображении самых разных людей. Влияние Сервантеса можно обнаружить в «Томе Джоунсе» Филдинга, в «Тристраме Шенди» Лоренса Стерна, в «Идиоте» Достоевского, в «Дяде Ване» Чехова. В изобразительном искусстве «Дон Кихот» вдохновлял Домье, который много раз возвращался к этой теме, Доре, Гойю — в тот период, когда его одолевали колдуны и демоны, — Дали и Пикассо. В музыке «Дон Кихот» послужил Перселлу в Англии, целому ряду оперных композиторов в Италии (включая Доницетти), Мендельсону в Германии, Массне во Франции, Рубинштейну в России, де Фалье в Испании. Интерпретации образов Дон Кихота и Улисса могут продолжаться до бесконечности.[127] Симфоническая поэма Штрауса — удивительно удачная интерпретация. Она образна, но понятна. Достаточно одного названия поэмы, чтобы представить себе Дон Кихота и Санчо Пансу, и не требуется никакого комментария или детального описания эпизодов. В музыке есть все необходимое, чтобы перед нами, как живой, предстал этот дон: ирония и насмешка, искреннее расположение и симпатия. Это последнее чувство — важный элемент, поскольку хорошая сатира делает правдоподобным то, что высмеивает.

Чувствуется, что Штраус работал с удовольствием. Он не стремился к эффектам, которые не под силу музыке, не создавал искусственной глубины. Сложный, оригинальный и блестящий по технике, «Дон Кихот» тем не менее кажется естественным и простым. Как и в «Тиле Уленшпигеле», это доброжелательная музыка. Она менее веселая, чем в «Тиле», соотношение грустного и задорного в ней приблизительно три к одному. Такое же, как и у Сервантеса, если посчитать.

Не знаю, почему это прекрасное произведение не пользуется еще большей популярностью. По числу исполнений оно отстает от четырех других. «Дон Кихот» труден для исполнения, требует виолончелиста, который умеет весело играть на невеселом инструменте, и дирижера, который может отдать должное остроумию и теплоте этого произведения. (Я часто слушал «Дон Кихота», но только раз услышал совершенное исполнение. Дирижером был Тосканини.)

«Дон Кихот» — симфоническая поэма, хотя Штраус назвал ее «фантастическими вариациями на тему рыцарского характера», а технически ее можно было бы назвать концертом для виолончели и альта. Не все вариации одинаковы по качеству. Нельзя сказать, что поэма безупречна. Но соотношение таланта и ремесла перевешивает в пользу таланта.

Моя любимая вариация — третья, которая начинается забавным разговором Рыцаря с Санчо Пансой. Вторая часть этой вариации — изображение рыцарского мира, каким видит его в своем воображении Дон Кихот, мира великанов, драконов и дев, которым угрожает опасность. Весь оркестр поет тонкую, нежную мелодию. Мы узнаем в ней Штрауса как автора прекрасных песен. И понимаем Рыцаря и всех заблудших рыцарей, готовых на любой подвиг.

«Трудно сказать, был ли он глупцом или мудрым человеком, но совершенно ясно, что его приняло Небо», — говорит в конце книги о своем герое Сервантес. И Штраус воздал ему должное.

Подведем краткий итог, как были приняты эти три симфонические поэмы. Все они имели успех. «Тиль Уленшпигель» впервые был исполнен 5 ноября 1895 года в Кельне под управлением Франца Вюльнера, дирижера, который уже проявил благожелательный интерес к творчеству Штрауса. Поэма почти сразу стала очень популярной. Премьера «Заратустры» состоялась в следующем году: 27 ноября 1896 года, во Франкфурте, под управлением самого Штрауса. Поэма подверглась небольшой критике, но публика осталась довольна. Немедленно стали появляться публикации, которые установили связь музыки Штрауса с текстом Ницше. Но вместо того, чтобы просвещать публику, они скорее приводили ее в трепет. Однако вряд ли можно было найти хоть один крупный оркестр, который не включил бы в свою программу это сочинение.[128]

Ханслик, разумеется, осудил новую симфоническую поэму, как ранее «Дон Жуана» и «Смерть и просветление». О «Тиле» он написал, что это «настоящая вселенская ярмарка звуковых эффектов».[129] О «Заратустре» отозвался так: «О, Заратустра, не щелкай кнутом так зловеще! Разве тебе не ведомо, что шум убивает мысль?»[130]

«Дон Кихот» тоже был исполнен под управлением Франца Вюльнера в Кельне 8 марта 1898 года. Один из критиков назвал его «полным отрицанием всего, чем, как я понимаю, является музыка».[131] Но в действительности это ничего не значило. Ибо на одного критика, осуждавшего непокорную дерзость Штрауса, приходилось два других, признававших значимость этих симфонических поэм. На каждого непонятливого слушателя находились два восторженных и двадцать заинтересованных. Аплодисменты сопровождали поэму от Москвы до Парижа и вскоре донеслись из Лондона и Нью-Йорка. Приведу лишь один случай. Два года спустя после премьеры «Заратустры» Штраус, по его признанию, «пережил величайший триумф за всю свою карьеру музыканта» в степенном и флегматичном Амстердаме.[132] Оркестр под управлением Вильема Менгельберга не только оказал ему честь, исполнив его концерт, но и выгравировал его имя большими золотыми буквами на стене концертного зала рядом с именами Вагнера и Листа. (Чтобы освободить для этого место, было стерто имя бедного старого Гуно.) После исполнения «Смерти и просветления» весь зал «как один человек» поднялся, чествуя композитора. И тогда Штраус сам продирижировал «Заратустрой». Его вызывали аплодисментами «бесчисленное количество раз». Вот что он об этом писал: «Это было самое прекрасное исполнение «Заратустры», которое мне довелось слышать. Репетиции продолжались три недели и проводились по частям. Это было великолепно! Добавь к этому гостеприимство голландцев — шампанское и устрицы трижды в день. Но несмотря на такое трогательное внимание ко мне, я рад, что я снова дома и на столе у меня жареная телятина и простое пиво».[133]

Позже Штраус посвятил Менгельбергу партитуру «Жизни героя».

Глава 7

В столице

XIX век скончался, испустив не тихий всхлип, а торжествующий клич. Он гордо шел к концу и мог поднять бокал шампанского в честь наступающего столетия. Отлетающая душа имела все основания быть собой довольной. Она успела сделать немало: с развитием промышленности большая часть рабочего класса стала жить лучше, был проведен ряд реформ, многие представители среднего класса стали зажиточными людьми, а некоторые — и очень богатыми; технические изобретения сделали жизнь более комфортной. И хотя заводы выбрасывали в воздух сажу, а железные дороги грохотали, люди не роптали. Они охотно расставались со свежим воздухом, переезжая в хорошо отапливаемые, хотя и душные дома, заменяли керосиновые лампы и свечи яркими вельзбаховскими газовыми светильниками. Появившиеся на пороге нового столетия новые сверкающие и непонятные машины сулили новые заработки на новых товарах. Все, что блестело, было золотом.

Достижения ушедшего века в области искусства были огромными. Романтизм обновил искусство и вновь сделал его востребованным. Искренними слезами и смехом оно все больше привлекало к себе простых людей. Музыка, литература и живопись переместились из дворцов в салоны и даже в простые комнаты. Возможно, от этого перемещения искусство утратило частично утонченность, зато приобрело живость и непосредственность.

Большая часть живой музыки, которой мы до сих пор наслаждаемся, родилась в XIX столетии. С уходом века ушли и некоторые выдающиеся музыканты, которые ее создавали: Чайковский, Брамс, Сезар Франк и Иоганн Штраус умерли в последнее десятилетие уходящего столетия, Верди — в 1901 году.

Германия шагнула в новый век с особым оптимизмом. Она была в отличной форме: жизнь в ней кипела, страна работала, упорно рвалась вперед. Сплоченная Бисмарком, Германия оставалась единой и с каждым годом становилась все самоувереннее и горделивее. Бисмарк умер в 1898 году. Перед смертью он помирился с Вильгельмом. Его призыв к «крови и железу» был услышан. Он получил этот сплав, подмешав к нему собственные амбиции. «Однако, помимо амбиций, он обладал и ловкостью. Вот этого его преемники так и не поняли. Политика Германии после его смерти отличалась только одними амбициями».[134] Амбиции росли прямо пропорционально усилению военной мощи Германии. Все, кроме кучки людей, верили, что наращивание вооружений предотвратит войну.

Поговорка, что история повторяется дважды, сейчас в общем опровергнута. Однако мы находим параллель между историей европейской цивилизации начала XX века и историей крушения Римской империи. Огромная империя в течение двух веков после рождения Христа благоденствовала в мире, который был нарушен на короткое время лишь дважды. Греческий христианский писатель Аристид называл «весь тогдашний мир раем, где люди могли в безопасности перемещаться из одного конца в другой и где города соперничали между собой не в войнах, а лишь в роскоши и удовольствиях». Но вскоре после этого Римская империя начала распадаться. А начав распадаться, быстро рухнула.

Германия тоже казалась «раем», хотя далеко не безгрешным. Молодые немцы считали себя героями и держались подчеркнуто прямо, даже если для этого им приходилось носить под мундиром корсет. На них с обожанием взирали их жены, смирившись с ролью домохозяйки. Ведь кайзер Вильгельм очертил строгий круг обязанностей для своей холодной королевы и ее подданных, относящихся к прекрасной половине: «Kinder, Kirche, Küche» («Дети, церковь, кухня»). А под прикрытием этого лозунга мораль проложила оживленную дорожку к проституции. Резко возросли гомосексуальные связи.[135] Но скандалы быстро гасились, все вокруг дышало величием, газеты пестрели высокопарными фразами, увеличились возможности повышать свою Kultur. Одна очаровательная современница, правда несколько пристрастная, молодая певица Джералдин Фаррар, вспоминала: «Германская империя 1900 года была великолепной страной, а Берлин полон величия и блеска, о которых ранее можно было только мечтать. Там был блистающий военной элегантностью двор, энергичный кайзер, отважный молодой принц и дивная музыка к услугам жаждущей души — всего за несколько пфеннигов. Опера, концерты, поэтические вечера изобиловали великими именами: доктор Карл Мук, авторитет по творчеству Вагнера; доктор Рихард Штраус, выдающийся дирижер и композитор; Лео Блех; великолепный камерный квартет Иоахима; яркие оркестровые интерпретации Никита; Густав Малер, фон Шух и множество других были гостями прусской столицы. Пользовались популярностью американцы. Тедди Рузвельт был другом кайзера, и оба, как говорили, пытались превзойти друг друга в проявлении дружбы. Во всяком случае, если судить по обоюдным газетным заголовкам. Наши послы были богаты и обаятельны, торговые отношения развивались успешно, и все было couleur de rose».[136]

Однако вкусы этой окрашенной в розовые тона эпохи были хуже некуда. Романтизм слабел под напором слащавой сентиментальности. Ценились только величественные произведения живописи, музыки, архитектуры. Достойным образцом искусства считалась скульптура Франца фон Штука «Амазонка верхом на лошади». Здания в Берлине строились в виде дворцов в неогреческом стиле. Их украшали жирными символическими фризами и окружали почетным караулом из раздутых колонн, которые ничего не поддерживали. В этих зданиях подписывались договора, которые никто не собирался выполнять, и заключались сделки на участие Германии в коммерческих проектах в самых отдаленных точках мира — такие, как строительство нового Трансафриканского телеграфа в 1899 году и Багдадской железной дороги в том же году. Императору не приходилось утруждать себя поиском денег на громкие проекты: выпущенные долгосрочные казначейские облигации на сумму в 80 000 000 марок, размещенные в Соединенных Штатах, были быстро раскуплены. Какие бы коммерческие кризисы, вызванные неудачными банковскими маневрами или перепроизводством, ни случались, они быстро улаживались, чаще с помощью декретов, а не экономических мер. А население могло вновь полюбоваться новым мундиром кайзера, поскольку опять возобновились церемонии встреч глав тех или иных государств, считавших благоразумным поддерживать с Вильгельмом хорошие отношения, вновь полюбоваться блестящими манерами и военными парадами.

Большинство немецких писателей конца XIX века сейчас забыты. Типичным для того времени был поэт Детлев Фрейгерр фон Лилиенкрон, который сам был солдатом и красочно воспевал войну. Однако именно в немецкой литературе в большей степени, чем в живописи и музыке, впервые раздались протесты против гигантомании и самопрославления. Мы уже отмечали эту тенденцию в социальной драме Гауптмана. Она получила дальнейшее развитие в творчестве его соперника Германа Судермана, который поднимал в своих пьесах социальные проблемы; в смелых, хотя и сумбурных произведениях с сексуальной тематикой Франка Ведекинда («Пробуждение весны», «Ящик Пандоры» и другие) и в ярких сатирических сочинениях, например Эрнста фон Вольцогена, который работал со Штраусом над новой оперой «Нужда в огне». Мягкость и изящество, как антитеза немецкой помпезности литературы того периода, чаще всего исходили из Вены. В 1899 году Артур Шницлер опубликовал небольшую новеллу «Лейтенант Густль», которая стала настоящей сенсацией. Это была одна из ранних попыток использования в литературе принципа «потока сознания» («внутреннего диалога»). В новелле повествуется о переживаниях офицера, которого оскорбил булочник. Он не может потребовать от него удовлетворения, вызвав его на дуэль, и считает, что ему не остается другого выхода, как только покончить с собой. Однако утром он случайно узнает, что булочник ночью умер. Так что лейтенанту нет больше необходимости чувствовать себя оскорбленным. Это была ошеломляющая сатира, но всеобщего восхищения перед красивым мундиром она не поколебала.

Еще один удар по всеобщему самодовольству был нанесен молодым писателем из Любека, выходцем из буржуазной семьи. В 1901 году вышел в свет объемный роман Томаса Манна «Будденброки». В нем описывается угасание большой буржуазной семьи, в которой параллельно с утратой коммерческих способностей наблюдается рост художественной восприимчивости и таланта. Немцы запоем читали «Будденброков», а потом вновь возвращались к попыткам разбогатеть, как описываемая семья.

Этот короткий упрощенный обзор обстановки, сложившейся к 1900 году, в период правления Вильгельма, может помочь определить настоящее место таких произведений, как «Жизнь героя» и «Домашняя симфония». Но прежде вернемся к хронике жизни Штрауса. В то время ему было около тридцати пяти лет, и как музыкант-исполнитель он вступил в самый активный период своей жизни. Он был приглашен в столицу.

Решение покинуть Мюнхен Штраус в своих мемуарах обосновывает продолжающейся враждебностью со стороны Перфаля. Он всегда с неприязнью вспоминал директора Мюнхенского театра, а однажды даже позволил себе назвать его «отъявленным негодяем». Штраус утверждал, что в Мюнхене ему предложили пожизненный контракт и он был готов согласиться, «но в последнюю минуту Перфаль попытался сократить оговоренное ранее жалованье». Штраус тут же уехал в Берлин, где ему сразу предложили работу. Точность этих воспоминаний вызывает сомнение. Официально Перфаль больше не занимался делами. К тому времени он уже пять лет как покинул пост директора. Сомнительно также, что в его власти было повысить или понизить жалованье или изменить контракт. Он был закоснелым приверженцем классицизма, и новые сочинения Штрауса ему не нравились так же, как и его ранние. Но ему было семьдесят четыре года, а в таком возрасте огонь ненависти, как и огонь любви, уже не пылает столь жарко. Известно, что Перфаль одобрил намерение Леви пригласить Штрауса и что за плечами у него был опыт общения с этим «выскочкой». Стал бы он теперь действовать столь неосмотрительно?

Разумнее предположить, что Штраусу захотелось новых лавров, что он вознамерился покорить столицу, оказаться в центре внимания шикарного окружения кайзера. Вейнгартнер сложил с себя полномочия главного дирижера Берлинского оперного театра, хотя в течение нескольких лет продолжал выступать с Королевским оркестром в симфонических концертах. В ноябре 1898 года Штраус стал его преемником, получив пост первого придворного дирижера, а чуть позже — и пост музыкального руководителя Берлинского симфонического оркестра. Этот оркестр знакомил слушателей с сочинениями современных немецких и австрийских композиторов, таких, как Брукнер, Малер, Ганс Пфицнер, Шиллинг, Гуго Вольф, Тюлль, а также с зарубежными, как де Инди, Шарпантье, Падеревский, Сметана, Станфорд, Эльгар и другие. Время от времени Штраус осуществлял также музыкальное руководство Берлинской филармонией. Поистине широкий круг обязанностей!

Еще в то время, когда Штраус обдумывал свой переезд из Мюнхена, ему поступило предложение из Америки. В марте 1898 года умер дирижер Нью-Йоркского филармонического оркестра Антон Сейдль, и доверенные лица оркестра предложили занять этот пост Штраусу, обещая неслыханное в те времена жалованье в 40 000 марок (по нынешним временам это составило бы 50 000 долларов). Это было вдвое больше того, что ему предлагали в Берлине. Но контракт был кратковременным, и Штраус, опасаясь непрочности положения в Америке, предпочел остаться на родине и укрепить свою известность. Он подписал контракт с Берлином на десять лет — самый долгий из всех, которые у него до сих пор были, — на выгодных условиях: 18 000 марок в первые три года, 20 000 марок — начиная с четвертого года службы, два месяца отпуска летом, один месяц — зимой; пожизненная пенсия в 4200 марок по истечении срока контракта; и в случае смерти — пенсия в 2000 марок его вдове. Эти цифры показывают, насколько привлекательна была фигура Штрауса в музыкальном отношении. Он восторженно писал матери: «Как я рад, что могу, наконец, бросить вызов этой шайке из Мюнхена, которая так ужасно со мной обращалась!»[137] Мы уже знакомы с манерой Штрауса оправдывать свои поступки, осуждая других.

Итак, зимой 1898 года Штраус с Паулиной и годовалым Францем переселились в Берлин. Паулина «тщательно и с большим вкусом» обставила их квартиру, и Штраус вновь окунулся в напряженную дирижерскую деятельность. 5 ноября он представился берлинской публике, дирижируя «Тристаном», через три дня была дана «Кармен», два дня спустя — «Гензель и Гретель», на следующий день — «Виндзорские проказницы», на другой день — «Немая из Портичи», и через два дня — «Фиделио».

Кроме того, он сочинял музыку, путешествовал, дирижировал по приглашению. Но, словно всего этого ему было мало, он еще взялся вместе с двумя друзьями[138] за создание общества, которое разработало бы законы, защищающие права композиторов. Вначале оно называлось Товарищество немецких композиторов. В его задачи входило: во-первых, ужесточить закон об авторском праве в Германии; во-вторых, повысить авторские гонорары; в-третьих, установить минимум оплаты за исполнение произведений на концертах и в операх; в-четвертых, создать контролирующее агентство, которое собирало бы гонорары и справедливо распределяло их среди членов товарищества. Штраус считал, что такой орган крайне необходим, потому что композиторы в своем большинстве — очень плохие бизнесмены и не умеют ни правильно оговорить свои права, ни уследить за тем, чтобы их произведения не исполнялись без разрешения.

Чтобы осуществить этот проект, Штраусу и его друзьям пришлось пройти через огромные трудности. Сначала они столкнулись с сопротивлением своих коллег-композиторов, которые с подозрением относились друг к другу и не доверяли никакой организации, хотя и состоящей из представителей их профессии. (Однако д\'Альбер, Хумпердинк, Малер и Пфинцер поддержали идею.) Потом возникла проблема, где и каким образом находить средства для функционирования подобного агентства. (Штраус предложил ссуду под залог будущих гонораров. В конце концов было решено отчислять на эти цели определенный процент от гонораров.) Самым серьезным препятствием оказался отказ некоторых политиков поддержать требования композиторов. Они считали, что такое объединение станет преградой для исполнения музыки. Некий Юджин Рихтер, лидер либеральной партии, так красноречиво высказался в рейхстаге против этого проекта, что он был отклонен. Штраус был возмущен. «Он выступил против двухсот пятидесяти композиторов, чтобы привлечь голоса двухсот тысяч владельцев ресторанов и членов певческих обществ. Кругом одна политика».[139] Некоторое время спустя он писал: «Вы не представляете, какие тупицы и невежды сидят в нашем парламенте! Да еще эти лживые подлые собаки, пошлые архииезуиты Центра, плюс хор ненавистников из либералов, вольнодумцев и соци (социалисты — Дж. М. )».[140] Но Штраус продолжал бороться.

Ему потребовалось семь лет, чтобы осуществить этот проект. В конце концов был найден эффективный способ контроля и оплаты прямых исполнений, а позже — фонограмм и радиотрансляций. Из Товарищества образовалось Агентство по защите авторских прав на исполнение музыкальных произведений, а позже — могущественное Общество по защите авторских прав на исполнение и воспроизведение музыкальных произведений. Оно функционировало Американское общество композиторов, авторов и издателей в США. Можно критиковать некоторые монополистские тенденции, возникшие в этих организациях, но нельзя отрицать благотворного воздействия охранительных правил, благодаря которым вряд ли будет возможна голодная смерть еще одного Шуберта.[141] Упорство Штрауса в этом деле, возможно, объяснялось стремлением защитить свои растущие доходы, хотя он искренне желал улучшить условия жизни композиторов и интересовался творчеством своих современников. Широта взглядов в вопросах искусства была одной из наиболее привлекательных черт его характера.

Весной 1899 года у Штрауса появился новый большой друг. В Берлине его навестил Ромен Роллан. Они просидели целый час, разговаривая о музыке, и понравились друг другу сразу. Роллан был знаком с творчеством Штрауса: неоднократно слушал его музыку на концертах, выполняя обязанности корреспондента некоторых парижских журналов, изучал опубликованные партитуры. Роллан был на полтора года младше Штрауса и еще не был известным писателем. Его главное произведение, роман «Жан-Кристоф», появилось позже (1904–1912). В нем он отобразил внешние обстоятельства первой встречи со Штраусом: молодой Жан посещает композитора Гасслера, чтобы набраться вдохновения и получить наставление. Физический портрет Гасслера совпадает с внешностью Штрауса того периода.

Роллан был погружен в мир музыки, литературы и живописи. Он опубликовал несколько биографических и критических исследований жизни и творчества композиторов и художников, в том числе работы, посвященные Микеланджело и Бетховену. Он был одной из тех свободных, чистых и восторженных натур, которыми мы можем и должны восхищаться больше из-за их помыслов, чем дел.

Он был увлеченным человеком, увлеченным красотой в любом ее проявлении, в любом искусстве, идеалистом, верящим, что возможность свободно восхищаться красотой, способность воспринимать то, что написано, нарисовано или сочинено великими людьми, приведет народы к братству. Как истинному французу, ему было присуще и чувство языка — за изысканностью и поэтичностью которого стоял большой труд по созданию собственного стиля, — и внимание к мельчайшим психологическим деталям. И хотя он был до мозга костей французом, его привлекали воззрения немцев, их «смелость» и, особенно, их музыка. Ему казалось, что спасение Европы — в объединении французской и немецкой культур, слиянии всего лучшего, что в них есть. И Роллан работал ради этой цели почти до конца своих дней. Увы! Он потерпел неудачу и понял это. Он укрылся в маленькой комнатушке в Швейцарии, почти ослепший, потерявший веру в обретение мира.[142]

Роллан не был великим писателем, хотя его «Жан-Кристоф», особенно первые тома, вдохновляли многих из нас в молодые годы. Ему не хватало упорства довести дело до конца, не хватало стойкости, дальновидности, что отличает великих писателей. Он был скорее аналитиком, чем писателем. Именно эта способность анализировать, оценивать, проявлять живой интерес ко всему и привлекала к нему творческих людей. Рихард Штраус хорошо все это понимал. Между этими двумя совершенно непохожими людьми завязалась дружба, которая продолжалась долгие годы, временами охладевала, но никогда не угасала. Они часто встречались, когда Штраус бывал в Париже или Роллан — в Германии. Их переписка с некоторыми перерывами продолжалась с 1899-го по 1926 год. Случались годы молчания, годы, когда их общение прерывала война. Но они вновь и вновь восстанавливали связь, поддерживая если и не близкие отношения, то, во всяком случае, основанные на взаимном уважении и симпатии. Штраус не стремился или был не способен к тесной дружбе.

Роллан, более восторженный по натуре, переоценивал музыку Штрауса. Возможно, он видел в ней средство к сближению французской и немецкой культур, чего он так страстно желал. Его оценки, высказанные скорее другом, а не критиком, бывали подчас неожиданными. Так, он считал, по крайней мере вначале, что «Домашняя симфония» — это шедевр бетховенского масштаба, «Взбитые сливки» он находил восхитительными, но «Ариадна», которую он слушал в Вене, его не вдохновила. «Жизнь героя» он предпочитал «Дон Кихоту». Сцена сражения в первом произведении была, на его взгляд, «самым поразительным сражением, изображенным средствами музыки».[143]

Хотя Роллан был поклонником творчества Штрауса, он не был слеп к недостаткам его характера и ограниченности его взглядов. Он удивлялся, как Штраус, такой интеллигентный, живой и энергичный, мог вдруг превращаться в человека, «одержимого духом вялости, покорности, иронии и безразличия».[144] Роллан отчетливо понимал, что Штраус — истинный немец, несмотря на его уверения (когда ему это было выгодно), что он художник без национальных пристрастий. Штраус, по словам Роллана, был пленником северной меланхолии. И в этом он был похож на Ницше. Он стремился к южному свету, но воспринимал его через «облака и пелену немецкой полифонии». Он страдал от соприкосновения с проклятием Германии — империализмом «(как Сверхчеловек Ницше и вагнеровский Зигфрид) — политикой Бисмарка».[145]

Наиболее интересная переписка между Штраусом и Ролланом относится к периоду предполагаемой постановки «Саломеи» в Париже. Штраус попросил Роллана помочь перевести «Саломею» на французский. Роллан трудился над переводом самоотверженно. На его взгляд, существовавший французский перевод был крайне плох, провинциален, написан ненастоящим французским языком и не достоин музыки «Саломеи». Но Роллан напрасно пытался показать Штраусу разницу между настоящим поэтическим французским языком и его кухонным вариантом. Даже Оскар Уайльд, который знал оба языка и написал «Саломею» на французском, не владел, по мнению Роллана, этим языком в полной мере. Но заставить иностранца, к тому же музыканта, а не поэта, разобраться в таких тонкостях было невозможно. Однако Роллан не сдавался. Он исписывал целые страницы пояснениями и указаниями, как правильно расставить ударения. Советовал Штраусу проштудировать партитуру «Пеллеас» и изучить язык Метерлинка. Однако ни музыка Дебюсси, которую Штраус считал монотонной, ни текст не произвели на него впечатления. В конце концов Штраус потерял терпение и спросил, почему французский, на котором поют, отличается от языка, на котором говорят. И что это такое, атавизм или устаревшая традиция? Роллан, не стесняясь в выражениях, отругал его. «Вы, немцы, удивительные люди. Ничего не понимаете в нашей поэзии, совершенно ничего, однако беретесь судить о ней с непоколебимой уверенностью, думаете, мы поступаем так же во Франции? Нет. Мы не судим ваших поэтов, потому что не знаем их. Лучше ничего не знать, чем думать, что знаешь, на самом деле не зная… Человеку надо трудиться всю жизнь, чтобы познать свой родной язык. И если он будет знать его глубоко, он уже достоин величия. Бесчисленные нюансы такого языка, как французский, который является продуктом десяти веков искусства и жизни, — это те самые нюансы, которые живут в душе великого народа… Вы слишком самоуверенны сейчас в Германии, считаете, что понимаете все, и поэтому не стремитесь понять ничего. Если вы не понимаете нас, тем для вас хуже!..»[146]

Штраус все понял и ответил в примирительном тоне: «Если вы думаете, что я слишком самоуверен, вы ко мне несправедливы. Если я и горжусь нашим Рихардом Вагнером (понимаю, что для молодых французов это, наверное, смешно), я в достаточной степени ценю французскую культуру, чтобы хотеть ее понять, насколько это в моих силах, но в большей степени, чем рядовой немец…»[147] Штраус не прекратил пользоваться советами Роллана в отношении французского языка.

«Жизнь героя» — самое горделивое оркестровое сочинение Штрауса. Вкус к жизни, мужская энергия, бесстрашно заявляющая о себе в полный голос, эротическая сила, не знающая стыдливости, — вот что представляет собой последняя крупная симфоническая поэма Штрауса, которая давала ему возможность управлять огромным оркестром, вытягивая из него все богатство звуков, управлять с уверенностью современного Калиостро. И в то же время в этой поэме есть те же недостатки, что и в «Заратустре». Они особенно заметны из-за величия темы, а также из-за того, что композитор впитал в себя дух времени, когда героическое было синонимично высокопарному.

«Жизнь героя», на мой взгляд, — истинный продукт эпохи Вильгельма, что отражено не только в заглавии и программе, что не так уж важно, но и в музыке, что уже важно. Аристофан изобрел в «Лягушках» слово, которое было переведено как «напыщенноговорящий». Оно очень точно характеризует «Жизнь героя».

Штраус работал над сочинением в 1898 году, когда много гастролировал, повсюду был восторженно принят и уже дал согласие на переезд в Берлин. Лето он провел в доме своего тестя, работая над поэмой, а заканчивал ее в Берлине. Изучая план произведения, мы вновь сталкиваемся с двойственностью натуры Штрауса. Вначале он говорит о «Жизни героя» с самоуничижительной иронией. Он пишет другу, что поскольку «Героическая» Бетховена не очень любима дирижерами, то он решил сочинить длинную симфоническую поэму, которой предстоит «удовлетворить насущную потребность… правда, без траурного марша, но написанную в ми-бемоль, и где большая роль отводится трубам, которые всегда являются мерилом героизма».[148]

От легкой игривости Штраус переходит к серьезному тону: поэма призвана отразить его борьбу и достижения. Почему бы ей не быть автобиографичной? Ромену Роллану он говорил, что не видит причины, почему бы ему не написать сочинение о себе. Он считает себя не менее интересной личностью, чем Наполеон или Александр Македонский. Потом он отрицал, что поэма строго автобиографична, и утверждал, что в ней отражен образ «не какой-то отдельной поэтической или исторической фигуры, а скорее обобщенный идеал высокого мужества и героизма».[149] Тогда зачем в партитуре раздела «Мирные труды героя» Штраус приводит точные цитаты из собственных сочинений? Кто, кроме него, может быть этим героем?

Я назвал поэму «продуктом эпохи Вильгельма». С восемью валторнами, пятью трубами, учетверенным количеством деревянных духовых поэма имеет какое-то сходство с тогдашними берлинскими зданиями, с теми статуями суперколоссов с мощными мышцами, что стояли раньше в Зале победы. Недостатки сочинения особенно заметны в разделах «Поле боя героя» и «Враги героя». В первом вся эта масса медных как вне сцены, так и на ней, вся группа ударных компенсирует шумом недостаток мысли. Это дешевая музыка, просто тевтонский грохот. Озадачивает также тема раздела «Враги героя». Она безобразна, вульгарна и скучна. Предполагается, что она характеризует критиков. Как всякий новый композитор, Штраус получил свою долю едких замечаний — некоторым критикам не нравилась его музыка. Но тех, кто его поддерживал, все же было большинство. Многие его понимали, а некоторые им и восхищались. Штраусу не пришлось вынести столько презрения, сколько выпало в молодые годы на долю Вагнера. По сравнению с враждебностью, с какой были встречены сочинения Берлиоза, произведения Штрауса были приняты с истинным радушием. Но он оказался настолько чувствительным к критике, что затаил в душе злобу и теперь, в свою очередь, ответил злобным и некрасивым выпадом, в котором не было ни капли того юмора, какой Вагнер вложил в образ Бекмессера. И напрасно отец писал: «Эти враги, на мой взгляд, переходят грань дозволенного в музыке. Замечать врагов, которые так омерзительно себя ведут, ниже человеческого достоинства».[150]

К числу удачных мест относятся начало («Герой»), смелое и бодрое, как начало «Дон Жуана», третий раздел — «Спутница героя», и два заключительных. В «Спутнице героя» мы вновь встречаемся с излюбленным приемом Штрауса — сольной партией скрипки, ведущей диалог с оркестром. В образе жены Героя — как впоследствии в «Домашней симфонии» и в «Интермеццо» — солирующая скрипка передает многие типичные черты непостоянного женского характера. Перечисление женских уловок тянется довольно долго, и голос скрипки становится расплывчатым, но финал раздела заканчивается красивейшей мелодией любви.

Но особую весомость, на мой взгляд, придают всему произведению два последних раздела, «Мирные труды героя» и «Избавление от земных тягот», написанные с истинным вдохновением. Покой и умиротворение, разлитые в музыке, способны усмирить нашу собственную тревогу.

Первое исполнение «Жизни героя» состоялось 3 марта 1899 года во Франкфурте. Штраус дирижировал по рукописи. Поэма прошла с успехом. Некоторые недовольные слушатели покинули зал, но большинство осталось, восторженно выражая свое одобрение.

Это была последняя симфоническая поэма Штрауса. Следующее сочинение было названо симфонией, хотя оно представляло собой разновидность симфонической поэмы. От «Жизни героя» «Домашнюю симфонию» отделяет промежуток в пять лет. Но наверное, удобнее будет рассмотреть ее в этом разделе, поскольку она тоже автобиографична, и, кроме того, мы сразу сможем переключить свое внимание на Штрауса как оперного композитора, каким он оставался на протяжении многих лет почти без исключений. От симфонии мы сможем избавиться быстро, исполнители от нее уже — или почти уже — избавились.

Ни одна из симфонических работ Штрауса не вызывала такого резкого расхождения мнений. Немецкий критик Рихард Шпехт считал ее «высоким достижением», и не только среди работ Штрауса. «Это — произведение, — говорил он, — которым композитор воздействует на нас так, как ни одной из своих симфонических поэм. Возможно, другие его симфонические работы более блестящи, соблазнительны, более волнующи, может быть, даже более интересны, но за это сочинение мы должны его любить. В нем он выразил все лучшее, что есть в его душе».[151] Когда Ромен Роллан первый раз услышал симфонию, он написал Штраусу: «По правде говоря… я был несколько удивлен вашим либретто. Оно мешало мне составить мнение о сочинении. Но потом вечером на концерте я внимательно слушал, забыв о тексте симфонии. И теперь могу сказать — мне кажется, это самое совершенное произведение, которое вы создали после «Смерти и просветления». В нем больше богатства жизни и искусства». Роллан далее советует Штраусу организовать исполнение симфонии во Франции, но без пояснительного текста. «Оставьте музыке ее тайну, оставьте Сфинксу его улыбку».[152]

Отрицательные отзывы не менее убедительны. Кто-то — сейчас уже не помню кто, но, кажется, это был Г.Л. Менкен — назвал симфонию «разрывом домашнего водопровода». Кто-то другой — «позорным явлением в истории музыки».[153] После исполнения симфонии Филадельфийским оркестром в честь столетия со дня рождения Штрауса один молодой критик написал, что это произведение «крайней пустоты, произведение, которое я не могу заставить себя обсуждать сдержанно».[154]

Нам следует отделить музыку от либретто. Мы видим, что Штраус вновь создал конкретный текст, а потом отрицал, что музыка носит направленный характер — описывает его домашнюю жизнь, его самого, жену, ребенка, — и утверждал, что симфония дает обобщенную картину семейной жизни. Описание и правда вызывает чувство неловкости, будто воскресным утром мы заглянули в чужой дом, где еще не успели убрать посуду после завтрака. «Kinder, Kirche, Küche» — вот дух произведения, хотя Штраус остается верен себе — церковь заменяет спальней.

Если попытаться игнорировать либретто или, если удастся, не раздражаться по поводу его откровенной будничности, мы обнаружим, что музыка не так уж плоха. «Не так уж» относится к наименее удачным частям, поскольку «Домашняя симфония» состоит из кусочков и лоскутков, даже не связанных темами, но в которых встречаются места неукротимой энергии и чарующей нежности, подтверждающей славу Штрауса как композитора-романтика. Нет нужды говорить, что мы находим здесь былую магию оркестровки. Дом обрисован шумно, так как Штраус, помимо полного оркестра, счел необходимым использовать еще пять кларнетов, пять фаготов и четыре саксофона. Ну а самая красивая часть — это «Колыбельная», за которой следует «Адажио», идиллия семейного счастья. Но Штраусу непременно надо было внести элемент приземленности в виде громкого крика ребенка, о чем Ганс Рихтер якобы сказал, что боги, сжигая Вальхаллу, не поднимали и четверти того шума, который устраивает один баварский младенец во время купания.

Хотелось бы, чтобы красоты этого произведения были сохранены. Но еще больше хотелось бы, чтобы Штраус вообще его не писал. Композитору надо прощать слабое сочинение. Но дело в том, что «Домашняя симфония» — не единственное его слабое сочинение. Оно — лишь точка на диаграмме, пиком которой является «Тиль Уленшпигель», а нижней отметкой — «Альпийская симфония», которую он написал позже, вновь сделав попытку создать крупное симфоническое произведение. Характер этой кривой можно объяснить двумя причинами. Во-первых, Штраусу начинала надоедать освоенная им и потому потерявшая привлекательность форма, или задача. Неугомонность Штрауса в жизни выражалась в стремлении к перемене мест, однако на экспериментаторстве, к которому влечет других неуемных художников, она не сказалась. Он слишком легко поддавался соблазну повторно использовать освоенные приемы, пусть даже они были и высокого класса. (На раздробленность симфонии, возможно, повлияло другое обстоятельство — Штраус торопился закончить ее к своим первым гастролям в Америке.) Вторую причину я уже упоминал в связи с «Жизнью героя». Штраус был практичным композитором и, как дитя своего времени, впитал не только приверженность к напыщенности, но и любовь к комфорту. В сцене битвы «Жизни героя» Герой облачен в мундир, а в шумной домашней жизни «Симфонии» Штраус надевает халат — такой же, какой, бывало, носил глава немецкого семейства. И выглядит он в высшей степени аккуратным и довольным собой.

Итак, подведем итог. К сорока годам Штраус подарил нам девять симфонических поэм. Он использовал для них уже существующую форму и смело и щедро ее развил. Его симфонические поэмы во многом обязаны Вагнеру — особенно любовной выразительности «Тристана», — но они далеки от подражания. Это оригинальные виртуозные образцы. Назвать их так — не значит умалить их достоинства, ибо, как писал о них Пол Генри Ланг, «виртуозность, доведенная до такой степени, — есть искусство».[155]

Из девяти симфонических поэм четыре все еще продолжают оставаться в репертуаре оркестров мира. Они стали классикой. Останутся ли они таковыми? Надеюсь, что останутся, и на многие годы.

Глава 8

«Нужда в огне» и первое американское турне

Несмотря на то, что «Гунтрам» научил Штрауса осторожности, он не потерял желания сочинять оперы. По-другому не могло и быть, ведь он проводил дни в оперном театре, в окружении всяких «Фигаро» и «Фиделио». Оперные постановки притягивали его, вновь и вновь разжигая желание попробовать свои силы в этом жанре. Его симфонические поэмы в некотором смысле были операми без слов. В них были драматическое действие, содержание, образы героев. После «Гунтрама» Штраус обдумывал разные оперные проекты, от фривольных до серьезных. Но все они казались ему неподходящими. Теперь, когда он избавился от юношеской самоуверенности, он понял, что литературным талантом не обладает и ему нужен помощник. Штраус нашел его среди молодых людей, изобличавших затхлость эпохи Вильгельма. Наряду с «достойными», по меркам той эпохи, образцами поэзии и драматургии начали появляться произведения «недостойных» авторов, высмеивавших Keiser, Kinder, Kirche und Küche. Путь им проложил Гауптман. В комедии «Бобровая шуба» он жестоко осмеял наглого и грубого мелкого полицейского чина, который так и не нашел вора, укравшего бобровую шубу. Но Гауптман был преимущественно серьезным драматургом и поэтом, другие же были в большинстве своем посредственными комедиографами и в основном рифмоплетами. Они стреляли по уюту, пивному благополучию и по такой легкой мишени, как многочисленные мелкие законы, которые, к удовольствию большинства немцев, регулировали почти все стороны жизни: например, запрещали ходить по берлинским тротуарам более чем по трое в ряд или разрешали поливать на окнах цветы только от четырех до пяти часов дня.[156] Внимание этих новых талантов особенно привлекал берлинский театр. Берлин к тому времени стал центром театральной жизни Германии. Большинство из двадцати пяти существовавших театров предлагали классическое меню. Несколько, подражая французским кабаре, дерзко высмеивали современные стороны жизни. В авангарде этих второстепенных, но веселых талантов стоял Эрнст фон Вольцоген. Он основал так называемый — «Пестрый театр», а позже — более серьезный, театр сатиры, который назвал «Высокая планка».

Тенденция к фривольности наблюдалась, разумеется, не только в Германии, хотя в этой чопорной стране она была особенно заметна. То, что происходило на литературном поприще в Германии, происходило и в Англии, как протест против викторианства, с той разницей, однако, что в Германии появились лишь мимолетные таланты, а Англия дала миру двух гениальных иконоборцев — Оскара Уайльда и Бернарда Шоу.

Штраус познакомился с Вольцогеном в Берлине и поинтересовался, нет ли у него каких-либо идей для оперного сюжета. Вольцоген, которому хотелось продолжить знакомство с композитором, обратил его внимание на древнюю фламандскую легенду.[157] Эта история повествует о капризной молодой девушке, которая в корзине поднимала своего возлюбленного к себе в комнату, но, подняв его наполовину, передумала и оставила его висеть на посмешище всей деревне. Молодой человек обратился к старому мудрому колдуну и попросил его помочь ему отомстить за себя. Тот погасил во всех домах огонь и объявил, что его можно будет зажечь от пламени, которое вырвется из зада молодой девушки. Эта легенда была слишком груба для сцены, но она дала Вольцогену идею. Действие должно было происходить в давние времена в Мюнхене и послужить для высмеивания мюнхенских обывателей, которых Штраус, конечно, сильно не любил. Юноша был представителем нового искусства, горожанам отводилась роль непонимающей публики, девушка олицетворяла женское начало и была источником вдохновения для художника, а в целом это должен был быть гимн силе искусства, способного дать свет и тепло.

Оставалось только придать этой истории символическое значение. А чтобы это больше походило на символику, Вольцоген так обыграл сюжет, что стало очевидно его сходство с «Мейстерзингерами». Было это данью уважения или самомнением? Без сомнения, и тем и другим.

Либретто, которое в конечном итоге Вольцоген показал Штраусу и которое его увлекло, было названо «Нужда в огне». В Мюнхене появляется странный молодой человек по имени Кунрад. Он держится особняком, и ходят слухи, что он колдун. Некоторые граждане считают, что он таит в себе зло, другим он нравится, он красив и вежлив. Наступает канун праздника Святого Иоанна. Дети и взрослые готовятся к традиционному Мюнхенскому летнему фестивалю. Они зажигают костры, и чем они выше, тем веселее праздник. (Джеймс Фрейзер описал эти праздничные костры в работе «Золотая ветвь».) Дети обходят дома и выпрашивают дрова. Костру придается особое значение: влюбленные пары, желающие обручиться, должны взяться за руки и прыгнуть сквозь огонь, после чего они считаются помолвленными. Кунрад, выйдя из дому, наблюдает за праздничной суматохой, слушает шаловливые песенки, распеваемые детьми, и вдруг замечает среди молодых девушек дочь мэра, белокурую Диемут. Ему достаточно одного взгляда, он в нее влюбляется и, преодолев свою замкнутость, просит ее перепрыгнуть с ним через костер. Не дожидаясь ответа, он страстно ее целует. Диемут смущена или делает вид, что смущена, перед лицом горожан. Она клянется его наказать. Наступает ночь. Кунрад идет к дому Диемут, несмотря на ее угрозы. Она спускает с балкона корзину и велит ему в нее сесть. Но на полпути к балкону она перестает тянуть дальше веревку, и Кунрад остается висеть в корзине. Весь город собирается вокруг, насмехаясь над ним. Кунрад обращается к издевающейся над ним толпе. Он говорит, что отныне тот, кто отважится на что-то новое и необычное, будет подвергнут осмеянию, а тот, кто осмелится нарушить установленные правила, будет изгнан сытой толпой, довольной своей рутинной жизнью. (Вся эта «философия» списана из «Мейстерзингеров».) Взывая к своему старому учителю, Великому чародею (явный намек на Рихарда Вагнера), Кунрад просит отомстить за него. Пусть во всем городе будет потушен свет и огонь. Горожане погрузятся в темноту, которую заслужили. Мольбы Кунрада услышаны. Костры тухнут, огни гаснут, мрак и тишина окутывают город.

В наступившей темноте Кунраду удается, раскачиваясь в корзине, дотянуться до края балкона. Он перелезает через барьер и проникает в комнату Диемут. Она, естественно, не отвергает бесстрашного влюбленного. Горожане в отчаянии из-за постигшей их беды. Они не знают, что Кунрад находится у Диемут. И вдруг так же внезапно, как погасли огни, снова вспыхивает свет и так же весело загораются костры. Кунрад и Диемут, соединенные любовью, появляются на балконе. Кунрад провозглашает: «Все тепло исходит от женщины, а свет — от любви».

Сюжет, придуманный Вольцогеном, не выдерживает критики. Он старается приравнять любовную историю к диссертации по искусству. Эти две составляющие сюжета несовместимы друг с другом, и проповедь Кунрада, которой отведено в либретто центральное место, выглядит чужеродной и неуместной. Текст написан языком, претендующим на старонемецкий, на котором якобы говорил «народ», но он так же неестественен, как притворная наивность. Средневековый манускрипт пытается написать современная рука. Не блещет остроумием и сам текст. Он напичкан натужными каламбурами. Кунрад говорит о своем уважаемом учителе, что его «смелость всем вам показалась чрезмерной, и поэтому вы изгнали смельчака». (В немецком «осмеливаться» передается словом «wagen», а «смельчак», следовательно, — «Wagner».[158] Во всяком случае, так утверждает Вольцоген.) «Но, — добавляет Кунрад, — вам не избавиться от своего врага, он вернется готовый к бою» («бой» по-немецки «Strauss»). Затем поэт принимается обыгрывать свое собственное имя. Подобным же образом Штраус внес в партитуру отрывки из вагнеровских произведений, в том числе лейтмотив Вальхаллы для создания образа чародея.

Что же привлекло Штрауса в этом либретто? Во-первых, его эротизм, во-вторых, месть Мюнхену и, в-третьих, — его троюродное родство с комедией Вагнера. Кунрад это копия Ганса Сакса или, скорее, комбинация Ганса Сакса и Вальтера фон Стольцинга. Известные горожане Мюнхена — это Мейстерзингеры; все остальные, включая детей, — мюнхенский аналог населения Нюрнберга; Диемут — Ева, значительно менее добродетельная, но такая же белокурая.

Самое удивительное во всем этом — то, что на основе такого убогого либретто Штраус сумел создать небольшую оперу, пусть не шедевр, но полную тепла, очарования и красивой музыки. Эта вторая попытка создать оперу намного удачнее первой. Произведение дышит юностью, хотя его и не назовешь незрелым.

Штраусу было тридцать семь лет, когда он закончил оперу. Это произошло в день рождения Вагнера. На последней странице партитуры Штраус сделал приписку: «Окончено в день рождения и во славу Всемогущего! (то есть Вагнера. — Дж. М. ). Шарлотенберг, 22 мая 1901 года».

Лучшие страницы оперы — те, где повествуется о любви Кунрада. Когда он впервые видит Диемут, мы чувствуем, с каким удовольствием Штраус разрабатывает эту тему, вкладывая в нее свои чувства. И сама сцена любви несет отголосок его эмоций. (Вот почему эта сцена до сих пор появляется в концертных программах.) В опере есть и другие части, которые не менее привлекательны. Хор детей проникнут весельем и беспечностью, как и реплики горожан, для характеристики которых Штраус временами использует старинные народные мелодии Баварии. Очаровательно также изображение кануна праздника Святого Иоанна.

К числу слабых мест относится речь Кунрада и музыкальное воплощение наступившей тьмы. Однако в общем оперу «Нужда в огне» можно рассматривать как эскиз к «Кавалеру роз», сделанный за много лет до того, как у Штрауса родилась эта идея. Он вернулся к этой беззаботности после того, как сумел изжить из себя трагичность двух одноактных опер — «Саломеи» и «Электры».[159]

После завершения оперы «Нужда в огне» возник вопрос, где должна состояться ее премьера. Еще раньше Штраус решил, что только не в Берлине. Он не хотел рисковать, опасаясь провала в городе, где он жил. Кроме того, он понимал, что не совсем пристойная тема и некоторые дерзкие стихи Вольцогена могли оскорбить ханжескую стыдливость двора. Штраус теперь был знаменит и мог выбирать, какому театру предоставить привилегию первого исполнения оперы. За эту честь состязались два театра: Венская опера, во главе с Малером, и Дрезденская, где дирижером был Эрнст фон Шух.

Штрауса, наверное, больше привлекал Дрезден, ибо там произошло историческое событие — состоялись премьеры ранних опер Великого чародея — «Риенци» и «Летучего голландца». Кроме того, Штраус знал Шуха лично и ценил его не только как превосходного музыканта, но и как человека прогрессивных взглядов. Шух был австрийцем, на семнадцать лет старше Штрауса, работал в Дрезденском придворном оперном театре с 1872 года и добился там прекрасных результатов. Малера Штраус тоже ценил. Но и Штраус и Малер — оба опасались австрийской цензуры. Тем не менее Штраус был решительно против корректировки текста Вольцогена. В общем, более благоприятная обстановка складывалась в Дрездене.

Однако, остановив свой выбор на Дрезденской опере, Штраус запросил высокую цену. И когда Шух предложил ему меньше 1500 марок, на которые он рассчитывал, он пригрозил, что отдаст оперу Вене, и осыпал Шуха полушутливыми-полусерьезными упреками. Сказал, что изменит свое имя на Рикардо Штраусино, начнет издавать свои произведения у Зонцоньо (итальянское издательство «Пальяччи и Кавальериа») и тогда сможет добиться от немецких театров чего угодно.

В конечном итоге все было улажено. Шух поставил оперу, а Штраус получил желанный гонорар. Премьера состоялась 21 ноября 1901 года. Это была радостная победа. И композитор, и автор либретто были встречены овацией. Вольцоген вышел к публике с астрой величиной с блюдце в петлице. Сразу после премьеры и другие немецкие города захотели поставить у себя оперу. «Нужда в огне» была дана во Франкфурте (где она встретила еще более горячий прием), в Вене, Берлине и Бремене. В Мюнхене — городе, который высмеивался в опере, — постановка была осуществлена несколько позже. Это произошло в 1905 году, три года спустя после берлинского показа. В Берлине, однако, опера не понравилась императрице. После семи спектаклей, Несмотря на то, что Штраус теперь соглашался смягчить текст, опера была официально запрещена. Вольцоген писал Штраусу, что ее величество, родив целый выводок из семи детей, не желает ничего знать о таинствах любви. Директор Берлинской оперы, граф Ганс Гейнрих Гохберг, сам сочинявший оперы, оказался человеком мужественным и честным. Он немедленно подал в отставку и обещал Штраусу, что будет бороться как лев за право продолжать спектакли. Его протест возымел действие, и запрет был отменен. Штрауса позабавил этот скандал, хотя в то время он уже переключил свое внимание на «Саломею».

Хлопоты и волнения, связанные с премьерой «Нужда в огне», а также серия гастрольных концертов, начавшихся на юге Франции и закончившихся в Лондоне фестивалем произведений Штрауса (первый из них состоялся в июне 1903 года), вновь пошатнули здоровье композитора. Менее волевой человек сломался бы от одних физических нагрузок, связанных с переездами, долгими репетициями, стоянием на сцене и размахиванием руками, но Штраусу потребовалась лишь короткая передышка в этой гонке. Чтобы восстановить силы, он провел два спокойных месяца на острове Уайт. В этот период он был увлечен Англией и всем английским и остался очень доволен погодой, хотя безоблачное небо на этом острове — редкое явление. Весть о присуждении ему ученой степени доктора Гейдельбергского университета застала его на острове. Штраус был так обрадован оказанной ему честью, что посвятил этому заведению, знаменитому своей системой обучения и дуэлями, новое произведение — «Тайефер», кантату на слова немецкого поэта Уланда. Это грандиозное сочинение с целой армией мужского хора и огромной массой оркестрантов. Оно было вполне заслуженно забыто.

Готовясь к первым американским гастролям, Штраус внес последние поправки в «Домашнюю симфонию», намереваясь включить ее в программу. Но в ожидании большого путешествия ему, похоже, было недостаточно дирижировать в Берлине несколькими операми. В декабре он вновь отправился в Лондон, а оттуда — в Польшу, сделав остановку дома, чтобы срочно поставить спектакли «Самсон», «Мейстерзингеры» и «Фиделио».

Всеобщая страсть к передвижению охватила людей первого десятилетия XX века. Люди были помешаны на путешествиях и с энтузиазмом разъезжали по миру. Новые средства передвижения описывались в газетах. В 1903 году автомобиль марки «Паккард» за пятьдесят два дня проделал путь от Сан-Франциско до Нью-Йорка. Впервые, используя собственную мощность, автомобиль пересек целый континент. В том же году, несколько позже, братья Райт совершили в Китти-Хок, штат Северная Каролина, успешный полет на самолете, хотя и продолжительностью всего двенадцать секунд. Всё новые суда бороздили Атлантический океан, и вскоре появилось столько огромных «скоростных пароходов», что пароходным компаниям пришлось вести конкурентную тарифную войну, которая привела к снижению оплаты проезда третьим или четвертым классом до десяти долларов.

Америка пока была страной, где знаменитостям преподносили деньги на серебряном блюде. Правда, отбор звезд стал строже, но тем почетнее было попасть в число избранных. Идея пригласить Штрауса принадлежала Герману Гансу Вецлеру, немецкому музыканту, который жил в Америке и работал сначала органистом в храме Святой Троицы, а потом создал свой оркестр и давал «Вецлеровские концерты». Но проект оказался не слишком удачным и продержался только пару сезонов. Вецлер решил, что слава Штрауса, самого выдающегося музыканта среди живущих композиторов, может поддержать его оркестр.

В феврале 1904 года Штраус и Паулина, которых не миновала всеобщая страсть к путешествиям, не испугавшись ужасов пересечения Атлантического океана в середине зимы, поднялись на борт роскошного лайнера, стоявшего в гамбургском порту. Штраус оказался более стойким мореплавателем, чем Паулина. К тому же ему повезло, у него была возможность коротать долгие часы за игрой в скат. В Нью-Йорк они прибыли после долгого и медленного плавания, так как весь путь им пришлось идти против ветра. Их ждала общепринятая встреча — цветы, репортеры, приветствия городских властей, делегация от оркестра.[160] Через три дня после приезда в Карнеги-Холл (27 февраля 1904 года) состоялся американский дебют Штрауса как дирижера. Вецлер дирижировал «Заратустрой», прекрасный баритон Дэвид Бишем исполнил три песни Штрауса, а он сам дирижировал «Жизнью героя». На втором концерте был представлен «Дон Кихот». Партию виолончели исполнял молодой виолончелист Пабло Казальс.

Что же представлял собой Штраус как дирижер в свои сорок лет? Ричард Олдрич описывал в «Нью-Йорк таймс» свои впечатления так: «Это молодой мужчина скромного вида, худой, подвижный, судя по тому, как он ловко пробирался через оркестр к подиуму, внешне ничем не примечательный. Гладкое лицо с почти незаметными усами и необыкновенно высоким лбом серьезно и бесстрастно. Несмотря на небольшую лысину, которая стала заметна, когда он повернулся к оркестру, выглядит он молодо. Манера дирижирования у него очень сдержанна. Такт отбивает спокойно, но твердо. Размашистых жестов почти не делает, за исключением самых напряженных моментов, когда энергичными приглашающими движениями левой руки показывает время вступления всей мощи медных духовых. В остальном его левая рука почти бездействует. Кажется, что его совершенно не затрудняют ни колоссальные сложности партитуры, ни контроль за вступлением тех или иных инструментов или нюансы их звучания, так спокойно и уверенно, почти сухо, он дирижировал прошлый вечер. Всю партитуру с ее многочисленными деталями он, видимо, держит в памяти, поскольку в лежащий перед ним нотный текст он поглядывал только изредка. Поистине дирижера, который так сосредоточенно, без лишних зрелищных эффектов делает свое дело, нам за последнее время видеть здесь не доводилось».[161]

Таково было начало продолжительных гастролей Штрауса, во время которых он не только дирижировал, но и участвовал в сольных концертах Паулины. Они доехали со своими концертами до Миннеаполиса.

Нельзя сказать, что впечатления Штрауса от Америки отличались какой-либо новизной. Он находил Америку «великолепной, но немного дикой», ее промышленность «грандиозной», «бытовые удобства великолепными», некоторые «двадцатиэтажные гигантские дома даже эстетически приятными на взгляд», а улицы Нью-Йорка «плохо вымощенными».[162]

«Американцы, конечно, умеют оказать внимание, очень гостеприимны и обаятельны», — писал он домой. В Моргентауне, штат Пенсильвания, где было немецкое поселение, ему вручили ключ от города. В Кливленде подарили серебряную чашу. «Лотос-клуб» и «Лидеркранц-клуб» в Нью-Йорке дали в его честь обеды. Приемы и вечера следовали один за другим. И Штраус без устали и с удовольствием принимал участие во всех этих мероприятиях. Публике, особенно за пределами Нью-Йорка, больше всего нравились песни Штрауса, которые исполняла очаровательная Паулина, а Штраус аккомпанировал ей на рояле. Паулина была все еще красива и подчеркивала свою привлекательность искусными костюмами. Она сообщала домой: «Одна нью-йоркская газета написала, что мистеру Штраусу следует создать симфонию о потрясающих нарядах своей супруги».[163] Отзывы о ее концертах в общем были благожелательными, за исключением тех, что писали два нью-йоркских критика, которые, как утверждала Паулина — со всей объективностью обиженной примадонны, — были подкуплены певицами Мелба и Зембрих.

На последнем концерте в Карнеги-Холл (не считая особого прощального концерта 27 апреля, который был дан дополнительно) состоялась мировая премьера «Домашней симфонии» (21 марта). Штраус отрабатывал симфонию очень тщательно, проведя пятнадцать репетиций. Она была принята вежливо и почтительно, но не имела, по словам Штрауса, «колоссального восторженного успеха»2. Отзывы о симфонии были скучными: никто ее не критиковал, но никто по-настоящему и не хвалил.

Штраус получил приглашение выступить с Нью-Йоркским филармоническим оркестром, а также с Чикагским и Филадельфийским. Но истинное наслаждение он получил, дирижируя Бостонским оркестром. Сначала Штраус сам попросил разрешения дать концерт с Бостонским оркестром, но ему было отказано. Как подозревают, из-за того, что Вильгельм Герике, художественный руководитель оркестра, завидовал дирижерской славе Штрауса. Пригласил же Штрауса после его успешного выступления с Филадельфийским оркестром Генри Ли Хиггинсон, основатель и владелец оркестра. В последний момент концерт едва не сорвался, так как Хиггинс не захотел платить Штраусу гонорар, который тот запросил. Тогда сам оркестр пригласил Штрауса дирижировать концертом, который устраивал Пенсионный фонд. Концерт состоялся 19 апреля. Программа была очень насыщенна: Восьмая симфония Бетховена, прелюдия к «Тристану» и собственные сочинения Штрауса — «Дон Жуан», «Дон Кихот» и сюита из оперы «Нужда в огне». Штраус называл Бостонский оркестр «самым блестящим в мире оркестром… Удивительным по звучанию и технике. Такого совершенства я никогда не встречал. Оркестранты были полны энтузиазма, потому что год за годом им приходилось играть под управлением настоящего сапожника. А вчера они, наконец, могли дышать свободно».[164]

«Ванамейкерз», один из крупнейших в то время универмагов Нью-Йорка, предложил Штраусу огромный гонорар, сумму в тысячу долларов, за два дневных концерта в зале магазина. Штраус согласился и немедленно был осужден немецкой прессой за то, что продал музыку, «выступив в торговом заведении». Штраус ответил, что истинное искусство облагораживает любой зал, а зарабатывать деньги для семьи — не позор для артиста.

Предпоследний концерт Штрауса состоялся в Вашингтоне (26 апреля), где чета Штраус была принята президентом Теодором Рузвельтом и его супругой. Рузвельт был поклонником кайзера и всего немецкого. Можно предположить, что президент проявил к Штраусу просто учтивость, не испытывая никаких чувств к его музыке.

После прощального концерта в Нью-Йорке Штрауса вновь осадили журналисты. Штраус как-то пожаловался, что они приписывают ему мнения и заявления, которые он никогда не высказывал. В то время при публикации интервью со знаменитостью еще меньше заботились о достоверности сведений, чем сейчас. Дешевых шуток насчет какофонии в музыке Штрауса хватало с избытком. Один журналист назвал «Домашнюю симфонию» «Адской жизнью». «Музыкальный курьер» опубликовал следующее, скорее всего, вымышленное интервью:

Место действия: Артистическая в Карнеги-Холл.

Действующие лица: Рихард Штраус и репортер.

Репортер: Действительно ли имела место история, которая дошла до нас из Филадельфии?

Штраус: Нет.

Репортер: Значит, вы не гипнотизировали мадам Штраус, заставив ее снова запеть после обморока?

Штраус: Нет.

Р.: Но обморок с ней все же случился?

Ш.: Да.

Р.: Отчего?

Ш.: От голода.

Р.: Но это правда, что вы резко говорили с мадам Штраус на сцене?

Ш.: Да.

Р.: Что вы ей сказали?

Ш.: Шницель по-венски и спагетти будут после концерта. Это ее любимое блюдо.

Глава 9

«Саломея»

Оскар Уайльд пережил и взлет и падение. Взлет был триумфальным. Его комедиям восторженно рукоплескало высшее общество. Его афоризмы «Втроем в семейной жизни весело, а вдвоем скучно»[165] или «Женщине, которая признается, сколько ей лет, нельзя доверять»[166] взахлеб передавались из уст в уста. Его культ красоты и философия наслаждения обсуждались в затененных гостиных; и не один денди в сером цилиндре и серых перчатках воображал себя Дорианом Греем. Но вслед за славой на Уайльда обрушился скандальный судебный процесс. Он был заклеймен таким позором, облит такой грязью, с какой редко кому из известных людей приходилось сталкиваться. И только спустя несколько лет после того, как Уайльд, покинутый и опороченный, умер в Париже, смелость его произведений утратила остроту, а справедливость обвинений подверглась сомнению. Скандал уже не имел значения. Человек, проповедник и педераст стал историей. Остались труды: Уайльд становился классиком. Удивительно, как быстро все произошло. Минуло всего около десяти лет с тех пор, как в Лондоне состоялась премьера комедии «Веер леди Уиндермир», а за эти десять лет и эта пьеса, и «Женщина, не стоящая внимания», и «Идеальный муж», и «Как важно быть серьезным» прочно вошли в репертуар не только английских театров, но и театров других стран, особенно Германии. Даже в небольших немецких театрах с успехом шли «Идеальный муж» и «Веер леди Уиндермир». Интерес немецкой публики к пьесам Уайльда никогда не угасал, и даже в наше время они идут в Германии чаще, чем в Англии, за исключением пьесы «Как важно быть серьезным», которая не сходит с подмостков лондонских театров.

Но самая смелая пьеса «Саломея» не была поставлена в Англии ни при жизни Уайльда, ни много лет спустя после его смерти. Однако в Германии ее можно было увидеть. В 1902 году она появилась в Бреслау, а в 1903 году — в Берлине. Продюсером выступил молодой актер Макс Рейнхард, начавший свою долгую творческую карьеру с этой пьесы, главную роль в которой исполнила молодая яркая актриса Гертруда Эйзольдт. Она проработала с Рейнхардом многие годы, блистая в пьесах Ибсена, Метерлинка и Шоу.

Как получилось, что Уайльд отошел от комедий, местом действия которых были гостиные, и написал вакханальную поэму на библейский сюжет, к тому же не на своем блестящем английском, а на благоуханном французском?[167] Идея осенила его, когда он был в Париже. В то время он был под большим впечатлением от романа Флобера на эту библейскую тему и картины Густава Моро. На этой роскошной картине, превзошедшей романтизм Делакруа, чьим учеником был Моро, изображена почти нагая женщина. Ее расшитое драгоценными камнями покрывало откинуто назад, открывшееся тело устремлено к голове Йоканаана, которая, как ей кажется, окружена кровавым нимбом. Уайльд загорелся желанием рассказать историю иудейской принцессы по-новому, историю, которую в течение веков описывали или изображали бесчисленные художники. Он уже видел себя поэтом запретной темы, своего рода ирландским Бодлером. Сюжет он изменил. У Флобера Саломея не испытывает влечения к Йоканаану, она лишь — орудие мести своей матери. У Уайльда она одержима эротическим желанием, которое она не вполне осознает. Это девственница, снедаемая порочным целомудрием. Ибо по Уайльду нет ничего более греховного, чем невинность.

Прежде чем написать пьесу, Уайльд по заведенному обычаю рассказал о своем замысле парижским друзьям, среди которых было несколько молодых писателей. По мере того как он рассказывал, пьеса обретала в его сознании конкретную форму. Вернувшись в отель, он взялся за перо и писал долгие часы, не замечая наступившей темноты, не прерываясь, чтобы поесть. И только в полночь, почувствовав, что ослабел от голода, он пошел в кафе напротив, где играл цыганский оркестр. Заказав еду, подозвал руководителя оркестра. «Я пишу пьесу, — сказал он ему, — о женщине, танцующей в крови мужчины… Сыграйте мне что-нибудь, соответствующее моим мыслям».[168] Цыгане заиграли. Уайльд выслушал, вернулся в отель и продолжал писать, пока к утру пьеса не была закончена.

Она не стала шедевром и сейчас не была бы востребована, если бы не музыка Штрауса. Несмотря на всю вычурность метафор, они откровенно надуманы, несмотря на всю красочность языка, автор не убедил нас в том, что это — высокая трагедия. Пьеса кажется перегруженной и перезрелой, как корзина с тропическими фруктами, о которой забыли. После гранатов, фиников и манго хочется обыкновенного яблока. С другой стороны, фантазия Уайльда в этой пьесе так же безудержна, как и в «Портрете Дориана Грея». Автор неуклонно ведет своих героев к краху, и они гибнут под чахлой луной. Ирод, Иродиада и Саломея зачаровывают нас, потому что они отвратительны, а череда жизней и смертей проходит так быстро, что отвращение не успевает перерасти в скуку. Короче говоря, пьеса обладает захватывающей силой, какой бы чудовищной и греховной она ни казалась.

Несмотря на то, что пьеса была написана на волне эмоций, Уайльд, который был человеком, искушенным в театральных делах, безусловно преследовал определенную цель, а именно: написать драму для Сары Бернар, в которой Божественная Сара могла бы блеснуть перед английской публикой. Уайльд прочитал ей пьесу, и она с восторгом согласилась в ней сыграть. Вскоре начались репетиции. Премьера должна была состояться в лондонском «Палас-театре». И декорации и костюмы были уже готовы, когда лорд Чемберлен вдруг отказался дать разрешение на постановку пьесы под предлогом (используемым во все времена), что библейские персонажи в упомянутой пьесе показывать нельзя.

Уайльд был вне себя. Как посмел лорд Чемберлен выступить против него, «апостола красоты», любимца английского общества? Он пригрозил, что откажется от британского подданства, навсегда покинет Англию и поселится во Франции. Но ничего подобного он не сделал. Было решено поставить «Саломею» в Париже, в собственном театре Сары Бернар, «Порт-Сен-Мартен». Но теперь засомневалась Бернар, опасаясь, что даже в Париже общественное мнение может осудить ее за такую скандальную роль. Саломею она так и не сыграла,[169] хотя в Париже пьеса в конце концов была поставлена (1896). В Англии же запрет на нее был снят только в 1931 году.

Штраус впервые прочитал пьесу в адаптации венского писателя Антона Линднера. Она его заинтересовала, но адаптированный вариант его не удовлетворил, и он решил прочитать полный текст, переведенный на немецкий Гедвигом Лахманом. Именно этим переводом и воспользовался Рейнхард. Штраус отправился в театр посмотреть пьесу. Первая же фраза: «Как прекрасна сегодня вечером принцесса Саломея!» — так и просилась на музыку. А когда кто-то из друзей сказал, что «Саломея» может стать хорошим либретто для оперы, Штраус признался, что уже работает над ней.

Но серьезно он занялся ею только после возвращения из Америки. Работа заняла у него почти два года. Представим себе, как он сидит за столом и методично переводит на язык музыки, например, такую восторженную строку: «Твой рот словно алый бант на башне из слоновой кости». Когда у него выдавался свободный от дирижирования вечер, он трудился над «Саломеей» до часа ночи, а на следующий день, проснувшись, продолжал работу. Этот лихорадочный труд не сопровождался никакими внешними проявлениями чувств, никакими эмоциональными всплесками. Родителям он лишь сообщал, что «корпит над сочинением». Говорить такими словами о подобной музыке! Думаю, нечасто произведения такого накала страстей создавались невозмутимым автором. Манускрипт написан аккуратнейшим почерком, который не вызвал бы удивления, будь им написан менуэт Гайдна. Штраус окончил партитуру 20 июня 1905 года.

Он сразу понял противоречивость пьесы. Он просто не мог этого не заметить. Но возможно, именно это и привлекло его к сюжету, а также то, что Рейнхард уже обеспечил «Саломее» невиданный успех. Пьеса выдержала почти две сотни спектаклей. Штраус работал при дворе, на виду у кайзера, и его не могло не беспокоить всевысочайшее[170] мнение его величества.

Воспользовавшись удобным случаем, Штраус решил прозондировать почву. Это произошло в антракте оперы «Вольный стрелок», которой Штраус дирижировал. После второго акта кайзер подозвал Штрауса и похвалил его за блестящий спектакль. Штраус ответил, что он всего лишь очистил партитуру от накопившейся пыли и ложных традиций. Кайзер считал себя знатоком искусства, причем критерием ценности произведения было наличие в нем героизма, сентиментальности и прославления Германии. Он заказал Леонкавалло оперу на немецкий сюжет, и эта опера — «Берлинский Роланд» — была поставлена в том же году, к великому удовольствию кайзера и полному безразличию публики. Беседуя со Штраусом, кайзер заметил, что пьеса Геббеля «Ирод и Мариамна» могла бы послужить для либретто оперы. Штраус ответил, что уже работает над библейским сюжетом о Саломее. Кайзер, естественно, не мог ничего возразить, поскольку сам предложил библейскую тему. Штраус немедленно передал разговор Гюльсону, директору театра, и тот заметил: «Ну вот видите! Наверное, кайзер не так уж плох».[171]

История оперного искусства подтверждает, что некоторые композиторы создавали вдохновенную музыку на банальные сюжеты. В качестве примера можно привести такие разные сочинения, как «Волшебная флейта» и «Травиата». Штраус, как доказывают его последующие сочинения, к числу подобных композиторов не принадлежал. Его драматическое чутье помогало ему искать и находить для своих лучших опер подходящие сюжеты. «Саломея» давала Штраусу такую возможность, хотя, как правило, из таких пьес, где требуется особенно четко произносить трудный текст, где чересчур стилизован язык персонажей, хорошего либретто не получается. Штраус выделил в пьесе четыре важнейших момента, которые хорошо ложились на музыку. Первый из них — когда Саломея впервые ощущает, как в ней просыпается влечение к телу Йоканаана, и признается в этом. Второй — когда Йоканаан отвергает Саломею. Третий — план мести Саломеи, для осуществления которого она вырывает у Ирода согласие. Здесь же происходит и ее танец. И четвертый, самый драматичный и жестокий, — финальная сцена, включающая монолог Саломеи и ее смерть.

Теперь, задним числом, легко понять, что пьеса действительно «просилась на музыку», как говорил Штраус. Но он понял это сразу и принялся избавлять пьесу от излишней «литературы» (слово Штрауса), чтобы сделать из нее подходящий для либретто текст. Были убраны теологические рассуждения, горькие стенания пажа над телом Наработа и другие фрагменты. Все существенное, что касалось самой Саломеи, было оставлено.

Иначе говоря, Штраус нашел в «Саломее» нужные ему элементы: декадентский эротизм, необычную среду, напряженный конфликт и главное действующее лицо — женщину, которая несет в себе гибель и гибнет сама, дав тем самым композитору коснуться темы смерти и богохульного преображения. Штраусу нужен был именно женский персонаж, потому что для его опер характерны яркие женские образы, в то время как мужские получаются сравнительно бледными. Достаточно сопоставить Саломею и Йоканаана, Электру и Ореста, Арабеллу и Мандрика, Зербинетту и Арлекина или Ариадну и Бахуса. Даже заведомо мужские роли — Октовиана и Композитора — Штраус сделал женскими партиями.

Почти законченную партитуру он проиграл двум людям, чьим мнением очень дорожил. Вначале отцу, который, как обычно, был очень осторожен. «О господи, — воскликнул старый человек, — какая нервная музыка! Так и кажется, будто в штаны к тебе забралась куча муравьев». Франц Штраус не успел увидеть триумфа оперы. Он умер 31 мая 1905 года, в возрасте восьмидесяти трех лет, до последнего вздоха восхищаясь гениальностью сына и тревожась за его будущее.

Другим судьей был Густав Малер. По словам супруги Малера, Альмы Малер, Штраус сыграл и пропел всю оперу очень выразительно. (Ромен Роллан был далеко не лестного мнения о том, как Штраус знакомил со своими операми. Он говорил, что Штраус и играл, и пел «очень скверно».) Дойдя до того места, где Саломея танцует, Штраус с заметным баварским акцентом заметил: «Это у меня пока не получилось». Малер спросил его, не опасно ли таким образом пропускать танец, а потом пытаться попасть в русло нужного настроения. «Не беспокойтесь об этом», — с улыбкой ответил Штраус. Сочинение произвело на Малера большое впечатление. Так, по крайней мере, рассказывала в своих воспоминаниях Альма,[172] хотя ее нельзя назвать вполне надежным свидетелем. Некоторые из ее рассказов явно приукрашены.

За месяц до завершения работы над партитурой Штраус начал переговоры со своим другом Шухом. Естественно, что после оперы «Нужда в огне» Штраус отдавал предпочтение Дрездену. Шух с радостью согласился поставить оперу, хотя Штраус предупредил, что «Саломея» гораздо сложнее, чем «Нужда в огне». На роль Саломеи и Шух, и Штраус выбрали известную певицу, и, как ни странно, довольно полную, которую оба слышали в вагнеровских операх. Это была Мария Виттих, байрёйтская Изольда. Штраус вспоминал о первой репетиции: «На первое прослушивание с фортепианным сопровождением, где все исполнители должны были вернуть свои партии дирижеру, явились все, кроме чешского певца Буриана, который заявил: «Я знаю свою роль наизусть». Браво! Все были пристыжены, и репетиция началась. Неожиданно фрау Виттих, драматическое сопрано, запротестовала. Ей, с голосом Изольды, ввиду напряженности роли и сложности оркестровки, была поручена партия шестнадцатилетней принцессы. «Так нельзя писать, герр Штраус, либо одно, либо другое». И будто жена саксонского бургомистра, воскликнула в праведном негодовании: «Я не буду этого делать, я порядочная женщина!..»[173]

Однако вскоре эта «порядочная женщина» решила, что непристойная роль слишком уж соблазнительна, чтобы от нее отказываться. Но за два месяца до премьеры возникли новые осложнения. Штраус обнаружил, что фрау Виттих до сих пор плохо знает роль. Как же она успеет к концу ноября ее выучить? Кроме того, за лето она еще больше располнела. Но Штрауса это не очень беспокоило. «Это не имеет значения, — писал он Шуху. — Голос, друг Горацио, голос, и только голос». Но когда же она выучит роль? К концу октября Штраус все еще не был доволен ее успехами. Он даже пригрозил, что заберет оперу из дрезденского театра. Шуху он объявил, что Никиш в Лейпциге уже работает над «Саломеей», а Малеру удалось добиться разрешения на постановку оперы. (Но оказалось, что Штраус выдавал желаемое за действительное. Малер ничего не добился.) Штраус дал Шуху последний срок — 9 декабря, сказал, что, если опера не будет готова, он отдаст ее любому театру, который первый подготовит ее к постановке.

Нам неизвестно, как удалось несчастному Шуху уложиться в срок, но премьера «Саломеи» состоялась в названный Штраусом день — 9 декабря 1905 года. Виттих, какой бы грузной она ни была, спела партию шестнадцатилетней принцессы очень сильно, но исполнять танец она не могла, и во всех спектаклях в Танце семи покрывал ее заменяла балерина. Карел Буриан был великолепным Иродом, а Карл Перрон — Йоканааном. (Позже он исполнял роль барона Охса.)

Ажиотаж, поднятый оперой в музыкальных кругах Германии и всей Европы, был неслыханный. На спектакли отовсюду съезжались знатоки музыки, коллеги по профессии, актеры, известные общественные деятели. Публика, в большинстве своем знакомая с пьесой Уайльда, пребывала в состоянии нетерпеливого ожидания, в котором было и стремление услышать новое сочинение прославленного композитора, и опасение — или предвкушение — чего-то неожиданного и скандального. Но скандала не произошло. Слушатели оказались целиком во власти музыки. В зале царила абсолютная тишина, и только дважды по рядам пробежал шепот — когда танцовщица сбросила покрывала и когда из темницы показалась отрубленная голова. В финальной сцене Шух и его оркестр, а также фрау Виттих, казалось, превзошли самих себя. Музыка заполнила весь театр и увлекла даже скептиков. По окончании спектакля публика будто сошла с ума. Давая выход чувствам, люди неистово аплодировали, вскакивали на кресла, кричали, размахивали шляпами, бросали вверх программки. Артистов и композитора вызывали тридцать восемь раз.

Волна триумфа оперы прокатилась по Европе. За два года «Саломея» была показана в более чем пятидесяти оперных театрах и шла там по многу раз. К концу 1907 года Берлин отметил пятидесятое представление оперы! Но кайзеру она не нравилась. Он дал согласие на постановку только благодаря Гюльсону, который, видимо, был далеко не глуп. В конце спектакля он придумал повесить на заднике сияющую Вифлеемскую звезду. Она как бы предвещала появление трех волхвов. «Саломея» со счастливым концом? Вильгельм якобы сказал, что Штраус ему нравится, но опера нанесет его славе большой ущерб. А Штраус отреагировал так: «Благодаря этому «ущербу» я смог построить себе в Гармише виллу».

Для берлинской постановки Штраус пригласил молодую красивую певицу Джералдин Фаррар. Но она с сожалением отказалась, считая, что у нее недостаточно драматический голос для этой роли. Она пишет в своих воспоминаниях, что Штраус предложил внести в партитуру изменения, чтобы сделать партию более подходящей для ее голоса. И при этом сказал: «Вы, Фаррар, обладаете драматическим талантом, сможете играть и танцевать полунагой, так что всем будет не важно, поете вы или нет».[174] Если Штраус действительно так говорил, значит, он изменил свое первоначальное мнение. Теперь ему важнее был не голос, как у «тетушки Виттих», а красивая фигура. Наверное, он знал, что делал.

В Италии премьера должна была состояться в Турине, и оперный театр пригласил дирижировать оперой Штрауса. В «Ла Скала» репетиции нового произведения проводил Тосканини. Директор «Ла Скала», Гатти-Казацца, опередил Турин, превратив генеральную репетицию в полноправный спектакль. Это стало возможным потому, что у Тосканини опера уже была готова к постановке. То, что он совершил с «Саломеей», было чудом даже по его меркам. Он так тщательно готовил певцов и оркестр, проводя с ними отдельные репетиции, и они так старательно выполняли его указания, что, когда все собрались на общую репетицию, опера от начала до конца прошла без единой остановки. Тосканини спросили, как получилось, что он ни разу никого не остановил, он ответил: «Ошибок не было». Когда в Милан приехал послушать оперу Рихард Штраус и Гатти-Казацца рассказал ему о подвиге Тосканини, он не поверил, зная, как сложна партитура.[175]

Премьера в Париже состоялась в мае 1907 года, снова под управлением Штрауса. Было дано шесть спектаклей. Штраус был награжден орденом Почетного легиона. Он был очень горд, поскольку дорожил подобными знаками внимания. Антон Рубинштейн, начинающий в то время композитор, познакомился со Штраусом в Париже. Он запомнился ему попеременно «то сонным, то веселым». Когда кто-то назвал «Саломею» уникальным произведением, Штраус ответил: «Я в два счета могу написать другое».

Лондону пришлось ждать премьеры до 1910 года. После успеха «Электры» сэр Томас Бичем решил поставить более раннюю «Саломею», но так же, как Уайльд, встретил сопротивление лорда Чемберлена. Бичем рассказывает об этом в своей автобиографии с большим юмором. На его доводы, что Штраус самый известный и «по общему признанию величайший из живущих композиторов» и что эта опера заслуживает быть услышанной, а поскольку она идет на немецком, поймут ее немногие, лорд Чемберлен ответил, что даст свое согласие, если Бичем согласится внести соответствующие поправки в либретто оперы. В чем же они состояли? «Первое, что мы сделали, — это ликвидировали имя Йоканаана, который должен был теперь называться просто Пророком. Наградив его желанной анонимностью, мы принялись уничтожать в диалоге между ним и Саломеей все, что имело хоть малейший смысл или значение. Банальная приземленная страсть капризной принцессы была заменена возвышенным желанием получить духовное наставление, а знаменитая фраза в финале драмы «Если бы ты взглянул на меня, ты бы меня полюбил» была переделана так: «Если бы ты взглянул на меня, ты бы меня благословил». Справедливости ради следует отметить, что это веселое сумасбродство забавляло моих помощников, при всей их внешней серьезности, не меньше, чем меня. Мы все чувствовали, что приносим важную жертву на алтарь неведомого, но истинно национального бога».

Более того, не должна была фигурировать отрубленная голова. Саломее подавали окровавленный меч. Однако примадонна, Айно Акте,[176] красавица финка, запротестовала, «заявив, что это ужасное оружие испортит ее красивый наряд». Было принято компромиссное решение, что Саломее подадут большое блюдо, накрытое салфеткой. «Но под ней ни в коем случае не должно быть ничего, что очертаниями напоминало бы драгоценную голову».

На спектакле артисты начали петь исправленный текст. И вдруг произошло нечто странное: «…постепенно, благодаря телепатии, которая существует между дирижером и артистами на сцене, я стал ощущать нарастающее волнение и беспокойство, вызванное ошибкой певицы, исполнявшей роль Саломеи. Она забыла несколько фраз новой версии и вернулась к оригинальному порочному тексту. Ошибка оказалась заразительной и передалась всем остальным исполнителям. Ко второй половине оперы они все без зазрения совести полностью восстановили первоначальный текст либретто. Будто и не существовало ни английской респектабельности, ни ее законных блюстителей».

После того как опустился занавес, приближенные лорда Чемберлена, сидевшие с ним в ложе, направились к Бич ему. Его первым побуждением было бежать. Но, к своему удивлению, он услышал восторженные отклики по поводу того, как превосходно он и его коллеги исполнили их пожелания». До сегодняшнего дня я так и не знаю, чему мы обязаны таким счастливым исходом: нечеткой ли дикции певцов, незнанию ли языка со стороны моих помощников или дипломатической уловке, способствовавшей выходу из затруднительного положения, которого никто не мог предусмотреть.

Между прочим, стоит, наверное, упомянуть, что «Саломея» произвела в Лондоне фурор еще раз, много лет спустя, в сезон 1949/50 года, когда художественное оформление оперы было осуществлено Сальвадором Дали. Его декорации и костюмы были столь скандальны, что художественный руководитель «Ковент-Гарден», Питер Брук, был вынужден под огнем критики подать в отставку.

Нью-Йорк увидел «Саломею» в 1907 году. Там тоже в течение девяти дней вокруг оперы кипели страсти. Правда, не ясно, по какой причине — шокирующее содержание оперы или неуклюжие действия импресарио Гейнриха Конрида. В воскресенье утром, 20 января, Конрид устроил публичный просмотр генеральной репетиции и, естественно, пригласил на него руководителей «Метрополитен-опера», в том числе могущественного Д.П. Моргана. Многие зрители пришли на спектакль прямо из церкви. Морган был возмущен и открыто об этом заявил. На следующий день в «Нью-Йорк таймс» появилось письмо врача: «Я человек, проживший уже почти полжизни и посвятивший более двадцати лет своей профессии, которая требует ежедневного общения с дегенератами. После некоторых раздумий я утверждаю, что «Саломея» представляет собой точный до мелочей пример самых ужасных, отвратительных и неприличных черт дегенеративности, о которых мне когда-либо доводилось слышать или читать и которые даже трудно себе вообразить». Публика, пришедшая на следующий день на премьеру, об этом уже знала.

Билеты были проданы по ценам, вдвое превышающим обычные. Представление началось с концерта из оперных произведений. Сама опера началась около десяти часов вечера. Пела Оливия Фремстед. И опять из-за фигуры примадонны в танце пришлось прибегнуть к услугам балерины. Некоторые зрители покинули зал до окончания оперы. По причине позднего времени или от возмущения — сказать трудно. Утром «Нью-Йорк таймс» опубликовала специальный репортаж под заголовком «Как публика приняла оперу»: «Для сдерживания толпы дополнительно потребовалось десять полицейских… Многие из присутствовавших вчера в зале «Метрополитен-опера» дам отвернулись во время исполнения танца. Очень немногие мужчины чувствовали себя непринужденно. Зрители верхних ярусов встали, чтобы лучше видеть, как примадонна целует мертвые губы головы Йоканаана. Потом опустились в свои кресла и содрогнулись». Каким образом репортер разглядел в затемненном зале, что зрители содрогнулись, он не объяснил. Г. Кребил, самый злобный критик нью-йоркской «Трибюн», разразился яростной статьей, заклеймив оперу с точки зрения морали, хотя и признал некоторые достоинства музыки. «Моральный смрад», «тлетворное сочинение», «режет глаз и бьет по нервам», «чудовищная», «похабная», «тошнотворная» — как ужаленный вопил этот хулитель. Все это очень сильно подействовало на руководителей «Метрополитен-опера». Но, как писал Ирвин Колодин в своей «Истории «Метрополитен-опера», «Casus belli — поводом — к запрету оперы несомненно послужил поцелуй Саломеи, запечатленный на отрубленной голове, особенно если учесть, что Фремстед проделала это действо с необыкновенной страстью у самого края сцены». Пять дней спустя было объявлено, что спектакли «Саломеи» прекращаются. Ни протесты Конрида, ни просьбы Альфреда Херца, дирижера, не смогли изменить решения руководителей театра.

Штраус, естественно, был удручен нью-йоркским инцидентом. Позже, когда «Метрополитен-опера» попыталась получить право на постановку «Электры», оказалось, что Штраус отдал это право конкурирующему театру Оскара Хаммерстейна. К тому времени к руководству «Метрополитен-опера» пришел Отто Г. Кан. Он написал Штраусу примирительное письмо, пытаясь изменить его решение. Это письмо было опубликовано только недавно. Кан писал, что руководство театра сменилось, что Морган не имеет больше влияния на художественную политику театра, что Гатти-Казацца, «который восхищается вами», — теперь генеральный директор и что за неприятный инцидент ответственно прежнее руководство.

«Я хорошо понимаю ваше «желание отомстить» тем, кто причастен к неудаче «Саломеи» в Нью-Йорке. Понятно также и то, что вы избрали Хаммерстейна на роль Ореста как орудие возмездия, но разрешите мне заметить, что вы ищете Клитемнестру и ее возлюбленного не в том месте.

«Саломею» запретили из-за оплошности Конрида и искренней, но в данном случае совершенно неуместной религиозности Моргана. Конрид необдуманно назначил генеральную репетицию на одиннадцать часов в воскресенье — в то время, когда в храмах проходит служба, — и пригласил весь Нью-Йорк, вызвав тем самым недовольство церковных служителей, которые и побудили Моргана к выступлению…»[177]

Но письмо не возымело действия. «Электру» получил Хаммерстейн.[178]

Последним из известных оперных театров сдался Придворный оперный театр Вены. Ни Малер, ни его преемник не могли поставить оперу без разрешения цензуры, находившейся под властью католической церкви. Опера была запрещена главным образом благодаря усилиям австрийского архиепископа Пиффла (весьма знаменательное имя![179]), хотя и была исполнена заезжей труппой в венском второстепенном театре. И только в 1918 году, после Первой мировой войны, «Саломея» вошла через портал Венской придворной оперы. Но к тому времени опера перестала быть придворной и стала Венским государственным оперным театром.

Хотя популярность оперы и началась со скандального успеха, публика оказалась не такой уж ханжеской и толстокожей, чтобы не оценить оригинальность и красоту произведения. Несколько современных композиторов отдали ей дань восхищения. Дюка признался, что ему казалось, он разбирается в искусстве оркестровки, но теперь он понял, что многих ее секретов не знает. Равель говорил о стихийной силе, обжигающем ветре «Саломеи», который поднимает в душе бурю. Бузони восхищался оперой, Козима считала ее просто умопомрачительной.

Споры вокруг оперы только способствовали ее популярности. Как и начавшие появляться карикатуры, а также шутки и анекдоты, многие из которых, несомненно, были вымышленными. Якобы Штраус сказал оркестрантам: «Мужайтесь, господа! Чем ошибочнее вам кажется музыка, тем она вернее». Обсуждая с Шухом, как следует исполнять какой-то фрагмент, Штраус спросил: «Кто, в конце концов, написал эту оперу?» Шух ответил: «Слава богу, ты!» В парижском издании «Ле Темуан» появилась карикатура, на которой соблазнительная полуобнаженная Саломея восклицает: «О, если бы я знала, я бы потребовала голову Рихарда Штрауса!»

Что можно сказать об опере сейчас, когда более чем полувековое знакомство с нею притупило ощущение шока? Мы уже не считаем ее порочной, и она не вызывает общественного порицания. Некрофилия, разумеется, неподходящая тема для утренников. Однако мы уже привыкли к тому, что больничные подробности звучат с театральной сцены. И если мы не боимся «Вирджинии Вульф» Олби, как мы можем бояться Саломеи, даже если музыка и усиливает дух ее порочности? Однако любопытно, что два писателя (оба англичане), Уильям Манн и Норман Дель Map, недавно назвали оперу одним и тем же словом — «отвратительная». Дель Мару кажется, что после спектакля «Саломея» зритель покидает театр с омерзительным вкусом во рту».[180] Неужто это возможно? Я слышал «Саломею» десятки раз и после удачного спектакля испытывал ужас, ощущение трагедии, восторг. Иногда — досаду из-за погрешностей оперы. Но никогда не уходил с «омерзительным вкусом» во рту. С горечью — да, ибо «Саломея» — произведение искусства, а не порнография.

Причем значительное и ценное произведение искусства. Вспомните о предчувствии беды в начале оперы; о поэтической силе признания Саломеи в своем желании; о красках музыки в тот момент, когда Ирода внезапно обдает ледяным ветром; о неистовом звучании оркестра, когда Йоканаан спускается в свою темницу; о нарастающем ужасе Ирода, когда Саломея объявляет о своем намерении (и как оригинально этот фрагмент передан музыкой); о чудовищной казни, во время которой музыка умолкает; в этот момент слышны лишь отдельные звуки, производимые щипком струн контрабаса. Штраус говорил, что они символизируют не сам акт казни, а стоны безумной Саломеи.[181] Пусть ваше ухо уловит постоянно меняющуюся гармонию созвучий, богатство переливающихся, сменяющих друг друга красок оркестра, его ропот и всплески, чередование диссонансов и роскошных благозвучий, протяжные упоительные мелодии, и вы почувствуете всю силу «Саломеи». Добавьте к этому заключительный монолог Саломеи. Немного найдется в операх XX столетия таких выразительных монологов, как горькие слова этой девушки, осознавшей, что тайны любви глубже тайн смерти. Эта морально порочная, но музыкально возвышенная «Liebestod» завершается после слов «Я поцеловала твои губы, Йоканаан!» сокрушительным выкриком оркестра.

При всем том нельзя сказать, что опера лишена изъянов. Как почти все крупные работы Штрауса, она грешит порой недостатком вкуса и вдохновения. Густав Малер, не умевший оценивать собственные сочинения, «Саломею» оценил очень проникновенно. Он писал жене: «Это поистине произведение гения, чрезвычайно мощное и безусловно одно из самых значительных произведений нашего времени. Под грудой шлака живет и трудится вулкан, подземный огонь, а не фейерверк. Таков и сам Штраус. Вот почему трудно отделить плевелы от зерен».[182]

Да, в опере есть и шлак, и плевелы. Йоканаан — неудачная фигура, он неубедителен ни как смиренный мученик, ни как красноречивый обличитель. Штраус однажды признался Стефану Цвейгу, что Йоканаан ему несимпатичен, есть что-то абсурдное в том, что проповедник живет в пустыне. Понимал ли Штраус, как невыразительна и невыигрышна музыка, рисующая образ Йоканаана? Мы знаем, что религиозный экстаз Штраусу был не свойственен. Йоканаан впадает в банальность, когда рассказывает о Галилейском море. Не чувствуется юмора и в квинтете, изображающем группу веселых евреев. Эта фуга кажется просто шумной.

Наконец, следует сказать и о танце Саломеи. Критиковать его уже стало модным. Я не совсем согласен с упреками в его адрес. Это явно вставленный фрагмент. Возможно, он и задумывался как цельный отрывок для концертного исполнения. Он действительно написан отдельно. Опасения Малера, что Штраус не сумеет попасть в русло нужного настроения, оказались небезосновательны. Штраус повторил некоторые темы, но собственная тема танца кажется немного чужеродной и несколько слишком «здоровой». В целом же музыка танца слегка вульгарна, напоминает изыски восточных мотивов. Иначе говоря, ее эротическая притягательность довольно тривиальна. Ее можно сравнить с иллюстрациями Бердсли к пьесе Уайльда. Наделенные сексуальной символикой, они считались до крайности откровенными. Но в наше время они выглядят как старомодные каракули. Штраус талантливее Бердсли, и знаменитый танец — это эффектный эпизод, а его музыка до сих пор действует на нас возбуждающе.

Штраус называл «Саломею» — скерцо с трагическим финалом. Он говорил также, что «Саломею» следует исполнять так, словно она написана Мендельсоном. Но оба эти заявления абсурдны. «Саломея» — не скерцо, и ее нельзя исполнять как произведение Мендельсона; так же как нельзя исполнять «Итальянскую симфонию» как произведение Штрауса. Штраус, без сомнения, сказал это в знак протеста против той истерии, которая велась вокруг манеры дирижирования, пения и исполнения ролей в многочисленных постановках оперы.[183] Штраус был прав, требуя, чтобы Саломея двигалась не как египетская танцовщица в танце живота, а Ирод не слонялся бы по сцене, издавая гнусавое рычание. Все необходимое безумие выражено самой музыкой.

Безумие «Саломеи», сексуальное, драматичное, бьющее по нервам, заканчивается эпилогом, который отвечает требованиям, предъявляемым к искусству, — удовлетворять нашу жажду прекрасного. Вот почему, после того как улеглась шумиха вокруг оперы, «Саломея» осталась второй самой популярной оперой Штрауса.

Глава 10

Партнер

В Вене кафе выполняли роль публичных библиотек. Каждая кофейня имела собственную клиентуру: в одной собирались любители оперы, в другой — студенты-медики, в одной — извозчики, в другой — лейтенанты-кавалеристы, в одной — начинающие журналисты, в другой — признанные литераторы. Но общим у всех кафе было то, что каждое предлагало своим завсегдатаям обширный набор газет, журналов и других периодических изданий. Вся эта литература помещалась на специальных деревянных стеллажах, и любой посетитель мог взять, скажем, журнал и читать его хоть несколько часов, всего лишь заказав маленькую чашку черного кофе. Это был самый дешевый напиток в меню. (К нему подавались даром два стакана восхитительно холодной венской воды.) Подвергавшиеся жесткой цензуре австрийские газеты и журналы не углублялись в политику, но зато отдавали много места литературе. Именно их, а не дорогие книги читали интеллектуалы. В конце 1890-х годов в них стали появляться стихи, отличавшиеся удивительной красотой и артистизмом и подписанные псевдонимом Лорис. Кто же скрывался за псевдонимом? Авангардистски настроенные поэты и писатели, такие, как Рихард Беер-Гофман, Феликс Зальтен, Петер Альтенберг и Артур Шницлер, усердно ломали головы. Осеннегрустный тон стихотворений подсказывал, что их автор немолод, многое испытал и отличается мудростью зрелых лет. Однако вскоре они обнаружили, что стихи принадлежали юноше, еще не достигшему двадцати лет, что он подписывался псевдонимом, потому что еще не кончил школу — а школьникам не разрешалось печататься под собственным именем, — и что настоящее имя Лориса — Гуго Гофмансталь.

Он начал писать в возрасте шестнадцати лет, а к восемнадцати был уже знаменит. Вот как описал его внешность Стефан Цвейг: «Реденькие юношеские усы и гибкая фигура делали его еще моложе на вид, чем я себе представлял. У него был острый профиль, и смуглое итальянское лицо казалось нервно напряженным. Это впечатление усиливалось его темными, бархатными, но очень близорукими глазами. Он начал говорить рывком, точно пловец, бросающийся в знакомый бассейн, и чем дольше он говорил, тем меньше в нем оставалось скованности и тем свободнее он жестикулировал».[184]

Среди предков Гофмансталя были австрийцы, итальянцы, швабы; один его дед даже был евреем. Ко времени рождения Гуго семья уже принадлежала к благородным патрициям и с гордостью употребляла приставку «фон». Его отец получил юридическое образование, но стал банкиром, причем весьма преуспел на этом поприще. Гуго представлял собой такую мешанину различных национальных элементов, что мог бы считаться воплощением чистокровного австрийца, представителя Австро-Венгерской империи, которая включала самые разнообразные национальности и языки. Он так хорошо сознавал свою принадлежность к Австрии, что признавал не только ее достоинства, но и недостатки. Он не поддался сказке о знаменитой австрийской сердечности; задолго до прихода Гитлера, которого с энтузиазмом приветствовали в этой стране, он писал об «австрийской жестокости». Он даже составил таблицу отличительных черт прусского и австрийского национального характера. Читая первую колонку этой таблицы, получаешь представление о характере самого Гофмансталя:

ПРУССАК

Придерживается современных взглядов (космополитических — около 1800 года, либеральных — около 1848 года, а сейчас поддерживает Бисмарка, полностью забыв о предыдущих стадиях)

Не имеет чувства истории

Привержен к абстракциям

Несравненно аккуратен в исполнении заданий

Действует согласно приказу

Силен в диалектике

Более способен к экспрессии

Более последователен

Склонен полагаться на самого себя

Внешне мужественен

Смотрит на все функционально

Склонен к самоутверждению и самооправданию

Самоуверен, высокомерен, хвастлив

Склонен провоцировать кризисы

Борется за свои права

Не способен понять точку зрения другого

Наделен сильным характером

Каждый индивидуум — часть власти

Настойчив в достижении цели

Преобладание профессиональных занятий

Склонность к крайним преувеличениям

АВСТРИЕЦ

Придерживается традиционных взглядов, почти не претерпевших изменений за последние столетия

Обладает инстинктивным пониманием истории

Мало склонен к абстракциям

Более сообразителен

Действует согласно целесообразности

Отрицает диалектику

Более уравновешен

Более способен адаптироваться к существующим условиям клонен к самоиронии

Внешне незрел умом

Смотрит на все в социальном свете

Предпочитает неопределенность

Застенчив, тщеславен, остроумен

Избегает кризисов

Не склонен бороться за свои права

Настолько хорошо понимает точку зрения другого, что почти забывает о своей собственной

Склонен к театральности

Каждый индивидуум — часть Человечества

Ищет в жизни удовольствий

Преобладание частной жизни

Ирония, доходящая до самоуничижения[185]

Поскольку родители Гофмансталя были обеспеченные люди, у него никогда не было необходимости зарабатывать себе на жизнь. Он всегда пользовался всеми благами — до тех пор, пока инфляция, постигшая Германию и Австрию, не превратила его состояние в груду обесцененных бумажек. Тогда он попросил своего друга Карла Буркхардта продать принадлежащие ему картины Пикассо и Ван Гога, а также скульптуру Родена. Эта операция и гонорары за оперы, поступавшие на его счет в иностранной валюте, позволили ему практически безбедно прожить трудные годы.

Он жил в Родауне, недалеко от Вены, в небольшом замке, построенном в стиле австрийского рококо. Здание ни разу не подвергалось модернизации — Гофмансталь даже не позволил установить там центральное отопление, довольствовался белой кафельной печью и сильно мерз зимой. Во всем замке не было ни одной современной уборной. У себя в кабинете он обдумывал и писал свои книги, одетый в строгий черный костюм, сидя на неудобном античном кресле бело-золотого цвета. На письменном столе лежали цветные стеклянные шарики — он любил писать, глядя на них.

Гофмансталь был человеком феноменальной эрудиции. Чего он только не знал! Он вечно читал книги давно забытых авторов, особенно драматургов, начиная от Мидлтона и кончая Мольером. Он любил античность любил Штраус. Он хорошо разбирался в живописи и, хотя заявлял, что ничего не понимает в музыке, знал множество музыкальных произведений. И вся информация прочно хранилась в его памяти. Разгоряченный разговором, он мог вспомнить любую из прочитанных им книг, любую из увиденных им картин.

Он был знаком с литературой не только своей страны и Германии, но также Франции, Англии, Испании и Италии, и он знал языки всех этих стран. Но главное — он мастерски владел своим собственным языком и был одним из самых изысканных стилистов немецкой литературы.

Он был женат на женщине, которая «отличалась красотой, острым чисто женским умом, смелостью и чувством юмора»[186] и которая родила ему троих детей. Он был окружен богатством, любовью, славой и уважением; тем не менее его посещали минуты страшных сомнений, депрессии и мелкой обидчивости. Он был в какой-то степени снобом, страшно гордился аристократическим происхождением и втайне стыдился затесавшегося среди его предков еврея. Но это не помешало ему жениться на еврейке.

Он был замкнут и необщителен, ненавидел сборища, включая празднества по случаю театральных премьер. Он отказался присутствовать на официальном банкете после премьеры «Ариадны на Наксосе», потому что опасался приставания «дешевых журналистов и разных ничтожеств из Штутгарта». Он придет только при условии, что его посадят за особый столик с друзьями. «Я придерживаюсь либеральных взглядов, — писал он Штраусу, — но в обществе я отказываюсь иметь дело с неприятными мне людьми».[187] С другой стороны, при всем своем презрении к «дешевым журналистам», он обожал, чтобы о нем писали, и охотно пропагандировал свое творчество, сочиняя множество эссе и газетных статей, где он объяснял замысел своих произведений. И чем слабее было произведение, тем более энергичными и пространными были объяснения.

Постоянно бросаясь из одной крайности в другую — от уверенности в значимости своей работы к сомнениям в своих способностях, — он легко обижался, видел пренебрежение там, где его не было и в помине, считал, что его труды не ценят по достоинству. Штраусу много раз приходилось его успокаивать, особенно когда о Гофманстале неодобрительно отозвался критик или — еще хуже — когда сам Штраус не выразил должного восхищения. Однажды Гофмансталь узнал, что Штраус играл отрывки из балета «Иосиф» одному другу, а не ему, соавтору. Он был очень обижен и написал Штраусу письмо, в котором говорил, что, находясь вместе с ним в Берлине, он, Гофмансталь, жаждал услышать эту музыку, но не посмел попросить Штрауса сыграть ему. Может быть, Штраус считает, что нет смысла играть музыку человеку, который ничего в ней не смыслит? Если даже так, то, как соавтор, он имел полное право услышать музыку, написанную к его тексту. Штраус ответил ему: «Вы настоящий венец. Вместо того чтобы просто попросить меня сыграть вам что-нибудь из «Иосифа», вы ждете, когда разговор сам коснется этой темы. А когда этого не происходит, пишете мне возмущенное письмо. Так вам и надо».[188]

Гофмансталь был невероятно подвластен изменениям погоды. Пасмурный день был потерян для творчества. Когда южный ветер приносил жару, он страдал от головной боли. Он мог писать, только если стрелка барометра стояла неподвижно. Однако он никогда не тратил времени зря. В голове у него всегда роились планы новых произведений. Он набрасывал свои мысли где попало, исписывая листы бумаги вдоль, поперек и по диагонали, а также на полях. У него был очень неразборчивый почерк (в отличие от Штрауса, у которого даже предварительные наброски всегда были написаны очень четко). Гофмансталь занимался не только творческой работой. Он принимал активное участие в крупных мероприятиях, таких, например, как организация моцартовского фестиваля в Зальцбурге, который он практически основал совместно с Максом Рейнхардтом.

Он часто уподоблялся лиане, обвивающей могучее дерево и питающейся его соками. Он адаптировал труды других писателей: Софокла, Кальдерона (которого особенно высоко ценил), Отвея («Сохраненная Венеция»), Мольера (старую мистерию «Всякий человек»). В этом смысле он был своего рода соавтором еще до того, как началось его сотрудничество со Штраусом. А может быть, обширная эрудиция мешала его собственному творчеству. Несколько его трудов остались незаконченными. Из них можно особенно пожалеть о повести «Андреас», которую считают его шедевром и которая повествует о событиях, происходивших в грозной атмосфере Венеции. Он работал над этой отличавшейся тонким подтекстом повестью больше десяти лет, но так ее и не закончил. Он также не сумел создать окончательный вариант своей самой значительной пьесы «Башня».

Гофмансталь был мистиком, но его мистицизм не исключал юмора и типично австрийской беззаботности. Он считал, что реальности не существует, что окружающий мир является иллюзией, что наша жизнь и во сне, и наяву является сновидением, что мы ее разыгрываем, как пьесу, что мы связаны ритуалами и легендами и наши мысли наименее оригинальны, когда мы воображаем себя независимыми. «Я не могу стряхнуть со своих век усталость давно забытых народов», — писал он. Как и Шницлер, он верил во всемогущество настроения и писал об отчаянии или экстазе, которые мгновение может породить в нашем сердце. Когда же он подпал под влияние Фрейда, он увлекся интерпретацией человеческой психики, хотя не анатомировал своих персонажей с помощью скальпеля, а предпочитал подставлять к их устам серебряное зеркало. Под псевдонимом Лорис он написал посвящение в стихах для книги Шницлера «Анатоль». В этом посвящении он характеризует не только произведения Шницлера, но и свои собственные:

И так мы разыгрываем наш театр,

Выражаем наши собственные чувства,

Созревшие раньше времени,

Нежные и печальные,

Комедию нашей души…

Некоторые слушают нас, но не все,

Некоторые мечтают, некоторые смеются,

Некоторые едят мороженое…

Начав с поэзии, Гофмансталь обратился затем к рассказам, эссе и драматическим произведениям. Он питал слабость к сцене и всегда искал дружбы с актерами, режиссерами и оформителями. Из многих его пьес лучшей считается «Трудный человек». Ее герой — представитель старой австрийской аристократии. Он так боится показаться «вульгарным», что оказывается неспособным выразить собственные чувства или осуществить собственные желания. В конце концов девушка с очень проницательным умом ухитряется завоевать его любовь, хотя Гофмансталь на протяжении всей пьесы старательно избегает всего, что напоминало бы любовную сцену. Мне эта комедия представляется ограниченной, состоящей в основном из тонкого венского диалога и не имеющей драматического содержания.

Был ли Гофмансталь великим писателем? Вряд ли. Отсутствие ясности, отсутствие связи между различными эпизодами, которая давала бы возможность достичь кульминации, его смутный мистицизм и театральность заставляют говорить о нем как о талантливом, но второстепенном художнике.

Аллардис Николль в книге «Мировая драматургия» охарактеризовал его как «слепого пророка»: «Во всех своих трудах Гофмансталь проявляет незаурядный поэтический дар, но любовь к красоте часто уводит его в сторону и в его трудах не найдешь проповеди надежды. Несмотря на свою «философичность», он всего лишь слепой пророк, слух которого зачарован музыкой».

Джон Пристли в своем труде «Литература и человек Запада» выражает несогласие с этим суждением: «У него ультратонкая нервная организация, и он глубоко серьезен; склонность к мистицизму в нем не так сильно выражена, но в ней нет ничего фальшивого, это не литературный прием, как у Метерлинка; и в его предчувствии, что мир обречен, что его ждет катастрофа, есть нечто истинно пророческое. С другой стороны, могут возразить, будто он бежал этого интуитивного сознания, что общество и культура, породившие нежный цветок творчества, уже умирают, и в отчаянии обратился к маскараду барокко и мистическому томлению, потому что не мог заставить себя признать во всей грубости и разрушительности то, в чем была заложена не смерть, а жизнь. И он держится за традицию, как человек, привязанный к мачте уже тонущего судна. Его поиск «пути к жизни», который был его главной темой после того, как закончился фантастический период его юношеского творчества, говорит о сознании, что он сам поставил себя за рамки жизни. Но его нельзя расценивать просто как элегантное печальное воплощение венского обаяния и конечной меланхолии: в нем для этого слишком много силы и глубины; в отличие от большинства своих современников, он на наших глазах становится творцом все большего калибра, и его ни в коем случае нельзя расценивать как всего лишь поэта, слова которого не слышны за духовыми и ударными инструментами в «Электре» и «Кавалере роз».

Именно этот художник, относительно которого возможны столь различные суждения, вступил в творческое сотрудничество, которое породило шедевры, и эти шедевры будут помнить дольше, чем самостоятельные произведения Гофмансталя. Его слова все-таки слышны поверх духовых и ударных инструментов. Так хотел Штраус, потому что он придавал словам большое значение.

Почему же все-таки Гофмансталь согласился на сотрудничество? Совершенно ясно, что он представлял собой нечто большее, чем обычный либреттист, и Штраус обращался с ним с должным уважением. Он почти немедленно осознал, что имеет дело с неординарной личностью. Он писал Гофмансталю: «Ваша натура как бы дополняет мою. Мы были рождены друг для друга, и, если вы останетесь мне верны, мы, конечно, достигнем немалого».[189] Гофмансталь был с этим согласен: «Я не только считаю возможным, я убежден, что нам суждено совместно создать несколько, может быть, даже немало произведений, которые будут отличаться замечательной красотой».[190]

Они действительно словно бы дополняли друг друга. Австрийская тонкость Гофмансталя уравновешивала могучий и порой безвкусный немецкий гений Штрауса. С другой стороны, Штраус научил Гофмансталя тому, к чему, он, казалось, был не способен: учитывать практические требования театра, строить сюжет, четко характеризовать действующих лиц и — по крайней мере, в более ранних работах — подавлять излишний мистицизм. Гофмансталь был не очень высокого мнения о драматическом чутье Штрауса, хотя очень высоко ценил его музыкальный вкус. Он отвергал предлагаемые Штраусом идеи оперных сюжетов, иногда в мягкой и дипломатической форме, иногда резко и раздраженно; по крайней мере, в одном случае он предъявил ультиматум — или Штраус перестанет приставать к нему с этим сюжетом, или он, Гофмансталь, разорвет их партнерство. С другой стороны, интуитивное понимание Штраусом, что возможно осуществить в опере, а что нельзя, удерживало поэта от излишней велеречивости или излишней неопределенности — по крайней мере, в начале их сотрудничества. В результате лучшими пьесами Гофмансталя с драматической точки зрения считаются «Кавалер роз» и «Ариадна на Наксосе».

Когда началось их сотрудничество, Гофмансталь уже был признанным поэтом и писателем. Однако возможность на кого-то опереться — даже если это был живой человек, а не «литература», — наверное, помогла ему преодолеть свою вечную мнительность. Кроме того, он понимал, что ему предоставляется возможность стать известным за пределами Австрии и выйти на международную арену музыки. Поэт ограничен собственным языком; композитор говорит на музыкальном эсперанто. Кроме того, ему было интересно попробовать себя в новой области. Повысить уровень оперного либретто было заманчивой задачей для писателя, увлеченного театром. Штраус его в этом всячески поддерживал: «Вы — прирожденный либреттист. В моих глазах это комплимент. Я считаю, что написать хороший текст для оперы гораздо труднее, чем написать хорошую пьесу».[191]

Их партнерство продолжалось двадцать пять лет. Случались в течение этого времени между ними и ссоры, но в целом им хорошо работалось вместе. Но их личные отношения были весьма странными. Хотя каждый восхищался работой другого и хотя моментами они проникались друг к другу действительно добрым отношением, между ними не было настоящей симпатии. Письма их в основном написаны в холодно-вежливом тоне, порой в них прорывается неприязнь, и лишь очень редко звучат дружеские чувства. В этих письмах не найдешь сообщений о повседневных делах, не касающихся работы, и в них полностью отсутствует обычное между друзьями добродушное подшучивание.

Однако Штраус многократно признавал талант поэта, а поэт неизменно выражал восхищение музыкантом. В 1924 году Штраус написал Гофмансталю очаровательное письмо по поводу его пятидесятилетия. Любые слова будут банальными «по сравнению с тем, что, как композитор, пишущий на основе вашей замечательной поэзии, я уже высказал вам в музыкальной форме. Ваши слова вдохновили меня на лучшую музыку, на которую я был способен; это сознание должно доставлять вам глубокое удовлетворение. И пусть же Хрисотема, Маршаллин, Ариадна, Зербинетта, императрица и особенно Е. [Елена] — «которой и восхищались и которую бранили» — присоединятся к моим поздравлениям, к моей благодарности за все то, что вы мне подарили, за то пламя, которое вы во мне разожгли, за все, что вы вызвали к жизни».[192] Замечательный подарок к дню рождения!

Однако в других, менее праздничных ситуациях Гофмансталь в полной мере испытывал терпение Штрауса, а тот, в свою очередь, — его. В 1917 году, после провала «Мещанина во дворянстве», Штраус раздраженно писал жене Гофмансталя: «Я не могу допустить, чтобы Гуго бесцеремонно отметал мои сомнения». Он считал, что вправе просить Гофмансталя по крайней мере прочитать и обдумать его предложения.[193]

Эту ссору вызвало письмо Гофмансталя, в котором он называл предложения Штрауса «недостойными обсуждения… они показывают, что наши вкусы очень далеки друг от друга, по крайней мере в таких вопросах. Пожалуйста, сообщите мне, разрешаете ли вы мне распорядиться по своему усмотрению адаптацией Мольера, в которой я не намерен изменить ни одного нюанса».[194] Штраус, поостыв, написал ответ в примирительном тоне: «Почему вас так сильно сердит каждое мое предложение, даже если вы считаете его недостойным обсуждения? Я с готовностью признаю, что у вас гораздо более утонченный вкус, чем у меня… Но, хоть убейте, я не выношу пьес, которые не привлекают публику и рассчитаны на немногих избранных».[195]

Штраус держался за Гофмансталя, потому что тот был ему нужен. Но эти люди были слишком разными, чтобы в свободное время искать общества друг друга. Тем более, что Штраус был по натуре скрытен и не хотел обсуждать задуманную оперу до ее завершения. А Гофмансталь любил поговорить о текущей работе и часто показывал свои либретто друзьям, которые всегда находили их превосходными — «лучшим из всего, что я написал».

Они всю жизнь говорили друг другу «вы». Штраус неизменно обращался к поэту в письмах «Многоуважаемый господин Гофмансталь» и лишь в немногих письмах смягчался до «Уважаемый друг». Они вместе совершили путешествие в Италию, но даже эта поездка, предпринятая не для удовольствия, а для ознакомления с местом действия очередной оперы, их не сблизила. Как я уже сказал, Гофмансталь уважал и восхищался Штраусом-музыкантом, но на Штрауса-человека, у которого не хватало мягкости в обращении и художественного чутья, смотрел с некоторым пренебрежением. Штраус же не мог понять постоянной смены настроения у Гофмансталя, его частых головных болей, приступов депрессии и глубокого беспокойства по поводу морального падения европейской политики. Штраусу не было дела до политической морали. Его интересовала только работа, и он постоянно понукал Гофмансталя: «Где следующий акт? Где следующая сцена?»

С возрастом Гофмансталь впадал во все более глубокую меланхолию и все более чуждался всякого общения. Штраус же работал с прежним упорством, и его аппетит к труду был столь же неутолим, как и в юности. Они жили далеко друг от друга, один — в Австрии, другой — на вилле в Гармише, один работал неохотно и по настроению, другой, как всегда, — методично, и тот факт, что они встречались довольно редко, породил обширную корреспонденцию, которая дает возможность заглянуть на кухню их совместного творчества.

Была еще одна причина сравнительной редкости их встреч: их жены испытывали неприязнь друг к другу. Когда Штраус стал знаменит и богат и переехал на собственную виллу, Паулина слишком много возомнила о себе. Она часто упоминала, что принадлежит к аристократической семье. Она предпочитала общаться не с музыкантами и поэтами — даже если у них перед фамилией стоит «фон», — а с членами высшего общества, банкирами и знаменитыми генералами. Она стала претенциозной хозяйкой дома и женой с диктаторскими замашками. Для нее ее «Рихард» был добродушным гением, который зарабатывал большие деньги и пользовался лестной известностью, но у которого тем не менее недоставало светскости, обаяния, умения поддерживать легкую беседу. Его надо было постоянно опекать, нянчить и оберегать от неприятностей. Но в то же время с ним можно было обращаться без церемоний, им можно было помыкать, и от него можно было отмахиваться: «Иди сочиняй музыку, Рихард», — часто говорила она ему при гостях и отсылала в кабинет. Чем больше он ей подчинялся, тем больше портился ее характер. А он не только мирился с подобным обращением, но нисколько против него не возражал. В немецком языке есть очень выразительное слово для обозначения мужа, находящегося под каблуком у жены: «Pantoffelheld» — «герой домашней туфли». Автор «Жизни героя» у себя дома выполнял именно эту роль. Он продолжал нежно любить Паулину, даже когда она с возрастом подурнела, хотя ее поведение наверняка часто его конфузило. Чем это объяснялось — тем, что он по-философски относился к выходкам жены, или тем, что он был склонен ей потакать? Здесь было и то и другое. Его отношение к жене совмещало преданность с терпимостью, любовь с ленью. С годами жить с Паулиной не становилось легче. Она стала скупой и все в доме держала под замком. На поясе у нее всегда позвякивала связка ключей. Она даже не стеснялась отрывать мужа от работы. Однажды, когда он сочинял «Электру», она послала его в деревню за молоком, говоря, что служанка моет окна и пойти не может.[196] И Штраус беспрекословно ей повиновался.

Среди близких друзей Гофмансталя был замечательный человек — граф Гарри Кесслер. Он был чистейшим аристократом и по происхождению, и по состоянию, и по внешности, и по поведению. Это был один из тех гармоничных, жизнерадостных и отзывчивых людей, которые время от времени появлялись в Европе XIX века. Хотя он родился в Германии, он был истинным космополитом и, Несмотря на то, что происходил из консервативной семьи, придерживался либеральных и демократических взглядов. Он любил искусство и отнюдь не был чистым дилетантом. Он жил в Веймаре, но беспрестанно возникал в разных других городах — Лондоне, Париже или Риме. Он был знаком со многими выдающимися художниками своего времени (включая Гофмансталя), музыканты искали его общества и спрашивали советов. Скульптор Аристид Майоль был его близким другом. А также Эдвард Мунк, написавший его портрет. После Первой мировой войны он принял деятельное, хотя и бесполезное участие в правительстве Веймарской республики. Его имя было связано с именами Ратенау и Штреземана. Когда в Германии к власти пришли национал-социалисты, Кесслер немедленно и добровольно уехал из Третьего рейха. Он отправился в Париж и в Германию уж более не возвращался. Из Парижа он слал предостережения против Гитлера немцам, которые им не вняли. В Париже он принимал участие в судьбе изгнанных из Германии художников. Он умер во Франции в 1937 году, почти совсем забытый у себя на родине.

Я пишу о нем здесь, хотя у меня будет случай вспомнить о нем в другом месте, потому что в своем дневнике[197] он оставил нам портрет Паулины.

В Берлине он присутствовал на представлении «Электры». Дирижировал Бруно Вальтер. После спектакля Паулина пригласила его и Макса Рейнхардта к себе на ужин.

«За столом Паулинхен проявила свои и хорошие, и плохие стороны. Она по-матерински уговаривала всех побольше есть, особенно Макса, который сидел рядом с ней и на тарелку которого она беспрестанно подкладывала еду. Но одновременно она была раздражающе вульгарна и бестактна. Она самым пренебрежительным образом отозвалась о «Войцехе» (пьесе Бюхнера, а не опере): что ей за дело до судьбы какого-то там лейтенантишки? Какое он может иметь к ней отношение (к ней, давала она нам понять, — дочери генерала)? Я сказал: «Но «Кармен» — это тоже рассказ о лейтенанте». Паулина: «Да, но это романтическая история — Испания, Мериме…» Я: «Мне кажется, что немецкий лейтенант не менее интересен, чем испанский. И вообще я предпочитаю Гретхен Марии Стюарт… Да что про меня говорить, я простой демократ». Паулина: «Вы демократ? Разве может граф быть демократом? Тогда вы гадите в собственном гнезде». Я: «Простите, сударыня. Гажу я в своем гнезде или нет — это решать мне».

В течение этого разговора Рихарду Штраусу явно делалось все больше не по себе. Наконец он вмешался в разговор и стал объяснять мне, что его жена ничего не понимает в политике. «Пожалуйста, не обращайте на нее внимания», — попросил он…»[198]

Гофмансталь вряд ли получил бы удовольствие от общения с такой женщиной. А поскольку Паулина всюду сопровождала Штрауса, им лучше было встречаться как можно реже. Даже в самом начале их знакомства Штраусу пришлось извиняться перед Гофмансталем за поведение жены. Он писал: «Надеюсь, что вы опять приедете в Берлин, — и обещаю вам, что моя «оригинальная» жена не бросит в комнату ключи».[199] Видимо, при их прошлой встрече Паулина устроила сцену.

Кроме того что и мужья и жены были несовместимы друг с другом, Гофмансталь, по-видимому, тяготился сознанием, что его считают «всего лишь» либреттистом. В истории оперы либреттистам всегда отводилась второстепенная роль, и, без сомнения, друзья Гофмансталя, которых у него было великое множество, не раз говорили ему, что он занимается не достойным его делом. Штраус шутливо звал его «своим Да Понте». Пожалуй, было бы правильнее, если бы он звал его «своим Боито», поскольку Гофмансталь внес в его оперы не меньший вклад, чем Боито в оперы Верди. Хотя его текст иногда выступал как «покорная дочь музыки» (определение Моцарта), он всегда настаивал — и вполне справедливо, — что текст имеет самостоятельную ценность; в их сотрудничестве никто не играл подчиненной роли.

И наконец, была еще одна чисто практическая причина, почему их партнерство оказалось таким прочным: постановки опер Штрауса значительно увеличивали доходы Гофмансталя. Ему платили хорошие гонорары (например, за постановку «Электры» он получал двадцать пять процентов сборов). Это было немаловажно для него, даже до наступления инфляции и возросшего значения гонораров в твердой валюте. Поэт, который всячески отгораживался от жизни, не презирал деньги. Отнюдь.

Таков был человек, с которым Штраус случайно познакомился в Париже в 1900 году и в сотрудничестве с которым он создал шесть опер. Таков был человек, смерть которого в 1929 году оставила зияющую брешь в жизни Штрауса.

Глава 11

«Электра»

Первый шаг сделал Гофмансталь. Он послал Штраусу сценарий балета и спросил его, не хочет ли он написать к нему музыку. Подумав, Штраус отказался в учтивых выражениях, при этом отозвавшись с похвалой о «многочисленных моментах большой поэтической красоты». Затем с обеих сторон наступило молчание, пока Штраус не услышал о постановке переработанной Гофмансталем «Электры» Софокла (1903). Поставлена она была, как и «Саломея», Рейнхардтом, и в ней опять главную роль играла Эйсольдт. Она исполнила ее с таким успехом, что даже сдержанный профессор литературы назвал ее исполнение «великолепным воплощением нашего поколения».[200] Штраус пошел посмотреть спектакль, и тот произвел на него огромное впечатление. Он уже далеко продвинулся в работе над «Саломеей» — может быть, «Электра» станет ее достойным продолжением? На этот раз он сам сделал первый шаг: спросил Гофмансталя, не согласится ли тот переделать пьесу в оперное либретто. Гофмансталь был в восторге. Он встретился со Штраусом, они обсудили либретто, а заодно Гофмансталь предложил другие сюжеты для опер. Так родилась идея сотрудничества.

Затем Штрауса начали одолевать сомнения. Сможет ли он после «Саломеи» взяться за столь же напряженную и эмоциональную работу? Не слишком ли «Электpa» похожа на «Саломею»? Не лучше ли подождать, пока над ним перестанет довлеть стиль «Саломеи»? Он спросил Гофмансталя, нет ли у него каких-либо других идей. Например, сюжет из эпохи Ренессанса: «Неистовый Цезаре Борджиа или Савонарола идеально бы мне подошли».[201] А как насчет пьесы о грозной царице Семирамиде, которую Гофмансталь упомянул в разговоре? Но Гофмансталь сказал, что у него нет законченных работ, и стал уговаривать Штрауса заняться «Электрой». Эти два сюжета фундаментально отличаются друг от друга, убеждал он. «Саломея» выдержана в пурпурных и лиловых тонах, тогда как «Электра» представляет собой «смесь дня и ночи, черноты и света». Эти аргументы были малоубедительны: в «Электре» нет ничего светлого, и между двумя пьесами налицо очевидное сходство — каждая из них состоит из одного акта и каждая повествует о мономании женщины. К счастью, Штраус либо не осознал слабости доводов Гофмансталя, либо был сильно увлечен пьесой; так или иначе, он согласился и летом 1906 года приступил к работе. Приняв, наконец, решение, он начал с энтузиазмом сочинять музыку к «Электре» еще до того, как получил полный текст либретто. Он сделал только небольшой перерыв с целью договориться о финансовых условиях их сотрудничества с Гофмансталем и с издателями пьесы. Он писал: «Не надо быть деловым человеком, чтобы пожелать приличного вознаграждения за сочинение большой оперы, на которое ушло два или три года неусыпного труда. Когда оканчивается блаженный период творчества, множатся раздражающие моменты, связанные с постановкой и прелестными критическими статьями, и эти непристойности может компенсировать лишь хороший гонорар. Не считайте меня материалистом; я просто произношу вслух то, что «идеалисты» думают про себя».[202]

В своей прекрасной книге «Классический подход» Эдит Гамильтон анализирует различные интерпретации трагедии Электры со стороны Эсхила, Еврипида и Софокла: «У Эсхила Электра — нежная, любящая и послушная жена, которой против воли приходится выполнять долг, считавшийся в античные времена главенствующим: мстить за смерть отца». Еврипид рисует характер женщины, «которая воспринимает пустяковые обиды так же остро, как тяжелые оскорбления…» Электра Софокла — «ожесточившаяся, суровая и сильная женщина, которая обуреваема жаждой мести… Она со злобой припоминает все несправедливости, которые ей когда-нибудь причинили».

Адаптация Гофмансталя близка изображению Софокла: его Электра исполнена злобы и движима лишь одним помыслом — местью. Но конечно, Гофмансталь перерабатывает древнюю легенду в своем собственном духе. В его трактовке пропадает благородство античных времен, он раздирает оболочку, под которой кипят страсти, он кричит там, где Софокл говорит ровным тоном, он сужает широкий взгляд греческого поэта, обращенный к Богу, до анализа клинического случая. Роль судьбы уменьшается. Роль помешательства возрастает. Гофмансталь истребляет хор, заменяя его репликами служанок, и выбрасывает знаменитый эпизод гонки на колесницах, во время которой гибнет Орест. Он также изменяет конец. После убийства Эгисфа Электра исполняет «безымянный танец» и затем падает замертво. У Софокла пьеса кончается хором, оплакивающим «содеянное», а Электра остается жива. Однако «Электру» Гофмансталя практически можно назвать пересказом, а точнее — переводом на современный язык. Сделал этот перевод поэт, знакомый с идеями Фрейда. Гофмансталь читал «Исследование неврозов», написанное Фрейдом в соавторстве с Брейером.

Чтобы адаптировать пьесу в оперное либретто, надо было главным образом ее сократить. Штраус с самого начала принимал в этом активное участие, и Гофмансталь шел ему навстречу, в частности организовав «минуты передышки», когда композитор мог дать высказаться оркестру. Штраус с увлечением работал над сложной партитурой, спокойно и деловито решая одну проблему за другой. В июне 1908 года он сообщил Гофмансталю: «Партитура готова до момента появления Ореста. Вчера я принялся за эту сцену. Я, кажется, в отличной форме».[203] Одновременно Штраус просил Гофмансталя найти сюжеты для последующих опер: аппетит, видимо, разгорался во время еды.

Как только стало известно, что Штраус сочиняет новую оперу, между оперными театрами разгорелось за нее соперничество. Вейнгартнер, который сменил Малера на посту художественного руководителя Венской оперы, хотел получить право первой постановки и предложил на роль Электры знаменитую певицу Анну Бар-Мильденбург (жену литератора Германа Бара).[204] Гофмансталь против этого возражал, не желая играть роль пророка в своем отечестве. Он считал, что венская публика настолько консервативна и настолько податлива внешнему влиянию, что оперу не надо ставить в Вене, пока ее успех не будет закреплен в других театрах. Таким образом, честь первой постановки выпала на долю преданного Шуха и Дрезденской оперы. Премьера состоялась 25 января 1909 года. Цензура не выставила ни малейших возражений — в конце концов, дело шло о классической трагедии. Репетиции продолжались долго и с большим напряжением, но Шух был столь опытным дирижером, что сумел подготовить оперу к нужному сроку. В заключительных репетициях участвовал сам Штраус. Музыканты, присутствовавшие на генеральной репетиции, и после ее окончания хранили молчание, потрясенные впечатлением, и Штраус, ошибочно истолковав их молчание, громко сказал: «А мне понравилось!»

Для исполнения главной партии Штраус просил Шуха найти сопрано с драматическим даром. Было выслушано несколько кандидаток, и в конце концов остановились на Анни Крулл. Другие партии исполняли: Маргарета Симе — Хрисотема (позднее она стала первой Маршаллин), Карл Перрон — Орест и Эрнестина Шуман-Хейнк — Клитемнестра. Позднее Штраус сказал, что недоволен Шуман-Хейнк. Однако знающие критики утверждали, что она отлично справилась с трудной ролью — и как певица, и как драматическая актриса. Шуман-Хейнк, видимо в пику композитору, заявила в интервью, которое она дала в Нью-Йорке, что не будет исполнять партию Клитемнестры, даже если мистер Хаммерстайн (импресарио «Манхэттен-опера») предложит ей 3000 долларов за каждое выступление. «А для меня три тысячи долларов — большие деньги, поскольку, как вы знаете, у меня куча детей». И затем она публично заявила, что «это не опера, а какофония».

Это мнение разделяли и другие. Одних эта мрачная музыка привлекала, других отталкивала. Правда, к опере относились с уважением и признавали, что Штраус создал еще одно выдающееся произведение, хотя в отзывах часто встречались такие слова, как «упадническая», «аморальная» и «пытка для слушателя».

Поначалу «Электра» не произвела фурора, но уже довольно скоро Штраус сообщил Гофмансталю, что опера идет при переполненном зале. Однако ни по числу исполнений, ни по популярности «Электра» не достигла уровня «Саломеи». Один из критиков писал вскоре после постановки «Электры»: «Как прекрасна была принцесса Саломея!».[205] Одна из карикатур изображала зрительный зал, в котором оркестр занимает весь партер (согласно партитуре, в опере был задействован оркестр в сто одиннадцать человек), а страдающая публика теснится в оркестровой яме. Кто-то сострил, что в своей следующей партитуре Штраус намеревается добавить к оркестру четыре паровоза, десять ягуаров и несколько носорогов. Другой остряк утверждал, что в Дрездене половина оркестра по ошибке играла партитуру «Саломеи», а другая — «Электру», но никто не заметил разницы.

А разница состоит в том, что «Электра» — более значительное произведение, чем «Саломея». Она труднее для исполнения, предъявляет безжалостные требования к слушателям, она окрашена в мрачные тона, музыка режет ухо диссонансами, декорации скупы и лишены изящества, в ней нет и намека на эротические сцены. Напрасно мы ищем в ней любовные мелодии, которые ждем от Штрауса. Эта опера не типична для Штрауса, так же как эта пьеса не типична для Гофмансталя. Лишь на одно мгновение смягчается ожесточенность, ненависть превращается в любовь, и Штраус услаждает наш слух старомодной кантиленой. Это — сцена узнавания. Однако в напряженной, терзающей слух музыке «Электры» Штраус достигает новых высот. Она пульсирует кровью и доводит до нашего сознания старую истину, что ненависть и жажда мести уничтожает не только тех, кого ненавидят, но и тех, кто ненавидит. Эта трагедия, Несмотря на то, что она происходит в Древней Греции, не содержит типичного греческого утешения. Это — произведение XX века, дающее нам жизненно важный, хотя и жестокий опыт. Электра похожа на «Гернику» Пикассо. Когда Штрауса упрекнули, что его музыка «излишне безобразна», он ответил: «Когда на сцене убивают мать, неужели это должно сопровождаться концертом для скрипки?»

Три четверти «Электры» отданы оркестру. Хотя сама Электра почти все время находится на сцене, оркестр присутствует там непрерывно. «Электра» ближе к симфонической поэме, чем любая другая опера Штрауса. Неудивительно, что она пользуется такой популярностью у дирижеров и что ее так часто дают в концертном исполнении.

Опера захватывает с первой минуты — да, собственно, одна из ее лучших арий, монолог Электры, приходится на самое начало — и мы не сразу понимаем, что события на сцене происходят поздно вечером. Возвращается Орест, убиты Клитемнестра и Эгисф. Вся предыдущая музыка — в монологах и дуэтах — служит обрисовке персонажей и характеров. В «Электре» нет многоголосых номеров, не считая короткой сцены со слугами, которая является как бы прелюдией. На мой взгляд, самая великолепная сцена — это разговор матери с дочерью. В трех пьесах об Электре греческих драматургов Клитемнестра выглядит совсем иначе, чем у Штрауса. У Еврипида и Софокла Клитемнестра пытается оправдать свое злодейство тем, что Агамемнон принес в жертву их дочь Ифигению, а у Еврипида она к тому же представлена гордой и красноречивой королевой. Измученная кошмарами, едва таскающая ноги косноязычная Клитемнестра, развалина с «желтым опухшим лицом» — таково создание Гофмансталя. Страх, который заползает ей в сердце по ночам, — безотчетный страх. Он сковывает душу и тело, и его невозможно побороть, не выяснив причины, — этот мотив то и дело возникает в тексте Гофмансталя.

И все же на стыке дня и ночи

Я лежу с открытыми глазами,

Что-то надвигается на меня — не слово,

Не боль, оно не давит и не душит.

Это — самый ужасный страх, который может преследовать человека, и Штраус с потрясающей выразительностью передал его в своей музыке: эта музыка так же мало опирается на тональность, как страдания Клитемнестры на реальные события. Лапидарный стиль оперы здесь уступает место какой-то липучей мягкости. Эта сцена гениальна. Штраус переписывал ее три раза. В старости он заметил, что, если бы он знал, какие последствия его работа будет иметь для «современной музыки», он ни за что бы не «впутался в это дело».

Как я уже говорил, Штраус рассматривает сцену узнавания как лирическое зерно оперы, отделяющее ужасные события, произошедшие в прошлом, от еще более ужасных, которые грядут в будущем. Мелодия, которая сопровождает эту сцену, довольно ординарна, но Штраус использует ее с потрясающим эффектом, противопоставляя радостные крики Электры «Орест! Орест!» ровному течению музыки. И опять главное нам говорит оркестр: он раскрывает нам, какой запас любви хранится в этом снедаемом ненавистью сердце. Вслед за узнаванием идет сцена, где Электра остается одна, а Орест заходит во дворец. Помешательство, которое уже было предсказано в ее первой арии, здесь выражено в основном посредством оркестра, при почти полном отсутствии вокала. Она мечется по сцене, как зверь в клетке. Она не сумела отдать своему брату топор, который так старательно прятала в ожидании этого дня. Затем она слышит возглас Клитемнестры: «Ударь еще!» Электра издает вопль. Если бы мы не знали, что эти слова принадлежат Софоклу, мы приписали бы их Гофмансталю.

Наконец, после того как злое дело сделано, оркестр начинает играть танец Электры. В нем повторяются темы, которые уже звучали в опере, но которым придан нарастающий ритм; оркестр гремит все жестче, все громче — пока у Электры не разрывается сердце. Как отличается этот великий танец от танца Саломеи, какая в нем музыкальная мощь!

Но при всем восхищении «Электрой» необходимо отметить и ее недостатки. Они проистекают из отсутствия интереса у Штрауса к выражающей нормальные чувства и совершающей нормальные поступки Хрисотеме, которая хочет сбежать от всего этого, жить и «рожать детей». Сцены с участием Хрисотемы и Электры слишком длинны, скучны и малоубедительны. Хрисотема тоже вопит, а когда она умоляет сестру отпустить ее из этого темного дома, из этой страшной тюрьмы, она впадает в банальность. И в «Саломее», и в «Электре» Штраусу лучше всего удается передать в музыке маниакальные страсти.

Можно ли относиться к «Электре» с равнодушием? Не думаю. Она может либо отталкивать, либо вызывать восхищение, но к ней так же невозможно испытывать безразличие, как невозможно игнорировать приближающуюся бурю. Вскоре после ее постановки «Электра» вызвала публичную полемику между двумя значительными в музыкальном мире фигурами. После того как Бичем с успехом поставил ее в «Ковент-Гарден» в 1910 году, музыкальный критик Эрнст Ньюмен написал:

«Все, кроме фанатичных поклонников Штрауса, должны признать, что, хотя он, несомненно, является величайшим из ныне живущих композиторов, он проявляет заметную склонность к глупости и уродству, что у него не хватает внутреннего ощущения равновесия, необходимого для создания большого произведения, ощущения, которое мы наблюдаем у некоторых других великих художников, и что, вследствие этого, у него нет ни одной крупной работы, начиная с «Дон Кихота», которая не была бы испорчена какой-нибудь нелепостью или дурачеством. Если бы у него не было этой вульгарности и недомыслия, он никогда не взялся бы сочинять оперу на основании древнегреческой легенды, подвергшейся столь беспардонному искажению от руки Гофмансталя».

Это заявление привело в красноречивое негодование Бернарда Шоу. Он написал в журнал «Нейшен», где появилась первая статья Ньюмена:

«Сэр! Разрешите мне, как опытному музыкальному критику и как одному из членов английской публики, кто еще не слышал «Электру», просить мистера Эрнста Ньюмена сообщить нам об этом произведении что-нибудь менее смехотворное и идиотичное, чем то, что содержится в его статье, опубликованной в вашем предыдущем выпуске».

Затем последовал длительный обмен письмами между этими литераторами, которые «Нейшен» публиковала с нескрываемым восторгом. Полемика опустилась до уровня «Итонсвилл газетт», и Шоу с Ньюменом швыряли друг в друга петардами, учиняя красочный фейерверк, нисколько не проливающий свет на саму оперу. Шоу писал:

«Даже в третьей сцене «Золота Рейна» или в клингсорских сценах «Парсифаля» мы не находим такой атмосферы всепроникающего и всеобъемлющего зла, которую мы видим здесь. И то, что мощь, с которой достигается этот эффект, не проистекает из самого зла, но из страсти, которая питает отвращение ко злу и не только намерена, но и способна его уничтожить, делает это произведение великим и заставляет нас наслаждаться самим его ужасом.

Тот, кто хотя бы смутно это понимает, поймет музыку Штрауса, поймет, почему в субботу вечером, после того как опустился занавес, переполненный зал взорвался не только аплодисментами, но и исступленными криками одобрения».

На это Ньюмен ответил:

«Зрелище мистера Шоу, приводящего в поддержку собственного мнения по вопросу, относящемуся к искусству, мнение британской публики, восхитительно. О, Бернард, Бернард, неужели ты пал так низко?»

Через четыре года эта полемика вспыхнула снова. Суровое мнение, высказанное Ньюменом о Штраусе, нашло подтверждение в его новом балете «Легенда об Иосифе». Ньюмен написал, что смотреть этот балет — это все равно что «присутствовать на похоронах развенчанного вождя». Шоу заранее предупредил, что намерен категорически отвергнуть мнение Ньюмена о «новом шедевре Штрауса», каким бы он ни оказался, и что «ошибочность мнения мистера Ньюмена столь бесспорна, что ее можно принять за закон природы; его раскаяние на смертном одре столь же неизбежно, как ежегодное возобновление «Питера Пэна». Шоу считал «Иосифа» великолепным произведением.

Так это и продолжалось, и я убежден, что полемика доставила огромное удовольствие и мистеру Ньюмену, и мистеру Шоу. В конце концов Ньюмен изменил свое мнение об «Электре». У него было достаточно интеллектуальной честности, чтобы изменить мнение и публично в этом признаться.

Глава 12

Великая комедия

Если считается, что ночь наиболее темна перед рассветом, то можно с тем же успехом сказать, что день наиболее светел перед сумерками. Во всяком случае, история это подтверждает. Те несколько лет, с 1907-го по 1912 год, во время которых Штраус проделал путь от греческой трагедии к легкой комедии напудренных париков, были, возможно, самыми счастливыми и самыми беззаботными в истории Европы с незапамятных времен. Это были самоуверенные и стремительные годы, это была развеселая и настырная эра, отмеченная замечательными свершениями почти в каждой области человеческой деятельности — в промышленности и искусстве, медицине и науке, и больше всего — в умении получать удовольствие от жизни.

Эдуард VII, этот толстомясый чревоугодник и кутила, умер в 1910 году от злоупотребления великолепной французской кухней. Его похороны в Англии были обставлены с беспрецедентной пышностью. На них съехались главы семидесяти государств, состязавшихся в великолепии военной формы, изобилии медалей, пышности киверов, блеске золотых эполет и, в частности, остроте сабель. Эра Эдуарда в Англии совпала с «прекрасной эпохой» во Франции. Эта откровенная эпоха выставляла напоказ невиданные ранее способы использования новоприобретенного богатства. Дамы разъезжали в только что изобретенных автомобилях, прославляли новых парижских кутюрье, позировали для портретов Сардженту или Болдини, и по ночам их видели в лондонском кафе «Руайль» или в «Пре Каталон» в Булонском лесу. Жизнь неслась вихрем — по крайней мере, для привилегированных.

Ни одно европейское государство, во всяком случае ни одно из крупных, не чуралось всеобщего веселья. Улыбки сияли по всей Европе, хотя, может быть, в Москве или Будапеште они были менее ослепительными. Но даже там, в Венгрии и у прочих разноязычных народов, составлявших Австрию, связи с Габсбургской династией оставались достаточно прочными. Император Франц-Иосиф практиковал «небрежный деспотизм», и страной управляли по австрийскому принципу, тоже довольно небрежно. Император не сомневался в богоданных правах любого Габсбурга, хотя был слаб умом, ненавидел все новейшие изобретения — например, его невозможно было уговорить установить у себя телефон, — и даже на курорте вставал в пять часов утра и принимался обдумывать свои туманные планы процветания Австрии. Франц-Иосиф проводил лето в Бад-Ишле, где он построил летний дворец для своей любовницы — актрисы Катарины Шратт. Другие австрийские вельможи отправлялись на другие курорты — Баден-Баден, Карлсбад, Гаштейн, Монтекатини. В те годы болезнь печени была в большой моде.

«Прекрасная эпоха» восхищалась новым искусством, в котором заметную роль играли «голубые». К импрессионистам пришло признание. Матисс, Брак и Пикассо были молоды. Нижинский танцевал с Русским балетом, Шоу написал «Пигмалион» для жены Патрика Кэмпбелла.

Германия принимала участие в этой энергично-элегантной жизни, отличаясь от других стран большей энергией и меньшей изысканностью. Ее вклад заключался не только в новой музыке, как легкой, так и серьезной, но и в небывалом расцвете театра драмы. Макс Рейнхардт прославил немецкий театр за границей: его постановки «Чуда» Фёльмёллера в Лондоне и Нью-Йорке в 1912 году произвели сенсацию. Он обогатил театр блестящей режиссурой. Его репертуар включал «На дне» Горького, «Росмерсхольм» Ибсена, «Медею» Еврипида и огромное количество легких комедий, как новых, так и классических, начиная от «Минны фон Барнхельм» Лессинга, «Цезаря и Клеопатры» Шоу, «Двенадцатой ночи» Шекспира и кончая «Бубурошем» Куртелина. Шницлер, Аристофан, Гоголь, Нестрой, Клейст, Оскар Уайльд — за что он только ни брался — и с неизменным успехом! Рейнхардт был трудный человек. Он спал днем, а репетировал по ночам, делая перерыв на обед в два часа ночи. Он был тщеславен и капризен. Одну неделю он мог гостеприимно и весело принимать толпы гостей, а в другую становился отшельником. Но он был гением театра, собрал труппу блестящих актеров и пользовался оглушительным успехом у публики.

Это было время комедии. Кто же знал, что веселый хоровод вдруг остановит свое кружение, что комедия прервется на полуслове? Какой вздор! Пьеса будет идти дальше на ярко освещенной сцене. Разве мы, наконец, не стали цивилизованными людьми? Другой войны никогда не будет — так заявляла книга, вышедшая в 1910 году и пользовавшаяся большим успехом («Великая иллюзия» Нормана Анджелла).

Германия отличалась, по крайней мере внешне, наибольшим благосостоянием. Это объяснялось не только или не столько развитием индустриализации в этой стране, но и ростом производства вооружения, которое обеспечило сотни тысяч рабочих мест. Для производства оружия требовалась не только сталь, но и рабочие руки. Организуемые социалистами забастовки — а таковых было немало — ничего не меняли. Все возвращались на работу: надо было укреплять армию и флот, потому что отечество нуждалось в защите.

Политика, которую инициировал Вильгельм, теперь засосала его самого. Он превратился в захваченного в плен захватчика, павшего от заговора заговорщика. У него отняли настоящую власть, и в немецком правительстве осталась лишь одна настоящая сила — армия. Вот как описывал положение в Германии историк Л. Симен: «В Германии не осталось другой власти, кроме власти людей, поклонявшихся крови и железу, и именно эти люди принимали важные решения, поскольку никто другой не был способен их принимать. Систему Бисмарка поставили с ног на голову.

…Немецкие власти также отличались от правящих кругов других великих держав тем, что их меньше связывали проблемы национальной морали. Перед началом войны только в Германии большинство населения поддерживало политику агрессии. Конечно, в Германии тоже были антимилитаристские группы, но они не имели возможности оказывать сдерживающее влияние на правительство, поскольку в Германии практически не было правительства, которое можно было бы сдерживать, и лишь тень парламента, который мог бы осуществлять это сдерживание. Таким образом, «хорошим» немцам оставался лишь один способ предотвратить войну — путем общей забастовки или революции. И то, что не могло произойти в начале войны даже в деморализованной России или национально разделенной Австро-Венгрии, тем более не могло произойти в Германии. Как только началась война, «хорошие» немцы вытерли слезы и взялись за дело».[206]

Строительство армии и флота шло полным ходом. В 1908 году под руководством адмирала фон Тирпица были спущены на воду три больших броненосца: «Нассау», «Блюхер» и «Рейнланд», а вслед за ними, в 1909 году, было закончено строительство крейсера «Непобедимый». В сентябре этого же года Германия предъявила миру свой первый «улучшенный дредноут» — «Хельголанд». Всего через три месяца со стапелей сошел седьмой такой дредноут — «Тюринген». В 1911 году Германия провела репетицию использования этих новых военных судов, направив канонерскую лодку в Агадир (Марокко) «для защиты интересов Германии». Эта неожиданная акция вызвала конфликт с Францией. Несколько дней казалось, что вот-вот вспыхнет война. Но конфликт был урегулирован путем арбитража — еще не наступило время завершать комедию, — и все вернулись к танцам и банкетам. Однако капли яда, капли политической аморальности, пока еще мало ощутимые в жирном соусе правительственной гастрономии, постепенно скоплялись, пока, по выражению Черчилля, «чаша гнева не переполнилась».

Люди любили жизнь, но несколько облеченных властью правителей готовили мясорубку — таково было положение дел в Европе в десятых годах XX столетия.

Что же происходило в эти годы со Штраусом?

Успех приходил за успехом. Зимой 1907 года в Париже прошло шесть представлений «Саломеи», которыми он сам дирижировал. Венский филармонический оркестр пригласил его на гастроли в качестве дирижера — а это была немалая честь, учитывая, что австрийский оркестр смотрел свысока на человека из Берлина. В 1908 году Штраус предпринял большое турне по Европе с Берлинской филармонией. В том же году он был назначен главным музыкальным художественным руководителем Берлинской оперы. (После нескольких месяцев изнуряющего труда он попросил освободить его от этих обязанностей на один год, чтобы закончить «Электру».) В июне 1910 года он впервые выступил в Венской опере, дирижируя «Электрой». В нескольких городах — Дрездене, Франкфурте — прошли специальные Недели Штрауса, и, наконец, он получил признание в родном Мюнхене. Рассказывают, что однажды Штраус вскочил в пролетку и на вопрос извозчика «Куда поедем?» ответил: «Это не важно — я нужен везде».[207] И, будучи таким загруженным, столько разъезжая по Европе, он уже обдумывал свою следующую оперу.

Ему было ясно, что теперь будет комедия. Он поставил это условие Гофмансталю. Он уже пресытился убийствами и извращениями; теперь, образно говоря, Смерть и Просветление уступят место легкомыслию Тиля Уленшпигеля. Гофмансталь предложил комедию на тему Казановы, которую уже набросал вчерне. Штраусу понравился набросок сценария, но, когда Гофмансталь стал развивать сюжет, комедия получалась слишком разговорной и слишком несерьезной для того, чтобы из нее можно было сделать оперу.

В конечном итоге Рейнхардт убедил Гофмансталя написать на подобную тему пьесу под названием «Кристина едет домой». Рейнхардт поставил эту пьесу, и она пользовалась относительным успехом.

Штраус же настаивал, что хочет написать «оперу в стиле Моцарта». Это не было нескромностью с его стороны; он не надеялся сочинить другого «Фигаро», он просто пытался объяснить Гофмансталю, что ему нужна психологическая комедия с озорными и милыми персонажами, полная, как пьеса Бомарше, недоразумений, любовных перипетий и масок, под которыми никто не может никого узнать. Для такой комедии он намеревался написать мелодичную и «несложную» музыку.[208]

Зимой 1909 года Гофмансталь навестил Гарри Кесслера в Веймаре. Они пошли гулять, и Гофмансталь заговорил о посетившей его идее оперной комедии. По мере того как Гофмансталь развивал свою идею, оба осознали, что это — именно то, что нужно Штраусу. Они с энтузиазмом стали дополнять сюжет все новыми подробностями, и в конечном счете его можно считать плодом их совместного творчества. Кесслер сделал много полезных предложений, хотя в дальнейшем никогда не предъявлял прав на соавторство. Гофмансталь посвятил ему либретто «Кавалера роз», из чего можно вывести, что Кесслер сыграл не просто роль слушателя, на котором Гофмансталь опробовал свой замысел.

11 февраля 1909 года Гофмансталь написал Штраусу, что за три спокойных дня он закончил сценарий комической оперы, «полной забавных персонажей и ситуаций, действие которой развивается четко и красочно и даже несколько напоминает пантомиму. Есть возможности для лирики, игривости, юмора и даже небольшого балета». В комедии две прекрасные партии — для баритона и для очаровательной девушки, одетой в мужское платье. Эта роль подойдет Фаррар или Мэри Гарден.[209] Действие происходит в Вене во время правления Марии-Терезии.

Гофмансталь упоминает барона Охса и Октавиана — и ни слова о персонаже, который в конце концов оказался центральным, — Маршаллин. Он полагал, что опера будет короткой — не больше чем на два с половиной часа, то есть равна половине «Мейстерзингеров».

Но по мере углубления в работу Гофмансталь обнаружил, что либретто разрастается. Оно уже вышло за пределы «забавных персонажей и ситуаций» и обрело, по крайней мере отчасти, серьезный и философский характер: действующие лица превратились из бурлескных типажей в индивидуумов, первоначально намеченная продолжительность возросла, и в конечном итоге опера оказалась всего на час короче «Мейстерзингеров».

Неутомимо прочесав литературные заросли и заимствовав кое-что у Мольера, кое-что из французского романа XVIII века, кое-что из венской комедии Хаффнера, а что-то из «Дон Паскуале» (или любого другого фарса, где старик хочет жениться на молоденькой девушке), — Гофмансталь создал пьесу, которая была и оригинальной, и впечатляюще театральной, и одновременно отличалась литературными достоинствами и хорошим вкусом. Когда Штраус усомнился, не окажется ли либретто «слишком утонченным для толпы», Гофмансталь написал: «Меня не беспокоят ваши опасения о чрезмерной утонченности либретто. Само действие развивается очень просто и доступно пониманию даже самой наивной публики. Толстый пожилой претендент на руку героини, поощряемый ее отцом, терпит поражение от молодого красавца — что может быть проще? Однако трактовка, по моему убеждению, должна остаться такой, как у меня, — то есть уводить от привычного и тривиального. Настоящий успех зиждется на воздействии оперы и на грубые, и на тонкие чувства публики…»[210]

Штраус загорелся пьесой. Как видно из его писем Гофмансталю, он с жадностью накидывался на каждый новый кусок диалога. Легко вообразить, как он с горящими глазами хватает ручку и принимается за работу, легко вообразить улыбку на его лице. Более того, он набрасывал на полях манускрипта музыкальные темы, которые приходили ему на ум во время первого чтения. Он был бесконечно благодарен Гофмансталю. «Первая сцена очаровательна — так и просится на музыку. Я уже ее сочиняю. Вы соединяете в себе Да Понте и Скриба».[211] «Вчера я получил первый акт, и просто очарован. Он невыразимо прелестен… Заключительная сцена превосходна… Сегодня я с ней немного побаловался… Акт заканчивается великолепно. В общем, вы гений. Когда я получу остальное?»[212] Штраус, казалось, сочинял сложную партитуру быстрее, чем Гофмансталь успевал писать текст.

Но со вторым актом дело пошло сложнее. Оригинальный текст второго акта сохранился и даже был напечатан, и мы поэтому можем оценить, какой он подвергся переработке и какую роль в этой переработке сыграл Штраус. В первоначальном варианте Гофмансталя не было драматической кульминации, не было дуэли и скандала, который за ней последовал. Вместо этого был длинный и довольно скучный разговор между Софи и Октавианом о смысле брака. Когда два итальянских интригана разоблачают Октавиана, он вынимает кошелек, звякает монетами, и интриганы переходят на его сторону и начинают совместно с ним плести заговор против Барона, таким образом частично опережая третий акт. Есть и другие разночтения, но и этого достаточно, чтобы оценить, какой вклад сделал Штраус в развитие сюжета.

Штраус написал Гофмансталю письмо, которое имеет смысл привести полностью, поскольку оно является свидетельством инстинктивного понимания Штраусом законов театра, понимания, которое проявлялось наиболее ярко, когда он имел дело с близкой его сердцу проблемой:[213]

«Три дня снега, дождя и тумана заставили меня прийти к решению, которое я долее не хочу от вас скрывать. Пожалуйста, не сердитесь, но спокойно обдумайте все, что я собираюсь вам сказать. Даже при первом прочтении мне показалось, что со вторым актом не все ладно, что в нем нет драматически напряженных коллизий. Теперь я составил себе примерное представление, в чем дело. Первый акт, заканчивающийся на ноте созерцания и размышления, великолепен как экспозиция. Но во втором акте не хватает бурных событий и кульминации: нельзя оставлять все это на третий акт. Третий акт должен заканчиваться еще более эффектной кульминацией, чем второй, но нельзя заставлять зрителей так долго ее ждать. Если второй акт окажется вялым, опера погибла. Ее не спасет даже хороший третий акт.

Я хочу рассказать вам, каким я вижу второй акт. Если вам придет в голову что-нибудь лучше, я это буду только приветствовать.

Значит, так: до появления Барона все идет хорошо. Но дальше необходимо внести изменения.

Две сцены Барона с Софи неудачно расположены. Все важное, что содержится в этих двух сценах, может уместиться в одной первой, где Барон становится так ненавистен Софи, что она решает ни за что не выходить за него замуж. Октавиан должен быть свидетелем всей сцены и должен постепенно приходить в ярость. Барон, ничуть не смущенный его присутствием, обращается с ним как с зеленым юнцом, хвастается перед ним своими успехами у женщин, бесстыдно пристает к Софи. Затем Барон удаляется, чтобы подписать брачный контракт, напоследок советуя Октавиану «немного разогреть Софи». Затем следует объяснение в любви между Октавианом и Софи и драматичная сцена, когда двое итальянцев застают юную пару в объятиях друг друга. Но дальше события должны развиваться иначе: услышав возгласы итальянцев, входит Барон, и итальянцы рассказывают ему об увиденном. Барона это сначала забавляет, а не сердит, и он говорит Октавиану: «Ты, я гляжу, быстро усвоил мои уроки, парень». Но разговор между Бароном и Октавианом постепенно превращается в ссору, они дерутся на дуэли, и Октавиан ранит Барона в руку. На крик Барона «Он меня убил!» на сцену выбегают все действующие лица. Все потрясены. Разыгрывается скандал. «Кавалер роз ранил жениха!» Фанинал в ужасе. Слуги Барона перевязывают ему рану. Софи заявляет, что ни за что не выйдет замуж за Барона. Здесь роль Фанинала может быть усилена: он указывает Октавиану на дверь, сообщает Софи, что брачный контракт уже подписан, запечатан и направлен в банк и что, если она откажется выйти замуж за Барона, он сошлет ее в монастырь. Негодующий Октавиан уходит, напоследок кидая Барону угрожающие слова: «Мы еще встретимся». Софи падает в обморок, и ее уносят. Барон остается один. Победа пока за ним. Следует короткий монолог, в котором Барон отчасти бранит Октавиана, отчасти оплакивает свою рану и отчасти ликует по поводу своей удачи. Появляются итальянцы и вручают ему записку Мариандель, назначающей ему встречу наедине. Можно тут остановиться — это будет отличная неожиданность для зрителей. Конец акта остается неизменным, разве что можно указать, что Барон никак не вознаграждает итальянцев. Последняя сцена, которую вы мне прислали, не нужна.

О договоренности между Октавианом и итальянцами можно вкратце упомянуть в начале третьего акта, перед тем как Валзацци приводит к барону служанку Софи. Увидев Мариандель, Барон снова восклицает: «Какое сходство!» И эта милая тема может еще неоднократно возникать во время сцен между Мариандель и Бароном. В сцене свидания Барон с перевязанной правой рукой тоже выглядит комично.

Что вы об этом думаете? Не ломайте особенно голову на тему переметнувшихся итальянцев. Может быть, вы даже сумеете вставить маленькую сценку, во время которой Октавиан перекупает итальянцев у Барона, — где-то во время массовой сцены скандала. Для зрителей это не обязательно. Они и так поймут. Чем больше проделок совершает Октавиан, тем лучше. Во всяком случае, его столкновение с Бароном должно состояться во втором акте: тогда затухающее окончание произведет наибольший эффект. У вас же оно недостаточно эффектно, поскольку ему предшествует слабая кульминация. Вам понятны мои возражения? Пожалуйста, обдумайте их. Если хотите, я могу приехать в Аусзее, чтобы все это обсудить при личной встрече. Я не могу использовать второй акт в его теперешнем виде. Он недостаточно хорошо спланирован и вял. Поверьте — мой инстинкт меня не обманывает. Песенку можно вставить в первую — и единственную — сцену с участием Барона и Софи. Она произведет наибольший эффект, если прозвучит перед самым падением занавеса — как воспоминание. Я также предвижу массу комических ситуаций в третьем акте, когда Барон, лаская Мариандель, без конца вспоминает об этом негодяе Кавалере роз и в конце концов приходит в бешенство. По-моему, это будет очень смешно. Он колеблется между любострастней и негодованием по поводу сходства Мариандель с ненавистным врагом. Очень хорошая комическая сцена, на мой взгляд.

Я еще раз выражаю надежду, что вы на меня не рассердитесь. Но я убежден, что в своем теперешнем виде второй акт меня не удовлетворяет. Он слишком монотонен. Нужны бурные драматические сцены, чтобы зрители не утеряли интереса к событиям, происходящим в одних и тех же декорациях. Могу предложить альтернативный вариант — Октавиан сразу после дуэли заявляет, что он тоже хочет жениться на Софи. Октавиан может быть бароном, а Лерхенау — графом. Фанинал, комический персонаж, преклоняющийся перед титулами, колеблется между бароном и графом и в конце концов предпочитает графа.

Но это так, один из возможных вариантов.

Совершенно справедливо, что во втором акте Октавиан должен потерпеть поражение, а Лерхенау оказаться ликующим победителем, пока в третьем акте он не потерпит сокрушительное поражение.

Маршаллин могла бы узнать о событиях в доме Фанинала из сплетен — это был бы неплохой способ ввести ее в третий акт. Как видите, изобилие тем; нужно только, чтобы поэт собрал их воедино и облачил в изящную форму, а таким поэтом являетесь вы. Пожалуйста, не подведите меня!

Стоит ли мне приезжать в Аусзее или вы и так поняли мою точку зрения? Достаточно ли ясно я ее сформулировал? Только, ради бога, не обижайтесь. Я уже начал работу над черновиком второго акта и буду ее продолжать до появления на сцене Лерхенау».

Не в силах дождаться ответа Гофмансталя, Штраус на следующий день посылает ему еще одно письмо, в котором пишет, что, по его убеждению, его предложение лучше отвечает «нуждам развития и архитектуры акта», чем первоначальный вариант. «С вами, наверное, тоже случалось, что вы были не удовлетворены своей работой, но не вполне осознавали эту неудовлетворенность, пока кто-нибудь не указывал вам на ее причину… Пожалуйста, не сердитесь на меня за то, что я пришпориваю вашего Пегаса. Я хочу, чтобы у нас получилась первоклассная опера. И как я вам уже писал, второй акт не отвечает моим ожиданиям и вашим возможностям».[214]

К счастью, Гофмансталь оказался сговорчивым — он был более сговорчивым тогда, когда его талант был в расцвете, чем тогда, когда этот талант начал увядать. Он переписал второй акт, и он стал таким, каким мы его знаем. Позднее Штраус попросил его написать настоящий любовный дуэт для Софи и Октавиана, потому что первый вариант был «слишком скучен, слишком аффектирован, слишком робок и слишком лиричен». Что ж, Гофмансталь написал новый дуэт, но он тоже не получился страстным. Гофмансталь объяснил Штраусу, что не хочет, «чтобы эти два наивных существа, которые так не похожи на персонажей «Валькирий» или «Тристана», впадали в эротический экстаз à la Вагнер».[215]

Так что оба работали с хорошим настроением, испытывая друг к другу чувство уважения и восхищения. Когда по истечении года Гофмансталь написал Штраусу, что работа над «Кавалером роз» так пришлась ему по душе, что «мне почти жаль писать слово «Занавес», он ничуть не кривил душой.[216]

Какие качества дают нам право считать «Кавалера роз» шедевром Гофмансталя? Сюжет, хотя он и не отличается оригинальностью, дает возможность сосредоточиться на атмосфере, языке и персонажах. Дух оперы — легкий, ароматный и любовный. И куда еще мог австрийский писатель поместить своих персонажей, как не в Вену XVIII века, этот богатый город, не отличающийся строгостью нравов и манер, с улыбками, расцветавшими в каждом будуаре и каждом кафе? Гофмансталь наметил развитие действия при помощи второстепенных персонажей, задача которых — создавать атмосферу; таковы негритенок-паж, дуэнья Софи, два интригана-итальянца (которые, пожалуй, не так уж второстепенны, поскольку помогают развитию сюжета), глупый служака-полицейский, лакей Барона («дитя моего каприза»), прохвост-трактирщик и вся та толпа, что ненадолго появляется в сцене скандала. Гофмансталь заимствовал эту сцену из картины Хогарта в серии «Модный брак».[217] Они все там присутствуют — повар, который вместе со своим помощником обсуждает с Маршаллин меню на день; француженка-модистка; продавец животных; ученый с портфелем; нотариус; парикмахер с помощником; певец и флейтист, которых прислал друг семьи, чтобы спеть серенаду хозяйке дома; обычные просители — старуха мать и ее «три бедные сиротки-аристократки».[218] Созданию атмосферы способствуют также переодевания — Октавиана, который превращается в Мариндель, и Аннины, которая выдает себя за жену Барона. Да разве можно представить себе Вену без маскарада?

Язык, на котором говорят в «Кавалере роз», — изобретение Гофмансталя: это — немецкий язык XVIII века; вернее, несколько вариантов немецкого языка, и каждый персонаж говорит на диалекте, соответствующем его общественному положению. Маршаллин говорит на немецком языке с милой примесью небрежного венского диалекта, на котором, может быть, и говорили при дворе Марии-Терезии. Она перемежает свою речь французскими фразами — видимо, она двуязычна — и в то же время употребляет выражения, которые слышала на улицах Вены, и не только в аристократическом квартале. Маршаллин искусно использует языковые оттенки при разговоре с различными персонажами: к одним она вежливо обращается «Sie», к другим — дружески «du», а к третьим пренебрежительно «er» — третье лицо единственного числа, которое употреблялось в этом значении в XVIII веке.[219] Барон Охс тоже умеет все это делать, но его речь, хотя она тоже аристократична и тоже пересыпана французскими фразами, содержит массу грамматических ошибок (например, двойное отрицание) и пестрит просторечием. Октавиан выражается на еще более элегантном языке, чем Маршаллин, но, когда он изображает Мариандель, он говорит на наречии венских служанок. Язык Фанинала — аффектирован, и Софи унаследовала от отца повадки нуворишей. Но в лирические моменты она говорит просто и мило. Два итальянца говорят на кошмарной смеси итальянского и немецкого.

В лингвистическом плане либретто Гофмансталя не имеет себе равных. Это качество теряется, когда «Кавалера роз» ставят в странах, где не говорят по-немецки, где слова непонятны аудитории, в результате чего теряются все градации общественного положения, местные сплетни и понятные только для венцев намеки. После удачной премьеры «Кавалера роз» Гофмансталь считал, что эта опера продержится в репертуаре театров много лет. Во всяком случае, на немецкой сцене. В «Ла Скала» оперу приняли без особого восторга. «Надо признать, — писал Гофмансталь, — что у моего либретто есть один серьезный недостаток — многое из того, что составляет его очарование, теряется при переводе».[220]

Действительно, смешное в значительной степени заключается в тексте либретто. Например, монолог Охса о своих любовных подвигах в первом акте почти не сопровождается музыкой. Ярость Фанинала по поводу раны Барона тоже выражена в словах, а музыка занимает в этом случае второе место. Не только остроты, но и ход мыслей, который дает тексту своеобразный вкус, понятны лишь человеку, знающему немецкий язык. Философия Маршаллин, ее сетования на то, что жизнь уходит, перепады ее настроения и грусть по поводу старения — теряют часть своего музыкального благоухания, если слова остаются непонятными для зрителя. Из этого логически следует, что «Кавалер роз» не должен был бы привлекать иностранную публику. Но в искусстве логика часто оказывается близорукой. То, что Гофмансталь считал серьезным недостатком, оказалось достоинством. «Кавалер роз» — это самая интернациональная из опер XX столетия, и тому есть две причины.

Во-первых, Гофмансталь населил оперу чрезвычайно колоритными персонажами, которые по их «реальности» можно сравнить с комическими фигурами Фигаро, Фальстафа, Алисии Форд, Ганса Сакса и Розины. Во-вторых, музыка Штрауса оживляет эти персонажи, через музыку до нас доходит их радость жизни. И музыка делает их международными. Они близки и понятны людям — и в Кливленде, и в Вене.

Когда Штраус и Гофмансталь начинали работу над оперой, они считали, что центральной фигурой в ней будет толстый и наглый барон Охс из Лерхенау, заезжий из «глубинки». В начале оперы все остальные персонажи занимают второстепенное место по сравнению с тучным провинциалом, приезд которого в Вену на предмет заключения выгодного брака и должен был составлять главную интригу оперы. Гофмансталь и Штраус хотели создать нового Фальстафа; во всяком случае, имя Фальстаф мелькает в их переписке. Гофмансталь беспокоился о том, кто будет исполнять эту роль, заявляя, что, если она достанется худому, «бесплотному, как призрак» актеру вместо «сытого и довольного собой пузана», опера будет обречена на провал. Он хотел, чтобы это был образ в стиле буффонады, и роль Барона, по его мнению, лучше всего было бы поручить иностранцу, например итальянцу. (Гофмансталь даже упоминает конкретное имя — Антонио Пини-Корси, хотя непонятно, как итальянец смог бы имитировать австрийский диалект.) На дрезденской премьере в 1911 году партию Барона пел немец Карл Перрон. Он не вполне удовлетворительно справился с ролью, тем более что у него, как назло, в этот день был насморк. На самом деле Гофмансталь и Штраус хотели, чтобы эту роль исполнял Рихард Майр. Но Майр не мог участвовать в премьере, поскольку был занят в Вене. Позднее он исполнял роль Барона — причем был в ней так великолепен, что Штраус сказал, что он — настоящий Охс. Майр ответил, что не уверен, можно ли эти слова расценивать как комплимент.

Разумеется, Охс — это совсем не Фальстаф. Он не только сам недостаточно остроумен, но и не является предметом остроумия других. Однако он очень смешон, соединяя в себе черты бабника, считающего себя неотразимым, и мужлана, который мнит себя дипломатом. Он оказывается одним из тех театральных «злодеев», к которым, несмотря на обилие отрицательных свойств, к концу оперы испытываешь симпатию. Он на самом деле соответствует описанию Октавиана, хотя тот делает его в порыве ярости — мошенник, охотник за приданым, беспардонный лжец, неотесанный мужлан, человек без совести и чести». Октавиан мог бы еще к этому добавить, что Барон — трус, скряга, сноб и, как большинство снобов, склонен лебезить перед вышестоящими. Он родом из «этих северных задворок», видимо из Богемии. Австрийцы острят, что в Богемии живут одни невежды. Таким образом, Охс — это деревенщина, который заявляется в большой город со своей заносчивостью, невежеством, простонародным немецким языком и невообразимым французским. Однако этот толстяк обрисован такой щедрой рукой, что мы склонны, смеясь над ним, проявлять снисхождение. У него даже есть одна хорошая черта: он веселый парень и «никогда не портит людям настроение». Нам совсем не жалко, что он теряет невесту, но мы не возражали бы, чтобы он завладел ее приданым.

Семнадцатилетний Октавиан — удалой герой оперы, в лихо нахлобученном парике и атласных туфлях, с уверенными повадками аристократа и обаянием, которые отличают беспринципную молодость. Октавиан напоминает Керубино. Так сказал сам Гофмансталь. Но он не Керубино. У него нет тайны Керубино, у него нет ауры пробуждения, сочетания смелости в любви и боязни этой любви. Октавиан совсем не загадочен, но тем не менее он очень привлекательный персонаж. Он нравится не только Софи и Маршаллин, но даже зрителям, хотя последних прельщает в основном его внешность. Октавиан не говорит чего-нибудь остроумного или значительного. У него легкомысленное сердце и гибкое тело — и этого достаточно. Он умеет ухаживать — причем ухаживает по-разному за молодой и за стареющей женщиной; любовные сцены у Гофмансталя имеют тонкие различия. Октавиан смел — таким его воспитали. Он упрям — но это естественно для молодого человека, к которому все благоволят. Поэт наделил его фамилией Рофрано и сообщает нам, что семья Рофрано принадлежит к старой аристократии. Это — не венская фамилия,[221] и, видимо, Гофмансталь намекает, что в характере Октавиана можно обнаружить черты ветреного итальянца. Во всяком случае, он действует под влиянием минуты — и любит притворяться. Он в совершенстве исполняет роль Мариандель, и можно догадаться, что это он придумал хитроумную сцену в таверне.

Софи — типичное олицетворение выпускницы института для благородных девиц. О ней говорится, что она «только что из монастыря». Но она не просто обычная наивная и добродетельная девственница. Помимо невинности, в ней есть и мужество. Несмотря на монастырское воспитание, она способна за себя постоять. Оказавшись лицом к лицу со своим «женихом», рябым «барышником», она очень скоро придумывает способ от него избавиться. Драматург Герман Бар критиковал «заурядность» речи Софи. Гофмансталь ответил ему, что ее речь — смесь того языка, что она выучила в монастыре, с жаргоном ее папаши — вполне соответствует образу весьма обыкновенной девушки. В этом и заключена ирония ситуации: Октавиан влюбляется в первую «приличную» девушку одних с ним лет, которая встречается на его пути. Софи должна остаться такой, какая она есть, если мы не хотим, чтобы она затмила доминирующую над ней фигуру Маршаллин.

Ее отец Фанинал — это венский Журден, мелкотравчатый сноб. Его приставка «фон» недавнего происхождения; он ведет себя с подобострастием со всеми настоящими аристократами — Бароном, Октавианом и, конечно, с самой Маршаллин. Но он неплохой человек и под конец оказывается добрым отцом.

Маршаллин — Мария-Терезия, принцесса Верденбергская, жена фельдмаршала Императорской австрийской армии, по ходу действия превращается в главную героиню оперы. Авторы не имели этого в виду; даже в разгар событий она все еще остается рядовым персонажем, а не уникальной личностью, которой оказывается к концу оперы. Она становится центральной и главенствующей фигурой почти случайно — словно у нее была своя собственная жизнь, которая давила на воображение поэта и композитора и заставила их расширить ее роль. (Это не такое уж редкое явление в искусстве, хотя обычно за намеченные рамки выходит сама работа, а не просто один из персонажей. Томас Манн начал писать «Волшебную гору» как рассказ. «Нюрнбергские мейстерзингеры» задумывались как «небольшая легкая опера».) Как бы то ни было, Гофмансталь в конце концов осознал, что Маршаллин является его уникальным творением. Почти в последнюю минуту он переделал и удлинил финальную сцену, потому что, как он объяснил Штраусу, «зрители, и особенно женщины, будут считать Маршаллин центральным персонажем». Эрнст Ньюман писал: «Не часто приходится наблюдать столь удивительное явление в литературе, когда персонаж постепенно захватывает такую власть над своим создателем, что начинает потихоньку развиваться по-своему, пока изумленный автор не обнаруживает, что у него получилось совсем не то, что он первоначально задумал».[222] Роль Маршаллин создавала бесчисленные трудности для целого ряда актрис-певиц (в этой важной роли драматический талант так же необходим, как и хороший голос), и можно сказать, что только знаменитая Лотте Леманн полностью справилась со стоявшей перед ней задачей.

Маршаллин у многих вызывает сентиментальное сочувствие, и несколько критиков назвали ее женским подобием Ганса Сакса. Гофмансталь сам предложил это сравнение. Но здесь он, пожалуй, перегнул палку. Маршаллин — мудрая и много испытавшая женщина, но, конечно, она не идеально мудра и не свободна от слабостей и тщеславия. И самое важное — это то, что она не отрешена от грешной жизни, что она доступна ошибкам и страстям, а не взирает на жизнь с позиции полной безмятежности. Штраус сам сказал нам, что Маршаллин — «молодая красивая женщина не старше тридцати двух лет. Правда, поддавшись плохому настроению, она называет себя «старухой» по сравнению с семнадцатилетним Октавианом, но она отнюдь не похожа на Магдалину Давида — которую, между прочим, тоже изображают чересчур старой. Октавиан — не первый и не последний любовник прекрасной Маршаллин. И она не должна в конце первого акта напускать на себя сентиментальность, словно трагически прощаясь с жизнью, но должна в какой-то мере сохранить грацию и легкость прирожденной венки, у которой в одном глазу — грусть, а в другом — радость».[223]

Не будем забывать, что в XIX веке «тридцать два года» означали совсем не то, что в XX. Вспомним, что у Джейн Остин женщина тридцати лет считается безнадежной старой девой. В тридцать два года, которые в современном мире эквивалентны сорока или сорока пяти, Маршаллин уже усвоила урок, что время не стоит неподвижно и что любовь проходит. Она знает, что Октавиана придется отдать другой — «которая моложе и красивей». Чураясь дипломатии, она так ему и говорит, и, хотя он гонит эту мысль, она сбывается на следующий день. У Маршаллин зоркие глаза, и она понимает, «когда дело идет к концу». Однако она не собирается портить свое лицо слезами. Даже когда ее охватывает грусть, она отказывается быть плаксивой. Может быть, одна слезинка и выкатится ей на щеку, но затем она устремит свой взор вперед. Именно за ее юмор, за ее принятие жизни как игры — иногда серьезной, но все же игры, — мы и проникаемся к ней такой симпатией. Если и нельзя принимать совершающееся на сцене за маскарад — как Маршаллин называет свою связь в последнем акте, — нет там и любовного треугольника, в котором ей отведена трагическая роль.

Какие еще черты находим мы в Маршаллин, которые объясняют ее воздействие на зрителей — столь сильное воздействие, что комедию, первоначально озаглавленную «Охс», можно было бы переименовать в «Марию-Терезию», Несмотря на то, что она появляется на сцене лишь в середине второго акта. Она принадлежит к избранной аристократии, поскольку должность фельдмаршала — одна из высших в государстве. Но она не кичится своим общественным положением. Она держится с элегантной простотой и одинаково любезна и с буржуа Фаниналом, и с городским полицейским. Нет сомнения, что ее слуги преданы ей. Ее искренняя доброта — составная часть ее элегантности.

Пока что мы говорили только о тексте. Музыка оперы не менее прекрасна. Как и в «Тиле», комическая жилка в таланте Штрауса выходит на первое место, и волшебник из Мюнхена, оказавшись в вальсирующей Вене, дает волю своей буйной фантазии. В опере все мелодично, все поет, все цветет, все ликует, все покоряет. Когда Штраус написал эту музыку, ему было сорок пять лет, но в ней нет и намека на усталость человека средних лет.

Вальсы? Без сомнения, они являются анахронизмом, потому что в XVIII веке вальс еще не родился. Вставить вальсы в оперу предложил Гофмансталь. Он писал: «Для последнего акта рекомендую нежный и озорной старый венский вальс. Он должен пронизывать весь акт».[224] Хотя эти вальсы стали знаменитыми, я не считаю, что они — лучшая музыка в опере, хотя, без сомнения, они добавили ей популярности. Разумеется, они придают музыке венский привкус. «Кавалер роз» имеет настолько выраженный венский характер, что кажется, будто гуляешь по Рингштрассе или бродишь по Пратеру. Как и сама Маршаллин, которая «то грустит, то смеется», в музыке грустные мотивы сменяются веселыми, философичность — поверхностной легкостью, задумчивость — бравурностью. Такие смены настроения характерны для венского характера.

Перечисляя достоинства оперы, сознаешь, до каких высот она порой поднимается. Первая сцена, за которой следует очаровательный завтрак; затем момент, когда Маршаллин сознает, что в дверь стучит не ее муж; маленькое трио Маршаллин, Охса и Мариандель; ария итальянского тенора во время сцены скандала (Штраус как бы говорит нам, что, если уж он возьмется написать итальянскую арию для тенора, она будет и поистине итальянской, и поистине тенорной); два монолога Маршаллин, в которых Штраус возвышает житейскую мудрость до высот подлинной истины; сцена между Октавианом и Маршаллин, в которой Штраус выражает — с большей тонкостью, чем можно ожидать от оперного композитора, — скрытые опасности, заложенные в любовных отношениях; и, наконец, прелестный негромкий финал первого акта.

Второй акт, может быть, не отличается чисто музыкальным очарованием, но в нем есть неожиданное появление Октавиана, серебряный звук представления розы, нежность и тонкость первого дуэта, в котором Октавиан и Софи взмывают до высот недостижимой страны любви; и сочный, отчасти хмельной завершающий вальс.

Самая замечательная музыка звучит в третьем акте — при появлении Маршаллин до финала. Гофмансталь опасался, что после ухода Барона опера утратит драматическую остроту. Штраус заверил его, что волноваться не о чем — если Гофмансталь возьмет на себя ответственность за начало акта, он сам отвечает за все остальное.

И свое слово он сдержал: музыка заключительной части третьего акта написана с истинным вдохновением. Изумительные многозначительные речитативы, разговор шепотом, обрывочные фразы — все говорит о печали Маршаллин, хотя даже в сцене, где она отказывается от Октавиана, она остается практичной и мудрой — комической, а не трагической фигурой. Октавиан же, смущенный юнец, бормочет извинения и разрывается между двумя женщинами. Софи испуганно многоречива. Все это ведет к музыкальной кульминации оперы, к несравненному трио, столь же благородно-возвышенному, как квинтет в «Мейстерзингерах».

После того как Маршаллин покидает сцену с одной из лучших в истории театра прощальных реплик — «Ja ja», — Штраус сосредотачивает внимание на молодой паре и пишет для них «старомодный» дуэт в духе Беллини, пронизанный звездным светом, льющимся с безоблачного неба. Эпизод, в котором паж ищет носовой платок Софи, являет собой как бы последний восклицательный знак в конце долгого любовного письма.

Недостатки оперы второстепенны, хотя таковые, несомненно, присутствуют. Я вижу их не хуже других — некоторые длинноты, слабая музыка монолога Барона в первом акте, отдельные банальные моменты, особенно во втором акте, отсутствие остроумной музыки в сцене репетиции в третьем акте. Но так ли это важно? При всех своих недостатках «Кавалер роз» восхищает романтичностью и мелодичностью, остается комедией, которая не только улыбается и смеется, но у которой также есть ум и сердце. Она по праву считается одной из самых восхитительных лирических комедий.

Постановка оперы была сопряжена даже с большими трудностями, чем ее сочинение. Снова ведущие оперные театры Германии соперничали за новое сенсационное творение Штрауса. Опять, поразмыслив, Штраус отдал предпочтение Дрездену — по той причине, что Шух все еще работал там и был готов предоставить в распоряжение Штрауса все ресурсы театра. При всем том Штраус поставил условия, которые Дрезденской опере было не просто принять. Его требования на этот раз были не только финансовыми и художественными; он захотел получить контракт, который американцы называют «block-booking» и который подразумевает соглашение о постановке нескольких произведений. Штраус обещал отдать Дрезденской опере «Кавалера роз», только если они возьмут на себя обязательство дать определенное количество представлений его опер «Нужда в огне» и «Электра» (насчет «Саломеи» Штраус не беспокоился). На это директор Дрезденской оперы ответил категорическим отказом, чувствуя в требованиях Штрауса угрозу своей независимости. Другие оперные театры сомкнули ряды. Если Штраус настоит на своем, ни один импресарио не сможет составлять сбалансированный репертуар. Они не собирались позволить композитору, как бы ни был он прославлен, диктовать им условия.

Когда об этом конфликте стало известно в музыкальных кругах, поднялся большой шум. На Штрауса посыпались упреки, от которых он пытался отбиваться. Согласно его доводам, автору оперы было отказано в праве воздействовать на судьбу своего произведения, его постановку, распределение ролей, назначение дирижера и так далее, и он никак не может помешать дирекции театра подобрать хороших исполнителей только для премьеры, а потом заменить их худшими. Опера попадает в безжалостные руки импресарио. Штраус объяснил свое требование гарантий для «Саломеи» и «Электры» (в напечатанном ответе он заменил «Нужду в огне» на «Саломею») в течение десяти лет тем, что, во-первых, он хотел как-то контролировать качество исполнения и, во-вторых, хотел обеспечить своим произведениям долгую жизнь на сцене, чтобы молодое поколение могло само решить, нравятся ему оперы Штрауса или нет. Аргументы эти были совершенно неубедительны. Композитор имеет право забрать из театра оперу, если ему не нравится ее исполнение. С другой стороны, импресарио никогда не станет утаивать оперу от «молодого поколения», если публика проявляет к ней интерес. Штраусу пришлось отказаться от своих требований.

Но во всем, что касалось постановки и подбора исполнителей, Штраус и Гофмансталь настояли на своем. Они решили, что не только премьера в Дрездене, но и последующие исполнения в других оперных театрах будут идти с декорациями Альфреда Роллера, блестящего театрального оформителя, который работал с Малером в Венской опере, — новатора, отказавшегося от деревьев, нарисованных на сетке, гор, сделанных из папье-маше, и механического копирования интерьера, принятого в XIX веке. Роллер также готовил декорации для Рейнхардта. Его оформление «Кавалера роз» отличалось такими достоинствами, что оно до сих пор используется — с небольшими изменениями — в современных постановках. Подбор исполнителей не составил особых трудностей — кроме роли Барона. Маргарета Симз, которая исполняла партию Хрисотемы в «Электре», была первой Маршаллин, а Еве фон дер Остен поручили партию Октавиана. Кстати, у нее было сопрано, хотя в дальнейшем эту партию исполняли меццо-сопрано. Вообще-то говоря, Гофмансталь предпочел бы, чтобы эту роль отдали Гутхейль-Шодер — не только потому, что у нее было меццо-сопрано, но и потому, что, по его мнению, ее фигура и драматический талант делали ее идеальной исполнительницей роли Октавиана. Позднее Гутхейль-Шодер прославилась в этой роли. Но то же можно сказать и о Ерице, у которой было сопрано.

Мы уже знаем, что Штраус хотел, чтобы роль Барона исполнял Майр, но не смог его получить и в конце концов выбрал Карла Перрона, прекрасного поющего актера и первого исполнителя роли Йоканаана. Но Перрон был высок и худ и, по отзыву Гофмансталя, не имел «той буффонадной, фальстафообразной полноты, которая сразу вызывает улыбку».[225]

Штраус скоро осознал, что постановку этой комедии нельзя поручить обычному оперному режиссеру, что исполнители должны освоить новый стиль, легкий и окрыленный, что они должны научиться вести себя естественно и в будуаре, и в простом городском доме Вены XVIII века. Он считал, что художественный руководитель Дрезденской оперы Георг Толлер, который прекрасно справился с «Электрой», не обладает качествами, необходимыми для постановки «Кавалера роз». И Штраус принял меры. Он уговорил Гофмансталя приехать в Вену и присутствовать на репетициях драматических сцен, наделив его полномочиями отменить или отложить премьеру, если игра актеров его не удовлетворит. Кроме того, он пригласил Рейнхардта взять на себя режиссуру оперы. Это, разумеется, было равносильно пощечине Толлеру, который к тому же узнал о своем отстранении только из утренней газеты. В ответ на протесты Толлера Штраус недовольно осведомился, почему Толлеру не нравится, что ему будет помогать Рейнхардт. Чтобы сгладить конфликт, Рейнхардт был назван «консультантом». Появившись в театре в первый раз, Рейнхардт не пошел на сцену, а провел с актерами беседу в зрительном зале. Он вызывал исполнителей в отдаленный угол зала — одного за другим — и там объяснял им, а также изображал, как он представляет себе каждую роль.[226]

Как всегда, он совершил чудо. С его помощью Маршаллин стала именно такой, какой ее представляли себе авторы. Он научил полноватого Октавиана, как вести себя подобно семнадцатилетнему юноше. Комедия заиграла красками. Он поставил сцену скандала, будто списав ее с картины Хогарта. Он даже сумел побороть чрезмерную серьезность в Перроне, который привык петь Летучего Голландца и Вотана. Начиная со второго дня, он все время присутствовал на сцене и уже выполнял роль не «консультанта», а полноправного режиссера, работавшего с вдохновением и умевшего вдохновлять других, вникающего в мельчайшие подробности.

Перед публичной генеральной репетицией Перрон простудился и смог лишь выговаривать, а не петь свою партию. Расстроенный Штраус извинился перед зрителями, но было ясно, что даже с простуженным Перроном оперу принимают на ура. Такого успеха Штраус еще не знал. Восторг публики возрастал от сцены к сцене, от акта к акту, в конце второго акта зал взорвался аплодисментами. То же самое произошло после исполнения трио, а занавес опустился под крики «Браво!» и «Ура!» пришедшей в неистовство публики. Окруженный толпой поклонников, Штраус широко улыбался и не жалел комплиментов в адрес не только Рейнхардта, но и Шуха, «который сумел избавиться от обычного оперного мусора и создал настоящую музыкальную комедию».[227] Гофмансталь тоже против обыкновения улыбался и бесконечно тряс руку Рейнхардта.

«Кавалер роз» заранее возбудил такой интерес, что многие театры взялись за его постановку еще до успешной премьеры в Дрездене. Премьера в Нюрнбергском оперном театре прошла на следующий день после дрезденской (26 января 1911 года). Вслед за этим вскоре последовали Мюнхен, Базель, Гамбург (где роль Софи впервые исполняла Элизабет Шуман и где Лотте Леманн спела свою первую партию), Милан, Прага, Вена (8 апреля и впервые — с участием Майра), Будапешт и в ноябре — Амстердам, где Штраус впервые сам дирижировал своей оперой.

Один Берлин все никак не мог решиться поставить «Кавалера роз», видимо, под влиянием двора, усмотревшего в комедии несколько фривольный характер. Директор Берлинской оперы Георг Хюльзен с завистью набюдал триумф оперы в Дрездене, где в течение года на пятидесяти представлениях был полный аншлаг и где даже наняли специального почтового клерка принимать заказы на билеты. Пока в Берлине все никак не могли решиться поставить оперу, предприимчивая туристская фирма организовала специальный поезд между Берлином и местом в партере.

Господин Хюльзен, запинаясь, сказал Штраусу, что оперу можно было бы поставить в Берлине, если бы в нее были внесены незначительные изменения. Штраус в ответ посоветовал Хюльзену не сражаться за постановку его оперы и не загонять себя между Сциллой его преданности берлинскому двору и Харибдой его дружеских чувств к Штраусу. Штраус ничего не имеет против постановки Хюльзеном «Кавалера роз» в Берлине. Что касается изменений в тексте, Гофмансталь наверняка на них не согласится, но Штраус сказал Хюльзену: «Зачем беспокоить Гофмансталя? Почему бы вам самому, с вашим поэтическим дарованием, не внести в текст необходимые изменения?» Даже этот обидный сарказм не остановил Хюльзена. Он продолжал настаивать на изменениях и в конце концов добился своего, поскольку и Штраус, и Гофмансталь знали, какое значение для них имеет постановка оперы в Берлине. Так что на берлинской сцене опера была исполнена в урезанном виде. Избежать того, чтобы в начале оперы на театральных подмостках стояла постель, Хюльзен никак не смог, но постель эта была пуста и задвинута в глубину сцены. Само же слово «постель» было, по-видимому под запретом, так что приказание Маршаллин Октавиану «Забросьте свою рапиру за постель» было заменено на «Забросьте свою рапиру за ширму», и даже бедняжке Софи не позволили взять альманах австрийских аристократических домов «с собой в постель», и вместо этого она «читала его по вечерам». Само собой разумеется, что похвальбы барона Охса в первом акте были урезаны до минимума. Первой берлинской Маршаллин была Фрида Хемпель. Она была самой лучшей Марией Терезией до Лотте Леманн и пела эту партию на премьере в Нью-Йорке 9 декабря 1913 года. Дирижировал Альфред Герц.

Эта премьера была важным событием для «Метрополитен-опера»,[228] хотя, согласно нью-йоркским музыкальным критикам, «Кавалер роз» не «произвел того ажиотажа, который можно было ожидать, исходя из популярности, которую он в дальнейшем приобрел у американской публики».[229]

На премьере в Милане разыгралась типичная итальянская оперная буря, которая лишь в последний момент утихла и превратилась в попутный бриз. Павел Лудикар, который исполнял роль Охса, оставил яркое описание этого инцидента. Молодые зрители, которые видели в Штраусе — авторе «Электры» — апостола модернизма, были разочарованы «Кавалером роз», поскольку композитор посмел наполнить оперу благозвучными мелодиями. Традиционные же любители оперы считали, что венские вальсы, может быть, и можно было бы терпеть в балете, но не в грандиозной опере. Недовольны были и те и другие. С галереи посыпался дождь прокламаций, в которых Штрауса обвиняли в предательстве. Во время песенки Мариандель о «милых мотивах», которые можно было услышать в тавернах, кто-то крикнул: «Какие там еще милые мотивы?» Дирижер Тулио Серафин не оставил своего пульта, хотя Лукрецию Бори, исполнявшую партию Октавиана, едва было слышно из-за выкриков в зале. И вдруг, когда зазвучало трио, произошло чудо: враждебно настроенная публика затихла и вся обратилась во внимание. Возможно, это произошло потому, что трио — такой оперный номер, который воздействует на всех. В конце концов удовлетворены были и молодые, и старые.

Многочисленные газетные отзывы колебались от восторженных похвал — в одной газете оперу даже назвали величайшей комедией после «Фигаро» — до беспардонной хулы. Лейпцигский критик Ф.А. Гейсслер заявил провидческим тоном, на который решаются только критики, что опера представляет собой «такую глубину падения, что приходится оставить все надежды увидеть Штрауса крупным музыкальным драматургом». С одной стороны — взлет к звездному Моцарту, с другой — заушательская брань. А публика, как всегда, решала сама за себя. Во всех странах мира «Кавалера роз» полюбили за тепло, гуманность, очарование, веселость и прелестные мелодии, включая вальсы.

В 1945 году союзники начали оккупировать Германию. Американцы достигли Мюнхена и стали искать, где расквартировать войска в его окрестностях. Капитан Крамер (Франц Штраус запомнил это имя) пришел в дом Штраусов в Гармише. К двери медленно подошел старик. Он сказал: «Я — Рихард Штраус, композитор, сочинивший «Кавалера роз».

Глава 13

«Ариадна»

Сочинение «Кавалера роз» прошло так гладко, текст либретто настолько понравился Штраусу, Гофмансталь проявил такое понимание музыкальных проблем, и, главное, их успешное сотрудничество обещало оставаться столь прочным, что в отношениях между Штраусом и Гофмансталем наметилась некоторая перемена. Ничто не было сказано вслух, но, читая в их письмах между строк, начинаешь ощущать, что ранее уравновешенные чаши весов немного склонились в сторону Гофмансталя. По крайней мере, на время ведущая роль перешла к поэту. Он как бы взял Штрауса за руку и повел его — хотя нисколько не зазнавшись и не переставая высоко ценить вклад композитора — в сторону сюжетов, тем и идей, близких Гофмансталю. Разве идея написать оперу о Вене XVIII века не оказалась плодотворной? Так не захочет ли Штраус принять приглашение Гофмансталя присоединиться к нему в новых сферах воображения, где поэт чувствует себя как дома?

В какой-то степени Гофмансталь завел Штрауса в чуждые тому пределы. С годами Гофмансталь все больше увлекался чисто поэтическими категориями и все меньше интересовался сюжетом и людьми — двумя обязательными моментами для сочинителя опер. Проще говоря (может, я даже чересчур упрощаю), он больше не довольствовался сюжетом — ни трагическим, ни светлым, — ему были необходимы иллюзии и откровения. Он начал оперировать «символами», которые всегда рады служить драматургу, замещая собой характеры, — но это замещение до добра не доводит.

Гофмансталю стало труднее придумывать сюжеты, и он начал копать глубже в поисках скрытого источника, который питал бы воображение. Но этот источник оказался лишь слабенькой струйкой. Тем не менее он использовал ее для оживления сложных глиняных фигур. Штраус это сознавал и одновременно не сознавал. Он отлично знал, что ему нужны слова, ситуации, яркие персонажи — только тогда он сможет создать музыку, которая дышит гневом или восторгом. Зачем ему символы и абстракции? Но поскольку ему был необходим Гофмансталь, он в конце концов принял эти абстракции. И этот факт говорит о том, что между партнерами наметился дисбаланс.

Однако этот сдвиг внешне почти никак не проявлялся, хотя обоим было ясно, что в их следующей совместной работе поэту будет принадлежать большая роль. Гофмансталь предложил литературный сюжет, отводивший музыке более или менее подчиненное положение.

Штраусу хотелось сразу взяться за новую работу. Через шесть недель после премьеры «Кавалера роз» он написал Гофмансталю: «Мне очень интересно, что вы думаете о «Каменном сердце» и пьеске Мольера. Не забывайте, что наступает лето, а мне не над чем работать. Мне совсем уже не хочется сочинять симфонии».[230]

Идея «Каменного сердца» была подсказана сказкой писателя XIX века Вильгельма Гауфа, но Гофмансталь вскоре от нее отказался. «Пьеска Мольера» должна была представлять собой адаптацию «Мещанина во дворянстве». Гофмансталь считал, что Штраус мог бы написать очаровательное музыкальное сопровождение для этой адаптации. Однако здесь скрывалось некое «но». У Мольера пьеса заканчивается «турецкой церемонией», которой Журден хочет развлечь своих гостей-аристократов. Гофмансталь предложил отказаться от «турецкой церемонии» и вместо нее развлечь публику небольшой камерной оперой, которая длилась бы минут тридцать и явилась бы своего рода дополнением к музыке, сопровождающей пьесу. В этой маленькой опере Гофмансталь хотел противопоставить «героические мифологические фигуры, одетые в кринолины и шляпы со страусиными перьями, которые ассоциируются с XVIII веком, фигурам из комедии дель арте — Арлекину и Скарамушу».[231] Камерную оперу он собирался назвать «Ариадна». Все это — адаптация пьесы, сопровождающая музыка и камерная опера — было предназначено Рейнхардту, который хотел поставить Мольера в своем Немецком театре в Берлине. Это делалось в основном в знак благодарности, поскольку оба партнера высоко ценили работу Рейнхардта над постановкой «Кавалера роз».

В том же самом письме, в котором Гофмансталь предложил «Ариадну», он упоминает увлекавший его замысел «оперы или пьесы, сопровождаемой музыкой». Это должна была быть «волшебная сказка», противопоставляющая судьбы двух влюбленных пар. «Прообразом одной из женщин могла бы послужить ваша жена. Но это не должно бросаться в глаза. Это останется между нами и не имеет особого значения. Она — странная женщина, добрая в душе, но непонятная, склонная к дурному настроению, деспотичная и тем не менее располагающая к себе». Это — первое упоминание «Женщины без тени». Но пока что Гофмансталь отложил эту тему и сосредоточился на Мольере и «Ариадне».

Идея «Ариадны» отнюдь не привела Штрауса в восторг. Его совсем не вдохновляли типы, которые должны были фигурировать в опере. Зербинетта еще не выросла до роли главной героини — она была просто традиционной фигурой комедии дель арте. Композитор, как персонаж, тоже еще не существовал. Штрауса гораздо больше интересовал замысел «Женщины без тени», но он, видимо, понимал, что Гофмансталю понадобится время, чтобы развить эту тему. Штраус впал в беспокойство — ему нечем было заняться — и даже обратился к Д\'Аннунцио, с которым познакомился в Милане на премьере «Кавалера роз», с просьбой написать для него либретто на современную тему, «глубоко интимную и психологически тонкую».[232] Штраус был готов стучаться в любую дверь, но он не очень надеялся, что Д\'Аннунцио откликнется на его просьбу. Поэтому он продолжал взывать к Гофмансталю, чтобы тот взялся за работу: свои главные надежды он возлагал на него. Он писал поэту, что «изнывает», дожидаясь, когда тот даст ему материал.

Гофмансталь теперь предложил, чтобы дивертисмент, которым Журден хочет развлечь своих гостей, был не просто постлюдией, но имел логическую связь с содержанием пьесы. Композитор в пьесе Мольера предложит «Ариадну» в качестве послеобеденного представления, и Журдену придет фантазия представить серьезную оперу и арлекинаду не поочередно, но слитыми воедино. Гости Журдена рассаживаются в удобных креслах, оркестр, помещенный на сцене, настраивает инструменты, Зербинетта выводит несколько рулад, и затем начинаются оба спектакля.

Когда Гофмансталь прислал Штраусу в мае 1911 года черновой набросок оперы, Штраус ответил, что он, пожалуй, пригодится, но в нем мало действия. Штраус сам подал мысль сделать Зербинетту главной героиней и отдать ее партию в качестве «выигрышной» роли Сельме Курц, Фриде Хемпель или Тетраццини. Штраус также возразил, что поместить оркестр на сцене совершенно невозможно, поскольку первоклассные музыканты из Берлинской придворной оперы откажутся надевать костюмы и «ломать комедию».

Гофмансталя удивило, что воображение Штрауса захватила Зербинетта, старомодная колоратура. Но он согласился с предложением Штрауса, одновременно отметив, что оперная звезда калибра Тетраццини обойдется очень дорого. И вообще ему надоело работать с «примадоннами, которые совершенно лишены драматического дарования», и на эту роль было бы лучше пригласить очаровательную молодую певицу из Америки, Дании или Италии, с нежным, но не обязательно очень сильным голосом, похожую на Фаррар или Мэри Гарден. На это Штраус возразил: «Где мы найдем такую?» (На самом деле Сельма Курц с большим успехом пела партию Зербинетты в венской премьере второй версии оперы.)

Пока шла переписка относительно либретто, Штраус принялся сочинять музыку, сопровождающую действие комедии. Гофмансталь тем временем отделывал либретто, а также сочинил содержательный текст для бравурной арии Зербинетты. «Если два человека, подобные нам, — писал он Штраусу, — берутся сочинять что-то игривое, они подходят к этому со всей серьезностью». Последние страницы либретто он послал Штраусу только в июле. Штраус воспринял его работу без энтузиазма. Он «весьма сдержанно» отозвался о либретто в письме Гофмансталю. «Неплохо, — писал он, — но мне не нравится концовка». Гофмансталь обиделся. Хотя он и утверждал, что они должны быть откровенны друг с другом, он был задет тем, что Штраус недооценил его труд. В середине июля он написал Штраусу длинное письмо, в котором разъяснял скрытое, мистическое значение «Ариадны». Ее центральной темой является важнейшая и извечная проблема жизни: верность. Что лучше — держаться за утерянное, быть верным ему даже после смерти — или продолжать жить, побороть горе, измениться, пожертвовать целостностью своей души и тем не менее в этом превращении сохранить душевную суть, остаться человеком и не опуститься до уровня лишенного воспоминаний животного? Это составляет основную тему «Электры»: голос Электры противопоставлен голосу Хрисотемы, героическое противопоставлено повседневному. В данном случае мы имеем группу героев, полубогов и богов — Ариадну и Вакха (Тезея), — противопоставленную группе обычных земных людей, состоящей из легкомысленной Зербинетты и ее приятелей, персонажей на маскараде жизни. Зербинетта верна себе, кочуя из одних объятий в другие; Ариадна может быть женой или возлюбленной только одного человека, и точно так же может быть вдовой только одного человека и может быть покинута только одним человеком. Но и ей оставлен один выход — чудо, Бог. Ему она и отдается, считая, что он представляет собой Смерть: он одновременно и Смерть, и Жизнь. Это он открывает Ариадне неизмеримую глубину ее натуры, это он делает ее чародейкой, колдуньей, которая сама заставляет измениться бедную Ариадну; это он вызывает в ее воображении иной мир по ту сторону этого, который сохраняет ее для нас, одновременно ее преображая.

Но то, что для небесно чистой души является настоящим чудом, для земной Зербинетты — просто еще одно любовное приключение. В опыте Ариадны она видит только то, что способна видеть, — замену старого возлюбленного новым. И вот в заключение эти два духовных мира иронически соединяются единственным способом, каким они могут соединиться, — непониманием.

И так далее и тому подобное.

Штраус написал ему трезвый ответ, в котором спрашивал, как, если он сам не полностью понимает тайный смысл «Ариадны», можно рассчитывать, что его поймет широкая публика и, особенно, критики. Если он сам не может уяснить подоплеку событий, как сможет в ней разобраться рядовой зритель? Он просил Гофмансталя извинить его. «Может быть, я не прав, — писал он. — Может быть, я в плохом настроении. Мое семейство уехало, а мой доктор запретил мне курить. Но все-таки…»

Гофмансталь ответил еще более длинным письмом, в котором утверждал, что легко понять можно только «немудрящий анекдот». Ничего не стоит понять «Тоску» или «Мадам Баттерфляй». Но постижение истинно поэтического творения требует времени, его смысл не может сразу дойти до непросвещенного слушателя. Однако у него есть предложение, как прояснить символику «Ариадны». Когда Журдену приходит в голову мысль о слиянии двух произведений, посылают за Зербинеттой и ей объясняют смысл героической оперы, характер Ариадны и просят не особенно нарушать своим появлением развитие событий. «Таким образом, под прикрытием шутки мы получаем возможность разъяснить символическое значение антитезы между двумя женщинами».[233] Что об этом думает Штраус?

Штраус думал, что это — неплохой выход из затруднения. А еще лучше было бы, саркастически добавил он, прочитать публике последнее письмо Гофмансталя. (По предложению Штрауса это письмо Гофмансталь впоследствии переработал в эссе и напечатал.) Но все равно не хватает убедительных характеров. Пожалуй, стоило бы развить образы Композитора и Учителя танцев. При создании образа молодого композитора у Гофмансталя будет уникальная возможность продемонстрировать свое остроумие, в какой-то степени поиронизировать над собой и высказать одну-другую истину об отношениях артиста и публики, артиста и критиков. «Дайте волю всему, что у вас скопилось на сердце, — лучшего случая вам не представится. Только хватит ли у вас язвительности? Если нет — найдите помощника».[234] Да, сцена объяснения перед оперой должна стать стержневой, и Штраус даже дал Гофмансталю разрешение сделать Композитора одним из любовников Зербинетты, «если только он не получится у вас слишком уж похожим на меня». Во втором варианте оперы это предложение было учтено, характер Композитора получил более глубокое развитие, и его отношения с Зербинеттой были доведены до логического конца. Все это и объясняет очарование «Пролога» во втором варианте «Ариадны». Идея Штрауса была действительно великолепна.

Таким образом Штраус старался уходить от символизма, от мистического анализа «верности», от концепции Вакха как воплощения «одновременно Смерти и Жизни», и вместо этого обращался к людям и к их взаимоотношениям. Но во всяком случае у него был фундамент, на котором можно было что-то построить: противопоставление серьезного и фривольного и их переплетение. Эта была идея Гофмансталя, и в конце концов она оказалась весьма плодотворной.

Вскоре выяснилось, что Немецкий театр в Берлине был физически не в состоянии поставить спектакль, в составе которого была двухактная драматическая пьеса (Гофмансталь сократил пятиактную комедию Мольера до двух актов) и сверх того — одноактная опера в сопровождении оркестра из тридцати человек. Штраус, поглощенный «Ариадной», начал раздумывать над тем, какой другой театр мог бы справиться с таким гибридным спектаклем.

Гофмансталь был потрясен и выразил свое возмущение в письме, занявшем добрый десяток страниц.[235] Как может Штраус даже думать о том, чтобы отнять их новую работу у Немецкого театра? Этот трудный спектакль может поставить только Рейнхардт. Если за него возьмется кто-то другой, дело кончится провалом. Это уникальное произведение было создано для Рейнхардта. Только он сумеет справиться с изощренной смесью стилей, с глубоким смыслом, скрытым за непритязательной интригой, фривольными сценками, с фигурой Журдена, который символизирует собой публику. Гофмансталь дорожит этой работой больше, чем всеми другими, и навсегда обидится на Штрауса, если тот откажется выполнить его пожелания. Штраус обязан ему. Сколько жертв принес Гофмансталь, причем принес с готовностью и радостью, чтобы создать удовлетворявшие того тексты для опер! Разумеется, если они теперь расстанутся, Штраус сумеет найти в Германии или за границей достаточно талантливых людей, которые будут писать для него либретто. Но сотрудничество Штрауса и Гофмансталя, этот уникальный трудовой союз, закончится навсегда. Для «Ариадны» нужна любовь, энтузиазм, нечеловеческое усилие со стороны человека, который рискнет всем, чтобы пьеса ожила на сцене. И единственным таким человеком является Рейнхардт.

Тон письма близок к истерике. Он отражает не только обиду, которую Штраус нанес Гофмансталю, отказавшись оценить изящное творение поэта, но и его собственную затаенную неуверенность в драматической ценности своей работы. Если бы Гофмансталь был вполне в ней уверен, с чего бы ему поднимать такой тарарам?

Смысл ответа Штрауса был прост: «Чего это вы так расшумелись?» У него и в мыслях нет забирать постановку у Рейнхардта — он слишком ценит его как художника. Но Берлинский театр за эту работу не возьмется. От этого никуда не денешься, так что придется им подыскивать другой, который взялся бы поставить одновременно и пьесу, и лирическую оперу.

Это было вовсе не просто. В конце концов Штраус остановился на Штутгарте, уговорив директора небольшой Придворной оперы взять на себя риск первой постановки. Ему пришлось долго убеждать директора, потому что Штутгарт жил своим закрытым мирком и не очень-то приветствовал чужаков. Но в конце концов он согласился принять Рейнхардта и его берлинскую труппу.

Мелкотравчатые и невежественные бюрократы, преобладавшие в штутгартской дирекции, усердно вставляли Штраусу палки в колеса: Рейнхардту отказывались выделить нужное время на репетиции, в день генеральной репетиции большинство технического персонала театра отправили делать какую-то работу для другого театра и так далее. И все же Рейнхардт и Штраус ценой неимоверных усилий сумели поставить блестящий спектакль для аудитории в восемьсот человек. Штраус взял на себя роль дирижера. На роль Ариадны Штраус пригласил молодую певицу Мицци Ерицу, которую он видел в постановке оффенбаховской «Прекрасной Елены». Это была высокая блондинка потрясающей красоты. В оперном репертуаре она выступала под именем Марии. Партию Зербинетты пела Маргарета Симе. Не так уж часто в истории театра одна и та же актриса исполняла партии и Маршаллин, и Зербинетты.

В первый раз с тех пор, как он стал знаменит, Штраус узнал горечь провала. Зрители откровенно скучали. Раньше Штраусу не приходилось встречаться со скукой. Не сталкивался он и с натянутой вежливостью, которая гнетет больше, чем открытая неприязнь. Штраус винил в провале короля Вюртенберга Вильгельма, который назначил дипломатический прием на то время, когда пьеса должна была смениться оперой. В результате интервал между ними затянулся на сорок пять минут. Драматическая часть — пьеса Мольера — заняла полтора часа, потом был перерыв, а потом началась опера «Ариадна», длившаяся тоже полтора часа. Неудивительно, что аудитория страшно устала!

Позднее Штраус понял, почему это спаренное увеселение никого не увеселило: не все зрители, которые пришли посмотреть пьесу, хотели услышать еще и оперу, и наоборот. Идея была практически неосуществима. Мало театров, даже в Германии, располагали высокопрофессиональной труппой драматических актеров и вдобавок талантливыми певицами, которым были бы по плечу партии Зербинетты и Ариадны.

Тем не менее в последующие годы несколько оперных театров попробовали ставить «Ариадну». Особенно успешной была попытка, предпринятая Бичемом в Лондоне, где пьесу блестяще перевел Сомерсет Моэм, а Журдена играл Герберт Три. Бичем очень любил эту оперу. Он с жаром уверял, что «в первом варианте «Ариадны» музыкальный гений Штрауса достиг небывалых высот, подарив ценителям большую непосредственность и изобретательность в соединении с большей тонкостью и зрелостью стиля, чем это ему удалось в предыдущих работах». Тем не менее при всем уважении к такому вескому авторитету, как Бичем, следует признать, что второй вариант «Ариадны» завоевал большее признание.

Штраус и Гофмансталь стали обсуждать второй вариант вскоре после премьеры первого. Есть основания предполагать, что Штраусу такая возможность приходила в голову и раньше.

Они договорились, что во втором варианте вообще не будет комедии Мольера, а вместо нее появится пролог, который покажет залу, как актеры за кулисами готовятся к спектаклю. Композитор становится главным персонажем Пролога — как Штраус поначалу и предлагал. Но к этому времени Штраус засомневался: ему вообще надоел этот Композитор, и в нем возникла инстинктивная антипатия к сюжету, в котором действует музыкант. Позднее он обсудил Пролог с дирижером Лео Блехом, который предложил отдать партию Композитора сопрано. Это предложение оживило угасший интерес Штрауса. Опять у него возникла возможность создать образ, похожий на Октавиана. Гофмансталь не был уверен, что ему нравится эта идея, но Штраус переубедил его, утверждая, что мысль о теноре, исполняющем эту партию, заставляет его содрогаться, а баритон не подходит для молодого композитора.

Текст Пролога основывался на соответствующей сцене из первого варианта, но место действия изменили: вместо Парижа дело происходит в доме «самого богатого человека в Вене». Этот человек похож на Фанинала, и он не появляется на сцене: его представляет надутый мажордом. Эпизод флирта Зербинетты с Композитором — кстати, дело уже идет не просто о флирте: на какое-то время она проникается к нему серьезным чувством — был написан Гофмансталем заново и отличался нежностью и изяществом. Иронические замечания о доле композитора, а также похвала музыке — все это было развернуто согласно первоначальным предложениям Штрауса. Пролог — самое лучшее творение Гофмансталя. Опять — как во втором акте «Кавалера роз» — мы наблюдаем настоящее сотрудничество поэта и композитора.

Штраус снова взялся за «Ариадну» после перерыва в три с половиной года. Нет сомнения, что все его новые идеи были обдуманы задолго до этого. Но на бумаге вторая партитура «Ариадны» появилась в летние месяцы 1915-го и 1916 годов.

Всего на переработку «Ариадны» Штраусу понадобилось семь недель — еще одно свидетельство того, что музыка уже заранее сложилась у него в голове. Он внес несколько изменений в саму оперу и сильно сократил ее конец: вместо заключительной песни и танца, Зербинетта лишь иронично и кратко излагает свой взгляд на жизнь, вернее, свой взгляд на мужчин.

Работа Штрауса над «Ариадной — Мещанином» состояла из следующих этапов:

1. Сопровождающая музыка к спектаклю «Мещанин во дворянстве» плюс одноактная опера «Ариадна на Наксосе» в первом варианте, поставленном в Штутгарте.

2. Добавочная сопровождающая музыка для «Мещанина во дворянстве» — пьесы в трех действиях, заново поставленной Рейнхардтом в Берлине в 1918 году (без «Ариадны»). Этот спектакль, как и у Мольера, заканчивался турецкой церемонией, для которой Штраус сочинил десять дополнительных номеров, а для всего спектакля — семнадцать. Этот вариант был также поставлен в Вене в 1924 году. Дирижировал оркестром Штраус.[236]

3. Из этой сопровождающей музыки Штраус скомпоновал оркестровую сюиту «Мещанин во дворянстве». Это — прелестное сочинение из восьми частей, остроумное, изящное, сентиментальное. (Сюиту впервые исполнили в Вене в 1920 году. За пультом был Штраус.) Композитор использовал несколько оригинальных тем, которые Лулли сочинил для Мольера, а также несколько тем собственного изобретения, оркестровал сюиту для оркестра из сорока инструментов и, видимо, получил от нее большое удовольствие — так же как и ее слушатели.

4. Второй вариант «Ариадны» с прологом вместо первого акта, вариант, который исполняют в наши дни.

Эта «Ариадна» восхитительна. То есть восхитительны три четверти оперы. Пролог, который исполняет камерный оркестр, представляет собой прелестную амальгаму старого и нового, старой комедии и современного скептицизма, чувствительности и иронии, житейской сметки и непрактичного идеализма, флирта и искренности — и все это слито в блистательное единство искрящейся музыки и тонкой поэзии.

Пролог приглашает нас за кулисы. Начинается он довольно сухо, и музыка только постепенно расцветает красками и завершается двумя кульминациями: то мгновение, в котором Зербинетта и Композитор открывают друг другу сердца и забывают об окружающем; и апострофа Композитора, обращающегося к музыке («Музыка — это святое искусство»). Чтобы оценить пролог по достоинству, слушатель должен понимать по-немецки, потому что текст пролога не поддается переводу и слова теснейшим образом сплавлены с музыкой. При этом условии пролог становится неотразимым.

Опера богата мелодиями: песня сирены, которую поют три служителя Ариадны, воспоминание Ариадны о ее любви к Тесею, серенада Арлекина, утешающего Ариадну, затем благородная ария Ариадны, в которой она мечтает о смерти и избавлении от невыносимой ей жизни, за которой следует квартет комедии дель арте; и наконец, очаровательная насмешливая песенка Зербинетты, ее знаменитая «Всемогущая принцесса». Мы видим, что Штраус настоял на включении в оперу старомодной арии для колоратурного сопрано, и он убеждал Гофмансталя ознакомиться со сценами помешательства в «Lucia et al». Гофмансталь с сомнением отнесся к этой идее, но сомнения не помешали ему сочинить для Штрауса именно такой текст, какой тому был нужен. Необходимо отметить, что слова Гофмансталя, которые обычно трудно разобрать во время оперного исполнения, в данном случае отчетливы и выразительны и доводят до слушателя философию Зербинетты, ее определение верности одному мужчине на текущий момент, ее веру, что каждый новый возлюбленный — это бог — как Тесей был богом для Ариадны и как таким же богом станет Вакх.

К сожалению, с появлением Вакха опера начинает ломаться. С этого момента до конца мы находимся в весьма шумном месте — на немецком Олимпе. Штраус здесь идет по стопам Вагнера, и появляется этот убийственный перепев пассажа из «Тристана». Молодой бог оказывается «героическим тенором». Предполагалось, что апофеоз Ариадны и Вакха в конце оперы будет возвышающе мистическим, но на самом деле он всего лишь напыщенно высокопарен.[237] Здесь неудача постигла и Гофмансталя. Стихи в этой части настолько хуже, чем в остальной опере, что кажется, будто их писал другой, не особенно талантливый поэт.

В результате публика покидает театр неудовлетворенной. Возможно, именно поэтому «Ариадна» не пользуется широкой популярностью. Приходится признать, что она своего рода «незаконченный» шедевр. Тем не менее опера очаровательна, и она — все-таки шедевр. Создание «Ариадны» проходило не так гладко, как сочинение «Кавалера роз». Ее без конца переделывали, над ней корпели, родители сначала ее любили, потом разлюбили («Черт бы побрал все эти переделки!» — в раздражении воскликнул Гофмансталь), потом полюбили снова. Первоначально ее ожидал провал, но постепенно к ней пришел успех.

Этот успех — хотя ему было далеко до успеха «Кавалера роз» — пришел с появлением второго варианта. Новый вариант впервые был поставлен в Венской королевской опере 4 октября 1916 года. Художественным руководителем оперного театра был тогда Ганс Грегор. Мария Ерица, которая с тех пор стала знаменитой, пела партию Ариадны. Сельма Курц, любимое колоратурное сопрано Штрауса, которую ему не удалось привлечь к постановке в Дрездене, исполняла роль Зербинетты. Мария Гутхейл-Шодер предполагалась на роль Композитора, но Ганс Грегор по каким-то своим соображениям, может быть, потому, что хотел дать дорогу новым артистам, принял другое решение. В то время в Гамбург приехала молодая певица-сопрано, которую, по его убеждению, ожидало блестящее будущее. Ничего не сказав Штраусу, он начал репетировать с Лотте Леманн партию Композитора в роли дублерши Гутхейл-Шодер. Последняя не явилась на первую репетицию. Такое неоднократно случалось с примадоннами. Грегор ухватился за представившуюся возможность и предложил дирижеру Францу Шальку и Штраусу, чтобы дублерша, которая «случайно» оказалась в театре на репетиции «Лоэнгрина», исполнила партию Композитора. Едва Леманн начала петь, как Штраус сразу ею заинтересовался. На следующий день Гутхейл-Шодер опять под каким-то предлогом не пришла на репетицию. И вновь партию Композитора пела Леманн, и тут Штраус решил утвердить ее на эту роль и поручить петь на премьере. Гутхейл-Шодер до конца жизни не простила этого Грегору, а Леманн за один вечер стала идолом Вены.

Леманн и Ерица появлялись вместе только в операх Штрауса[238] — эти певицы страшно ревновали друг к другу. Я слышал «Ариадну» в их исполнении и все еще помню юмор Ерицы в качестве примадонны, нежную искренность Леманн и бравурность Курц.

Может быть, я так высоко ценю «Ариадну», потому что слышал ее подростком. И все же, оценивая ее со всей объективностью, на какую я способен, я считаю, что этот искусно спаяный воедино двойной шедевр напоминает маленькую шкатулку Фаберже с тайными ящичками, которая тем более заинтриговывает, чем больше с ней играешь.

Глава 14

Война и «Женщина без тени»

В начале лета 1914 года стояла исключительно приятная теплая и солнечная погода. Люди загорали на Лидо, карабкались на Баварские Альпы, совершали большие прогулки по Шварцвальду; те, у кого были деньги, надеялись поехать на воды, чтобы за месяц избавиться от последствий годичного переедания. Все радовались жизни — до 27 июля. На следующий день Австрия объявила войну.

Я помню, как мы, дети, выбежали из нашего дома в пригороде Вены полюбоваться на марширующих по улице подтянутых австрийских солдат, шлемы которых были украшены летними цветами. Там, где они делали остановку, им давали хлеб, намазанный толстым слоем масла и меда. Войну никто не принимал всерьез.

Она будет недолгой, чем-то вроде маневров, в которых будут стрелять настоящими пулями. Император обещал, что к осени солдаты вернутся домой.

Незадолго до начала войны умер Шух (10 мая). Но Штраус не смог пойти на его похороны, потому что был в это время в Париже и готовил постановку своего нового балета «Легенда об Иосифе». В июне он дирижировал в Лондоне, а затем отправился отдыхать в Италию. Там его и застало объявление войны. И он поспешил домой. Некоторое время спустя английское правительство экспроприировало его капиталы,[239] вложенные в Англии. Это был чувствительный удар.

В 1914 году Штраусу исполнилось пятьдесят лет. По случаю юбилея на него посыпались награды и почести. Одна из улиц в Мюнхене была названа его именем; Оксфордский университет присудил ему почетное звание, которого до этого удостоился только Гайдн. Как бывает с людьми, на долю которых выпал успех, в пятьдесят лет Штраус выглядел лучше, чем в тридцать. Его фигура дышала достоинством, у него были ясные голубые глаза, взгляд которых иногда уходил в себя, иногда впивался в собеседника, лицо было очень бледным, огромный выпуклый лоб стал еще выше от залысин, волнистые волосы начинали седеть. Он одевался очень строго — темный костюм и неброский галстук, — всем своим видом опровергая подозрение в принадлежности к богеме. Скорее он был похож на посла. Говорил он тоже голосом дипломата, на мягком сочном диалекте Баварии. У него была упругая походка, которую он культивировал сознательно. Выражение лица было всегда спокойным, хотя бывали моменты — не часто, — когда он терял свой умиротворенный вид и впадал в ярость. Тогда его всего трясло, и бледное лицо краснело, но он остывал так же быстро, как и взрывался.

Этот человек средних лет в то время сочинял первый акт оперы, которую он иногда называл «главной оперой своей жизни», а иногда — «детищем печали», о которой он иногда говорил, что она «не свободна от нервного преувеличения», а иногда — что это — «прекрасная аллегория». Все эти суждения, однако, он высказывал уже позже, после того, как опера была написана. Но, даже ставя на бумагу нотные знаки, он колебался между уважением — к церемониальной серьезности текста — и томительными сомнениями: не слишком ли его труд проникнут литературным мистицизмом. Время, потраченное на сочинение «Женщины без тени», — более трех лет (по сравнению с семнадцатью месяцами, ушедшими на «Кавалера роз») — дает возможность судить о том, какая в нем происходила внутренняя борьба.

Задержка эта объяснялась частично тем, что Гофмансталь был занят другой работой и с ним было трудно поддерживать связь, частично решением Штрауса вернуться к оркестровой музыке и сочинить «Альпийскую симфонию», а также переработать «Ариадну». Тем не менее, зная, как быстро работал Штраус, когда он был в ударе, невольно делаешь вывод, что с «Женщиной без тени» он шел на ощупь и испытывал большие затруднения.

Когда началась война, первый акт еще не был закончен. Через день или два Штраус узнал, что Гофмансталь уехал из Вены и пошел служить в армию. Штраус был «чрезвычайно встревожен». Разве Гофмансталю обязательно участвовать в военных действиях? «Все-таки поэтов можно было бы оставить дома. У нас и так хватает пушечного мяса: критики, режиссеры, руководствующиеся своим особым мнением, актеры, играющие Мольера, и т. д.»[240] Это Штраус написал жене Гофмансталя, умоляя сообщить, где находится ее муж и не грозит ли ему опасность. Дальше он написал: «Я абсолютно убежден, что никакой мировой войны не будет, что эта драчка с Сербией скоро закончится и что я получу третий акт своей «Женщины без тени». Черт бы побрал этих сербов!»

Когда Штраус убедился, что войны все-таки не избежать, сначала он поддался общему воинственному куражу. Да как он мог ему не поддаться, когда в «Жизни героя» так громко звучат фанфары? Закончив черновик первого акта «Женщины без тени», он написал на рукописи: «Закончено 20 августа 1914 года, в день победы под Саарбургом. Слава нашим отважным воинам, слава нашей родной Германии!»

Через три недели он снова написал Герти Гофмансталь, выражая радость по поводу того, что ее муж получил назначение в безопасное место. (Гофмансталя использовали в качестве военного корреспондента и пропагандиста.) Он пишет ей, что в первые дни войны его охватила депрессия. Но с фронта приходят такие добрые вести, Германия одерживает одну победу за другой, и он уже справился с депрессией и окунулся в работу. Он даже шутил: «Гуго не имеет права погибнуть за отечество, пока не прислал мне третий акт, который наверняка прославит его больше, чем хвалебный некролог в «Нойе Дойче прессе». Однако хватит шутить: мы живем в славное время, оба наши народа ведут себя геройски; мне даже стыдно за пренебрежительный тон, в котором я отзывался о смелой и могучей немецкой нации. Какое охватывает воодушевление при мысли, что нашу страну и наш народ… ждет возвышение, что они должны и способны взять на себя руководство Европой».[241]

Но война затягивалась, работа у Штрауса шла не так гладко, как хотелось бы, и его воодушевление пошло на спад. Из некоторых его высказываний можно было заключить, что войну затеяли, чтобы навредить лично ему, лишив его контакта с либреттистом и возможности присутствовать на исполнении своих сочинений за границей. Потом он опять впадал в патриотизм и пережевывал пропагандистскую жвачку о превосходстве немецкой нации, о том, что немцы благороднее и мужественнее всех прочих народов. Затем эта убежденность рассеивалась под напором сомнений. Он писал Гофмансталю: «От всех неприятностей, которые принесла война, — за исключением блестящих побед наших войск — единственным спасением является работа. Иначе можно было бы сойти с ума от бездарных действий наших дипломатов, от телеграммы с извинениями, которую кайзер направил Вильсону, и от прочих недостойных поступков, совершаемых на каждом шагу. А как поступают с артистами? Кайзер урезал зарплату труппе Придворного театра, герцогиня Мейнингенская выкинула на улицу свой оркестр, Рейнхардт ставит Шекспира, в репетуаре Франкфуртского театра — «Кармен», «Миньон», «Сказки Гофмана», — кому по силам понять нашу немецкую нацию, эту смесь посредственности и гениальности, героизма и раболепия?»[242]

Подумать только, что человек, считавший себя «интернациональным артистом», мог возражать против Шекспира и Бизе по той лишь причине, что они родились в странах, ведущих с Германией войну. (Впрочем, здесь Штраус проявлял не большее скудоумие, чем представители другой стороны, которые бойкотировали немецкие оперы.)

В том же письме он пишет: «Мы, без сомнения, победим, но после этого наворотим бог знает что». Зимой 1914/15 года, узнав, что Гофмансталь болен, что его убивает зрелище умирающей Австрии, он написал поэту: «Неужели дела обстоят так ужасно? Не лучше ли сохранять надежду, что культурная Германия спасет Австрию и поведет ее к новому лучезарному будущему? Что касается остальных, пусть катятся туда, где им и место, — в варварскую Азию».[243] Штраус еще не утратил веры в улучшение человеческой природы. Может быть, это случится с крахом христианства. Он продолжает: «Слуга моей сестры написал с фронта: «Уважаемая госпожа, как мне все опостылело!» Я вполне разделяю его чувства. Но кто может предвидеть конец? Неужели мы больше никогда не увидим Лувра или Национальной галереи? И Италии? Предполагается, что в апреле я поеду в Рим, где недавно с большим успехом прошла «Жизнь героя», и буду дирижировать на двух концертах. Пока еще их не отменили…»

Хотя он непрерывно колебался между положительным и отрицательным отношением к войне, хотя его патриотизм временами сменялся недоумением, Штраус ни разу не испытал чувства вины, не признал, что, как немец, он отвечает за зверства, совершаемые немецкими солдатами, что он скорбит о невинных жертвах, что он понимает, что германская агрессия превратила людей в зарывшихся в окопы земляных червей. Он, конечно, знал о Пангерманской лиге, могучей организации националистов, проповедовавших ненависть к демократии, евреям и социалистам. Он, конечно, был знаком с двумя манифестами (1915), в которых четко определялись цели, преследуемые Германией в войне.

В одном из этих манифестов шесть наиболее могучих ассоциаций немецкого делового мира требовали полной аннексии Бельгии, оккупации части французского побережья вплоть до реки Соммы, захвата железорудных шахт в Лонгви и Брие и угольных шахт в нескольких французских департаментах. Для равновесия, вдобавок к укреплению промышленной мощи, планировалось «присоединение эквивалентных сельскохозяйственных территорий на востоке».

Второй манифест, даже превосходивший первый в своих требованиях, был подписан профессорами университетов и государственными служащими. Они рекомендовали предъявить противнику максимально жесткие требования. Францию следовало подчинить беспощадному политическому и экономическому контролю и заставить платить наибольшую возможную контрибуцию. Аннексии Бельгии требовало «безупречное представление о чести». Для Англии, «этой нации лавочников», никакие требования репараций не будут слишком высокими. Россия должна вернуть земли, экспроприированные у их прежних владельцев. Манифест украшали и другие, не менее красочные фантазии.[244]

В начале 1915 года Англия оказалась в глубочайшем военном и экономическом провале. Ее армия была смехотворно плохо обучена, армейское руководство бездарно, потери живой силы фантастически высоки. В том самом месяце, когда Штраус написал вышеупомянутое письмо Гофмансталю, Руперт Брук писал Джону Дринквотеру: «Приезжай сюда умирать — вот повеселимся!»

Если Штраус иногда и досадовал на войну, то лишь в том плане, что она лишила его возможности путешествовать, наслаждаться любимыми картинами, участвовать в постановке своих опер. Насколько мне известно, он не оказал армии финансовой поддержки (например, организовывая концерты, выручка с которых шла бы на военные нужды). Но он остался истинным тевтонцем. Его космополитизм слетел с него как шелуха, когда прозвучал клич «Deutschland über Alles». Одним из факторов, укрепляющих Штрауса в его тевтонских настроениях, — хотя я не уверен, что этот фактор сыграл такую уж большую роль, — была его нелюбовь к Франции и французам. Это соответствовало немецким традициям, как Гете иронизировал в «Фаусте»:

Настоящий немец терпеть не может французов,

Но любит пить французские вина.

«Легенда об Иосифе» пользовалась в Париже бешеным успехом. Это был балет по сценарию Гофмансталя и Гарри Кесслера. Его заказал Дягилев специально для Нижинского, хотя в конце концов Нижинский в нем не танцевал. Роль Иосифа с блеском исполнил молодой Массин. Балетмейстером был Михаил Фокин. Штраус чувствовал себя неуверенно в библейском сюжете, образ добродетельного Иосифа получился неубедительным, и балет считается одним из его наименее удачных произведений. Но парижане приняли балет на ура. За семь лет до этого Париж рвался на спектакли «Саломеи», которыми дирижировал сам Штраус. Но даже тогда Штраус не сумел скрыть своей антипатии к французам. Ромен Роллан описал пребывание Штрауса на французской земле в своем письме к приятельнице-итальянке Софии Бертолини Герьери-Гонзага: «Штраус — это варвар в шекспировском духе: его искусство — это бурный поток, который одновременно несет золото, песок, камни и мусор: у него почти отсутствует вкус, но есть бешенство чувств, граничащее с помешательством. Из них троих,[245] несмотря на его недостатки, он нравится мне больше всех — потому что в его музыке больше всего жизни. А сам он даже более велик, чем его произведения: его отличает искренность, верность и полная открытость. Он знает о своих недостатках, и он относится ко мне дружески и уважительно, потому что я его всегда беспощадно критиковал. К сожалению, у него ужасная жена, которая сильно навредила ему в Париже. Она — генеральская дочь и совершенно неуравновешенная женщина. В Германии хорошо знают о ее вспышках гнева; французам же эти безобразные сцены отнюдь не по вкусу. Можете себе представить: эта глупая женщина говорила во французских салонах, что лишь примкнутые штыки могут заставить французов что-нибудь делать. Сам Штраус тоже позволял себе недостойные высказывания, бранил нашу республику и всячески поносил Париж. В общем, они пробудили к себе всеобщую ненависть».[246]

С чего вдруг этот разговор о штыках — может быть, это раздраженная реакция на заведенный во французских оркестрах обычай посылать на репетиции дублеров? Но все равно, как только язык повернулся сказать такое! Мнение Роллана подтверждается Андре Жидом, который цитирует следующее высказывание Паулины Штраус во время репетиции: «Пора прийти сюда со штыками». В ответ Жан Кокто якобы сказал: «Non, madame, les rasoirs suffisent» («Нет, мадам, достаточно бритв»). «Rasoirs» буквально переводится «бритвы», но у этого слова есть также жаргонное значение — «зануды».

Таким образом, Франция — главный враг, а штыки — очень полезное оружие. Однако Штраус был слишком умен, чтобы поддаться всему тому вздору, который несли немецкие газеты. В феврале 1915 года он писал Гофмансталю, что его тошнит от заявлений про возрождение немецкого искусства и о том, как «Юная Германия выйдет из «этой славной войны» очищенной и просветленной. На самом деле мы должны будем благодарить Бога, если этих бедолаг очистят от вшей и клопов, вылечат от заразных болезней и отучат убивать!» Но он все равно был уверен, что Германия выиграет войну. «Мы твердо надеемся на наш флот. Русские скоро будут разбиты, а в Англии боевой дух, по слухам, уже сломлен».[247]

Когда в феврале 1917 года Германия дала приказ своему подводному флоту атаковать все суда без разбора и в войну вступили Соединенные Штаты, в Германии резко ухудшилось положение с продовольствием. Была введена карточная система, породившая черный рынок в этой заблокированной со всех сторон стране с населением в шестьдесят миллионов. Последовала ужасная «зима репы».

1917-й, 1918 годы. Кошмар продолжался, горели дома, раздавались крики боли. Никто не знал, как это остановить. Когда многоголовый монстр вконец обессилел, это было следствием не военной победы, но изнеможения. В этой войне никто не победил. Сколько в ней погибло людей — точно неизвестно. По самому скромному подсчету — двенадцать миллионов.

Самому Штраусу война не принесла особых страданий. Он был достаточно богат, чтобы покупать еду, хотя это было особенно трудно в Берлине. В Гармише он мог ее доставать на окрестных фермах. Он видел — не мог не видеть — страдания людей, когда ходил по улицам Берлина или смотрел из окна своей виллы. Но он как бы отстранился от окружавшей его жизни. Он не просто ушел в мир музыки, но в мир музыки, особенно далекой от всякой реальности — музыки, родственной пейзажной живописи или философской сказке.

В его переписке с Гофмансталем, начиная с 1915 года, война почти не упоминается. Страна отчаянно нуждалась в голосе, который крикнул бы: «Остановитесь!» Но Штраус, к которому прислушалась бы Германия, не поднял голоса. Конечно, это можно объяснить тем, что он был музыкантом, далеким от мира политики. Однако его молчание нельзя истолковать иначе, как сознательную самоизоляцию, как желание заползти в раковину, как признак слабости. И эта слабость проникла в его музыку.

Я убежден, что, хотя Штраус не терпел лишений, но война и все, что последовало за ней, — инфляция, исчезновение немецкого среднего класса, непрочные правительства, угроза, что страна окажется вовсе без правительства, безработица, безысходное отчаяние и ложные надежды, — все те бедствия, которые терзали людей в Германии и Австрии, пока в 1933 году не случилось наихудшее бедствие, глубоко угнетали Штрауса-художника. Он нисколько не утратил желания работать. Его не покинуло стремление к совершенству. Но он утратил силу, свежесть, человечность. Гибель германской цивилизации оказала подавляющее влияние на ум и сердце Штрауса. Он так глубоко уходил корнями в немецкий романтизм, в традицию, которая породила Брамса и Вагнера, что, когда этот романтизм был разорван в клочья штыками и когда его корни были вырваны разрывами снарядов, Штраус остался без корней. Он ударился в «воспоминания». Стал перепевать старые песни, но с более убогим аккомпанементом и более слабым голосом. Эта слабость вовсе не синонимична тому, что мы имеем в виду, когда говорим, что художник «исписался». После 1918 года Штраус сочинил очень много музыки. У него не было недостатка в идеях. Но идеи эти были чаще всего надуманны и убоги.

После 1918 года он перестал быть «модернистом». Возможно, современности была нужна более жесткая музыка. В начале войны Бартоку было тридцать три года, Алану Бергу — двадцать девять, Прокофьеву — двадцать три, Шёненбергу, старшему из них, — сорок, и Стравинскому — тридцать два. Они-то и подхватили знамя из его рук.

На Гофмансталя война тоже оказала влияние, хотя совсем иного рода. Он жалел, оплакивал раненых. «Что же теперь делать австрийским писателям?» — восклицал он и отвечал сам себе: «Умереть!» Его охватила апатия отчаяния. Он казался себе чужим в новом мире: его мнение больше никого не интересовало.

Хотя война ослабила Гофмансталя, у него достало сил участвовать в разработке плана, который имел огромное значение для его родной страны. Вместе со своими единомышленниками он задумал превратить красавец Зальцбург, где родился Моцарт, в город, посвященный искусствам. Идея эта вызревала медленно и встретила на своем пути множество бюрократических препон: ее осуществление также затруднялось ревнивым отношением различных районов Австрии друг к другу и отсутствием компетентности у доброжелателей-дилетантов. Но Рейнхардт верил в эту идею, и Гофмансталь его непрерывно подталкивал. В 1917 году было образовано Общество зальцбургского фестшпильхауза (дома фестивалей). Франц Шальк, прославленный дирижер Венской оперы, был одним из инициаторов этого предприятия. Но лишь по прошествии трех лет и по окончании войны было, наконец, достигнуто согласие о художественном руководстве Моцартовского фестиваля. Этот первый «художественный совет» представлял собой триумвират, состоящий из Рейнхардта, Шалька и Штрауса, которого уговорил присоединиться к ним Шальк. Позднее в совет вошел также Гофмансталь, который отдал зальцбургскому фестивалю много физических и душевных сил. Его «Всякий человек» — переработка старого моралите, которое было написано в 1911 году, — был впоследствии поставлен в великолепном исполнении перед Зальцбургским собором. Тот, кто видел эти представления с Муасси в главной роли, никогда их не забудет. Гофмансталь также написал специально для фестиваля пьесу «Зальцбургский всемирный театр». В 1922 году музыкальная программа зальцбургского фестиваля была представлена четырьмя операми Моцарта. Двумя из них дирижировал Штраус.

Когда Штраусу предложили пост президента Общества зальцбургского фестшпильхауза, он написал Гофмансталю, что хочет отказаться от этого поста, потому что он по справедливости должен быть отдан Рейнхардту, «создателю самой идеи фестиваля». Гофмансталь ответил, что «эти филистеры никогда не согласятся сделать президентом Рейнхардта; они ненавидят его по четырем причинам: за то, что он еврей, за то, что он владелец замка,[248] за то, что он великий художник, и за то, что он — одинокий и застенчивый человек, который недоступен их пониманию».[249] Тогда Штраус согласился стать президентом и до самой смерти был тесно связан с Зальцбургом.

За военные годы Штраус создал два крупных произведения: большую симфонию и большую оперу. Поскольку Гофмансталь не смог своевременно представить ему либретто «Женщины без тени», Штраус сочинил «Альпийскую симфонию».[250] (По крайней мере, именно так Штраус объяснил возврат к симфонической музыке.) Это — гигантская симфония, весьма бедная по духу, но богатая по оркестровке. Для ее исполнения Штраусу понадобился огромный оркестр, к которому он добавил орган, машину, имитирующую вой ветра, машину, издающую раскаты грома, и колокольчики, которые пастухи подвешивают на шею коровам. «Наконец-то я постиг искусство оркестровки», — сказал он после генеральной репетиции. Эрих Лейнсдорф писал, что он все еще считает «эту симфонию одним из наиболее удачных творений Штрауса, хотя она слишком длинна и требует слишком большого оркестра, и посему не создает цельного впечатления. Это все равно как если бы человек, которому поручили произнести небольшую послеобеденную речь, заявился с толстой рукописью страниц на тридцать — сорок и закатил громовую речь на два часа».[251]

Что касается «Женщины без тени», то по ее поводу существует более радикальное расхождение мнений, чем по любому другому произведению Штрауса.

Чтобы продемонстрировать это расхождение, я процитирую отрывки из критических статей, опубликованных недавно за пределами Германии.[252] Одна из них принадлежит перу Уильяма Манна, критика лондонской газеты «Таймс»:

«Величие и тонкость оркестровой палитры, мастерское владение симфонической техникой (превосходящей даже «Дон Кихота» и «Кавалера роз»), а также вокальная характеризация вызывают восхищение, которое истинный знаток не выразил бы по поводу ни одной другой оперы Штрауса… В «Женщине без тени» Штраус поднялся до небывалых высот вдохновения и создал подлинный шедевр».[253]

Нижеследующий отрывок взят из статьи Алана Рича, опубликованной в нью-йоркской «Геральд трибюн»:

«Если это считать шедевром музыкальной драмы, тогда из языка надо вычеркнуть слово «претенциозный». Это затянутое рассуждение о супружеских обязанностях, человеческой слабости и нечеловеческой алчности представляет собой образец гротескной помпезности, местами невообразимо отталкивающий, местами сентиментальный и приторный до зубной боли и в художественном плане — мишурный».

Меня «Женщина без тени» раздражает не потому, что ее музыка безнадежно плоха, но потому, что, когда от нее уже ничего не ждешь, она вдруг обретает силу и становится возвышенной и прекрасной. Человек, интересующийся музыкой XX века, не имеет права оставить эту оперу без внимания. Но удовольствия она не доставляет. Она тянется невыносимо долго, и кажется, что ей не будет конца. Слушатель изнывает от громоздких символических длиннот и лишь в редкие мгновения слышит голос великого композитора.

В либретто Гофмансталя, которое один немецкий критик квалифицировал как «одно из самых прекрасных поэтических творений нашего времени», я практически не вижу достоинств. Надев колпак колдуна, Гофмансталь отправляется бродить по улицам Багдада. Эта роль — восточного «учителя жизни» — ему совершенно не подходит. Его повесть — темный лабиринт, в котором потеряется самый вдумчивый читатель. Если же читатель сумеет разобраться в бледных символах, то обнаружит, что ему преподнесли псевдофилософию и примитивную этику. Язык же либретто — стилизованный под «Тысячу и одну ночь» немецкий — отличается надуманностью, манерностью и ходульностью. Гофмансталь сначала написал либретто, а потом на его основе — повесть. Прозаический вариант немного лучше поэтического, но ему далеко до ранних рассказов Гофмансталя.

Как и в «Волшебной флейте», тема оперы — очищение через страдания. Главная героиня — Императрица, существо из мира духов, дочь бога и земной женщины. Императрица любит Императора, который однажды во время охоты взял ее в плен в виде газели. Она уже утратила часть своих сверхъестественных способностей, и тут, к своему ужасу, узнает, что, если она не обретет тень — а у нее нет тени, поскольку она «прозрачна, как стекло», — ее любимый превратится в камень. Тень выполняет роль двойного символа: женщина, имеющая тень, способна рожать детей, ее чрево плодоносно; тень также символизирует жалость, понимание, нежность и способность чувствовать.

Когда Императрица узнает об уготованной ее любимому участи, она заставляет свою Няньку — таинственное существо, которое, видимо, раза два нанесло визит доктору Фрейду, — отвести ее в мир людей. Они проникают в дом бедного Красильщика (его зовут Барак, и это единственный персонаж в опере, у которого есть имя). Они уговаривают Жену Барака продать им свою тень, за которую она получит богатство, привольную жизнь и красивого молодого любовника. Жена Барака — вздорная, бранчливая женщина, озлобленная неспособностью иметь детей. В течение двух или трех актов она без конца хнычет и ропщет под музыку, отлично передающую ее безобразие и неблагодарность. Слушая ее, так и хочется сказать олицетворяющему добро Бараку: «Да хватит терпеть! Всыпь ей хорошенько!» У Барака три брата, не столь интересные, как Пинг, Панг и Понг в «Принцессе Турандот», но столь же склочные, как и их невестка.

В конце концов Жена Красильщика осознает, какой хороший человек ее муж. Она понимает, что любит его и всегда любила. Барак, же в свою очередь, корит себя за то, что мало ее берег и мало ей помогал. Неведомые силы забрасывают их в какой-то таинственный темный склеп, и они бродят там, пытаясь найти друг друга ощупью, но не могут. В последнюю минуту Императрица отказывается принять тень от Жены Красильщика. Эта тень замарана кровью. Пусть лучше она будет обречена на вечный холод, пусть лучше ее Император превратится в камень, но она не способна причинить зло ни одному человеку. Таким образом, она тоже обретает мудрость и способность понять других. В триумфальном финале Барак и его Жена находят друг друга, а Императрица и Император получают прощение. Императрица теперь отбрасывает тень, образовывающую золотой мост, на котором встречаются две счастливые супружеские пары.

Тема продажи своей тени встречается не только в скандинавских легендах и арабских сказках: этой теме посвящена знаменитая повесть немецкого писателя XIX века Адельберта фон Шамиссо «Необычная история Петера Шлемиля». Петер продает свою тень, подобно Фаусту, продавшему свою душу. Но тень — лишь один из символов, использованных Гофмансталем. Чего у него только нет: волшебный фонтан, газель, сокол, таинственный посланец, верховное восточное божество — вплоть до кухонной плиты. На плите жарятся маленькие рыбки, символизирующие нерожденных детей. Даже странно видеть столь дикий образ у человека, наделенного тончайшим вкусом.

Музыка, как я уже сказал, представляет собой удивительную мешанину высокого и нудного, безобразных речитативов и красивых мелодий. Состав оркестра — даже больше, чем в «Кавалере роз» (107 музыкантов против 93), земные сцены сопровождаются полным оркестром, потусторонние — камерным. Некоторые оркестровые интерлюдии великолепны и производят огромное впечатление. Самые красивые арии содержатся в первой сцене третьего акта — трогательный монолог жены Красильщика, за которым следуют размышления вслух Барака («Доверься мне»), и затем дуэт, заканчивающийся словами Барака: «Если бы я мог увидеть ее еще раз и сказать: «Не бойся!» Здесь мы узнаем Штрауса, который написал «Грезы в сумерках».

Когда Штраус закончил оперу, война была в самом разгаре, и они с Гофмансталем понимали, что пришедшие в упадок оперные театры Германии не в состоянии справиться со столь сложной вещью. Они ждали два года. К этому времени у Штрауса установились связи с Венской оперой — об этом я напишу подробнее в следующей главе — и премьера «Женщины без тени» состоялась в Вене 10 октября 1919 года. Дирижировал оперой Шальк, эскизы декораций были написаны Альфредом Роллером. И опять Штраус благодаря своим дипломатическим талантам добился, чтобы в опере принимали участие и Ерица, и Леманн. Ерица пела партию Императрицы, а Леманн — Жены Красильщика. Роль Барака исполнял Майр, красавец тенор из Норвегии пел партию Императора, Люси Вейдт была Нянькой. Несмотря на то, что публика с нетерпением ждала премьеру и газеты заранее расхвалили оперу, успеха она не имела. Юлиус Корнгольд, весьма язвительный критик, писал о ней: «Женщина без тени» все же имеет теневую сторону — либретто».

Все же «Женщину без тени» иногда возобновляют — потому что в ней есть замечательная музыка и потому что она дает возможность проявить свою фантазию театральному художнику и постановщику. Иногда она даже идет с успехом — и не в одной Германии. Но успех этот преходящ. И невольно приходишь к выводу, что образ Императора, которого чуть не превратили в камень, был создан композитором, который сам постепенно превращался в камень.[254]

Глава 15

Венская опера

Сколько парижан никогда не были в Лувре? Без сомнения, многие тысячи. Тем не менее я убежден, что все они знают, что в Лувре есть картина под названием «Мона Лиза». Сколько венцев никогда не бывали в Венском оперном театре? Без сомнения, многие тысячи. Тем не менее, я убежден, что все они проявляют живейший интерес ко всему, что происходит в стенах этого нескладного здания, которое, стоя в центре города, является его символом и так же легко узнаваемо, как колесо обозрения в парке Пратер, или готический шпиль собора Святого Стефана, или вино «Хойриген» в Гринцинге.

В оперном театре звучала великолепная музыка. Этот театр взрастил многих замечательных исполнителей. Он осуществил новаторские идеи в режиссуре и оформлении. Он всегда был и остается магнитом для любителей музыки из всех стран. Так что венцы законно гордятся «нашей Оперой».

Есть в этой гордости и нечто предосудительное. Для них оперный театр — не только место, связанное с искусством, но и спортивная арена, на которой певцы состязаются друг с другом, на которой дирижеры сражаются насмерть, как гладиаторы, и одна прима-балерина подставляет ногу другой — заодно со своим последним любовником или назло ему. Оперный театр, кроме того, — мельница, из желоба которой сыплется неиссякаемый поток свежих сплетен. Эти сплетни пережевываются с утра до вечера, начиная с утреннего кофе. Газеты не только печатают критические разборы отдельных спектаклей, но и сочиняют домыслы о вражде между членами труппы и о скорых изменениях в руководстве Оперы — этих изменений всегда ждут со дня на день. Еще одной любимой мишенью критиков является репертуар. Каждая новая опера принимается в штыки. Ну почему они не могут поставить?… И дальше следует длинный список опер, которые еще не появлялись на венской сцене. Официант из закусочной Захера, или вагоновожатый, или любой из пешеходов, почтительно замедляющих шаг перед зданием Оперы, прекрасно осведомлены, как нерасчетливо «его» театр использует «его» деньги. Почти каждый образованный венец имеет собственный план коренного улучшения состояния дел.

Я назвал здание Оперы «нескладным». Такое впечатление оно производит только снаружи. Изнутри театр пронизан эхом аплодисментов и раскатами криков «Браво!». Это ощущается даже в здании, заново построенном после бомбардировок Второй мировой войны. Театр весь как бы светится, улыбается и издает добрый традиционный запах, составленный из духов, людей, грима, канифоли и ночных сквозняков. Гидравлически поднимаемые подмостки, вращающаяся сцена, уборные артистов, освещение — все отвечает новейшим требованиям. Однако поначалу даже внутренняя конструкция Оперы была настолько неудачной, что, когда театр был готов, архитектор покончил с собой. В третьей и четвертой галереях были места, с которых было видно только угол сцены. Стоячие места внизу представляли собой (и представляют сейчас) нечто вроде загона, куда запихивают молодых людей, простоявших многие часы в очереди на улице. Но все это не имело и не имеет значения для молодых любителей оперы.

У Венской оперы есть еще две немаловажные особенности. Во-первых, ее дирекция всегда хотела заручиться услугами великих музыкантов и, заручившись ими, немедленно принималась рыть яму, в которую их можно было бы столкнуть. Разумеется, не всякий чувствует себя уютно вблизи великих людей. Вена жаждет таких людей, а залучив их, вскоре отвергает. Густав Малер, который одарил Венскую оперу сказочно прекрасными постановками, был в конечном итоге из Вены изгнан. Феликса Вейнгартнера, который, может быть, был менее требовательным музыкантом и менее приятным человеком, постигла та же участь. Совсем недавно нечто в этом же роде произошло с Караяном. Это повторяется из раза в раз. Пауль Стефан, написавший историю Венской оперы, сказал: «Вена затравила своих лучших музыкантов».[255]

Другой отличительной особенностью Венской оперы является то, что она зачастую достигала особых высот в самые худшие времена. Музыка служила как бы противоядием против горя.

А уж горе буквально затопило Вену в конце Первой мировой войны. Душа и тело человека увязли в черной тине. Даже после окончания войны в Австрии несколько месяцев царил голод. Моя мать выстаивала часами в очередях, чтобы получить буханку хлеба: а ведь ей надо было кормить четверых детей. Эта буханка была испечена из муки, смешанной с опилками, и ее надо было размачивать на ночь, а утром снова сунуть в печь — только тогда этот хлеб можно было есть. Хорошего мяса мы не видели — только почти несъедобную аргентинскую тушенку. Деньги потеряли всякую ценность, в результате чего средний класс прекратил существование. Учителя, врачи, юристы, служащие государственных учреждений впали в нищету. Город охватила страшная эпидемия гриппа, унесшая тысячи худосочных детей. Чтобы спасти детей от голода, приходилось отсылать их в нейтральные страны — Швейцарию и Скандинавию. И при всем этом Венская опера работала, бралась за постановки сложных произведений. 15 октября 1918 года ее художественным руководителем был назначен великолепный дирижер Франц Шальк, а вскоре в Вену приехал и Штраус, чтобы взять на себя часть его нелегких обязанностей.

Что же представляло собой посещение Оперы в те мучительные, лихорадочные дни? Об этом рассказал Стефан Цвейг: «Я никогда не забуду оперные спектакли, на которых присутствовал в те дни, когда венцы находились в жестокой нужде. В Оперу шли пешком по почти неосвещенным улицам — в городе не хватало угля для электростанций. За билет на галерке платили пачкой банкнотов, которой в прежнее время хватило бы на годовую подписку на лучшую ложу. В зале сидели в пальто, потому что помещение не отапливалось, и, чтобы согреться, приходилось жаться к соседям. Какое печальное, какое серое зрелище представлял собой зрительный зал, где когда-то блистали эполеты и жемчуга. Никто не знал, удастся ли Опере выжить еще неделю, если девальвация будет продолжаться в том же темпе или если в город не завезут угля. Отчаяние казалось особенно черным в этом доме, ранее поражавшем роскошью и царским великолепием. Сидевшие за пюпитрами оркестранты с исхудалыми лицами, задавленные нуждой, были серыми тенями в изношенных фраках. Они казались призраками в доме, который сам стал призрачным. Но вот дирижер поднимал палочку, занавес раздвигался, и начиналось действие, ничуть не уступавшее великолепным спектаклям прошлого. Каждый певец, каждый музыкант вкладывал в свое исполнение все оставшиеся силы: ведь, может быть, это их последнее выступление в любимой Опере. А мы слушали, завороженные, как никогда, — ведь, может быть, это в последний раз. Так мы все и жили — тысячи и сотни тысяч людей — в те недели, месяцы и годы, стоя на краю пропасти, напрягая до предела свои силы. Я никогда раньше не ощущал такого сильного желания жить — в других людях и в самом себе. Надо продержаться, говорили мы».[256] История повторилась после Второй мировой войны. Оперный театр лежал в руинах, и оперы давались в небольшом венском театре, который стоит возле рынка и в котором впервые поставили «Фиделио». Вену опять постигло несчастье, город был разделен на зоны, и в каждой из них правили американцы, русские, англичане и французы. Опять Вена стала центром беззакония, контрабанды и восточно-западных интриг. Но в Венском театре шли замечательные спектакли под вдохновенным управлением таких дирижеров, как Герберт фон Караян, Джозеф Крипс и Карл Бём. Труппа была воодушевлена небывалым энтузиазмом, и певцы как бы зажигали друг друга. Джордж Лондон говорил мне, что с тех пор ему не приходилось работать в охваченном подобным энтузиазмом коллективе.[257]

Затем, в 1950-х годах, положение вещей стало улучшаться: Вена стряхнула с себя тоску, промышленность оживилась, расцвел туризм — и в Опере опять начались склоки и интриги. Школа злословия возобновила свои заседания. Вене словно недоставало того, что венцы называют «Hetz» — грызни, взаимных обличений. Сейчас Вена процветает. А как ее Опера? Опера превратилась в посредственный музыкальный театр, полностью лишенный творческих порывов, хотя его и хвалят туристы, которые всем довольны хотя бы потому, что они сбежали от прозы жизни и отдыхают в Австрии. Время от времени Опере удается та или иная постановка, но в основном она предъявляет неразборчивой публике спектакли, которые идут без репетиций, в которых выступают международные знаменитости, приезжающие в последнюю минуту и уезжающие при первой возможности.

Почему Штраус согласился взвалить на себя организационные трудности, а заодно — и мелочные склоки, которые сопутствуют должности художественного руководителя оперного театра, и притом в такой неподходящий момент? Видимо, ему хотелось испытать себя. Ему хотелось сменить род занятий, в нем взыграл инстинкт полководца.

Незадолго до конца войны, летом 1918 года, Штраус провел недельные гастроли в Вене, дирижируя собственными операми: «Электрой», «Кавалером роз» и «Ариадной». Гастроли вылились в настоящий триумф. Было, наконец, получено разрешение поставить в театре на Рингштрассе «Саломею», невзирая на неприличный, по мнению властей, Танец семи покрывал. Все эти события подали директору Венской оперы Леопольду Андриану мысль пригласить Штрауса разделить административные обязанности с Шальком. Когда об этом плане узнал Гофмансталь, он был поражен и обеспокоен. Он тут же написал своему партнеру длинное письмо. Да, писал он, пятнадцать лет тому назад Штраус «идеально справился бы с таким назревшим делом возрождения Венской оперы, но мне кажется, что сейчас вы уже не тот». Сейчас Штраусу «будут мешать соображения собственного удобства и эгоизм творческой личности». Гофмансталь выразился с предельной откровенностью: «Я считаю, что, когда дело зайдет о подборе труппы, о том, с кем дружить и с кем враждовать, короче говоря — об определении политики театра, вы будете руководствоваться соображениями собственной пользы, а не пользы подвластного вам учреждения».[258]

Штраус не был обижен. Он просто привел тьму контраргументов: он тридцать лет мечтал о том, чтобы получить «де факто верховную власть в Большой королевской опере»; он сочиняет только в летние месяцы, он уверен в своей способности реорганизовать Венскую оперу, дирижируя и осуществляя новые постановки; он не только вольет свежую кровь в исполнение Моцарта и Вагнера, Глюка и Вебера, но и будет продвигать новые произведения, которые сочтет достойными поддержки; его жена обожает Вену и хочет поехать туда любой ценой. Было очевидно, что он уже решил принять предложение Леопольда Андриана.

Штрауса также звали в Берлинскую оперу, предлагая занять любой пост на его выбор. Штраус на полном серьезе выразил готовность встать во главе обоих оперных театров. Но по некотором размышлении даже ему стало ясно, что этот план практически неосуществим. И он остановился на Венской опере.

Переговоры велись втайне. Когда контракт был подписан, Штраус изложил свою предварительную программу действий, включавшую «фундаментальную реформу оперного театра — сейчас или никогда», пересмотр структуры театра и уход на пенсию или просто увольнение всех певцов преклонного возраста. На этом он «категорически» настаивал. Что касается репертуара: «Нет никакой необходимости каждую неделю давать «Травиату», «Маскарад», «Миньон» или «Фауста». Поэтому я и согласился приехать в Вену — постараться, насколько мне позволяют мои скромные силы, создать репертуар из добротных немецких опер».[259] Певцы не заслуживают своего высокого жалованья — за исключением Шлезака и Курца. Театру действительно необходимы Ерица, Леманн, Гутхейл-Шодер, Вейдт, Кюрина, Оствиг, Майр, Духан, Шиппер, Шмедес и Таубер — остальные не имеют значения, и от них можно избавиться.

Столь радикальный план, сформулированный в таких сильных выражениях, не мог вызвать симпатии к новому художественному руководителю со стороны консервативных и сентиментальных венцев. Подумаешь, шишка! Какой-то баварец задумал перекроить «нашу Оперу»!

Когда было официально объявлено о назначении Штрауса, со стороны многих газет и большинства венцев, а также практически всего штата Венской оперы последовала столь бурная реакция, словно Франку Ллойду Райту предложили перестроить собор Святого Стефана. Вена раскололась на сторонников и противников Штрауса, которые почти так же люто враждовали между собой, как гвельфы с гибеллинами. В городе, «стоявшем на краю пропасти», все проблемы, казалось, сошлись на одной — допустить ли Штрауса на пост художественного руководителя Оперы или нет. Короче говоря, это была типичная венская Hetz. Она завершилась восстанием штата театра. Сочинили петицию к Шальку, выполнявшему обязанности временного художественного руководителя, которую подписали почти все певцы, музыканты, артисты балета и технический персонал. Шалька просили аннулировать контракт со Штраусом. Петицию отказались подписать лишь Ерица и Курц. Шальк, который в силу своего положения держался в стороне от всей этой заварухи, в конце концов выступил в поддержку Штрауса, публично заявив, что любой, кого волнуют проблемы жизни и смерти музыкальной Вены, должен быть за Штрауса.

Почему такой накал страстей, почему такая баталия, каковы были аргументы противников назначения Штрауса? Во-первых, Штраус — композитор и не имеет ни опыта, ни знаний, необходимых для административного руководства оперным театром. Во-вторых, всемирно знаменитый дирижер не сможет долго просидеть в Вене. В-третьих, он, без сомнения, будет ставить свои собственные оперы в ущерб всем остальным. В-четвертых, ему положили слишком высокое жалованье — 80 000 крон. (Вскоре стало ясно, что это высокое жалованье не компенсировало доходов, которые Штраус мог бы получать за выступления в качестве дирижера. К тому же, поскольку инфляция непрерывно росла, количество крон теряло всякое значение.) В-пятых, ходили слухи, что Штраус собирается использовать театр для своих концертов с Венской филармонией. Но Венская филармония имела договоренность на серию концертов с Вейнгартеном; замысел Штрауса помешает осуществить эту договоренность, тем более что Штраус и Вейнгартен не испытывают друг к другу особой симпатии. В-шестых, любая двойная администрация вызывает трения. Почему бы Шальку одному не исполнять роль художественного руководителя? Таковы были аргументы, но на деле все сводилось к страху, что Штраус окажется слишком жесткой новой метлой и многие исполнители потеряют работу.

Тут предприняли наступление сторонники Штрауса. Крупнейшие представители венской интеллигенции послали Штраусу открытую телеграмму, которую подписали такие фигуры, как Юлиус Биттнер, Альма Малер, доктор Хальбан (крупнейший акушер города и муж Сельмы Курц), Гофман сталь, Феликс Сальтен, Артур Шницлер, Шил Вара, критик Рихард Шпехт, Георг Селл, Джекоб Вассерманн и Стефан Цвейг.

Вслед за этим на сторону Штрауса переметнулись громогласные оперные завсегдатаи из тех, что заполняли дешевые стоячие места возле оркестровой ямы; их поддерживали клакеры, располагавшиеся на третьем и четвертом ярусах. На представлении «Парсифаля», как только в зале притушили свет и дирижер Леопольд Рейхвейн поднял дирижерскую палочку, началась хорошо организованная «стихийная» демонстрация. Стоящая публика начала скандировать «Штраус! Штраус!»; этим крикам вторили галереи, и начало оперы задержалось на несколько минут. Рихард Шпехт выступил с публичной лекцией, в которой страстно бичевал персонал оперного театра. Вскоре опять состоялось заседание оперного комитета, который постановил снять все официальные возражения против назначения Штрауса.

Умнее всех вел себя сам Штраус. Он не приехал в Вену, отказывался давать интервью и не делал никаких заявлений. Только после того, как шум затих и контракт был подписан заново, он подтвердил свою готовность приехать в Вену и «оправдать доверие моих дорогих друзей». Он согласился отменить запланированную премьеру «Женщины без тени», если хоть у кого-нибудь есть подозрение, что он собирается использовать новое назначение для продвижения своих собственных сочинений. Он ничем не рисковал, делая такое предложение, поскольку знал, что премьера его новой оперы — лакомый кусочек для любого оперного театра.

Он приступил к исполнению своих обязанностей осенью 1919 года и находился на посту одного из двух художественных руководителей в течение пяти лет. Он чрезвычайно энергично взялся за оздоровление Венской оперы. В течение первого же сезона он самолично дирижировал новыми постановками «Фиделио», «Тристана» и «Волшебной флейты» — не считая своих собственных «Ариадны» и «Кавалера роз». Это были великолепные спектакли — я присутствовал на большинстве из них.

Он осуществил замечательную новую постановку «Лоэнгрина», сделав упор на лирическом аспекте музыки и освободив ее от вагнеровского лая; он поставил «Кольцо нибелунга» и «Вольного стрелка», в котором Лотта Леманн исполняла роль Агаты, Элизабет Шуманн — Эннхен, и Микаэль Боннен — Каспара. Он пересмотрел с начала до конца постановку «Кармен», которая от частого исполнения стала вялой и рыхлой, научив Ерицу исполнять эту партию с огнем и задором и поручив Леманн роль Микаэлы. В своей любимой постановке «Так поступают все женщины» он одновременно выступал как режиссер и дирижер. Вместе с Шальком они провели в 1920 году первый Венский музыкальный фестиваль. В «Доне Джиованни» Штраус восстановил финальный секстет и поручил главную роль Альфреду Ергеру. Ергер был великолепным актером, но не обладал сладкозвучным голосом. Штраус говорил про него: «Забудьте про бельканто и сосредоточьтесь на драматическом исполнении». В Вене открылся очаровательный маленький театр, где исполнялись такие оперы, как «Фигаро», «Так поступают все женщины», «Севильский цирюльник». Самым выдающимся музыкальным событием в этом театре была постановка «Тангейзера», в которой пели Лео Слезак, Лотте Леманн и Гертруда Капелль.

Венское общество выразило свою благодарность Штраусу в весьма своеобразной форме. Около блистательного Бельведерского дворца в стиле барокко есть небольшая спокойная улица. Здесь был выделен участок земли, ранее входивший в Ботанический сад, и пожалован Штраусу в пользование на длительный срок — для постройки дома в собственном вкусе. Оговаривалось, что этот «маленький дворец» должен стилистически гармонировать со своим окружением. Дом был закончен в 1924 году, и Штраус много лет жил там со своей семьей. Дом был обставлен антикварной мебелью, на стенах его комнат висели превосходные гобелены, в нем стоял рояль — в общем, там не зазорно было бы жить и князю. И дом, и мебель были оплачены из средств города, в благодарность за это Штраус согласился давать несколько дополнительных концертов с Венским оркестром. Он подарил муниципалитету Вены рукопись «Кавалера роз», которая сейчас хранится в Австрийской национальной библиотеке.

Но, несмотря на все достижения Штрауса, Вена не была им вполне довольна. Вскоре опять возникли сомнения и разногласия. Газеты стали поминать «славную эпоху Густава Малера». Первоначальное обвинение — что Штраус использует Венскую оперу для продвижения собственных произведений — зазвучало снова. Если взглянуть на статистику постановок за пять лет его руководства, и особенно на количество спектаклей, которыми он дирижировал сам, возникает ощущение, что этот упрек был заслужен. Весьма вероятно, что, если бы Штраус не находился во главе Венской оперы, его «Легенда об Иосифе» не выдержала бы в ней девятнадцать представлений за пять лет, «Нужда в огне» — семь представлений за один сезон, а «Женщина без тени» — двенадцать. С другой стороны, «Кавалер роз» (тринадцать спектаклей), «Саломея» (шестнадцать) и «Ариадна» (тринадцать), наверное, были бы показаны в таком же количестве и без Штрауса. И было естественно, что он предпочитал дирижировать собственными произведениями. Но его последние работы особого успеха не имели. Говорили, что венцы предпочли бы «Женщину с огнем». Про «Легенду об Иосифе» говорили, что, хотя по Библии «и был Господь с Иосифом», он определенно не был с «легендой об Иосифе».

Венцы жаловались на частые отлучки Штрауса. Они с Шальком повезли Венскую филармонию и часть оперной труппы в турне по Южной Америке, которое продолжалось с августа по ноябрь 1920 года. В 1923 году Штраус опять предпринял турне по этому континенту, но уже без Шалька. Турне принесло Венской опере большие доходы — но венцам не нравилось подолгу оставаться без Оперы.

Кроме того, сам Штраус уезжал дирижировать концертами и операми в Берлин, Будапешт и Бухарест, а также совершил долгое турне (его второе и последнее) по Соединенным Штатам. (Об этом я расскажу немного подробнее ниже.)

Венская публика была недовольна. Штраус не принадлежал ей полностью.

То, что в Опере было два художественных руководителя, не пошло ей на пользу. Вообще два руководителя редко уживаются. Шальк был мрачным, пессимистично настроенным человеком. Штраус говорил, что его любимое выражение — «Это невозможно!». Шальк объяснял свои отказы тем, что должен укладываться в рамки бюджета, о котором Штраус и слышать не хотел. Когда ему показывали цифры огромных убытков, он говорил: «Я сюда для того и приехал, чтобы приносить убытки».

Мне кажется, что Шальк не испытывал личной приязни к Штраусу. И возможно, ревновал к его дирижерской славе. Он постоянно повторял, что не может исполнять свои обязанности, если вопросы репертуара решает другой человек. Организационные обязанности не были очерчены достаточно четко. То, что случается в деловых предприятиях, может случиться и в учреждениях культуры. В обоих случаях наступает путаница.

Отношения между Шальком и Штраусом неуклонно ухудшались;[260] в конце концов они перестали разговаривать друг с другом, а передавали просьбы и сообщения через третье лицо, главного режиссера Иосифа Турнау. Штраус вскоре поставил условие, что он останется работать в Венской опере, только если Шальк подаст в отставку с поста художественного руководителя, хотя он не возражает, чтобы Шальк продолжал дирижировать. Директор Андриан не согласился с этим требованием. Находясь в Дрездене на премьере «Интермеццо», Штраус узнал, что Шальку намереваются продлить контракт, и немедленно послал в Вену прошение об отставке.

Этот разрыв произвел переполох во всей Вене. В прессе велись бесконечные дебаты. Одна предприимчивая газета организовала плебисцит и в течение трех недель собирала голоса, подписи и мнения граждан. Сам Штраус вел себя со своей обычной отстраненной сдержанностью. После отставки он дал интервью, в котором сделал обзор своих достижений на посту художественного руководителя Оперы и в заключение сказал, что «не испытывает ни гнева, ни горечи и что всегда будет с удовольствием вспоминать часы, которые он посвятил Венской опере».[261]

Таково было его официальное заявление. Однако его гордости был нанесен чувствительный удар. Прощаясь с Андрианом, он холодно посмотрел на него и сказал: «Рихарду придется уйти, а министр останется», — имея в виду неприятности, которые постигли Вагнера в Мюнхене. (Об этом я узнал от одного из оркестрантов, Хуго Бургхойзера, который случайно услышал эти слова.)

Письмо, которое Штраус написал Гофмансталю, сообщая о своем разрыве с Венской оперой, не сохранилось, но сохранился ответ Гофмансталя. Надо отдать ему справедливость, он не сказал: «А что я вам говорил!» Он пишет, что понимает соображения, побудившие Штрауса уйти в отставку. Одновременно он призывает его сохранить более или менее хорошие отношения с Венской оперой. Разумеется, оперы Штрауса не будут выброшены из репертуара. Но существует большая разница между тем, чтобы «выбросить оперу из репертуара» и «любовно поддерживать в ней жизнь». Оценивая ситуацию с холодной практичностью, он считает, что те преимущества, которые предлагает Венская опера, — декорации работы Роллера, прекрасное оборудование сцены и сам оркестр, — делают нежелательным полный разрыв с Веной.[262] (Создается впечатление, что поэт не забывал и об угрозе сокращения его собственных доходов.)

Штраус внял доводам Гофмансталя и не пошел на полный разрыв с Венской оперой. Но простил он ее только через два года, когда (в декабре 1926 года) вернулся туда, чтобы дирижировать «Электрой». Вена чествовала его и аплодировала ему. Дом все еще оставался за ним, и в Вене была отпразднована свадьба его сына Франца (15 января 1924 года).[263] Франц женился на Алисе Граб, дочери богатого коммерсанта-еврея. Это была хорошенькая и умненькая блондинка, и Штраус постепенно к ней очень привязался. В сущности, она была одна из немногих людей, которых он по-настоящему любил. (Она до конца жизни была преданной женой Франца и хозяйкой дома в Гармише.)

Без сомнения, она помогла Штраусу избавится от антисемитизма, заложенного в нем отцом. А также Риттером и Бюловом. Но вообще-то с этим предрассудком он расстался еще раньше, по достижении средних лет; к тому времени у него возникло много связей в деловом и артистическом мире с людьми еврейской национальности. Среди них был Вилли Левин, банкир и коллекционер, который вел финансовые дела Штрауса; его издатели Фюрстнеры, Сельма Курц, Макс Рейнхардт, Отто Кан. В старости в нем иногда прорывались старые расистские предубеждения, но это были минуты глупой слабости. Элизабет Шуманн, которая ездила в турне по Америке со Штраусом и его сыном, записала в дневнике, что Штраус был терпимым и свободным от националистических предрассудков человеком.

Воспоминания Шуманн о Штраусе проникнуты теплотой. Он ей нравился. Видимо, потому, что ему приходилось так много работать, он был всегда в хорошем и ровном настроении. Он по-детски радовался тому, что сумел провезти в Соединенные Штаты контрабандные сигареты. Постоянно путешествуя по стране, он не имел возможности организовать игру в скат, но постоянно играл в покер, иногда засиживаясь за карточным столом до утра. Он сказал Шуманн: «Я приличный композитор, неплохой театральный руководитель, но лучше всего у меня получается организация турне». Однажды он потерял ноты одной из песен, которую она должна была петь на концерте, но заверил ее, что знает аккомпанемент наизусть. Однако он переоценил свою память, и номер был испорчен.

Кроме того, что он аккомпанировал Шуманн, он дирижировал Нью-Йоркским филармоническим оркестром и Филадельфийским оркестром. У него сложилось весьма высокое мнение об этих великолепных оркестрах. Ричард Олдрич писал в «Нью-Йорк таймс»: «После окончания каждого номера программы мистер Штраус первым делом выражал свою благодарность и похвалу сидящему перед ним оркестру. Он хлопал в ладоши, кивал головой, улыбался оркестрантам почти человечной улыбкой — и только после этого со строгой формальностью и щелкнув каблуками поворачивался к публике и отпускал ей холодный и сдержанный поклон».

Последний концерт состоялся перед Новым годом на Ипподроме в Нью-Йорке — здании, не предназначенном для исполнения музыки, но зато вмещавшем очень много людей. Олдрич сообщал: «Вчера мистер Штраус закончил свой визит в Соединенные Штаты на переполненном Ипподроме. Концерт прошел с большим успехом, как с его точки зрения, так и с точки зрения собравшихся. Говорят, он повезет домой свои собственные 50 000 долларов. В переводе на марки это весьма впечатляющая сумма, и еще более впечатляющая в переводе на австрийские кроны. Он также надеется привезти 500 долларов в пользу музыкантов Центральной Европы, все еще страдающей от последствий войны. Эти деньги он собрал с оркестрантов, которые выступали под его управлением».

Всего 500 долларов? «Все оценят, — саркастически заканчивает Олдрич, — бескорыстную заботу композитора о своих менее удачливых коллегах».[264]

Глава 16

«Интермеццо», «Елена», «Арабелла». Смерть Гофмансталя

Трудно сказать, почему Штраус взял на себя геркулесов подвиг расчистки венских конюшен: потому ли, что у него был послевоенный творческий кризис — хотя, если даже так, ощущение это было, наверное, подсознательным — или налицо случайное совпадение? Кто знает, какую роль случайность играет в жизни талантливого человека? Как бы то ни было, он почти не сочинял в тот период, когда погрузился в дела Венской оперы. Единственной крупной работой — если ее можно назвать крупной — была двухактная комедия «Интермеццо».

Справившись с тяжелым грузом «Женщины без тени», Штраус искал какой-нибудь простой, легкий и забавный сюжет. Он неоднократно высказывал Гофмансталю свое желание «стать Оффенбахом XX века». Он вспомнил случай из собственной жизни, который произошел много лет назад и принес ему массу неприятностей. В 1903 году Итальянская опера гастролировала в Берлине. Дирижерами были Иосиф Штрански и Артуро Винья. Как-то вечером Штрански, ведущий тенор труппы де Марки и импресарио Эдгар Стракош зашли выпить в отель «Бристоль». Они разговаривали по-итальянски. И тут к Марки и Стракошу подошла одна из тех девиц, которые не стесняются в публичном месте обращаться с просьбой к незнакомым артистам. Она услышала итальянскую речь, сообразила, что это — члены итальянской оперной труппы, и бесцеремонно попросила у них контрамарку. Де Марки сказал ей, что с этой просьбой надо обращаться к дирижеру Штрански, имя которого он упорно произносил неправильно — Штраусски. Штрански немного пофлиртовал с девушкой и тут же забыл о ее просьбе. Но девица была из предприимчивых. Она взяла телефонную книгу, стала там искать имя Штраусски и вместо этого нашла: придворный капельмейстер Рихард Штраус. Недолго думая она послала ему на дом письмо: «Миленький, пришли мне, пожалуйста, обещанный билетик. Вечно твоя Митци. Мой адрес: Люнебургерштрассе, дом 5, Митци Мюкке». Письмо пришло, когда Штрауса не было дома, его прочла Паулина — вскрывать письма мужа вообще входило у нее в привычку — и, ни на минуту не усомнившись в неверности мужа, обратилась к адвокату с намерением начать дело о разводе. Вернувшись домой, Штраус в полной растерянности выслушал обвинения Паулины, которые, без сомнения, были высказаны в громовом фортиссимо. Лишь по истечении нескольких трудных дней друг Штрауса Фридрих Рёш сумел докопаться до правды и, что было еще труднее, убедить Паулину, что ее муж стал жертвой недоразумения.

Штраус предложил Гофмансталю написать комическую оперу на основе этого недоразумения. Гофмансталя это предложение нисколько не заинтересовало. Он посоветовал Штраусу обратиться к драматургу Герману Бару, который очень высоко ценил его творчество и комедия которого «Концерт» чрезвычайно нравилась Штраусу. Возможно, он согласится развить предложенный Штраусом сюжет. Бар набросал черновик комедии. Штраус от него не был в восторге, да и сам Бар тоже. Он согласился попробовать еще раз и попросил Штрауса наметить подходящие сцены. Штраус это сделал, и его наброски так понравились Бару, что он посоветовал ему самому написать либретто: это же целиком его идея, и требуется очень простой текст. Он прекрасно обойдется безо всякого соавтора. Композитор последовал его совету и за неделю пребывания в санатории написал весь текст пьесы. Штраус включил в пьесу еще один автобиографический инцидент. Его жена однажды познакомилась с очень застенчивым молодым человеком, который оказался порядочным ловкачом и пытался уговорить Паулину одолжить ему крупную сумму денег (в чем, естественно, не преуспел).

Штраус хотел создать оперу на повседневном материале с прозаическим диалогом, который местами проговаривается, местами поется под пируэты шаловливой музыки. Стиль оперы до некоторой степени похож на пролог «Ариадны».

Когда Штраус закончил свою маленькую оперу — на что по причине занятости в Венской опере у него ушло почти пять лет, — он написал к ней наукообразное предисловие, в котором объяснял, какую преследовал цель, и прослеживал связь оперы со старонемецкой песенной пьесой.

Но на самом деле эта «бытовая опера» свободна от педантизма, хотя можно усомниться в ее вкусе. Штраус изобразил себя в опере (под именем капельмейстера Роберта Шторча, жену которого зовут Кристина) таким примерным человеком, таким нежным и добрым мужем, что даже Кристина вынуждена воскликнуть: «Ох уж это вечное добросердечие!» Центральной фигурой является Кристина, которая предстает перед нами то мегерой (в первой сцене, где она жалуется на жизнь, негодует на судьбу — зачем ей выпал жребий стать женой знаменитого человека? — и ропщет, что ее муж все время сидит дома, тогда как «нормальные» мужчины ходят на службу); то женщиной, падкой на лесть (при помощи которой сомнительный молодой человек, барон Люммер, с которым она случайно знакомится, пытается втереться к ней в доверие); то придирчивой хозяйкой дома, у которой не задерживаются слуги, потому что она вечно распекает их за нерадивость; то слезливой матерью; то фурией, готовой убить мужа за предполагаемую измену; то любящей женой, которая скрывает свою любовь; и наконец, в заключительной сцене примирения, — нежной подругой, которая падает в объятия вернувшегося капельмейстера со словами: «Какая мы счастливая пара!» Настроение у нее меняется так же часто, как у подруги Героя в «Жизни героя».

Хотя, как сказал сам Штраус, «этот безобидный кусочек жизни» не следует принимать всерьез, он все же иллюстрирует невероятную привязанность Штрауса к жене — привязанность, выходящую за рамки «счастливого брака». Он не питает относительно нее никаких иллюзий. Он смеется над ней. В первой сцене, среди множества других жалоб, она говорит, что происходит из более знатной семьи. В сцене, где Шторч играет с друзьями в скат, те весьма нелестно отзываются о Кристине (Штраус изобразил в опере некоторых своих приятелей, с которыми любил играть в карты), называя ее «ужасной, просто кошмарной женщиной».[265] Интересно, как это понравилось Паулине.

И тем не менее Штраус был рабски предан жене и, как я сказал выше, позволял ей всячески себя третировать. «Моя жена может дать материал для десяти пьес», — писал он Герману Бару. Как и Гофмансталь, только в более приземленном плане, Штраус был поглощен проблемой верности. «Ариадна», «Женщина без тени», «Египетская Елена» и «Арабелла» — во всех этих операх верность является стержневой темой. То же самое мы наблюдаем и в «Интермеццо».

Автобиографическая опера Штрауса вызывает чувство неловкости, если все время помнить о ее автобиографичности. Если посмотреть на нее с расстояния — а в этом нам может помочь время, — мы увидим, что она забавна и остроумна. И нередко захватывает нас очарованием оркестровых интерлюдий, которые разделяют короткие сцены. Эти интерлюдии похожи на небольшие симфонические поэмы. Когда Капельмейстер уходит из дома, оркестр описывает его Reisefieber (выразительное немецкое слово, означающее беспокойство, которое охватывает человека перед путешествием). Когда Кристина знакомится с Бароном, они танцуют под звуки прелестного вальса и баварского лендлера. В опере есть прекрасная пьеса «Музыкальные грезы у очага» — бурная интерлюдия, когда отчаявшийся Шторч мечется по Пратеру. Заключительная сцена приближается к лучшим образцам музыки Штрауса. Как и финал «Кавалера роз», она излучает свет, хотя и более бледный, чем в знаменитой комедии.

«Интермеццо», разумеется, — не шедевр, и ему очень далеко до «Ариадны». Но если оркестр выдерживает заданный темп — Штраус хотел, чтобы всю оперу словно бы «выстреливали из пистолета», и требовал от исполнителей «быть хорошими актерами, петь вполсилы и четко произносить каждое слово», — если на сцене поют и танцуют красивые люди, опера производит приятное впечатление, и люди, купившие билеты, уходят довольными. Так считал Рейнхардт, и даже сказал, что оперу можно ставить как драматическую пьесу. Большего комплимента от него нельзя было себе и представить!

Штраус заканчивал оперу во время своего пребывания в Буэнос-Айресе в 1923 году. Было бы, наверное, логично, если бы оперу впервые поставили в Вене, но по причине напряженных отношений с дирекцией Венской оперы Штраус опять предпочел Дрезден. Художественным руководителем здесь теперь был Фриц Буш, и это гарантировало хорошую постановку: при Буше Дрезденская опера достигла столь же высокого уровня, как и при Шухе. Премьера состоялась 4 ноября 1924 года. Буш проявил большую проницательность, отдав партию Кристины Лотте Леманн, и она сумела придать своей героине более привлекательные черты, чем это сделал автор.

Из остальных работ Штрауса венского периода заслуживает упоминания лишь одна — балет под названием «Шлагоберс». В те дни, когда о диете еще и не слыхивали, преуспевающие жители Вены не могли и представить себе послеобеденный кофе без взбитых сливок. Даже в наши дни их подают огромными порциями в кафе «Демель». Штраус сам написал сценарий балета. Музыка сильно напоминает эрзац-сливки, за исключением симпатичного ноктюрна (танец принца Кофе). Трудно себе представить, как Штраус выжал из себя эту приторно-сладкую партитуру.

Когда у Штрауса прошел первый восторг по поводу назначения художественным руководителем Венской оперы, когда он почувствовал, что долго в Вене не задержится, он опять обратился за помощью к Гофмансталю. Он написал ему с борта парохода, на котором возвращался из Буэнос-Айреса, что он скоро окажется «без работы». Цитируя Парсифаля, он взывал к Гофмансталю: «Вставай, Кундри, — и берись за работу!»

Бедный Кундри! Бедный поэт! Это был тяжелый период в его жизни, когда присущее ему угнетенное состояние усугубилось дополнительными неприятностями. «Работать здесь практически невозможно, — писал он Штраусу в 1919 году. — Комнаты почти не отапливаются, газ отключен, электричество подают только от случая к случаю».[266] Вот отрывок из письма, написанного год спустя: «Я почти не могу читать и не выхожу из состояния нервной депрессии. Малейшее изменение погоды, небольшое письмо, подобное этому, краткий разговор — все меня невероятно утомляет… А в марте мне надо будет особенно следить за собой: март для меня — критический месяц. Я тяжело болел в марте 1917, 1918 и 1919 годов и наверняка умру в марте, как и моя матушка».[267] (На самом деле он умер в июле.)

Даже через два года, когда положение в Австрии несколько улучшилось, депрессия не покинула Гофмансталя. «Наши отношения, которые раньше имели для меня особое значение, сейчас затруднены… Мы превратились в человечков, которые стремятся только как-то существовать, не потеряв остатки достоинства и окончательно не опустившись»[268].

Даже в начале 1923 года ему все еще приходилось вымучивать сюжеты и характеры. «Не странно ли это? Раньше мне было так легко придумать подходящий сюжет, а сегодня стало гораздо труднее. Если бы вы могли заглянуть ночью в окно моего кабинета, вы увидели бы, что я прилежно перелистываю Лукиана, читаю старые рассказы Стендаля и Мюссе, размышляю над пьесами Скриба!»[269]

Идея написать «настоящую мифологическую оперу», особенно оперу на неумирающую тему Елены Прекрасной, зародилась в уме Гофмансталя задолго до апреля 1923 года, когда он предложил Штраусу либретто «Египетской Елены». Как обычно, он искал вдохновение и в других источниках, кроме Гомера. Он обратился к Геродоту, который первый дал истории о Елене Прекрасной свою собственную интерпретацию. У него Елена так и не попала в Трою, но оказалась с Парисом в Египте. Король Египта Протей заставил Париса одного отправиться в Трою, а Елену задержал с намерением по окончании Троянской войны вернуть ее законному мужу. Вместо нее в Трою отправился призрак. Сицилийской поэт Тисей придерживался противоположной точки зрения и, согласно легенде, был ослеплен богами за то, что оклеветал Елену. Тогда он, чтобы угодить богам, создал версию, совпадающую с интерпретацией Геродота. В пьесе «Елена» Еврипид также позволил своей героине мирно жить в Египте.

Гофмансталь при создании своего варианта «Елены» попытался приписать героям психологические мотивы, основанные на современных представлениях о браке. После падения Трои Менелай везет Елену обратно в Египет. В пути Менелай приходит к решению убить Елену. Она должна умереть, и именно от его руки, как жертва богам за бесчисленных греческих солдат, павших в Троянской войне. Нимфа Этра, дочь египетского царя-колдуна, и сама колдунья не из последних, подсматривает за Менелаем, готовящимся убить Елену. Она вызывает на море шторм. Судно гибнет, и Менелай спасает Елену от смерти в водной пучине. Силой своих колдовских чар Этра переносит их в свой дворец. Тут Менелай обнажает тот самый меч, которым он убил Париса. Но Этра затемняет ему разум, и он воображает, что все еще живой Парис дожидается его за воротами дворца. Он бросается наружу. И женщины, Этра и Елена, которая по-прежнему прекрасна и уверена в себе, остаются вдвоем. Этра дает ей настой, говоря, что он принесет ей покой и забытье, и Елена погружается в сон. Когда Менелай возвращается во дворец, Этра говорит ему, что настоящая Елена все это время оставалась у нее во дворце, что она была в безопасности и ее не коснулась чужая рука и не изменили прошедшие годы. А та Елена, которую знал он и все греки, была призраком. Ему она тоже дает успокаивающий настой. Он идет к Елене и проводит с ней вторую брачную ночь.

Колдовство помогает, но не совсем. Елена завоевала мужа, но он полон сомнений. Он не знает, где настоящая Елена, а где призрак.

Появляется пышно одетый арабский шейх, которого сопровождает свита и молодой сын. Оба, отец и сын, страстно влюбляются в Елену. История, кажется, собирается повториться. Они строят планы похищения Елены. Менелай должен снова мстить за свою поруганную честь. Он убивает Дауда, сына шейха.

Елена принимает мужественное решение — раскрыть Менелаю глаза — и рассказывает ему правду. Он опять поднимает меч, и опять его рука безвольно падает. Он не в силах убить Елену. Но он не может ее и покинуть. Он отказывается расстаться с Еленой назависимо от того, была ли она ему неверна: муж и жена — единая плоть. Этра зовет дочь Елены Гермиону. Глядя на дочь, Менелай говорит: «Погляди, дитя, какую мать я тебе привез».

Таково в общих чертах содержание либретто, смысл которого часто так затемнен, что многое в нем мог бы объяснить только автор, да и то, боюсь, не всегда. Слишком много невразумительного. Волшебные напитки, которые готовит Этра, множатся до такой степени, что она становится похожей на ходячую аптеку. Глядя, как она поминутно преподносит героям настои — то для того, чтобы они все вспомнили, то для того, чтобы забыли, — зритель начинает чувствовать нелепость происходящего. Ни один из персонажей не имеет яркой индивидуальности, а Менелай — просто вздорный тип. С театральной точки зрения либретто слишком растянуто и невыразительно. Есть в нем Всезнающая Морская Раковина (контральто), которая передает сообщения Этре, словно громкоговоритель. С непонятной целью Гофмансталь включил в либретто трех эльфов. Пожалуй, не стоит добавлять, что думал об этом своем произведении сам Гофмансталь: «Я верю и надеюсь, что это — лучшее из всех моих сочинений, созданных для музыкального сопровождения, для того, чтобы превратиться в оперу».[270]

Но и музыка Штрауса в этой опере так же слаба. Он сумел несколько оживить партитуру эротическими нотами — особенно в арии Елены по пробуждении после второй брачной ночи. Но в остальном опера представляет собой перепев старых формул, вдобавок к чему Штраус иногда надевает вагнеровскую кольчугу. Те немногие мелодии, что здесь есть, не производят впечатления. Когда Штраус проиграл партитуру Фрицу Бушу и захотел услышать откровенное мнение, Буш сказал, что песня Дауды, на его взгляд, — «дешевая выдумка». Штраус ответил: «Но такой и должна быть песня служанки. Поверьте мне, дорогой Буш, публика не ходила бы на «Тангейзера», если бы в дело не вмешалась «Ивнинг стар». И на «Валькирию» тоже, если бы не «Wintersturme».[271] Я бы усомнился, что Штраус позволил себе столь циничное высказывание, если бы не был уверен в правдивости Буша. Ни это замечание, ни переписка с Гофмансталем не говорит об уверенности композитора в достоинствах оперы.

Однако, когда премьера «Египетской Елены» провалилась, Штраус дважды попытался переработать оперу (уже после смерти Гофмансталя). Так что это слабое сочинение существует в трех вариантах: первоначальный, венский, поставленный в 1933 году в Зальцбурге, и мюнхенский вариант 1940 года, созданный с помощью Рудольфа Хартмана и Клеменса Краусса.

На премьере в Дрездене, которой дирижировал Фриц Буш (6 июня 1928 года), Штраус обещал ему, что тот будет дирижировать «Египетской Еленой» в благодарность за его блестящую работу над «Интермеццо» — партию Елены пела Элизабет Ретберг, хотя с самого начала оба автора предназначали ее для Ерицы. Но когда они ее пригласили, Ерпца, которая только что триумфально выступила в «Метрополитен-опера» в партии Тоски, а также в других ролях, потребовала гонорар, который Дрезденская опера — и Штраус тоже — сочли непомерным. Вспомнив, как великолепно пела Ретберг в дрезденской постановке «Женщины без тени», Штраус предложил ее на роль Елены. Гофман сталь пришел в ярость: он считал, что Ретберг чересчур толста для роли прославленной красавицы Елены. Он немного успокоился, когда через пять дней после дрезденской премьеры оперу поставили в Вене, где партию Елены пела Ерпца, а дирижировал Штраус. Если вернуться к вопросу о гонорарах, сообщали, что Штраус продал права на «Елену» издателям за 50 000 долларов. Это был самый высокий гонорар, который когда-либо заплатили за оперу.

«Метрополитен-опера» поставила «Елену» в ноябре того же года. Я помню, какой по этому случаю царил ажиотаж. Администрация театра вздула цены на билеты до неслыханной суммы: кажется, кресло в партере стоило 11 долларов. Хотя мне это было не по карману, я купил два билета. Помню, что Ерица была изумительна, создав такое дивное воплощение прекрасной Елены, какое только можно ожидать от смертной актрисы. Но я также помню, какую скуку навеяла эта опера и как вяло реагировала на нее аудитория.

Хотя я не вижу необходимости лягать мертвую оперу, мне хочется привести отрывок из статьи Лоуренса Джилмана, напечатаной в «Нью-Йорк трибюн», — хотя бы для того, чтобы показать, какой блестящей и остроумной может быть музыкальная критика, и пожалеть, что нам больше не доводится читать подобное за утренним кофе:

«Увы, Гуго Гофмансталю и стареющему Рихарду Штраусу оказалось не под силу создать достойное оперное воплощение легенды о Елене Прекрасной, которое позволило бы нам увидеть эту бессмертную распутницу наяву. Даже несравненная Ерица, когда увидела, какие слова и музыку придумали для нее Штраус и его либреттист, видимо, отчаялась предъявить нам нечто большее, чем внешний образ Елены. Елена, чья несравненная красота уподоблялась поэтами сиянию тысяч звезд, чье очарование одухотворяло вечерний воздух, вряд ли сочла бы себя достойно возвеличенной теми словами, которые ее заставляет произносить Гофмансталь, и той музыкой, на которую положил эти слова Штраус. Напрасно будем мы искать в тексте и музыке оперы ту ноту высокой и волшебной прелести, которая должна была бы, словно зов рога, донесенный ветром, победоносно возвыситься и над иронией, и над мелодрамой, и над фантазией, от которой у нас перехватило бы горло…

В опере есть почти все, что нужно, — все, кроме блистательной и проникновенной музыки.

Исторгаемые певцами выспренные фортиссимо — убоги и неоригинальны и приводят на ум отнюдь не достойнейшие из музыкальных образцов. Одна из главных тем — всего лишь вариант песни индийского гостя в «Садко» Римского-Корсакова. Эти пышные гармонии, эта роскошная вязь контрапунктов, которые плетет многозвучный оркестр Штрауса, лишены оригинальности, лишены жизни. Напыщенные, бездушные, они угнетают нас пустотой своей риторики, банальностью своей музыкальной речи. Нет и намека на ошеломляющую мощь великого Штрауса былых дней — есть только бессодержательный блеск. В лучшем случае он заимствует у самого себя, в худшем — у слабейших…»[272]

Это сочинение Штрауса и Гофмансталя создает в моем воображении образ двух стареющих профессоров, которые мечтают сбежать от повседневности на озаренные солнцем поля Греции, но которые не могут уйти дальше отеля «Адлон» в Берлине. Как дань юношеского восхищения Еленой, опера не дотягивает даже до нескольких абзацев, которые ей уделяет Никое Казанцакис в «Послании Греции», говоря об ее «зацелованном бесплодном теле».

Однако в своей следующей опере Гофмансталь и Штраус словно бы молодеют заново. Оба они почерпнули материал из того, что знали и помнили, — Гофмансталь для сюжета, а Штраус для музыки. И если плод их усилий, «Арабелла», и не заслуживает названия великой оперы и даже местами раздражающе слаба, ее, по крайней мере, можно слушать с удовольствием, и отдельные сцены, а также последняя половина третьего акта доказывают, что Штраус еще не разучился сочинять музыку, достойную гения романтизма, которым он когда-то был. Эпиграмма, ходившая по Вене, что «Арабелла» — это «Кавалер склероза», не совсем справедлива, хотя ее сходство с великой оперой Штрауса несомненно.

Именно этого Штраус и хотел: чтобы Гофмансталь подарил ему второго «Кавалера роз». Даже когда он обдумывал «Елену», он сказал своему либреттисту: «Больше всего мне хотелось бы еще одного «Кавалера роз» — без его недостатков и длиннот. Вы обязаны мне его написать. Я еще не сказал свое последнее слово».[273]

Через некоторое время Гофмансталь вспомнил о новелле, написанной им в 1910 году. Она называлась «Лусидор — персонажи ненаписанной комедии». Это — очаровательная история, поэтичная и смешная, в которой фигурируют две юные девицы — Арабелла и Люсиль (в опере ее зовут Зденка). Их эксцентричная мать одевает Люсиль как мальчика и выдает ее за сына, Лусидора. Лусидор-Люсиль влюбляется в одного из поклонников Арабеллы, Владимира, и, поскольку Арабелла к нему совершенно равнодушна, начинает писать ему любовные письма, подделывая почерк Арабеллы. В конце концов она принимает его ночью под покровом темноты у себя в комнате. Владимир, вообразив, что стал любовником Арабеллы, выдает Люсиль. Но последовавший за этим скандал разрешается вполне благополучно: Люсиль признают за женщину, и она получает своего возлюбленного.

Во время встречи со Штраусом зимой 1927 года Гофмансталь рассказал ему сюжет «Арабеллы». К первоначальной новелле он добавил образ Мандрыки, сказочно богатого помещика, влюбленного в Арабеллу. Зденка влюблена в Маттео, молодого офицера, который также мечтает об Арабелле. Притворившись Арабеллой, Зденка проводит ночь с Маттео. Мандрыка, не зная об обмане, впадает в ревнивую ярость — пока к концу оперы вся эта путаница не разъясняется. Действие второго акта у Гофмансталя происходит на Балу извозчиков — для того лишь, чтобы ввести образ Фиакермилли, царицы бала, чья партия предназначена для колоратурного сопрано. Штраусу понравился общий замысел. «Однако, — написал он в письме, посланном по следам встречи, — мне бы хотелось, чтобы в сюжете были более серьезные конфликты нравственного порядка, которые возвысили бы оперу над обычной комедией ошибок и сделали бы необходимой участие музыки».[274]

Так началась работа над либретто, в которой Штраус принимал живейшее участие. Иногда он делал очень тонкие и практичные, иногда кошмарно безвкусные предложения. И когда Штраус обвинил себя в том, что опускается до китча, дешевой музыкальной макулатуры, Гофман сталь этого не отрицал.

В работе над «Арабеллой» Штраус был, как никогда, требователен. Казалось, он пытался возместить свое беспечное отношение к «Елене». «Не сердитесь на меня, — писал он Гофмансталю, — но у меня опять возникли возражения». И возражения эти он излагал иногда в дипломатичной, а иногда в грубо-откровенной форме.

У Гофмансталя, например, Арабелла совершает простое действие — дает своему жениху стакан чистой воды. «Нет, — возражал Штраус, — в «Елене» было выпито слишком много волшебных настоев». Гофмансталь ответил: «У меня не укладывается в голове, что из-за волшебных настоев в «Елене» Арабелла не может предложить гостю стакан воды». И тут Штраус вдруг предлагает: может быть, Мандрыка, потрясенный ее кажущейся изменой, стреляется, а Арабелла предлагает стакан воды умирающему? В конце концов, сюжет не обязательно должен быть последовательно комическим. Разве в нем не заложен значительный элемент трагедии? Переписка продолжалась в том же духе до бесконечности.

А что же Гофман сталь? Он с удивительным терпением писал и переписывал сцены, стараясь удовлетворить все требования Штрауса — но не ценой собственного художественного вкуса. Только однажды он издал вопль протеста: «Мне приходит в голову, что, не желая и даже не сознавая этого, мы вступили в наших отношениях в ту же фазу, которая наступает у супругов после пятнадцати лет брака и бороться с которой они бессильны: я имею в виду внутреннюю усталость, охлаждение».[275] В других письмах он просил Штрауса «доверять своему старому, но все еще бодрому либреттисту» и передавал ему, как обычно, комплименты восхищенных поклонников в свой адрес. Один из них якобы даже утверждал, что «Арабелла» сконструирована лучше, чем «Кавалер роз». Ее хвалили и Верфель, и Вассерманн.

Если опера, которую в конце концов создали Штраус и Гофмансталь, была не столь хороша, как им мечталось, виной этому отчасти была послевоенная слабость выжатой как лимон Европы, агония, охватившая Германию и Австрию и сказавшаяся на двух талантливых людях, которые были продуктами другой эпохи. Призрак времени словно пиявка разжижал их кровь.

Их сотрудничество закончилось внезапно и ужасно. В апреле 1929 года Штраус заболел. В мае он поехал восстанавливать здоровье в свою любимую Италию. А потом — в Карлсбад, лечиться водами. Вернувшись в Гармиш, он продолжал бомбардировать Гофмансталя письмами с просьбой переделать первый акт. 10 июля Гофмансталь прислал ему текст нового варианта, написав, что внес кардинальные изменения, особенно в сцену объяснения между двумя сестрами и в заключительный монолог Арабеллы, которому придал по возможности лирический характер. Штраус потратил три дня на прочтение нового текста, и вечером 14 июля послал своему партнеру телеграмму: «Первый акт великолепен. Примите искреннюю благодарность и поздравления. Ваш Штраус». Телеграмма пришла адресату 15 июля, но он ее так и не прочитал.

Это был день похорон его старшего сына Франца, который за два дня до этого покончил с собой. (Причина его самоубийства неизвестна и по сей день. Я не смог обнаружить никаких фактов. Высказывалось множество догадок — от предположения, что Франц заболел неизлечимой болезнью, до теории, что он, бездарный сын знаменитого отца, устал от свой ничтожной и бесцельной жизни.)

Гофмансталь был в страшном горе. Он не плакал, но в молчаливой тоске сидел у себя в кабинете. Он пытался собрать в кулак всю душевную силу аристократа, чтобы не поддаться отчаянию. Он настаивал на своем присутствии на похоронах сына. В утро дня похорон Гофмансталь оделся и нагнулся за своей шляпой. Вдруг он пробормотал жене: «Мне нехорошо». Его язык едва ворочался, речь была почти невнятной, лицо исказилось. Герти поняла, что с мужем происходит что-то очень скверное. Она смотрела на него, а он с трудом выговорил: «Что ты на меня смотришь?» Но к зеркалу не пошел. Ему расстегнули воротник и уложили на диван. Через несколько минут он умер от инсульта, так и не придя в полное сознание. 18 июля его похоронили на маленьком кладбище Пфарркирхе в Родауне. Церковь была переполнена цветами и людьми, пришедшими с ним проститься. «Казалось, что в Вене оборвали все розы», — писал Кесслер. Но Штрауса на похоронах не было.

Он написал вдове Гофмансталя:

«После ужасного сообщения о смерти вашего несчастного сына, которое я получил вчера, теперь этот страшный удар — и для вас, и для ваших детей, и для меня, и для всего мира искусства. Я до сих пор не могу в это поверить и не нахожу слов, чтобы выразить свою скорбь. Какой ужас!

Этот гений, этот великий поэт, этот прекрасный партнер, этот дорогой друг, этот уникальный талант! Ни у одного музыканта не было такого помощника и единомышленника. Никто не заменит его для меня и музыкального мира. Будущее воздвигнет ему достойный памятник — памятник, который я давно уже воздвиг ему в своем сердце: памятник непреходящей благодарности и истинного восхищения своим самым драгоценным другом. Эти чувства останутся со мной до моего последнего часа. Замечательное либретто, которое он послал мне незадолго до своей трагической кончины и за которое я смог поблагодарить его лишь в короткой телеграмме, останется последней великолепной страницей в списке трудов этого благородного человека, чистого в своих чувствах и помыслах. Я глубоко потрясен, и к тому же все еще нездоров, так что даже не смогу проводить моего незабвенного друга в последний путь. Мы пока не знаем, когда состоятся похороны. Мой сын и Алиса немедленно уезжают в Вену. Если они успеют на похороны, они будут представлять меня и мою жену у гроба человека, которого я никогда не забуду. Паулина тоже скорбит вместе с вами. Еще раз примите, и вы и ваши дети, мое искреннее соболезнование и пожелание твердости в вашем горе.

Ваш глубоко скорбящий

доктор Рихард Штраус».[276]

Герти говорила Кесслеру, что гибель сына не была причиной смерти Гофмансталя. Еще за три года до этого доктора обнаружили у него склеротическое затвердевание артерий. После самоубийства Франца Гуго не перестал заниматься своими обычными делами. Писал письма, много и замечательно говорил о смысле смерти, хотя также подолгу горько плакал.

Когда Штраус немного оправился от горя, перед ним возник вопрос: что делать с текстом «Арабеллы»? Бросить работу над оперой или продолжать? Поскольку либретто его не совсем удовлетворяет, не призвать ли на помощь другого либреттиста? Или самому попытаться исправить то, что ему не нравится? Наконец он решил оставить текст в нетронутом виде и продолжать сочинять к нему музыку.

Это заняло у него больше трех лет, и он окончил партитуру только в октябре 1932 года. Как-то он сказал, что к тому времени, когда «Арабелла» будет готова, он будет семидесятилетним старцем. Ему удалось опередить свое собственное предсказание на два года.

Основное свойство «Арабеллы» — это неровность. Неровность во вдохновении, неровность в драматизме, неровность в музыкальном воплощении персонажей. Штраус уже мало что мог сказать нового; однако, когда ему удавалось облечь старые мысли в новые мелодии, результат был блестящий. Типичным примером этой неровности является начало оперы, где вслед за скучной сценой с гадалкой идет скучный диалог Зденки и Маттео. А затем следует прелестный дуэт двух сестер, где Арабелла признается: «Он не тот человек, который мне нужен». Штраус с нежностью и мудростью написал музыкальные портреты этих двух девушек, одна из которых более уверена в себе, чем другая, но обе смотрят в будущее с надеждой, и обе с любопытством ждут, что им уготовано судьбой. Сцену ссоры между Мандрыкой и отцом Арабеллы я нахожу топорной, но зато заключительная сцена акта, над которой Штраус работал особенно долго, написана в его лучших романтических традициях. В ней Арабелла размышляет о природе мужчин, и музыка придает значительность бесхитростным мыслям юной девушки.

Большая часть второго акта, который, по мысли композитора, исполнен веселья, невыразимо скучна, исключая прекрасный дуэт Арабеллы и Мандрыки. Сцена бала извозчиков просто ужасна. Ария Королевы бала — явно попытка создать колоратурную партию в стиле Зербинетты, но какая разница между ней и более ранним творением Штрауса!

Третий акт «Арабеллы» наиболее хорош с музыкальной точки зрения, но даже и здесь налицо сходство с мелодиями из «Кавалера роз». Лучше всего финал оперы. Между прочим, это характерно для Штрауса: даже в самых своих слабых произведениях он находит вдохновение для финальной сцены. (Исключение составляет лишь финал «Ариадны».) Гофмансталь написал для финала кристально чистый текст, достойный его прежнего мастерства, простой, свободный от нагромождений и проникнутый истинным чувством.

Но в целом опера вызывает разочарование — слишком много в ней пустых, неодухотворенных страниц. Опять повторяю: ее основное свойство — неровность. Однако есть люди, которым она нравится. Роберт Сабин, рецензируя новую запись оперы на долгоиграющую пластинку, писал в «Америкэн рекорд гайд» в августе 1964 года, что «Арабелла» — одно из величайших творений Штрауса: «В «Арабелле» Штраус говорит о вечных общечеловеческих истинах (так же как Верди — в «Фальстафе»), облекая их в маску непосредственности и наивности». В наши дни «вечные истины» не очень-то высоко ценятся.

Штраус предполагал, что «Арабелла» будет поставлена в Дрездене, и посвятил оперу Альфреду Ройкеру, директору Дрезденской оперы, и Фрицу Бушу. Но прежде чем в Дрезденской опере начались репетиции «Арабеллы», к власти пришел Гитлер, и оба эти человека были немедленно уволены. Штраус был поначалу очень этим огорчен и забрал из театра свою партитуру. Но новое руководство Дрезденского оперного театра требовало от него выполнения контракта, и Штраус, который, видимо, решил, что дать согласие более разумно, чем упорствовать, вернул партитуру в театр, поставив условие, что исполнители будут назначены только с его согласия.

Премьера состоялась в рамках оперного фестиваля 1 июля 1933 года. В зрительном зале бросались в глаза коричневорубашечники и главари нацистов. Дирижировал оперой Клеменс Краусс, а партию Арабеллы пела Виорика Урсулеак, впоследствии — вторая жена Краусса. По требованию Штрауса Краусса пригласили из Вены. Оттуда же был приглашен Альфред Ергер, исполнявший роль Мандрыки. Даже художник по декорациям, Леонард Фанто, был импортирован из Вены. В тот начальный период нацистского режима Штраус еще мог настаивать на выполнении своих требований.

В Дрездене опера имела лишь «успех вежливости». Гораздо лучше приняли «Арабеллу» в Вене, где ее премьера состоялась вскоре после дрезденской. Здесь ее успех обеспечила Лотте Леманн, которая исполняла партию Арабеллы. В «Метрополитен-опера» «Арабелла» была поставлена лишь в 1956 году. Время от времени она появляется в репертуаре оперных театров, например, когда в главной роли выступает такая замечательная певица, как Лиза делла Каза. «Арабелла» вообще держится на обаянии Арабеллы. Ее пробовали ставить на сцене драматических театров, но ничего хорошего из этого не вышло.

Глава 17

Штраус и нацисты

Штраус не был нацистом. Но не был он и противником нацизма. Он был одним из тех, которые позволили нацистам прийти к власти. Более того, он с ними сотрудничал. Подобно многим другим, он думал: «Ну не станут же они воплощать в жизнь свои зверские лозунги». Штраус думал так, пока фашистские громилы не добрались до него самого.

Многие из поклонников Штрауса подтверждали, что он был политически наивен, даже политически безграмотен. Он не смог прочесть зловещие письмена, появившиеся на стене Германии. Герман Бар писал у себя в дневнике: «Штраус заявляет, что происходит из крестьян, что своими успехами обязан только самому себе. И в политическом плане он утверждает право сильного. Он против всеобщего избирательного права, преклоняется перед настоящей аристократией, избранными сильными личностями — и считает, что сильным может стать любой, если поставит себе эту цель и будет неуклонно к ней двигаться…»[277]

Гарри Кесслер тоже писал — после того как посетил Гофмансталя вместе со Штраусом: «Помимо всего прочего, Штраус сформулировал свои весьма странные политические взгляды: уверенность в необходимости диктатуры и т. п. Никто не принял этого всерьез».[278] В более поздней записи он опять вспоминает этот разговор: «Штраус нес такую чушь, что Гофман сталь счел нужным прислать мне письмо с извинениями».[279]

Но существует большая разница между политической наивностью и молчаливым принятием диктатуры людьми с искаженными представлениями о жизни. Были сказаны миллионы слов, написаны сотни книг на тему, как нацию, давшую миру Рихарда Штрауса, Томаса Манна и Альберта Эйнштейна, заставили не только орать «Sieg Heil!» какому-то Адольфу Гитлеру, но и почитать Гиммлера, обвинявшегося в возрасте девятнадцати лет в убийстве проститутки, за счет которой он жил (его оправдали за отсутствием вещественных доказательств), и преклонять колени перед Кальтенбруннером — «человеком двухметрового роста… с маленькими изящными руками, в которых, однако, скрывалась огромная сила… человеком, выкуривавшим в день по сто сигарет и (как многие его сподвижники, страшные пьяницы) поглощавшим с самого утра шампанское, коньяк и прочие спиртные напитки… и приходившим в прекрасное настроение при посещении концентрационных лагерей, где ему демонстрировали различные методы уничтожения людей».[280] Феномен национал-социализма был проанализирован с политической, экономической, исторической, психологической стороны, с ненавистью или с попытками его обелить. Но кто когда-нибудь сможет его понять? Символом полоумного раздвоения нации можно считать руководителя гестапо Гейдриха — извращенца, у которого в жизни было два главных удовольствия: убивать людей и исполнять произведения камерной музыки. Он был большим мастером и в том и в другом.

Штраус, наверное, не был лично знаком с этими людьми. Но он был слишком заметной фигурой, чтобы не сталкиваться с нацистскими вождями или пребывать в неведении относительно их целей, методов и правил. Он не мог не знать об их бесчеловечности.

Поначалу Штраус принял Гитлера. Более того, он приветствовал его приход к власти и возлагал на него большие надежды. Он проглотил сказку о том, что новый режим «возвеличит немецкое искусство» и с корнем вырвет «всякое упадничество». (Не могло же это относиться к «Саломее»!) Он несколько раз встречался с Гитлером, Герингом и Геббельсом, которые принимали его, чтобы заручиться поддержкой музыканта международного масштаба. 15 ноября 1933 года он согласился на избрание себя президентом Имперской музыкальной палаты (правительственного органа, в ведении которого находились все дела, касающиеся музыкальной жизни Германии.) Он считал, что добрые намерения нового правительства Германии оказывать поддержку музыке и театру дают основание рассчитывать на благотворные результаты. 13 февраля 1934 года он произнес речь на первом собрании нового органа. В ней, поблагодарив Гитлера и Геббельса, он сказал: «После того как к власти пришел Адольф Гитлер, в Германии многое изменилось не только в политическом плане, но и в области культуры. Пробыв у власти всего лишь несколько месяцев, национал-социалистическое правительство сумело создать такой орган, как Имперская музыкальная палата. Это доказывает, что новая Германия не собирается пренебрегать художественной стороной жизни общества, как было до сих пор. Это доказывает, что правительство энергично ищет путей вдохнуть новую энергию в нашу музыкальную жизнь». Вслед за Штраусом выступил доктор Фридрих Малинг, пресс-секретарь нового органа. По окончании речей зал трижды прокричал «Sieg Heil!», прославляя фюрера как «поборника и инициатора усилий по построению национальной культуры». Собрание закончилось пением «Horst Wessel».[281]

Штраус охотно принимал оказываемые ему почести. В день его семидесятилетия (июнь 1934 года) ему преподнесли две фотографии в серебряных рамках. На фотографии Гитлера была надпись: «Великому немецкому композитору с искренним поклонением». На своей фотографии Геббельс написал: «Великому мастеру с благодарным уважением».

Штраус прекрасно понимал, что происходит в стране. Он не только читал про поджог рейхстага и последовавший за ним процесс, вернее, пародию на судебный процесс; он также видел и слышал парады баварских коричневорубашечников, которые хулиганствовали на улицах Мюнхена и были похожи, в своих коротких штанишках, с мосластыми коленями и выпирающими животиками, на взбесившихся бойскаутов. Он наблюдал разграбление имущества евреев. Он никак не мог не слышать о вандализме позорной «ночи хрустальных ножей» (9 ноября 1938 года). И уж конечно, он знал о расправах над его друзьями-музыкантами. Бесчеловечная жестокость окружала человека, который написал музыку к словам «Музыка — это святое искусство». Когда Геббельс выступил с нападками на Гиндемита — а также на Фуртвенглера, который вступился за Гиндемита, — Штраус, говорят, послал Геббельсу телеграмму, в которой выражал одобрение его действиям.

Знал он также и об инциденте в Дрездене: на спектакле «Трубадур» (март 1933 года) Фриц Буш,[282] когда он появился в оркестровой яме, был встречен грязной бранью и свистом. Эта демонстрация была организована полупьяными эсэсовцами. Бушу пришлось уйти из театра, где он проработал двенадцать лет. В Берлине должен был состояться симфонический концерт, и его дирижеру, еврею Бруно Вальтеру, стали угрожать расправой. Вальтер обратился в министерство, чтобы узнать, какова официальная позиция правительства. Доктор Функ (впоследствии ставший президентом Рейхсбанка) сказал ему: «Мы не хотим запрещать концерт, потому что не хотим помогать вам в затруднительном положении, а тем более дать вам предлог не платить оркестрантам. Но если концерт все же состоится, можете быть уверены, что все в зале будет разнесено вдребезги».[283] Штраус согласился дирижировать концертом вместо Бруно Вальтера. Позднее он сказал, что согласился на это, чтобы помочь оркестру. Он действительно отдал им свой гонорар (1500 марок). Фриц Штеге, критик, сотрудничавший с «Фёлкише беобахтер», похвалил Штрауса за то, что «он пренебрег угрожающими письмами, которые ему слали из Америки по наущению тамошних евреев».[284]

Из Америки прислали Гитлеру телеграмму (1 апреля 1933 года) с протестом против преследования музыкантов-евреев. Телеграмма была подписана Артуро Тосканини, Вальтером Дамрошем, Франком Дамрошем, Сергеем Кусевицким, Артуром Боданским, Гарольдом Бауером, Осипом Габриловичем, Альфредом Герцем, Чарльзом Марин Лёфлером и Рубином Гольдмарком. Никто не ждал, что нацисты обратят внимание на протест, подписанный группой музыкантов, пусть и всемирно известных, некоторые из которых были евреями. Штраус не издал по этому поводу ни звука.

В то лето Тосканини был приглашен дирижировать «Парсифалем» и «Мейстерзингерами» в Байрёйте; его приезд считался большой честью — и Винифред Вагнер, и город Байрёйт собирались оказать ему всяческие почести. Но 5 июня Тосканини известил Винифред Вагнер о своем отказе от ангажемента, объяснив, что он сделал это в результате мучительных размышлений по поводу «прискорбных событий, которые причинили мне большую боль и как человеку, и как музыканту». Об этом письме стало широко известно в Германии. «Нью-Йорк таймс» сообщала:

«Весть об отказе Тосканини пробилась через пропагандистскую стену, возведенную правительством, и довела до сознания любителей музыки в Германии, как решительно мировая музыкальная общественность осуждает некоторые деяния нацистов. Впервые официозная печать не выступила с нападками на критика гитлеризма и не приписала его поступок козням евреев.

Наоборот, немецкие власти признали высокое положение синьора Тосканини в музыкальном мире и его огромный вклад в проведение байрёйтских фестивалей. Сегодня стало известно, что официальный запрет на передачу записей его концертов по немецкому радио, который был наложен в наказание за подпись в телеграмме протеста канцлеру Гитлеру против преследований музыкантов в Германии, отменен, поскольку в отношении Тосканини «произошла ошибка».[285]

Вместо Тосканини открывающим фестиваль «Парсифалем» дирижировал Штраус. Позднее он сказал, что согласился на это, чтобы спасти Байрёйт. (Дирижировать «Мейстерзингерами» поручили Карлу Эльмендорфу.) Разумеется, никакой необходимости «спасать Байрёйт» не было — при гитлеровским режиме ему ничто не грозило.

Томас Манн выступил с лекцией в Бельгии по случаю пятидесятой годовщины смерти Вагнера. Позднее он напечатал ее в виде эссе «Страдания и величие Рихарда Вагнера». Он сумел дать наиболее проницательную оценку этого композитора, о котором высказывались столь противоречивые мнения. Но нацисты сочли, что Томас Манн принизил величие Вагнера. Гитлеровская газета «Фёлькише беобахтер» назвала Томаса Манна «наполовину большевиком». Несколько немецких музыкантов пошли у нее на поводу и подписали открытое письмо, поносившее Томаса Манна. Среди подписавших письмо был и Рихард Штраус.

Штраус и не помышлял о том, чтобы уехать из родной страны, хотя, будучи музыкантом, встретил бы меньше препятствий на этом пути и был бы принят с большей готовностью, нежели немецкий писатель или немецкий актер. В то время как нацисты всячески превозносили Штрауса, Томас Манн был вынужден уехать из Германии, оставив там все свое имущество. Еще 15 мая 1933 года Манн написал письмо Альберту Эйнштейну, которое заслуживает того, чтобы его перечитать по прошествии столь долгих лет:

«Досточтимый господин профессор!

Я до сих пор не поблагодарил Вас за письмо по причине частой перемены места жительства.

Оно было величайшей честью, оказанной мне не только за последние страшные месяцы, но, возможно, и за всю мою жизнь. Однако вы хвалите меня за поступок, который явился для меня естественным и потому не заслуживает похвалы. Гораздо менее естественным является положение, в котором я сейчас оказался: в глубине души я все же предан Германии и меня тяготит мысль о пожизненной ссылке. Разрыв с моей родной страной, который почти неизбежен, лежит тяжестью на моем сердце и страшит меня — а это говорит о том, что такой поступок не соответствует моему характеру, который сформировался под влиянием немецкой традиции, восходящей к Гете, и который не расположен к подвижничеству. Чтобы навязать мне такую роль, нужны были лживые и отвратительные действия. Я глубоко убежден, что вся эта «германская революция» — лжива и отвратительна. В ней нет ничего, что вызывает симпатию к настоящим революциям, даже несмотря на связанное с ними кровопролитие. Ее суть — не «подъем духа», как нас заверяют ее громогласные приверженцы, но ненависть, месть, зверский инстинкт убийства и растление душ. Я убежден, что из всего этого не может выйти ничего хорошего ни для Германии, ни для всего человечества. То, что мы предупреждали о бедах и душевных страданиях, которые несут эти злые силы, когда-нибудь возвеличит наши имена — хотя нам до этого, возможно, не суждено дожить».[286]

Совсем иной была позиция Штрауса: он был немецким композитором при кайзере, был композитором при Веймарской республике, стал президентом Имперской музыкальной палаты при национал-социалистах и, если в Германии к власти придут коммунисты, станет комиссаром. Ему все равно. Он написал Стефану Цвейгу: «Я здоров и работаю так же, как работал через восемь дней после начала знаменитой мировой войны».[287]

Это безразличие побуждало Штрауса руководствоваться в своих действиях оппортунистическими соображениями. В 1932 году, когда гитлеризм был еще только угрозой, к Штраусу приехал Отто Кемперер. За чаем разговор пошел о политических событиях. Паулина сказала — «со своей обычной агрессивностью», — что, если нацисты будут как-нибудь досаждать Кемпереру, пусть он присылает их к ней — она уж с ними разделается! На это Штраус с улыбкой заметил: «Хорошенькое же ты выбрала время, чтобы вступаться за еврея!» Дочь Кемперера Лотте впоследствии писала: «Его оппортунизм был настолько откровенен, настолько очевиден в своей тотальной аморальности, что отец до сих пор вспоминает об этом инциденте скорее с усмешкой, чем с возмущением».[288]

Впоследствии Штраус говорил, что он изображал согласие с гитлеровским режимом, потому что боялся за Алису и своих двух внуков, одному из которых в 1933 году было пять лет, а другому только что исполнился год. В этом, без сомнения, есть доля истины. Нацисты нуждались в Штраусе как символе «свободной» страны, что явствует хотя бы из того, что, даже когда он стал персоной нон грата, Алиса с детьми не подверглась преследованиям, хотя ей было приказано пореже выходить из своего дома в Гармише. Через несколько лет, когда Штраус уехал с семьей в Вену (в 1942–1943 годах), он заключил «сделку» с гауляйтером Вены Бальдуром фон Ширахом: он, Штраус, не будет публично высказываться против режима, а они не станут трогать Алису и его внуков. Ширах сдержал свое слово, а Штраус согласился сочинить музыку в честь визита в Австрию японской королевской семьи на условии, что Алису с сыновьями оставят в покое. Тем не менее мальчиков часто обижали, и их одноклассники плевали в них по дороге в школу. Паулина громко возмущалась — ее не могли заставить прикусить язык ни гауляйтер, ни гестапо. Однажды на официальном приеме она сказала Шираху: «Что ж, господин Ширах, когда война закончится поражением и вам придется скрываться, мы дадим вам приют в своем доме в Гармише. Что касается остальной своры…» При этих словах на лбу Штрауса выступил пот.

Ни смирение Штрауса, ни его оптимизм, если он когда-нибудь действительно у него был, не оказались долговечными. Сначала встал вопрос о зальцбургском фестивале 1934 года, где Штраус должен был дирижировать оперой «Фиделио» и концертом симфонического оркестра. Это выступление было запрещено нацистами: они не поощряли сотрудничества с тогда еще враждебной гитлеровской Германии Австрией. Затем Штраус разочаровался в самой Имперской музыкальной палате. Он написал дирижеру Юлиусу Копшу,[289] которому доверял: «Все эти заседания совершенно бесполезны. Я слышал, что закон об арийском происхождении собираются ужесточать и что будет запрещена «Кармен». Я не желаю участвовать в таких постыдных ошибках… Министр отверг мою подробную и серьезную программу реформирования музыки… Время для меня слишком дорого, чтобы и дальше принимать участие в этом дилетантском безобразии».[290] У Штрауса еще сохранилось былое чувство юмора. Ему прислали анкету, в которой спрашивали, является ли он арийцем, и требовали назвать имена двух музыкантов, которые могли бы засвидетельствовать его профессиональную компетенцию. Он назвал Моцарта и Рихарда Вагнера.[291]

По-настоящему он рассердился, когда увидел, что ему мешают работать, что над его новым либреттистом Стефаном Цвейгом нависла угроза. Перед самой премьерой их первой — и оказавшейся последней — оперой «Молчаливая женщина» произошел зловещий эпизод.

После смерти Гофмансталя Штраус решил, что больше он не напишет ни единой оперы. Кто будет писать ему либретто? Неужели он обречен, несмотря на горячее желание работать, на жизнь «состоятельного и ленивого пенсионера»? И вот в 1931 году издатель Цвейга Антон Киппенберг, директор издательства «Инсельферлаг», заехал к Штраусу по дороге к Цвейгу. Хотя Штраус не был лично знаком с Цвейгом, он как бы между прочим попросил Киппенберга узнать, нет ли у знаменитого писателя какого-нибудь сюжета, пригодного для оперы. Цвейг уже много лет был пылким поклонником Штрауса, но, будучи чрезвычайно скромным человеком, не осмеливался навязывать ему свое знакомство. Он сразу отозвался на просьбу Штрауса, послав ему факсимиле письма Моцарта из своей богатой коллекции рукописей и написав, что он будет счастлив предложить Штраусу «музыкальный план». Он не сделал этого раньше, потому что «не осмеливался обратиться к человеку, которого боготворю». Штраус и Цвейг встретились в Мюнхене, и Цвейг предложил сюжет «Молчаливой женщины», основанный на комедии Бена Джонсона «Эписин».

Так началось их сотрудничество и интенсивная переписка. Штраус был счастлив. Не иначе как Цвейг послан ему судьбой. Сценарий представлял собой «готовую комическую оперу… более подходящую для переложения на музыку, чем «Фигаро» или «Цирюльник». Ему предоставлялся шанс взять новый кредит у своей юности, начать все сначала. Сотрудничество с Цвейгом приносило одно удовольствие. Отношения у них сложились легкие и дружелюбные, причем Цвейг не только был готов выполнить любую просьбу Штрауса, но относился к нему прямо-таки с благоговейной почтительностью. Даже до того, как было закончено первое либретто, Штраус начал строить планы дальнейшего сотрудничества с Цвейгом. Он вспомнил старую идею «Семирамиды» и писал, что согласен и на любой другой сюжет, лишь бы героем был «принц или мошенник, но никак не добродетельный слюнтяй или страдалец».

И тут вышел закон против евреев, и Цвейг, который был крупным представителем своей религии и автором библейской драмы «Иеремия»,[292] сразу понял, что его ждет беда. Штраус был с ним не согласен по следующим соображениям: нацисты, разумеется, не собираются выполнять свои угрозы; Цвейг — австриец, и его труды не подлежат запрету; положение самого Штрауса достаточно прочно, чтобы он мог настоять на своем. Но все-таки он написал Цвейгу 24 мая 1934 года: «Я прямо спросил доктора Геббельса, выдвигают ли против вас «политические обвинения», на что министр ответил отрицательно. Так что не думаю, что у нас будут трудности с «Морозус» (первоначальное название оперы). Но я рад слышать, что вы «не позволяете втянуть себя в это дело». Все попытки смягчить арийскую статью закона разбиваются об ответ: «Это невозможно, пока за границей ведется лживая пропаганда против Гитлера!»

Во время пребывания в Байрёйте Штраус «под строгим секретом» сообщил Цвейгу, который в то время работал в Лондоне, что он находится под надзором, но что его образцовое поведение расценивается как «правильное и политически безукоризненное». Но при чем тут было нейтральное поведение? Штраус обманывал самого себя и одновременно морочил голову Цвейгу. Он сообщил Цвейгу не всю правду. Когда Геббельс приехал к Штраусу в Ванфрид, где он тогда находился, чтобы обсудить новую оперу, Штраус, сохраняя полную серьезность, сказал ему, что не хочет создавать трудностей ни для Гитлера, ни для самого министра пропаганды и готов отказаться от постановки оперы. Но, предупредил он, это вызовет крупнейший международный скандал, который не пойдет на пользу рейху. Геббельс уклончиво ответил, что он может заткнуть рот газетам, но не может гарантировать, что во время премьеры кто-нибудь не бросит на сцену газовую бомбу. Он предложил, чтобы Штраус послал текст оперы Гитлеру. И если Гитлер не найдет в ней ничего предосудительного, он, наверное, разрешит ее постановку. Мы не знаем, прочитал ли Гитлер эту безобидную комедию, но он дал согласие на постановку «Молчаливой женщины» и даже заявил, что сам будет присутствовать на премьере.

Позднее Штраус записал все это на бумаге и запер записку в сейф. В ней он, в частности, писал: «Как это грустно, что композитор моего ранга должен спрашивать у какого-то недоумка-министра, что ему можно сочинять, а что нет. Я принадлежу к нации «слуг и официантов» и почти завидую преследуемому за его национальность Стефану Цвейгу, который теперь категорически отказывается сотрудничать со мной — ни тайно, ни явно. Ему не нужно милостей от Третьего рейха. Должен признаться, что не понимаю этой еврейской солидарности и сожалею, что Цвейг-художник не способен подняться над политическими заскоками…»[293]

Премьера «Молчаливой женщины» была назначена на 24 июня 1935 года. Инцидент, который произошел перед самой премьерой, описан Фридрихом Шухом, сыном тогдашнего дирижера Дрезденского оперного театра. За два дня до премьеры Штраус играл в скат с Фридрихом Шухом и еще двумя приятелями в дрезденском отеле «Бельвю». Вдруг он сказал: «Хочу посмотреть программу». Директор театра Пауль Адольф, когда ему сказали об этой просьбе Штрауса, поколебавшись, послал в типографию за гранками программы. Шух, сколько мог, прятал их от Штрауса, но, наконец, был вынужден показать. Имя Цвейга в программе не значилось, вместо него было написано: «По мотивам пьесы Бена Джонсона». Штраус посмотрел на программу, побагровел и сказал: «Вы можете поступать как хотите, но я завтра утром уезжаю. Пусть премьера состоится без меня». Затем он взял гранку программы и вписал в нее имя Цвейга. В конце концов программа была напечатана с именем Цвейга, Штраус остался, и премьера состоялась. Но на ней не было ни Гитлера, ни Геббельса. Штраусу сказали, что шторм помешал вылету их самолета из Гамбурга. Может быть, это было и так. Но Пауля Адольфа скоро уволили.

Штраус долго уговаривал Цвейга продолжать их сотрудничество. Если Цвейг не хочет, чтобы это стало известно, он, Штраус, согласен на тайное сотрудничество и обещает запереть партитуру в стол до той поры, пока все не наладится. Он никому не скажет ни слова. В конце концов, какая разница? «К тому времени, когда наши работы будут готовы, мир, возможно, неузнаваемо изменится».[294]

Но Цвейг продолжал упорствовать. Он понимал, что планы Штрауса неосуществимы. Он ожидал только ужесточения гитлеровского режима. Он знал, что наступили времена, «когда мы должны вычеркнуть из нашей жизни понятие безопасности». Он не хотел предстать перед миром в сомнительном свете, хотя и очень хотел бы работать вместе со Штраусом. Он посоветовал Штраусу поискать других либреттистов. Он даже предложил несколько идей, которые был готов подарить другим авторам (одной из этих идей был «День мира»). Штраус не хотел работать с другими авторами. «Не надо мне рекомендовать других либреттистов. Из этого ничего не выйдет. Не изводите попусту бумагу».[295] Когда положение в стране еще ухудшилось, Штраус предложил совсем уж детскую хитрость: переписываться под чужими именами: Цвейг будет Генри Мор, а Штраус возьмет имя Роберт Сторч, которое он использовал в «Интермеццо». Кого он надеялся обмануть? Короче говоря, заявил Штраус, «я не намерен отказаться от вас только потому, что в Германии сейчас у власти антисемитское правительство».

Со слепотой, коренящейся в его артистическом эгоизме, Штраус отказывался признавать очевидное. Он еще воображал, что ему все сойдет с рук. Однако в то самое время, когда он писал эти письма, в Германии вышла книга «Основы развития национал-социалистической культуры». Ее автором был доктор (почти все нацистские руководители в области культуры присваивали себе звание доктора) Вальтер Штанг. В ней говорилось: «Мы считаем, что существует большая разница между тем Рихардом Штраусом, который работал в союзе с либреттистом-евреем в те далекие времена, когда национал-социализм еще не существовал и нельзя было требовать от него осознания всей важности расового вопроса, и композитором, работающим в национал-социалистическом государстве и отказывающимся прервать отношения с еврейскими сочинителями оперных текстов. Во втором случае наличествует пренебрежение целями национал-социалистического движения, и мы должны сделать соответствующие выводы».

Между прочим, доктор Штанг далее восхваляет доктора Зигфрида Анхейзера, который «прославился» как пионер «деевреизации» либретто оперетт, а также либретто Моцарта. Новые варианты опер Моцарта, «освобожденные от еврейских бредней», которые предложил Анхейзер, дескать, являются «образцовыми».

Как мог Штраус все это выносить?

Наконец, получив очередной отказ Цвейга (это письмо утеряно), Штраус вышел из себя и написал ему следующее: «Ваше письмо от 15-го числа привело меня в отчаяние! Ох уж это еврейское упрямство! От одного него можно стать антисемитом! Эта гордость своей расой, это чувство солидарности — даже я ощущаю его силу! Неужели вы считаете, что я когда-нибудь руководствовался в своих действиях мыслью, что я «ариец»? Неужели вы верите, что Моцарт сознательно творил в «арийском» стиле? Для меня существуют только две категории людей — те, у кого есть талант, и те, у кого его нет. Простой народ существует для меня только в качестве слушателей; и мне безразлично, кто эти слушатели — китайцы, баварцы, новозеландцы или берлинцы, — лишь бы они заплатили за билет». Далее Штраус благодарит Цвейга за идею «Каприччо», отказывается работать с Грегором, которого Цвейг предложил в качестве своего преемника, еще раз умоляет его продолжить их совместную работу, заявляя, что обязуется сохранить этот факт в тайне. В заключение он пишет: «Кто вам сказал, что я принимаю активное участие в политике? Потому что я согласился заместить Бруно Вальтера? Я сделал это ради оркестра, так же как я заместил другого «неарийца» Тосканини ради Байрёйта. Все это не имеет никакого отношения к политике. Как мои действия интерпретирует «желтая» пресса, меня не касается. И вас тоже. Или потому, что я изображаю собой президента Имперской музыкальной палаты? Я надеюсь принести какую-то пользу, помочь избежать худших бедствий. Да, я руководствуюсь сознанием долга артиста. Я бы принял эту хлопотную честь, какое бы у нас ни было правительство, но ни кайзер Вильгельм, ни господин Ратенау мне ее не предложили. Будьте же благоразумны, забудьте на несколько недель про господина Моисея и других апостолов и займитесь работой над тем, что должно вас касаться в первую очередь, — двумя одноактными операми…»[296]

Это письмо было отправлено Цвейгу в Цюрих из Дрездена. Гестапо перехватило его и передало местным полицейским властям, которые направили фотокопию письма Гитлеру со следующим сопровождением:

…

«Мой Фюрер!

Направляю Вам фотокопию письма господина доктора Штрауса еврею Стефану Цвейгу, которое попало в руки Государственной тайной полиции. Что касается «Молчаливой женщины», я хотел бы отметить, что, если на премьере этой оперы зал был полон и аудитория включала пятьсот приглашенных гостей, то на втором представлении публики было так мало,[297] что директору пришлось заполнить зал за счет бесплатных билетов, а третье представление было отменено, якобы по причине болезни ведущей актрисы. Хайль!

Искренне преданный Вам

Мартин Мучман».

Через пять дней после того, как Гитлер получил это письмо, к Штраусу явился представитель правительства и потребовал, чтобы тот подал в отставку с поста президента Имперской музыкальной палаты по причине «плохого здоровья». Штраус немедленно подал в отставку.

Но он был сильно напуган и написал Гитлеру письмо:

«Мой Фюрер!

Я только что получил по почте уведомление, что моя просьба об отставке с поста президента Имперской музыкальной палаты удовлетворена. Эту просьбу я подал по распоряжению рейхсминистра доктора Геббельса, который передал его мне со своим курьером. Я считаю снятие с поста президента Имперской музыкальной палаты достаточно важным для себя событием, чтобы вкратце сообщить вам, мой Фюрер, о том, что к этому привело.

Причиной всему, по-видимому, послужило письмо, посланное мной своему бывшему либреттисту Стефану Цвейгу, которое было вскрыто государственной полицией и передано в министерство пропаганды. Я готов признать, что без нужных объяснений, взятое вне контекста долгой переписки между двумя художниками, без знания предыдущей истории их отношений и настроения, в котором писалось письмо, его содержание может быть неправильно истолковано. Чтобы понять мое настроение, надо прежде всего представить себя в моем положении и вспомнить, что, как большинство моих коллег-композиторов, я постоянно нахожусь в затруднительном положении от невозможности, несмотря на все усилия, найти талантливого немецкого либреттиста.

В вышеупомянутом письме есть три момента, которые сочли оскорбительными. Мне дали понять, что они говорят о моем непонимании природы антисемитизма, а также сущности народного государства. Кроме того, я не ценю своего положения президента Имперской музыкальной палаты. Мне не дали возможности объяснить при личной встрече смысл, содержание и значение этого письма, которое было написано в минуту раздражения против Цвейга и брошено в почтовый ящик без дальнейших размышлений.

Как немецкому композитору, создавшему работы, которые говорят сами за себя, мне, по-моему, не требуется объяснять, что это письмо и все его необдуманные фразы не отражают мое мировоззрение и мои убеждения.

Мой Фюрер! Я отдал всю жизнь немецкой музыке и неустанным стараниям возвысить немецкую культуру. Я никогда не принимал активного участия в политической жизни, даже не позволял себе политических высказываний. Поэтому я рассчитываю найти понимание у Вас, великого архитектора немецкой общественной жизни. С глубоким чувством и искренним уважением заверяю Вас, что даже после увольнения с поста Президента Имперской музыкальной палаты я посвящу оставшиеся мне немногие годы только чистым и идеальным целям.

Уверенный в вашем высоком чувстве справедливости, я покорно прошу Вас, мой Фюрер, принять меня и дать мне возможность оправдаться перед тем, как я распрощаюсь со своей деятельностью в Имперской музыкальной палате.

Примите, многоуважаемый господин рейхсканцлер, выражение моего глубочайшего почтения.

Искренне преданный Вам

Рихард Штраус».[298]

В этом письме Штраус достиг предела морального падения. Ответа он так и не получил. Представления «Молчаливой женщины» были запрещены.

В те самые дни, когда он сочинял свою мольбу Гитлеру, точнее, за три дня до того, как он отправил письмо, он продолжал тайно писать свою apologia pro vita sua.[299] В памятной записке, датированной 10 июля 1935 года, он рассказал историю перехваченного письма. В более поздней записке он отмечал, что смысл его слов был извращен, что иностранные, а также венские еврейские газеты настолько его очернили, что никакие репрессии немецкого правительства уже не могли обелить его в глазах приличных людей. Он «всегда» был противником травли евреев, организованной Геббельсом и Стрейхером. Он считал, что эта травля позорит честь Германии. Сам он получил от евреев столько помощи, столько бескорыстной дружбы и интеллектуального обогащения, что было бы преступлением не объявить во всеуслышание о том, как он им благодарен. Более того, его злейшие враги — Перфаль, Феликс Моттль, Франц Шальк и Вейнгартнер — лица арийского происхождения.

И хотя Штраусу больше никогда не доверяли государственный пост (однако он был официальным композитором и дирижером олимпийского гимна, исполненного на открытии Берлинской олимпиады, не говоря о Фестивале японской музыки, о котором я уже упоминал), и хотя нацисты относились к нему с подозрением, он был слишком крупной фигурой, чтобы его можно было сурово покарать. Поскольку его современник композитор Пфитцнер, убежденный национал-социалист, был практически неизвестен за рубежом, имя Штрауса оставалось единственным символом немецкой музыки для всего мира. И все же ему повезло, что он не кончил свои дни в Дахау. По непонятной причине гестапо сочло нужным послать фотокопию чуть не погубившего Штрауса письма Стефану Цвейгу в Лондон. Если бы тот его опубликовал, нацистам пришлось бы арестовать Штрауса.

Но так как этого не произошло, они решили — в основном из практических соображений — оставить Штрауса в покое. Его оперы продолжали идти в немецких театрах, где они собирали полные залы, его симфонические поэмы тоже неизменно пользовались успехом. Гофмансталя, естественно, перестали называть «неарийцем» и отзывались о нем как о «еврее». Но он давно умер. Так что работы Штрауса по-прежнему исполнялись на сцене, и самому Штраусу — Великому Моголу немецкой музыки — позволяли дирижировать где угодно и когда угодно.

А ему этого все еще очень хотелось. Даже на восьмом десятке он не только оставался действующим композитором, но и давал концерты. Конечно, у него появились старческие немощи — иногда его прихватывал ревматизм, иногда случались заболевания дыхательных путей, у него удалили аппендикс — весьма серьезная операция для человека его возраста. Но он каждый раз поднимался с постели и продолжал работать. В возрасте восьмидесяти лет он записал на магнитофон почти все свои сочинения в исполнении Венского филармонического оркестра. На следующий год, в 1945 году, все эти пленки сгорели при бомбардировках.

Как и во время Первой мировой войны, Штрауса не особенно беспокоили беды, постигшие его страну. Как и в его переписке в Гофмансталем, война почти не упоминается в его переписке с Клеменсом Крауссом. Когда стало невозможно купить мясо, когда были объявлены ограничения на поездки по стране, когда Паулине не хватало мыла, чтобы поддерживать чистоту в доме, когда его шофера и садовника забрали в армию, когда возникли сложности в переписке с Крауссом (с которым он работал над «Каприччо»), тогда Штраус жаловался. Он называл себя «хроническим жалобщиком».

Он так мало осознавал опасность положения, в котором к концу войны оказалась его страна, что после неудачной постановки «Арабеллы» в Италии высказался в письме к Крауссу, что «всех итальянских директоров оперных театров, композиторов и оформителей сцены» надо специальным поездом привезти в Зальцбург, чтобы они посмотрели, как блестяще поставил эту оперу Краусс (в 1942 году!).

Сохранился любопытный документ, датированный 14 января 1944 года и подписанный Мартином Борманом. Его послали всем ответственным лицам национал-социалистической партии (одну копию, естественно, направили Гитлеру). В нем говорится:

«Относительно доктора Рихарда Штрауса.

Секретно.

Композитор доктор Рихард Штраус и его жена живут в Гармише в вилле из 19 комнат. Кроме того, там есть домик для сторожа — две комнаты с кухней и уборной. Доктор Штраус упорно игнорирует все требования о предоставлении приюта беженцам и тем, кто пострадал при бомбежках. Когда мы ему сказали, что все должны чем-то жертвовать и что солдат на фронте каждый день рискует жизнью, он ответил, что это его не касается: он не посылал солдат на войну. Он даже ответил категорическим отказом на просьбу крейсляйтера предоставить сторожку в распоряжение двух инженеров, работающих на военном заводе. Все это является предметом активного обсуждения в Гармише, и жители деревни выражают естественное недовольство позицией доктора Штрауса. Фюрер, которому сообщили о происходящем, немедленно приказал забрать сторожку у доктора Рихарда Штрауса и разместить там беженцев. Вдобавок Фюрер распорядился, чтобы ответственные лица в партии, которые до этого имели личные отношения с доктором Штраусом, прекратили с ним всякое общение».

Пожалуй, самой примечательной чертой этого документа является то, что, уже терпя поражение в войне, Гитлер уделил время этому пустяковому вопросу и издал соответствующую директиву.

Через шесть месяцев после того, как появился этот документ, Штраусу исполнилось восемьдесят лет. Нацисты были в сомнении: какие почести уместно оказать ему по этому случаю? Они предпочли бы оказать почести Пфитцнеру, которому в том же году исполнялось семьдесят пять лет. К сожалению, ходили слухи, что Гитлер недолюбливает Пфитцнера, который напоминает ему «всем своим поведением раввина-талмудиста». Доктор Шмидт-Рёмер (еще один нацистский деятель культуры с докторской степенью) считал, что со временем личные качества Пфитцнера будут забыты, что его талант наживать врагов потеряет свое значение и его признают «одной из крупнейших фигур нашего времени».[300] Однако что же делать сейчас? Штраус-то уже знаменит.

Юбилей Пфитцнера остался практически незамеченным, а юбилей Штрауса отмечался весьма широко, хотя в основном в Вене. Он сам появился там за дирижерским пультом на концерте, где исполнялись «Тиль» и «Домашняя симфония». Карл Бём поставил по этому случаю «Ариадну» (запись этого спектакля, сделанную по радио, издало Немецкое граммофонное общество). Позднее в том же году (10 сентября) Штраус отпраздновал свою золотую свадьбу. Вскоре после этого все театры в Германии и Австрии были закрыты. Тотальная война достигла своего заключительного пароксизма.

В начале 1945 года бомбардировки разрушили оперные театры в Берлине, Дрездене и Вене. Вот тогда Штраус действительно скорбел и даже плакал. Вот тогда трагедия коснулась его самого. Он написал в Цюрих критику Вилли Шуху: «Может быть, в своем горе и отчаянии мы стали слишком болтливы. Но пожар, уничтоживший Мюнхенский королевский театр, где были впервые поставлены «Тристан» и «Мейстерзингеры», где я впервые, семьдесят три года тому назад, слышал «Вольного стрелка», где мой отец в течение сорока девяти лет был первой валторной… это — величайшая катастрофа в моей жизни; в моем возрасте уже не может быть утешения и не остается надежды».[301] Штраус даже написал вчерне пьесу «Скорбь по Мюнхену», которую он не закончил и темы из которой позднее использовал в своих «Метаморфозах».

Но даже тогда — как и во время Первой мировой войны — мы будем напрасно искать в его письмах чувство вины, признание ответственности за происшедшее, сожаление по поводу того, что, хотя он и не содействовал позору Германии, он его терпел. Он написал своему внуку Кристиану: «Твой день рождения совпадает с горестным событием: разрушением прекрасного величественного города. Сто шестьдесят пять лет тому назад землетрясение в Лиссабоне казалось людям поворотным пунктом истории. Причем был полностью забыт факт величайшего значения — первое исполнение «Ифигении в Авлиде» Глюка, вершины процесса музыкального развития, который длился три тысячи лет, принес нам с небес мелодии Моцарта и открыл секреты человеческого духа в большей степени, чем это удалось мыслителям за тысячи лет… Когда ты будешь вспоминать этот свой день рождения, ты должен с отвращением думать о варварах, чьи страшные деяния превращают нашу прекрасную Германию в руины. Может быть, ты сейчас так же плохо поймешь смысл моих слов, как и твой брат. Но если ты перечтешь эти строки через тридцать лет, подумай о своем деде, который почти семьдесят лет служил делу немецкой культуры и славе своего отечества…»[302]

«Варвары… страшные деяния… прекрасная Германия» — это его собственные слова.

Короче говоря, отношение Штрауса к национал-социализму и его отношения с национал-социалистами были столь же противоречивы, сколь и характер Штрауса в целом. Он все время колебался между «за» и «против», руководствуясь тем, что лучше для него самого, а не для мира, не для его страны и даже не для музыки.

После войны Штраус подвергся денацификации и был причислен к классу «главных виновников» — за то, что занимал при нацистах официальный пост. Несколько человек выступили в его защиту. Одним из них был Ц.Б. Ливерт, искусствовед, которого гитлеровцы отправили в Бухенвальд, но потом выпустили. Он часто бывал в доме Штрауса. Вторым был швейцарский консул в Мюнхене, который свидетельствовал, что Штраус неизменно отзывался о гитлеризме с горечью и презрением. Штрауса поддержали еще несколько иностранных дипломатов. Мюнхенский трибунал мудро решил не быть более ярым католиком, чем папа, и со Штрауса сняли обвинение в сотрудничестве с нацистами.

Штрауса-композитора легко оправдать — в конце концов, он был великим художником. Не так легко простить Штрауса-человека, который пресмыкался перед гитлеровцами и, полный безразличия к страданиям других, пускался на любые уловки, чтобы защитить свои творческие интересы.

Даже до того, как он был реабилитирован, ему разрешили выезд за границу. Он отправился на лечение в Баден недалеко от Цюриха (где он бывал раньше). К этому времени у него испортился слух, и, как все глухие люди, он говорил громким голосом. Посетители ресторана, где он обедал, услышали его слова: «Конечно, нацисты были преступниками — я всегда это знал. Представьте себе — они закрыли театры и сделали невозможной постановку моих опер». Таково было политическое мировоззрение Рихарда Штрауса.

Глава 18

Оперы на либретто Цвейга и Грегора

У Стефана Цвейга было два главных интереса в жизни — литературные занятия и коллекционирование автографов. Его коллекция рукописей была одной из лучших частных коллекций в Европе — пока не началась война и ее не разворовали. Эти сокровища отражали его широкий интерес к прошлому, к человеческому разуму, к «архитекторам мира». Он написал много биографий о самых различных людях. Среди них были Мария Стюарт, Мэри Бейкер Едди, Стендаль, Толстой, Диккенс, Достоевский, Фуше, Магеллан и Мария-Антуанетта. Он любил цитировать Попа: «Человечество должно изучать человека».

Цвейг был писателем меньшего калибра, чем Гофмансталь, поскольку не имел дара мистического провидения. Но с другой стороны, он был лучшим рассказчиком. Его рассказы «Амок», «Двадцать четыре часа из жизни женщины», «Невидимая коллекция», «Письмо неизвестной женщины» имели захватывающий сюжет и пользовались огромной популярностью во всем мире. Когда нацисты вынудили Цвейга покинуть его любимый Зальцбург, он поехал сначала в Лондон, потом в Соединенные Штаты и, наконец, в Бразилию. Но он везде чувствовал себя чужим и в 1942 году покончил с собой, оставив друзьям письмо, в котором высказывал надежду, что они сумеют дождаться лучших времен. Он же больше терпеть не в силах.

Его адаптация комедии Бена Джонсона «Вольпоне» пользовалась большим успехом. В 1928 году ее поставила Театральная гильдия в Нью-Йорке (с Дадли Диггсом и Альфредом Лентом в ведущих ролях). Затем Цвейг опять обратился к Джонсону — он считал его одним из умнейших писателей прошлого — и решил написать либретто на основе комедии «Эписин, или Молчаливая женщина». К этой соленой комедии он добавил немного сахара. Комедия Джонсона — скабрезная сатира, высмеивающая светских юнцов, хвастающихся победами над женщинами, с которыми они даже не были знакомы. Двое таких молодых людей под клятвой заявили в суде, что были любовниками Эписин, жены старого Морозуса. После этого обнаруживается, что это не женщина, а юноша.

Ничего этого нет в либретто. Морозус, который, будучи капитаном дальнего плавания, был ранен в ухо, жалуется, что его преследует шум — песни веселящихся крестьян, колокольный звон, болтовня экономки — который не дает ему покоя и мешает спать. Вдруг появляется его племянник Генри, которого он не видел много лет, вместе с молодой женой Аминтой. Одинокий старик рад его видеть, но его радость сменяется негодованием, когда он узнает, что Аминта — актриса и что сам Генри тоже присоединился к ее труппе. Чтобы вернуть себе расположение дяди и, что еще важнее, заполучить его наследство, Генри и его друг Барбер и придумывают план: Аминта изменит внешность и будет играть роль скромной молчальницы. Ее порекомендуют Морозу су как женщину, идеально подходящую ему в жены. Следуют осложнения, которые можно было бы легко предвидеть. Как только после фиктивной церемонии бракосочетания Аминта попадает к нему в дом, она превращается в неуживчивую, расточительную, болтливую и в целом невыносимую особу. Под конец Морозус счастлив от нее отделаться, мирится с племянником и радуется, что, наконец, обрел покой.

Пьеска эта весьма банальна, но так и было задумано: дать Штраусу бесхитростный текст, чтобы он мог написать к нему старомодную бесхитростную музыку типа «Дона Паскуале» или «Севильского цирюльника». Главные действующие лица перекликаются с Норенасом и Эрнестосом в «Доне Паскуале». Но беда была в том, что Штраус не умел сочинять такую музыку. Он не мог стать Доницетти XX века или Россини в жестком воротничке. Партитура «Молчаливой женщины», несмотря на отдельные удачи, явно вымучена, как обычно бывает, когда пытаются создать что-то искусственно наивное. Простого веселья в опере нет. Много шумихи, много изобретательности, отдельные лирические пассажи — но веселья нет. В этой работе нет того главного, что есть в итальянской комической опере, — живых искрящихся мелодий. Зачатки мелодий есть, но это — бутоны, которые так и не раскрываются. Композитор — слишком эрудированный человек. В опере звучат темы старой английской музыки и анахронистические отрывки из «Трубадура». И даже они теряются при исполнении — их надо как бы откапывать в партитуре. «Молчаливая женщина» анемична и ослаблена музыкологическими изысками. Но есть и восхитительные моменты, например, когда Морозус смотрит на Аминту перед бракосочетанием и сердце старика искренне согрето видом этой пленительной девушки. В конце второго акта, когда Морозус засыпает, звучит дуэт двух осмелевших молодых влюбленных, и дуэт этот откровенно сентиментален. Финал оперы сделан мастерски: к Морозусу возвращается спокойствие и довольство жизнью, и он говорит нам, что музыка прекрасна, особенно когда она умолкает, и что молодая жена — это счастье, особенно когда она достается другому.

Тем не менее Чарльз Бэрни, весьма проницательный музыкальный критик, сказал еще в XVIII веке: «Итальянцы склонны к небрежности, а немцы — к чрезмерной старательности; исходя из этого, осмелюсь сказать, что для итальянцев музыка — игра, а для немцев — работа». Так вот, «Молчаливая женщина» — это работа.

Либретто тоже оставляет желать лучшего. Оно слишком многословно. Действие развивается слишком медленно. Цвейг был гораздо лучшим рассказчиком, чем драматургом. Тем не менее, при всех недостатках этого либретто, оно не уступает работам зрелого Гофмансталя — в отличие от трех текстов автора, от услуг которого Штраус поначалу почти грубо отказался и с которым у него так и не возникло полного взаимопонимания. Этим человеком, которого рекомендовал Цвейг, был Джозеф Грегор, добродушный библиоман, куратор Театральной библиотеки в Вене[303] и весьма знающий историк театра. В этом толстяке с круглым, как луна, лицом, очками без оправы и педантичными замашками сразу узнавался профессор — доктор Джозеф Грегор. Поэт он был очень слабый.

Он относился к Штраусу даже с большим благоговением, чем Цвейг. Штраус вел себя с ним совершенно бесцеремонно. Он вечно требовал от него то того, то другого, со старческой брюзгливостью браковал одно либретто за другим и часто даже не считал нужным соблюдать видимость вежливости. «Перестаньте притворяться поэтом, — говорил он Грегору, — напишите лучше историю с приличным сюжетом. Забудьте про изящные выражения и дайте мне ярких персонажей». «Не надо мне литературы, дайте театр». «У вас ходульные герои». «Не впадайте в поэтизирование — ваше дело приспособить текст под музыку». Так шла работа над всеми тремя либретто, которые Грегор написал для Штрауса. Более того, во время работы над последним из них Штраус на полдороге отказался от его услуг, не сочтя даже нужным оповестить его об этом.

Первая опера, написанная на либретто Грегора, — одноактная пьеса в торжественном ключе, в основе которой лежит идея Цвейга. В ней описывается эпизод из Тридцатилетней войны — Цвейга вдохновило полотно Веласкеса «Сдача Бреды», которое хранится в мадридской галерее Прадо. Поначалу Штраус назвал оперу «1648», позднее заменил название на «День мира». Командующему войсками осажденного города приказано обороняться любой ценой, каким бы яростным ни был штурм противника. Население Бреды голодает, солдаты невыразимо устали, и командующий принимает решение не сдаваться, а взорвать весь бастион вместе со всеми, кто живет в его стенах. Жена командующего, выразительница человечности и света — по контрасту с ее ожесточенным мужем, — пытается отговорить его. Вдали слышен пушечный выстрел. Все считают, что противник снова идет на штурм. Однако врагов не видно. Прислушавшись, осажденные слышат отдаленный звон колокола. Потом к нему присоединяется еще один колокол, затем — еще. Вбегает офицер и сообщает, что война окончена, что противник выбросил флаг мира. Командующий не верит такому внезапному повороту судьбы и поначалу отказывается принять депутацию вражеских офицеров. Неужели они, которых он так долго ненавидел, — тоже люди — такие же, как он сам? Когда два командира оказываются лицом к лицу, в командующем осажденным городом происходит внутренняя борьба. И вдруг он отбрасывает меч в сторону и обнимает человека, который был его врагом. Опера оканчивается ликующим хором.

Опера безнадежно плоха. Выраженные в ней чувства чересчур прямолинейны, ее персонажи — ходульны, музыка лишена вдохновения, центральная сцена между мужем и женой неубедительна. Единственный волнующий момент в опере — это звон колоколов, и этот эпизод скорее волнует своим смыслом, чем сопровождающей его музыкой. Тема войны и мира не покоряла воображение Штрауса. Поле битвы было чуждой для него почвой.

Он попробовал сочинить с Грегором еще одну оперу, «Дафна», представляющую собой, как он выражался, «буколическую трагедию». Эта идея принадлежала самому Грегору. Профессор, как и можно было предположить, придал древней легенде современный психологический поворот. Фрейд, так сказать, прогуливается по Аркадии. Дафна превращается в существо, не способное ответить на нормальную любовь. Она проникнута чувством единства с чистотой природы, с целомудренной красотой деревьев и цветов. Она не может отдаться обычному человеку, влюбленному в нее пастуху. Пробуждаясь от божественного поцелуя — упавшего на нее солнечного луча, — она тут же в ужасе отворачивается. Аполлон убивает пастуха, затем осознает свою вину. Дафна же упрекает бога. Ее чистота становится бессмертной, когда, обращенная в вечнозеленый лавр, она становится частью природы. Аполлон так подводит итог всем этим событиям:

Кто мы, все еще боги?

Или человеческое сердце затмило наше величие?

И наша сила угасла перед лицом такой чистоты?

Символизм Грегора — какой-то расплывчатый, его стихи хромают на обе ноги. Музыка Штрауса лирична и большей частью приглушена. Можно назвать ее рафинированной выжимкой из небогатого содержания. Идиллия, которая разыгрывается с наступлением сумерек, не может доставить удовольствия слушателю. Музыка обретает силу и страсть только в дуэте Аполлона и Дафны, присутствовавших на опере «Тристан и Изольда». Странным образом Штраус, который терпеть не мог теноров, в этой опере создал две партии для тенора — партии Аполлона и пастуха Лейкиппоса. Еще более странно то, что слушателей, с трудом высидевших эту оперу, в конце он вознаграждает постлюдией волшебной красоты… Превращение Дафны в лавр описывается только музыкальными средствами. (Сначала Штраус задумал другую концовку. Окончательный вариант возник только в самую последнюю минуту.)[304] Мелодия медленно движется в тихом безмятежном воздухе, потом — по мере того как тело Дафны покрывается корой и листьями — она ширится, вздымаются звуки скрипок и арф, и под конец звучит песня без слов, которую поет Дафна. Затем музыка затихает, свет гаснет и падает занавес.

«Любовь Данаи» обладает несравненно более высокими достоинствами, чем другие две оперы. Но только в музыкальном смысле: драматургически она так же беспомощна. Хорошая музыка, которую Штраус написал для «Данаи», практически перечеркнута плохим либретто. В нем рассказывается о соперничестве Юпитера и царя Мидаса за любовь пышнотелой красавицы, которая — по крайней мере, в начале — имеет один недостаток — она предпочитает любви деньги. Мидас с помощью Юпитера стал могучим, утопающим в золоте царем. Это было частью замысла Юпитера по завоеванию любви Данаи (поначалу Мидас был всего лишь бедным погонщиком осла). После того как Юпитер терпит поражение, он в отместку возвращает Мидаса в прежнее состояние и предлагает Данае выбрать между богом и погонщиком осла. Даная, само собой, предпочитает объятиям бога подлинное счастье и простую честную любовь.

Действие происходит в Греции, где национальным блюдом, судя по всему, являются взбитые сливки. События разворачиваются с немецкой медлительностью, и даже трудно понять, откуда сошел Юпитер — с Олимпа или Валгаллы. Третий акт оперы — лучший с точки зрения музыки и худший в драматическом плане — в основном состоит из сцены объяснения Данаи и Юпитера, в которой Юпитер отказывается от притязаний на нее в пользу того, кто, по словам Вотана, «свободнее меня, бога».

Музыка в опере неоднородна по своему качеству, причем худшей является оркестровая интерлюдия, которая, описывая мечты Данаи о золотом дожде, сверкает позолоченной мишурой ярче «Шехерезады». С другой стороны, есть в этом акте две прекрасные оркестровые интерлюдии, которые достигают подлинного музыкального красноречия — главным образом, потому, что Штраус опять сумел сочинить чувственную и сочную музыку. Даная, при всей своей внешней холодности, исполнена эротики.

Считалось, что эта опера воплощает «жизнерадостную мифологию». Но на самом деле в ней нет ни живости, ни радости, и добавочные комические фигуры — Меркурий (исполняющий роль Локи при Юпитере-Вотане) и четверо бывших возлюбленных Юпитера, среди которых — Леда и Алкмена, появляются лишь для того, чтобы лишний раз напомнить нам, что мы находимся в мире мифологии, и ничуть не придают обстановке праздничности.

Штраус поставил условие, чтобы «Даная» увидела свет не раньше чем через два года по окончании войны, которая разразилась как раз во время его работы над этой оперой. Он назвал «Данаю» своей «посмертной работой». В сентябре 1941 года Клеменс Краусс был назначен художественным руководителем Зальцбургского фестиваля. Он сразу обратился к Штраусу с просьбой о разрешении поставить «Данаю» в Зальцбурге. Штраус обещал ему, что Зальцбург получит первое право на постановку оперы, но настаивал на своих прежних условиях. Однако, когда Штраус и Краусс лучше узнали друг друга во время совместной работы над «Каприччо», Краусс уговорил композитора дать разрешение на постановку «Данаи» в Зальцбурге в 1944 году — в честь восьмидесятилетия Штрауса. Партитуры были напечатаны в Лейпциге Иоганном Ёртелем, издателем арийской литературы, который заменил прежнего издателя Штрауса Фюрстнера. Полторы тысячи экземпляров партитуры сгорели во время воздушного налета на Лейпциг. Но тем не менее было решено продолжать работу над оперой.

20 июля 1944 года группа генералов совершила неудачное покушение на Гитлера. За месяц до этого союзники вошли в Рим и через два дня высадились в Нормандии (6 июня 1944 года). Геббельс объявил «тотальную войну» и запретил все театральные зрелища. Однако для Зальцбургского фестиваля сделали исключение, хотя его программу сильно урезали. Позднее объявили об отмене фестиваля, хотя работа над «Данаей» уже приближалась к завершению. Штраус присутствовал на репетициях. Согласно записям Рудольфа Хартманна, на одной репетиции Штраус был растроган до слез. Он знал, что весь этот труд напрасен — он не завершится спектаклем. К концу третьего акта Штраус встал со своего кресла в партере и прошел вперед, вглядываясь в музыкантов венского филармонического оркестра и певцов на сцене. Все они заметили, что Штраус находится во власти сильного чувства. Все (кроме нескольких твердолобых, которые все еще надеялись, что Гитлер спасет Германию каким-то новым чудо-оружием) знали, что война проиграна, что рейх обречен и что день возмездия неуклонно приближается. Перед ними стоял знаменитый композитор. Когда теперь его работа увидит свет? В конце репетиции Штраус поднял руки и прерывающимся от слез голосом сказал оркестру: «Может быть, мы встретимся снова в лучшем мире».

Через несколько дней (16 августа 1944 года) состоялась генеральная репетиция. В аудитории были только приглашенные гости. По требованию публики Штраус несколько раз вышел на сцену. Позднее его нашли в одной из уборных с партитурой «Данаи» в руках. Он поднял глаза к небу и прошептал: «Мои дни сочтены. И я надеюсь, Бог простит меня, если я захвачу это с собой». Зная, что Штраус не был религиозен, начинаешь думать, что автор «Тиля Уленшпигеля», возможно, сказал это с иронией.[305]

Примерно через месяц после генеральной репетиции Штраус написал пространное письмо Вилли Шуху, в котором попытался непредвзято разобраться в достоинствах и недостатках своей оперы. Но это у него не получилось, хотя письмо интересно уже тем, что демонстрирует неспособность автора критически отнестись к своему произведению. Штраус признает, что в опере есть несколько слабых мест, приписывая их «сухому тексту» и признаваясь, что у него всегда вызывали отклик «удачные слова». И все же он считал, что третий акт «принадлежит к моим лучшим сочинениям» и что один из оркестровых пассажей заслуживает того, чтобы «его воздвигли на почетный пьедестал в музыкальной истории».[306]

В заключение могу сообщить, что «Даная» в конце концов была поставлена в Зальцбурге в 1952 году. Дирижировал ею Клеменс Краусс. Спектакль транслировали по радио. У меня есть его запись. Из нее становится ясно, что ни блестящий дирижер, ни великолепная игра Венского филармонического оркестра, ни мастерское исполнение партии Данаи Аннелией Куппер и партии Юпитера Паулем Шёффером не смогли вдохнуть жизнь в эту оперу. На премьере присутствовал Томас Манн. Он написал Эмилю Преториусу, который создал костюмы: «Это не очень удачное произведение… Сомневаюсь, чтобы оно покорило мир. Стихи Грегора чрезвычайно слабы; слушая их, Гофмансталь не знал бы, куда девать глаза от стыда. В музыке, несомненно, — много очаровательных мест, но она страдает от засилья ударных инструментов, помпезности и пустоты…»[307]

Все три оперы на тексты Грегора, две из которых уносят нас в потусторонни мир, возможно, являются свидетельством подсознательного стремления Штрауса бежать в прошлое или в мир сказки. И в «Дафне», и в «Данае» герои ищут мистическую солнечную страну. Но гений Штрауса был уже не способен осуществить «трансформацию убогого либретто в нечто прекрасное и удивительное».

Запершись в Гармише, Штраус затыкал уши, чтобы не слышать все более угрожающий рев, доносившийся из тысяч репродукторов. Он пытался заглушить какофонию последних дней войны со свирепым сфорцандо в каждом такте. Возможно, что упадок, который наблюдается в его музыке военных лет, и тот факт, что он отвернулся от людей и характеров (ни одному из персонажей в трех операх не свойственны яркие человеческие черты), все это — результат возникшего контраста между тем, что рождалось в воображении композитора, и тем, что творилось вокруг. Когда он работал над «Днем мира», немецкие войска оккупировали Рейнскую область, а итальянцы грабили Эфиопию. Когда он работал над «Дафной», была создана «Ось Берлин — Рим». Когда он начал работу над «Данаей», был осуществлен захват Австрии. Он продолжал сочинять музыку и тогда, когда Германия вторглась в Чехословакию (15 марта 1939 года), и тогда, когда, не встретив сопротивления ни с чьей стороны, она через несколько месяцев Польшу (1 сентября 1939 года). За четыре дня до того, как Франция и Англия объявили войну Германии, Штраус закончил первый акт «Данаи». За две недели до конца его работы над «Данаей» немцы захватили Париж и покорили Францию (15 июня 1940 года). Пока происходили все эти события, Штраус спокойно сочинял музыку, которой, положа руку на сердце, устыдился бы создатель «Ариадны» и «Саломеи».[308] «Вчеpa закончил «Данаю», — написал он Крауссу 29 июня 1940 года, — и теперь страдаю, взирая на пустой письменный стол. (Может, это — признак надвигающегося старческого слабоумия?)» Это был все тот же Штраус, но совсем не тот талант.

Справедливости ради, я должен еще раз отметить, что со мной согласны не все. Некоторые музыкальные критики считают, что эти три оперы — образец изысканного стиля, который Штраус выработал в старости, что публика не права, отвергая их, и что наступит день, когда их оценят по достоинству. Некоторые из критиков-«авангардистов» — по крайней мере, те, которые не отвергают Штрауса — склонны представлять поздние оперы Штрауса как квинтэссенцию всего лучшего в этом композиторе, утверждая, что в них музыкальное мышление Штрауса освободилось от присущего его ранним работам налета вульгарности. Они заявляют, что «День мира» является «могучей диатрибой против милитаризма, может быть, — лучшей из его последних опер» и что «Любовь Данаи» проникнута жизнелюбием, теплом и необычайно лирична». Можно прочитать и об «искренней гуманности поздних опер Штрауса». (Это — мнение английских критиков.) Я даже читал поразительное заявление, что после 1910 года (то есть после «Кавалера роз») «Штраус наконец-то достиг той высоты композиторского таланта, которая только угадывалась в его ранних работах». (Мнение американцев.) «День мира» — опера с «огромным будущим», и настанет время, когда «Данаю» признают наиболее удачной изо всех опер Рихарда Штрауса». (Мнение немцев). Вилли Шух, влиятельный швейцарский критик, говорил об «утонченной ясности стиля «Дафны»… Реалистические детали словно бы тают в величественном потоке музыки, в которой пафос перемежается лирикой».[309] Что ж, разве Томас Джефферсон не сказал: «Разве нам нужно единообразие мнений? Не больше, чем единообразие лиц и походок».

Когда Штраус закончил «Данаю», ему уже исполнилось семьдесят шесть лет. Он был стар. Вот как воспринимали его современники: «В моих воспоминаниях Штраус, гуляющий в рощах и по берегам маленьких озер, — старый, но еще очень высокий человек. Его легкое пальто свисает продольными складками, поскольку он засунул руки глубоко в карманы. Он сутулится и кажется страшно худым. Квадратная голова — массивная, как у мастифа, удивляет своей непропорциональностью по отношению к усохшему с годами телу. Одетый в черное, медленно бредущий между деревьев Штраус производит странное впечатление: словно огромный цветок на тонкой ножке сорвали и пустили по течению».[310]

Кто, прослушав его оперы на тексты Цвейга и Грегора, смог бы поверить, что старик нас еще удивит? Кому пришло бы в голову, что он сможет встать среди ночи и — в противовес Маршаллин — снова завести часы?

Глава 19

Закат

Отчего же прояснился его взгляд? Что возвратило его к музыке, в которой ум и сердце занимают равное положение? Как он сумел — после того, как столько лет плел сухую, распадавшуюся при первом прикосновении паутину, — опять связать живые нити романтической музыки? Как он вернул себе потерянное красноречие?

В период между своим семидесятишестилетием и последней работой, сочиненной в возрасте восьмидесяти четырех лет, Штраус написал одну оперу, два концерта, один концерт для оркестра и четыре песни с оркестровым аккомпанементом (я говорю только о более или менее крупных произведениях). Вот они:

Опера «Каприччо», законченная 3 августа 1941 года

Второй концерт для валторны, ми-бемоль-мажор, 1942 год

«Метаморфозы», этюд для 23 струнных солирующих инструментов, 1945 год

Концерт для гобоя и небольшого оркестра, 1946 год

«Четыре последние песни», 1948 год

Все эти работы отличаются высоким качеством. Может быть, они не «шедевры», но это — глубоко прочувствованная музыка. В их содержании нет ничего революционного, Штраус в них ничего не открывает. Скорее это воспоминания о прошлом, окрашенные в «нежно-голубые тона». В них чувствуется мастерство, но нет претенциозности. В них не выпячивается символическое значение. Автор не пытается сделать из тональной мухи мифологического слона. Хотя в «Каприччо» и есть интеллектуальная подоплека, его музыка теплее и проще, чем в якобы простой партитуре «Молчаливой женщины».

Возрождение таланта Штрауса не поддается простому объяснению. Возможно, он достиг того этапа своей жизни, когда, вкусив полную меру успеха, он больше не нуждался в обожествлении. Он начал сочинять «для собственного удовольствия»: он больше не стремился написать, по его выражению, «практическую оперу». Возможно, он видел в своих последних работах нечто вроде памятника, оставленного для грядущих поколений. Он перестал спрашивать себя: «Будет ли это пользоваться успехом?» На него ничто не оказывало давления.

В конечном итоге его удаление в Гармиш — не важно, по своей или чужой воле — оказало на него благотворное действие. Он больше не дирижировал и не ставил оперы. Может быть, в нем происходили и внутренние перемены: может быть, горе и страдания вокруг него, наконец, проникли ему в душу. Оставшись почти один, лишенный сначала возможности, а потом и сил путешествовать, он стал вглядываться в самого себя. Он пережил многих своих современников. И хотя новости из-за рубежа с трудом проникали в страну, закованную в броню цензуры, он, наверное, знал о смерти трех наиболее уважаемых им людей: Стефана Цвейга в 1942 году, Макса Рейнхардта в 1943 году, и Ромена Роллана в 1944 году. Большинство людей, с которыми он общался, лежали в могилах — или уехали из гитлеровской Германии. Штраус был стар, печален и иногда сварлив. Он казался памятником — памятником прежнему Штраусу. Однако, в отличие от памятника, он не хотел молчать. Творческая кровь все еще текла в его жилах. Он по-прежнему хотел сочинять, ему это было необходимо. У него еще было что сказать.

Штраусу посчастливилось: он встретил человека, с которым он мог не только плодотворно сотрудничать, но и дружить. Этот человек, Клеменс Краусс, подталкивал его к творчеству, преданно и умело ему помогая.

Все эти объяснения являются в какой-то мере догадками. Тайна возрождения плодородия после многих лет скудных урожаев остается неразгаданной.

У «Каприччо» весьма странная история. Его либретто — дитя нескольких родителей — Цвейга, Грегора, Краусса и самого Штрауса.

Когда Цвейг закончил работу над «Молчаливой женщиной» и Штраус стал требовать от него новых идей, тот сказал, что прочитал либретто для маленькой оперы, которое некий аббат Джиованни Баттиста ди Касти сочинил для Сальери. Оно называлось «Сначала — музыка, потом — слова». Сальери соперничал с Моцартом. И среди персонажей его оперы был поэт, который представлял собой, как предполагали, карикатуру на либреттиста Моцарта — Лоренцо да Понте. Опера была впервые поставлена в 1786 году на карнавале в Шёнбрунском дворце — вместе с сочинением Моцарта «Директор театра». В обоих произведениях описывались трудности, связанные с постановкой оперы. Цвейг считал, что Штраус мог бы использовать часть либретто Касти. Штраус откликнулся положительно — его давно занимала проблема относительной важности слов и музыки в опере. Когда Цвейг понял, что его сотрудничеству со Штраусом пришел конец, он передал эту идею Грегору. Во время краткой встречи в Швейцарии Цвейг и Грегор набросали план сценария.

Грегор послал этот сценарий Штраусу, который понимал, что идея главным образом исходит от Цвейга. Возможно, что именно это спровоцировало Штрауса на резкое письмо Цвейгу, которое перехватило гестапо. Во всяком случае, Штраус отложил сценарий в сторону и напомнил о нем Грегору только в 1939 году. Грегор написал совершенно новый сценарий и послал его Штраусу. Тот прислал ему отрицательный отзыв: сценарий его «глубоко разочаровал», в нем нет «и тени того, что я ожидал». Однако он просил Грегора не бросать работу над сценарием, выжимал из Грегора один вариант за другим и сам подсказывал ему идеи сюжетных ходов. Некоторое время спустя в это дело вмешался Клеменс Краусс, который подверг сценарий Грегора уничтожающей критике и предложил ряд изменений. Штраус попросил Краусса помочь со сценарием, но сам продолжал переписку с Грегором, подсказывая ему такие, например, идеи, что опера должна кончаться на ноте сомнения, что граф и графиня должны оказаться близнецами, что в опере должен быть струнный квартет (в конечном варианте — секстет) и т. д. 7 октября 1939 года Штраус написал Грегору большое письмо, в котором изложил свое видение развития действия; оно в конце концов и воплотилось в опере. Через несколько дней он обсудил свой план с Крауссом и режиссером Рудольфом Хартманном. В результате этой встречи Краусс сделал подробный набросок сценария, а Штраус сам написал диалог для первой сцены. В этот момент над текстом работали все трое — Грегор, Краусс и Штраус, который собирался извлечь лучшее из трех вариантов. В конце концов Штраус понял, что у Грегора ничего путного не получается, а роль Краусса возросла от подсказчика и критика до полноценного соавтора. Окончательный текст либретто, насколько мы можем судить, на одну четверть принадлежит Штраусу, а на три четверти — Крауссу. Можно только удивляться, что гибрид получился столь удачным.

Письма, относящиеся к сотрудничеству Штрауса и Краусса, опубликованы, и читать их очень интересно. Краусс был необыкновенным человеком. Он не считался первоклассным дирижером — слишком развязно и театрально вел себя за пюпитром. Он был высокого роста и носил длинные бакенбарды и в общем соответствовал ходячему представлению об «артисте». Краусс был требовательным, язвительным, порой безжалостным человеком. Ему ничего не стоило поставить певца или певицу в неудобное положение, размахивая носовым платком в знак того, что они не следуют его указаниям. Больше всего его интересовала режиссура. Он вникал в каждый костюм, в каждый жест артистов, в освещение каждой сцены. Он был великолепным режиссером и научил свою жену, сопрано Виорику Урсулеак, не только правильно понимать музыку, но и «играть» на сцене. В результате она стала одной из любимых певиц Штрауса. У Краусса был огромный опыт работы в оперных театрах. Сначала он был директором франкфуртской оперы, затем — художественным руководителем Венского оперного театра (где он преуспел не больше Штрауса), затем работал в Берлине, и в 1937–1944 годах был директором Мюнхенской оперы. Поскольку он обладал отличным оперным видением любой музыки, он великолепно дирижировал не только операми Штрауса, но и его симфоническими поэмами. И Штраус это знал. Как и Штраус, он не имел никаких возражений против того, чтобы служить Гитлеру. В отличие от Штрауса, он никогда не имел неприятностей при гитлеровском режиме. Он был вполне согласен выполнять предписания руководства Третьего рейха и в результате получал все лакомые кусочки из музыкальной кормушки. Неприятности у него начались только после войны, когда, к возмущению Штрауса, ему на некоторое время запретили публичные выступления в Европе и в Соединенных Штатах. Затем Краусса восстановили в правах, он работал в Зальцбурге, записал на пластинки несколько симфонических поэм Штрауса и всю «Саломею».[311] Он умер в Мехико в 1954 году.

И вот этому-то театральному Цезарю, отличавшемуся обширными познаниями и неуживчивым характером, мы и обязаны «Каприччо», по крайней мере большей его частью. Без его советов и сотрудничества опера, возможно, никогда бы не была закончена.

«Каприччо» — особенная опера. Чтобы получить от нее удовольствие, необходимо интересоваться той формой искусства, которую она одновременно и обсуждает и представляет. В общем и целом это опера об опере, шутка, доступная лишь тем, кто бывал за кулисами оперного театра.

Действие происходит в доме графини Мадлен в Париже. Время действия — XVIII век — период, когда жил композитор Глюк. В графиню влюблены двое — поэт Оливье и музыкант Фламан. Один пишет слова, другой — мелодию сонета, выражающего их любовь к графине. Среди второстепенных действующих лиц — импресарио Ларош, который, как предполагается, имеет много общего с Рейнхардтом, известная актриса Клерон, в которую влюблен брат Мадлен, два комических итальянских певца, таинственный Суфлер и т. д. Главной героиней является Мадлен; она — последний из созданных Штраусом обаятельных и житейски мудрых женских образов. Она не может сделать выбор между поэтом и музыкантом — так же как нельзя решить, что важнее — слова или музыка. Опера кончается сценой, где так и не принявшая решение Мадлен смотрится в зеркало — так же как много лет тому назад в зеркало смотрелась Маршаллин.

«Каприччо» надо воспринимать так, как Штраус его задумал: он называл его «разговорная опера». Зритель или увлечен разговором на сцене, или зевает, слушая, как изысканно остроумные люди XVIII века обмениваются эпиграммами по поводу проблемы, которая так и не находит решения. Если же принимать «Каприччо» на условиях его автора, то начинаешь сознавать, что его музыка исполнена доброты и нежности, хотя ее форма, пожалуй, лучше содержания. Опера, может быть, немного абстрактна, но хороша и сладкозвучна, и кое-где в ней даже прорывается былой штраусовский огонь. Есть и скучные места, особенно длинная и напыщенная лекция, которую обрушивает на слушателей художественный руководитель театра Ларош. Смысл лекции, если в нее вдуматься, сводится к общеизвестным истинам — вроде того что грешить нехорошо. Его требования -

Я хочу населить сцену живыми людьми!

Такими же, как мы,

Говорящими на нашем языке!

Нас должны трогать их страдания,

И радовать их успехи![312] —

слишком часто игнорировал сам Штраус.

Ядро оперы — это сонет, который написал поэт Оливье и к которому Фламан сочинил музыку. Графиня исполняет его в своем последнем монологе. (На мой взгляд, музыка сонета лучше, чем его слова, но вряд ли Штраус сделал это сознательно.)[313] Финальная сцена, начинающаяся прозрачным оркестровым интермеццо, совершенно очаровательна. Это как бы отзвук более счастливого периода в жизни Штрауса и в мировой истории.

«Каприччо» никогда не станет популярной оперой. Да разве сможет рядовой слушатель терпеть разговор, длящийся два с половиной часа! Но многие его любят — и не без оснований. Критик Уинтроп Сарджент недавно написал: «Мне доставило бы большое удовольствие просто слушать партитуру, не обращая внимания на развертывающуюся на сцене драму. Однако вместе с драмой музыка становится несравненно более содержательной…»[314]

В последние годы жизни Штраус опять начал писать для оркестра, но только небольшие пьесы. Второй концерт для валторны (ми-бемоль-мажор) можно считать посвящением памяти его отца. Это — виртуозная пьеса для валторны, которая дышит старомодным очарованием. Ее вполне мог бы сочинить Мендельсон. «Метаморфозы», этюд для сольных партий двадцати трех струнных инструментов, — гораздо более серьезное произведение. Это — своего рода свободная фантазия на тему из медленной части бетховенской «Героической симфонии» с отголосками монолога Марке из «Тристана». Настроение пьесы — грустное и элегическое. Мануэль Ролан, французский композитор и критик, биограф Равеля и Фальи, писал о «Метаморфозах»: «Может быть, Штраус прожил восемьдесят пять лет исключительно для того, чтобы создать эту великолепную вещь. Может быть, все его преувеличения, излишества, нескромность и прегрешения против хорошего вкуса были всего лишь неизбежными этапами на пути, который привел этого старого человека к открытию мудрости, к написанию этой умиротворенной и ностальгической музыки-раздумья».[315]

Возможно, пьеса не заслуживает такой высокой оценки, но это, несомненно, трогательная музыка, идущая из глубины опечаленного сердца.

Штраус окончил сочинение 12 апреля 1945 года. За день до этого русские вошли в Вену, и в тот же день англичане взяли Арнхейм. Через два дня американцы заняли Нюрнберг, и началось массированное наступление русской армии на Берлин. Двумя неделями позже Гитлер покончил с собой в своем бункере. Перед смертью он заявил, что войну спровоцировали «исключительно те государственные деятели разных стран, которые или сами евреи, или служат еврейским интересам». 30 апреля Третий рейх прекратил существование. За день до этого американцы оккупировали Мюнхен. Война настигла Штрауса на пороге его дома, и, хотя его особенно не тревожили, маловероятно, чтобы Паулине удавалось заставить солдат, приходивших в дом поглазеть на знаменитого старика, вытирать ноги о лежавший у порога коврик.[316]

На следующий год он написал маленький Концерт для гобоя. Это просто игрушка, или, как назвал его Штраус, «упражнение для кисти». Веселое настроение пьесы слегка окрашено в грустные тона. В ней композитор вспоминает «Тиля».

Самым лучшим сочинением последних лет жизни Штрауса, вернее, одним из лучших, написанных им за всю жизнь, являются «Четыре последние песни». Песню, которую на концертах обычно поют последней, Штраус сочинил первой — в мае 1948 года. Она называется «В вечернем свете» и написана на слова прекрасного стихотворения Эйхендорфа. В этой песне звучит такая умиротворенность, что становится ясно: композитор наконец обрел душевный покой. Музыка и слова идеально соответствуют друг другу. Когда жаворонки взлетают в небо, их полет слышен в звуках флейт. А когда они начинают петь, их песню подхватывают скрипки. Стихотворение кончается строчкой: «Может быть, это — смерть?» Штраус в этом месте цитирует пианиссимо мотив из «Просветления». Остальные три песни были написаны в сентябре того же года. Они называются «Весна», «Засыпая» и «Сентябрь». Невил Кардус, английский музыкальный критик, считал, что «Четыре песни» «представляют собой наиболее осознанное и прекрасное Abschied (прощание) во всей мировой музыке».[317] Потрясает искусство, с которым Штраус создает впечатление осеннего дождя в «Сентябре». Глубоко трогают заключительные строки песни, где поэт говорит об «уставших глазах».

Композитору не было суждено услышать исполнение своих «Последних песен». Их премьера состоялась в Лондоне через восемь месяцев после кончины Штрауса. Песни исполнял Флагштад, дирижировал Фуртвенглер. Лондонская аудитория тепло приняла это предсмертное сочинение Штрауса.

Остается только проследить последние моменты биографии человека, работа которого была закончена. Сэмюэль Джонсон терпеть не мог биографические книги, «которые начинаются с родословной и кончаются похоронами», но надо же как-то закончить историю жизни Рихарда Штрауса.

В конце войны Штраусу, запертому в Гармише, казалось, что ему никогда больше не придется путешествовать, никогда больше не придется дирижировать и он никогда больше не увидит любимые картины. Но судьба была к нему добра, хотя он действительно не увидел картину, которую, наверное, любил больше всех.

Дрезден, город, где на долю молодого Штрауса выпало столько аплодисментов, был стерт с лица земли. Ни один другой город в Германии, даже Берлин, не подвергся таким разрушениям. По крайней мере, сто тысяч человек были убиты во время массированных налетов. Опера, замки Хофкирхе лежали в руинах. Такая же судьба постигла знаменитый музей Цвингер. Его сокровища были вывезены и спрятаны. Но где? Советский маршал Иван Конев сумел при помощи первоклассных разведчиков составить примерное представление об их местонахождении. Поэтому в мае 1945 года они поехали на восток, пересекли Эльбу и направились к границе с Чехословакией. Там, в темной сырой пещере заброшенного известнякового карьера, обнаружились больше семиста картин. Среди этих сокровищ была и «Сикстинская мадонна» Рафаэля. Штраус видел эту картину в юности, когда отец отправил его знакомиться с Германией. И затем в течение всей жизни он регулярно совершал паломничество в Дрезден, чтобы увидеть ее снова. Теперь же ее увезли русские.

Штраус мечтал о том, чтобы уехать из раздавленной страдающей Германии. Его престиж во всем мире был настолько высок, что победители проявили к нему необычайное снисхождение. Как я уже упоминал, через несколько месяцев после окончания войны он обратился за разрешением поехать в Швейцарию на лечение, и эта просьба была удовлетворена. Паулина была больна, и командир оккупационных властей, американец майор Хейл, разрешил им уехать. На границе оказалось, что у Штрауса нет одного документа, необходимого для выезда из Германии. Но французы знали, кто этот высокий седой человек с благородной внешностью — у него в петлице была розетка ордена Почетного легиона, — и пропустили его через границу. Штраус в знак благодарности подарил Национальной французской библиотеке рукопись «Альпийской симфонии». На швейцарской границе ему и Паулине предъявили требование пройти процедуру дезинфекции, но, раздав десяток автографов, Штраус сумел избежать этого унижения…

Таким образом, Штраус уехал из Германии и провел три с половиной года на различных швейцарских курортах, стараясь по мере возможности поддерживать связь с людьми, которые могли быть ему полезны. Именно в разрушенном Дрездене, в зале, который каким-то образом уцелел во время охватившего город пожара, в первый раз после окончания войны — 10 декабря 1954 года — поставили одну из его опер. Это была «Ариадна». На следующий год Иосиф Кейлбер, по выражению Штрауса, «спас из концлагеря «Молчаливую женщину».

Штраус посылал своим внукам в Гармиш шоколад и разное прочее съестное и проявил незаурядную изобретательность, чтобы посылки благополучно достигали адресатов. Когда в Швейцарию приехал Гуго Бургхаузер, который прежде играл в Венском филармоническом оркестре и потом несколько лет работал в нью-йоркской «Метрополитен-опера», Штраус попросил у него содействия в продаже партитур «Дон Жуана», «Смерти и просветления» и «Тиля Уленшпигеля», которые он сам старательно переписал. Он сказал Бургхаузеру: «Мои оперы скоро сделают моего сына миллионером, но в данный момент я остро нуждаюсь в деньгах». Бургхаузер сумел найти в Соединенных Штатах покупателей для этих партитур.

В 1947 году Штраус получил неожиданное предложение от Томаса Бичема: приехать в Лондон и принять участие в специальном Штраусовском фестивале. Бичем сумел заручиться финансовой поддержкой Би-би-си и убедил министерство внутренних дел выдать Штраусу визу. Восьмидесятитрехлетний Штраус немедленно согласился, несмотря на возражения Паулины, которая боялась, что такое путешествие окажется ему не по силам. И что он будет есть в голодной Англии? Штраус сказал, что будет есть устрицы: «Они мне полезны, и я их люблю».

4 октября 1947 года Штраус впервые поднялся на борт самолета. Он полетел в Англию один, так как Паулина неважно себя чувствовала. Как только он сошел с трапа самолета, он словно помолодел на десять лет. Твердым уверенным шагом он направился к группе встречающих его друзей и знакомых. Среди них были Герти Гофмансталь и Клеменс Краусс, который привез на фестиваль ансамбль Венской оперы, чтобы дирижировать его выступлениями в «Ковент-Гарден». Марии Цеборати, которая пела партию Аминты в незабываемой премьере «Молчаливой женщины» в Дрездене, было поручено заботиться о Штраусе. Он остановился в отеле «Савой».

Томас Бичем дирижировал первыми двумя концертами Королевской филармонии в театре «Ройял». Программа включала три симфонические поэмы, «Макбет», «Дон Кихот» и «Жизнь героя», отрывки из «Нужды в огне» и «Ариадны на Наксосе»; сюиту «Мещанин во дворянстве» и симфоническую фантазию на тему «Женщины без тени». Штраус присутствовал на всех репетициях. Когда он вошел в зал перед началом первого концерта, все встали. Он слушал свою музыку «с восторгом на лице». Журнал «Тайм» сообщал, что «в какой-то момент, восхищенный блестящим исполнением скрипичного соло, старик начал аплодировать, прервав исполнение музыки к «Мещанину во дворянстве». Дирижер Бичем бросил через плечо укоризненный взгляд, требуя тишины, и композитор Штраус посмотрел вокруг извиняющимся взглядом. Когда концерт закончился, публика аплодировала стоя. А Штраус медленно спускался к сцене. Он поклонился и хрипло проговорил: «Спасибо! Спасибо!»[318]

Норман дель Map вспоминает: «Когда я репетировал фантазию на тему «Женщины без тени» (сэр Томас великодушно поручил мне эту работу в рамках моего лондонского дебюта), Штраус подошел к пюпитру, мрачно посмотрел на партитуру, пробурчал: «Сам виноват!» — и ушел. В течение всего пребывания в Лондоне он был скуп на слова и необщителен. И я помню только два случая, когда он немного оживился. Первый случай произошел в театре «Ройял», когда пожарный нечаянно запер дверь, соединявшую зал со сценой, и таким образом лишил Штрауса возможности пройти к сэру Томасу. У меня до сих пор стоит перед глазами Штраус, который топает ногами и кричит: «Проклятая дверь!» Второй случай произошел после исполнения «Электры» под управлением сэра Томаса. Сияющий Штраус вышел вперед и обнял Бичема. Я никогда не забуду этот день. И объятие тоже осталось у меня в памяти: до того я не сознавал, что Бичем — так мал, а Штраус — так высок».[319]

Другие люди, знавшие Штрауса в Лондоне, вовсе не изображают его нелюдимом. По их словам, Штраус дружелюбно вел себя по отношению к журналистам, был раскован с друзьями, никогда не жаловался на приемы, где его одолевали восторженные дамы, терпеливо высиживал обеды в свою честь, старательно избегая всякого упоминания о Германии. Он очень радовался, узнав, что его старый знакомый Бернард Шоу, которому был уже девяносто один год, слушал концерты его произведений по радио. Он познакомился с Шоу за много лет до этого в Бриони. Шоу рассказывал Кестлеру, что, пока они со Штраусом сидели в кафе вдвоем, никто не обращал на них внимания. Но когда к ним присоединился знаменитый боксер Джин Тэнни, их принялись буквально преследовать фотографы.[320] В Лондоне Штраус проводил большую часть свободного времени в Национальной галерее, музее «Уоллес коллекшн» и галерее Тейт. Вспомнил ли он Рейнхардта, когда снова увидел картину Хогарта «Скандал»?

Третьим концертом Штраус дирижировал сам. Его давали в огромном «Альберт-Холл» в исполнении только что созданного Филармонического оркестра. Он дирижировал «Дон Жуаном», «Бурлеском» и «Домашней симфонией». Четвертый концерт начался с симфонии «Юпитер», которой дирижировал Адриан Боулт. Затем пришел черед Штрауса, который дожидался в Зеленой комнате. Он с некоторым усилием встал, посмотрел в зеркало, поправил белый галстук и сказал: «Ну что ж, старый боевой конь возвращается на поле брани». Он дирижировал «Тилем Уленшпигелем». Штраус к тому времени уже не мог слышать высокие ноты. Тем не менее он был совершенно уверен в себе. И это было не последнее его выступление за дирижерским пультом.

В ноябре этого же года у него началась болезнь мочевого пузыря, и в декабре следующего ему сделали операцию. Операция была тяжелая, но Штраус, сохранивший огромный запас жизненных сил, с течением времени поправился. Затем он вернулся из Швейцарии в Гармиш. Его восьмидесятипятилетие (11 июня 1949 года) было отмечено разнообразными почестями. Он стал почетным гражданином Байрёйта, а также Гармиша, того самого Гармиша, где его внуки подверглись остракизму. Он получил звание почетного доктора Мюнхенского университета. Ему подарили превосходную греческую статуэтку. И кто-то откопал его аттестат об окончании школы и с тяжеловатым немецким юмором преподнес его владельцу. В ответ на поздравительные речи он тоже выступил с речью, но кое-что в ней напутал. Библиотеке земли Баварии он преподнес в качестве «контрподарка» рукопись вальса «Мюнхен», который еще ни разу не исполнялся. В предшествовавший юбилею вечер он дирижировал на генеральной репетиции новой постановки «Кавалера роз» финалом второго и третьим актом. Когда его спросили, какой подарок ему больше всего хотелось бы получить в день рождения, он сказал, что ему хотелось бы еще раз увидеть и услышать «Мещанина во дворянстве». Его исполнил для него мюнхенский театр «Гертнер-плац» 13 июня. Потом Штраус вернулся на свою виллу. И месяцем позже он дирижировал транслированным по радио отрывком «Лунной музыки» из «Каприччо». Теперь уже в последний раз он держал в руках дирижерскую палочку.

В конце августа болезнь Штрауса обострилась, и он был вынужден лечь в постель. Одним из его последних посетителей был Рудольф Хартманн, с которым он обсуждал «Данаю». Потом Штраус вдруг вспомнил «Зигфрида» и напел и продирижировал оркестровой фразой из этой оперы. Под конец он расплакался и извинился перед Хартманном за свою слабость. Когда Хартманн поднялся, чтобы уходить, Штраус сказал ему: «Передайте от меня привет миру». Потом он спросил: «Откуда эта фраза?» Ни Хартманн, ни Штраус не могли этого вспомнить. Эту фразу произносит Изольда в «Тристане», когда собирается выпить яд. Люди мистического склада ума, наверное, придадут значение тому факту, что в последние дни на ум Штраусу пришло слово «мир» и что в голове его промелькнуло воспоминание именно о «Тристане».

Штраус умер во второй половине дня 8 сентября 1949 года. Когда мир узнал о его кончине, многие были ошеломлены. Они думали, что он, как и подобает классику, умер уже очень давно. Паулина пережила его всего на восемь месяцев.

Глава 20

Штраус — композитор и человек

Мало кто станет отрицать, что Штраус был выдающимся композитором. Считают ли его таковым сегодня? Какая часть созданных им многочисленных произведений будет продолжать жить и дальше? Какие из них войдут в золотой запас человечества?

В этой книге я пытался показать, что в юности и в зрелые годы он проявлял задатки гения, но до конца они так и не реализовались.

Он создал свои симфонические поэмы за первые десять лет творческой жизни (1888–1898, с двадцати четырех до тридцати четырех лет); выдающиеся оперы — примерно за следующие десять лет (1905–1915, с сорока одного до пятидесяти одного года). Если бы кто-нибудь попытался предсказать его дальнейший творческий путь после «Ариадны», предсказание оказалось бы ошибочным: обещанный взлет не состоялся. Не считая прозрачно-ясных последних работ, более тридцати лет он творил под тенью нависших туч. В этой книге я пытался показать, что эти тучи были нагнетены культурной погодой в Германии, ухудшением климата, происшедшим в результате двух войн и с приходом тиранического режима. Не следует прямо связывать творчество художника с обстоятельствами его жизни. Но в случае Штрауса такая связь просматривается совершенно четко: он оказался во власти окружающего его мира. Его жизнь началась в эпоху энергичного романтизма: закончилась же она в интеллектуально скудном и политически жестоком мире, в котором от художника требовали подчинения и восхваления гитлеровского режима.

Так же как и весь его народ, Штраус впал в умственную и духовную деградацию. У него не оказалось духовных сил, чтобы воспарить над временем.

Даже его ранние симфонические поэмы следовали велению времени. Они носили ницшеанский характер, потому что в обществе имела сильное влияние ницшеанская философия — не важно, правильно или неправильно понятая, — восхвалявшая Сверхчеловека, в то время когда кайзер Вильгельм лихо закручивал свои усы. К тому же труды Штрауса слишком часто обволакивал туман немецкого мистицизма, мистицизма, который в лучшем случае утомляет, а в худшем — подстрекает к преступлениям.

Хулители Штрауса считают его чем-то вроде Джорджа Мура от музыки — искусным ремесленником, но неглубоким автором, которому предстоит быть быстро забытым.

Но по-моему, Штраус был несравненно более крупной фигурой.

Его лучшие произведения — музыкальная повесть о жизни души, и эта музыка идет прямо к сердцу слушателя. Он по-молодому интерпретировал молодость, и эти работы останутся вечнозелеными, как лавр. Он смело выражал сексуальное влечение, и его музыка проникнута гедонистическим эротизмом. Штраус был смел. Если эта смелость со временем приняла обличье классической респектабельности, что было неизбежно, она сохранила свою способность приводить нас в восторг. По крайней мере три его оперы могут соперничать с наиболее драматичными операми в мировом репертуаре. В «Электре» он достигает трагической силы, которая при всей своей нервозности очищает душу от всего низменного. Штраус был способен взмывать в небесные пределы, чему пример — начало «Дон Жуана» и трио в «Кавалере роз». Он также был способен рассказать забавную басню или весело пошутить, что мы видим в «Тиле Уленшпигеле». Он создал выразительные характеры, которые вошли в литературу и повседневность. Наша жизнь была бы беднее без Маршаллин, Октавиана, Зербинетты, Композитора и даже помешанной Саломеи. Этот наиболее уравновешенный из композиторов создал «сцены сумасшествия», которые и пугают, и вызывают жалость. Сцена с Клитемнестрой вселяет ужас, а «Дон Кихот» пробуждает чувство жалости.

Именно это мы больше всего в нем и любим — бьющий ключом дух дерзновенного романтизма. Он нам сегодня нужен, пожалуй, даже больше, чем раньше. Именно этого нам недостает в современной музыке — романтического жара, романтической страсти. Может быть, они уже невозвратимы. Если это так, мне жаль нашу музыку. Основным орудием романтизма была мелодия. В опере должны быть мелодии, а не только нагромождения звуков. Штраус доказал уже в «Дон Жуане», что он мастер по созданию мелодий. И опять подтвердил это, по прошествии шестидесяти лет, в своих «Четырех последних песнях».

Его песни — яркое проявление его романтического дара. Лучшие из них продолжают сентиментальную традицию немецкой песни, традицию Шуберта, Шумана и Брамса. Штраус написал много песен, и был не особенно разборчив в текстах для них. Кроме таких известных песен, как «Утро», «Грезы в сумерках» и «Кустик», он написал немало менее известных, но прекрасных песен: «Ночь», «Простор надо мной», «Венок моего сердца», «Ах, любовь, я должен тебя покинуть», «Я пронесу свое чувство», «Конец родного очага», «Дружественное видение». Среди них есть и такие щемяще-грустные песни, как «Время ушло» и «За что же, родная?»; и песни сродни оперной арии — «Как нам сохранить твою тайну»; и такие плохие песни, как «Ах, несчастный я человек» и «Таинство».

Что же будет жить из наследия Штрауса? Я считаю, что «Дон Жуан», «Тиль Уленшпигель», «Смерть и просветление», «Дон Кихот», «Саломея», «Электра», «Кавалер роз», «Ариадна на Наксосе», многие песни, включая последние четыре, и — для аудитории особого рода — «Каприччо». И этого достаточно, чтобы обеспечить Штраусу заметное место в неумирающем классическом репертуаре.

Ради такой музыки мы готовы простить ему недостатки, присущие даже его лучшим произведениям: налет вульгарности (по чести говоря, даже больше чем налет), сползающие в приторность мелодии и гармонии, не оправданное содержанием буйство звуков, отдельные узелки полифонии, которые его консервативный отец критиковал еще в начале композиторской карьеры Штрауса. Штраус сам говорил, что полифония — это дар, которым Сатана наградил немцев.

Хотя он обогатил симфоническую музыку — а в оркестровке Штраусу не было равных — и позднее его находки вошли в музыкальный обиход, его стиль почему-то совсем не импонировал молодым композиторам. Однако он послужил источником вдохновения для молодого Бартока: «Из этого тупика меня вывело первое исполнение в Будапеште симфонической поэмы «Так говорил Заратустра». Это произведение, которое местные музыканты встретили с содроганием ужаса, во мне пробудило огромный энтузиазм: словно в свете молнии, я увидел открывшийся передо мной путь. Я тут же бросился изучать партитуры Штрауса и опять принялся сочинять музыку…»[321]

Но потом Барток пошел другим путем. То же самое произошло и с Прокофьевым, хотя русский композитор, без сомнения, изучал партитуры Штрауса. Шёнберг и Берг отреклись от Штрауса, а Стравинский говорил, что все оперы Штрауса нужно «отправить в чистилище». Роберт Крафт в книге «Темы и эпизоды» рассказывает, как негодовал Игорь Стравинский во время представления «Кавалера роз» в Государственной опере в Гамбурге.

Аудитория встретила появление И.С. аплодисментами. Он занял место в первом ряду Государственной оперы за секунду до того, как потушили свет и началось представление «Кавалера роз». Ответив на аплодисменты поклоном, он прошептал мне: «Это они радуются, что я буду вынужден просидеть четыре часа, слушая музыку без синкоп». Но он не высидел эти четыре часа, вернее, не мог сидеть не дергаясь. «Да сколько же можно тянуть этот фальшивый контрапункт?» — простонал он. Затем сказал: «И как они умудряются проглотить эти взбитые сливки?… Похотливость нестерпима даже у Моцарта! В музыке нет ни взлетов, ни падений, кроме отдельных маловажных мест; она слишком монотонна, и Штраус все время надолго задерживает дыхание… Как они прекрасно сочетаются — дурной вкус и энергия… Это — просто оперетта… и если говорят: «Если Рихард — то Вагнер», точно так же можно сказать: «Если Штраус — то Иоганн». Стравинский продолжал поносить оперу и после окончания спектакля: «Может быть, Штраус умеет очаровывать, но он не умеет заставить слушателя глубоко чувствовать. Возможно, причина в том, что он никогда ничему не отдавался полностью: ему на все было наплевать… У меня вдруг возникла страшная мысль. Что, если в чистилище меня заставят слушать Штрауса?»

Штраус верил в двух богов — Вагнера и Моцарта, и это не такие уж плохие божества. Он глубоко понимал Моцарта. «Как бы я хотел сочинять такую же простую музыку, как Моцарт», — говорил он, но знал, что не способен на это. Он любил всю музыку Моцарта, а не только оперы. Особенно его восхищали концерты для фортепиано. Моцарт приносил ему утешение: когда Паулина лежала с воспалением легких, Штраус пришел к Бёму. По лицу его текли слезы. Бём повел его на концерт, где, в частности, исполнялось несколько серенад Моцарта. И, увлеченный музыкой, Штраус забыл о своих страхах.

Но главным его ментором был Вагнер, и Штраус так и не сумел освободиться от его влияния. Хотя он и заявлял, что сбросил с себя путы Байрёйта, на самом деле до конца ему это сделать не удалось. Он поклонялся Вагнеру не только как композитору, но также как теоретику музыки и даже философу. Штраус сказал: «Опера и драма» является, может быть, самой весомой научной книгой в мировой истории». Я несколько раз упоминал его особое отношение к «Тристану». Это чувство родства легко объяснимо: в каком-то смысле «Тристан» — это самое «современное» из произведений Вагнера. Ярко выраженный эротизм этой оперы не мог не оказать влияния на сочинителя «Дон Жуана»; а ее поглощенность темой смерти — к которой обращается Д\'Аннунцио — несомненно, была близка автору «Смерти и просветления». Георг Солти вспоминает, что после войны, в 1949 году, он ездил в Гармиш, чтобы поговорить со Штраусом о «Кавалере роз», но состарившегося Штрауса эта тема совсем не интересовала. Он снял с полки партитуру «Тристана» и сказал: «Давайте лучше поговорим об этом».

Рихард Штраус любил Иоганна Штрауса. Да и какой музыкант его не любит? Невольно вспоминается, как однажды на балу Брамс взял у одной дамы веер, написал на нем первые такты «Голубого Дуная» и внизу подписал: «К сожалению, это сочинил не Иоганнес Брамс». Когда Штраус был еще совсем молод, он послал Иоганну Штраусу письмо, в котором выражал свое восхищение его творчеством. И в течение всей своей жизни он обожал дирижировать «Летучей мышью», «Перпетуум-мобиле» и знаменитыми вальсами.

Что касается современных ему композиторов, он часто судил о них неверно — как это вообще присуще творческим людям. (Например, Чайковский терпеть не мог Брамса.) Штраусу нравился Делиус. Его удивляло, что «британский композитор может писать такую приятную музыку». Он плохо понимал Дебюсси, хотя и дирижировал его прелюдом «Послеполуденный отдых фавна». Опера «Пеллиапс и Мелизанда» была выше его понимания. То же можно сказать и о «Воццеке» Берга. Он не мог постичь революционных новаций Шёнберга. Тем не менее, хотя он и считал, что Шёнбергу более пристало бы «расчищать снег на улицах», он голосовал за Шёнберга, когда встал вопрос о том, какому композитору надо выделить субсидию.

Он уважал своего самого знаменитого современника Густава Малера, и Малер отвечал ему тем же. Мы знаем, что Малер пытался добиться, чтобы первая постановка «Саломеи» прошла в Вене, а Штраус многократно дирижировал симфониями Малера, в частности Четвертой, которая ему особенно нравилась. Штраус и Малер часто встречались. Иногда эти встречи были поистине дружескими, но чаще они держались сухо, с отчуждением и даже некоторой подозрительностью. Это были два совершенно противоположных характера. Взгляд Малера был все время устремлен к небесам. Как однажды в момент раздражения заметила его жена, он все время советовался по телефону с Господом Богом. Штраус же был сосредоточен на окружающем его мире. Малер, который придерживался идеалистических, часто наивных взглядов, все время бросался из одной крайности в другую, хотя в целом он скорее был склонен к депрессии, чем к веселости. Ровный по характеру Штраус не мог понять метаний Малера.

Малер считал Штрауса и холодным, и чересчур практичным человеком, который «взирает на все с каким-то равнодушием». В письме своей жене Малер рассказывает о визите к Штраусу. Штраус спал, и Паулина привела Малера в свой будуар (где царил дикий беспорядок) и принялась рассказывать ему местные сплетни, которые вызывали у него лишь неодолимую скуку. Потом она сказала, что Штраус вчера переутомился на репетиции в Лейпциге, вернулся только сегодня днем и ему еще предстоит вечером дирижировать «Сумерками богов». Поэтому, дескать, она обещала его не беспокоить. А потом вдруг воскликнула: «Нет, надо все же разбудить этого лежебоку!» Малер не успел ее задержать — так порывисто она метнулась в комнату Штрауса и громко закричала: «Вставай, к тебе пришел Густав!» Штраус подскочил на диване и улыбнулся своей многострадальной улыбкой. После этого она опять принялась перебирать сплетни.[322]

В другом письме Малер писал жене: «Общаясь со Штраусом, чувствуешь, как тебя обдает холодом. Я предпочел бы быть бедным, но наслаждаться солнцем, чем бродить в сыром тумане… Мое время придет тогда, когда закончится его». Однако в другом письме он сообщал Альме, что ехал в поезде вдвоем со Штраусом и они очень мило беседовали — «как в былые времена». Был еще случай, когда Малер страшно обиделся на Штрауса за то, что тот не пришел на его концерт, хотя был в это время в том же городе и Малер его специально пригласил. После концерта Малер получил от Штрауса записку с извинениями. «Наверное, его не пустила на концерт фрау Паулина», — язвительно предположил Малер.[323]

Однако подобные замечания не следует принимать всерьез. Малер часто болел, и его письма жене окрашены в мрачные тона, а Альма могла и что-то присочинить, рассказывая о своем муже. Однако совершенно очевидно, что Малер и Штраус не чувствовали друг к другу сердечного расположения.

В 1911 году Малер вернулся из Америки в состоянии крайнего изнеможения. Болезнь, которая в конечном итоге свела его в могилу, все обострялась. Так что он приполз в Вену, которую так любил и которая так несправедливо с ним обошлась, только для того, чтобы там умереть 18 мая 1911 года. Через два дня Штраус написал Гофмансталю: «Я глубоко опечален смертью Малера. Вот теперь его признают великим композитором даже и в Вене».[324]

Стравинский не вызывал в нем симпатии, и Штраус не осознавал значения «Весны священной». А Стравинский, как я уже говорил, не выносил музыки Штрауса. В своей автобиографии Стравинский утверждает, что Штраус однажды сказал ему: «Напрасно вы начинаете эту пьесу пианиссимо — публика не станет ее слушать. Надо с самого начала ошеломить их грохотом. После этого они пойдут за вами, и вы можете с ними делать все, что вам угодно».[325] Трудно поверить, чтобы автор «Тиля Уленшпигеля» и «Дон Кихота», которые начинаются очень тихой музыкой, мог дать Стравинскому такой совет.

«По моему убеждению, Рихард Штраус был самым выдающимся дирижером, с которым мне доводилось работать», — сказал Сидней Блох, который играл на скрипке в Королевской опере в Берлине.[326] Он не всегда дирижировал с вдохновением, продолжает Блох, но, когда это случалось, происходило настоящее волшебство. Никто не способен забыть «Тристана и Изольду» под его управлением. В прелюдии он нагнетал зарождающийся мотив до почти невыносимого напряжения. С начала до конца его интерпретация «Тристана» следовала определенному драматическому замыслу. Трудно забыть и его работу над «Так поступают все женщины» — так много он в нее вносил веселья, озорства и остроумия.

Поведение Штрауса за пюпитром, после того как он преодолел юношескую экстравагантность, было воплощением достоинства. Он сам говорил, что дирижирует «своим галстуком». Один музыкант сказал, что он дирижирует зубочисткой. Штраусу не приходилось менять рубашку во время перерыва — он управлял демонами твердой рукой.

Штраус говорил Зелю, что дирижер обязан с первого жеста непререкаемо задавать темп исполнения. Как-то раз он поднял дирижерскую палочку и еще до того, как ее опустить, сказал: «Надо быстрей». Он не любил замедлять темп, чтобы выделить кульминацию. Он называл это «дилетантским» приемом.

В общем и целом Штраус с уважением относился к публике. В 1907 году он писал: «Не следует смущаться тем фактом, что та же публика, что с восторгом принимает поверхностную легкую и даже банальную музыку», способна отзываться и на «художественно значимую музыку, на произведения в новом духе, которые порой даже обгоняют свое время… Карл Мария фон Вебер однажды сказал о публике: «Каждый в отдельности — болван; но вместе они — Божий глас».[327]

Штраус не был педантом в отношении своих собственных работ, которыми, кстати говоря, он никогда не дирижировал по памяти, но всегда имел перед собой партитуру. Эрих Лейнсдорф пишет: «Много лет тому назад я слышал смешной и, несомненно, правдивый анекдот о том, как Штраус посетил немецкую оперную труппу, известную под названием «Бродячая сцена». Они готовили постановку «Интермеццо», и художественный руководитель труппы очень гордился тем, что его исполнители добросовестно следовали всем многочисленным пометкам Штрауса на полях, соотносившим музыку с немецкой дикцией (а в этом он был непревзойденный мастер), вплоть до каждой тридцать второй и шестьдесят четвертой, до каждого пиано и пианиссимо, до каждого акцента и полуакцента. Когда он сказал Штраусу, пришедшему на репетицию: «Маэстро, мы исполняем каждую ноту согласно вашим указаниям», Штраус, который был не в духе, спросил: «И зачем вам это понадобилось, любезный?»[328]

Дирижируя своими операми, он главным образом стремился создать ощущение целостности. Он был готов переставлять арии, если этого хотел ценимый им певец, и даже приспосабливать темп к возможностям исполнителя — если в целом он был доволен создаваемым тем образом. Он бережно относился к своим артистам. Лотте Леманн говорила, что во время репетиций в нем чувствовались скрытые под деловым фасадом теплое отношение к певцам и готовность принять во внимание их трудности.

Он требовал от исполнителей четкой дикции. В 1925 году он написал «десять золотых правил» для дирижера.

Правило седьмое гласит: «Дирижер знает каждое слово в опере наизусть, но этого недостаточно. Надо, чтобы слушатели могли легко разбирать текст. Если они его не поймут, их сморит сон».[329]

В 1945 году он послал Карлу Бёму свое «Художественное завещание». Он высказал пожелание, чтобы оперные театры были двух типов. Один из них, который он назвал «Оперный музей», должен быть типа афинской пинакотеки или музеев Прадо и Лувр; другой, Игровая опера, должен иметь зал поменьше.[330]

Для «Оперного музея» в большом немецком городе он предложил следующий репертуар:

Глюк. «Орфей», «Алкеста», «Армида», обе «Ифигении» — или в новой интерпретации, или версия Вагнера.

Моцарт. «Идоменей» (версия Валлерштейна и Штрауса), «Свадьба Фигаро», «Дон Жуан», «Так поступают все женщины», «Волшебная флейта».

Бетховен. «Фиделио».

Вебер. «Вольный стрелок», «Эврианта», «Оберон».

Берлиоз. «Бенвенутто Челлини», «Троянцы».

Бизе. «Кармен».

Верди. «Аида», «Симон Бокканегра», «Фальстаф».

Р. Штраус. «Саломея», «Электра», «Кавалер роз», «Женщина без тени», «День мира», «Дафна», «Египетская Елена», «Любовь Данаи», «Легенда об Иосифе».

Р. Вагнер. Всё, начиная от «Риенци» (без сокращений) и кончая «Сумерками богов».

Для «Игровой оперы» он предложил более обширный репертуар:

«Адам. «Ямщик из Лонжюмо». Д'Альбер. «Долина».

Обер. «Немая из Портичи», «Фра-Дьяволо», «Черное домино», «Каменщик», «Доля Дьявола».

Беллини. «Норма», «Сомнамбула».

Берлиоз. «Беатриче и Бенедикт».

Лео Блех. «Это был я, умолкший».

Буальдье. «Белая дама», «Жан Парижский».

Бизе. «Джамиле», «Искатели жемчуга».

Шабрие. «Гвендолина», «Так сказал король».[331]

Шарпантье. «Луиза».

Керубини. «Два дня».[332]

Чимароза. «Тайный брак».

Корнелиус. «Багдадский цирюльник», «Сид».

Диттерсдорф. «Доктор и аптекарь».

Доницетти. «Дочь полка», «Дон Паскуале», «Любовный напиток», «Лючия ди Ламмермур».

Дворжак. «Якобинец».

Флотов. «Алессандро Страделла».

Гольдмарк. «Царица Савская».

Гуно. «Лекарь поневоле».

Хумпердинк. «Гензель и Гретель», «Королевские дети», «Женитьба против воли».

Кинзель. «Евангелист».

Корнгольд. «Перстень Поликрата».

Крейцер. «Ночной привал в Гренаде».

Леонкавалло. «Паяцы».

Лортцинг. «Второй выстрел», «Оружейник», «Браконьер», «Царь и плотник».

Маршнер. «Ганс Гейлинг», «Порубщик».

Масканьи. «Сельская честь».

Мегуль. «Иосиф».

Мусоргский. «Борис Годунов».

Николаи. «Виндзорские проказницы».

Оффенбах. «Прекрасная Елена», «Орфей в аду».

Перголези. «Служанка-госпожа».

Пфицнер. «Палестрина».

Александер Риттер. «Ленивый Ганс», «Кому венец?».

Макс Шиллинге. «Ингвельде», «Потерянный день».

Шуберт. «Экономная война».

Сметана. «Проданная невеста», «Поцелуй», «Две вдовы», «Далибор».

Ганс Зоммер. «Лорелея», «Рюбецаль».

Иоганн Штраус. «Летучая мышь», «Цыганский барон».

Рихард Штраус. «Гунтрам», «Нужда в огне», «Ариадна», «Интермеццо», «Арабелла», «Молчаливая женщина», «Каприччо».

Чайковский. «Пиковая дама», «Евгений Онегин».

Верди. «Трубадур», «Травиата», «Риголетто», «Бал-маскарад».

Кроме того (новая идея!), поскольку его ранние оперы, которые мы сегодня не в силах слушать полностью, такие, как «Макбет», «Луиза Миллер», «Сицилийская вечерня», содержат в себе гениальные места, советую создать нечто вроде попурри из разных сцен: например, сцена лунатизма леди Макбет. Эти отрывки с костюмированным балетом можно было бы показать на вечере, специально посвященном Верди.

«Отелло» я категорически отметаю, так же как и другие оперные тексты, которые портят классические пьесы, такие, как «Фауст» Гуно, «Вильгельм Телль» Россини и «Дон Карлос» Верди. Им не должно быть места на немецкой сцене».

Это — весьма странный список, как с точки зрения того, что в него включено, так и того, чего там нет. Его собственные оперы включены все до единой — но этого следовало ожидать. Однако он также выбрал для постановки посредственные оперы, которые уже в его время никто не ставил: «Ночной привал» Крейцера, второстепенную оперу Корнгольда, которого он терпеть не мог, обе оперы Александра Риттера и т. д. Однако в списке всего две оперы Беллини, четыре — Доницетти и ни одной — Россини. И нет ни одной оперы композитора, который, как в его время, так и сейчас, считается одним из оперных столпов — Пуччини. Если бы Штраус был жив сегодня, ему пришлось бы смириться с фактом, что на немецкой сцене гораздо чаще ставят «Богему» и «Тоску», чем оперы Вагнера. Отношение Штрауса к Верди было непостоянным. Он включил в свой список несколько опер Верди, но отрицал значение «Отелло», совершенно неправильно истолковав либретто Бойто, если он вообще его читал. Он не имел ни малейшего представления о величии этой грандиозной музыкальной драмы. Что касается его предложения составить из ранних опер Верди «попурри из отдельных сцен», его можно назвать в лучшем случае оригинальным.

Мы уже знаем довольно много о том, как Штраус работал — скрупулезно вникая в детали и одновременно очень быстро. Он заранее говорил своим издателям, когда закончит очередной акт большой оперы, и почти всегда выдерживал сроки. Он рассказывал Карлу Бёму, что как-то, прочитав стихотворение «Грезы в сумерках», он решил написать к нему музыку. Но тут вошла Паулина и пригласила его погулять. Он ответил, что работает. Она сказала, что дает ему двадцать минут, чтобы закончить работу. К тому времени, когда она за ним пришла, песня была готова.

По сути дела, он перестал сочинять музыку, только когда оказался на смертном одре. После «Четырех последних песен» он собирался написать другие, и даже подумывал об еще одной опере — «Тень осла». Он всегда говорил, что способен сочинять музыку только летом. Но это объяснение он придумал для того, чтобы освободить себе зимы для концертов. Музыку же он мог сочинять в любое время.

Что касается Штрауса-человека, его сущность была четко сформулирована Тосканини. Когда Штраус пришел к Тосканини в его уборную в «Ла Скала», тот собирался идти домой. И он сказал Штраусу: «Я снимаю шляпу перед Штраусом-композитором. И снова надеваю ее перед Штраусом-человеком».[333]

Тосканини раньше многих оценил музыку Штрауса и всячески ее продвигал. Он написал Штраусу, когда тот заканчивал «Саломею», что «давно восхищается его гениальностью», что личное знакомство с ним сделает его «счастливейшим из смертных», что он мечтает дирижировать «Саломеей» на ее премьере в Италии и что, даже не дожидаясь, пока ему удастся увидеть ее партитуру, он достал текст Оскара Уайльда на французском языке и внимательно его изучает. Тосканини считал, что Штраус выбрал прекрасный сюжет для оперы, «прелестный и музыкальный».[334] Штраус обещал ему премьеру, но передумал, когда директор «Ла Скала» Гатти-Казацца предложил Штраусу невыгодные, на его взгляд, условия — всего 3000 франков, тогда как Турин обещал ему за премьеру 15 000 франков при условии, что он сам будет дирижировать. Штраус объяснил свое решение Тосканини в большом письме от 9 октября 1906 года. Он выразил сожаление, что Тосканини был на него сердит. (Поначалу они переписывались по-французски, и даже трудно сказать, чей французский язык был хуже. Тосканини однажды извинился за «плохой французский язык». В ответ Штраус написал, что сам пишет на еще более «варварском» французском.)

Независимо от того, был Тосканини сердит или нет, он продолжал дирижировать музыкой Штрауса, а Штраус глубоко уважал Тосканини. В 1928 году Штраус послал «маленький подарок» Тосканини — первую страницу партитуры «Саломеи», которую специально для него переписал, «в знак своего преклонения».

Когда мы пытаемся оценить достоинства Штрауса-человека, нам приходится поочередно то снимать, то надевать шляпу. Его противоречивость иллюстрируется его собственными суждениями о себе, которые колеблются от смехотворно скромных до неприятно высокомерных. Характерным примером нарочитой скромности являются следующие слова: «Какое-то время мой сын будет из чувства сыновьего долга играть мои сочинения для четырех рук по партитурам, изданным за его собственный счет. Потом и этому придет конец, и мир пойдет своим путем».[335] Он писал Клеменсу Крауссу: «Удивительно, как по прошествии нескольких лет начинаешь сознавать, что твои произведения нуждаются в существенной переработке».[336] На следующий год он писал Крауссу: «Мне делается страшно, когда я сознаю, что, может быть, только к девяноста годам научусь писать музыку для человеческого голоса и правильно оркестровать оперу».[337] Когда он во второй раз был в Нью-Йорке, он попросил Стоковского отвести его в дом лорда Дьювина. Осматривая дом, он восхищался собранными там произведениями искусства. Особенно его поразила китайская ширма, которую он рассматривал долгое время. Потом сказал, как бы про себя: «Когда я вижу такое, то сознаю, что я — всего лишь композитор в стиле рококо». Под конец жизни он подвел следующий итог: «Я отлично знаю, что мои симфонии не идут ни в какое сравнение с гениальными творениями Бетховена. Я также точно осознаю расстояние (в величии замысла, мелодическом разнообразии и культурной мудрости), которое отделяет мои оперы от бессмертных творений Вагнера… Тем не менее я претендую на почетное место в конце радуги».[338]

С другой стороны, он писал Гофмансталю: «Я — единственный композитор в мире, наделенный остроумием и талантом пародии».[339] Об «Ариадне» он высказывался так: «Моя партитура, как таковая, является настоящим шедевром, который в ближайшем времени никому не дано превзойти».[340]

Штраус умело торговал своей продукцией, неустанно продвигал свои оперы. Когда он считал, что их слишком редко ставят, он приходил в ярость и утверждал, что против него плетут «гнусные интриги». Он вел долгую тяжбу с Мюнхенской оперой. Ему всегда казалось, что его оперы идут слишком редко, и он постоянно изыскивал пути увеличения числа их постановок. Однажды он предложил певице Барбаре Кемп спеть главные роли в «Саломее» и «Электре» в один вечер! В 1929 году он отправил пианиста Пауля Виттгенштейна в Америку с рекомендательным письмом Тосканини, в котором говорилось, что он написал для Виттгенштейна две фортепианные пьесы для левой руки — «Парергон для «Домашней симфонии» и «Панатенфенцуг». Виттгенштейн, по его словам, «блестяще» исполнил эти пьесы, и Штраус просил Тосканини устроить концерт для этого пианиста с оркестром, которым он сам будет дирижировать.[341] Но маститый дирижер и не подумал выполнить его просьбу.

«Первоначально он был предназначен для музыкальной карьеры, — ядовито писал один критик, — но потом занялся коммерцией».

Однако рассказы о его страсти к деньгам сильно преувеличены. Конечно, он любил деньги. (Но деньги любил и Вольтер, который даже нажился на войне.) Ну и что? Помимо отчислений от выручки театров, Штраус зарабатывал и концертами. (Подсчитали, что за всю жизнь он заработал два с половиной миллиона долларов, хотя часть его капиталов растаяла после Первой и Второй мировой войн.) Штраус очень редко брался за работу во имя денег. Пожалуй, можно привести в качестве примера дополнительную музыку, которую он сочинил для фильма «Кавалер роз», и, уже в пожилых годах, в 1945 году, сюиту на тему «Кавалера роз» для оркестра. Оба эти сочинения имели одну цель — заработать. Он переписывал свои партитуры и продавал эти рукописи по высокой цене. Иногда он сочинял музыку из «дипломатических» соображений — например, военный марш во время Первой мировой войны и пару гимнов для Третьего рейха.

Он был безукоризненно честен в своих расчетах с либреттистами и издателями. Он никогда не пытался сбивать цену даже у тех либреттистов, с которыми сотрудничал после смерти Гофмансталя. Он настаивал на том, чтобы получать за свои труды полноценное вознаграждение, и отчасти с этой целью занимался организационной работой, от которой должны были выиграть все немецкие композиторы. За званым обедом в Париже он пытался объяснить свой план Дебюсси. (Обед состоялся в доме музыкального издателя Жака Дюрана, который надеялся, что встреча двух крупнейших композиторов Франции и Германии даст интересные результаты. Однако он ошибся.) Штраус толковал только о финансовых вопросах, а Дебюсси, который не понимал ни слова из того, что говорил Штраус, молчал и притворялся погруженным в мечты.

Штраус был не особенно щедр в личной жизни. Когда он приглашал к себе людей, с которыми был в хороших отношениях (или которые, по его мнению, могли оказаться ему полезными), шампанское лилось рекой, и Штраус был самим воплощением гостеприимства. Но когда он шел в ресторан (он любил маленькие ресторанчики, где его не узнавали бы), он внимательно изучал поданный счет и часто давал официанту слишком скромные чаевые. В своей книге «Гордая башня» Барбара Тухман посвящает интересную статью Штраусу.[342] В ней она рассказывает, как после парижской премьеры «Иосифа» «композитор пригласил своих друзей, специально приехавших из Германии, Австрии и Италии, на торжественный ужин в ресторане «Лару». После того как гости насладились ранней клубникой и тонкими винами, каждому был подан счет за его долю съеденного и выпитого». Однако мисс Тухман напрасно так этим возмущается: в Германии и Австрии было принято «приглашать» друзей в ресторан, где каждый платил за себя.

Во время концертных турне Штраус был вполне способен поселиться в доме друзей и пользоваться их гостеприимством, считая, что само присутствие Штрауса у них в доме должно повысить их положение в обществе. Если он был в хорошем настроении, он развлекал всех анекдотами из жизни оперных театров. Если же он был не в духе, он укладывался на диван, обложив себя подушками, и засыпал — или притворялся, что спит. Одна женщина, приглашая его к себе на званый вечер, сказала: «Пожалуйста, приходите. С вами никто не будет носиться». На это Штраус ответил: «С Рихардом Штраусом не грех немного и поноситься».

По сути дела, произведения Штрауса обладают большим юмором, чем их создатель. Однако он не был лишен этого чувства совсем и даже мог пошутить на собственный счет. В одной напыщенной послеобеденной речи его назвали «Буддой музыки». Он ответил, что не уверен, что знает, кто такой Будда, но точно знает, что сам он — Пешт. Кайзеру Вильгельму не понравился «Фальстаф». Он считал, что в этой опере нет запоминающихся мелодий, и после спектакля сказал Штраусу: «Дорогой Штраус, надеюсь, что к восьмидесяти годам вы напишете оперу получше «Фальстафа». Штраус ответил: «Ваше величество, мне тоже хочется на это надеяться!»

На оркестровой репетиции «Саломеи» к Штраусу подошел гобоист и заявил, что одно место в партитуре, может быть, и можно сыграть на фортепиано, но никак не на гобое. Штраус посмотрел в партитуру и сказал: «Не беспокойтесь. Это и на фортепиано нельзя сыграть».

Когда в 1947 году, во время его поездки в Англию, один репортер спросил его: «Каковы ваши планы на будущее?» Штраус ответил: «Я планирую умереть».

К разочарованию его биографов, Штраус не был склонен к эротике. У него были умеренные сексуальные потребности. Видимо, все это вылилось у него в музыке. Конечно, полностью в этом уверенным быть нельзя, но точно известно, что он не занимался флиртом и не изменял жене.

Я уже говорил, что он очень любил живопись и не меньше интересовался памятниками древности Греции и Египта. Однако его вилла в Гармише являла собой смесь хорошего и дурного вкуса. У него была среднего достоинства картина Тинторетто, очень хорошая маленькая картина Эль Греко, великолепные резные работы из Южной Германии, красивые гобелены. Но одновременно комнаты были заполнены заурядными безделушками и «произведениями искусства», которыми мог бы гордиться немецкий лавочник, — пивными кружками и расписными кофейными чашками.

Штраус очень много читал, и его литературные вкусы были более интернациональными по характеру, чем его пристрастия в музыке. Как он находил время столько читать? Он читал не только книги или пьесы, которые могли пригодиться ему в качестве основы для либретто, но также самые разнообразные романы и книги по истории. В 1944 году он написал Виорике Урсулеак, что он сползает в «неизлечимую старость и попусту тратит время, читая Плутарха и Ранке, Шекспира и Нестроя и малоизвестные труды Вагнера».[343] В последние годы жизни он начал систематически перечитывать Гете от его первых до последних работ, включая даже научные труды. У него было много книг русских писателей — Толстого, Достоевского и Тургенева. Среди писателей-современников он больше всего ценил Бернарда Шоу.

Шоу также высоко ценил Штрауса, в чем мы могли убедиться из его полемики с Ньюменом по поводу «Электры». После лондонской премьеры «Ариадны» редактор газеты «Нью стейтсмен» Клиффорд Шарп послал Шоу для ознакомления рецензию на оперу, подписанную «Икс» (автором рецензии был Дж. Скуайр). Шоу послал ему ответ в своем лучшем стиле:

«Я не слышал «Ариадны» и ничего не могу сказать об этой опере. Но подчеркнутые мной места являются образцом глупости и дерзости. Автор рецензии имеет полное право сказать, что изображение страсти в музыке Штрауса, на его взгляд, не убедительно, но писать, что «Штраус воображает» или «не может же Штраус на самом деле верить» — просто невежливо. Штраус — великий композитор, а Икс — не его гувернантка. И этот поучающий тон по отношению к Штраусу непозволителен. На Вашем месте я сказал бы автору, что нам не нужно, чтобы какой-то щенок говорил о Штраусе свысока и объяснял, что тот имел в виду, поскольку мы уверены, что Штраус не зря считается одним из лучших европейских композиторов.

В остальном статья не так уж плоха, но надо, чтобы автор подписал ее собственным именем. Эта подпись не будет означать, что ваша газета берет на себя ответственность за содержание статьи.

Автор вправе писать, что «Ариадна» — или любая другая работа — не произвела на него впечатления, или разочаровала его, или вызвала скуку, и даже что он считает Штрауса захваленным шарлатаном. Он же, вместо того чтобы изложить свое мнение, пытается объяснить нам, что по тому или иному поводу думает Штраус, — и таким образом выставляет дураком и себя, и своего редактора.

Дж. Б. Шоу».[344]

Это письмо, а также письмо Мейплсону, которое я привожу ниже, разыскал профессор Дэн Лоуренс, который сейчас готовит полное издание корреспонденции Шоу.

Шоу всегда выступал в защиту Штрауса. Уже глубоким стариком он играл на фортепиано «Ариадну». Но почему же он ни разу не написал для Штрауса либретто? Автор «Пигмалиона» мог бы оказаться идеальным либреттистом. И Шоу подумывал об этом. В 1907 году известный импресарио полковник Генри Мейплсон попросил Шоу написать либретто для Камиля Сен-Санса. Шоу отказался.

«Уважаемый полковник Мейплсон!

К сожалению, я связан подобным же обещанием Рихарду Штраусу. В настоящее время работа застопорилась, потому что хочу писать музыку, а он — либретто, и у обоих нас, за отсутствием практики, мало что получается.

Интересно, не собирается ли Элгар взяться за написание оперы? Я давно уже подумываю о том, чтобы написать либретто, но, хотя я получил несколько предложений, ничего из этого пока не вышло. Когда человеку за пятьдесят и он на много лет запаздывает со своей собственной, привычной работой, маловероятно, что он возьмется за что-то новое.

Искренне ваш

Дж. Бернард Шоу».

Таким образом, можно резюмировать, что Штраус обладал тонким художественным чутьем, был широко образован и любил искусство. Его музыкальная эрудиция порой побуждала его к жеманной игривости, которая может понравиться только педанту. Он любил цитировать музыкальные мотивы: например, он цитирует «Золото Рейна», когда в «Мещанине во дворянстве» к обеду подают рейнского лосося, он цитирует «Фигаро», когда в «Интермеццо» Певец говорит об изнуряющих репетициях.

Наряду с достоинствами его ума у него были недостатки характера, которые я уже отметил: в первую очередь, оппортунистический эгоизм, далеко выходящий за пределы самопоглощенности, которая наблюдается у многих композиторов. Хотя в этом плане Вагнер мог бы дать ему сто очков вперед. Когда бомбили Вену, Штраус в основном беспокоился о своих рукописях: он спрашивал Грегора, нашел ли тот безопасное место для оригинальных партитур «Кавалера роз» и «Египетской Елены», где их не могут повредить бомбы. А также просил Грегора, чтобы и все другие его рукописи были надежно спрятаны. Грегор заверил Штрауса, что его партитуры находятся «в самых надежных укрытиях вместе с работами Бетховена и Моцарта».[345]

Он никого не допускал в свой внутренний мир, мало с кем делился радостями и огорчениями. В последние годы жизни он считал, что ближе всех ему был Гофмансталь. Но на самом деле действительность по прошествии времени превратилась в сентиментальное воспоминание.

«Мой единственный Гофмансталь» — стал называть он поэта. «Мне сегодня приснилось, — писал он Грегору, — что я завтракаю в огромном особняке важного лица, но что хозяина со мной нет. Тут вошел Гофмансталь и сказал мне: «У меня для вас есть текст очаровательной одноактной оперы — с нимфами!»[346] Легко понять, что Грегор был не слишком польщен этим письмом.

Можно, конечно, теоретизировать, что дурные черты его характера усугубились в результате огромного успеха, пришедшего к нему в молодые годы. Я уже говорил, что Ромен Роллан наделил чертами Штрауса своего персонажа — композитора Хасслера. В «Жан-Кристофе», написанном до 1910 года, есть место, где он описывает, как слава подействовала на Хасслера. Это — очень точное предсказание, взгляд в зеркало будущего: «Он некритически воспринимал все приходящие ему в голову музыкальные идеи и в глубине души был уверен, что, как бы низко он ни опустился по сравнению со своими лучшими работами, он все равно превосходит всех других музыкантов. И хотя в большинстве случаев это было справедливо, из этого не вытекает, что такое убеждение способствует созданию великих произведений».

Штраус дал нам много. Но мог бы дать еще больше.

Он мог бы дать нам больше, если бы его ум не был отравлен пагубной средой, если бы его характер выработал иммунитет к моральному разложению, постигшему его страну и его народ.

Для почти любой ситуации можно найти цитату из Шекспира. Высказывание Энобарба об Антонии очень подходит к Рихарду Штраусу:

Я вижу: разум смертных — лишь частица

Их счастья, и внешнее паденье

Влечет с собой духовных качеств гибель.[347]

Примечания

1

В этом исследовании «характера и поведения художнических натур» авторы обсуждают также автопортрет Дольчи.

2

Тейлор Д. О людях и музыке.

3

По данным Американской симфонической лиги, в сезоне 1963/ 64 года Штраус занимает седьмое место среди «наиболее часто исполняемых композиторов»: Бетховена, Моцарта, Брамса, Чайковского, Вагнера, Баха. Принимались во внимание только концерты симфонической музыки. Если бы учитывались песни и оперы, Штраус мог бы занять более высокое место.

4

Письмо от 29 февраля 1884 года.

5

Письмо отцу от 24 января 1884 года.

6

Бюлов тоже часто заставлял часть оркестрантов играть стоя.

7

Так произошло в Мейнингене со Штраусом в 1886 году.

8

По нынешним ценам это приблизительно равняется жалованью в 5000 долларов.

9

Малер был на четыре года старше Штрауса, Мук — также на четыре, Мотль — на восемь, Никиш — на девять. Вейнгартнер и Шальк были на год старше. Артуро Тосканини был на три года младше, но этот выдающийся представитель дирижерского искусства до XX столетия в Германии не дирижировал.

10

Тейлор Э. Крушение династий.

11

На память приходят негодующие письма Верди во время Франко-прусской войны, как, например, письмо к Кларине Маффей от 30 сентября 1870 года: «…и этот король, который всегда говорит о Боге и Промысле Божьем, с помощью которого он разрушил лучшую часть Европы! Он считает, что ему дано изменить нравы и наказать порок современного мира!! Прямо вестник Божий!»

12

Тейлор Э. Крушение династий.

13

Письмо от 11 февраля 1884 года

14

Письмо от 31 января 1886 года.

15

Письмо от 2 февраля 1886 года.

16

Письмо от 17 октября 1890 года.

17

Письмо от 4 марта 1891 года

18

Письмо Вагнеру от 8 апреля 1869 года.

19

Письмо от 8 апреля 1869 года.

20

Цит. по кн.: Рихард Штраус. Документальные свидетельства о жизни и творчестве / Под ред. Ф. Треннера.

21

Дель Map H. Рихард Штраус: Критические заметки о жизни и творчестве. Т. 1.

22

Поскольку в Байрёйте оркестр из зала не виден, никто из присутствующих не заметил, что произошло.

23

Цит. по кн.: Стейнитцер М. Рихард Штраус.

24

Письмо от 22 февраля 1879 года.

25

Письмо отцу от 1 февраля 1884 года.

26

Письмо отцу от 12 декабря 1883 года.

27

Письмо отцу от 26 декабря 1883 года.

28

Штраус всю жизнь был азартным картежником и постоянно искал себе достойных партнеров для игры в скат. Во время гастролей часто играл в покер, но редко с большими ставками. Однако бридж, который вытеснил скат и стал излюбленной игрой в Германии, он так и не освоил. Штраус любил выигрывать. И как подозревает в своих воспоминаниях Пятигорский, Штраус часто приглашал его играть в скат не только потому, что он хорошо играл на виолончели, но и потому, что он плохо играл в карты.

29

Письмо от 10 января 1884 года.

30

Некоторые биографы утверждают, что Брейткопф и Хертель отказались издавать «Марш». Это явная ошибка. «Марш» был опубликован и до сих пор числится в каталогах Брейткопфа.

31

См.: Нъюман Э. Жизнь Рихарда Вагнера. Т. 3, гл. 21. «На основании всех имеющихся в нашем распоряжении свидетельств утверждение, что Бюлов был «обманут», следует считать неверным. Он давно понял, что Вагнера и Козиму свела вместе сама судьба, и из благородных побуждений, чтобы не причинить Вагнеру и его музыкальной карьере в Мюнхене вреда, пошел на то, чтобы они все трое продолжали этот низкий обман».

32

Цит. по кн.: Дю Мулен-Экарт Р. Ганс фон Бюлов.

33

Афоризм о трех Б — Бах, Бетховен, Брамс — приписывают тоже Бюлову. Еще одна острота непереводима, но говорящих по-немецки она может позабавить. Он сказал о сочинении, которому была присуждена награда: «Je preiser gekrönt, desto durcher fällt es». И еще одна: «Kunst» kommt von «können». Wenn es von «wollen» käme hiesse es «Wulst».

34

Это вольный перевод. На самом деле он употребил слово «Schweinehunde», что для баварца является грубым ругательством. Позже Бюлов пытался оправдаться, сказав, что употребил это слово в северогерманском значении. В Пруссии это слово не является таким оскорблением. Однако никто не поверил в эту пиквикскую уловку.

35

Цит. по кн.: Шонберг Г. Великие пианисты.

36

Там же.

37

Владелец фирмы роялей марки «Бехштейн», один из старейших друзей Бюлова.

38

Письмо от 5 августа 1869 года.

39

Деньги были отвергнуты Вагнером.

40

У Вагнера хватило здравого смысла не подписывать петицию, возможно, потому, что в то время его связывали деловые отношения с Германом Леви, Анджелом Нойманом и Йозефом Рубинштейном.

41

Из письма Гансу фон Вольцогену от 10 сентября 1880 года.

42

Записка от 22 октября 1881 года.

43

Письмо отцу от 19 февраля 1884 года.

44

Письмо отцу от 29 февраля 1884 года

45

Там же.

46

Штраус Р. Воспоминания о Гансе фон Бюлове.

47

Письмо из Кельна от 12 января 1885 года

48

Письмо Бюлову от 26 мая 1885 года. Факсимиле этого письма появилось в журнале «Музыка» в январе 1905 года.

49

Штраус Р. Воспоминания о Гансе фон Бюлове.

50

Письмо от 26 октября 1885 года.

51

Письмо от 28 октября 1885 года.

52

Письмо от 14 октября 1885 года.

53

Ньеман В. Брамс.

54

Письмо отцу от 24 октября 1885 года. Написано перед премьерой.

55

Известный немецкий актер Альберт Бассерман был одним из последних учеников Мейнингенской школы. Его отец Артур был директором театра и одним из ведущих актеров.

56

Галь Г. Иоганн Брамс: творчество и личность.

57

Произошло также недоразумение с отпуском у Мари Бюлов, которая играла в Мейнингенском театре. Она подала в отставку. Но это осложнение могло бы быть урегулировано.

58

Письмо от 19 ноября 1885 года.

59

Год спустя после этого инцидента Бюлов оказался в Вене. Брамс пришел навестить его в отель. Бюлова на месте не было, и Брамс оставил свою визитную карточку с цитатой из оперы «Волшебная флейта»: «О, дорогой, неужто я тебя никогда не увижу?» Бюлов принял этот шаг к примирению, и их дружба возобновилась.

60

Цит. по кн.: Стейницер М. Рихард Штраус

61

Письмо от 31 июля 1886 года.

62

Большая часть переписки между Риттером и Штраусом была утеряна. Однажды в Гармиш прибыл пакет. Фрау Штраус, которая регулярно просматривала почту, решила, что это очередное непрошенное либретто для оперы. Обычно такие подношения она, не раскрывая, отсылала обратно. Так она поступила и с пакетом. Как оказалось, в нем были письма Риттера и Штрауса. Пакет был утерян при пересылке.

63

Он начал это сочинение в 1884 году, незадолго до переезда в Мейнинген.

64

Река, протекающая через Мейнинген.

65

Письмо от 23 декабря 1885 года.

66

Письмо отцу от 27 апреля 1886 года.

67

Письмо родителям от 7 мая 1886 года.

68

Письмо от 23 июня 1886 года.

69

Цит. по кн.: Крауз Э. Рихард Штраус. Личность и творчество.

70

Письмо от 27 июня 1886 года.

71

Письмо от 13 декабря 1886 года.

72

Ньюман Э. Жизнь Рихарда Вагнера. Т. 3

73

Штраусу, разумеется, приходилось испрашивать разрешение на разъезды. Бюлов, советуя Штраусу получить такое разрешение, писал в письме от 15 декабря 1886 года: «Скажи бессмертному автору бессмертного «Юнкера Хейнца» (опера Перфаля), что, если он даст тебе разрешение, я обещаю не строить козни против представления вышеупомянутого, сомнительного в кассовом отношении, сочинения».

74

Скерцо было исполнено на бис.

75

Письмо из Милана от 9 декабря 1887 года.

76

Письмо из Мюнхена от 26 декабря. 1887 года.

77

Письмо Бюлову от 29 октября 1887 года.

78

Письмо от 26 октября 1887 года.

79

По неподтвержденным данным, Штраус был ранее влюблен в жену виолончелиста Мюнхенского оркестра Дору Вихан.

80

Хейфец сделал прекрасную запись этой сонаты.

81

Письмо от 24 августа 1888 года.

82

Письмо от 20 октября 1889 года.

83

Имеется в виду Брамс

84

Это, разумеется, ирония.

85

Перевод Б. Пастернака. (Примеч. перев.)

86

Осуществить постановку пьес Гауптману помог Отто Брам, возглавлявший театральное общество «Свободная сцена». Брам познакомил немецкую публику также с пьесой Ибсена «Привидения».

87

Автор поэмы «Сон в сумерки»

88

Письмо Штрауса отцу от 10 ноября 1889 года

89

Там же.

90

Там же.

91

Письмо от 13 ноября 1889 года.

92

Toyви Д.Ф. Очерки музыкального анализа. Т. 4.

93

Написано в 1891 году. Цитата из «Лексикона музыкальных инвектив», приведенная Николасом Слонимским.

94

Письмо родителям от 16 февраля 1890 года.

95

Там же.

96

Вагнер теперь считался консерватором.

97

Письмо отцу от 2 февраля 1890 года.

98

Там же.

99

Письмо Бюлову от 30 января 1892 года.

100

Там же.

101

Письмо отцу от 23 февраля 1891 года.

102

Письмо Шпицвегу из Гамбурга от 2 апреля 1893 года, приведенное в книге Макса Штейницера «Рихард Штраус».

103

Гутхейль-Шодер М. Пережитое и достигнутое.

104

Письмо из Лейпцига от 12 марта 1892 года.

105

Письмо от 7 января 1892 года.

106

Цит. по кн.: Краузе Э. Рихард Штраус.

107

Этот факт мне сообщил Виктор Рейншаген, цюрихский дирижер, который был хорошо знаком со Штраусом во время его пребывания в Швейцарии.

108

Тосканини упорно добивался правильности этого ритма. Однажды он бился над этим до изнеможения, потому что оркестру никак не удавалось сыграть так, как он хотел.

109

Цель Map H. Рихард Штраус: Критические заметки о жизни и творчестве.

110

Цит. по кн. Локспейзер Э. Дебюсси. Жизнь и взгляды.

111

Суть взглядов Штрауса, которая так оскорбила Риттера, заключена в словах Гунтрама: «Моя жизнь течет по законам мой души, мой Бог говорит со мной через меня самого».

112

«Дон Жуана» она в свое время назвала «поразительным произведением, по сравнению с которым все другие симфонические сочинения — просто лепет».

113

Письмо от 18 января 1895 года.

114

Письмо из Генуи от 27 января 1895 года.

115

Письмо от 6 февраля 1894 года.

116

Письмо из Мюнхена от 30 июня 1892 года.

117

Письмо от 16 марта 1893 года.

118

Из заметки Штрауса, написанной для венской «Нойе фрайе прессе» в 1910 году по случаю возобновления постановки оперы.

119

Нойе фрайе пресс. 1910.

120

Письмо от 12 ноября 1897 года.

121

Шух В. Письма родителям. 1882–1906 годы.

122

Козима прислала поздравительную телеграмму со словами: «Наставляй, но не будь Заратустрой. Предлагаю свои услуги в качестве гувернантки».

123

Письмо родителям от 16 апреля 1897 года.

124

В 1910 году Поссарт играл в Нью-Йорке в ряде репертуарных пьес. Он был великолепным Яго, Шейлоком и Мефистофелем.

125

Заметки, написанные для первого исполнения поэмы в Берлине.

126

Дель Map H. Рихард Штраус: Критические заметки о жизни и творчестве. Т. 1.

127

Все они — Улисс, Дон Жуан и Дон Кихот — странники. Moжет быть, домоседы меньше волнуют наше воображение?

128

Барбара Тухман в «Гордой башне» справедливо отмечает, что выбор Штраусом этой темы был продиктован временем, поскольку идеи Ницше были «символом той эпохи».

129

Цит. по кн.: Краузе Э. Рихард Штраус: Личность и творчество.

130

Цит. Францем Треннером, Роландом Теншертом и др.

131

Треннер Ф. Рихард Штраус: Документы о жизни и творчестве.

132

Письмо отцу из Берлина от ноября 1898 года.

133

Письмо отцу из Берлина от ноября 1898 года.

134

Силен Л.С.Б. От Вены до Версаля.

135

Известный скандал, в котором, помимо других лиц, был замешан принц Филипп Эйленберг, друг кайзера, не был предан огласке до 1907 года.

136

Фаррар Дж. Такое сладкое наваждение.

137

Письмо от 14 апреля 1898 года.

138

Один из них — Фридрих Рёш, которого Штраус знал со школьных лет. Он был адвокатом, а впоследствии стал композитором. Поэма «Смерть и просветление» посвящена ему. Вторым был Ганс Зоммер, по профессии физик, а позже композитор, сочинявший в основном песни.

139

Письмо родителям от 6 мая 1901 года.

140

Письмо родителям от 21 мая 1901 года.

141

Случай с Бартоком был трагическим исключением.

142

Он покинул Швейцарию в 1938 году, а умер в 1944 году, за месяц до своего семидесятидевятилетия.

143

La Revue de Paris. 15 июня 1899 года.

144

Роллан Р. Переписка. Отрывки из дневника.

145

Там же.

146

Письмо от 16 июля 1905 года.

147

Письмо от 16 (?) 1905 года

148

Письмо написано в 1898 году. Цит. по кн.: Цель Map H. Рихард Штраус: Критические заметки о жизни и творчестве. Т. 1.

149

Программные примечания Штрауса.

150

Письмо от 1 июня 1900 года.

151

Предисловие к опубликованной партитуре. Издание Эйленберга.

152

Письмо от 29 мая 1905 года.

153

Броквей У., Вейнсток Г. Музыканты: Жизнь, эпоха и достижения.

154

Из статьи Алана Рича в нью-йоркской «Геральд трибюн». 8 октября 1964 года.

155

Ланг П.Г. Музыка в западной культуре.

156

Лайф. 22 ноября 1963 года.

157

Есть некоторые сомнения в том, кто из них предложил этот сюжет. Некоторые биографы утверждают, что идею Вольцогену подал Штраус, но, скорее всего, было наоборот.

158

Вагнер и сам обыгрывал свою фамилию. Он называл себя Waggoner (от слова «Waggon» — «вагон»).

159

Опера очень понравилась Томасу Бичему, который осуществил ее постановку в Лондоне в английском переводе. Он называл ее «веселой и дерзкой».

160

Штраус дал интервью, которое было опубликовано 24 февраля 1904 года в нью-йоркской «Дейли трибюн». В частности, газета писала: «У него не нашлось приветливых слов ни для Америки, ни для американцев. В одном из первых своих высказываний, переданных через пресс-агента, он заявил, что постановкой в этом городе была осквернена религиозная сущность «Парсифаля».

161

Нью-Йорк таймс. 28 февраля 1904 года.

162

Письмо родителям из Нью Йорка от 2 марта 1904 года.

163

Письмо родителям Штрауса от 13 марта 1904 года.

164

Письмо родителям из Провиденса, штат Род Айленд, от 22 марта 1904 года.

165

Перевод И. Кашкина.

166

Первый — из пьесы «Как важно быть серьезным», второй — из «Женщины, не стоящей внимания».

167

Уайльд владел двумя языками, хотя французский не был его родным.

168

Уинвер Ф. Оскар Уайльд и скандальные девяностые.

169

На этот счет единого мнения нет. Некоторые источники утверждают, что Бернар все-таки эту роль исполнила. По моим сведениям, этого так и не произошло.

170

«Всевысочайший» — форма обращения, которую очень любил Вильгельм. В Берлине ходила шутка о том, как кайзер посетил церковь: «Его всевысочайшее высочество имел утром беседу с его высочеством».

171

Письмо отцу от 4 ноября 1904 года.

172

Малер М.А. Густав Малер. Воспоминания и письма

173

Шух В. Размышления и воспоминания.

174

Фаррар Дж. Такое сладостное наваждение.

175

Tayбман Г. Маэстро. Жизнь Артуро Тосканини.

176

Уильям Манн в своей книге «Рихард Штраус. Критический обзор опер» утверждает, что у Штрауса был с нею роман. На мой вопрос, откуда у него такая информация, он сказал, что ему сообщил об этом знакомый Штрауса, которому можно доверять. Кроме того, этот факт подтвердил и другой человек. Поскольку мне не удалось найти этому документальных свидетельств, я склонен считать это утверждение скорее сплетней, чем фактом.

177

Письмо от 29 мая 1908 года, опубликованное в «Сэтерди ревью» 30 мая 1964 года.

178

Он дал ее в переводе на французский. Электру пела Мариет Мазарин. После первого представления у нее случился обморок. Тем не менее через шесть дней она снова выступила в этой роли, еще через пять дней спела партию Электры на утреннем представлении, а вечером того же дня — партию Саломеи в опере Массне «Иродиада». Сопрано в те времена были выносливы!

179

В переводе с английского оно означает «вздор», «чепуха». (Примеч. перев.)

180

Дель Map H. Рихард Штраус: Критические заметки о жизни и творчестве. Т. 1.

181

Этот эффект он почерпнул из трактата Берлиоза об инструментовке. Штраус внес в эту работу поправки, дополнив ее своими познаниями в области современной оркестровки. Этот труд был опубликован в том же 1905 году, что и «Саломея», и до сих пор считается своего рода образцом.

182

Письмо, написанное 6 января 1907 года.

183

Трактовка Бригит Нильсон отличается сдержанностью. На мой взгляд, она — лучшая Саломея, которую я слышал. А я слышал многих.

184

Цвейг С. Вчерашний мир

185

Гофмансталя Г. фон. Избранные пьесы и либретто. Этот анализ содержится во введении к книге.

186

Хаас В. Гуго фон Гофмансталь

187

Письмо от 9 октября 1912 года.

188

Письмо от 28 января 1914 года.

189

Письмо от 11 марта 1906 года.

190

Письмо от 6 октября 1906 года.

191

Письмо от 6 июля 1908 года.

192

Письмо от 29 января 1924 года.

193

Письмо от 15 сентября 1917 года.

194

Письмо от 2 августа 1917 года.

195

Письмо от 4 августа 1917 года.

196

Куше Л. Тайное приглашение к Рихарду Штраусу.

197

Кесслер Г. Дневники. 1918-1937

198

Кесслер Г. Дневники. 1918–1937. Запись от 29 января 1907 года.

199

Письмо от 22 декабря 1907 года.

200

Этель Э. История немецкой литературы. Т. 2

201

Письмо от 11 марта 1906 года.

202

Письмо от 5 июня 1906 года.

203

Письмо от 22 июня 1908 года.

204

Она так и не спела эту партию, хотя позднее пела Клитемнестру.

205

Эти слова приписывают венскому критику Юлиусу Корнгольду, отцу композитора Эриха Вольфганга Корнгольда.

206

Силен Л. От Вены до Версаля.

207

Я слышал подобную же историю о Герберте фон Караяне. В музыкальном мире часто слышишь повторяющиеся анекдоты.

208

Позднее Штраус сказал, что музыка все же оказалась чересчур сложной.

209

Мэри Гарден, хотя она и была восхитительной Саломеей, ни разу не пела Октавиана.

210

Письмо от 12 мая 1909 года.

211

Письмо от 21 апреля 1909 года.

212

Письмо от 4 мая 1909 года.

213

Письмо от 9 июля 1909 года. Цит. по кн.: Плодотворное сотрудничество: Переписка.

214

Письмо от 10 июля 1909 года.

215

Письмо от 7 сентября 1909 года.

216

Письмо от 10 июня 1910 года.

217

Картина выставлена в Лондонской национальной галерее. Возможно, что эту сцену подсказал Гофмансталю Рейнхардт.

218

Их жалкая мелодия возникает в уме Маршаллин, когда она думает о надвигающейся старости.

219

Когда она остается наедине с Октавианом, Маршаллин говорит ему «du». Когда она его поддразнивает или недовольна им, она употребляет «er». Когда она обращается к нему официально в присутствии посторонних, она называет его «Рофрано» или «господин граф».

220

Письмо от 20 марта 1911 года.

221

Ильза Бареа в своей книге «Вена» отмечает, что человек по имени Рофрано жил таки в Вене в XVIII столетии. Его звали Иеронимо, маркиз ди Рофран, и он был членом имперского Тайного совета и испанского Верховного совета. (Миссис Бареа очень тонко подмечает, что Гофмансталь был истинным представителем старого венского духа.)

222

Ньюман Э. Еще несколько рассказов о знаменитых операх.

223

Шух В. Рихард Штраус: размышления и воспоминания.

224

Письмо от 24 апреля 1909 года

225

Письмо Штраусу от 2 января 1911 года.

226

Некоторые утверждали, что Рейнхардту поначалу не разрешили подняться на сцену, потому что он был еврей, а город Дрезден отличался махровым антисемитизмом. Но прямых свидетельств этому у нас нет.

227

Wiener Neue Freie Press. 25 января 1911 года. Позднее Штраус перестал восторгаться Шухом, поскольку тот настоял на некоторых сокращениях.

228

Существует некоторая загадка в связи с нью-йоркской премьерой. Одна из служб, поставляющая фотографии для газет, имеет у себя в архиве фотографию Штрауса, Гатти-Казаццы и Альфреда Герца. Надпись на обратной стороне фотографии сообщает, что она была сделана во время пребывания Штрауса в Америке, куда он приехал на премьеру «Кавалера роз». Однако все другие источники настаивают, что Штраус в 1913 году в Америку не ездил. Это подтверждают и его сын, Франц Штраус, и Анна Кейс, которая пела на премьере партию Софи. Никто не знает, откуда и когда взялась эта фотография. Трое изображенных на ней людей, наверное, как ни кажется это невероятным, встретились где-то в Европе. Все осложняется тем, что снимок был сделан нью-йоркским фотографом. Может быть, это случилось в 1922 году, когда Штраус приезжал в США, но в это время Герц уже не работал в «Метрополитен-опера»: он был дирижером симфонического оркестра в Сан-Франциско.

229

Колодин И. История «Метрополитен-опера».

230

Письмо от 17 марта 1911 года.

231

Письмо Штраусу от 20 марта 1911 года.

232

Штраус сказал Гофмансталю, что Д\'Аннунцио сам обратился к нему с таким предложением. На самом деле, по-видимому, все было наоборот.

233

Письмо от 23 июля 1911 года.

234

Письмо от 24 июля 1911 года.

235

Письмо от 18 декабря 1911 года.

236

Эту музыку (в сопровождении повествования) исполнял Бостонский симфонический оркестр в честь столетия со дня рождения Штрауса (1964 год). Дирижировал Эрих Лейнсдорф.

237

Ромен Роллан предлагал Штраусу заменить свою концовку на септет для главных действующих лиц. Возможно, если бы Штраус к нему прислушался, опера от этого выиграла бы.

238

За одним исключением — когда Ерица пела Кармен, а Леманн — Микаэлу.

239

Госпожа Штраус подсчитала, что сумма потерь составляла 50 000 фунтов стерлингов (эквивалентных в 1914 году 250 000 долларов), но по другим подсчетам Штраус потерял даже больше.

240

Письмо от 31 июля 1914 года.

241

Письмо от 22 августа 1914 года.

242

Письмо от 8 октября 1914 года. Цит. по кн.: Штраус Р., Гофмансталь Г. Трудовое содружество: Переписка.

243

Письмо от 16 февраля 1915 года.

244

Вогт Н. Бремя вины: Краткая история Германии 1914–1945 годов.

245

Штраус, Дебюсси и Римский-Корсаков.

246

Письмо от 31 мая 1907 года.

247

Письмо, написанное в феврале 1915 года.

248

Леопольдскрон, роскошный замок в Зальцбурге, в котором жил Рейнхардт.

249

Письмо от 4 сентября 1922 года.

250

Поначалу он назвал ее «Симфония против Христа». Объяснить это название невозможно.

251

Атлантик. Август 1965 года.

252

Немецкий критик Георг Биттнер писал: «Родилось великое музыкальное произведение. Может быть, величайшее из всех, которые видела наша сцена после смерти Рихарда Вагнера». Но это было написано на другой день после премьеры.

253

Манн У. Рихард Штраус: Критический разбор опер.

254

Уже после того, как была написана эта глава, «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке возобновила постановку «Женщины без тени» по случаю открытия сезона 1966/67 года в ее новом здании «Линкольн-центр». Декорации были изготовлены Робертом О\'Хирном, постановщиком был Натаниэль Мерилл, и дирижировал Карл Бюнн. Эта постановка великолепна. Если что-нибудь может помочь этой странной опере, так это ее показ в «Метрополитен». Гарольд Шоуберг, музыкальный обозреватель «Нью-Йорк таймс», писал 4 октября 1966 года: «Вторая сцена второго акта — одно из наиболее поэтичных и трогательных сочинений Рихарда Штрауса, и некоторые арии Барака по своей глубине и силе не уступают лучшему из им написанного. Несмотря на неудачную финальную сцену, «Женщину без тени» можно поставить на один уровень с «Кавалером роз», «Электрой» и «Саломеей». Это великая опера». Тем не менее мое мнение об этой опере остается неизменным. Она слишком неровная, в ней слишком много страниц, отмеченных надуманным вдохновением, и еще чаще — вообще не отмеченных вдохновением. Все это говорит об упадке творческих сил Штрауса.

255

Стефан П. Венская опера.

256

Цвейг С. Вчерашний мир.

257

Джордж Лондон пишет: «Классическим образцом неблагодарности и интриг венцев является их отношение к дирижерам Крипсу и Гильберту, который в послевоенный период возглавлял Управление австрийских государственных театров. Крипс, который был главным художественным руководителем Венской оперы, в 1945 году из ничего создал знаменитый Моцартовский ансамбль и почти десять лет после этого был его вдохновителем и руководителем. Гильберт наперекор властям начал ставить оперы в Венском театре практически с той минуты, как в 1945 году прозвучал последний выстрел. Постепенно его положение стало невыносимым в результате разнообразных и упорных интриг, а Гильберта прогнал с его поста реакционный и завистливый министр культуры. В 1955 году ни Крипс, ни Гильберт не присутствовали на церемонии открытия восстановленного оперного театра. Их никто не пригласил».

258

Письмо от 1 августа 1918 года.

259

Письмо Францу Шальку от 18 декабря 1918 года.

260

4 февраля 1924 года, незадолго до того, как конфликт дошел до полного разрыва, Штраус написал Шальку примирительное письмо — это была последняя попытка разрешить противоречия. В нем он обращался к Шальку как к «дорогому и уважаемому другу» и обращал его внимание на то, что, если ему, Штраусу, не будут предоставлены нужные средства, его роль в театре превратится в бессмысленный фарс. В течение четырех лет, продолжает Штраус, он старался сохранить тот высокий уровень исполнения, которого помог добиться Шальк, но теперь он узнал, что им все недовольны, что ходят разговоры о неминуемом банкротстве «государственной Оперы» (да когда она не была на краю банкротства?), что его осуждают за слишком частое отсутствие в разгар сезона и т. д.

Он собирается предпринять последнюю попытку договориться с правительственными чиновниками. Но особых надежд не питает. Он предупреждает Шалька, что сокращение ассигнований — говорят, что это уже вопрос решенный, — приведет к ухудшению работы. Он подкрепляет свои слова цитатой из «Фиделио»: «Будьте бдительны и позаботьтесь о собственной безопасности; поднимитесь на башню и захватите с собой трубача!»

В заключение Штраус пишет: «Даже если я стану экс-режиссером, я останусь в Вене: мы с вами будем играть на рояле в четыре руки или перекидываться в шахматишки. Бедная Опера! Как все это грустно».

В письме не чувствуется вражды — только разочарование. (Его оригинал хранится в Австрийской национальной библиотеке.)

261

Нойес винер журнал. 14 ноября 1924 года.

262

Письмо от 29 ноября 1924 года.

263

Штраус сочинил ко дню свадьбы очаровательную «Брачную прелюдию» для двух фисгармоний.

264

Олдрич Р. Концертная жизнь в Нью-Йорке, 1902–1923. Рецензия от 8 января 1922 года.

265

Эту игру в скат называют «наиболее жизненной сценой» в опере. Но так могут говорить только те, кто никогда не играл в карты. Настоящие игроки знают, что во время серьезной игры никакая болтовня о женщинах невозможна.

266

Письмо от 4 января 1919 года.

267

Письмо от 10 марта 1920 года.

268

Письмо от 15 апреля 1922 года.

269

Письмо Штраусу от 4 февраля 1923 года.

270

Письмо Штраусу от 14 февраля 1924 года.

271

Буш Ф. Из жизни музыканта.

272

Рецензия в номере от 7 ноября 1928 года

273

Письмо от 8 сентября 1923 года.

274

Письмо от 18 декабря 1927 года.

275

Письмо от 19 ноября 1928 года.

276

Письмо от 16 июля 1929 года.

277

Запись от ноября 1915 года. Цит. по кн.: Панофски В. Рихард Штраус: партитура жизни.

278

Кесслер Г. Дневники. Запись от 14 июля 1928 года.

279

Кесслер Г. Дневники. Запись от 18 июля 1929 года.

280

Делару Ж. Гестапо. История кошмара.

281

Документы, относящиеся к этому собранию и в целом к состоянию музыки при нацистском режиме, приведены в книге «Музыка в Третьем рейхе» под редакцией Джозефа Вульфа. Читая ее, приходишь в изумление.

282

Его брат Адольф высказывался против нацистов

283

Бруно В. Тема с вариациями: Автобиография.

284

Zeitschrift. Май 1933 года.

285

Телеграмма в «Нью-Йорк таймс» из Берлина от 7 июня 1933 года

286

Манн Э. Письма Томаса Манна. 1889 — 1936

287

Письмо от 4 апреля 1933 года.

288

Письмо автору от 24 января 1966 года.

289

Позднее — президент Международного Штраусовского общества.

290

Письмо Юлиусу Копшу от 4 октября 1934 года.

291

Анкета, датированная 12 декабря 1935 года.

292

Последняя строчка «Иеремии»: «Нельзя победить невидимое Можно убивать людей, но нельзя убить Бога, который в них живет Можно покорить народ, но нельзя покорить его дух».

293

Памятная записка от 3 июля 1935 г.

294

Письмо Цвейгу от 24 августа 1934 года.

295

Письмо от 24 мая 1935 года

296

Письмо от 17 июня 1935 года.

297

Это ложь: на втором представлении было достаточно зрителей, поскольку опера получила положительные отзывы прессы.

298

Письмо от 13 июля 1935 года.

299

«Оправдание своей жизни» — так называется популярная в то время книга кардинала Ньюмена.

300

Протокол собрания ячейки национал-социалистической партии.

301

Цит. по кн.: Краузе Э. Ричард Штраус. Фигура и труды.

302

Письмо принадлежит Францу Штраусу.

303

Случайно ли то, что после смерти Гофмансталя Штраус сотрудничал в основном с либреттистами-австрийцами? Цвейг, Грегор и Клеменс Краусс — все были австрийцами.

304

Окончательный вариант был подсказан Клеменсом Крауссом, который предложил вместо хора в финале оставить один оркестр. Позднее Штраус переработал текст хора в сочинение для хора а капелла «Подле дерева Дафны».

305

Эту историю я привожу по книге Франца Треннера «Рихард Штраус. Документы, относящиеся к его жизни и творчеству».

306

Письмо от 25 сентября 1944 года.

307

Манн Э. Письма Томаса Манна. 1948–1955.

308

Перед самым началом Второй мировой войны в Париже состоялся сотый спектакль «Саломеи».

309

Из текста на конверте с долгоиграющей пластинкой «Даная», выпущенной фирмой ДГГ.

310

Смайзер В.Л. Новая книга о современных композиторах.

311

Его долгоиграющая пластинка с «Летучей мышью» Иоганна Штрауса до сих пор считается одним из высших достижений в области музыкальной записи.

312

Из перевода либретто, сделанного Уолтером Легге.

313

Слова являются переводом сонета французского поэта XVI века Пьера Ронсара. Этот сонет нашел, по подсказке Краусса, Ганс Шваровский, молодой дирижер, которого Краусс взял в штат Мюнхенской оперы, чтобы он руководил адаптацией иностранных опер для немецкой сцены. Шваровский прекрасно знал иностранные языки и был одним из протеже Краусса, хотя одно время его подозревали в шпионаже в пользу Англии. Но это подозрение с него, по-видимому, сняли.

314

Нью-Йоркер. 2 апреля 1966 года.

315

Энциклопедия «Музыка всего мира».

316

Среди посетителей-американцев были критик Ирвинг Колодин и пианист Джозеф Канн. Штраус осведомился у них, «как поживают его американские друзья», и рассказал, что во время войны он случайно поймал на коротких волнах трансляцию «Кавалера роз» из «Метрополитен-опера». Канн сел за пианино и стал играть пьесы, которые ему приходили в голову. Среди прочих он сыграл «Лето» Гершвина, о котором Штраус сказал: «Очень милая вещь. Вы сами ее сочинили?»

317

Кардус H. Говоря о музыке.

318

Тайм. 20 октября 1947 года.

319

Дель Map H. Рихард Штраус: Критический комментарий его жизни и трудов. Т. 1.

320

Кесслер Г. Дневники. Запись от 14 ноября 1929 года.

321

Цит. по кн.: Стивене X. Музыка Белы Бартока.

322

Письмо, написанное в январе 1907 года.

323

Отношения между Малером и Штраусом более подробно разбирает Томас Вальтер в книге «Рихард Штраус и его современники».

324

Письмо от 20 мая 1911 года.

325

Стравинский И. Автобиография.

326

Зофф О. Великие композиторы в воспоминаниях современников.

327

Шух В. Рихард Штраус: Размышления и воспоминания.

328

Атлантик. Август 1965 года.

329

Шух В. Рихард Штраус. Размышления и воспоминания.

330

Там же.

331

Возможно, это ошибка. «Так сказал король» написал Делиб Шабрие написал «Король поневоле».

332

Эта опера также известна под названием «Водовоз».

333

Цвейг, который восхищался и Штраусом, и Тосканини (о Тосканини он написал эссе, в котором давал ему высокую оценку), отрицал, что Тосканини мог высказать такое суждение. Сын Тосканини Уолтер, однако, подтвердил, что его отец сказал эти слова.

334

Письмо от 27 июля 1905 года, которое находится в архиве Уолтера Тосканини.

335

Цит. по кн.: Краузе Э. Рихард Штраус: фигура и труды.

336

Письмо от 29 июля 1940 года.

337

Письмо от 10 февраля 1941 года.

338

Письмо Джозефу Грегору от 4 февраля 1945 года.

339

Письмо от 5 июня 1916 года.

340

Письмо от 20 июня 1912 года.

341

Письмо Тосканини от 29 сентября 1929 года, которое сейчас хранится в архиве Уолтера Тосканини.

342

Она изображает его как представителя периода, когда «дух Нерона витал в воздухе».

343

Письмо от 29 октября 1944 года.

344

Письмо Клиффорду Шарпу от 31 мая 1913 года.

345

Письмо от 12 января 1944 года.

346

Письмо от 14 января 1945 года.

347

Перевод О. Чюминой.

Content

Джордж Марек
Рихард Штраус. Последний романтик

Предисловие Загадка Рихарда Штрауса

Глава 1 Музыкальная жизнь Германии

Глава 2 Юность

Глава 3 Бюлов

Глава 4 Поворот к Брамсу и Вагнеру

Глава 5 Свободный полет

Глава 6 Три симфонические поэмы

Глава 7 В столице

Глава 8 «Нужда в огне» и первое американское турне

Глава 9 «Саломея»

Глава 10 Партнер

Глава 11 «Электра»

Глава 12 Великая комедия

Глава 13 «Ариадна»

Глава 14 Война и «Женщина без тени»

Глава 15 Венская опера

Глава 16 «Интермеццо», «Елена», «Арабелла». Смерть Гофмансталя

Глава 17 Штраус и нацисты

Глава 18 Оперы на либретто Цвейга и Грегора

Глава 19 Закат

Глава 20 Штраус — композитор и человек

Примечания