Джером К. Джером

Ангел, автор и другие

I

Не так давно, недели через две после Рождества, меня расстроил неприятный сон. Приснилось, что я выпорхнул из окна в одной пижаме и начал подниматься все выше и выше. Полет доставлял радость. «Меня заметили», — подумал я. Наверное, я оказался слишком хорошим, слишком добродетельным. Небольшая порция порока помогла бы продлить жизнь. Но невозможно иметь все. Мир постепенно удалялся, становился мельче, а потом и вовсе растаял в дымке. Лондон запомнился длинной вереницей фонарей на набережной. Еще немного, и от города осталось лишь слабое сияние. Именно в этот момент странного путешествия за спиной внезапно послышались ровные, неторопливые взмахи крыльев.

Я обернулся. Следом летел ангел, отмечающий добрые дела и грехи. Выглядел он утомленным, должно быть, устал от трудов.

— Да, — грустно заметил он. — Рождество — нелегкое время.

— Еще бы! — воскликнул я. — Удивительно, как вы вообще справляетесь. Видите ли, в эти дни всех нас — и мужчин, и женщин — неожиданно осеняет щедрость. Восхитительное чувство, скажу я вам.

— Остается только позавидовать, — согласился он.

— Как только открываются предпраздничные базары, сразу начинают чесаться руки, — признался я. — Одни сентиментальные картинки чего стоят! Прелестная девчушка в пушистой шубке нежными ручонками протягивает сандвич продрогшему нищему. Добродушный розовощекий сквайр одаривает рождественским пудингом благодарных деревенских жителей. Сразу хочется пойти и самому сделать что-нибудь хорошее.

— И так происходит не только со мной, — продолжал я. — Меньше всего хотелось бы, чтобы у вас создалось впечатление, будто кроме меня щедрых людей в мире не существует. Главное достоинство Рождества в том и заключается, что все вокруг добреют на глазах. Какие искренние чувства мы расточаем! Какие возвышенные поступки совершаем! С предрождественских дней и почти до конца января! Должно быть, каждое благое начинание доставляет вам глубокое удовлетворение.

— Да, — подтвердил он. — Бескорыстные порывы чрезвычайно радуют.

— И не только вас — нам самим они тоже приносят немало приятных минут, — заметил я. — Признаюсь, люблю вспоминать собственные добрые дела. Даже подумываю завести дневник и регулярно записывать достойные внимания события. Представляете, как полезно будет почитать детям?

Идея показалась ему вполне разумной.

— Должно быть, в вашей книге, — я показал на толстый том у него в руках, — собраны добрые поступки, совершенные смертными за последние шесть недель?

Фолиант выглядел весьма внушительно.

— Да, — ответил он. — Здесь подробно записано все хорошее, что успели сделать люди.

Автор рассказывает о своих благодеяниях

Не желая прерывать беседу, я полетел рядом. Не то чтобы добросовестность и тщание ангела вызывали сомнение, но зачем же упускать приятную возможность поговорить о себе?

— Пять шиллингов, внесенные в открытый «Дейли телеграф» фонд в поддержку безработных, считаются? — с трепетом поинтересовался я.

— Да, — успокоил он. — Сумма уже учтена.

— Вообще-то, если хорошо посчитать, получится целых десять шиллингов, — добавил я. — Просто в первый раз мою фамилию неправильно записали.

Он ответил, что оба взноса вошли в реестр.

— А еще я участвовал в четырех благотворительных ужинах, — напомнил я. — Правда, забыл, на какие именно цели собирались средства: по утрам голова отказывалась работать. Шампанское всегда дурно на меня влияет. Но, понимаете ли, если не заказать бутылку шампанского, то все вокруг подумают, что вы не в состоянии позволить себе лишние расходы. Не то чтобы я не любил игристые вина. Все дело в печени. Если выпить больше…

Он перебил, заверив, что ужины не прошли незамеченными.

— На прошлой неделе подписал для благотворительного базара несколько своих фотографий.

Он сказал, что помнит и об этом.

— Участвовал и в обычных балах. Дважды. Должен признаться, что не слишком увлекаюсь танцами, но всегда готов поддержать компанию и сыграть партию-другую в бридж. Даже на маскарад ходил, в костюме сэра Уолтера Рэли. Далеко не все джентльмены осмеливаются надеть бриджи и продемонстрировать обтянутые чулками ноги. Но если отсутствуют противопоказания, то почему бы и нет? Нечасто выпадет возможность предстать в самом выгодном свете.

Он заверил, что все три светских события заняли в перечне подобающее место и получили достойную оценку.

— Не сомневаюсь, что вам запомнилось, как на позапрошлой неделе я исполнил роль Толбота Чампни в «Наших парнях» на вечере в пользу фонда поддержки бедных викариев, — заметил я. — Не знаю, видели ли вы заметку в «Морнинг пост», но…

Он снова перебил, раздраженно заявив, что комментарий «Морнинг пост», каким бы ни оказался, остается целиком на совести критика, а ко мне не имеет ни малейшего отношения.

— Конечно, — согласился я. — Между нами говоря, не думаю, что фонд получил значительную сумму. Накладные расходы, с учетом закусок и прочего, как правило, забирают немалую долю. Но вот мой Толбот Чампни наверняка всем понравился.

Он ответил, что присутствовал на спектакле и уже представил начальству собственный отчет.

Я счел необходимым напомнить о четырех билетах на благотворительное представление в Альберт-Холле, сбор от которого пошел на поддержку британцев, попавших в затруднительную ситуацию в Иоганнесбурге. Далеко не все знаменитые актеры и актрисы, объявленные в афише, смогли принять участие в концерте, однако каждый прислал письмо с выражением сочувствия и поддержки. Зато те знаменитости, о которых прежде никто не слышал, явились все до одного. В целом зрелище стоило потраченных денег, жаловаться не приходится.

Конечно, имели место и другие благие поступки, хотя вспомнить удалось далеко не все. Много добра успел я сотворить. Пришла на память распродажа подержанных вещей, куда отправил всю старую одежду; случайно туда попало и почти приличное пальто, которое еще можно было надеть. А как-то раз я купил лотерейный билет: надеялся выиграть машину.

Ангел заверил, что волноваться не стоит, так как все учтено, даже то, о чем, возможно, я и сам успел забыть.

Судя по всему, ангелы тоже совершают ошибки

Любопытство одержало верх. Между нами установились прекрасные отношения, во всяком случае, так мне показалось, и я осмелился спросить, нельзя ли ознакомиться с реестром. Он ответил, что возражений быть не может, и открыл нужную страницу, а я взлетел чуть выше и заглянул через плечо. Даже сейчас с трудом верю, что увидел во сне подобную глупость.

Оказалось, что все учтено неправильно!

Вместо того чтобы пополнить кредитную часть счета, ангел записал хорошие поступки в дебет, а вдобавок перемешал с грехами — проявлением лицемерия, тщеславия, самолюбования. В графе «Милосердие» за последние полгода числилась одна-единственная запись: оказалось, что когда-то поздним дождливым вечером я уступил место в трамвае бедно одетой старушке, которая даже не потрудилась поблагодарить, потому что дремала на ходу. Если верить недобросовестной классификации, получалось, что я напрасно откликался на призывы к филантропии и зря тратил время и деньги.

Поначалу я не рассердился. Думал, что произошла всего лишь формальная ошибка.

— Каждый из поступков в отдельности отмечен правильно, — заметил я вполне дружески. — Однако должен указать на неточность. Да-да, все мы то и дело совершаем подобную оплошность: записи попали не в ту графу, в которой должны были оказаться. Остается лишь надеяться, что промахи такого рода случаются нечасто.

Ангел повернулся и посмотрел с возмутительным спокойствием и предосудительной уверенностью в собственной правоте.

— Ошибка невозможна, — бесстрастно заявил он.

— Невозможна? — вскричал я. — Ах вы невежественный…

Он устало вздохнул и захлопнул реестр.

Я настолько рассердился, что попытался выхватить книгу, но, непонятно почему, тут же начал падать. Слабый свет внизу становился все ярче, а вскоре огни Лондона с бешеной скоростью помчались навстречу. Еще немного, и я рухнул бы на шпиль Большого Бена. Несколько судорожных движений помогли избежать страшной участи и шлепнуться в реку.

В этот момент сон оборвался.

С тех пор усталое печальное лицо ангела так и стоит перед глазами. Избавиться от воспоминания почему-то никак не удается.

Возможно, было бы правильнее не тратить деньги на всякие глупости, а просто раздать их бедным, ничего не прося взамен. Способна ли та ничтожная часть нашего состояния, которую мы бездумно швыряем в ящик для пожертвований, удовлетворить непрактичного идеалиста, предложившего отказаться от финансового благополучия в пользу неимущих? Остается лишь пожать плечами.

Автор тревожится о своих инвестициях

Что, если милосердие — Это лишь слабая уступка совести, своего рода недорогая страховка на тот крайний случай, если вдруг окажется, что иной мир все-таки существует? Вдруг благотворительность отдает Господу только то, без чего мы запросто обходимся?

Вспоминаю, как одна леди занялась генеральной уборкой и решила избавиться от хлама. Акцию она назвала «Дар фонду чистого воздуха». В кучу ненужных вещей одна из дочерей положила и костыли, которые с незапамятных времен обретались на чердаке. Леди снова их вытащила.

— Нет, это выбрасывать нельзя, — заявила она. — Как знать, вдруг еще пригодятся?

Другая леди однажды собралась на маскарад. Не смогу сейчас точно назвать благотворительный фонд, однако прекрасно помню, что каждая из дам, сумевших продать больше десятка билетов, получала благодарственное письмо от возглавлявшей организацию герцогини. Билет стоил двенадцать фунтов шесть пенсов; в цену входили легкие закуски и весьма основательный ужин. Должно быть, из всей суммы бедным достались те самые шесть пенсов, во всяком случае, их парадная часть.

— Не кажется ли вам, дорогая, что декольте могло бы выглядеть более скромным? — обратилась к только что вошедшей участнице благотворительного собрания одна из приятельниц.

— Боюсь, вы заблуждаетесь, — возразила леди. — Все мы должны стараться во имя высокой цели. Разве не так, милочка?

Право, мы жертвуем на благотворительность столь солидные суммы, что остается лишь удивляться, как и почему на свете до сих пор живут бедняки. Впрочем, хорошо, что подобные люди еще существуют. Что бы мы без них делали? Наши голубоглазые девочки в пушистых шубках! Наши розовощекие сквайры! Если бы не нищие, мы бы так и не узнали об их бескорыстной щедрости. А добродетель? Разве нам удалось бы проявить ее во всей полноте? Пришлось бы помогать друг другу. Но друзьям принято дарить дорогие подарки, а шиллинг-другой в пользу бедных позволяет сразу почувствовать себя добрым самаритянином. Провидение предусмотрительно обеспечило нас нуждающимися согражданами.

Дорогая леди Щедрость! Разве вам ни разу не приходило в голову поблагодарить судьбу за то, что рядом живут обделенные судьбой собратья? Те самые чистенькие, благодарные бедняки, которые низко кланяются и нараспев уверяют, что Господь воздаст сторицей. Остается лишь надеяться, что жестокое разочарование обойдет вас стороной.

Знакомый викарий из Ист-Энда однажды с хитрой улыбкой рассказал, как к нему явилась нарядная особа и настойчиво потребовала показать, где прячутся нищие. Они сели в элегантный экипаж и поехали по убогим улицам. Леди заходила в хижины и раздавала подарки. Перед одним очень грязным и узким переулком возница в нерешительности остановился.

— Простите, миледи, — обратился он к госпоже. — Здесь карета не поместится.

Благодетельница вздохнула.

— Что ж, к сожалению, придется проехать мимо, — заключила она.

Великолепные гнедые кони помчались дальше.

Боюсь, что там, где царствует нищета, вряд ли остановится принадлежащая леди Щедрость великолепная упряжка. Улицы настолько узки, что проскользнуть по грязным мостовым сможет лишь скромная, едва заметная сестра Жалость.

Я задал неизбежный вопрос:

— Но если благотворительность не приносит пользы и поверхностным отношением к проблеме усугубляет зло, что же, по вашему мнению, следует делать?

Мыслитель вопрошает

— Если бы на земле воцарилась Справедливость, то потребность в подаяниях отпала бы сама собой, — ответил викарий.

— Но помощь ближнему доставляет огромное удовольствие, — настаивал я.

— Да, — согласился собеседник. — Лучше давать, чем получать. Я немало думал о тех, кто вынужден принимать помощь. Идеал мой далек, и нам предстоит вместе преодолеть нелегкий путь.

II

Философия и демон

Говорят, философия — это искусство создавать проблемы окружающим. Самым глубоким философом из всех, о которых мне довелось слышать, оказалась дама. Ее доставили в лондонский госпиталь со зловещим воспалением и отеком ноги. Хирург поспешно осмотрел больную и пришел к неутешительному выводу. Надо заметить, что человеком он был прямым.

— Придется отрезать, — лаконично приговорил он.

— Неужели всю?

— К сожалению, целиком, — не оставил надежды доктор.

— А других методов не существует?

— Это ваш единственный шанс, — пояснил хирург.

— О, слава Богу, что это случилось не с головой! — воскликнула леди.

Бедняки обладают серьезным преимуществом перед нами, благополучными обывателями. Судьба дарит им неограниченные возможности для занятий философией. Как-то раз мне довелось присутствовать на ужине, устроенном благотворителями для поденщиц. После трапезы мы решили повеселить гостей. Одна молодая дама, считавшая себя мастером хиромантии, взялась определять судьбу по линиям на ладони. Однако первая же натруженная рука привела чувствительную особу в глубокое уныние.

— Вас ждет серьезная неприятность, — сообщила предсказательница пожилой служанке.

Спокойное лицо осветилось улыбкой.

— Неужели только одна, милочка?

— Да, одна-единственная, — подтвердила участливая гадалка. — А дальше все пойдет гладко.

— Ах! — жизнерадостно воскликнула работница. — В нашей семье все живут недолго.

Под ударами судьбы наша кожа постепенно грубеет и превращается в толстую шкуру. В среду я гостил у друга в деревне. Когда все сели за стол, появился двенадцатилетний сын и наследник хозяина дома.

— Ну, — обратился к отпрыску отец, — и как же мы сегодня учились?

— Нормально, — лаконично отозвался юноша и со здоровым аппетитом налег на еду.

— Неужели никого не высекли? — уточнил отец с легким прищуром.

— Нет, — ответил подающий надежды молодой джентльмен после недолгого раздумья. — Кажется, нет, — уточнил он спустя пару секунд и отправил в рот солидный кусок бифштекса. — Разумеется, если не считать меня.

Когда демон безмолвствует

Философия — простая наука. Не имеет ровным счетом никакого значения, что с вами происходит, если в душе не возникает возражений. Одно плохо: в девяти случаях из десяти от возражений никуда не деться.

«Злоключения не постигнут меня без согласия внутреннего демона», — утверждает Марк Аврелий.

Беда в том, что никто из нас не может всерьез надеяться на своего внутреннего демона. Лодырь то и дело подводит и отлынивает от работы.

— Ты плохо себя вел, и сейчас я тебя отшлепаю, — пригрозила няня четырехлетнему преступнику.

— Не сможешь, — заявил в ответ находчивый малыш и обеими ручонками вцепился в стул. — Я же сижу.

Его внутренний демон, несомненно, решил, что воплощенное в няниной угрозе злоключение не должно реализоваться. Увы, в данном случае злоключение оказалось сильнее демона, и ребенка все-таки наказали.

Зубная боль не сможет нас поработить до тех пор, пока внутренний демон (при желании его можно назвать силой воли) держится за стул и сопротивляется. Но рано или поздно он сдается, и тогда нам приходится туго. Идея понятна и в теории выглядит безупречной: человеку свойственно защищаться, пуская в ход собственное воображение. Например, ваш банк внезапно прекратил выплаты. Что вы делаете? Успокаиваете себя: ничего страшного, пустяки, да и только.

Однако и мясник, и булочник почему-то считают иначе и устраивают скандал.

Вы пьете наливку из крыжовника и говорите себе, что это выдержанное шампанское. Однако наутро печень доказывает иное.

Внутренний демон неизменно желает добра, однако нередко забывает, что он не один на свете. Один мой знакомый строго придерживался вегетарианской диеты. Больше того, чрезвычайно любил рассуждать о том, что если бы малоимущие отказались от иной пищи, кроме овощей, проблема выживания не стояла бы перед ними так остро. Возможно, сторонник здорового питания был прав. Однажды он пригласил на вегетарианский ленч два десятка бедняков и умолял гостей представить, что чечевица — это бифштекс, а цветная капуста — отбивная. На третье он подал смесь морковки с пряными травами и потребовал, чтобы все вокруг притворились, будто едят сервелат.

— Вы же любите сервелат, — увлеченно доказывал он, — а вкус пищи непосредственно зависит от воображения. Достаточно сказать себе: «Я ем сервелат», — как все, что лежит на тарелке, немедленно превратится в сухую колбасу.

Кое-кому из подопытных удалось себя обмануть, однако один глубоко разочарованный молодой человек признался, что у него ничего не получается.

— Но почему вы уверены, что это не сервелат? — настаивал радушный хозяин.

— Потому что живот не болит, — честно ответил парень.

Оказалось, что, несмотря на прекрасный вкус, сервелат дурно влиял на привыкший к грубой пище желудок. Если бы наше существо ограничивалось одним лишь внутренним демоном, философствовать было бы легче. К сожалению, мы устроены сложнее.

Требуется жизненная философия

Еще один любимый аргумент философии утверждает, что все заботы и тревоги преходящи, поскольку максимум лет через сто нас уже не будет на этом свете. Следовательно, необходима теория, способная помочь существовать здесь и сейчас. Честно говоря, меня не слишком волнует собственный столетний юбилей. Куда важнее те события, которые произойдут нынешним вечером. Почему-то кажется, что если бы все, кто мешает жить, отошли в сторонку и оставили меня в покое, — сборщики налогов, критики, представители водопроводной и газовой службы и прочие мерзкие индивиды, — то мне вполне удалось бы стать философом. Я с радостью притворился бы, что все на свете — сущая ерунда, однако эти люди не позволяют абстрагироваться. Грозят отключить все, что поддается отключению, да еще и вызвать в суд. Я уверяю, что через сто лет никто из нас не вспомнит о нынешних проблемах, однако они отвечают, что речь идет не о следующем веке, а о том, что надо было сделать давным-давно. Например, год назад, в апреле. Они не желают слушать моего демона, он их просто не интересует. Если говорить откровенно, мне и самому не очень приятно думать, что спустя какую-то жалкую сотню лет придется покинуть привычный мир, разумеется, если не случится ничего экстраординарного. Куда больше радует то обстоятельство, что скорее всего эти вредные, несговорчивые сограждане тоже умрут. К тому же спустя сто лет жизнь может измениться к лучшему. Возможно даже, мне не захочется умирать. С другой стороны, если точно знать, что уйдешь на тот свет уже следующим утром, прежде чем угрозы отключить воду и газ смогут реализоваться, а повестка в суд ляжет на стол не раньше, чем к завтраку, то, вполне возможно — не утверждаю, что обязательно, — удастся испытать удовлетворение. Еще бы! Обвести мучителей вокруг пальца — что может быть приятнее! Жена одного закоренелого преступника однажды вечером навестила его в тюрьме и застала за ужином. Супруг с удовольствием поглощал жареный сыр.

— До чего же опрометчиво есть на ужин жареный сыр, Эдвард, — заметила заботливая дама. — Ты же знаешь, что печень не принимает тяжелые блюда. Завтра будешь целый день мучиться.

— Ничего подобного, — возразил Эдвард. — Не такой уж я дурак, как тебе кажется. На рассвете меня повесят.

Я долго ломал голову над одним высказыванием Марка Аврелия, пока наконец не нашел разгадку. Комментарий отмечает неясность смысла. Сам я пришел к аналогичному выводу прежде, чем обратился к комментарию. Вряд ли кому-то из смертных когда-нибудь удастся понять, что хотел сказать автор. Пассаж может означать что угодно, а может не означать ровным счетом ничего. Большинство исследователей придерживаются второй точки зрения, в то время как меньшинство полагают, что некий смысл существует, вот только разгадать его невозможно. Я же твердо убежден, что по крайней мере раз в жизни Марку Аврелию удалось отлично провести время. Домой он вернулся чрезвычайно довольным собой, хотя и сам не понимал, чему радуется.

— Пожалуй, запишу мудрые мысли немедленно, — сказал он, — пока ничего не забыл.

Ему казалось, что никто и никогда не писал ничего столь же умного, талантливого и замечательного. Может быть, он даже всплакнул, размышляя о собственном величии, а потом внезапно уснул. Наутро, разумеется, вчерашняя история забылась, а строки по неосторожности так и остались в книге. Подобное объяснение туманного отрывка представляется мне единственно возможным. К тому же близкое человеческой природе толкование немного успокаивает.

Никто из нас не способен круглосуточно оставаться философом.

Философия — наука о том, как пережить неизбежное. Большинство смертных справляются с задачей и без помощи философии. Марк Аврелий был римским императором, а Диоген — холостяком, не желавшим оплачивать жилплощадь. В наши дни необходима философия банковского клерка, содержащего жену на тридцать шиллингов в неделю, и батрака, который зарабатывает двенадцать шиллингов и при этом пытается вырастить восьмерых детей. Марка Аврелия волновали те же проблемы, которые пытались и пытаются решить другие люди.

Боги, несомненно, относятся к подоходному налогу следующим образом

— Боюсь, налоги снова придется поднять, — наверняка часто вздыхал Марк Аврелий. — Но, если разобраться, что есть налоги? Явление, вполне соответствующее человеческой природе; мелочь жизни, которую Зевс одобряет не задумываясь.

Мой внутренний демон уверяет, что налоги не заслуживают ни внимания, ни тем более душевного трепета.

Возможно, во времена Марка Аврелия глава многочисленного семейства не всегда обретал поддержку в философских изысканиях. Приходилось заботиться о новых сандалиях для детей, да и жена требовала новую тунику: разве можно показаться в амфитеатре в старой? Конечно, больше всего на свете ей хотелось бы увидеть, как лев расправляется с христианином, но, видно, не судьба.

— Черт возьми этих варваров! — так, должно быть, хотелось воскликнуть Марку Аврелию в те минуты, когда философский настрой покидал душу и тело. — Дернуло же их сжечь дома несчастных мирных граждан, пронзить копьями младенцев, а детей постарше угнать в рабство! Неужели нельзя было вести себя прилично?

Однако рано или поздно философия торжествовала, одерживая верх над мимолетной раздражительностью и быстропроходящей досадой.

— Но стоит ли на них сердиться? — наверное, спрашивал себя император. — Мы же не обижаемся на смоковницу за то, что с нее падают фиги, не обвиняем огурец в излишней горечи! Вот так и варварам изначально свойственно проявлять жестокость.

Марк Аврелий поступил следующим образом: первым делом безжалостно расправился с варварами, а потом простил. Всем нам свойственно прощать себе подобных, предварительно отомстив за причиненное зло.

В одной крошечной швейцарской деревушке я встретил девочку. Она сидела возле школьного забора, положив голову на руки, и горько рыдала. Я участливо спросил, что случилось. Всхлипывая, юная особа поведала, что хулиган-одноклассник сорвал с ее головы шляпку и теперь бессовестно играет в футбол по ту сторону забора. Я попытался утешить несчастную с помощью философии: начал рассуждать о том, что во все времена мальчишки остаются мальчишками и ожидать от них почтения к дамскому головному убору не следует, поскольку подобное отношение в принципе противоречит природе молодых джентльменов. К сожалению, обиженная девочка не проявила желания философствовать, а заявила, что мальчишка ужасен, отвратителен и она ненавидит его всей душой, так же как всей душой сожалеет о потере лучшей, самой красивой и самой любимой шляпки. Пока мы разговаривали, преступник осторожно выглянул из-за угла — с той самой злополучной шляпкой в руке. Потом вышел и протянул трофей, однако барышня не обратила внимания на попытку примирения. Я решил, что инцидент исчерпан, и отправился своей дорогой, однако, сделав несколько шагов, уступил любопытству и обернулся. С пристыженным видом обидчик медленно приближался, однако пострадавшая все так же сидела, спрятав лицо, и лила горькие слезы.

Подобного развития событий парень явно не ожидал: одноклассница являла собой воплощение безутешного горя и не замечала ничего вокруг. Он сделал еще один неосторожный шаг и неожиданно получил удар по макушке узким длинным деревянным пеналом, в котором, полагаю, хранились ручки и карандаши. Голова, должно быть, оказалась крепкой, поскольку звук гулко разнесся по долине. На обратном пути мне вновь довелось встретить очаровательное создание.

— Шляпка очень пострадала? — с искренним сочувствием осведомился я.

— О нет, — с улыбкой ответила девочка. — Да и вообще это старая шляпа, для воскресных прогулок у меня есть другая.

Батрак и вселенское добро

Меня нередко посещает философское настроение. Обычно подобное происходит после сытного обеда — в удобном кресле, с хорошей сигарой в руке. В эти блаженные минуты я с удовольствием открываю томик Марка Аврелия, карманное издание Эпикура и даже «Республику» Платона (в переводе). И не просто открываю, а всецело соглашаюсь с мудрыми авторами. Человеку свойственно тревожиться по мелочам. Давайте же воспитывать в себе душевное спокойствие и безмятежность! Природа предусмотрела все доступные фантазии испытания и заранее подготовила нас к неприятным событиям. Ничего иного просто не может случиться. Взять хотя бы того самого батрака с восьмерыми детьми и доходом в двенадцать шиллингов в неделю: не лучше ли утомленному труженику задуматься о преимуществах собственного положения? Разве он не избавлен от необходимости искать способы надежного и выгодного размещения капитала? Разве для него не восходит и не заходит солнце? Многие из нас ни разу в жизни не встречали рассвет. Зато те, кого принято называть обездоленными, наделены привилегией регулярно созерцать праздник зарождения нового дня. Так пусть же возликует их внутренний демон! С какой стати человеку печалиться, заслышав, как плачут от голода дети? Боги мудры, и они не напрасно установили нынешний миропорядок. Не лучше ли наемному рабочему поразмыслить о радостях пусть и дешевого, но коллективного труда? Правильно, пусть батрак задумается о вселенском добре.

III

Литература и средний класс

Искренне сожалею о том, что приходится высказываться о профессии литератора без должного почтения, однако длительные наблюдения наводят на определенные мысли. А именно: в наше время среди писателей существует когорта, члены которой родились, выросли и живут исключительно — не хочу никого обидеть, но все же осмелюсь высказаться прямо — в условиях среднего класса. Это те мужчины и женщины, для которых Парк-лейн навсегда останется всего лишь кратчайшим путем между кварталом Ноттинг-Хилл и Стрэндом, а справочник дворянства «Дебретт» — толстый элегантный том в красном переплете с золотым обрезом — никогда не перестанет быть обязательным украшением гостиной, вовсе не обусловленным социальной необходимостью. Какая же судьба уготована этим авторам, иными словами, нам, если мне позволено считать себя представителем стремительно сокращающегося, однако все еще многочисленного отряда служителей муз? Прежде, когда мы еще владели стилем, обладали воображением и проницательностью, умели видеть и понимать человеческую природу, опирались на знание жизни и сочувствие к превратностям судьбы, а собственные мысли выражали точно и изящно, с тонким чувством юмора, перед нами открывалась относительно широкая и сравнительно гладкая дорога. Мы черпали вдохновение в окружающей средний класс действительности, пропускали сюжеты сквозь собственную — плоть от плоти среднего класса — индивидуальность и являли творения на суд читающей публики, состоящей из представителей все того же среднего класса.

Однако случилось так, что литература потеряла всех, кому служила. Великолепная британская читающая публика утратила интерес к социальному слою, в котором находили своих героев Джордж Элиот и Чарлз Диккенс. Хетти Соррел и маленькая Эмили теперь показались бы провинциальными, а семейства Деронда и Уилфер прослыли бы местечковыми и ограниченными.

Должен признаться, что оценочные эпитеты «провинциальный» и «местечковый» всегда казались мне несколько странными. Как правило, самым суровым критиком «провинциальных черт» в литературе выступает худощавая леди, проживающая в одном из переулков лондонского района Хаммерсмит, причем не в особняке, а в доме, стоящем в общем ряду и ограниченном общими стенами. Следует ли считать искусство чисто географическим понятием? А если так, то где пролегает граница? Может быть, в радиусе четырех миль от Чаринг-Кросс? Если основываться на подобном критерии, то продавец сыра с Тоттнем-Корт-роуд неизбежно окажется тонким ценителем прекрасного, а профессор из Оксфорда может рассчитывать лишь на звание провинциального обывателя.

Желая разобраться в сложностях классификации, как-то раз я осмелился задать критически настроенному приятелю прямой вопрос:

— Ты осуждающе назвал книгу провинциальной. Но какой же смысл, по-твоему, кроется в этом определении?

— Видишь ли, — ответил он. — Я имел в виду, что литература подобного сорта должна нравиться населению пригородов, не больше.

Сам он обитал на Чансери-лейн.

Может ли интеллектуал жить в Сарбитоне?

— А как же, в таком случае, относиться к Джонсу, редактору «Вечернего джентльмена»? — недоуменно уточнил я. — Он живет в Сарбитоне, в двенадцати милях от вокзала Ватерлоо. Каждое утро в восемь пятнадцать садится на поезд и приезжает в город, а в пять десять возвращается домой. Справедливо ли утверждать, что книга плоха лишь потому, что нравится мистеру Джонсу? Или, например, Томлинсон. Как тебе отлично известно, он давным-давно переехал в Форест-Гейт, что по дороге на Эппинг. Мы с тобой оба любим у него бывать, и всякий раз приятель с увлечением показывает коллекцию какемоно — японских свертывающихся картин. Ты, конечно, отлично понимаешь, к чему я клоню. На мой взгляд, какемоно прекрасны — эти древние шедевры самобытного национального искусства представляют собой длинные свитки толстой грубой бумаги, на каждом из которых искусно изображены цветные иероглифы. Томлинсон бережно разворачивает одно драгоценное произведение за другим и подолгу держит над головой, чтобы зритель мог по достоинству оценить композицию. А потом сообщает имя мастера, сотворившего чудо в 1500 году до нашей эры, и не ленится подробно объяснить смысл картины. Увлекшись, бедняга забывает о времени и о том, что было бы неплохо накормить гостя. Жизнь в доме течет по законам вечности, а в комнатах нет даже кресел. Так вот, ответь на простой вопрос: разве Томлинсон не вписывается в рамки высокого искусства?

Другой мой знакомый живет в Бирмингеме. Ты, должно быть, о нем слышал. Страстный коллекционер и знаток карикатур XVIII века. Отдает предпочтение таким авторам, как Роулендсон и Гилрей. Сам я не слишком люблю подобные рисунки: признаюсь, они нередко лишают душевного спокойствия. Но истинные ценители сходят с ума. Объясни же, почему обладатель домика в деревне не имеет права разбираться в высоких материях?

— Ты меня не понимаешь! — раздраженно воскликнул критически настроенный приятель.

— Согласен, — ответил я. — Но именно это я и пытаюсь сделать.

— Разумеется, ценители прекрасного живут и в пригородах, и в глухой провинции. Но они не провинциалы.

— Даже несмотря на то что прочно осели в Уимблдоне или Хорнси и вполне могут признаться, подобно Роберту Бернсу: «В юго-западном почтовом округе мое сердце, доныне я там»?

— Если угодно, можешь считать и так, — прорычал приятель.

— С твоего позволения, — с радостью согласился я. — Видишь ли, таким нехитрым способом нам, людям с ограниченным достатком, легче сводить концы с концами.

Как бы там ни было, авторы современных романов старательно избегают скользких ситуаций и сомнительных поворотов сюжета. Персонажи, все до единого, населяют пятачок между Бонд-стрит и Гайд-парком. Что и говорить, в реальных условиях всей этой толпе пришлось бы нелегко: местечко тесновато. Правда, год или два назад вышел в свет довольно успешный роман, героиня которого проживала в Онслоу-Гарденс. По этому поводу один именитый критик выжал из себя следующий глубокомысленный пассаж: «Еще немного, и книга внесла бы серьезный вклад в английскую литературу». Я не поленился проконсультироваться с извозчиками, которых так много на Гайд-парк-Корнер, и выяснил, что несколько расплывчатое понятие «еще немного» в конкретном выражении насчитывает ни много ни мало одну тысячу сто ярдов.

Когда переполняющие современные романы аристократы и мелкопоместные дворяне покидают душный Лондон, уезжают они вовсе не в провинцию. Фи, как вульгарно! Путь лежит прямиком в какое-нибудь старинное родовое поместье с пышным названием, например «Барчестерские башни», иными словами, «в милый уголок на севере». Читателю остается предположить, что фамильные угодья парят в воздухе.

В каждом социальном кругу неизбежно найдутся беспокойные души, безудержно рвущиеся ввысь. Даже среди рабочего класса можно встретить утонченных, отмеченных врожденным благородством персон, которым ткацкий станок и плуг кажутся орудиями низменными и недостойными. Нежные души тянутся к изысканной и элегантной обстановке комнаты для слуг. Таким образом, на Граб-стрит всегда найдется чванливый автор, чей темперамент подтолкнет к почтительному наблюдению за богатыми и благополучными. Ручеек романов из жизни высшего класса никогда не иссякнет; проблема, однако, заключается в том, что в наши дни публика требует, чтобы все до единой истории происходили на верхней ступеньке социальной лестницы. Старина Робин Грей обязан стать сэром Робином Греем, миллионером из Южной Африки. Ну а бедняге Джеми ничего не остается, как перевоплотиться в сына старого графа, в ином случае баллада просто никого не заинтересует. Современному сочинителю детских стишков придется писать о маленьком лорде Джеке и юной леди Джилл. Прекрасно воспитанным аристократическим отпрыскам предстоит чинно разгуливать по живописным холмам бескрайних старинных поместий. Больше того, мальчик и девочка непременно должны держать серебряный прутик, на котором обязана висеть изысканно расписанная севрская ваза с источающим тонкий аромат изящным букетом роз.

Почему прохожий любит только герцогинь?

Я покупаю журнал за четыре с половиной пенса и погружаюсь в чтение. Героиня слезливой истории — молодая герцогиня. Муж ее подвержен пороку азарта, причем играет не по мелочи, а на тысячефунтовые купюры. В результате семья вынуждена поселиться в бельэтаже отеля «Карлтон». В роли злодея выступает русский князь. Воспитанный в старых традициях баронет не в состоянии угнаться за стремительно летящим временем. Какая уважающая себя героиня покинет мужа и бросит детей ради греха и ничтожных пяти тысяч фунтов в год?! Дамам прошлого — дочери священника или молодой талантливой художнице — действительно следовало бы опасаться искушения. Ну а наша современница никогда не падет ниже уровня кабинета министров.

Обратимся к менее претенциозному изданию — тому самому еженедельнику, который моя супруга считает наиболее авторитетным экспертом в вопросе фасонов блузок. На его страницах я обнаружил нечто, в прежние времена попадавшее под определение фарса. Теперь подобное произведение носит название салонной комедии и снабжено внушительной припиской «все права защищены». В перечень действующих лиц включены следующие персонажи: граф Дэнбери, маркиз Роттенборо (с богатым прошлым) и американская наследница — персонаж, который в наши дни заменяет любителям незамысловатых развлечений некогда привычную «Розу, дочку мельника».

Иногда доводится спрашивать себя, уж не повинны ли в нынешних литературных вкусах Карлайл с Теннисоном? Действительно, Карлайл твердо внушил читателям, что внимания достойны лишь биографии великих людей, а Теннисон убедительно призывал «любить тех, кто выше». Потому-то литература, вечно стремящаяся к вершине, проходит мимо простой Ромолы и спешит навстречу леди Понсонби де Томпкинс; если бы какого-нибудь современного критика угораздило родиться раньше времени, то провинциальный роман Шарлотты Бронте он окрестил бы не иначе, как «историей из жизни высшего общества».

Британская драма зашла еще дальше. Действие пьес происходит исключительно в старинных замках и, как пишут в рекламных проспектах господа из фирмы «Ламли и К°», в «импозантных городских особняках, отвечающих потребностям состоятельных джентльменов». Сведущий современный драматург понимает, что тесная комнатка не место для бурного развития событий. Случалось, правда, что кое-кому из авторов удавалось отыскать психологические коллизии даже в скромном жилище, но эти господа, должно быть, умели видеть людей насквозь.

Однажды я нечаянно сочинил пьесу и прочитал творение известному импресарио. Тот терпеливо выслушал и заявил, что произведение чрезвычайно интересно; они все так говорят. Я ожидал, что маэстро направит докучливого автора к кому-нибудь из своих коллег. Каково же было мое удивление, когда светило пожелало оставить пьесу себе, но только если будут внесены определенные изменения!

Как возвысить британскую драму

— Необходимо поднять всю пьесу на несколько ступенек, — заявил импресарио. — Ваш герой — адвокат: моя публика не интересуется простыми адвокатами. Сделайте его генеральным стряпчим.

— Но он должен быть забавным, а от генерального стряпчего шуток не дождешься.

Импресарио на миг задумался.

— В таком случае, пусть он станет генеральным стряпчим от Ирландии.

Я принял рекомендацию к сведению.

— Ваша героиня, — продолжал вершитель судеб, — дочка хозяина приморского пансионата. Моя публика не признает отдыха в приморских пансионатах. Почему бы ее отцу не превратиться во владельца отеля? Конечно, это тоже рискованно, но попробовать можно. — Воображение разыгралось не на шутку. — Нет, лучше сделайте старика управляющим директором гостиничного треста: такое положение позволит мисс не стесняться в нарядах.

К сожалению, работу пришлось отложить на несколько месяцев, а когда я вновь взялся за пьесу, вкусы театралов успели уйти далеко вперед. Британская драма захлопнула двери перед всеми, кто не вписывался в узкий аристократический круг. В итоге я так и не увидел своего смешного старика маркизом: удостоить нелепое существо более скромного титула отныне не представлялось возможным.

Как же продолжить существование нам, романистам и драматургам среднего класса? Единственно возможный ответ напрашивается сам собой. Мы мыслим лишь категорией общей комнаты, которую называем гостиной и в глубине своей писательской души нежно любим: вот распахивается двустворчатая дверь, и взгляду открывается прекрасный интерьер. Единственная известная нам драма разворачивается именно в такой комнате: герой сидит в обитом зеленым репсом мягком кресле; героиня устроилась на стуле. Презрительные взгляды и гневные слова из мира среднего класса летают над трехногими карточными столами, а узор свадебного торта под прозрачным колпаком играет роль бледного привидения.

Сейчас, когда так высоко ценится идея имперского величия, разве осмелится кто-нибудь предположить, что в общей комнате люди могут испытывать те же чувства, которые цветисто высказывают завсегдатаи салонов, обставленных в стиле Людовика XIV? Что слезы, пролитые на Бэйсуотер-стрит, столь же горьки, как и те, которые текут по щекам обитателей Одли-стрит? Что смех в Клапеме не менее заразителен, чем благородное веселье на Керзон-стрит? Но что же делать нам, тем, чьи лучшие наряды являются миру лишь в скромных интерьерах? Как нам обнажить душу герцогини, передать неровное биение сердца пэра королевства? Некоторые из моих знакомых, сторонники консервативной партии, время от времени посещают турниры «Лиги подснежников» (или их называют «судами любви»? — не знаю, потому что говорю, как посторонний; во всяком случае, от самого названия явно веет Средневековьем). Так вот, этим счастливчикам иногда удается побеседовать с титулованными дамами. Впрочем, разговор неизменно оказывается коротким из-за нескрываемого раздражения стоящего рядом джентльмена. Сомневаюсь, что диалог приносит ощутимую пользу с точки зрения знакомства с аристократическим образом мысли. И все же тем из нас, кто не имеет непосредственного отношения к уважаемой организации, не удается даже одним глазком заглянуть в высшие сферы. Так и получается, что мы ровным счетом ничего не знаем о чувствах и чаяниях спрятанного за семью замками мира красивых и сильных. Лично я однажды получил письмо от графа, однако речь в нем шла исключительно о деятельности молочной компании, возглавляемой его светлостью, о прекрасном качестве молока и о преимуществах расчета наличными. К огромному сожалению, послание не затрагивало такие важные для меня темы, как предпочтения, интересы, желания и страсти высокопоставленного автора, а также не касалось его взглядов на мироустройство в целом.

А что, если выучиться на лакея?

С каждым годом я ощущаю себя все более и более одиноким. Литературные друзья один за другим вступают в зачарованный мир аристократии и безжалостно обрубают ненужные связи со средним классом. Отныне их заботят исключительно душевные страдания королевского камердинера, затаенные чувства придворных дам и религиозные искания маркизов. Мне хочется знать, как они это делают — «как, черт возьми, они туда просачиваются». Увы, никто не рассказывает.

А я тем временем не вижу иных перспектив, кроме работного дома. С каждым годом публика все меньше интересуется книгами о жизни среднего класса. Но ведь о других классах мне ровным счетом ничего не известно. Что же делать? Заурядные люди — те из друзей, кто не считает нужным беречь самолюбие автора, — небрежно советуют «наплевать на глупости».

— Видишь ли, старик, ты знаешь ничуть не меньше, чем все эти бездельники. — Я не пытаюсь сгладить ни стиль, ни смысл высказывания, а просто цитирую. — А если даже и не знаешь, что с того? Обычный читатель знает еще меньше. Как он сможет тебя разоблачить?

Но я терпеливо объясняю, что главный закон литературы разрешает писать только о том, что знаешь на собственном опыте, причем досконально. Из этого следует, что необходимо срочно попасть в аристократическую среду, изучить и понять ее всемогущих обитателей. Только тогда можно будет заработать на хлеб единственным доступным писателю способом — сочинить роман из жизни представителей высшего класса.

Как же попасть на олимп?

Человек и его хозяин

Есть одно немаловажное обстоятельство, в котором англосакс превзошел француза, турка или русского, а заодно немца и бельгийца. Когда англосакс назначает чиновника, он назначает слугу, а когда все остальные надевают на соотечественника мундир, то немедленно увеличивают отряд хозяев. Если среди ваших приятелей обнаружится американец или англичанин, незнакомый с системой государственной службы на континенте, не пожалейте времени и составьте ему компанию: хотя бы проводите на почту, когда наивный островитянин впервые соберется отправить письмо, скажем, из Германии. Англосакс шествует уверенно, с чувством собственного достоинства, гордо и независимо глядя по сторонам и небрежно рассуждая, как бы поскорее «покончить с мелочами, зайти за Джобсоном и вместе отправиться на ленч».

Говорит наш друг таким оптимистичным тоном, словно впереди маячит бесконечный день.

Вот он бодро поднимается по лестнице и толкает дверь. Дверь не поддается. Он смотрит по сторонам и обнаруживает, что стоит перед выходом, а не перед входом. Спуститься на двадцать ступенек, чтобы преодолеть двадцать соседних? Нет, усилие кажется герою напрасным, а потому он пытается потянуть дверь на себя. К сожалению, на пути возникает суровый чиновник и высокомерно указывает верный путь.

— О черт! — восклицает англосакс, но все-таки спускается и поднимается по соседней лестнице.

— Я быстро, — беззаботно бросает он через плечо. — Подожди на улице.

Но если вы не первый день живете на свете, то непременно войдете следом: в зале можно присесть, а в кармане у вас спрятана свежая газета; за неторопливым чтением время пройдет и быстрее, и приятнее. Спутник ваш озадаченно оглядывается. Нелишне заметить, что почтовое отделение в Германии по размерам едва ли уступает Банку Англии. Посетителю приходится выбирать из двадцати окошек, каждое из которых снабжено витиеватой вывеской. Изучение приходится начинать с той, на которой значится цифра 1. Жизнь показывает, что немецкая почтовая служба не поощряет отправку писем. Не желает ли господин купить лицензию на содержание собаки? Во всяком случае, одно из окошек предлагает именно эту услугу. Следующее призывает забыть о письме, подойти и поговорить о велосипедах. Наконец бедняге кажется, что удалось найти нужное отверстие: надпись «регистрация» поддается расшифровке без особого труда и внушает доверие. Он стучит в стекло.

Не тут-то было. Никто его не замечает. Чиновник за границей, даже самый мелкий, — это человек, в чью жизнь то и дело вмешиваются неприятные существа — клиенты, которые постоянно чего-то хотят. Куда бы вы ни сунулись, везде наткнетесь на недовольное лицо. Вот, например, театральный кассир. Вы стучите в окошко как раз в ту минуту, когда он с аппетитом поглощает сандвич. С недовольным ворчанием хозяин положения поворачивается к напарнику:

— О Господи! — доносится до вас приглушенный голос. — Еще один явился! За сегодняшнее утро этой уже сотый! Все решили посмотреть пьесу. Готов держать пари, что сейчас попросит билет. Честное слово, нервы не выдерживают.

То же самое происходит и на железнодорожном вокзале.

— Смотри-ка, опять в Антверпен! Этим людям наплевать на других: ездят туда-сюда непонятно зачем.

В почтовом отделении чиновника выводит из себя чрезмерная активность граждан в вопросе переписки. Естественно, он всеми силами старается отбить у клиента охоту отправить свое нелепое, никому не нужное письмо.

— Посмотри на них, — обращается он к помощнику (вдумчивое правительство Германии заботливо снабдило каждого чиновника еще одним, дополнительным чиновником, чтобы от скуки он, не дай Бог, не заинтересовался работой). — Двадцать человек подряд! А некоторые толкутся здесь уже минут пятнадцать.

— Пусть подождут еще пятнадцать минут. Может быть, устанут и уйдут, — советует ассистент.

— Дорогой мой! — эмоционально восклицает чиновник. — Думаешь, я не пробовал? Ничего не помогает: от этих упрямцев не избавишься. И каждый требует одного и того же: «Марки! Марки! Марки!» Иногда кажется, что некоторые просто питаются марками.

— А что, если дать им их марки? — повинуясь внезапному озарению, предлагает помощник. — Может быть, оставят в покое?

Почему человек в форме смотрит так печально

— А что толку? — устало вопрошает старший по званию. — Едва уйдут эти, тут же появятся другие.

— Ах, черт! — восклицает помощник. — Ну, хотя бы новые лица, и то хорошо. На эти уже надоело смотреть.

Однажды я набрался смелости и решил поговорить по душам с немецким почтовым служащим, которому досаждал несколько месяцев подряд. Сказал я примерно следующее:

— Вам кажется, что я пишу письма — все эти рассказы, пьесы длиной в три акта — исключительно для того, чтобы досадить вам. Так позвольте же попытаться доказать обратное. Должен признаться, что ненавижу работу — ненавижу ничуть не меньше, чем вы. Ваш городок чрезвычайно мил, так что, если бы оставался выбор, я ни за что на свете не сел бы за письменный стол, а гулял бы и гулял по уютным зеленым улицам. Но что же делать? У меня семья — жена, дети. Вы и сами знаете, что это значит: регулярно просят есть, то и дело кому-то требуются новые ботинки и всякое такое. Вот и приходится сочинять разные истории и приносить вам, чтобы отправить издателям. Видите ли, вы все равно здесь сидите. Если бы вас здесь не было, если бы в городе отсутствовало почтовое отделение, то скорее всего пришлось бы обучать голубей или засовывать послание в бутылку, смолить пробку и бросать в реку, надеясь на удачу и благосклонность Гольфстрима. Но ведь вы здесь, да еще называете себя почтовыми служащими — право, искушение непреодолимо.

По-моему, я преуспел. Во всяком случае, после небольшого вдохновенного монолога чиновник встречал меня с улыбкой, а не так, как прежде — с выражением нескрываемого отчаяния на лице. Однако вернемся к нашему неискушенному другу-англосаксу.

Наконец-то перед ним открывается окошко. Хозяин повелительно приказывает назвать «имя и адрес». Не ожидая подвоха, посетитель слегка теряется и в процессе сообщения информации пару раз ошибается и исправляется, чем вызывает подозрение чиновника.

— Имя матери? — неожиданно вопрошает официальное лицо.

— Что-что?

— Имя матери! — раздраженно повторяет почтовый служащий. — Мать у вас была?

Должен заметить, что наш англосакс нежно любил свою матушку, однако та скончалась больше двадцати лет назад, и имя за ненадобностью стерлось из памяти. Кажется, ее звали Маргарет Генриетта. Или нет? Да и вообще, какое отношение имеет чья-то мать вот к этому сугубо официальному письму, которое необходимо отправить в Нью-Йорк деловому партнеру?

— Когда он скончался? — осведомился служащий.

— Кто скончался? Мать?

— Нет-нет, ребенок.

— Какой ребенок?

Негодование человека за стеклом достигает апогея.

— Мне нужно всего лишь зарегистрировать вот это письмо, — поясняет англосакс.

— Что?

— Письмо. Я хочу…

Окошко резко захлопывается прямо перед носом. Наконец минут десять спустя наш упорный соотечественник все-таки добирается до нужной точки и попадает в бюро регистрации писем, а не в бюро регистрации детской смертности. Там ему указывают, что письма бывают двух видов — запечатанные и незапечатанные.

Лично мне никогда не удавалось успешно решить эту проблему. Если вы запечатали письмо, то неизбежно оказывается, что действие совершено ошибочно и напрасно. Если же не запечатали, то вас непременно обвинят в ужасной оплошности. В любом случае письмо не может быть отправлено в том виде, в каком вы его представили. Чиновник на континенте воспитывает население точно так же, как сообразительная няня, которая посылает старшую девочку проверить, что делает Томми, и сказать брату, чтобы немедленно прекратил безобразничать. Ну а наш неудачливый друг безвозвратно утрачивает полчаса драгоценного времени и ощущение праздника жизни. Поняв, что ничего не добьется, он решает отступиться и обсудить проблему со швейцаром отеля. По ту сторону Ла-Манша швейцар — второе лицо после бургомистра. Почему? Может быть, потому, что умеет ругаться на семи языках. Но даже он не всесилен.

Единственный друг путешественника

Когда мы с товарищами однажды решили втроем совершить пешее путешествие по Тиролю, то предварительно отправили вещи из Констанца в Инсбрук по почте. Идея заключалась в том, чтобы, явившись в Инсбрук в разгар сезона после недельного лазанья по горам с одной лишь сменой белья в рюкзаке, с удовольствием облачиться в чистую цивильную одежду и в приличном виде предстать перед почтенным обществом. Сумки ждали нас на почте: мы собственными глазами видели их сквозь решетку. Но, судя по всему, в Констанце произошло какое-то неприятное событие, я так и не понял, какое именно. В результате бдительность швейцарских почтовиков резко возросла и воплотилась в специально созданную инструкцию, согласно которой посылки следовало выдавать только их законным получателям.

Что ж, распоряжение звучит вполне разумно. Никто не захочет, чтобы его посылку отдали кому-нибудь другому. Однако добросовестным служащим Инсбрука не пояснили, каким именно способом следует определять законных получателей.

И вот в один не совсем прекрасный день в почтовое отделение вползли три грязных, заросших существа и заявили, что желают получить три сумки:

— Вот эти, в углу.

Сумки оказались красивыми, чистыми, вполне респектабельными — такие всем нужны. Правда, один из бродяг протянул мятый кусочек бумаги и сказал, что это квитанция, полученная на почте в Констанце. Но ведь на пустынных склонах Тироля какой-нибудь одинокий путник мог быть ограблен тремя бандитами, после чего безжалостно сброшен в пропасть.

Главный чиновник покачал головой и потребовал привести кого-нибудь, кто способен подтвердить, что мы — это мы. Естественно, первым делом вспомнился швейцар. Стараясь держаться подальше от центральных улиц, мы вернулись в отель и выудили спасителя из его будки.

— Я — мистер Д., — представился я. — Это — мой друг мистер Б., а это — мистер С.

Швейцар с поклоном констатировал, что очень рад знакомству.

— Не могли бы вы дойти до почты и подтвердить, что знаете нас?

Любой швейцар неизменно отличается практичностью: профессия лишает этих людей сочувствия к косному формализму земляков. Вот и наш новый сторонник сразу надел шляпу и твердым шагом отправился туда, куда его пригласили. Он честно старался помочь, никто не осмелился бы сказать иного. Сообщил почтовикам, кто мы такие. Его спросили, откуда он это знает. Вместо ответа он поинтересовался, откуда, по их мнению, он знает свою мать. Просто знает, и все. Потому что знает. Таким образом, тонкий психолог намекнул на нелепость вопроса, после чего заметил, что время дорого, и потребовал выдать нам сумки и покончить с глупостями.

Его спросили, как давно он нас знает. Швейцар выразительно воздел руки: память отказывалась заглядывать в туманную даль. Мы всегда были вместе — с раннего детства.

Знает ли он еще кого-нибудь, кто знает нас? Вопрос показался почти оскорбительным. Каждый житель Инсбрука знал, уважал, глубоко почитал троих грязных, заросших дикарей. Да, каждый, за исключением нескольких косных почтовых чиновников, окончательно отбившихся от общества.

Не мог бы он пригласить хотя бы одного несомненно респектабельного горожанина, который подтвердил бы идентичность претендентов на получение сумок? Просьба заставила Господина немедленно забыть и о нас, и о наших проблемах. Диалог с почтовым служащим приобрел характер личной ссоры. Если он, швейцар приличного отеля, не достоин называться несомненно респектабельным горожанином славного Инсбрука, то в таком случае где же найти достойного?

Как плохо быть неизвестным

Оба джентльмена до крайности возбудились, и дискуссия вышла за рамки моего разумения. И все же по энергичным репликам чиновника я смутно догадался, что недружественные замечания в адрес дедушки швейцара и какой-то пропавшей коровы так и не получили достойного отпора. С другой стороны, с уст оппонента слетели язвительные намеки на известную всему городу историю о тетушке почтовика и некоем артиллерийском сержанте, после которой кое-кому следовало бы помалкивать о чужих дедушках.

Симпатии зрителей, естественно, оставались целиком на стороне швейцара. Стойкий боец с энтузиазмом отстаивал наши интересы, хотя, к сожалению, не слишком преуспел и не то чтобы очень помог. В итоге мы бесславно ретировались с поля битвы. Единственное, что оставалось, это убедить официанта выключить свет на нашем конце общего стола.

Следующим утром мы снова явились на почту. Выяснилось, что служащий неплохо откликается на вежливое обращение. Больше того, стало известно, что он и сам не прочь в свободное от службы время полазить по горам. В конце концов вероятность правомерности обладания вожделенными сумками была признана. Инструкция запрещала лишь выдавать сумки, и опытный сотрудник сам предложил выход из затруднительного положения. Мы получили возможность ежедневно приходить в почтовое отделение и переодеваться за ширмой. Нам даже разрешили пользоваться служебным входом, однако некоторые неудобства все равно сохранились, ведь, даже несмотря на чрезвычайные меры предосторожности, отдельные фрагменты наших крупных тел то и дело появлялись из-за ширмы. И все же в течение нескольких дней, до тех пор пока британский консул не вернулся из Зальцбурга, почта Инсбрука исправно служила нам гардеробной. Судя по всему, чиновники на континенте по-своему понимают и осмотрительность, и благоразумие, и безупречное выполнение инструкций.

IV

Жаль, что природа лишила нас хвостов!

Один из моих эксцентричных друзей весьма сожалеет об утрате человечеством хвостов. По его мнению, всем нам было бы полезно, подобно собакам, обладать орудием выражения радости (легкое помахивание из стороны в сторону) и гнева (строго горизонтальное положение).

— Заходите почаще, — предлагает хозяйка. — Не ждите приглашения. Заглядывайте запросто, когда идете мимо.

Мы верим и поступаем так, как нам рекомендовали. Дверь открывает служанка и на вопрос, дома ли госпожа, отвечает, что «сейчас посмотрит». Далее следует обескураживающая суета: шарканье ног, приглушенные голоса, звук открывающихся и закрывающихся дверей. В конце концов нас проводят в гостиную. Судя по всему, в результате долгих поисков запыхавшаяся горничная выясняет, что леди все-таки дома. Мы неподвижно стоим на ковре возле камина и судорожно сжимаем в руках шляпу и трость, словно боимся потерять связь с внешним миром. Ощущение почти такое же, как перед визитом к стоматологу.

Наконец впархивает улыбающаяся хозяйка. Трудно сказать, действительно ли она рада нас видеть или думает примерно следующее: «Черт подери этого бездельника! Угораздило же его притащиться именно в то утро, когда я собиралась повесить чистые шторы!»

Как бы там ни было, она старательно изображает радость и даже приглашает остаться к ленчу. В данной ситуации мы чувствовали бы себя значительно увереннее, если бы из разреза на юбке торчал хвост: осталось бы лишь посмотреть, что он делает в данную минуту: мерно и дружелюбно раскачивается или застыл параллельно полу?

Правда, существует опасение, что люди научили бы свои хвосты соблюдать правила этикета. Да, заставили бы их приветливо помахивать, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарычать от злости. Неискренность родилась в тот самый момент, когда человек придумал прикрыть наготу фиговым листком.

Впрочем, иногда возникает вопрос, так ли уж необходимо добиваться истины. Одного моего знакомого мальчика воспитывают в соответствии со странной системой. Здравомыслие его родителей вызывает серьезные сомнения. Дело в том, что они придерживаются особых принципов: внушают ребенку, что всегда и везде необходимо говорить правду, только правду и одну лишь правду. Я с интересом наблюдаю за ходом эксперимента. Если поинтересуетесь, что думает о вас юный джентльмен, он ответит прямо и откровенно. Мало кто осмеливается повторить вопрос. Как правило, следуют эмоциональные восклицания:

— Что за грубиян!

— Но ведь вы настаивали, — защищается мальчик. — Я не хотел говорить.

Оскорбленных взрослых аргумент ничуть не утешает. Но самое интересное, что правдолюбец уже обладает несомненным влиянием: те, кто осмелился подвергнуться испытанию и вышел из него с честью, живут с высоко поднятой головой.

Дети всегда говорят правду!

Вежливость была изобретена для удобства недостойных. Мы расточаем комплименты направо и налево — без разбора, ничуть не заботясь, заслужил ли собеседник похвалы или нет. Уходя из гостей, непременно сообщаем хозяйке, что провели лучший вечер своей жизни. Каждого из посетителей, пришедших в наш собственный дом, заверяем, что безмерно счастливы видеть. Вспоминаю, как одна милая дама, которую довелось встретить в пансионате небольшого городка на юге Германии, организовала катание в санях по лесной дороге. Дело в том, что подобное коллективное времяпрепровождение несколько отличается от пикника. Те из гостей, которые стремятся к более тесной компании, не могут просто уйти и затеряться в кустах, предоставив занудам счастливую возможность наслаждаться обществом друг друга. Нет, на зимних прогулках общество сохраняется в полном составе с раннего утра и до позднего вечера. Нам пришлось проехать двадцать с лишним миль вшестером в одних тесных санках, всем вместе отобедать в уединенной деревенской таверне, провести вечер в танцах и пении, а потом, уже при свете луны, отправиться обратно — все те же двадцать с лишним миль. В подобных случаях успех путешествия зависит от каждого члена компании, от его способности гармонично вписаться в общую картину. Накануне вечером, собрав всех в гостиной пансионата, наша энергичная предводительница наносила на полотно завершающие штрихи. Одно место оставалось вакантным.

— Томпкинс!

Два голоса одновременно назвали это имя, а еще три немедленно повторили. Томпкинс был прекрасным человеком — самым веселым и компанейским парнем, какого только можно представить. Его присутствие гарантировало затее яркость и неизбывный оптимизм. Героя, который прибыл лишь несколько часов назад, немедленно показали главной устроительнице. Из противоположного угла гостиной до нас доносился его добродушный смех. Решительная дама тут же встала и направилась к означенному джентльмену.

Увы! Мы совсем забыли о близорукости нашей приятельницы. Вернулась она чрезвычайно довольной, в компании мрачного типа, которого я прошлый год встретил в Шварцвальде и надеялся больше никогда в жизни не увидеть. Я отвел ее в сторону и начал умолять:

— Ради всего святого, не приглашайте… — Имя этого человека я забыл, надеюсь, что скоро забуду и его самого, после чего буду чувствовать себя значительно лучше. Для удобства назову его Джонсоном. — Не успеем проехать и полдороги, как он превратит праздник в похороны. Мне уже довелось лазить с ним по горам. Единственное достоинство господина в том, что рядом с ним все остальные неприятности сразу бледнеют.

— Но кто же такой Джонсон? — удивленно осведомилась дама.

— Вот это существо, которое вы зачем-то привели. Ну почему, почему выбор пал именно на него? Где же женская интуиция?

— Боже мой! — горестно воскликнула собеседница. — Я думала, это и есть Томпкинс. Он с готовностью принял приглашение.

Леди считала, что вежливость превыше всего, а потому наотрез отказалась сообщить новому знакомому, что приняла его за другого, более приятного обитателя пансионата. К несчастью, худшие опасения оправдались в полной мере. Путешествие Джонсон начал со ссоры с возницей, а весь путь посвятил рассуждениям о налоговой системе. Хозяину таверны поведал все, что думает о немецкой кухне, а потом потребовал открыть все окна. Один из членов нашей компании, немецкий студент, затянул песню «Германия, Германия превыше всего!», и в результате разгорелась жаркая дискуссия о месте чувства в литературе. Джонсон завершил спор резким осуждением тевтонского характера в целом. Мы не танцевали. Джонсон заявил, что, разумеется, может говорить только от своего имени, но лично он считает, что созерцание дам и мужчин средних лет, прыгающих в обнимку, словно малые дети, наводит на окружающих тоску. Несдержанное поведение естественно только для молодежи, так пусть молодые и веселятся. Лишь четверо из нашей компании могли с некоторой долей вероятности отнести себя к возрастной категории «до тридцати», но они сжалились над остальными и не стали демонстрировать собственное превосходство. Обратную дорогу Джонсон оживил глубокомысленным анализом полученного удовольствия, разобрав по пунктам, на чем именно основывались приятные впечатления и из каких конкретных компонентов состояли.

И что же? Желая узурпатору спокойной ночи, наша очаровательная хозяйка поблагодарила его точно в тех же выражениях, с какими обратилась бы к Томпкинсу — достойнейшему из достойных, чье безупречное чувство юмора и несомненная, безошибочная тактичность сделали бы день поистине незабываемым.

Каждый получил причитающееся по праву!

Мы дорого платим за стремление к искренности. Например, с некоторых пор окончательно утратили возможность с благодарностью принимать похвалы в свой адрес: признание просто обесценилось. Случается, люди крепко жмут мне руку и сообщают, что с удовольствием читают мои книги. Но теплые слова лишь раздражают. Не то чтобы я недооценивал комплименты — на подобное высокомерие не способен никто. Нет, я просто не верю, что собеседники говорят то, что думают. То же самое они сказали бы, не прочитав ни строчки из написанного тем автором, которому старательно льстят. Если я захожу к кому-нибудь домой и вижу, что на диване вверх обложкой лежит раскрытая книга, написать которую судьба приказала именно мне, то в мозгу немедленно зарождается подозрение. Вполне возможно, что накануне моего появления между хозяином и хозяйкой произошел следующий диалог:

— Не забудь, завтра должен прийти этот Дж…

— Завтра? Неужели нельзя было сказать пораньше?

— Говорил еще на прошлой неделе. Вечно ты все забываешь!

— Нет, не говорил. Я бы запомнила. Он что-то собой представляет?

— Ничего особенного. Всего лишь пишет книги.

— Какие книги? Хотя бы приличные?

— Разумеется, приличные. Иначе я бы его не пригласил. Сейчас эти люди ходят из гостиной в гостиную. Кстати, у нас найдется хоть одно из его сочинений?

— Вряд ли. Впрочем, надо посмотреть. Если бы сказал раньше, можно было бы заказать.

— Ничего, я как раз собираюсь в город. Заодно по дороге загляну и в книжный.

— Денег жалко. Может быть, лучше взять в библиотеке?

— Нет, давай купим. Так солиднее. Ничего, потом подарим кому-нибудь на день рождения.

С другой стороны, диалог мог звучать и иначе. Например, хозяйка вполне могла бы воскликнуть:

— О, как я рада, что он придет! Давно мечтала познакомиться!

Возможно, она с нетерпением ждала выхода моего нового романа и купила книгу едва ли не в день публикации. А теперь читает уже во второй раз, но отвлеклась и случайно забыла в любимом уголке дивана. Увы, привычка к лицемерию и осознание всеобщей неискренности свела все комплименты к пустым, ничего не значащим формулам. В одной гостиной меня увлекла в сторонку знакомая леди. Только что прибыл главный гость — маститый писатель.

— Скажите, — потребовала леди, — что он написал? Мне совсем некогда читать.

Я уже собрался ответить, как в разговор вклинился один заядлый шутник.

— «Монастырь и семейный очаг», — поведал он. — А еще «Адама Бида» (тому, кто случайно забыл, напоминаю: первое произведение принадлежит перу Чарлза Рида, а автор второго — Джордж Элиот).

Остряк хорошо знал мою собеседницу. Она отличалась добрым сердцем, но слегка сумбурным складом ума. В тот вечер известному сочинителю пришлось выслушать пространную хвалебную речь в адрес каждого из этих романов. Они оказались в числе тех немногих, которые она сумела прочитать, так что комплименты не потребовали особых усилий. Впоследствии леди призналась, что нашла литературного льва весьма приятным, но…

— Если не считать того, — добавила она со смехом, — что он слишком много о себе воображает. Представляете, заявил, что считает обе книги шедеврами англоязычной литературы.

Порой бывает полезно упомянуть имя автора. Некоторые этого никогда не делают, особенно если речь идет о театральных произведениях. Один уважаемый драматург рассказывал, что однажды повел приехавших из колонии друзей на пьесу собственного сочинения. После приятного обеда в хорошем ресторане гости выразили желание отправиться в театр, и он решил сделать сюрприз: утаил, что пьеса вышла из-под его собственного пера. Заглянуть в программку заядлые театралы не потрудились. По ходу действия выяснилось, что комедия не соответствует чувству юмора колониальных собратьев. В итоге первое действие они просидели в унынии, а едва занавес закрылся, нетерпеливо вскочили.

— Нет уж, с меня хватит! — воскликнул один из разочарованных ценителей.

— Пойдемте лучше в «Эмпайр», — предложил второй.

Драматургу ничего не оставалось, как покинуть зал вслед за друзьями. Он решил, что во всем виноват обед.

Один мой молодой приятель из хорошей семьи совершил мезальянс: женился на дочери канадского фермера — милой, искренней, невероятно хорошенькой девушке, один лишь изящный мизинчик которой вобрал в себя больше воли и характера, чем рассеяно в томных фигурах других молодых особ. Я встретился с молодым супругом примерно через три месяца после того, как пара вернулась в Лондон.

Выступать должны лишь те, у кого это хорошо получается

— Ну, — поинтересовался я, — и как тебе семейная жизнь?

— О, моя жена — самое очаровательное существо на свете, — ответил приятель. — У нее только один недостаток: верит всему, что говорят окружающие.

— Не волнуйся, это скоро пройдет, — утешил я.

— Хорошо бы, — вздохнул он. — Порой случаются достаточно неприятные казусы.

— Да, наверное, излишняя доверчивость создает определенные трудности, — согласился я.

— Понимаешь, Клер не отличается прекрасным образованием и не может похвалиться светской утонченностью, — продолжил супруг, явно радуясь возможности заполучить сочувствующего слушателя. — Собственно, она никогда не претендовала на образованность, культуру и прекрасные манеры. И женился на ней я вовсе не из-за этого. Но сейчас бедняжке начинает казаться, что, сама того не сознавая, она давно постигла все светские тонкости. Играет на фортепиано, как школьница на родительском собрании. Предупреждала собравшихся, что владеет инструментом плохо, по крайней мере пыталась предупредить. Но все вокруг начали уверять, что такого не может быть, что они слышали хвалебные отзывы и теперь мечтают насладиться высоким мастерством. Моя жена — воплощение доброты: готова встать на голову, если кто-нибудь очень попросит. И вот она решила, что гостям действительно жизненно необходимо послушать музыку, и не посмела отказать. Льстецы тут же заявили, что исполнительница обладает необыкновенным туше — так оно и есть, только сама она даже не в состоянии понять, о чем речь. Почему же талантливая леди не занялась музыкой профессионально? Доверчивая девочка всерьез задумалась об упущенных возможностях. Публика не насытилась, просила играть еще и еще и не встретила отказа. В следующий вечер мне пришлось стыдливо прятаться в темном углу и слушать четыре пьесы подряд, причем одной из них оказалась соната Бетховена. Мы заранее знали, что прозвучит соната Бетховена. Прежде чем начать играть, жена объявила название произведения, иначе можно было решить, что звучит ее собственный опус. Все мы сидели с деревянными физиономиями и разглядывали пол. Когда пытка закончилась, те, кто не смог пробраться к исполнительнице, чтобы вдоволь поглумиться, окружили меня. Всем хотелось знать, почему я держал сокровище в секрете и никому не говорил, что открыл яркое музыкальное дарование. Честное слово, однажды не выдержу и оттаскаю кого-нибудь из лицемеров за нос. Чувствую, что так оно и случится. А еще Клер обожает декламировать какую-то странную поэму. До сих пор не понимаю, что это за сочинение — комическое или серьезное. В исполнении жены воплотились худшие качества обоих жанров. Главным образом речь идет об ангеле и ребенке, однако примерно в середине поэмы в сюжет вклинивается собака, и с этой минуты уже невозможно понять, кто именно произносит реплики: иногда кажется, что ангел, а потом вдруг оказывается, что собака. Легче всего узнать ребенка: тот почему-то постоянно гнусавит. Мне пришлось выслушать кошмарное творение уже не меньше полусотни раз. И представьте себе, неутомимая артистка готовит новый номер!

Мир наделен скрытым смыслом!

— Больше всего страдаю оттого, — продолжал жаловаться приятель, — что приходится наблюдать, как любимая женщина выставляет себя на посмешище. Но что же делать? Если попытаться объяснить все, как есть, бедняжка сгорит со стыда, а ее искренность, пожалуй, главная составляющая очарования, окажется безжалостно растоптанной. Проблема зашла далеко. Например, Клер не слушает моих советов относительно нарядов. Только смеется и повторяет ту ложь, которой дамы обычно потчуют молодую неопытную особу, уродующую себя нелепой одеждой, особенно если девушка хороша собой и вызывает откровенную зависть. На прошлой неделе, стоило мне отпустить жену одну в город, как она сразу купила шляпку. Да еще какую! Стоит лишь добавить свечи, и получится самая настоящая рождественская елка. Так вот, лицемерки потребовали немедленно снять головой убор и принялись рассматривать, якобы для того, чтобы заказать себе точно такие же. Ну а глупышка сидела в полном восторге и с удовольствием объясняла секреты фасона. На все рауты мы приезжаем на полчаса раньше назначенного срока, потому что жена боится опоздать хотя бы на минуту. Видите ли, однажды ей сказали, что без нее вечер не начнется, только присутствие главной гостьи придает собранию смысл. А уезжаем всегда последними: остальные дамы могут делать что угодно, но, как только супруга покинет гостиную, воздух наполняется неизбывной печалью. Она уже едва не падает с ног от усталости, да и хозяевам все давно надоело, однако стоит мне посмотреть на часы, как начинаются жалобные просьбы посидеть еще немного. Супруга верит и называет меня жестоким и бессердечным предателем, готовым оставить в беде преданных друзей. Ну почему, почему все мы упорно продолжаем эту нелепую игру? В чем заключается смысл вечного лицедейства? — с горестным недоумением воскликнул приятель.

Достойного ответа я не нашел.

V

Огонь и иностранец

Непонятные люди эти иностранцы. Порой, в моменты отчаяния, я почти готов бросить непредсказуемых эксцентриков на произвол судьбы: мне безразлично, что стрясется спустя полчаса. Признаюсь, согласен даже позволить им совершать бесконечные глупости, иными словами, готов умыть руки и заняться собственными делами. Что и говорить, порой все мы подвержены слабости. Неразумные обитатели Европейского континента вполне способны сидеть холодным вечером на продуваемой восточным ветром террасе кафе и беспечно резаться в домино. Могут стоять на открытой площадке трамвая, рассекающего ледяной воздух с бешеной скоростью пятнадцать миль в час, и отказываться войти внутрь, даже если просит леди. Но в то же время в железнодорожном вагоне, где можно поджарить рыбу, положив ее под сиденье, не позволяют открыть окошко, зажигают сигары, чтобы согреть носы, и даже не расстегивают воротники шуб.

В их домах двойные окна герметично заклеены в течение трех, а то и четырех месяцев в году. Если вы осмелитесь подойти к печке ближе чем на ярд, то рискуете обжечь лицо — раскаленный воздух опасен. Путешествия способствуют расширению кругозора. Кроме того, за границей британец постепенно начинает понимать, что в некоторых отношениях его соотечественники далеко не настолько глупы, как принято считать. Было время, когда я сидел, вытянув ноги, перед английским камином, который издавна топят углем, и с почтительным вниманием слушал, как знающие люди доказывают неразумность и неэкономичность наших методов.

Все тепло от огня, объясняли умники, вылетает в трубу. Я не осмеливался возразить, что, даже несмотря на предательскую трубу, возле камина тепло и уютно. Не осмеливался потому, что опасался: вдруг греет вовсе не огонь, а всего лишь британская глупость? Как может греть огонь? Ведь тепло вылетает в трубу. Должно быть, согревал меня жар невежества. Кроме того, если, сидя возле камина и пристально глядя в огонь, не удалось бы, пусть даже посредством самовнушения, ощутить тепло, то что же в таком случае делать в противоположном конце комнаты?

Оставалось надеяться на утешительный ответ. Например, такой.

Никто не заставляет сидеть вдали от камина, на холоде. Делать там нечего. Здесь, возле семейного очага, вполне достаточно места для тех, кто по-настоящему дорог. Сидеть всем вместе у огня не менее разумно, чем прятаться по дальним углам. Тепло и свет способны собрать родных и друзей, Именно родные и друзья напомнили мне, как занимающая середину комнаты печка с длинной уродливой трубой позволяла сидеть вдоль стен, подобно пациентам в приемной доктора, время от времени подбрасывая в топку кокс и картофельные очистки.

С тех пор я успел приобрести богатый опыт общения с печкой, сконструированной по законам современной науки. И что же? Теперь мечтаю о старомодном, антисанитарном, расточительном, нелогичном открытом источнике тепла. Хочу, чтобы дым улетал в трубу, а не оставался в комнате, отзываясь болью в висках и противным головокружением. Входя в дом с заснеженной улицы, хочу видеть живой огонь и слышать, как пламя, весело потрескивая, спрашивает:

— Ну что, старик, холодно? Ничего. Проходи, садись. Не бойся, протяни руки. Правильно, не стесняйся, отодвинь этого лежебоку-кота на пару ярдов в сторону. Он здесь уже целый час жарится, лентяй. Того и гляди, кости размякнут. Ну, поставь ноги на решетку. Через пару минут подадут чай.

Моя британская глупость

Люблю остановиться возле огня и погреть спину: да, просто приподнять полы сюртука, засунуть руки в карманы и постоять несколько минут. Мне не мила безликая, равнодушная белая печь где-нибудь в углу, за диваном: уж очень она похожа на фамильный склеп. Возможно, эта штука греет и соответствует требованиям гигиены, но все равно доверия не вызывает. Согласен, у нее есть объективные достоинства, например шкаф, куда можно положить вещи на просушку. Можно даже о них забыть. В этом случае через некоторое время окружающие начнут жаловаться на запах гари и неуверенно высказывать надежду на отсутствие в доме пожара. Вам останется лишь успокоить гостей, сказав, что скорее всего горят ваши собственные ботинки, и ничего больше. Порой сложными домашними агрегатами управляют при помощи специального рычага. Если загрузить слишком много топлива и неправильно повернуть ручку, опасная штука взорвется. А если угля совсем не положить, а огонь вдруг внезапно вспыхнет, то тоже взорвется. Просто система не умеет привлекать к себе внимание другим способом. На континенте легко определить, когда огонь вышел из-под контроля. То и дело можно услышать примерно следующие разговоры.

— Кажется, взорвалось в столовой, — замечает кто-нибудь из домашних.

— Нет, не похоже, — возражает другой. — Хлопок раздался сзади. Наверное, это в моей спальне.

Вскоре начинают отваливаться куски потолка, а потом вы замечаете, что прямо на вас медленно падает зеркало.

— Нет, все-таки это здесь, в гостиной. Странно, как трудно понять, откуда доносится звук.

Вы хватаете в охапку детей и стремглав выскакиваете из комнаты. Спустя некоторое время, когда паника отступает, возвращаетесь и с опаской осматриваетесь. Кажется, взрыв оказался легким. Банкнота достоинством в десять фунтов и пара водопроводчиков за неделю приведут дом в порядок. Говорят, немецкие печи весьма экономичны, однако необходимо научиться их понимать. Тешу себя надеждой, что в конце концов постиг тайну. Познание стоило не дороже пятидесяти фунтов. Теперь пытаюсь обучить членов семьи. Жаль только, что лодыри не хотят учиться.

— Делай сам, — заявляют они и суют мне в руку совок для угля. — Мы боимся.

До чего же уютная, патриархальная картина: глава семьи гордо стоит между восхищенными, полными трогательного доверия к его могуществу домочадцами и вселяющей ужас, готовой в любую минуту взорваться печью. Родные собираются вокруг всезнающего мастера и с надеждой взирают на смельчака, которого не пугают даже заграничные устройства. Но случаются дни, когда даже я устаю от сложной и ответственной процедуры растопки.

Дело в том, что недостаточно ознакомиться с каким-то одним конкретным экземпляром. Практично настроенный иностранец гордится обладанием различных аппаратов, каждый из которых требует особого тонкого подхода. До сих пор я рассказывал лишь о печах, применяемых в гостиных и спальнях. Холл требует устройства совсем другого рода: здесь должна стоять гордая железная особа, склонная презрительно воротить нос от кокса и картофельных очистков. Если вы предложите ей что-нибудь помимо лучшего угля, она немедленно возмутится, то есть взорвется. Жизнь в окружении множества упрямых, своевольных отопительных систем чем-то напоминает попытку приятно провести вечер в компании раздражительных, сварливых, вспыльчивых старых полковников. В кухне стоит печь, которую следует использовать исключительно для жарки: она не согласится принять ничего, кроме дров. Если, от чистого сердца желая добра, накормить её углем, она сделает то же самое, что и все остальные, — взорвется.

В Бельгии популярна одна особенно хитрая печка. Капризная мадам снабжена маленькой дверкой сверху и маленькой дверкой снизу, а потому очень похожа на перечницу. Настроение ее всецело зависит от этих самых дверок. Иногда выясняется, что нижнюю надо закрыть, а верхнюю, напротив, следует оставить открытой. Или наоборот. Или обе должны быть открыты или закрыты — угадать трудно. Весьма капризное и привередливое существо.

Обычной логикой вы ничего не добьетесь. Чтобы постичь таинство бельгийского агрегата, необходимо родиться в создавшей его стране. Секрет заключается в интуиции: только бельгийская кровь позволит найти общий язык с бельгийской печкой. По сути дела, вы общаетесь с избалованным домашним любимцем. Взрывается он нечасто, зато, когда сердится, подбрасывает в воздух крышку и раскидывает по комнате угли. Можно сказать, что огонь живет в железном шкафу. Когда он вам нужен, вы открываете дверцы, которые крепятся на обычных шарнирах, и впускаете в комнату тепло. А как только становится слишком жарко, пытаетесь запихнуть тепло обратно. В итоге конструкция падает, горничная вскидывает руки, восклицает: «Mon Dieu!» — и громко зовет повариху и служанку. Те тоже восклицают: «Mon Dieu!» — после чего выливают на хулиганку несколько ведер воды. К тому времени как в комнате воцаряется мир, вы твердо решаете заменить порождение бельгийского остроумия обычной взрывоопасной системой, к которой хотя бы уже успели привыкнуть.

Меня считают сумасшедшим

В своем собственном доме вы, разумеется, можете настежь открыть окна и победить заграничную печку. Вся улица сочтет вас сумасшедшим. Ну и что? Все иностранцы и так непременно считают англичанина сумасшедшим. Можно сказать, что сумасшествие — его врожденная привилегия. Так что во мнении улицы вы уже не упадете ниже, чем прежде, зато получите возможность нормально дышать. Но вот в вагоне поезда сумасшествие не допускается. В Европе, если вы не готовы раскидать всех пассажиров, выбросить в окно кондуктора и захватить поезд, надеяться на глоток свежего воздуха бесполезно. За границей действует нерушимое правило: если хотя бы один из присутствующих не хочет, чтобы окно открыли, окно остается закрытым. Теплолюбивый европеец не будет с вами спорить, а просто позвонит, вызовет кондуктора и сообщит, что температура в вагоне опустилась намного ниже девяноста градусов по Фаренгейту. Должно быть, окно открыто.

Кондуктор, как правило, происходит из отставных военных. Он понимает, что значит получить пулю в лоб, понимает, что значит вылететь из окна на полном ходу, но не понимает обычных санитарных норм. Если, как я уже объяснил, вы его пристрелите или безвозвратно вышвырнете в окно, это его, пожалуй, убедит. Во всяком случае, он даст вам возможность обсудить вопрос со вторым кондуктором, который в результате ваших действий уже стал первым. Поскольку по поезду раскидано не меньше десятка этих парней, процесс обучения может затянуться и даже несколько наскучить. В конце концов вы сдадитесь и подчинитесь правилам.

Но только в том случае, если вы не американская дама. Никогда еще мое сердце не переполнялось столь искренней любовью к американскому народу, как по пути из Берна в Веве. Вот уже битый час мы сидели в атмосфере, которая, несомненно, лишила бы склонности к наблюдениям даже великого Данте. Уверен, не прошло бы и десяти минут, как гений потерял бы всякий интерес ко всему, что происходит вокруг. Он не стал бы задавать вопросов, а шепнул бы на ухо Вергилию:

— Выведи меня отсюда, старик. Умоляю!

Порой я мечтаю превратиться в американскую даму

Вагон переполнен, преимущественно немцами. Все окна закупорены, все вентиляторы перекрыты. Горячий воздух циркулирует по ногам. Семнадцать мужчин и четыре женщины непрестанно курят, двое детей сосут мятные леденцы, пожилая пара не может пропустить ленч, щедро приправленный чесноком. На станции дверь распахивается настежь. Европеец обычно приоткрывает ее лишь немного, проскальзывает внутрь и снова плотно закрывает как можно быстрее. Но на сей раз в вагоне появляется не европеец, а американская дама, изучающая Старый Свет в сопровождении пяти других американских дам. Все они бодро входят, нагруженные множеством сумок. Шесть мест рядом найти не удается, поэтому вновь прибывшие рассеиваются по вагону. Едва каждая из путешественниц освобождается от багажа, как тут же бросается к ближайшему окну и резким движением распахивает его настежь.

— Удивительно, — произносит первая дама. — Неужели здесь до сих пор никто не умер?

Идея, насколько я понимаю, заключается в том, что асфиксия неминуемо приводит к коматозному состоянию, а потому, если бы спасительницы не появились вовремя, все мы скончались бы, не приходя в сознание.

— Необходимо обеспечить циркуляцию воздуха, — поддерживает вторая американка.

И вот они открывают дверь в конце вагона, вчетвером выходят в тамбур и, приятно беседуя, наслаждаются пейзажем, в то время как две оставшиеся спутницы делают то же самое в противоположном конце и начинают с энтузиазмом фотографировать Женевское озеро. Все присутствующие вскакивают с мест и на шести языках осыпают американок проклятиями. Естественно, в дело идут аварийные кнопки, после чего на помощь прибегают встревоженные кондукторы. Но и они оказываются бессильны: путешественницы встречают претензии с жизнерадостной непреклонностью и упорно отстаивают свои права, естественно, при настежь распахнутых окнах и дверях. В конце концов кондукторы, которым, несомненно, уже приходилось иметь дело с американскими дамами, пожимают плечами и ретируются. Пассажирам ничего не остается, как распаковать чемоданы и достать все имеющиеся в наличии теплые вещи, начиная с шалей и заканчивая пижамами с начесом.

Потом мне довелось встретить очаровательных попутчиц в Лозанне. Они весело сообщили, что швейцарские власти приговорили каждую к сорока франкам штрафа. Правда, платить ни одна не собиралась.

Безмерная страсть к почтовым открыткам

Мне сказали, что помешательство на почтовых открытках в Германии — стране, где были изобретены чудесные красочные картинки, уже пошло на спад. Если немцы что-то делают, то делают обстоятельно — или вообще не делают. Едва гражданин Германии увлекается почтовыми отправлениями, как забывает обо всех иных сторонах жизни. Немецкий турист понятия не имеет, в каких местах побывал, до тех пор пока не попросит друга или родственника показать те открытки, которые сам же и прислал. И только в этот момент начинает радоваться полученным впечатлениям.

— Что за очаровательный городок! — восклицает он. — Жаль, что так и не успел выйти из отеля и прогуляться по старинным улочкам. Но все равно приятно сознавать, что побывал в милом уголке.

— Ты, наверное, провел там мало времени? — участливо уточняет приятель.

— Мы приехали к вечеру, — объясняет турист. — До темноты бегали и покупали открытки, а с утра пораньше сели их подписывать. Когда наконец закончили, пора было завтракать и уезжать.

Он взглянул на карточку с живописным видом, открывающимся с горной вершины.

— Потрясающе! Неповторимо! Знал бы, что там такая красота, непременно остался бы еще на день и посмотрел.

Всегда поучительно наблюдать за группой немецких туристов, оказавшихся в деревушке Шварцвальда. Едва выпрыгнув из дилижанса, они плотным кольцом окружают одинокого полицейского.

— Где здесь продают открытки? Быстрее, в нашем распоряжении всего два часа. Где купить открытки?

Предчувствуя вознаграждение, полицейский рысью направляется в нужную сторону. Полные господа, непривычные к быстрым темпам, семенят следом; еще более полные фрау забывают о приличиях и подбирают юбки едва ли не до колен; худенькие фрейлейн мертвой хваткой вцепляются в возлюбленных и резво бросаются вперед. Нервные прохожие пугаются и спешат спрятаться в ближайшей подворотне, а неосторожные зеваки оказываются, в канаве. И вот они у цели. В узких дверях магазинчика начинается настоящая давка. Воздух сотрясают отчаянные крики задыхающихся женщин и растоптанных детей, то и дело прерываемые проклятьями рассерженных мужчин. В обычной обстановке житель Германии представляет собой мирное, законопослушное существо, но погоня за открыткой мгновенно превращает его в зверя. Женщина вцепляется в альбом с открытками и начинает выбирать, однако в этот момент добычу вырывают из рук. Она разражается слезами и бьет зонтиком того, кто оказывается рядом. Лучшие экземпляры всегда достаются самым ловким, хитрым и сильным. Ну а слабым и вежливым приходится довольствоваться видами почты и железнодорожной станции. Судорожно сжимая трофеи, изрядно помятая толпа бросается к отелю, сметает со стола посуду, усаживается и принимается лихорадочно писать. Трапеза проходит в спешке. Затем подают свежих лошадей, немецкие туристы бодро занимают свои места и уезжают, по дороге осаждая возницу вопросами о названии местечка, где только что побывали.

Открытка как родовое проклятье

Логично предположить, что от открыточной лихорадки устали даже терпеливые немцы. Одна из газет в качестве анекдота представила разговор двух молодых клерков о предстоящем летнем отпуске.

— Куда собираешься? — спрашивает господин А.

— Никуда, — отвечает господин Б.

— Неужели не хватает денег? — сочувственно уточняет А.

— Сумел накопить только на открытки, — мрачно сообщает Б. — А на саму поездку ничего не осталось.

Еще недавно путешественники таскали за собой пухлые тома с адресами бесчисленных родственников, друзей и знакомых, которым обещали присылать открытки. Повсюду — на уютной лесной опушке, на берегу переливающегося серебром моря, на крутой горной тропе — встречаются преждевременно постаревшие индивиды, на ходу бормочущие себе под нос:

— Хм, не помню, послал ли тете Гретхен открытку из последней деревни или отправил сразу две кузине Лизе?

Порой красочные открытки могли стать серьезным поводом для разочарования. Неинтересные, безликие городки наверняка требовали, чтобы их приукрасили, точно так же как некрасивые старые девы в фотоателье.

— Мне нужен портрет, который понравится друзьям, — заявляет подобная леди. — Неумелые фотографы умудряются снять так, что смотреть не хочется. Разумеется, я не прошу льстить. Просто постарайтесь доставить людям радость.

Услужливый фотограф старается изо всех сил: нос тщательно отретуширован, бородавка на щеке превращена в ямочку — не смог бы узнать даже собственный муж (если бы имелся в наличии). Точно так же действует и художник, создающий почтовую открытку, он тоже умело выдает желаемое за действительное.

— Если бы не нелепые новые дома, — рассуждает он сам с собой, то эта улица вполне могла бы предстать во всем своем средневековом очаровании.

Мастер следует за воображением и рисует улицу такой, какой мечтает видеть. Любитель архитектурных изысков не ленится сделать крюк, чтобы взглянуть на понравившийся вид, а когда наконец находит то, что искал, и сравнивает с картинкой, приходит в бешенство. Я и сам однажды купил открытку с изображением рыночной площади одного старинного французского городка. Взглянув на пейзаж, решил, что еще ни разу не видел истинную Францию, и поехал за сто миль, чтобы приобщиться к истинной красоте. Постарался явиться в базарный день, в самое оживленное время. Пользуясь советами местных жителей, пришел в указанное место и внимательно посмотрел по сторонам. Потом спросил полицейского, где в их городе рыночная площадь. Полицейский ответил, что я на ней стою.

— Нет-нет, не эта, — возразил я. — У вас есть другая, большая и живописная.

Он сказал, что у них только одна рыночная площадь, и тогда я достал из кармана открытку.

— А где же девушки? — спросил я.

— Какие еще девушки? — не понял страж порядка.

Мечта художника

— Вот эти. — Я показал открытку, на которой радовались жизни не меньше сотни девушек. Все как одна выглядели хорошенькими, а некоторых при желании можно было бы даже назвать красивыми. Веселые, бойкие француженки продавали цветы и разнообразные фрукты: спелые красные яблоки, прозрачный виноград, крупную темную вишню, сияющую клубнику — свежие, покрытые каплями серебристой росы плоды. Полицейский озадаченно заметил, что ни разу в жизни не видел на этой площади никаких девушек, и, мимоходом упомянув святых и мучеников, признался, что был бы рад найти в этой дыре хотя бы несколько смазливых мордашек. В реальной жизни на площади, вокруг фонарного столба, восседали шесть тетушек почтенного возраста. Одна, правда, сквозь усы курила трубку, но все остальные вполне походили на женщин. Две торговали рыбой. Точнее сказать, торговали бы, если бы нашелся хоть один покупатель. Изображенная на открытке ярко одетая толпа усохла до двух рабочих в синих блузах, о чем-то увлеченно беседующих в отдалении. Судя по активной жестикуляции, тема живо интересовала обоих. Кроме них в поле зрения попали еще двое: мальчик, предпочитавший двигаться спиной вперед — очевидно, чтобы не пропустить того, что творится сзади, — и унылая рыжая собака, потерявшая надежду дождаться, когда здесь вообще что-нибудь произойдет. Эти четверо да мы с полицейским — вот и все население площади. Кроме рыбы, рынок предлагал яйца и полдюжины чахлых куриц, свисавших с похожего на метлу устройства.

— А где же собор? — спросил я собеседника. Открытка являла взору величественное старинное сооружение в готическом стиле. Полицейский ответил, что когда-то здесь действительно стоял собор, но потом на его месте устроили пивоварню. Он ткнул пальцем в сторону, впрочем, часть оригинальной южной стены, кажется, сохранилась до сих пор. Возможно, управляющий согласится мне ее показать.

— А фонтан? — продолжал настаивать я. — И все эти голуби?

Он ответил, что разговоры о фонтане действительно велись и, кажется, когда-то даже существовал архитектурный проект.

Оставалось лишь сесть на ближайший поезд и уехать. С тех пор я никогда больше не отклоняюсь от заранее намеченного маршрута, чтобы воочию увидеть изображенный на открытке пленительный пейзаж. Не исключено, что и других путешественников постигло столь же острое разочарование и открытки с видами континентальной Европы утратили функцию путеводителя.

Отныне производители рассчитывают на притягательность вечного женского начала. Как правило, коллекционеры собирают изображения хорошеньких барышень. Благодаря щедрости своих корреспондентов я и сам стал счастливым обладателем почти сотни девушек, а если выражаться точнее, одной девушки во множестве разных головных уборов. В шляпах огромных и маленьких, а иногда и совсем без шляпы. Иногда она улыбается, а порой смотрит так, словно только что потеряла последний пенс. Вот разодета в пух и прах, а вот явно не успела привести себя в порядок. Как бы там ни было, а девушка точно одна и та же. Наверное, очень молодым людям никогда не надоест ее разглядывать, но лично я уже начинаю уставать. Наверное, сказывается коварно подступающая старость.

А почему бы для разнообразия не обратиться к вечной мужественности?

Знакомые молодые леди тоже начинают проявлять заметное недовольство. Должно быть, сердятся на художников за то, что те пренебрегают мужским началом. Почему бы не создать портреты молодых людей в шляпах различных фасонов — широкополых и с узкими полями. Молодых людей с лукавой улыбкой на губах. Молодых людей благородного вида. Девушкам не нравится украшать комнаты портретами красоток. Нет, они хотят, чтобы со стен смотрели молодые красивые джентльмены.

Но возможно, я напрасно ропщу. Отцу свойственно слышать то, что недоступно молодежи. В реальной жизни девушка остро ощущает недостижимость созданного художником идеального образа.

— Настоящие юбки никогда не ложатся такими складками, — ворчит мисс. — Ткань просто не сможет удержаться и обвиснет. И ноги не бывают такими маленькими. Это не наша вина, а закон природы. А талия! Где вы видели подобную талию? У человека все-таки должны быть внутренние органы. Разве сюда что-нибудь поместится?

Природа еще не достигла созданного воспаленной фантазией идеала. Молодой человек рассматривает открытку, любуется картинками в цветном календаре, который накануне Рождества дарит местный бакалейщик, обращает внимание на рекламу мыла и не без досады вспоминает подружку Полли Перкинс, а ведь бедняжка хороша настолько, насколько вообще можно быть хорошенькой в этом несовершенном мире. В результате молодой особе приходится учиться стенографировать и печатать на машинке, чтобы заработать на жизнь. Вывод: современная женщина пала жертвой художника.

Каким образом искусство губит женщин

Мистер Энсти рассказывает о молодом парикмахере, влюбившемся в восковой манекен. День и ночь юноша мечтал о ней — молодой леди с прекрасным бледным лицом, на котором застыло выражение невозмутимой благожелательности. Ни одна из знакомых девушек не могла сравниться с красавицей. Если мне не изменяет память, несчастный так и умер холостяком, до конца своих дней продолжая грезить о восковом идеале. К счастью, мужчинам столь неравная конкуренция не грозит. Если бы с каждого рекламного щита, с каждой открытки, с каждой страницы любого иллюстрированного издания на дам смотрели безупречные мужчины в прекрасно отглаженных брюках без пузырей на коленях! Скорее всего нам до конца пришлось бы самим готовить себе завтрак и застилать постель.

Положение во многом усложняют писатели и драматурги. В романах и пьесах молодой герой увлекает избранницу потоком красноречия и водопадом образов, на обретение которых в жизни ушли бы долгие годы. О чем же думает начитанная молодая леди, слушая речи настоящего, а не придуманного соискателя? Он не способен на яркие сравнения. Ну, может быть, отважится назвать розой или маргариткой, смущенно намекнет, что она его пчелка или его божья коровка; как известно, от волнения мысли слегка путаются. В только что прочитанном романе герой сравнивает героиню чуть ли не с половиной царства растений. Описывая то впечатление, которое красавица произвела на восприимчивую к красоте душу, до дна исчерпывает популярную астрономию. Должно быть, немало поэтических строк заучено в попытке начертать яркие образы отдельных составляющих неотразимой избранницы — ее глаз, зубов, сердца, волос, ушей. Лишь скромность не позволяет расширить каталог. Влюбленный с острова Фиджи скорее всего зашел бы значительно дальше. Увы, прочитать роман, написанный в этой части света, нам пока не довелось. К окончанию хвалебной песни молодая леди приобретает несколько искаженное представление о собственных достоинствах, очевидно, в душе ее рождается осознание собственной особы как некоего собрания музейных экспонатов.

Как трудно жить в постоянном стремлении к идеалу

Бедная Анджелина непременно разочаруется в настоящем, живом Эдвине. Не возьмусь утверждать, что искусство и беллетристика не усложняют нашу жизнь сверх предусмотренных Создателем пределов. Панорама, открывающаяся с вершины горы, не столь отчетлива и детальна, как изображенный на открытке идиллический вид. Театральная пьеса, страшно признаться, далеко не всегда соответствует блеску глянцевой афиши. Малышка Полли Перкинс, конечно, чертовски мила, но до чего же неумолимо манит образ с календаря! Бедняжка Джон Смит добр, очарователен и пылко влюблен: признается смущенно и глупо, даже начинает заикаться от волнения. Но разве можно ответить на его чувство, когда в памяти еще свежо яркое признание героя недавно прочитанного романа! Художник создает мир мечты и восторга, по сравнению с которым обыденная жизнь бледнеет.

VI

Леди и проблема

Героиня «проблемной драмы» — прекрасная женщина, однако в жизни неминуемы непредвиденные, часто весьма неприятные ситуации, в которых виноваты другие.

Возможно, проблема в этом и заключается: кто несет ответственность за прошлое героини? Отец? Подробно она об этом не говорит, не склонна к излишней откровенности. Молча страдающая жертва сложных предшествующих обстоятельств не намерена покупать справедливое к себе отношение, направляя грозный указующий перст на того, кто, несмотря на все возможные провинности, когда-то был ее отцом. Она не в силах переступить через единственное оправдательное обстоятельство. Да если бы и могла, все равно не позволила бы себе это сделать. И он сохранит единственное достояние, какой бы ни оказалась его цена в день Страшного суда. Никто не сможет отнять принадлежащего по праву. «В конце концов, он был моим отцом». Героиня признает факт, особенно подчеркивая глагол «был». В том, что джентльмен не сохранил почетный статус, лишь его вина. Судя по всему, последующее поведение родителя вынудило героиню прервать родственные отношения.

— Я люблю тебя, — возможно, сказала леди, перефразируя обращенный к Кассио монолог Отелло. — Таков мой дочерний долг. Теперь уже никакие обстоятельства не помешают признать, что именно обостренное, а порой и болезненное чувство ответственности стало причиной всех неприятностей, свалившихся на наши головы в этой пьесе. Ты навсегда останешься объектом неразумной, неуместной любви, пусть и не свободной от презрения. Но никогда больше не считай себя моим родственником.

Не приходится сомневаться в простой истине: без отца героиня не имела бы прошлого. Лишенные возможности свалить вину за действия леди на кого-нибудь другого, мы набрасываемся на несчастного джентльмена. В определенном смысле он остается нашим единственным спасительным якорем. Существуют пьесы, в которых поначалу почти невозможно найти виновного — некого осудить, кроме самой героини. Неприятности происходят исключительно потому, что она оказывается такой, как есть: кто в этом виноват? Разумеется, отец! Ведь это его дочь не смогла стать лучше. Героиня одной из «проблемных драм» как-то раз ясно и недвусмысленно высказала старику все, что думает:

— Вы, родители, в ответе за наши характеры.

Тут-то она его и поймала. Пристыженный и растерянный, бедняга не нашел ни слова в ответ и молча ушел со сцены, забыв на стуле шляпу.

Впрочем, иногда отец предстает в образе «ученого», что в театральном мире означает все того же беспомощного недоумка. Если герой драматического произведения не обладает выраженными умственными способностями, а автор не знает, что делать дальше, то обычно позволяет ему стать ученым. После этого часть вины снимается естественным способом. Ведь не будь чудак погружен в нелепые размышления о глупых, никому не нужных звездах или в не менее нелепые наблюдения за отвратительными жуками, вместо того чтобы изучать сложную душу собственной дочери, он мог бы предпринять что-нибудь полезное и не допустить неблагоприятного развития событий. Героиня не говорит, что именно: например, он мог бы время от времени, пока дочь еще была юной и податливой, проводить душеспасительные беседы и оберегать от греха.

Сценический герой, который однажды сказал правду

Давным-давно в превращенном в театральный зал деревенском амбаре мне довелось посмотреть чрезвычайно поучительную пьесу. Теперь-то я понимаю, что это была самая настоящая «проблемная драма». По крайней мере драму можно было бы назвать проблемной, если бы история с прошлым касалась героини, а не героя, то есть мужчины. Сценическая жизнь не создает мужчине проблем. Герою «проблемной драмы» не приходится принимать сложных, мучительных решений; ему остается лишь гадать, какой следующий шаг совершит героиня. Впрочем, в данном случае человека на сцене трудно было назвать истинным героем. Он стал бы таковым в том случае, если бы в последнем акте его не повесили. Во всем остальном, впрочем, молодой человек оставался весьма приятным джентльменом, исполненным чувства и не стыдящимся его откровенных проявлений. Стоя на эшафоте, он умолял палача позволить в последний раз обнять мать. Прекрасная идея. Палач даже растрогался и не смог отказать. Осужденный спустился по шатким деревянным ступенькам, обнял рыдающую старушку и… откусил ей нос. А после этого подробно разъяснил присутствующим мотивы поступка. Оказалось, что однажды в далеком детстве он вернулся домой с кроликом в кармане. Вместо того чтобы взять ремень и добросовестно вбить в сына восьмую заповедь, матушка пренебрегла родительскими обязанностями и всего лишь бегло заметила, что кролик — весьма полезное в хозяйстве животное, после чего отправила ребенка в огород убирать лук. Выполни она тогда священный долг, герой не оказался бы в нынешнем крайне неблагоприятном положении, а нос остался бы на месте. Сидящие в зале отцы и матери встретили монолог с энтузиазмом и наградили актера бурными аплодисментами, однако зрители младшего поколения сразу почувствовали подвох и насупились.

Возможно, на нечто подобное намекала и героиня. Вполне вероятно, что проблема связана не с ней самой, а с ее родителями. Как лучше воспитывать дочь, проявляющую едва заметную склонность к пороку? Следует ли руководствоваться исключительно добротой? А если применять противоположные методы, то до какой степени?

Время от времени родители пытаются разрешить проблему, во всяком случае ту ее часть, которая непосредственно касается их самих, прибегнув к методу ранней смерти — вскоре после рождения дочери. Несомненно, они убеждают себя, что только таким кардинальным способом можно уйти от неминуемой ответственности и нависающих подобно дамоклову мечу ужасных обвинений. Однако на практике обстоятельства складываются значительно сложнее.

— Ах, если бы у меня была мама или хотя бы отец! — горестно восклицает героиня, и зрители сразу понимают, как подло было с их стороны уклониться от ответственности и бросить ребенка на произвол судьбы.

Как ни крути, а родители мертвы. Конечно, мы презираем дезертиров за малодушие, но возложить на них ответственность за дурные поступки героини не имеем права. Конфликт приобретает новый характер. Виновата ли Судьба? Леди на сцене явно не против подобного варианта. Больше того, она охотно объясняет, что обречена приносить страдания тем, кого любит. По ее собственной версии, поначалу она восставала против жестокого предназначения, скорее всего подстрекаемая теми несчастными, которых угораздило заслужить ее расположение. Однако впоследствии героиня научилась принимать странную волю высших сил с трогательной покорностью и теперь горько сожалеет о том, что дорогие существа не разделяют ее смирения, а ведут себя мелко и суетливо.

В роли козла отпущения Судьба обладает несомненными преимуществами перед отцом. В частности, она всегда здесь, всегда рядом; не имеет возможности трусливо улизнуть, скончавшись, прежде чем начнутся настоящие неприятности; не в состоянии даже выдать себя за рассеянного ученого. Она постоянно присутствует в зоне обзора. С разумной долей осторожности на нее можно свалить любые неприятности. Расстраивает лишь то обстоятельство, что провидение не возражает против обвинений. Еще никому не удалось заставить неведомого судью ощутить угрызения совести, никому не посчастливилось облегчить душу негодующим криком:

— Вот, смотри, что ты наделал! Только взгляни на эту милую, изящно сложенную леди, обреченную путешествовать первым классом с одного европейского курорта на другой с невероятным количеством багажа: горничная едва не сходит с ума! Бедняжка вынуждена существовать на кругленькую сумму примерно пять тысяч фунтов в год, большая часть которой уходит на одежду. Любят ее исключительно лучшие люди пьесы; все вокруг говорят только о ней и больше ни о ком; все женщины смертельно завидуют, а мужчины падают на колени, спотыкаясь друг о друга. Несмотря на все переживания, выглядит она года на двадцать три — ни днем старше. А в придачу нашла модистку, которая еще ни разу не задержала заказ! И во всем этом виновата ты, Судьба! Стыдись!

Куда деваться бывшему мужу?

Выяснять отношения с Судьбой скучно. Нам хочется увидеть то самое создание из плоти и крови, которое навлекло на героиню тяжкие испытания. Пусть им окажется давний муж, вернее, тот джентльмен, которого леди когда-то считала своим мужем. Собственно говоря, он действительно был мужем. Вот только не ее. Обстоятельство, естественно, смущало.

— Кто же в таком случае мой муж? — должно быть, спрашивала она себя. — Муж был, точно помню.

— Мужчин трудно различать, — замечает леди с богатым жизненным опытом. — В наше время все они одеваются одинаково. Думаю, кто именно достался, большого значения не имеет. Когда приводишь кого-нибудь из них домой, оказывается, что нет никакой разницы, так что особенно волноваться не стоит.

Наша героиня — беспечная женщина. Она то и дело теряет своего давнего супруга, а к тому же имеет дурную привычку находить пропажу в самый неподходящий момент. Не исключено, что именно в этом и состоит суть главной проблемы: что делать с мужем, который утратил полезные свойства? Иными словами, куда девать надоевшего спутника жизни? Если кому-нибудь отдать, все равно придет домой, как умный пес: хозяева отвезли его в дальний конец королевства в закрытой корзине, а спустя три дня, тяжело дыша, верный друг снова появился на пороге. Если бросить где-нибудь посреди Южной Африки, обремененного тяжелым багажом и долгами, то можно не сомневаться: вернувшись после очередного медового месяца, первым увидишь именно этого типа.

Удивление героини при встрече с мужем кажется слегка неразумным. Судя по всему, она считает, что если забыла о человеке, то он не просто затерялся в пространстве, а навсегда покинул этот мир.

— Откуда же он взялся? — недоумевает героиня. — Прошло лет семь, не меньше. По закону природы уже не должно остаться ничего, кроме костей.

Героиня искренне негодует, обнаружив супруга живым, и не скрывает бурных чувств. Чудовище зачем-то явилось на вечеринку к собственной сестре, и оскорбленная жена умоляет о единственном одолжении: просит уехать туда, где его никто не увидит и не услышит — ни она сама, ни друзья и знакомые. О большем она не просит. Если ему угодно, то, хотя облегающий стройную фигуру костюм и не приспособлен для физических упражнений, она даже готова встать на колени.

Негодяй жестоко отвечает, что не знает, куда деться. Тогда леди сама отправляется в путешествие и успевает посетить изрядное количество городов и стран. Между делом время от времени принимает приглашения провести уикэнд в домах и поместьях близких родственников отставного супруга. Выходит замуж за его двоюродного брата и вместе с его нынешней женой затевает организацию благотворительного базара. Несчастный не знает, как избавиться от неуемной, вездесущей преследовательницы.

Проблема постепенно принимает конкретные очертания. Действительно, куда деваться бывшему мужу? Даже если всякий раз при приближении героини он будет прятаться под стол, кто-нибудь из присутствующих все равно обратит внимание и по неосторожности выдаст. Неужели остается единственный выход — выбрать ночь потемнее, привязать на шею кирпич и броситься в глубокий пруд?

Что должна делать леди, после того как покончит с мужем?

Мужчины ужасно эгоистичны. Подобная идея даже не приходит им в голову, а сама леди слишком добра, чтобы пойти дальше тонкого намека.

Возможно, во всем виновато общество. Да, в миг озарения героиня «проблемной драмы» внезапно осознает, что трудности уходят корнями именно в эту почву. Она всегда смутно подозревала неладное. Так почему же ни разу не задумалась? Столько лет напрасно обвиняла бедного старого отца, обижалась на мать за то, что та слишком рано умерла, ссылалась на особые обстоятельства, в которых прошло детство, предъявляла претензии глупому, никчемному мужу, которого ошибочно считала своим. А ведь все это время под самым носом продолжал преспокойно жить истинный виновник многочисленных несчастий, заслуживающий самого серьезного порицания. Героиня производит в гостиной небольшую перестановку и сообщает обществу, что думает о негодяе. Да, она отлично умеет говорить правду в глаза. Недостатки и промахи окружающих редко остаются незамеченными. Если люди ненадолго отвлекутся от обычных занятий и посмотрят на себя лучистыми глазами нашей очаровательной леди, то сразу поймут, что необходимо срочно принимать меры. Ну а если, осознав глубину падения, все-таки захотят жить дальше, пусть обратят взор на героиню. Она порождение современного общества, его плоть и кровь! Пусть все вокруг замрут в изумлении, а потом отправятся по домам и погрузятся в размышления.

Возможно ли, чтобы виноватой оказалась сама героиня?

Конечно, обвинив во всех грехах общество, мы избавляемся от тяжкого груза ответственности. На протяжении пьесы случались моменты, когда мы уже не знали, что и думать. Отец-ученый, рано скончавшаяся мать, давно забытый муж! Нелегко было осознать, что винить следует этих людей; порой хотелось замолвить словечко даже за них. Время от времени мозг болезненно пронзало ужасное подозрение: что, если и сама героиня небезупречна; что, если проблема не возникла бы во всей своей остроте и грандиозности, если бы леди чуть меньше думала о нарядах, чуть с меньшим самозабвением предавалась счастливому безделью, а взамен заставила бы себя собраться и, поняв, что мир не обязан вращаться вокруг единственной персоны, попробовала бы вести жизнь нормальной, приличной женщины?

Рассматривая обстоятельства во всем многообразии, хочется остановиться на самом нейтральном и безопасном варианте решения проблемы: во всем виновато общество. Давайте на этом и сойдемся.

VII

Цивилизация и свободные от работы граждане

Цивилизация обладает серьезным недостатком: она не обеспечивает людей необходимым количеством работы. Несложно представить, что в каменном веке человек был постоянно занят. Если не добывал себе обед, не поглощал добытое и не спал, наевшись, то бегал с дубиной, очищая родную территорию от всех, кого считал чужаками.

Здоровый обитатель эпохи палеолита презирал бы Кобдена ничуть не меньше, чем делал это мистер Чемберлен. Он ни за что не встретил бы нашествие неприятеля пассивным смирением. Воображение услужливо рисует образ древнего человека, пусть и необразованного, но активного до такой степени, которую трудно представить в нашу ленивую эпоху: вот он лезет на дерево за плодами какао, а в следующий момент уже разбрасывает камни и добывает из земли съедобные корни. В те времена, должно быть, любой спор проходил бурно и затягивался надолго, а фразы, которые в наши дни утратили смысл, воспринимались прямо и непосредственно.

Если древний политик заявлял, что ему удалось «сокрушить критика», это означало, что на поверженного неприятеля упало огромное дерево или обрушилось не меньше тонны земли. Если же сообщалось, что некий выдающийся член древнего общества «уничтожил оппонента», то родственники и друзья означенного индивида больше не проявляли интереса к судьбе последнего, поскольку знали, что его действительно не существует. Возможно, приложив усилия, удалось бы найти отдельные фрагменты, но основная часть безвозвратно исчезла. Ну а если приверженцы некоего пещерного жителя отмечали, что их предводитель размазал соперника по полу, они имели в виду не то, что оратор до посинения агитировал скучающую публику, состоящую из шестнадцати бездельников и одного репортера. Нет, скорее всего он по-настоящему схватил неугодного претендента за ноги и принялся таскать по камням до тех пор, пока в пещере не стало сыро и грязно.

Первые проявления демпинга

Не исключено, что однажды пещерный житель обнаружил, что орешник в округе перестал приносить достаточный урожай, и решил эмигрировать: даже в те времена политики не отличались несокрушимой логикой. В результате роли изменились. Защитник прежнего ареала превратился в чужака, явившегося туда, где его никто не ждал. Прелесть давних политических баталий заключалась в их невероятной простоте. Любой ребенок мог без труда понять каждую фразу, каждый логический посыл. Даже в среде последователей государственного деятеля эпохи палеолита не возникло бы разногласий по поводу истинного смысла его высказываний. В заключение прений ту партию, которая считала, что моральная победа осталась за ней, унесли бы подальше или аккуратно закопали прямо на месте, это уж как кому нравится. Дискуссию можно было считать закрытой до прихода на политическую арену нового поколения.

Не исключено, что подобные обычаи показались бы несколько утомительными, если бы не помогали скоротать время. Цивилизация дала жизнь определенному сегменту человеческого сообщества, которому нечего делать, кроме как развлекаться. Юности свойственно играть: играет молодой варвар, играет котенок, скачет жеребенок, резвится ягненок. И лишь человек продолжает играть, скакать и резвиться даже по достижении зрелых лет. Если бы кому-нибудь из нас довелось увидеть пожилого бородатого козла подпрыгивающим, словно недавно появившийся на свет козленок, мы непременно решили бы, что животное сошло с ума. Но почему-то сами сбиваемся в тысячные толпы, чтобы посмотреть, как леди и джентльмены не первой молодости прыгают за мячом, принимают странные позы, бегают, толкаются, спотыкаются и падают. А когда зрелище подходит к концу, награждаем его участников серебряными расческами и зонтами с позолоченными ручками.

Представьте, что какой-нибудь любознательный инопланетянин рассматривает нас сквозь увеличительное стекло примерно так же, как мы порой рассматриваем муравьев. Наши развлечения наверняка приведут его в недоумение. Шары всех размеров и типов, начиная с маленьких мраморных и заканчивая большими кожаными, неизбежно вызовут бесконечные научные споры.

— Что это такое? Почему одни неразумные создания постоянно пинают и швыряют неведомый предмет, в то время как другие пытаются его поймать? Почему не оставят сферическую субстанцию в покое?

Не исключено, что инопланетные наблюдатели сделают вывод, что шар — некое зловредное существо, обладающее дьявольской силой и угрожающее благополучию человечества. Глядя на наши крикетные площадки, теннисные корты и поля для гольфа, исследователи решат, что некоторая часть населения Земли целенаправленно борется с неприятелем, чтобы спасти собратьев.

«Как правило, — прочитает в отчете начальство, — задание выполняют насекомые, наделенные особыми качествами. По сравнению с себе подобными они выглядят более яркими и шустрыми».

Крикет с точки зрения инопланетян

Далее в отчете будет написано примерно следующее:

«Можно сделать вывод, что сородичи содержат и кормят данный вид исключительно с одной целью. Не замечено, чтобы излишне активные члены колонии выполняли какую-то иную работу. Особей тщательно отбирают и упорно тренируют, для того чтобы впоследствии они бегали в поисках шариков различной величины, а заметив врага, без промедления его хватали и пытались убить. Однако круглые существа обладают исключительной живучестью. Встречаются, например, рыжие экземпляры средних размеров, на уничтожение которых требуется не меньше трех дней. Когда они попадают в поле зрения, со всех уголков страны немедленно созывают самых опытных бойцов. Они мчатся со всех ног и бросаются в битву, посмотреть на которую сползаются массы насекомых. Количество охотников по какой-то неведомой причине ограничено числом „двадцать два“. Каждый по очереди хватает большой кусок дерева, со всех ног несется к шару, не важно, катится ли тот по полю или летит по воздуху, и безжалостно бьет. Когда жизненная энергия подходит к концу, он бросает оружие и прячется в палатку, где восстанавливает запасы с помощью большого количества жидкости, происхождение и состав которой определить не удалось. Тем временем другой боец поднимает оружие и яростно продолжает сражение. Жертва проявляет фантастическую изобретательность, пытаясь освободиться от мучителей, однако всякий раз ее ловят и возвращают обратно. Как показали наблюдения, существо ни разу не пыталось отомстить, ограничиваясь попытками к бегству, хотя время от времени — трудно сказать, намеренно или случайно, — оно наносит истязателям травмы, порой достаточно серьезные. Иногда страдают и зрители: сферическая субстанция то и дело бьет по голове или в область живота. Судя по бурной реакции, второй вариант более эффективен. Напрашивается вывод: активность небольших красных шаров находится в прямой зависимости от излучаемого солнцем тепла. В холодное время года они исчезают с поверхности Земли, уступая место шарам значительно большего размера. Бойцы сражаются с ними с равным остервенением, пытаясь убить ударами ног и головы, а иногда норовят задушить, для чего целой дюжиной наваливаются на одного несчастного.

Еще один заклятый враг насекомых с планеты Земля — вполне безобидный с виду маленький белый шарик, отличающийся особой хитростью и изворотливостью. Существа этой породы селятся на песчаных полосках вдоль берега моря и на открытых пространствах поблизости от больших городов. Преследователи охотятся за ними с поразительным рвением; кроме ярости, всех участников травли объединяют румяный цвет лица и овальная форма туловища. Оружием в данном случае является длинная палка с металлическим наконечником. Один удар заставляет страдальца лететь почти четверть мили, однако удивительная живучесть позволяет избежать повреждений. Овальный охотник следует за жертвой в сопровождении насекомого меньшего размера, нагруженного арсеналом палок с наконечниками разной формы и величины. Даже несмотря на предательскую белизну, благодаря скромным размерам существу порой удается ловко спрятаться. В таких случаях возмущению преследователя нет конца. Он дико пляшет вокруг того места, где исчез шар, тычет палкой в близлежащую растительность и сотрясает окрестности душераздирающим рычанием, после чего начинает яростно колотить по земле, ломает оружие и в глубокой печали падает без сил. В этот момент свершается странный ритуал: все стоящие вокруг насекомые подносят ко рту правую руку, отворачиваются и, странно сотрясаясь, издают звуки, отдаленно напоминающие потрескивание. Пока не удалось выяснить, выражают ли они таким способом сочувствие и печаль или взывают к своим богам, прося удачи в дальнейшем преследовании. Боец тем временем воздевает к небесам кулаки и обращается к высшим силам с какой-то особой, соответствующей случаю молитвой».

Наследник многовековой истории человечества и его достояние

В подобной же манере небесный соглядатай описывает бильярдные партии, теннисные чемпионаты и крокетные баталии. Должно быть, он не в состоянии предположить, что значительная часть наших окруженных Вечностью собратьев всю свою жизнь посвящает исключительно убийству времени. Один мой приятель средних лет, образованный джентльмен, имеющий степень магистра гуманитарных наук Кембриджского университета, недавно признался, что из всех жизненных достижений больше всего гордится умением посылать мяч на ногу во время игры в крикет. Своеобразное восприятие действительности, не так ли? Певцы поют, строители строят, художники создают волшебные образы, воплощая мечты о прекрасном. Мученики нашли свою смерть во имя идеи; на костях невежества выросло знание; цивилизация на протяжении десяти тысяч лет сражается с жестокостью. И вот результат: образцовый джентльмен двадцатого века, наследник всех предыдущих веков, обретает высшую радость в точном ударе деревянной битой по мячу!

Человеческая энергия, человеческие страдания — все прошло мимо. Корона счастья вполне могла бы занять свое законное место значительно раньше и достаться не столь дорогой ценой. Неужели так и было задумано? Неужели мы на правильном пути? В детских играх сквозит несравнимо больше мудрости. Потрепанная кукла предстает принцессой. В замке из песка обитает великан-людоед. Воображение творит новый мир, но игра остается продолжением жизни. Только свободный от работы человек способен удовлетвориться процессом бесконечной охоты за мячиком. Большинство наших собратьев обречены на труд столь продолжительный и изматывающий, что на развитие мыслительных способностей не остается ни времени, ни сил. Цивилизация распорядилась таким образом, что лишь крайне ограниченное привилегированное меньшинство обладает главной в мире роскошью — досугом, необходимым для активной работы ума. Но каков же ответ избранных?

Может быть, «играть по правилам»?

— Мы и пальцем не шевельнем ради того мира, который нас кормит, одевает, окружает роскошью. Вместо этого мы твердо намерены провести отведенное судьбой время в безжалостной борьбе за мяч. А если не играем сами, то наблюдаем, как швыряют мяч другие, до хрипоты споря о лучших ударах и подачах.

Возможно, именно это на языке избранных и означает «играть по правилам»? Удивительно, однако, что изнывающий от усталости мир, отказывающий себе во всем, чтобы содержать в неге немногих избранных, одобряет подобный ответ. «Чудак во фланелевом костюме», «помешанный» был и остается всеобщим любимцем, героем, идеалом.

Но что, если я всего лишь завидую? Дело в том, что самому мне до сих пор так и не удалось научиться ловко управляться с мячом.

VIII

Терпение и официант

Самый медленный из всех известных мне официантов тот, который обслуживает посетителей железнодорожного буфета. Даже дыхание этого человека, ровное, гармоничное, глубокое, заставляющее вспомнить лучшие качества отлично сохранившихся дедушкиных напольных часов, создает впечатление величия и душевного спокойствия. Он высок и солиден, одним словом, внушителен. Глядя на него, начинаешь верить, что попал в сказочную страну лотофагов. Непритязательный буфет мгновенно преображается в оазис отдохновения от шума и суеты окружающего мира. Да и обстановка способствует созданию образа. Наводящие на мысли о бренности всего сущего древние бифштексы разложены рядами, словно трупы в морге, и прикрыты муслиновым саваном. Блюдо с дохлыми мухами заботливо помещено в центр стола. Со стен смотрят рекламные картинки в рамках, воспевающие добродетели крепкого пива, портера и таинственного шампанского, явившегося, судя по изображению, из пустынных, необитаемых мест. Нескончаемое ровное жужжание насекомых навевает сон.

Невозможно сопротивляться царящему вокруг настроению. Вошли вы, рассчитывая за четверть часа съесть котлету и запить ее стаканом кларета. Однако в присутствии официанта идея начинает казаться не только легкомысленной, но и крайне не патриотичной. В итоге вы заказываете холодное мясо с пикулями и пинту пива в высокой кружке. Посуда подобного рода необходима, для того чтобы заслужить расположение британского официанта. Идеальный британский официант заставляет вспомнить о Средневековье. От тяжелой высокой кружки, которую он приносит, веет духом шекспировской поры. Неизбежно также присутствие похожего на мыло картофельного пюре. Немного позже появляется тонна сыра и миска плавающего в воде кроличьего корма (традиционный британский салат). Вы трудитесь, предвкушая дремотное состояние, неизбежное в определенной стадии насыщения. Оно поможет избавиться от остатков сожаления по поводу пропущенного поезда и освободиться от чувства неловкости, а возможно, даже от ощущения вины или невосполнимой потери. Все эти переживания принадлежат миру шумному, утомительному миру, который вы оставили за стенами станционного буфета.

Английский путешественник воспринимает неопытного иностранного официанта как тяжкую обузу и серьезное испытание. Когда же тот достигает совершенства, то есть начинает сносно говорить по-английски, я не перестаю им восхищаться. Возражения с моей стороны возникают только в том случае, если его английский хуже моего немецкого или французского. Впрочем, во имя собственного прогресса парень упорно пытается говорить именно на чужом языке. Лучше бы он подошел ко мне в какое-нибудь другое, более удобное время. Например, после обеда, а еще лучше завтра утром. Ненавижу давать уроки во время еды.

Кроме того, для человека с проблемами пищеварения подобные опыты могут закончиться плачевно. Один официант, которого довелось встретить в отеле французского города Дижона, очень плохо знал английский, не лучше попугая. Едва я вошел в ресторан, он резво вскочил.

— А, вы англичанин!

— Ну и что? — ответил я.

Дело было во время Бурской войны, а потому вполне можно было предположить, что месье намерен предъявить претензии островной нации в целом. Я оглянулся в поисках метательного снаряда.

— Вы англичанин, английский, да, — упрямо повторил официант.

До меня дошло, что бедняга всего лишь хотел задать вопрос. Я признался в грехе и, в свою очередь, обозвал его французом. Он не стал спорить. Завершив, таким образом, церемонию знакомства, я решил заказать обед и сделал это по-французски. Честно говоря, похвастаться блестящим знанием языка Вольтера и Руссо не могу, поскольку никогда не хотел его учить. В детстве инициатива всегда принадлежала взрослым. Сам я, подчиняясь внешним обстоятельствам, старался запомнить как можно меньше. И все же учителям чудом удалось впихнуть такое количество знаний, которое позволило без особых проблем жить в тех краях, где люди не могли или не желали изъясняться иным способом. Вот и сейчас, предоставленный самому себе, я мог бы насладиться вполне удовлетворительным обедом, тем более что долгое путешествие и голод — верные союзники повара. Да и готовили в этом отеле хорошо. Как долго я мечтал о сытной трапезе! Воображение рисовало аппетитные блюда: consomme bisque, sole au gratin, poulet sautee, omelette au fromage.

Официант в процессе развития

Большая ошибка — придавать значение плотским радостям, теперь я это отлично понимаю. Но тогда едва не сошел с ума. Дурень даже не хотел меня слушать. Он раз и навсегда вбил в свою чесночную башку, что англичане едят исключительно говядину и больше ничего. Все мои предложения были небрежно отброшены, словно лепет несмышленого ребенка.

— Хороший бифштекс. Почти не жареный. Да? — прошамкал он на ломаном английском.

— Нет, — решительно воспротивился я. — Не хочу ту штуку, которую повар французского провинциального отеля называет бифштексом. Хочу есть. Хочу…

Судя по всему, официант не понимал ни по-английски, ни по-французски.

— Да-да, — жизнерадостно перебил он. — И обязательно с курошкой.

— С чем? — в ужасе переспросил я. На миг показалось, что на своем странном языке он предлагает нечто вроде домашней птицы.

— Курошка, — повторил он. — Вороной курошка. Да? И святой певец.

Я с трудом удержался, чтобы не послать его к святым певцам. Думаю, он имел в виду вареную картошку и светлое пиво. Пять минут ушло исключительно на изгнание из атмосферы идеи о бифштексе. К тому времени как цель была достигнута, содержание обеда утратило смысл. В итоге я заказал pot-du-jour и телятину. По своей инициативе официант добавил что-то, по виду подозрительно напоминавшее компресс. Попробовать я не решился. Он, правда, не без труда объяснил, что это сливовый пудинг. Предполагаю, что он сам его и приготовил.

Беда в том, что самоуверенный парень типичен. За границей такие попадаются на каждом шагу. Они переводят на английский ваш счет, называют десять сантимов пенсом, обменивают валюту по курсу двенадцать франков за фунт и с энтузиазмом насыпают вам в руку пригоршню монеток стоимостью в одно су в качестве сдачи с наполеондора.

Официант-жулик — обычное явление в каждой стране, хотя в Италии и Бельгии эта порода встречается особенно часто. Но английский официант, попавшись на обмане, обижается — ему хочется выглядеть достойно. Мошенник-иностранец не теряет чувства юмора и не держит зла на дотошного клиента. Возможно, он несколько опечален вашим лексиконом, но лишь потому, что искренне волнуется за вас и ваше будущее. Чтобы успокоить, предлагает еще четыре су. Из уст в уста передается история о французе, который, не зная, сколько составляет плата за проезд, выработал собственную тактику и терпеливо выдавал лондонскому извозчику пенс за пенсом, до тех пор пока на лице последнего не появлялось удовлетворенное выражение. Должен признаться, что не очень верю в правдивость легенды. Давно и хорошо зная представителей данной породы, готов поспорить, что кто-нибудь из них и по сей день сидит, нагнувшись и протянув руку. Лошадь давно пала, коляска уже скрылась под кучей медяков, и все-таки на утомленном лице до сих пор не промелькнуло даже тени довольства.

Однако методика расчета пересекла Ла-Манш и проникла в сознание иностранного официанта, особенно того, который обслуживает в железнодорожном буфете. Он выдает путешественнику по одному су, монетку за монеткой, с видом человека, расстающегося с накоплениями всей жизни. Если спустя пять минут вы все еще выглядите недовольным, благодетель внезапно поворачивается и удаляется. Вы решаете, что щедрый европеец пошел распаковывать следующий сундук с мелочью, но, безрезультатно прождав четверть часа, начинаете наводить справки у других официантов.

Все они моментально мрачнеют. Вы затронули больную тему. Да, этот человек когда-то здесь работал, собственно говоря, еще совсем недавно. А вот что с ним произошло, они, увы, не знают. Но если вдруг когда-нибудь доведется встретить коллегу, они непременно сообщат, что вы ждете. А тем временем громоподобный голос оповещает, что поезд вот-вот уйдет. Вы поспешно убегаете, утешая себя тем, что могло быть и хуже. Хуже может быть всегда, а иногда действительно бывает.

Его мелкие ошибки

Официант в буфете Северного вокзала Брюсселя однажды дедуктивным методом определил стоимость чашки кофе и, получив из моих рук купюру достоинством в двадцать франков, старательно отсчитал сдачу. Мне досталась монета в пять франков, маленькая турецкая монетка, достоинство которой и по сей день остается тайной, откровенно испорченные два франка и горсть сантимов весом примерно от четверти фунта до шести унций. Выдачу господин произвел с видом человека, подающего милостыню назойливому нищему. Мы посмотрели друг на друга. Полагаю, он каким-то таинственным образом уловил мое недовольство, потому что неохотно достал из кармана кошелек. Жест означал, что ради удовлетворения неумеренных запросов клиента человек вынужден обратиться к личным ресурсам, однако жалость не затронула моего черствого сердца. Он медленно выудил из глубины портмоне монетку в пятьдесят сантимов и бросил в неопрятную кучу на столе.

Я предложил официанту присесть, поскольку стало ясно, что на некоторое время бизнес нас объединит. Кажется, он догадался, что я не полный идиот. Вплоть до этой минуты суждение, должно быть, основывалось исключительно на внешности. Удивительно, но мой визави ничуть не обиделся.

— А! — воскликнул он и жизнерадостно рассмеялся. — Месье понимает! — Смел мусор обратно в свой мешок и отсчитал нормальную сдачу. Я схватил его за руку и настоял на продолжении приятного общения, до тех пор пока не пересчитал все деньги до единого медяка. Ушел он, добродушно усмехаясь, и тут же начал рассказывать о забавном случае ближайшему сослуживцу. Когда я покидал заведение, оба мне поклонились и, продолжая улыбаться, пожелали счастливого пути. В подобной ситуации британец дулся бы целый день.

Когда я был моложе, мне дорого обошелся один официант, невинно принявший посетителя за наследника всего состояния клана Ротшильдов. Думаю, самая эффективная тактика в подобном случае — решительно пресечь заблуждение с самого начала. Необходимо прервать рассуждения о «Перье-Жуэ» 1884 года и «Шато-Лафит» года 1879-го и спросить как мужчина мужчину, что он думает о сен-жюльене стоимостью в два франка шесть су. После этого парень обычно спускается с облаков на грешную землю и даже иногда проявляет здравый смысл.

По-отечески снисходительный и заботливый официант порой радует душу. Возникает приятное чувство доверия: кажется, что он все знает и понимает. Хочется даже обратиться по-свойски, например, «дядюшка». Главное в этот опасный миг — вовремя взять себя в руки. Особенно часто подобные типы появляются, когда вы приходите в ресторан с дамой. Вскоре обед каким-то удивительным образом превращается в его личное финансовое предприятие, а вы чувствуете себя не просто посторонним на этом празднике жизни, но и откровенно лишним.

Самое страшное, чем вы можете оскорбить официанта, — это принять его за того, кто обслуживает ваш столик. Вы искренне считаете этого человека своим: лысина, черные бакенбарды, римский нос. Но у вашего официанта глаза были голубыми, а у этого глаза светло-карие. Вы забыли отметить и запомнить цвет глаз, а теперь обращаетесь с неосторожной просьбой принести красный перец. То высокомерное презрение, которое гордец выливает на вашу голову, невозможно вынести. Кажется, вы только что оскорбили леди: душный, как перед грозой, воздух рассекают те же самые хлесткие слова:

— Думаю, вы ошибаетесь. Должно быть, приняли меня за кого-то другого. Не имею чести быть с вами знакомым.

Как просто его оскорбить

Нет-нет, не подумайте, что в моих правилах оскорблять леди. Порой, однако, случаются невинные оплошности, и тогда приходится выслушивать подобную резкую отповедь. Побеспокоенный по ошибке официант заставляет испытать столь же острое чувство унижения и вины.

— Сейчас пришлю вашего официанта, — холодно заявляет он. Тон ответа не оставляет сомнений: бывают официанты и официанты. Некоторым безразлично, с кем иметь дело. Другие, несмотря на бедность, обладают несокрушимым чувством собственного достоинства. Вам сразу становится ясно, почему человек шарахается в сторону: ему просто стыдно вас обслуживать. Возможно, он выжидает удобного момента, чтобы подойти, когда никто не увидит, а пока прячется за ширмой, где его и находит официант соседнего столика.

— Тебя ждут за сорок вторым, — должно быть, сообщает коллега. Посвященный в таинство происходящего посетитель непременно услышит и оставшийся непроизнесенным ответ:

— Если тебе угодно поощрять клиентов подобного рода, пожалуйста. Никто не запрещает, дело хозяйское, только не заставляй меня отвечать на его вопли.

IX

Бесконечная новизна женщины

Однажды высокопоставленный гость с Востока возвращался с наших берегов в родные пенаты.

— Итак, — обратился к нему молодой дипломат, приставленный в качестве сопровождающего, — что же вы думаете об Англии теперь, по окончании визита?

— Слишком много женщин, — лаконично высказался восточный человек и отправился в каюту.

Начинающий дипломат в раздумье сошел на берег, а вечером того же дня обсудил комментарий в кругу нескольких друзей в дальнем, плохо освещенном углу курительной комнаты нашего клуба.

Возможно ли, чтобы маятник чересчур сильно качнулся в другую сторону? Есть ли правда в суровых словах постороннего наблюдателя? Вечная женственность! Западный мир пал к ее ногам. Марсианин или житель Юпитера наверняка описал бы человечество как пестрый, шумный рой женщин, содержащий скромно одетых мужчин исключительно для тяжелой работы и выполнения разовых поручений. Когда-то мужчина носил нарядные костюмы и красовался всеми возможными способами. В наши дни на виду оказалась разодетая в пух и прах женщина. Серый, неприметный, а порой и откровенно унылый мужчина нужен рядом лишь для того, чтобы держать пальто и вызывать экипаж. В рабочей среде жизнь до сих пор сохранила примитивные очертания; законы пещер, с небольшими изменениями, превратились в законы трущоб. Но в обществе, относящем себя к высшему и среднему классу, мужчина прислуживает женщине.

Помню, однажды довелось услышать, как знакомая мамаша убеждала маленького сына в преимуществах принадлежности к сильному полу. Необходимость разговора возникла накануне визита столь же юной кузины. Первым делом молодому человеку объяснили, что едва гостья проявит интерес к какой-нибудь из игрушек, он обязан немедленно ее отдать.

— Но почему, мама? — удивленно воскликнул мальчик.

— Потому, дорогой, что ты маленький мужчина.

Если девочка что-нибудь сломает, он ни в коем случае не должен идти на поводу у инстинкта и бросаться в драку. Единственное, что разрешается, это любезно заметить:

— О, ничего страшного, не переживай. — Выглядеть при этом надо так, как будто слова соответствуют правде.

Выбор игр и самое большое яблоко тоже достались кузине. Мальчику пришлось выслушать много иных полезных советов аналогичной направленности. А все потому, что он маленький мужчина, а она маленькая женщина. Наконец юный джентльмен озадаченно спросил:

— А разве ей ничего не надо делать, потому что она девочка?

Ему тут же разъяснили, что от гостьи не требуется ровным счетом никаких усилий. Родившись женщиной, она раз и навсегда освободилась от любых обязательств.

Доктор говорит, что ее нельзя беспокоить

В наши дни женщина никому ничего не должна. Она решительно возражает против ведения хозяйства, называя процесс домашним рабством. Она чувствует, что рождена для высших целей, но не снисходит до объяснения, в чем именно заключаются высшие цели. Парочке знакомых дам удалось убедить своих супругов в непреходящем значении метафизического начала. Дом был заброшен. В обществе других ценителей высоких материй эти семьи отныне живут в жалких бараках, печально напоминающих меблированные комнаты в Блумсбери. Однако они называют жилища «особняками» или «поместьями» и выглядят очень гордыми. Содержанием слуг они тоже не затрудняются, поскольку слуги непосредственно связаны с хозяйством. Современная женщина твердо убеждена, что заботы и суета не для нее. Помню, в каких выражениях одна из подобных дам объяснила, почему покидает утомительный дом.

— О, я так устала от тревог, — призналась она приятельнице, — что решила освободиться раз и навсегда.

Артимус Уорд рассказывает о человеке, отсидевшем в тюрьме двадцать лет. Неожиданно ему в голову пришла блестящая идея, он открыл окно и убежал. Вот так и мы, бедные, глупые смертные, запертые в этом беспокойном мире на бог знает сколько миллионов лет, настолько свыклись с постоянными заботами и неприятностями, что не верили в избавление. Утешали себя унылыми рассуждениями о том, что человек рожден для забот, точно так же как бабочка рождена для полета. Верили, что единственный способ выжить — философски терпеть превратности судьбы. Так почему же наделенное блестящим умом создание не появилось раньше и не указало путь к спасению? Как выяснилось, единственное, что следовало сделать, — это забросить постылый дом вместе с надоевшими слугами и удалиться в «особняк» или «поместье».

Кажется, заботы остаются за порогом, возможно, ложатся на плечи швейцара. Он привязывает их к забору, так же как полицейский привязывает вашу собаку. Если захотите получить ее снова, то попросите, когда выйдете на улицу. Стоит ли удивляться, что «особняки» и «поместья» с каждым днем приобретают все большую популярность!

Ах, эта «высшая жизнь»

С утра до вечера они ровным счетом ничего не делают, эти витающие в облаках дамы, о которых я рассуждаю. Не способны даже пуговицу пришить. Разве нет рядом женщин иной породы, предназначенных Создателем для выполнения столь низменной работы? А наши леди свободны от любых забот и созданы для высшей жизни. Да, действительно, одна из них начала учиться играть на скрипке. Другая занялась выжиганием по дереву. Третья посвятила себя постижению египетского танца танура. Неужели это и есть те «высшие цели», ради которых женщины решительно отказываются от всех земных дел? И если так, не грозит ли человечеству опасность пресыщения «высшими целями»?

Что, если после того как с пути наших дам будут убраны все заботы, в мире появится слишком много самодеятельных скрипачек, экзотических танцовщиц и мастериц выжигания по дереву? Я не прав? В таком случае зачем женщины требуют полного и абсолютного досуга? Кто объяснит?

Одна моя знакомая служит куратором Закона о бедных и секретарем центра занятости. Но помимо этого, она содержит дом с двумя слугами, четырьмя детьми и мужем и, кажется, настолько привыкла к заботам, что без них почувствовала бы себя потерянной. Любую работу можно выполнять, даже оставаясь обремененной семьей и хозяйством. Дело в том, что танцы и выжигание по дереву не способны вынести серьезной конкуренции. Современную женщину начали раздражать дети, они мешают ее развитию. Обычный мужчина, даже в вихре жизненных проблем склонный слагать стихи, писать картины, сочинять музыку, создавать собственную философскую систему, теряет точку опоры при одной лишь мысли о женщине, чей ум столь велик, что весь мир вынужден умолкнуть и скрыться с глаз долой, чтобы не мешать ей сосредоточиться на главном.

Оптимистично настроенный приятель советует не беспокоиться понапрасну, убеждает, что рано или поздно справедливость восторжествует. Просто сейчас женщина переживает своеобразный период, аналогичный обучению в колледже. Строгая дисциплина школьной жизни осталась позади. Сейчас перед нами молодая первокурсница. Скучные уроки закончились, придирчивые наставницы ушли в прошлое. Она крепко сжимает ключ от собственной комнаты, чувствуя себя самостоятельной и свободной. Остались, правда, кое-какие неприятные правила: надо возвращаться к полуночи, регулярно посещать церковную службу. Она негодует: глупые требования противоречат идее бесконечных удовольствий и вечного праздника. Так вот, настанет счастливый миг, когда студенческая жизнь подойдет к концу — бег времени не остановить. Женщина выйдет в мир, поймет, что ее место на земле, обнаружит, что заботы и ответственность не остались в школьном шкафу, осознает, что жизнь невозможна без обязанностей, вместе с мужчиной поднимет предназначенную судьбой ношу и без страха посмотрит вперед, в будущее.

Предстоит ли ей научиться чему-нибудь еще?

Ну а пока она приятно проводит время. Некоторым даже кажется, что слишком приятно. Пытается получить все и сразу. Требует радостей независимости и одновременно свободы от всяческого труда, который считает рабством. Слугам не позволено ее беспокоить, детям не позволено ее беспокоить, мужу не позволено ее беспокоить. Только полная сосредоточенность на собственной персоне даст возможность обратиться к высоким материям.

Моя дорогая леди, все мы мечтаем жить красиво. Мне, например, совсем не хочется изо дня в день писать эти статейки. Было бы просто замечательно, если бы кто-нибудь другой заботился о моих счетах и налогах, об одежде и обуви для детей, в то время как я посиживал в кресле и мечтал о замечательных книгах, которые написал бы, если бы позволила глупая публика. Томми Смит из Брикстона тоже чувствует, что был рожден для светлого и прекрасного, и глубоко сожалеет о необходимости попусту томиться в офисе с девяти до шести, складывая нелепые цифры. Его истинное предназначение — пост премьер-министра или по крайней мере фельдмаршала — в этом он не сомневается. На ваш взгляд, мужчина не стремится выйти за рамки обыденности? Думаете, нам нравится протирать штаны в офисе, топтаться в магазине, горбиться на фабрике? Заблуждаетесь! Мы должны сочинять поэмы, писать картины и снисходительно принимать всеобщее восхищение! Вам ошибочно кажется, что муж каждое утро уходит на пикник, веселится восемь часов кряду — это он называет работой, после чего возвращается домой и начинает бессовестно клянчить обед.

Древняя притча вывернулась наизнанку: один мужчина утверждал, что женщина весь день бездельничает и приятно проводит время. Подумаешь, испекла картофельный пирог! Разве это работа? Сущая ерунда, каждый может испечь картофельный пирог.

И вот женщина сказала:

— Что ж, попробуй. Взяла мотыгу и пошла в поле, а мужа оставила на кухне.

Вскоре бедняга обнаружил, что изготовление картофельного пирога требует более серьезных усилий, чем казалось со стороны, а заодно выяснил, что домашнее хозяйство и воспитание детей далеко не столь приятное времяпрепровождение, как он неосмотрительно утверждал. Мужчина оказался глупцом.

В наши дни не мужчина, а женщина позволяет себе говорить не думая. Каково это — окучить картошку? Тяжкий труд, не так ли, моя дорогая леди? Болит спина? Пошел дождь, и вы промокли?

Честно говоря, не вижу особой разницы в том, кто из членов семьи копается в огороде, а кто печет картофельный пирог. Возможно, работа с мотыгой в руках требует больше физической силы, а потому больше подходит мужчине. Не исключено, что вы лучше приспособлены создавать пироги. Но повторяю, принципиальной разницы не вижу. Поле должно быть возделано, а пирог испечен. Разве одному человеку под силу управиться и с тем и с другим? Поделите между собой обязанности и договоритесь выполнять свою долю работы без жалоб, нытья и претензий.

Лично мне известны три решительные особы, сменившие исконный женский труд на мужской. Одну бросил супруг, оставив на произвол судьбы с двумя маленькими детьми. Она наняла добросовестную помощницу, которой поручила домашнее хозяйство, и поступила работать в дамский оркестр в качестве пианистки — за два фунта в неделю. Сейчас леди зарабатывает четыре фунта и трудится по двенадцать часов в день. Муж второй моей знакомой заболел. Она доверила ему самую легкую работу — писать письма и выполнять мелкие разовые задания, а сама занялась бизнесом: начала шить на заказ. Третья осталась вдовой без средств к существованию. Она отправила троих детей в интернат и открыла кафе-кондитерскую. Не знаю, как все эти самостоятельные и успешные дамы рассуждали прежде, но уверен, что сейчас они уже не считают работу забавной игрой.

Кое-где мир устроен иначе

Можно предположить, что на континенте дамы отправляются на работу исключительно для того, чтобы поставить мир с ног на голову. За границей женщина всегда находится там, где должен был бы оказаться мужчина, а мужчина появляется именно в том месте, где большинство женщин предпочли бы встретить себе подобную. В дамских раздевалках неизменно царствует отставной сержант артиллерии. А всякий раз, едва возникает необходимость подстричь и завить усы, я почему-то должен обращаться к неземному созданию с золотыми локонами, которое изучает меня с заинтересованной и в то же время загадочной улыбкой. В данном случае внимание отставного артиллериста обрадовало бы меня куда больше, тем более что супруга утверждает, что в гардеробной готова обойтись без его услуг. Но таковы местные порядки. Вспоминаю первую поездку на континент вместе с дочерью. Утром меня разбудил пронзительный крик. Я поспешно влез в пижаму и бросился в соседнюю комнату, однако дочь не увидел. Зато увидел мускулистого мужчину в синей форменной тужурке, с кувшином горячей воды в одной руке и парой начищенных ботинок в другой. Он смотрел на пустую постель с не меньшим недоумением, чем я. Наконец из шкафа донесся испуганный голос:

— Папочка, убери этого ужасного человека. Что он делает в моей спальне?

Потом я объяснил дочке, что за границей роль горничной непременно исполняет активный, бодрый молодой человек, в то время как девушки коротают время, укладывая кирпичи и ухаживая за лошадьми. В табачной лавке вас обслужит очаровательная дама. Она ничего не смыслит в сигарах и сигаретах, да и вообще не понимает, зачем люди курят; вместе с мистером Фредериком Харрисоном считает неопрятную привычку вредной для здоровья и не видит разницы между махоркой и табаком сорта «Мэйблоссом» — цена-то одна. Да и вообще считает вас придирчивым занудой. А вот магазином дамского белья управляет чрезвычайно элегантный господин со щегольской бородкой в стиле Ван Дейка. Нередко случается также, что жена содержит ресторан, а муж готовит. Тем не менее женщина до сих пор не освободилась от унизительных хлопот.

Жестокое предложение

Понимаю, что вопрос звучит бесчеловечно, и все-таки: что, если женщина не создана для беззаботного существования? Не исключено, что даже высшая жизнь — игра на скрипке, египетские танцы, выжигание по дереву — полна внутренних конфликтов. Очевидно, мир устроен так, что женщина обречена принять на свои плечи часть земных трудов и волнений.

X

Почему я ненавижу героев

В молодости чтение популярных романов повергало меня в отчаяние. Как оказалось, других этот процесс тоже угнетает. Не так давно мне довелось побеседовать с одной умной девушкой.

— Ненавижу героиню романа, — призналась она. — Из-за этой выскочки чувствую себя просто ужасно. В обычной жизни я кажусь себе вполне нормальной и даже хорошей, но стоит взять в руки книгу, как сразу впадаю в бешенство. Никто не запрещает время от времени проявлять находчивость и остроумие. Всем нам порой удается сказать что-нибудь эффектное. Но неутомимая особа без конца изрекает один афоризм за другим. Ей даже не приходится задумываться и подбирать слова — они сами выливаются бурным потоком. У нее не случается неприятных минут, когда стоишь, чувствуешь себя неисправимой дурочкой и понимаешь, что выглядишь нелепо. А волосы? Честное слово, иногда даже начинает казаться, что у героини на голове парик. Так и хочется подкрасться сзади и как следует дернуть. Пышные локоны, видите ли, вьются по доброй воле; с ними даже делать ничего не надо. Посмотрите на мою мочалку: разве можно поверить, что утром я провозилась с ней три четверти часа? В итоге не имею права засмеяться, даже если вы расскажете что-нибудь очень веселое: дурацкая конструкция тут же развалится. С одеждой еще хуже. У героини нет ни одного платья, которое не сидело бы безупречно. Никаких проблем: можно подумать, что по утрам она выходит в сад и срывает наряды с дерева, как яблоки. Небрежно натягивает, спускается вниз и — о небеса! — все присутствующие дамы меркнут и мгновенно теряют шансы на успех. Теперь уже ничто не мешает им покинуть гостиную, все равно никто не заметит. И дело вовсе не в красоте. Если верить описанию, то героиня романа — настоящее чучело. Внешность не имеет для нее значения. Все получается как-то само собой. Вот это и бесит.

Если не обращать внимания на некоторые расхождения в мужском и женском восприятии, то примерно то же самое чувствовал и я, с неослабным вниманием следя за характером и поведением героя. Далеко не всегда поступки его заслуживают одобрения; порой горячий парень не рассчитывает нанесенный злодею удар, о чем впоследствии горько сожалеет, хотя и запоздало: остается лишь тяжело вздохнуть и купить венок. Как и все мы, он склонен к ошибкам; время от времени делает неправильный выбор и женится не на той девушке, с которой следовало бы связать судьбу. Но как же здорово у него все получается! Остается лишь позавидовать! Благородный герой даже снисходит до игры в крикет! Разумеется, меньше сотни очков никогда не набирает. Просто не знает, как набрать меньше, например, в том случае, если вдруг потребуется успеть на ранний поезд. Я и сам играл в крикет, но всегда мог остановиться на десяти или двадцати. Случалось, приходилось заканчивать и с худшим счетом.

И так со всем, за что он берется. Или совсем не интересуется греблей, или, если уж садится в лодку, то непременно участвует в университетской гонке. А потом прыгает в поезд, едет в Хенли и с такой легкостью выигрывает «Бриллиантовые весла», что другим амбициозным парням не имеет смысла даже спускаться к реке — лучше остаться на берегу. Если бы я жил в мире беллетристики и участвовал в регате, то первым делом, не дожидаясь начала гонки, обратился бы к сопернику с небольшим воззванием:

— Минуточку, сэр! — окликнул бы я его. — Признайтесь, кто вы — главный герой этого романа или, как и я, всего лишь второстепенный персонаж? Если герой, то стартуйте без меня. Я лучше отдохну на лодочной станции и спокойно попью чайку.

Потому что удача всегда выбирает его

Герой популярного романа не понимает, что такое золотая середина. Если вдруг садится верхом, то с места в карьер мчится, словно ветер, и в следующем абзаце выигрывает скачки с препятствиями у всех возможных фаворитов. Толпа, населяющая страницы романов, не обладает способностью к наблюдению. Она волнуется по мелочам, зачем-то обсуждает результаты заездов, читает глупости, которые регулярно печатают спортивные газеты. Я бы ни за что не стал беспокоиться по пустякам. Направился бы прямиком к самому внушительному из букмекеров и заявил:

— Не кричите так громко, а то охрипнете. Лучше послушайте меня. Кто главный герой романа? Вот этот грузный верзила на маленькой пегой лошадке, которая постоянно кашляет и явно страдает костным шпатом? Каковы шансы против его победы с отрывом в десять корпусов? Тысяча к одному? Отлично! У вас есть мешок? Очень хорошо. Вот двадцать семь фунтов золотом и восемнадцать шиллингов серебром. Сюртук и жилет — еще десять шиллингов. Рубашка и брюки — не беспокойтесь, на мне останется нижнее белье, — скажем, семь и шесть. Ботинки — не будем торговаться — пяти шиллингов хватит. Итого двадцать девять фунтов шесть пенсов, правильно? Прибавим закладную на старинное родовое поместье — графу «получатель» я оставил пустой. А еще готов предложить долговую расписку на четырнадцать фунтов и пачку ценных бумаг, строго говоря, они принадлежат тетушке Джейн. Пусть все это богатство останется у вас до конца гонок: оценим для ровного счета в пятьсот фунтов.

Таким образом, я бы запросто получил пятьсот тысяч фунтов, правда, при одном условии: если бы букмекер не застрелился.

Население вымышленного мира совсем не умеет делать ставки. Если главный герой плавает, то делает это совсем не так, как мы, простые смертные. Встретить его в купальне невозможно; он не считает нужным платить положенные девять пенсов. Нет, он является в неурочный час и непременно в сопровождении дамы, чтобы было кому во время заплыва почитать стихи и рассказать дюжину-другую свежих анекдотов. Если мы начинаем разговаривать в море, то, как правило, до отказа наполняемся соленой водой. Этот хитрец умудряется лежать на спине и без умолку болтать, а волны, завидев его, в страхе разбегаются. В бильярдной он с легкостью обставит любого мошенника. Играть, правда, совсем не хочет, а соглашается сделать одолжение лишь для того, чтобы преподать урок плохим людям. Да и кий не держал уже много лет, с тех пор как баловался в юности, в Австралии. Оказывается, мастерство и по сей день сохранилось в первозданном блеске.

Ему не приходится вставать чуть свет, чтобы потеть с гантелями в руках. Он возлежит на диване в элегантной позе, а роскошная мускулатура нарастает сама собой. Если его конь отказывается прыгать через изгородь, он ловко соскальзывает на землю и легким движением руки перекидывает трусливое животное на противоположную сторону. Так значительно проще, чем тратить время на уговоры. Если он сердится и прислоняется плечом к массивной дубовой двери, то читатель заранее знает, что наутро придется вызывать столяра. Возможно, действие романа происходит в далеком прошлом. В таком случае, если наш герой вызывает на дуэль лучшего фехтовальщика Европы, безошибочная интуиция заставляет предостеречь несчастного.

— Глупец! — хочется воскликнуть, обращаясь к опрометчивому обидчику. — Это же главный герой! Послушайся дружеского совета и, пока жив, поскорее уноси ноги. Спасайся как можешь: проси прощения, садись на коня и скачи прочь — делай что-нибудь! Это не дуэль, это самоубийство!

Если герой — современный молодой человек, уже успевший потерять отца или имеющий в своем распоряжении лишь жалкое подобие родителя, недостойное столь высокого звания, то судьба непременно заносит его в библиотеку, не важно, в какую именно. Он стремительно минует полки с произведениями Вальтера Скотта и собранием сказок «Тысячи и одной ночи». Его цель — труды Платона. Инстинкт непреодолимо влечет к античности. С помощью словаря джентльмен штудирует классика от корки до корки, причем в оригинале — на древнегреческом языке. Освоив пласт, переходит к латинским авторам. Увлекшись, проводит в библиотеке все свободное время и даже забывает выйти к чаю.

Потому что он всегда оказывается в нужном месте в нужное время

Да, он таков. Ненавижу! Если у нашего героя нормальный отец, то учеба в лучшем, самом престижном колледже ему гарантирована. Он никогда не занимается, не открывает учебник, не готовится к семинарам: трудиться ему ни к чему, все блага мира сами плывут в руки. Это обстоятельство тоже чрезвычайно огорчает. Дело в том, что самому мне всегда приходилось упорно работать, причем с весьма скромным результатом. Мерзкий тип ведет разгульную жизнь, за которую других давным-давно выгнали бы из университета, но почему-то профессора с каждым днем любят его все больше и больше. Красавчик просто не в состоянии сделать ничего плохого и поступить неправильно. За две недели до конца семестра он обвязывает голову мокрым полотенцем. Это единственный из его секретов, который нам следует знать. Полотенце, очевидно, способно творить чудеса. Но если оно вдруг подкачает, он начнет пить крепкий чай, галлон за галлоном. Сочетание полотенца с чаем действует безотказно. Доказательство? Пожалуйста: неизменно блестящие результаты экзаменов.

Когда-то я и сам верил в магический эффект мокрого полотенца и крепкого чая. Боже мой, во что только я не верил в молодости! Можно было бы составить объемистую «Энциклопедию бесполезных знаний». Интересно, пробовал ли автор романа хотя бы раз поработать с мокрым полотенцем на голове? Я пробовал и готов со всей ответственностью свидетельствовать, что совершить малейшее движение, удерживая тюрбан из сухого полотенца, невероятно трудно. У варвара-турка сноровка, должно быть, в крови, а вот рядовому христианину трюк неподвластен. С мокрым полотенцем и того хуже: таскать его на макушке удается, лишь обладая ловкостью акробата. Проклятая конструкция то и дело развязывается и норовит свалиться. В темноте и отчаянии вы стараетесь выпутаться из противной сырой тряпки. Напрасно, полотенце со страстью льнет к телу. Умственные усилия неэффективно расходуются на изобретение красочных характеристик и выражение вашего личного отношения к поведению непокорного головного убора. Немало времени занимает стояние перед зеркалом в упорной попытке заново соорудить хитроумную чалму. К учебникам вы возвращаетесь в дурном расположении духа; вода стекает по носу, ручьями бежит по спине. До тех пор пока наконец не откажетесь от нелепой затеи, не швырнете в окно орудие провокации и не вытретесь насухо, никакой труд невозможен в принципе. Второе средство — крепкий чай — лично на меня всегда действовало резко отрицательно: во-первых, вызывало расстройство желудка, а во-вторых, немедленно вгоняло в сон. Заняться учебой удавалось, лишь устранив многочисленные негативные последствия злоупотреблений.

Потому что он чертовски умен

Но больше всего меня раздражает способность нашего героя к изучению иностранных языков. Будь он немецким официантом, швейцарским парикмахером или польским фотографом, я бы ему не завидовал. Этим людям нет необходимости учить языки. На мой взгляд, достаточно залить словарь кипятком, настоять в течение часа, процедить и принимать по столовой ложке перед сном. К тому времени как бутылка опустеет, язык надежно проникнет в плоть и кровь. Но ведь герой романа не таков! Он всего лишь обычный англосакс, а потому не вызывает доверия. Лично я годами ношу в карманах словари. В течение многих месяцев леди и джентльмены странного вида кричат на меня, активно жестикулируя. Я прячусь в укромных уголках и упорно повторяю вслух устойчивые выражения: надеюсь, что после этого полезные идиомы сами явятся в голову, как только потребуются, хотя ничего подобного не происходит. Признаюсь честно, что титанические усилия оказываются напрасными: не могу сказать, что обладаю блестящими знаниями. А этот самодовольный тип, ни разу не выезжавший дальше пригорода, внезапно решает отправиться в путешествие по Европе. И что же? В следующей главе мы застаем приятеля в процессе горячего спора: с полным знанием дела он обсуждает с французским или немецким ученым одну из важнейших проблем психологии. Оказывается, автор просто забыл упомянуть об этом раньше: когда-то на той улице, где живет герой, поселился на лето беженец из Франции, Германии или Италии. С тех пор джентльмен свободно владеет родным языком этого обездоленного человека.

Припоминаю, как однажды в приморский городок, где я отдыхал, приехала театральная труппа. Давали мелодраму. Героиня мирно спала в мансарде вместе со своим ребенком. По непонятным мне причинам оказавшийся злодеем джентльмен внезапно поджег дом. Правда, на протяжении трех предыдущих актов он постоянно жаловался на холодность леди — может быть, хотел слегка ее подогреть? Так вот, спуститься по лестнице было уже невозможно: всякий раз, как бедняжка открывала дверь, в комнату врывался столб пламени, едва не спаливший прекрасные волосы. Огонь терпеливо ждал в коридоре.

— Слава Богу, — воскликнула леди, заворачивая ребенка в простыню, — что в детстве меня научили ходить по проволоке!

Не теряя ни секунды, она распахнула окно и по ближайшему телеграфному проводу благополучно переправилась на противоположную сторону улицы.

Очевидно, примерно так же герой популярного романа, едва попав за границу, вспоминает, что когда-то был знаком с беженцем, и немедленно начинает говорить на его языке. Мне и самому доводилось встречаться с вынужденными переселенцами. Единственное, чему научили меня эти люди, — не оставлять без присмотра бутылку бренди.

И наконец, потому что я ему не верю

Не верю героям и героиням, не способным сдержать поток красноречия на выученном в запыленной библиотеке языке. Готов поспорить, что, подобно всем нам, они с трудом подбирают слова, недоумевают, почему их никто не понимает, и умоляют встречных говорить помедленнее. О, эти блестящие дискуссии с зарубежными философами! О, эти страстные беседы с графинями! Не в воспаленном ли воображении они родились?

Однажды я ехал из Булони в Фолкстон в обществе английской леди. В Фолкстоне к нам подошла молодая француженка, озадаченная дальнейшим маршрутом по чужой стране, и задала какой-то простой вопрос. Моя спутница ответила с легкостью, поразившей даже ее саму. Француженка ушла, а леди вздохнула и удивленно воскликнула:

— Странно! Стоит вернуться в Англию, как сразу оказывается, что я свободно говорю по-французски!

XI

Как стать здоровым и несчастным

— Говорят, — заметила миссис Уилкинс, снимая с блюда крышку и протирая мою тарелку самым чистым углом собственного фартука, — что пакса, мягко выражаясь, не самая здоровая пища, особенно в мае. Но если верить всему, что говорят, то придется вообще перестать есть.

— Не пакса, а пикша, миссис Уилкинс, — вежливо исправил я. — Вполне вкусная и сытная рыба. Кажется, ее даже называют «бифштексом для бедняков». Раньше она была значительно дешевле. За два пенса можно было приобрести небольшой экземпляр, а четыре пенса позволяли получить особь вполне внушительных размеров. В безмятежные дни молодости, когда в лексиконе еще отсутствовало выражение «финансовая несостоятельность» (оно попало в более поздние издания, поскольку оказалось востребованным), пикша не раз поддерживала и утешала в тяжелую минуту. В те дни один добрый друг, сам того не желая, едва не обрек вашего покорного слугу на медленную голодную смерть. В дождливый сезон я забыл в омнибусе зонт, и заботливый приятель отдал мне свой. Увы, новый зонт перешел в мое распоряжение от богатого человека, и мы с ним выглядели странной парой. Только представьте, миссис Уилкинс: импозантная ручка из слоновой кости, украшенная золотой змеей!

Недружественный зонт

Разум подсказывал срочно отнести зонт в ломбард, купить вместо него другой, более соответствующий занимаемому в жизни положению, а разницу с удовольствием потратить. Однако я очень боялся обидеть своего респектабельного приятеля и в течение нескольких недель мучился под гнетом самовлюбленного аксессуара. Сытная и дешевая пикша внезапно оказалась недоступной. Разве можно заговаривать с продавцом о пикше, держа в руке такой зонт? Едва взглянув на меня, а точнее сказать, на него, торговцы поспешно бросались в погреб и приносили со льда палтуса по цене восемнадцать пенсов за фунт, предлагали лучшие куски лосося, которые моя квартирная хозяйка шлепнула бы на сковородку, хранившую сомнительный запах свиных отбивных, бекона и сыра. Отныне передо мной закрылись двери скромной кофейни, где за три пенса можно было согреть душу половиной пинты горячего шоколада и четырьмя «подошвами» — солидных размеров кусками хлеба, смазанными тем желтым жиром, который до появления в природе инспекторов совета графства носил гордое название масла. Знакома ли вам подобная еда, миссис Уилкинс? Сейчас я и сам с презрением задрал бы пресыщенный нос. Но то была молодость, миссис Уилкинс. Ноздри трепетали от аромата тысяч надежд, убивавшего любые сомнительные запахи. Мясной пирог за четыре пенса, аппетитный до пресыщения, простая колбаса — разве такая пища достойна обладателя зонта с ручкой из слоновой кости и золота? По понедельникам и вторникам мне еще удавалось вести красивую жизнь на уровне пятисот фунтов годового дохода: чистая салфетка за дополнительный пенс и два пенса чаевых официанту, чей достаток раза в четыре превышал мой собственный. Однако со среды по субботу приходилось голодным блуждать по темным переулкам и пустынным площадям, где невозможно было найти даже саранчу и дикий мед.

Как я уже сказал, миссис Уилкинс, погода стояла дождливая, и средство спасения от стихии оставалось своего рода необходимостью. К счастью — иначе сейчас я не сидел бы здесь, приятно беседуя с вами, миссис Уилкинс, — моего респектабельного знакомого призвали в дальние страны, и я немедленно расстался с враждебным зонтом. Понимаете?

Миссис Уилкинс сказала, что понимает, однако подчеркнула, что двадцать пять процентов комиссионных плюс два пенса за билет в один конец — весьма невыгодное вложение средств.

— В данном случае это обстоятельство ничуть меня не волновало, миссис Уилкинс, — возразил я, — поскольку в душе созрело твердое решение впредь никогда не встречаться с высокомерным зонтом. Молодой человек за прилавком ломбарда взглянул с подозрением и поинтересовался, откуда у меня эта вещь. Я ответил правду: друг подарил.

— А сам он об этом знает? — уточнил молодой человек.

В ответ я прямо и откровенно выразил собственное отношение к людям, которые позволяют себе плохо думать о других. В результате оппонент заплатил мне пять фунтов шесть шиллингов и выразил надежду на скорую встречу. Я немедленно купил соответствующий положению зонт и самую вкусную в своей жизни пикшу — на все оставшиеся семь пенсов, потому что страшно проголодался.

— Пикша — чудесная рыба, миссис Уилкинс, — заключил я. — А если бы, как вы справедливо заметили, мы слушали все, что говорят окружающие, то в сорок лет, имея солидный счет в банке, оказались бы еще более голодными, чем в двадцать, когда не владели иными активами, кроме здорового пищеварения.

Жертва здорового образа жизни

— Когда-то я работала у джентльмена на Миддл-Темпл-лейн, — поведала миссис Уилкинс. — Так вот, чудак убил себя круглосуточной заботой о гигиене. Теперь уже он давно мертв и, должно быть, радуется, что наконец-то оказался в безопасности. Дело в том, что молодой человек безостановочно заботился о собственном здоровье, просто минутки свободной не оставалось. Утром по полчаса лежал на полу, на самом злом сквозняке, в одной пижаме. И не просто лежал, а нервно размахивал руками и ногами и принимал постыдные для христианина позы. Спустя некоторое время он решил, что лежать на спине неправильно, и начал проделывать те же фокусы на животе, прошу прощения за то, что пришлось произнести это слово. Движения больше подошли бы червяку, чем человеку. Потом и это занятие попало в разряд ошибочных. Оказывается, в подобных вопросах не существует определенных правил. Все как-то расплывчато и ненадежно. Так вот, несчастный купил машину, с помощью которой прилипал к стене, и вел себя, как жук на булавке. Увидев его сквозь приоткрытую дверь, я всякий раз вздрагивала. Дверь намеренно оставалась незапертой — в этом заключалась существенная особенность процесса. Упражнения следовало выполнять на сквозняке. В результате джентльмен по полгода с утра до вечера кашлял и сморкался, но уверял, что применяет новый способ лечения: необходимо приучить организм к сквознякам, чтобы впредь они на вас не действовали. А если вдруг нечаянно умрете, то это значит, что вообще незачем было являться на этот свет.

Он никогда не был тупым и упрямым

— Потом вошел в моду странный японский ритуал, и хозяин нанял маленького улыбающегося язычника, чтобы тот каждое утро, после завтрака, по полчаса кряду гонял его по комнате. Больно было слышать, как каждую минуту беднягу то бросают на пол, то швыряют головой в камин. Сам он, однако, уверял, что падения идут на пользу — очищают печень. Вся его жизнь была посвящена печени, других интересов просто не существовало. То же самое и с пищей: целый год ел только мясо, причем почти сырое. Оказывается, одна медицинская газета обнаружила, что мы ничем не отличаемся от диких зверей. Странно еще, что ненормальный не выходил охотиться на кур с дубиной в руках, а потом без лишней суеты не пожирал добычу прямо на полу.

Пил он крутой кипяток — невозможно было удержать стакан. Со временем появилась очередная причуда. Случилось это после того, как прежняя была объявлена заблуждением; отныне мясо считалось смертельным врагом человечества. Джентльмен внезапно превратился в ярого сторонника вегетарианства, и мне пришлось постигать двадцать различных способов приготовления бобов. На мой взгляд, результат всегда оставался неизменным: как ни крути, а бобы есть бобы, назови их рагу а-ля мезон или котлеты а-ля Помпадур. Но видимо, так ему было приятнее.

Спустя некоторое время вегетарианство оказалось ложной теорией. Отныне следовало обратиться к пище обезьян: выяснилось, что природой нам предназначены орехи да время от времени бананы. Я пыталась доказать, что если бы так оно и было на самом деле, то мы до сих пор оставались бы на деревьях, экономя и на квартплате, и на обуви. К сожалению, мой хозяин относился к числу тех граждан, которые свято верят печатному слову. Если бы какая-нибудь газета вдруг порекомендовала отказаться от орехов и перейти к питанию ракушками, он непременно последовал бы совету и добросовестно попробовал бы новую диету, а отказ организма принимать подобную пищу объяснил бы отсутствием тренировки. Собственных предпочтений и вкусов у него словно и не существовало: выглядел он как общественное достояние, предназначенное для экспериментов.

Одна из ежедневных газет напечатала интервью с древним старцем: там было написано, что ему сто лет, да и на фотографии дед не выглядел ни днем моложе. Так вот, он утверждал, что прожил так долго потому, что никогда не ел ничего горячего. После этого мой хозяин целую неделю сидел на холодной каше. Можете представить? Да я бы лучше умерла в пятьдесят, чем так мучиться. Потом другая газета где-то откопала живой труп, который утверждал, что ему сто два года, и объяснял прискорбный факт тем обстоятельством, что питался такой горячей пищей, какую только в состоянии проглотить человек. Мой хозяин начал кое-что соображать, но было уже поздно. Слишком долго он себя истязал. Бедняга скончался в тридцать два года, причем выглядел на все шестьдесят. Никто не скажет, что он не прислушивался к советам.

В последнюю минуту

— Когда речь заходит о здоровье, все мы падки на советы, — согласился я. — У одного из моих многочисленных кузенов, миссис Уилкинс, была жена, которую время от времени мучила головная боль. Никакие лекарства не помогали. И вот однажды она встретила приятельницу, и та заявила:

— Сейчас же пойдем к доктору Блэнку.

Специалист этот прославился тем, что изобрел новую болезнь, о которой еще год назад никто и не слыхивал. Жена кузена отправилась к доктору Блэнку. Не прошло и десяти минут, как тот убедил бедняжку, что она страдает этой самой болезнью, причем в тяжелой, запущенной форме. Единственный шанс выжить — позволить ему разрезать себя и вытащить заразу. Если не считать приступов головной боли, леди отличалась вполне приличным здоровьем, однако отныне трудно было поверить, что она вернется домой живой, если не позволит немедленно себя прооперировать. Приятельница встретила диагноз с восторгом и начала уговаривать не совершать самоубийства, а немедленно воспользоваться счастливой возможностью.

В результате леди согласилась, а спустя некоторое время прибыла домой на носилках. Муж, вернувшись вечером с работы и узнав, что случилось, пришел в ярость. Заявил, что это чистой воды шарлатанство, и теперь уже супруга была вынуждена согласиться. Джентльмен решительно надел шляпу и отправился выяснять отношения с врачом. Того не оказалось дома, так что сведение счетов пришлось отложить до утра. Ночью жене стало еще хуже, и негодование достигло точки кипения. В половине десятого супруг уже стоял у двери доктора, а в половине двенадцатого вернулся домой — на носилках. Отныне за обоими круглосуточно ухаживали специально нанятые сиделки. Оказалось, что он тоже пришел «в последнюю минуту».

— Наверное, это аппендицит или как там его называют, — отозвалась миссис Уилкинс. — Еще десять лет назад лишь у одного несчастного из десяти тысяч случались проблемы с внутренностями. А теперь без этого и за приличного человека не сойдешь. Чего стоят одни разговоры! Послушать, так можно подумать, что природа до сих пор не успела доделать человека — ждала советов этих молодых умников.

Как избежать всего

— Они считают, что сумели открыть микроб долголетия, миссис Уилкинс, — заметил я, — и отныне готовы прививать нам его в ранней юности. Единственный способ избавиться от назойливых доброжелателей — подарить каждому по машине. Не исключено, правда, что и столь радикальный метод скоро перестанет действовать. Обнаружат, что свойство некоторых сограждан то и дело попадать в неприятности также обусловлено определенным микробом. Человек будущего, миссис Уилкинс, будет уже в детстве получать прививки от всех возможных напастей: взрывов газа, штормов на море, несвежих устриц и тонкого льда. Наука откроет микроб, провоцирующий неудачные браки, склонность к неправильным вложениям и неконтролируемое влечение к чтению стихов в гостях. Религия, политика, образование — все эти начинания приводят к напрасной трате жизненных сил. Чтобы существовать счастливо и вечно, необходимо всего лишь поймать соответствующих микробов и свернуть им шею. Ну или применить какой-нибудь другой эффективный метод. Если верить медицинской науке, то рай — это место, свободное от микробов.

— Мы так много об этом говорим, — поделилась размышлениями миссис Уилкинс, — но все равно чувствуем себя ничуть не лучше, чем прежде, когда еще не заботились по двадцать четыре часа в сутки о собственном здоровье и образе жизни. Бог мой! Если почитать объявления в газетах, то можно подумать, что природа не предусмотрела даже мелких недомоганий. Заболела спина? Если так, добрый джентльмен всего лишь за фунт и шесть с половиной пенсов немедленно снимет боль, и вы броситесь скрести полы и по шесть часов кряду горбиться над корытом, да еще и со счастливой улыбкой на лице. Проснулись утром и не хотите вставать с постели? Бутылка-другая замечательного средства, и будете подскакивать, как на пружине. Признаюсь: в молодости четверо детей и больной муж порой приводили меня в отчаяние, но я всегда считала, что просто немного устала.

Панацея

— Похоже, некоторые из этих людей думают, — продолжала миссис Уилкинс, — что если вам не удается получить от мира все и сразу, если не испытываете того безмятежного счастья, которое, по собственному мнению, заслужили, то лишь потому, что не принимаете нужного лекарства. Честное слово, у всех нас есть один-единственный настоящий доктор, а все остальные говорят ерунду. Этот доктор приходит только один раз, причем бесплатно.

XII

Европа и энергичная молодая американка

— Как ей это удается? — такой вопрос нередко задает европейская девушка. Молодая американка! Она является к нам, и, как негодующе воскликнула одна британская матрона, «считает, что все вокруг должны смотреть только на нее». В Европе молодой леди неизменно приходится оглядываться на родственников. В частности, отчитываться за поступки собственного отца, а возможно, даже оправдывать промахи деда. Гостья из Америки небрежно отмахивается.

— Не беспокойтесь о них, — заявляет она лорду Чемберлену. — Конечно, очень мило с вашей стороны, но волноваться не стоит. Это мое дело, и я отлично присматриваю за стариками. А вам лучше внимательно слушать все, что я говорю, и исправно выполнять поручения. Дел вполне достаточно, чтобы не скучать.

Вполне возможно, что отец решительной мисс — мыловар, а мать зарабатывает на жизнь поденной работой.

— Все в порядке, — успокаивает американка своего посла. — Родители не приедут. А вы передайте королю мою визитную карточку и скажите, что, как только у него появится несколько свободных минут, я буду рада с ним встретиться.

Удивительно, но через день-другой приходит приглашение из дворца.

Один проницательный современный писатель заметил, что в наши дни фраза «я из Америки» воспринимается так же, как когда-то воспринималось утверждение «я — гражданин Рима». Насколько мне известно, покойный король Саксонии однажды отказался принять дочку сапожника. Оказавшись в затруднительном положении, молодая леди телеграфировала отцу в Детройт. Ответ пришел на следующее утро:

«Разве это торговля? Отдаю практически даром. Следите за рекламой». В итоге иностранку представили дочерью известного филантропа.

Следует заметить, что в целом молодые американки приносят Старому Свету заметную пользу. Они сглаживают условности и способствуют простоте нравов. В глазах европейского мужчины их главное обаяние заключается в умении слушать. Трудно сказать, насколько полезно подобное общение. Возможно, собеседница не запоминает ни слова из того, что вы сказали, но пока говорите, прилежно следит за ходом рассуждений. Английская леди делает это далеко не всегда. Встречая вас, она мило произносит:

— Я так хотела побеседовать подольше. Неужели вам действительно пора уходить?

От неожиданности вы теряетесь, поскольку планировали остаться по крайней мере на несколько часов, не меньше. И все же намек так прозрачен, что проигнорировать его невозможно. Вы уже собираетесь подтвердить, что действительно вынуждены покинуть приятное общество, но оглядываетесь и понимаете: реплика относилась вовсе не к вам, а к другому гостю, который в этот момент пожимает хозяйке руку.

— Теперь, может быть, удастся поговорить хотя бы пять минут, — замечает она. — Хочу признаться, что никогда в жизни вас не прощу. Да, вы настоящее чудовище.

И снова вы погружаетесь в недоумение, до тех пор пока не приходите к выводу, что последний пассаж адресовался очередному собеседнику: повернувшись к вам спиной, леди уже успела вступить в почти интимный диалог. Когда соперник удаляется, она наконец дарит вам свое драгоценное внимание. Однако пока вы рассуждаете о недостатках политики протекционизма, лицо очаровательной хозяйки то и дело меняет выражение, что, разумеется, не может не озадачить. Когда же, поясняя, насколько нелегко дался вам только что изложенный вывод, вы упоминаете, что Великобритания — это остров, она вдруг шаловливо качает головой. Но дело вовсе не в том, что обаятельная собеседница забыла географию. Нет, оказывается, все это время она через всю комнату ведет молчаливую беседу с другой, близкой по духу леди. Как только вы сообщаете, что рабочий класс необходимо кормить, она лукаво улыбается и уточняет:

— О, вам действительно так кажется?

И вот наконец вы концентрируетесь в намерении сильно, энергично высказаться на тему демпинга. Напрасно. Хозяйка уже исчезла. Выясняется, что за вашей спиной она наказывает опоздавшего гостя кокетливыми ударами веера.

Она обладает искусством слушать

Американка внимательно смотрит на вас и слушает, не отвлекаясь. Вы начинаете верить, что все остальные для нее — лишь смутные тени. Она мечтает услышать ваше мнение относительно биметаллизма и боится пропустить хотя бы слово. После беседы с американкой каждого из нас посещает уверенность в собственном ораторском даре, способном околдовать даму. Вряд ли обольщение принесет пользу, однако пока оно длится, мы парим в облаках.

И все же порой случаются неприятности: даже американке не всегда удается смести со своего пути мусор старомодных правил этикета. Не так давно две американские леди поведали печальную историю, имевшую место в Дрездене. Один высокопоставленный германский военный пригласил их позавтракать на катке в самом блестящем обществе. В течение зимнего сезона подобное светское увеселение проходит в Дрездене каждое воскресное утро. На льду большого озера в парке Гроссер-Гартен собирается разнообразная публика. Князь и простолюдин рядом описывают круг за кругом. Но каждый остается в своем мире. Дамы чрезвычайно обрадовались приглашению и заблаговременно заручились опекой почтенной пожилой особы, вдовы ученого-химика. К сожалению, кататься на коньках та не умела, а потому девушки укутали старушку теплым пледом и посадили в санки. В гардеробной, где американки надевали коньки, к ним с поклоном подошел немецкий джентльмен.

Это был приятный и весьма обходительный молодой человек располагающей внешности. Вспомнить имя нового кавалера гостьи не могли, однако не сомневались, что уже не раз встречались с ним в свете. Американские дамы отличаются общительностью: обе поклонились и с улыбкой предположили, что погода не испортится до самого вечера. Собеседник выразил уверенность, что именно так и случится, и помог дамам выйти на лед. Он действительно оказался чрезвычайно внимательным спутником. Девушки увидели своего знакомого, офицера из благородной семьи, и с помощью услужливого немца направились ему навстречу. Тот, однако, проехал мимо. Они решили, что аристократ еще не научился тормозить, повернулись и бросились вдогонку. Напрасно сделав три круга и изрядно утомившись, остановились и устроили совещание.

— Не может быть, чтобы он нас не заметил! — воскликнула младшая из подруг. — В чем же дело?

— Я пришла сюда не для того, чтобы играть в фанты, — заключила вторая. — К тому же пора завтракать. Подожди здесь, а я поеду к нему и все выясню.

Офицер стоял неподалеку, всего лишь в дюжине ярдов. С большим трудом американке удалось преодолеть половину пути. Едва заметив красавицу, офицер бросился навстречу, горячо приветствовал и галантно подставил руку.

Республиканские идеи в действии

— О! — с негодованием произнесла обиженная дама. — Я уже начала думать, что вы забыли дома очки.

— Простите, — ответил офицер, — но это абсолютно невозможно.

— Что невозможно? — не поняла собеседница.

— Невозможно, чтобы меня увидели в вашем обществе, — пояснил офицер, — пока рядом этот… этот человек.

— Какой человек? — Заокеанская гостья решила, что речь идет о пожилой даме в санках. Компаньонка не поражала яркой внешностью, но, что важнее, отличалась добротой и здравомыслием. Как бы там ни было, а лучшей дуэньи девушкам найти не удалось. Собственно, сами они в опеке не нуждались, а вдову известного химика пригласили исключительно из уважения к европейским традициям.

— Человек в серых бриджах, — уточнил офицер.

— Ах, этот! — с облегчением воскликнула молодая леди. — Но ведь любезный джентльмен всего лишь подошел и помог надеть коньки. Мы с ним где-то уже встречались, только не помним, при каких обстоятельствах.

— Должно быть, в салоне Визмана, на Прагерштрассе. Насколько мне известно, он служит именно там.

Девушка из Америки строго придерживается республиканских идеалов, однако не считает парикмахера достойным партнером, пусть даже на катке. Мысль, конечно, абсурдная: мастер красоты такой же человек, как и все остальные. Но далеко не всегда мы способны руководствоваться соображениями логики. Мысль о том, что дрезденский бомонд увидел ее в обществе парикмахера, привела пылкую молодую леди в ярость.

— Что за дерзость! — возмутилась она. — Даже в Чикаго так себя не ведут!

Оскорбленная особа немедленно вернулась туда, где молодой человек старательно демонстрировал подруге голландский шаг, с твердым намерением вежливо, но категорично объяснить самозванцу следующее: несмотря на то обстоятельство, что свободная, просвещенная Америка давно отбросила социальные предрассудки, кое-какие правила приличия в стране все же сохранились.

Заурядный немецкий цирюльник понял бы английскую речь, и история завершилась бы мирно и благополучно. Но «элегантному» немецкому парикмахеру не положено знать чужой язык, а американские леди лишь недавно начали осваивать его родное наречие. От волнения наша героиня перепутала сослагательное и повелительное наклонения и сказала молодому человеку, что тот «может уйти». В ответ смельчак заверил, что не имеет ни малейшего намерения бросить новых знакомых на произвол судьбы, во всяком случае, именно так они поняли смысл высказывания, — и готов посвятить им все утро. Должно быть, он оказался глупцом, но подобный тип мужчин не так уж редко встречается в природе. Две хорошенькие женщины приняли внимание с откровенным восторгом. Обе приехали из Америки, а американки известны презрением к условностям. Парикмахер считал себя красивым мужчиной и не мог предположить, что очаровательные создания всерьез допускают возможность прекращения знакомства.

Девушкам ничего не оставалось, как обратиться за помощью к офицеру; тот продолжал настойчиво кружить в радиусе десяти ярдов. Старшая из подруг снова сделала несколько неуклюжих шагов и попросила вмешаться.

— Не могу, — категорически отказался блестящий военный. Он искренне мечтал провести утро с самыми прелестными девушками Дрездена и теперь испытывал острейшее разочарование. — Все увидят, что я разговариваю с парикмахером. Избавляйтесь от обузы собственными силами.

Что не осмелился сделать военный

— У нас ничего не получается! — Молодая леди уже едва не плакала. — Мы плохо говорим по-немецки, и он не может или не хочет нас понять. Ради Бога, помогите! Если не спасете, придется провести с этим человеком все утро.

Германский офицер заверил, что он в отчаянии. Впоследствии, в течение недели, можно будет предпринять определенные меры, в результате которых молодой нахал, возможно, полысеет раньше назначенного природой часа. Но в настоящее время доблестный воин не мог сделать ничего, кроме как молча описывать круг за кругом, даже не вызывая в душе избранниц чувства благодарности. Бедняжки пытались отвадить парикмахера грубостью, однако тот лишь искренне восхитился американским чувством юмора. Пробовали взяться за руки и убежать, но катались они плохо, и кавалер решил, что ему демонстрируют танец кейкуок. В итоге подруги упали и больно ударились. Согласитесь, невозможно сердиться на человека, пусть даже и парикмахера, за то, что он вас поднимает и утешает.

Компаньонка оказалась совершенно бесполезной в силу весьма преклонного возраста. Ей пообещали завтрак, однако теперь уже оставалось надеяться в лучшем случае на ленч. По-немецки она тоже не говорила, а ближе к вечеру заметила, что двум молодым американским леди не пристало принимать пищу из рук офицеров германской армии. Ну а если уж унизились и дали согласие, то могли хотя бы получить обещанное. Пожилая дама проявила готовность бесконечно рассуждать о падении нравов, однако тема самоуверенного парикмахера и возможного избавления от навязчивого внимания казалась ей утомительной.

Удача улыбнулась, когда кавалер, демонстрируя сложную фигуру, упал, ударился головой о лед и на некоторое время отключился. Бросать человека в трудную минуту грешно, но у подруг не было выхода: они немедленно покинули лед и неуклюже направились к ресторану. Офицер галантно встретил их возле двери и проводил к зарезервированному столику, после чего поспешил за компаньонкой. Девушки решили, что неприятности остались позади. Впрочем, дав себе труд оглянуться, они сразу поняли бы, что радоваться рано. Парикмахер вернулся в сознание в ту минуту, когда новые знакомые ковыляли в сторону ресторана, и безапелляционно решил, что сейчас ему принесут бренди. Вернувшись в обществе компаньонки, офицер обнаружил молодого человека сидящим за столом: он уверял, что совсем не пострадал, и предлагал дамам, раз они все равно уже здесь, слегка подкрепиться.

Девушки предприняли последнюю отчаянную попытку обратиться за помощью к безупречному рыцарю, однако преодолеть суровый этикет саксонской армии так и не удалось. Выяснилось, что парикмахера можно только убить — других выходов из затруднительного положения просто не существовало. Разговаривать с простолюдином строго-настрого запрещалось, пусть даже для того, чтобы объяснить несчастному, за что его убивают.

И все же она приносит пользу

Убийство казалось несколько преувеличенной мерой наказания. Молодые леди выпили по чашке кофе и съели по паре сандвичей, разумеется, за счет парикмахера, после чего отправились домой на извозчике. Компаньонка тем временем приятно провела время за сытным завтраком в изысканном обществе благородного офицера.

Американской девушке удалось освободить косное европейское сознание от множества условностей. Впереди еще немало трудов и свершений, но я искренне верю в энергию и настойчивость гостьи из Нового Света.

XIII

Музыка и дикари

Всякий раз, оказываясь на представлении мюзик-холла, я размышляю об ожидающем человечество великом будущем. Как же мы молоды, как невероятно молоды! И сколько уже успели сделать! Мужчина до сих пор остается мальчиком. Не прошло еще и пятидесяти лет с тех пор, как он начал носить брюки. Две тысячи лет назад в ходу были длинные одежды — греческая мантия, римская тога. Потом настало время маленького лорда Фаунтлероя, когда джентльмен гордо расхаживал в бархатном камзоле с пышным кружевным воротником и огромными манжетами и не ленился завивать волосы. Лишь почившая в бозе королева Виктория надела на изнеженного британца брюки. Каким же прекрасным станет мужчина, когда вырастет!

Друг-священник рассказал мне о немецком санатории, куда был сослан за грехи и ради поправки здоровья. По неведомым причинам курорт пользовался популярностью у пожилых представителей высшего слоя английского среднего класса. Епископы лечились от ожирения сердца, вызванного излишним усердием в работе. Не просто старые, а очень старые девы из хороших семей надеялись освободиться от спазмов. Мучимые подагрой отставные генералы искали избавления от страданий. Может ли кто-нибудь сказать, сколько британских офицеров получают звание генерала? Однажды мне пытались доказать, что пять тысяч, но цифра выглядит абсурдной. В этом случае наша армия должна была бы исчисляться миллионами. Американских полковников, к примеру, совсем мало. Любопытному путешественнику порой удается встретить одного или двух, но по сравнению с отставными британскими генералами этот вид можно считать ископаемым. В Челтнеме, Брайтоне и других популярных приморских городах британскими отставными генералами забиты все улицы и даже площади. За границей пансионы предлагают им специальную шкалу цен. Швейцарские железнодорожники всерьез обсуждают возможность резервировать целые купе «только для британских генералов». В Германии, если при знакомстве не подчеркнуть особо, что вы не британский генерал, то вас непременно за него примут. Так сказать, по умолчанию. Во время Бурской войны мне пришлось провести некоторое время в небольшом гарнизонном городке на Рейне. Германские военные то и дело увлекали меня в сторону и расспрашивали, что я думаю о ходе кампании. Разумеется, я с готовностью излагал собственные взгляды и подробно объяснял, каким способом на месте командования за неделю добился бы победы.

— Но как же, учитывая тактику врага… — пытались возразить офицеры.

— К черту тактику врага, — парировал я. — Зачем думать о тактике?

— О, британский генерал непременно… — настаивали немцы.

— Кто здесь британский генерал? — вспыхивал я. — Я говорю исключительно как обычный здравомыслящий человек с крепкой головой на плечах.

Они немедленно просили прощения за ошибку. Но, кажется, мы говорили о немецком санатории.

Отдых для высшего духовенства

Жизнь в немецком санатории показалась другу-священнику невероятно скучной. Если бы старые девы и генералы получили возможность выбирать занятие по вкусу, то могли бы сыграть в карты. Но развлечение обидело бы бедных епископов, тем оставалось лишь смотреть и завидовать. С другой стороны, епископы вместе со старыми девами могли бы петь баллады, но, как всем известно, отставные британские генералы ненавидят баллады после обеда и, как правило, не считают нужным скрывать негативное отношение к данному жанру. Епископы и генералы могли бы рассказывать друг другу анекдоты, однако присутствие дам обязывает. Мой священник с трудом вытерпел унылую торжественность трех вечеров, после чего осторожно попытался проложить тропинку к веселью. Начал он с интеллектуальной игры под названием «цитаты». Смысл забавы заключается в том, что вы пишете на клочке бумаги какое-нибудь изречение, а остальные игроки пытаются отгадать имя автора. В соревнование вступили четыре пожилые леди и самый молодой из епископов. Парочка генералов выдержала один тур, после чего ретировалась, заявив, что игра недостаточно динамична. На самом же деле ни один, ни другой просто не знали цитат.

Следующим вечером приятель решил испробовать популярную салонную затею под названием «последствия»:

«Энергичная мисс А. встретила веселого генерала Б. в…». В самом невероятном месте. «Он сказал…». К счастью, генерал Б. углубился в позавчерашний номер газеты «Стандард» и ничего не слышал, иначе мисс А. больше никогда не смогла бы посмотреть ему в глаза. «И она ответила…». Приглушенные смешки разбудили любопытство окружающих. Большинство епископов и половина генералов выразили намерение вступить в игру. Вскоре смешки переросли в хохот. Те, кто остался в стороне, обнаружили, что больше не в состоянии спокойно читать свои газеты.

«Последствия» указали путь к окончательному падению нравов. Вскоре столы и стулья оказались сдвинуты к стенам, а епископы, старые девы и генералы уселись на пол и затеяли игру в «туфлю по кругу». «Музыкальные стулья» превратили два часа между ужином и отходом ко сну в лучшее время дня, о котором начинали мечтать с раннего утра: вот вереница почтенных леди и джентльменов бодро марширует под музыку, стараясь хотя бы на миг предвосхитить внезапную остановку. Глаза напряженно фиксируют ближайший стул. И вдруг — всегда неожиданно — наступает тишина. Мгновенная растерянность сменяется бешеной суматохой.

В итоге генералы чувствовали себя так, словно снова пошли в бой, старые девы краснели и прихорашивались, епископы с удовлетворением доказывали, что даже служители культа способны быстро соображать и энергично двигаться. Не прошло и недели, как постояльцы санатория уже увлеченно играли в «киску в углу». Леди вновь ощущали себя молодыми и лукаво подмигивали тучным священникам — к тем вернулось мироощущение викария. Юношеская живость, с которой, как оказалось, все еще способны прыгать страдающие подагрой генералы, удивила даже их самих.

Почему мы так молоды?

И все же, как я заметил в начале главы, особенно ярко молодость человечества проявляется в мюзик-холле. Какой восторг поселяется в наших душах, когда высокий джентльмен в детской шапочке загадывает загадку своему низенькому брату и, прежде чем тот успевает дать ответ, бьет его зонтом по животу! Как искренне мы аплодируем, как громко кричим от радости! Живот не страдает: удар приходится по обвязанной вокруг пояса толстой подушке. Мы это знаем и все же, глядя, как высокий лупит низенького, радуемся, словно никакой защитной подкладки не существует.

Должен признаться, что смеюсь над грубыми фарсами до тех пор, пока актеры не уйдут со сцены. И все же они меня не убеждают. Едва начинаешь задумываться о спектакле, как драматическое чутье восстает против «сюжета». Не могу принять теорию о том, что высокий и низкий — братья. Внешний контраст блокирует воображение. Невозможно представить, чтобы в семье один ребенок дорос до шести футов шести дюймов, а второй остановился на пяти футах четырех дюймах. Но, даже допустив шутку природы и смирившись с фактом сомнительного родства, не могу поверить, что эти люди настолько неразлучны. Низенький должен был бы давным-давно избавиться от высокого. Бесконечные пинки и тычки не могут не ослабить братских отношений. А если даже низенький когда-то испытывал к высокому родственные чувства, то и те наверняка давным-давно испарились. И уж конечно, бедняга непременно добился бы, чтобы злополучный зонт остался дома.

— Я готов пойти с тобой на прогулку, — мог бы сказать коротышка, — и даже согласен торчать на Трафальгарской площади, в самой гуще движения и выслушивать дурацкие загадки, но только с одним обязательным условием: если оставишь дома свой нелепый зонт. Уж больно ты любишь им размахивать. Или поставь на место, или отправляйся один, без меня.

Кроме того, врожденное чувство справедливости не в состоянии мириться с ситуацией на сцене. С какой стати один из братьев должен терпеть безосновательные побои? Древнегреческий драматург не поленился бы пояснить, что несчастный совершил преступление и разгневал богов. Аристофан превратил бы высокого в орудие возмездия фурий, а загадки, срывающиеся с его уст, имели бы непосредственное отношение к грехам виновного. В этом случае зритель смог бы не только повеселиться, но и с удовлетворением осознать, что Немезида ни на миг не оставляет без внимания род человеческий. Готов поделиться идеей с создателями фарсов.

Где царствует братская (и сестринская) любовь

На сцене мюзик-холла родственные связи всегда неразрывны. Акробатическая труппа — это неизменно «семья»: папа, мама, восемь братьев и сестер, да еще и малыш в придачу. Трудно представить более дружную компанию. Папа и мама немного толстоваты, но все еще активны. Малыш излучает веселье. Как правило, леди не поступают на работу в мюзик-холл, если не могут взять с собой сестру. Мне доводилось видеть представление, в котором участвовали одиннадцать сестер — одного размера и, судя по всему, одного возраста. Да, матушка, должно быть, была замечательной женщиной. Дочки все как одна золотоволосые, в одинаковых очаровательных коротеньких платьицах цвета кларета и в голубых шелковых чулочках. Больше того, по-моему, у них даже молодой человек был один на всех. Немудрено, что бедняга так и не смог сделать окончательный выбор.

— Решайте сами, — скорее всего сказал он. — Мне совершенно безразлично. Вы так похожи, что, полюбив одну, невозможно не полюбить остальных. Так что женюсь, а на ком — ваше дело.

Если на сцене вдруг появляется одинокий артист или артистка, сразу ясно, что произошло. Личная жизнь не сложилась. Однажды мне пришлось выслушать шесть песен подряд. Две первые исполнил джентльмен. Он появился в растерзанной одежде и пояснил, что только что пережил супружескую ссору. Даже показал кирпич, которым его стукнула жена, и огромную шишку на затылке. Этот странный человек так и не смог достичь успеха в браке. Но виноват исключительно он сам.

— Она была так прелестна, — рассказал неудачник. — Лицо даже трудно назвать лицом — скорее взрыв газа. А глаза устроены таким образом, чтобы можно было смотреть сразу в две стороны: одним прямо, а другим за угол. Ничего не пропустит. А рот!

Далее последовало подробное описание, из которого явствовало, что если бы молодая особа встала на тротуаре и широко улыбнулась, прохожие приняли бы ее за почтовый ящик и принялись бы засовывать письма в соответствующее отверстие.

— И голос чудесный! — Спустя секунду зрители узнали, что голос похож на звук автомобильного мотора. Стоит леди засмеяться, как все вокруг в страхе разбегаются.

Если парень женился на таком чудовище, то чего же он ждал? Сам напросился на неприятности.

Актриса, которая вышла следом, поведала свою историю о разбитых надеждах и обманутом доверии. В программке она тоже была обозначена как комический персонаж. Юмористам в жизни вообще не везет. Так вот, опрометчивая особа дала любовнику денег, чтобы тот купил кольцо, оплатил брачную лицензию и обставил квартиру. Он действительно купил кольцо и обставил квартиру, но не для нее, а для другой женщины. Зал сотрясался от хохота. Меня часто спрашивают, что такое юмор. Основываясь на наблюдениях, я обычно отвечаю, что это неприятности окружающих.

Вслед за дамой на сцене появился мужчина в пижаме и с ребенком на руках. Как оказалось, жена отправилась на прогулку с квартирантом. В этом и состояла шутка. А песня оказалась самой успешной из всех шести.

Беспроигрышная шутка

Один философ заметил, что, углубляясь в размышления о печалях человечества, неизбежно начинает грустить. Но при мысли о человеческих радостях грусть превращается в тоску.

Почему мы так долго смеялись над тем, что нос ребенка похож на нос квартиранта? Не могли успокоиться больше минуты. Почему мне нравится, когда неприметного вида человек уходит за кулисы, а потом возвращается в парике и с наклеенной бородой и заявляет, что отныне он Бисмарк или мистер Чемберлен? Я ведь всей душой ненавижу пародистов еще со времени празднования бриллиантового юбилея королевы Виктории. В то лето каждый артист заканчивал свое представление возгласом «Королева Виктория!», в то время как оркестр за его спиной играл гимн. Самозванец ничуть не походил на королеву Викторию. Он вообще не напоминал женщину. И все равно приходилось всякий раз вскакивать с места и петь «Боже, храни королеву». Это было время безусловного верноподданнического энтузиазма: если не успеешь встать, то какой-нибудь патриотично настроенный болван не поленится стукнуть по голове первым попавшимся тяжелым предметом.

Другие артисты мюзик-холла поспешили перенять идею. Дело в том, что, закончив номер громким пением «Боже, храни королеву», любой исполнитель, даже самый негодный, неизменно получал бурные аплодисменты. Негры, успев утомить публику длинными нудными песнями, напоследок били по струнам банджо и затягивали «Боже, храни королеву». Зал, разумеется, в едином порыве поднимался с мест и принимался рукоплескать. Пожилые сестры Триппет, не сумев вызвать энтузиазма зрителей краткой демонстрацией собственных лодыжек, оставляли в стороне непристойности и начинали рассказ о герое-любовнике по имени Джордж, который где-то с кем-то сражался за свою королеву и отечество.

— Он пал смертью храбрых! — Барабанная дробь и голубой свет на сцене. Поверженный воин лежа запевал «Боже, храни королеву».

Как становятся анархистами

Уснувших зрителей немедленно будили совестливые соседи. Все как один с трудом принимали вертикальное положение. Сестры Триппет упорно смотрели на люстру и волевым усилием вели за собой нестройный хор. Весь зал прилежно, старательно исполнял «Боже, храни королеву».

Случались вечера, когда приходилось петь гимн не меньше шести раз. Еще один юбилейный сезон, и я превратился бы в ярого республиканца.

Как правило, исполнитель патриотических песнопений — человек полный и с одышкой. Когда он рассказывает о том, как штурмовал форт, от активной жестикуляции лицо покрывается потом. Должно быть, во время атаки ему было очень жарко.

— Мы шли один против десяти, ребята.

Начинаешь подозревать, что неприятель просто недооценил наши силы: десять против одного столь яростно настроенного англичанина? Поражение неизбежно!

И все же битва выдалась кровавой. Он вытаскивает настоящий меч и показывает, как все случилось на самом деле. Никто не смог бы выжить в радиусе десяти ярдов от его разящего наповал оружия. Даже дирижер разнервничался. А мы все испугались, как бы герой в пылу азарта не снес собственную голову. Уж слишком увлекся воспоминаниями. Но вот наконец слышится ликующий возглас: «Победа!»

Осветители и продавцы программок самозабвенно аплодируют. Мы завершаем вечер неизбежным гимном: «Боже, храни королеву».

XIV

Привидение и слепые дети

Привидения сейчас повсюду. Избежать разговора о привидениях невозможно. В этом сезоне каждый случайный собеседник первым делом задает неизбежный вопрос:

— Верите ли вы в привидения?

Я был бы чрезвычайно рад верить в привидения. Этот мир кажется мне слишком тесным. Пару веков назад молодой интеллектуал находил окружающее пространство вполне достаточным для осуществления собственных замыслов. Среда обитания еще вмещала непознанное, неизвестное и возможное. Предстояло открыть новые континенты: мы грезили о великанах и лилипутах, об окруженной пустынями удивительной стране под названием Утопия. Поднимали паруса и мчались за горизонт, в царство чудес. Сегодня мир сжался. Железная дорога пересекает пустыню, пароход заходит в бухты неведомых прежде островов, последние тайны развенчаны, феи умерли, говорящие птицы умолкли. Сбитая с толку любознательность обращает взор вдаль. Мы призываем мертвых и просим избавить от монотонности и скуки. Первое же настоящее привидение сразу почувствует себя долгожданным спасителем человечества.

Но спаситель должен предстать убедительным и достойным уважения наставником, к чьим речам и советам мы сможем прислушиваться. Какое-нибудь бездуховное создание с прогнившей головой, из тех, которые время от времени посещают наши голубые будуары, слишком бестолково и бесполезно. Помню, один вдумчивый человек в пылу спора однажды признался, что если бы верил в привидения — глупые детские страшилки, о которых все мы рассказываем анекдоты, — то еще больше боялся бы смерти: перспектива провести следующую жизнь среди толпы нелепых идиотов омрачила бы последние земные часы. О чем с ними разговаривать? Должно быть, их интересуют исключительно воспоминания о мирских неприятностях. Представьте, например, несчастную леди, которая в свое время неудачно вышла замуж. Супруг отравил ее или перерезал горло, и вот уже пятьсот лет подряд бедняжка каждую ночь возвращается в ту самую комнату, где произошло убийство, и кричит во весь голос! Долгие скучные дни жертва скорее всего коротает в разговорах о былых горестях. Другие привидения уже успели вдоволь наслушаться историй о жестоком муже, о том, что тиран сказал и что сделал. Ну а на новенького она набросится с жадностью.

Одна известная дама написала статью в не менее известный журнал и рассказала, что когда-то сняла на лето комнату в старинном особняке с обшитыми дубовыми панелями стенами. Несколько раз она просыпалась по ночам и наблюдала одну и ту же призрачную сцену: вокруг стола сидели четыре джентльмена и играли в карты. Внезапно один из них вскакивал и вонзал кинжал в спину партнера. Сама леди о партнере не упоминает, но можно догадаться, о ком именно идет речь. Во время игры в бридж мне и самому однажды довелось заметить на лице напарника выражение, вполне ясно говорившее: «Готов тебя убить».

Признаюсь, я очень плохо ориентируюсь в бридже. В тот раз никак не мог запомнить, кто из нас восемь взяток назад пошел двойкой треф. Мне казалось, что это он мой партнер, вот я и решил, что могу воспользоваться удобной ситуацией и выложить козыри. Сам не понял, с чего я это взял, но все-таки попытался как-то оправдаться. Причина оказалась довольно глупой, скорее всего дело было в чем-то другом. А главное, как вскоре выяснилось, двойкой треф пошел вовсе не мой партнер, а «болван». Если бы я вовремя об этом вспомнил и сделал правильный вывод (честно говоря, вывод напрашивался сам собой: партнер держал бубнового туза, иначе с какой стати ему пришло бы в голову пасовать моим валетом?), то мы могли бы получить решающую взятку. Что делать, в бридже я не блещу. Голова не приспособлена. Понятия не имею, зачем вообще соглашаюсь играть.

Почему бы привидению не проявить больше жизнерадостности?

Но вернемся к нашим привидениям. Должно быть, четыре джентльмена в земной жизни не раз садились за карты. Скорее всего выдавались и тихие вечера, когда никого не убивали. Так зачем же заострять внимание на неприятном происшествии и нагонять чрезмерные страсти? Почему привидения никогда не устраивают милых, жизнерадостных шоу? Обратимся, например, к отравленной леди! Ведь и в ее жизни скорее всего не раз случались другие, более удачные дни и ночи. Так почему бы не показать нам «первую встречу» — ту самую, когда он подарил фиалки и сказал, что милые цветочки такого же цвета, как ее глаза? Не сразу же он решил ее отравить. Должно быть, первое время даже не задумывался ни о чем подобном. Почему бы призракам не выступить в легком жанре? Уж слишком у них все серьезно. Если являются на лесную опушку, то исключительно ради смертельной дуэли или убийства. А ведь могли бы для разнообразия представить пикник в старинных традициях или соколиную охоту. В костюмах елизаветинской эпохи картинка получилась бы поистине очаровательной. Но кажется, страна призраков проникнута духом скандинавской драмы: убийства, самоубийства, утраченные состояния и разбитые сердца — вот единственный материал, из которого состоят зрелища. Почему бы какому-нибудь покойному юмористу не сочинить занимательный скетч? Да и покинувших бренный мир актеров-комиков наберется немало. Почему им не разрешают проявить себя?

Где покойные юмористы?

Жизнерадостный человек с тревогой думает о смерти. Что ждет его в загробном мире? Среди призраков места ему нет. Представьте, что к жутким созданиям попадает обычный гражданин, чья жизнь не отличалась бурными событиями. Он нервничает, смущается и снова, как в детстве, чувствует себя новеньким в классе. Призраки-старожилы хотят знать всю подноготную.

— Как ты сюда попал? Убийство?

— Нет. По крайней мере мне об этом ничего не известно.

— Самоубийство?

— Тоже нет. Какая-то болезнь, точно не помню, как называется. Началось все с боли в боку.

Призраки разочарованы. Но вот возникает обнадеживающая версия: возможно, к ним прислали убийцу, это даже лучше, чем убитый. Они просят подумать и вспомнить, не довелось ли новенькому кого-нибудь прикончить? Бедняга старается изо всех сил, но, как назло, на ум не приходит ни одного убийства. Он никогда не подделывал завещаний и понятия не имеет, где хранятся драгоценности. Какой же от него толк в стране призраков? Впереди маячат долгие века в окружений скучных, унылых посредственностей, занятых размышлениями о бестолково потраченных земных жизнях. Участия в шоу заслуживают исключительно леди и джентльмены, замешанные в преступных деяниях.

Красноречие призраку несвойственно

Не меньшее разочарование доставляют те представители потустороннего мира, которые общаются с нами посредством столов на трех ножках. Не могу отрицать вероятности существования подобной разновидности привидений и даже готов смириться со странной мебелью. И все же метод коммуникации выглядит крайне неуклюжим. Жаль, что до сих пор никому не пришла в голову более достойная система. Трехногий стол затрудняет общение. Нетрудно представить, как устает призрак, которому приходится писать на его поверхности историю с продолжением. И все же, как я уже сказал, готов признать, что по какой-то неведомой моему ограниченному сознанию причине именно это сооружение остается крайне необходимым. Могу согласиться и с неизбежным присутствием медиума. Как правило, сложную функцию выполняет массивная непривлекательная леди. Ну а если роль достается джентльмену, то его отличительными свойствами являются грязные ногти и въевшийся запах пива. Невольно начинаешь думать, что было бы значительно приятнее и быстрее, если бы дух обращался непосредственно к адресату. Но считается, что призраки, привидения и духи любят медиумов. Им виднее, не будем спорить. Меня значительно больше беспокоит качество беседы, которую они ведут, если все-таки снисходят до разговора с простыми смертными. Честное слово, общение не стоит тех атрибутов, которыми его окружают. Я и то умею говорить лучше.

Покойный профессор Хаксли, посвятивший изучению данного вопроса немало драгоценного времени, посетил полдюжины спиритических сеансов, после чего твердо решил отказаться от дальнейших опытов.

— Мне то и дело приходится терпеть общество живых зануд; должно быть, таково наказание за грехи, — заявил он. — Решительно отказываюсь тратить вечера на сидение в темноте с занудами мертвыми.

Сами медиумы признают, что обитатели потустороннего мира отчаянно скучны; при всем желании им трудно было бы отрицать очевидный, лежащий на поверхности факт. Чтобы как-то защититься, служители сомнительного культа вынуждены оправдываться и объяснять, что пока еще не достигли вершин ремесла и не научились вступать в контакт с высшим призрачным разумом. Оказывается, по какой-то неведомой причине умные, творчески одаренные духи не желают откликаться на призывы; очевидно, на том свете есть занятия более увлекательные. В настоящее время, как считают знающие и достойные доверия люди, на сеансы связи соглашаются самые заурядные, отнюдь не блещущие интеллектом экземпляры. Однако медиумы не теряют надежды когда-нибудь, в неопределенном будущем, привлечь к бизнесу призраков высшего сорта. Сам я с трудом улавливаю логику подобных рассуждений. На мой взгляд, мы просто их отпугиваем. Лучше постоять в сторонке и спокойно подождать удачного стечения обстоятельств.

Как только появится дух, готовый рассуждать здраво и рассказывать что-то, чего я до сих пор не знал, всегда буду рад встретиться и приятно побеседовать. А те косноязычные невежды, которые приходят сейчас, не вызывают симпатии. Честно говоря, перспектива провести в их компании остаток вечности отнюдь не радует.

Отныне она верит

Одна моя знакомая не устает восхищаться обширными познаниями призраков. Во время первого визита некий дух, разумеется, устами медиума, пожилого джентльмена, уединенно проживающего в Кларкенуэлле, ни на миг не усомнившись, сообщил, что у нее есть родственник по имени Джордж. (Честное слово, ничего не придумываю; именно так все и было.) Сначала леди подумала, что спиритизм — самое настоящее мошенничество. У нее не было родственника по имени Джордж, во всяком случае, так она считала. Однако спустя пару дней ее супруг получил письмо из Австралии.

— Надо же! — удивленно воскликнул он, взглянув на последнюю страницу. — Совсем забыл о его существовании.

— О ком ты говоришь? — уточнила леди.

— О, ты не знаешь. Я и сам не видел парня больше двадцати лет. Джордж — мой дальний родственник, то ли троюродный, то ли четвероюродный брат.

Фамилию жена не запомнила, так как невероятно разволновалась. Оказывается, дух говорил правду: у нее действительно есть родственник по имени Джордж. Отныне вера в спиритизм обрела незыблемость скалы.

Тысячи наших сограждан свято верят всему, что обещает популярный «Альманах старого Мура». Действительно, трудно не поверить. Например, в январе всезнающее издание предсказало, что правительство столкнется с упорным противостоянием оппозиции. Предупредило, что многих подведет здоровье, а ревматизм вновь атакует свои прежние жертвы. Откуда издателю все это известно? Звезды сообщают? Или, как говорят на севере, «нутром чувствует»?

В феврале оракул предсказал неустойчивую погоду, а в заключение добавил: «В этом месяце слово „налогообложение“ приобретет важнейшее значение как для правительства, так и для граждан».

Браво! Чрезвычайно проницательно! А вот что рекомендуется ждать в марте: «В этом месяце театрам не следует рассчитывать на успех».

От старого Мура ничего не спрячешь. В апреле, например, «почтовые работники открыто выразят недовольство». Похоже на правду, особенно если судить по нашему местному почтальону.

В мае «должен умереть весьма состоятельный человек». В июне случится пожар. В июле «старый Мур имеет все основания опасаться неприятностей».

Надеюсь, что он ошибается, но в глубине души чувствую, что предсказания сбудутся. Хорошо хоть, что только в июле, а не раньше.

В августе «облеченному властью человеку угрожает смерть». В сентябре «рвение уже упомянутых лиц выплеснется за границы разумного». В октябре старый Мур снова испуган и не может избавиться от подозрений: благополучию некоторых из наших соотечественников «угрожают мошеннические схемы».

В ноябре «страницы периодических изданий наполнятся новостями». Погода окажется «неблагоприятной», а «в великосветских кругах произойдет печальное событие». Итак, две смерти за год. Хорошо, что я не принадлежу к высшему обществу.

Как он это делает?

В декабре старый Мур вновь пророчит трудности; а я-то надеялся, что к этому времени суматоха уже успокоится. «Мошенничество напомнит о себе, а смерть найдет свои жертвы».

Подумать только: обилие информации доступно любому всего лишь за пенс!

Хиромант внимательно изучает наши ладони.

— Вы отправитесь в путешествие, — уверенно заявляет он.

Потрясающе! Как мудрец узнал, что вчера вечером мы как раз решили отвезти детей на каникулы в Маргейт?

— Вас ждет испытание, — сочувственно продолжает предсказатель, — но, к счастью, его удастся преодолеть. — И мы понимаем, что этому человеку открыто будущее.

Нас ни на миг не покидает тревога: те из дорогих сердцу людей, кто лазит по горам или летает на воздушном шаре, каждую секунду подвергаются серьезной опасности.

Сестру моего приятеля, который добровольцем отправился на Англо-бурскую войну, трижды посещало зловещее предчувствие гибели. К счастью, герой вернулся живым и здоровым, однако признался, что трижды попадал в смертельные ловушки. Милая леди окончательно убедилась в справедливости всего, что пишут в газетах и журналах.

Другого моего приятеля жена разбудила среди ночи и потребовала, чтобы тот немедленно оделся и отправился за три мили по болоту: ей приснилось, что с лучшей подругой случилось нечто ужасное. Когда в два часа утра (или ночи?) раздался громкий стук в дверь, лучшая подруга и ее муж пришли в крайнее негодование. Но еще больше разгневалась заботливая особа, узнав, что ничего плохого не произошло. С этого дня в отношения между двумя семьями закрался холод.

Я многое отдал бы за счастливую способность верить в призраки. Возможность общения с бесконечным множеством душ, наблюдающих за нашей суетой с недоступных горных вершин, сделала бы жизнь интереснее и ярче. Мистер Зангуилл в своей бессмертной поэме нарисовал драматическую картину: слепые дети играют в саду, смеются и шалят. Они провели во мраке всю жизнь и не знают иного существования, а потому счастливы. Но если бы вдруг каким-то чудом глаза их открылись!

Слепые дети играют во мраке

Не похожи ли мы на этих слепых детей, вопрошает поэт. Что, если человечество живет в темноте — смеется, плачет, любит, умирает и даже не подозревает об окружающем чудесном мире?

Если бы духи с богоподобными лицами действительно существовали, было бы неплохо взглянуть на них хотя бы разок.

Но если царство мертвых населено бледными бестолковыми привидениями, не способными ни на что иное, кроме как стучать по трехногим столам, то остается лишь уныло, разочарованно вздохнуть.

XV

Родители и их учителя

В последнее время сердце мое разрывается: то и дело приходится читать о несчастьях детей. Не так давно было обнаружено, что дети испытывают притеснения и даже угнетение со стороны неких жестоких и невежественных существ, за неимением лучшего термина называемых родителями. Родитель — это эгоистичный злодей, который из чистого мракобесия, не посоветовавшись с самими детьми, увлекает невинные создания в пучину жизни, очевидно, лишь затем, чтобы доставить им как можно больше неприятностей.

Родитель не понимает ребенка, когда получает его в свое полное распоряжение. Собственно говоря, он вообще ничего не понимает. Единственные люди, разбирающиеся в тонкостях воспитания, — это недавно окончивший колледж молодой джентльмен и пожилая незамужняя леди: именно из-под их пера выходит большинство книг, объясняющих нам особенности наших собственных детей.

Родитель не в состоянии даже правильно одеть чадо. Он непременно будет настаивать на длинных, волочащихся по земле нарядах, затрудняющих всякого рода резкие движения. Молодой ученый из Кембриджа достигает высот поэзии в выражении презрения. Из вдохновенного монолога явствует, что здоровье ребенка непосредственно зависит от неограниченной свободы наносить удары ногами. Позднее родитель надевает на дитя короткий костюм и оставляет обнаженными отдельные участки тела. Пожилая одинокая леди с глубоким проникновением в суть вопроса цитирует авторитетные высказывания медиков и безжалостно клеймит нас за преступную халатность. Как можно оставлять неприкрытой хотя бы крошечную часть драгоценной плоти? Ведь отсюда все болезни!

Спустя некоторое время мы обуваем своих отпрысков в ботинки, то есть «терзаем нежную ступню ужасными кожаными тисками». Да, именно такой фразой автор пронзает нашу косность. Перед мысленным взором предстает дьявол в человеческом обличье, называющий себя отцом. Он хватает беспомощного херувима за волосы и, заглушая раскатами демонического хохота жалобные вопли о помощи, уродует нежные косточки неким древним диковинным приспособлением, добытым в мрачных подвалах инквизиции.

Если бы молодой выпускник колледжа или пожилая девственница провели в шкуре отца хотя бы месяц! Если бы могли догадаться, с какой радостью небогатый отец отразил бы нападки кратким монологом: «Дорогие мои, вы глубоко заблуждаетесь, утверждая, что дети должны носить ботинки. Теория не оправдала себя. Дети ни в коем случае не должны носить обувь. Я решительно отказываюсь принимать участие в жестоких истязаниях и „терзать нежную ступню ужасными кожаными тисками“. Совсем недавно почтенные эксперты — молодой выпускник колледжа и пожилая девственница — пришли к выводу, что обувь детям категорически противопоказана. Так не произносите же больше при мне этого страшного, устаревшего, покрытого плесенью слова „ботинки“!»

Если бы на свете существовал лишь один амбициозный крючкотвор, если бы лишь одна пожилая бездетная дама учила нас, как следует выполнять родительский долг, жизнь протекала бы значительно проще. Но их толпы — этих отягощенных знаниями джентльменов и леди, прошу прощения за чересчур эмоциональное высказывание. И пока еще они не смогли прийти к общему мнению, что весьма огорчительно для старательного родителя. Мы надеваем на маленькие ножки сандалии, но в этот самый момент являются следующие уверенные в собственной правоте советчики и принимаются крушить нас, обвиняя в стремлении убить собственное дитя. Длинные одежды фатальны, короткие наряды смертельны, ботинки — истинное орудие пытки, а позволить детям ходить босиком — значит затаить зло и со скрытым коварством обречь невинные создания на медленную смерть.

Первая попытка

Я знаком с одной супружеской парой. Уверен, несмотря на все возможные возражения, они искренне любили своего ребенка, своего первенца, а потому отчаянно старались поступать по правилам. С жадностью читали все книги и статьи, посвященные теме воспитания. Однажды узнали, что дитя должно спать исключительно на спине, после чего ночи напролет по очереди сидели у кроватки и караулили.

Но вот другой журнал сообщил, что дети, которым позволяют спать на спине, вырастают идиотами. Молодые родители чрезвычайно расстроились из-за того, что не узнали о прискорбном осложнении раньше, и начали укладывать ребенка на правый бок. Ребенку больше нравилось спать на левом боку. В результате постоянной борьбы в течение трех последующих недель никто в семье не сомкнул глаз.

К счастью, вскоре в руки доверчивых читателей попала статья, автор которой уверял, что следует позволить ребенку самому выбирать удобную для сна позу. Друзья семьи уговорили остановиться на этом варианте, поскольку лучшей рекомендации не найти, даже если перерыть всю библиотеку Британского музея. Правда, родителей немного тревожил тот факт, что ребенок часто спал, засунув в рот собственную пятку, а иногда ложился на живот и засовывал голову под подушку. Зато и самочувствие, и настроение малыша заметно улучшились.

Родители не способны поступать правильно

Нет на свете ни одного дела, подвластного родительскому разумению. Лишь изредка, да и то по чистой случайности, мать и отец малыша способны проявить здравомыслие. Можно даже вывести некое подобие закономерности. Любящий папаша приносит домой плюшевых кроликов и резиновых слонов, ожидая, что ребенок с восторгом примет наглядные пособия. Ребенок действительно рад: лупит себя по голове кроликом и не наносит ни одному из объектов ни малейшего вреда. Пытается проглотить резинового слона; животное не поддается, но он не теряет надежды и упорно продолжает наступление. Ребенок с удовольствием занимался бы с игрушками день напролет, и все были бы счастливы, если бы молодой выпускник колледжа и пожилая девственница согласились оставить семью в покое. К глубокому сожалению, наши вдумчивые авторы убеждены в том, что будущее человечества целиком и полностью зависит от способности подрастающего поколения обходиться без игрушек и находить развлечения в окружающей действительности. Один из моих приятелей как-то раз воспользовался временным отсутствием жены (она уехала навестить матушку) и поставил смелый эксперимент.

Из всей домашней утвари ребенок выбрал в качестве орудия познания мира сковородку. Как он добрался до сковородки, до сих пор остается тайной. Кухарка пожала плечами и лаконично заметила, что «сковородки наверх не ходят». Няня, в свою очередь, заявила, что не хочет никого обвинить во лжи, однако во всем должна быть доля здравого смысла. Буфетчица сказала, что если бы каждый добросовестно выполнял свою работу, другим не пришлось бы отдуваться. Экономка откровенно призналась, что вообще устала от жизни. Хозяин дома всех успокоил, заверив, что ничего страшного не произошло. Малыш тем временем со страстью набросился на новую игрушку. В той самой книге, которую читал отец, было написано, что человеческий мозг формируется следующим образом: инстинкт подсказывает ребенку, какой из окружающих предметов в большей степени способствует развитию мыслительных способностей. Родителям остается лишь скромно стоять в сторонке и наблюдать за развитием событий.

Дитя целенаправленно вымазало всю детскую закопченным дном сковородки, после чего принялось тщательно вылизывать посуду. Няня, женщина ограниченных взглядов, высказала предположение, что подобные действия неминуемо приведут к болезни. Молодой отец терпеливо объяснил суть общепринятой ошибки: до сих пор весь мир считал, что родители обладают кое-какими знаниями, которые ребенок еще не успел получить. В просвещенную эпоху дети будут сами себя воспитывать. В доме будущего родителям придется скромно сидеть на чердаке, чтобы не препятствовать благополучному формированию полноценной личности. Иногда их будут допускать в комнаты к обеду, как правило, по воскресеньям.

Дитя тем временем дочиста вылизало содержимое сковородки и перешло к следующему этапу развития умственных способностей, а попросту говоря, принялось колотить себя по голове чугунным предметом. После этого, подчинившись заурядному родительскому эгоизму — что скажет коронер? — и проявив постыдное равнодушие к будущему человечества, отец все-таки настоял на смене занятий.

Глупые разговоры

Родители настолько глупы, что даже не умеют разговаривать с собственным ребенком. Дитя жаждет воспринять безупречную, во всех отношениях достойную манеру речи. Родитель говорит:

— Муси-пуси. Этот бяка-стол сделал миле бо-бо?

Естественно, малыш отвечает:

— Бяка-стол! Похой! Бах!

Ребенок с отчаянием понимает, что вряд ли когда-нибудь выучит английский. Что бы мы подумали, записавшись на курсы французского языка и вдруг с ужасом услышав, как преподаватель обращается к нам в подобном стиле?

Наш всезнающий выпускник Кембриджа считает, что ребенок думает примерно следующее:

— Как хочется хотя бы часок поговорить с человеком, нормально владеющим языком!

Не снизойдет ли автор до изложения подробностей? Не согласится ли представить пример возможного диалога?

Известная писательница, объявившая себя выразительницей женского гнева, направленного на многочисленные проявления мужской ограниченности, недавно выступила в защиту миссис Кодл. Она признала, что означенная леди откровенно глупа, и набросилась на ее супруга: «Но что же сделал мистер Кодл, чтобы развить умственные способности жены?» Пытался ли он посредством интеллигентного, просвещенного разговора направить мысли спутницы жизни на другие темы, помимо зонтиков и рыжеволосых женщин легкого поведения?

Подобную претензию я обращаю ко многим нашим учителям. Они ругают нас за неправильные и неблаговидные поступки, однако не говорят, что и как следует делать. Объясните, как разговаривать с ребенком, и я постараюсь соответствовать образцу. Мне и самому не нравится сюсюкать и ломать язык. Не я изобрел все эти нелепые слова и ничего не значащие выражения — они пришли сами собой, словно ждали удобного момента. Но должен признаться, я с радостью ухватился за соломинку: опыт показывает, что наивные прибаутки успокаивают малыша. Если ребенок плачет, порой достаточно сочувственным тоном поговорить с ним на птичьем языке, и слезы высыхают. Не исключено, конечно, что замолкает он от удивления: взрослый человек несет всякий вздор. Возможно, мелкие неприятности отступают перед сожалением: ничего не поделаешь, приходится принимать отца таким, каким его создала природа. Но разве наивное общение не приносит пользу, пусть и своеобразную? На жизненном пути подрастающему человеку встретятся не только умники. Так пусть начнет знакомство с глупцами с меня — потом будет легче. Эту идею я высказываю специально, чтобы успокоить молодого джентльмена из Кембриджа.

Навязывая ребенку молчание, мы ставим под угрозу его здоровье. Существует популярная, но от этого не менее нелепая формула: ребенка должно быть видно, но не слышно. Заставляя малыша существовать в тишине, мы не позволяем ему упражнять легкие; одергивая, не разрешая задавать вопросы и требуя оставить нас в покое, ограничиваем естественное и похвальное природное любопытство.

Не согласится ли кто-нибудь предоставить в распоряжение всезнающего советчика здорового, активного малыша? Пусть даже всего лишь на недельку, но непременно на условиях совместного проживания. Выпускник колледжа полагает, что, если подняться в детскую и потребовать тишины, пригрозив, что в случае неповиновения кара неизбежна, ребенок немедленно замолчит. Но вдумчивому ученому и в голову не приходит, что уже через пару минут юный тиран забудет страшные угрозы и заорет с новой силой.

Воображаемое дитя

Мне знаком тот детский образ, который живет в воспаленном сознании слезливого автора. Глубокие, печальные, полные тоски глаза. Неслышные движения, создающие впечатление терпеливого смирения. Говорит дитя мало:

— Да, дорогой папа. Нет, дорогая мама.

Помыслами его руководит одно-единственное желание — оставаться хорошим и полезным. Время от времени, правда, он задумывается о прекрасных звездах. Вы даже не знаете, дома ребенок или нет. Отправляетесь на поиски и обнаруживаете его на подоконнике, с прижатым к стеклу милым личиком. Мечтательное создание любуется золотым закатом. Никто его не понимает. В итоге маленький мученик благословляет родителей и тихо покидает этот мир. Хочется верить, что когда-нибудь джентльмен из Кембриджа получит собственного малыша — настоящего, из плоти и крови. И поделом ему!

Ну а пока суд да дело, наш наставник трудится над новой поучительной статьей, в которой намерен сообщить человечеству, что мы переучиваем детей. Забиваем светлые головки кучей никому не нужных фактов и глупых формул, ошибочно называемых знаниями. Автору невдомек, что все это время дитя прыгает, бегает и радуется жизни. Он считает, что информация поступает в некий неподвижно лежащий организм. Мы приказываем ребенку вести себя тихо и обещаем в случае неповиновения свернуть шею; с этого момента он превращается в молчаливое привидение, бесшумно скользящее к могиле.

Мы поднимаем свое чадо рано утром, умываем холодной водой и с ранцем за спиной отправляем в школу. Всезнающая пожилая девственница делает собственный вывод: ребенок тратит мимолетное детство на постижение никому не нужной информации.

Поверьте, дорогая мадам, слезы ваши напрасны. Вытрите глаза, высморкайтесь и взбодритесь; тот, о ком вы печалитесь, не переутомится; об этом он непременно позаботится сам.

В наши дни ребенок живет не просто хорошо, а слишком хорошо. Рискую прослыть жестоким, но, задумываясь о будущем, все-таки выражу собственное мнение: мы непомерно балуем детей. Считается, что родители должны существовать исключительно ради ребенка. Сами они ничего не значат. Представим, что садовник скажет примерно следующее:

— К черту цветы, пусть гниют, мне не жалко. Чем быстрее они уберутся с глаз долой, тем лучше. Единственное, что важно — это семена.

Лишь заботливо ухоженные цветы оставляют после себя достойные семена. Философ, мечтающий об исполненном совершенства ребенке, рано или поздно осознает, что важны в первую очередь родители. А едва осознав, изменит тактику и обратится к самим детям. Вот тогда-то мы наконец заживем. Учитель объяснит ученикам, как важно беречь родителей, и напишет дюжину проникновенных книг о непонятых, изможденных тревогами и заботами отцах, преждевременно сошедших в могилу.

Непонятый отец

Будут созданы специальные фонды чистого воздуха — эти организации начнут отправлять родителей подальше от детей, в приморские пансионаты, где они смогут отдохнуть под присмотром добрых холостяков. Появятся специальные успокаивающие книги о мире, устроенном совсем не так, как наш, а по идеальным законам — с бесплатными школами и спокойно спящими до самого утра младенцами. Возникнут общества защиты родителей от жестокого обращения. Непослушные девочки, успевающие растрепать старательно причесанные волосы и испачкать парадное платьице, когда надо идти в гости, и мальчики, то и дело сбивающие ботинки, будут получать наказание за общественный счет.

XVI

Смешные стороны брака

Давно известно, что браки совершаются на небесах. Но, как добавил один цинично настроенный писатель, «исключительно на экспорт». В человеческом обществе не найти явления более замечательного, чем отношение к институту брака. Мысль эта посетила меня пару дней назад, когда я сидел на плетеном стуле в плохо освещенном школьном зале одного маленького городка. Дело было во время благотворительного концерта. Сначала мы выслушали некую увертюру в исполнении леди-профессора и старшей дочки пивовара. Потом викарий продекламировал длинную невнятную поэму. Симпатичная вдова, о которой ходят разные слухи, сыграла на скрипке. Хочется верить, что слухи преувеличены. Наконец на сцену вышел бледнолицый джентльмен с длинными черными усами. Оказалось, что это местный тенор. Он исполнил песню о любви. Сюжет заключался в следующем: возникло обоюдное непонимание; обидные, жестокие упреки, вызвав мгновенное сожаление и раскаяние, пронзили нежную, чувствительную душу. Последовало расставание. Несчастный умер с разбитым сердцем, без надежды на взаимность. Но ангелы принесли утешение: отныне он знал, что сейчас она его любит — акцент на слове «сейчас».

Я оглянулся. Вокруг сидели обычные люди: торговцы, портные, военные, моряки; кто-то пришел с кузиной, кто-то с сестрой, кто-то с женой. В глазах стояли слезы. Дочка мясника с трудом сдерживала рыдания. Молодой жестянщик прикрыл лицо программкой и делал вид, что сморкается. Пышная грудь супруги аптекаря вздымалась от тяжких вздохов. Отставной полковник громко шмыгал носом. Души утонули в печали: если бы не опрометчивые, поспешные обвинения, судьба могла бы сложиться иначе! Похороны не потребовались бы. Церковь пестрела бы свадебными букетами. Как восхитительно выглядела бы невеста в белом венке! Как радостно и гордо мог бы жених произнести свое «да», взять избранницу в жены и повести по жизни в радости и горе, в богатстве и бедности, в здравии и болезни, в любви и уважении, пока не разлучит смерть. Да, он мог бы дать торжественную клятву.

Аплодисменты стихли, и прекрасные слова венчальной службы почти ощутимо прозвучали в тишине зала: влюбленные могли бы остаться вместе, в мире и согласии. Жена твоя да уподобится щедрой лозе. Дети твои да соберутся вокруг стола, как ветви оливы. Верь, только так Бог благословляет мужчину. Пусть же мужчина любит жену свою, как себя самого, пусть не обижает неласковым словом и не смотрит сверху вниз, как сильный на слабого. Жене пристало почитать супруга и радовать скромным, спокойным нравом.

Любовь и сатир

Все истории, прочувствованно спетые сладкоголосыми певцами, эхом отозвались в наших сердцах. Это были истории истинной любви, которой лишь в последнем куплете удалось преодолеть многочисленные препятствия; о галантных кавалерах, отважно сражавшихся с судьбой; о нежных подругах, доверчивость и терпение которых вознаграждались золотым венцом. Свадьба и бесконечная счастливая жизнь — таков желанный финал.

Но вот на сцену выбежал толстый лысый человек. Мы приветствовали его с энтузиазмом — местного комика знали все. Пианино призывно забренчало. Самоуверенный артист подмигнул, широко открыл рот и разразился забавной песней. Как же мы хохотали! Последняя строчка каждого куплета оставалось неизменной: «Так всегда бывает в браке».

Раньше было так:

«Котенок, птенчик, милый».

Ну а теперь все изменилось:

«Ах, как ты надоел, постылый».

Когда-то ходили за ручку и ворковали:

«На свете нет тебя милее».

Теперь комик летит вперед (следует имитация с помощью неизменного зонта; не рассчитав собственного энтузиазма и скромных размеров сцены, лысый нечаянно сметает аккомпаниаторшу со стула) и рычит:

«А ты не можешь побыстрее?»

Потом толстый комик рассказывает нам потрясающе смешной анекдот:

«Муж возвращается домой поздно. Жена ждет на лестнице с метлой. Он целует служанку. В отместку она встречает в гвардии кузена».

Любимого артиста не отпускают со сцены, требуя выступления на бис. Я оглядываюсь и вижу вокруг смеющиеся лица. Дочка мясника вынуждена заткнуть рот платком. Молодой жестянщик рыдает от смеха и, не стесняясь, вытирает слезы. Массивный бюст супруги аптекаря колышется, напоминая о фруктовом желе. Полковник сияет улыбкой.

Потом в полном соответствии с программой вечера учительница — незамужняя леди средних лет — спела «Дарби и Джоан». Голос у учительницы приятный, а потому исполнение «Дарби и Джоан» пользуется неизменным успехом. Комик вновь появился во втором отделении и порадовал нас (по многочисленным просьбам публики) рассказом о теще.

Так и продолжается эта странная комедия: сегодня мы льем слезы над историей Ромео и Джульетты, а завтра заказываем билеты на «Розовое домино».

О чем не упомянула цыганка

— Не желает ли очаровательная леди узнать судьбу?

Румянец, смущенный смех, протесты. Галантный спутник настаивает. Выясняется, что в очаровательную леди влюблен темноволосый джентльмен. Цыганка ясно видит приближающуюся свадьбу.

— Что за глупости! — восклицает очаровательная леди. Впрочем, выглядит она вполне серьезной. Хорошенькие веселые подружки отпускают шпильки. По странному стечению обстоятельств галантный спутник оказывается темноволосым. Цыганка ухмыляется и уходит.

Неужели старая гадалка больше ничего не знает о будущем очаровательной леди? Ах, эти хитрые слезящиеся глаза! Когда-то, много лет назад, когда морщинистая кожа еще была гладкой и свежей, они сверкали и обжигали. Столько всевозможных жизненных историй прошло перед проницательным взглядом, так неужели на изящной ладошке не написано ничего, кроме свадьбы?

Что бы увидели мудрые уставшие глаза, если бы хотели видеть? Очаровательная леди плачет по ночам в подушку. Очаровательная леди стареет и теряет красоту: обида, злость и гнев разъедают душу. Темноволосый молодой джентльмен больше ее не любит. Темноволосый молодой джентльмен швыряет в лицо грубые слова, а возможно, и что-нибудь более тяжелое. Темноволосый молодой джентльмен и очаровательная леди вместе слушают певца-сатира и одновременно понимают: вот к чему приводит брак.

Мой друг Герберт Уэллс написал роман под названием «Остров доктора Моро». Я читал сочинение в рукописи, сидя зимним вечером в уединенном сельском домике высоко в горах. За окном завывал ветер. С тех пор история не выходит у меня из головы. До сих пор слышу злой хохот бури. Доктор Моро собрал лесных жителей, обезьян, тигров, причудливых обитателей морских глубин, с невероятной жестокостью придал им человеческий облик, наделил душой и обучил законам. Дикие существа стали людьми, однако создателю так и не удалось подавить звериные инстинкты. Жизнь превратилась в одно бесконечное мучение. Закон вещал: «Мы — люди, мужчины и женщины. Вот это нам позволено, а это не позволено». Но обезьяна и тигр в их телах все равно требовали своего.

Цивилизация ограничивает нас рамками законов. Это законы богов, тех высших созданий, которые, возможно, еще когда-нибудь придут. И все же в наших душах и телах не перестают кричать первобытные создания.

Несколько правил счастливого брака

Удивительно, что в обществе простых людей — не богов, а мужчин и женщин — брак действует именно так, как действует. Перед нами два существа, в каждом из которых и по сей день не дремлет обезьяний инстинкт; два существа, организованные по законам эгоизма; два самовлюбленных существа с различными аппетитами, противоположными желаниями, не совпадающими склонностями и фантазиями; два существа, еще не обученные самообладанию и самоотречению. Мы связываем их браком и обрекаем на совместную жизнь, на тесный союз, в котором жена лишена возможности уснуть, если муж храпит. Ни один из двоих не имеет права на собственный вкус, если другой его не разделяет, и уж тем более не смеет придерживаться тех или иных взглядов, если супруг или супруга не соглашается безусловно и безоговорочно. Любой шаг в сторону угрожает семейному благополучию. Знаменитая тележка с яблоками неустойчива — недолго и опрокинуть.

Смогли бы два ангела существовать в подобных условиях и не ссориться? Сомневаюсь. Чтобы превратить брак в идеальный союз, достойный любовного романа, первым делом придется кардинально изменить человеческую натуру. Полное отсутствие эгоизма, безупречное терпение, неизменное дружелюбие — вот с чего следует начать. И продолжать вплоть до самого конца.

Настоящие Дарби и Джоан

Я не верю в тех Дарби и Джоан, о которых поется в известной песне. Эти люди живут в своей сказочной стране. Чтобы принять сладкую парочку, необходимо фортепиано, приятный голос, огонь в камине и сентиментальное настроение, в основе которого сытный, вкусный, хорошо переваренный обед. Но Дарби и Джоан порой встречаются и в жизни, да благословит их Господь и приумножит их ряды. Это вполне реальные мужчины и женщины, смелые, решительные и наделенные здравым смыслом. Ну конечно! Они ссорились и продолжают ссориться; в их жизни тоже случались мрачные, исполненные вражды периоды, когда он жалел о том, что встретил ее, и, не стесняясь, сообщал об этом. Мог ли он предположить, что с милых губ сорвутся жестокие слова, что нежные глаза, которые он так любил целовать, вспыхнут гневом и презрением?

А она с горечью вспоминала те дни, когда он стоял на коленях и клялся, что мечтает лишь о том, чтобы навеки оградить ее от боли и печали. Страсть давно умерла — этот огонь гаснет быстро. Даже самое красивое лицо стирается и теряет привлекательность, если год-другой видеть его каждый день за завтраком и каждый день за ужином. Страсть — это семя. Из него вырастает любовь — нежное, бесконечно хрупкое, радующее глаз растение. Увы, сломать его легко! В первые годы супружеской жизни нежный стебелек часто топчут ногами. Лишь при заботливом уходе, обильно политый слезами, он вырастет и превратится в сильное, неподвластное ураганам дерево, под которым Дарби и Джоан смогут отдохнуть в старости.

В характерах обоих здравый смысл сочетался с храбростью. Дарби ожидал слишком многого. Он не предусмотрел скидок на человеческую природу, которые должен был бы сделать исходя из собственного примера. Джоан знает, что милый не хотел обидеть. Она и сама не может похвастаться ангельским характером и готова это признать. Джоан постарается исправиться. Дарби постарается исправиться. Они целуются со слезами на глазах. Жизнь полна испытаний; оба воспринимают действительность такой, какая она есть, и идут дальше. Немного доброты, немного понимания, немного нежности. А потом наступит ночь.

Многогранность любви

Молодежь, возможно, сочтет мои слова ересью, но иногда я сомневаюсь, действительно ли наши английские нравы лучшие в мире. Однажды довелось обсуждать эту тему с пожилой приятельницей из Франции. Мы, англичане, представляем жизнь соседней страны главным образом по произведениям французских писателей. Увы, романы рисуют не совсем правдивую картину. Во Франции тоже есть пары, похожие на Дарби и Джоан, причем немало.

— Поверьте, — заметила собеседница, — вы, англичане, ведете себя неправильно. Наш образ жизни тоже не безупречен, но все же значительно лучше вашего — в этом я абсолютно уверена. Вы предоставляете молодых людей самим себе. Что они понимают в жизни, да и в собственных чувствах? Он влюбляется в хорошенькое личико. Она покорена его умением танцевать, да и на пикнике он был так мил! Если бы брак продолжался месяц-другой и заканчивался безболезненно, едва остынет первый страстный порыв! В этом случае вы, разумеется, были бы правы. В восемнадцать лет я и сама безумно влюбилась, так что сердце едва не разбилось на куски. Я и теперь иногда встречаю этого человека. Дорогой мой. — Волосы собеседницы отливали серебром, а мне было всего тридцать пять, и она неизменно звала меня «дорогой мой»; в тридцать пять лет приятно чувствовать, что к тебе относятся как к ребенку. — Он оказался абсолютным чудовищем, хотя и красивым. Впрочем, от красоты уже не осталось и следа. Так вот, он туп и груб, словно бык. Не могу без содрогания смотреть на его несчастную испуганную жену — всякий раз представляю на ее месте себя. Какое счастье, что удалось избежать страшной участи! Родители предупреждали, но я смотрела только на импозантную оболочку и не верила. В итоге они все-таки заставили меня выйти замуж за другого — самого доброго человека на свете. Тогда я его не любила, но зато полюбила потом и тридцать лет прожила в счастливом браке. Разве это не лучший вариант?

— Но, мадам, — возразил я, — вспомните о бедной испуганной жене вашего избранника. Ее союз скорее всего тоже инициировали родители. Согласен, брак по любви нередко заканчивается печально. Как правило, дети ошибаются в выборе. Но ошибаются и родители. Боюсь, надежного рецепта счастливого брака вообще не существует.

— Ваш аргумент основан на неудачном примере, — парировала седовласая собеседница. — А я говорю о системе. Юная девушка не в состоянии судить о характере будущего супруга. Обмануть ее легко, потому что она рада обманываться, к тому же, как я уже сказала, сама себя не понимает. Воображает, что сиюминутное настроение сохранится навсегда. И только родители, которые с детства наблюдали за дочкой с мудрой любовью, способны верно оценить ее темперамент.

Молодой человек ослеплен страстью. Природа ничего не знает ни о браке, ни о семейной жизни. У нее одна цель. Едва достигнув своего, она тут же теряет интерес к участи тех, кого соединила. Я бы возложила заботу о судьбах молодых людей на плечи родителей. Они должны думать о счастье собственных детей, трезво оценивая обстоятельства и не преувеличивая суетных амбиций. Только ответственность и забота способны подсказать верное решение.

Какова же семейная жизнь на самом деле?

— Боюсь, молодежь не согласится с выбором старших, — заметил я.

— А что, после медового месяца все как один довольны собственным выбором? — с лукавой улыбкой уточнила собеседница.

Мы сошлись во мнении, что проблема сложна со всех точек зрения.

И все же смею утверждать, что было бы лучше, если бы мы меньше насмехались над самим институтом брака. Супружество не может быть одновременно и «святым», и нелепым. Каждый из нас способен самостоятельно решить, в каком именно свете воспринимать семейную жизнь.

XVII

Человек и его портной

Чем плох галстук с завязанным узлом? Прочитав роман одного модного автора, я узнал, что истинный джентльмен никогда не носит готовых галстуков. Он может быть достойным человеком — умным, состоятельным, порядочным и надежным. И все же Она, изысканная и утонченная героиня, ни за какие блага не смирится с тем ужасным фактом, что узел на его галстуке завязан раз и навсегда. Одна лишь мысль заставляет ее содрогнуться всем своим благородным телом. Пусть человек не имеет иных недостатков, но единственный оказывается решающим. Ни одна уважающая себя женщина не сможет полюбить несчастного, ни одна приличная гостиная не откроет перед ним двери.

Данное обстоятельство чрезвычайно меня волнует. Должен признаться, что и сам ношу готовые галстуки. Туманным вечером, когда на город уже наползают сумерки, крадучись выбираюсь из дома. Домашние спрашивают, куда я собрался, зачем натянул шляпу на самые уши, нацепил темные очки и приклеил фальшивую бороду, но ответа не получают. Стараясь держаться в тени, добираюсь до ближайшей галантерейной лавки и, изменив голос, сообщаю продавцу, зачем пришел. Один готовый к употреблению галстук стоит четыре с половиной пенса; полдюжины обходятся немного дешевле. Надевается аксессуар чрезвычайно легко, а выглядит, на мой вульгарный вкус, опрятно и даже элегантно.

Да, вынужден признать, что я не джентльмен и давно оставил притязания на высокий статус. Много лет назад, когда жизнь еще открывала кое-какие перспективы, порой казалось, что, приложив умственные и физические усилия, можно претендовать на благосклонность судьбы. К сожалению, все попытки подняться по социальной лестнице закончились неудачей. Оказалось, что успех зависит исключительно от умения завязывать узел на галстуке. Признаюсь честно, вокруг столбика кровати или горлышка кувшина получалось замечательно. Если бы столбик или кувшин могли вместо меня отправиться в свет, жизнь стала бы значительно проще. В аккуратных белых галстуках и тот и другой выглядели бы истинными джентльменами, достойными пера автора модных романов. Но вот на мне самом результат оказывался иным и подозрительно напоминал неудачную попытку самоубийства путем удушения.

Постичь суть таинства мне так и не довелось. Случались моменты, когда казалось, что секрет кроется в умении вывернуться наизнанку, так чтобы руки и ноги торчали в противоположные стороны. Полезно было бы встать на голову, однако, к сожалению, природа начисто лишила меня способностей к гимнастике. «Чудо без костей» или «человек-змея» без особого труда могли бы стать джентльменами, а для рядового гражданина, не наделенного сверхъестественным даром, благородное звание остается далеким, недостижимым идеалом.

Дело не только в галстуке. Читая модные романы, я всякий раз съеживаюсь от дурного предчувствия. Вот как, например, автор описывает безнадежного невежу.

— Если хотите знать, что собой представляет этот человек, — говорит пэр королевства, откидываясь на спинку старинного кожаного кресла и лениво затягиваясь душистой сигарой, — то скажу лишь, что он из тех, кто носит на рубашке сразу три запонки.

Как трудно стать джентльменом

Боже милостивый! Но ведь я тоже ношу на рубашке три запонки, а значит, сам того не подозревая, веду себя как безнадежный невежа. Открытие поражает подобно удару молнии. А я-то, несчастный, думал, что три запонки — это модно! Идиот в магазине заверял, что три запонки — последний шик, и я заказал сразу две дюжины. Выбросить жалко, так что теперь я вынужден страдать до тех пор, пока не изношу восемь рубашек.

Почему в нашем правительстве нет специального министра элегантности? Почему заботливое государство ленится поставить на всех углах яркие щиты с рекомендациями начинающему джентльмену, сколько запонок следует носить и какой фасон галстука в наши дни отличает благородного человека от подлеца. Чиновники то и дело издают распоряжения и предписания относительно вакцинации и прочих мелочей, пренебрегая высшими сферами жизни.

Открываю наугад еще один шедевр английской литературы.

«— Милочка, — заметила леди Монтрезор с легким аристократическим смехом. — Неужели вы всерьез собираетесь замуж за человека, способного надеть носки в желтый горошек?

Леди Эммелина грустно вздохнула.

— Он очень мил, — смущенно пробормотала она, — и все же вы, наверное, правы. Рано или поздно такой человек начнет действовать на нервы.

— Дитя мое, — заключила леди Монтрезор. — Человек со столь низменными запросами поистине невозможен».

В холодном поту я бросаюсь наверх и бегу в спальню.

Так и есть, зловещее предчувствие вновь оправдалось. Все мои лучшие носки осквернены гадкими мелкими желтыми пятнышками. Всегда считал расцветку модной, да и стоили они, как сейчас помню, недешево.

Что же делать? Если принести неудачные носки в жертву хорошему вкусу и купить такие же, но с красными пятнами, недолго снова промахнуться. Интуиция молчит. Модный писатель советов не дает, он говорит исключительно о том, что неверно, но не подсказывает, что верно. Необходима позитивная критика. Почему леди Монтрезор не продолжает свой поучительный монолог? Пусть пояснит, какие именно носки пристало носить идеальному любовнику. Выбор велик. Что же делать кандидату в джентльмены? Может быть, имеет смысл обратиться к модному автору с письмом? Например, так.

Как всем нам стать джентльменами

«Дорогой мистер Модный Автор (или это мисс?). Прежде чем отправиться к портному, решил написать вам по очень важному вопросу. Я неплохо образован, воспитан в хорошей семье, живу в приличном районе и, как свидетельствуют друзья, недурен собой. Страстно желаю стать джентльменом. Не могли бы вы, если не затруднит, посоветовать, каким образом достичь поставленной цели? Какие галстуки и носки следует носить? Можно ли засунуть в петлицу цветок или это признак грубого ума? Какое количество пуговиц на визитке свидетельствует о душевной тонкости? Способны ли стоячий воротник и тенниска доказать благородное происхождение или, напротив, окажутся признаком недостойного воспитания? Если ответ на все эти вопросы потребует слишком много времени, то не откажитесь хотя бы сообщить, какими соображениями руководствуетесь лично вы, делая выбор. С кем советуетесь и когда можно застать дома этого человека. Счел бы необходимым извиниться за письмо, если бы не верил, что встречу сочувствие. Обидно видеть вокруг обилие вульгарных, дурно воспитанных людей, тогда как капля информации по нескольким тривиальным вопросам позволит всем нам без труда стать джентльменами. Заранее благодарю и остаюсь…»

Ответит ли нам автор романов? Или модный писатель рассердится, так же как рассердилась одна моя знакомая на любопытных детей?

Полдня она то и дело выбегала в сад, где шла оживленная игра, чтобы что-нибудь запретить:

— Томми, ты же знаешь, что этого делать нельзя. Где твоя голова? Джонни, несносный мальчишка, прекрати сейчас же! Сколько раз тебе говорить? Джейн, еще одно замечание, и ты немедленно отправишься спать! — и так далее.

Наконец дверь приоткрылась, и показалось детское личико:

— Мама!

— Ну что тебе? Ни минуты покоя!

— Мама, может быть, скажешь, что нам можно делать?

От изумления леди едва не упала. Подобная мысль ни разу не приходила ей в голову.

— Что можно делать? Не спрашивайте! Хватит и того, что каждую минуту приходится что-то запрещать!

Чего никогда не должен делать джентльмен

Вспоминаю, как в молодости, стремясь впитать правила благородного общества, купил руководство по этикету. Основной недостаток книги заключался как раз в том, что на протяжении множества страниц подробно описывалось, чего нельзя делать. За этот высокий забор автор не заглядывал. Я не поленился составить перечень запретных поступков. Список оказался длинным.

Склонный к обстоятельности, я решил довести дело до конца. Купил еще несколько аналогичных книг и прилежно выписал запреты. Оказалось, что пропуски, допущенные в одном руководстве, восполнялись в другом, и наоборот. В итоге оказалось, что делать джентльмену вообще нечего.

Завершив работу, я пришел к неутешительному выводу: самый надежный способ превратиться в истинного джентльмена — остаться в постели на всю оставшуюся жизнь. Только так можно застраховаться от ошибок, промахов и ложных шагов. В нашей жизни одна цель — добиться, чтобы благодарные потомки высекли на могильном камне заветные слова: «Он ни разу в жизни не совершил поступка, недостойного истинного джентльмена».

К сожалению, быть джентльменом не так легко, как кажется популярному романисту. Напрашивается неутешительный вывод: вопрос не ограничивается одеждой. Однако так считают далеко не все. Как-то раз мое внимание привлекла надпись в витрине одного из магазинов Вест-Энда: «Одежда для джентльменов».

Должно быть, наш писатель черпает плодотворные идеи в подобных универсальных заведениях. Здесь ему выдают тщательно упакованного героя. Если читателю что-то не нравится, значит, он принадлежит к числу вечно недовольных зануд, не способных по достоинству оценить качественную вещь.

Недавно мне рассказали об авторе музыкального фарса (или лучше назвать произведение комедией?), которому страшно хотелось видеть своего главного героя истинным джентльменом. Во время генеральной репетиции актеру предстояло предложить сигару другому безупречному джентльмену. Он достал портсигар и торжественно протянул собеседнику. Автор вздрогнул от негодования.

— О Боже! — воскликнул он. — Что это такое?

— Портсигар, — ответил актер.

— Но, милый мальчик, он же серебряный!

— Знаю, — пожал плечами исполнитель главной роли. — Кому-то может показаться, что я живу не по средствам, но на самом деле вещица стоит совсем недорого.

Автор повернулся к режиссеру.

— Немедленно заменить, — приказал он. — У настоящего джентльмена портсигар должен быть золотым. Мой герой обязан выглядеть джентльменом, иначе сюжет теряет смысл.

— Так не будем же ставить под удар замечательное творение! — с жаром согласился режиссер и приказал немедленно заменить серебряный портсигар золотым.

Как узнать безупречного джентльмена

Таким образом, невзирая на расходы, необходимый для полноты образа аксессуар занял свое достойное место. И все же на премьере, когда персонаж стукнул официанта по голове подносом и после скандала в полицейском участке явился к жене пьяным, даже золотой портсигар не смог убедить зрителей в том, что перед ними истинный джентльмен.

Писатели прежних дней, очевидно, не сознавали исключительной важности галстуков, носков и портсигаров, а просто рассказывали о мыслях и чувствах героев. Но можно ли им доверять? Как они узнавали, что за человек прячется под одеждой? Твид и сукно не просвечивают. Но, даже сняв костюм, человек остается прикрытым кожей и, прошу прощения, плотью. Душу все равно не рассмотреть. Сплошные секреты.

Современный автор предпочитает научный подход к делу. Например, сообщает, что герой носит галстук с заранее завязанным узлом. Всем сразу ясно, что речь идет не о джентльмене — ошибки быть не может. Далее успешный романист обращает внимание на носки молодого человека и на этом основании делает вывод об успешности или провале предстоящего матримониального союза. И вот наконец возникает необходимость убедить нас в непогрешимости персонажа: нет ничего проще, достаточно всего лишь дать ему в руки золотой портсигар.

Знаменитый драматург заметил, что в наши дни комедия исчерпала себя по той простой причине, что джентльмены перестали нюхать табак и носить на боку шпаги. Разве можно смеяться, когда все вокруг одеты в сюртуки, никто не чихает и то и дело не выхватывает оружие?

Впрочем, шпага могла бы оказаться полезной. Рассказывали, что на дневном приеме в королевском дворце незнакомые с традициями финансисты устроили веселое представление для всех присутствующих.

Вряд ли, однако, знаменитый драматург говорил о комедии подобного рода.

Почему бы не устроить выставку джентльменов?

Очень жаль, что комедия обречена на гибель. Если дело упирается исключительно в шпаги и табакерки, то почему бы Обществу писателей не держать при себе нескольких специально обученных джентльменов? Может быть, какой-нибудь жалостливый театральный режиссер поделится костюмами в стиле XVIII века? Ну а мы бы со своей стороны постарались где-нибудь раздобыть табакерки и шпаги. Раз в неделю эти образцы благородства могли бы собираться, скажем, в гостиной, убранной в стиле эпохи королевы Анны, и демонстрировать свои коронные номера. В качестве зрителей на выставку можно было бы допускать тех из авторов, кому срочно необходима комедия из жизни высшего общества.

Лишенные любимого жанра старомодные читатели то и дело жалуются, что мы не показываем им человеческую натуру. Поверьте, мы не виноваты! Современные леди и джентльмены носят неправильную одежду. А ведь все в жизни зависит исключительно от одежды.

XVIII

Женщина и ее поведение

Позволительно ли женщинам курить?

Вопрос, четырехдюймовыми буквами выведенный на рекламном плакате возле газетного киоска, привлек мое внимание. Улицы Лондона пестрят подобными воззваниями к прохожим: «Можно ли невысоким мужчинам жениться на высоких женщинах?», «Надо ли стричься?», «Прилично ли целоваться троюродным братьям и сестрам?». Воистину, жизнь полна проблем.

Лично меня не очень беспокоит вопрос о том, позволительно ли женщинам курить или нет. Я бы предоставил женщине самой решать, что делать, а чего не делать. Мне курящие дамы нравятся, так что пусть продолжают, я не возражаю. Курение успокаивает нервы, а ведь всем известно, что женские нервы время от времени нуждаются в успокоении. Глупец, который полагает, что курение лишает женственности, точно так же способен заявить, что пить чай немужественно. Этот болван черпает свои взгляды из дешевой беллетристики, где настоящий мужчина непременно курит трубку и хлещет виски. Только в этом и проявляется его мужественность. Ну а настоящая женщина… честно говоря, порой кажется, что я и сам смог бы смастерить образцовую даму: достаточно зайти в магазин за одеждой и в парикмахерскую за париком.

Но, как я уже заметил, вопрос не заслуживает пристального внимания. Лично мне некурящие женщины тоже очень нравятся. Возможно, кто-то сочтет подобное заявление признаком дегенерации, но я готов сойти с пьедестала и оставить пост женского бога, чтобы предоставить женщине свободу и право на личную жизнь.

Женский бог

Признаюсь, чувство ответственности за те деяния, которые совершает или не совершает женщина, тяготило бы душу. Существуют на свете отважные мужчины, готовые взвалить на плечи тяжкий груз, а многие женщины старательно заботятся о том, чтобы смельчаки продолжали этот груз тащить. Недавно я серьезно разговаривал с одной молодой леди о тугой шнуровке корсетов. Дело в том, что она наносила серьезный вред здоровью и сама сознавала ошибку.

— Знаю все, что вы скажете, — стенала она, — и понимаю, что будете правы. Чего стоят эти ужасные картинки, на которых изображено… все, о чем даже думать не хочется! Если они правдивы, то меня ждет страшное будущее.

— В таком случае зачем же себя истязать? — поинтересовался я.

— О, таким отсталым чудакам, как вы, легко говорить, — пояснила сторонница тугих корсетов (я разговаривал с леди чрезвычайно откровенно, и она имела основания сердиться). — Вам, может быть, тонкие талии и не нравятся, но обычный мужчина от них без ума!

Бедняжка! Она рисковала своим здоровьем и здоровьем будущих детей, по пятнадцать часов в день терпела адские мучения — и все ради того, чтобы доставить удовольствие некоему «обычному мужчине».

Конечно, мы должны принимать подобную жертвенность как комплимент. Разве много найдется нашего брата, способного выносить страдания ради похвалы обычной женщины? Безумное стремление дам соответствовать нашим идеалам поистине трогательно. Правда, в последние годы несколько дерзких умов проявили склонность к обретению иных богов и сотворению собственных идеалов. Таких женщин принято называть мужеподобными. Женственные особы, едва услышав о дерзком святотатстве, в ужасе воздевают руки.

В далекие времена моего детства ни одна уважающая себя женщина не села бы на двухколесный велосипед — дозволялись только трехколесные. На трех колесах дама выглядела прилично, но на двух сразу превращалась в чудовище. Порядочная мать семейства, лишь заметив в окно приближение странного создания, испуганно вздрагивала и задергивала шторы, чтобы чистые детские души не покрылись грязью.

Приличные женщины не ездили в двухколесных экипажах и на открытых площадках омнибусов. До сих пор помню тот знаменательный день, когда матушка впервые в жизни взобралась наверх. От волнения и страха она даже вскрикивала. Конечно — слава Богу! — нас никто не видел; во всяком случае, никто из значащих людей. Кстати, потом она призналась, что путешествовать на свежем воздухе очень приятно.

«Старайся никогда не вырываться вперед и не отставать» — вот надежное правило для тех, кто с почтением относится к всемогущему, хотя и не блещущему умом, зловещему «среднему человеку». И все же в жизни необходим пионер, первопроходец, разумеется, в том случае, если мир намерен двигаться вперед.

Свободолюбивая современная девушка готова без страха за собственную репутацию в одиночестве выйти на прогулку и даже прокатиться на велосипеде. Она способна сыграть в теннис с мужчиной, не опасаясь, что общественное мнение заставит немедленно выйти замуж за партнера. Иными словами, в наши дни молодая леди склонна вести нормальную человеческую жизнь, а не жизнь комнатной собачки, которую водят на шелковой веревочке. Хочу напомнить, что она имеет все основания поблагодарить тех «мужеподобных чудовищ», которые полвека назад выступили на ее защиту.

Мужеподобные чудовища

Может ли наша современница, при желании имеющая возможность самостоятельно себя обеспечивать и не терять при этом элементарных женских прав, думать о незамужних дамах недавнего прошлого, не восхищаясь их смелостью и самоотверженностью? В те дни встречались особы слишком самолюбивые, чтобы беспомощным грузом висеть на шее отца, слишком «неженственные», чтобы ради куска хлеба с маслом выскочить замуж за первого встречного. Умом, знаниями и упорством они прокладывали себе путь в журналистику, торговлю, стенографию. Во время чаепития реформатор редко оказывается самым приятным гостем, а потому дамы, которые бесстрашно шли вперед с флагом в руках, вряд ли могли бы считаться неотразимо очаровательными представительницами женского пола. Образ Доры Копперфилд до сих пор остается идеалом для молодого человека и моделью для юной девушки. Согласен, героиня чрезвычайно обаятельна, но разве можно представить мир, наполненный подобными эфемерными созданиями?

Работающая женщина — новое явление в социологии. Ей предстоит многое постичь, однако мы смотрим на нее с надеждой. Некоторые говорят, что работа мешает выполнять супружеский и материнский долг. Если безупречной спутницей мужчины считать ожившую фарфоровую пастушку — нечто милое, бессловесное, что можно показать друзьям, а потом запереть в шкаф; нечто, не задающее лишних вопросов, а значит, не провоцирующее ложь, — то самостоятельная, независимо мыслящая женщина никогда не сможет стать идеальной женой.

Рекомендации решают всё

Вполне возможно, обычный мужчина также не сможет стать идеальным мужем. В одном маленьком городке в долине Темзы, куда я нередко наведываюсь, каждый год в Михайлов день проходит ярмарка рабочих мест. Однажды фермер обратил внимание на шустрого парнишку и поинтересовался, не желает ли тот устроиться на работу. Оказалось, что юноша именно за этим и пришел.

— А рекомендации у тебя есть? — спросил фермер. Молодой человек ответил, что два последних года трудился у торговца скобяными изделиями, и тот готов его рекомендовать.

— Что ж, отправляйся и попроси мистера Маггса прийти и поговорить со мной. Я подожду здесь, — распорядился потенциальный работодатель. Прошло пять минут, десять, пятнадцать… мистер Маггс так и не появился. Спустя некоторое время фермер снова встретил паренька.

— Твой хозяин так и не пришел, чтобы дать рекомендацию, — с обидой заметил он.

— Да, сэр, — ответил работник. — Я его не просил.

— Почему же? — удивился фермер.

— Я рассказал ему, кто предлагает мне работу, — неохотно сообщил юноша.

— И что же? — нетерпеливо уточнил фермер.

— Видите ли, он высказал все, что о вас думает.

Вполне вероятно, работающая женщина, подыскивая не источник средств к существованию, а надежного друга, руководствуется собственными стандартами. Что, если ей захочется встретить мужественного человека, понимающего людей и способного не только с умным видом курить трубку и пить виски с содовой, но и идти рядом по жизни? Готовы ли мы ответить на вызов? Домашняя куколка, знакомая с окружающим миром лишь по сказкам, скрылась в туманной дымке прошлого. Женщина вырвалась из заточения и почувствовала себя свободной. Отныне нам, мужчинам, придется принимать эмансипированных дам такими, как они есть.

Идеальный мир

Многие из нас волнуются за судьбу свободной женщины. Что станет с домом? Признаю, что существует идеальная среда, в которой работающей женщине не найдется места, — это мир комической оперы. Здесь в живописных деревнях в равном количестве живут леди и джентльмены одинакового роста и веса, к тому же, судя по внешности, практически одного возраста. У каждого Джека есть своя Джилл, и чужие ему не нужны. Сложностей в этих краях не бывает никогда. Можно подумать, что эти люди тянут жребий и влюбляются сразу, как только развернут доставшуюся бумажку. Они танцуют на траве, которая никогда не бывает ни слишком высокой, ни слишком мокрой, а потом парами маршируют в удобно расположенную, красиво увитую плющом церковь, где седовласый священник, сам счастливый узник Гименея, обрекает подопечных на долгую жизнь в любви и согласии.

О, если бы мир на самом деле представлял собой сцену комической оперы, женщинам не пришлось бы трудиться! А если судить по состоянию декораций, работающих мужчин в волшебной стране тоже не встретишь.

Но за стенами оперного театра Джек идет по грязным улицам и поднимается на четвертый этаж, в тесную темную квартирку, или возвращается в апартаменты в Олбани — это уж как кому повезло — и спрашивает себя, когда судьба позволит жениться. А Джилл тем временем платит пенни за поездку в автобусе или садится в семейный экипаж, с сожалением думая о потерянном рае, где жили двое — мужчина и женщина, а одежда росла на фиговом дереве.

Вопреки чаяниям матери-природы по мере развития цивилизации число работающих женщин будет неуклонно возрастать. На днях я обсуждал с друзьями состояние современной техники, и один из джентльменов с сожалением констатировал тот очевидный факт, что автомобили явились в нашу жизнь, чтобы остаться. Должно быть, этот человек относится к числу неисправимых консерваторов, которые и по сей день оплакивают ледниковый период.

— Ошибаешься, они явились, чтобы ехать вперед, — возразил другой. Работающая женщина, как бы мы ни сожалели, тоже явилась, чтобы двигаться вперед, и не намерена отступать. Ничего не остается, как принять новую разновидность человека и научиться ее понимать. Ясно одно — нам не удастся решить проблему двадцатого века, оплакивая примитивную социологию века каменного.

Взгляд влюбленного

Как любящий мужчина, я горячо приветствую новые возможности, позволяющие женщинам самим зарабатывать себе на жизнь. Трудно представить профессию более унизительную и не подходящую той святой роли жены и матери, о которой мы так много рассуждаем, чем предназначение, еще недавно считавшееся единственно доступным: я говорю об охоте на мужчин с целью замужества.

Решительно отказываюсь выступать в роли последнего прибежища женщины и признанной альтернативы работному дому. Не могу понять, почему женщина, победившая трудности бытия и на собственном опыте познавшая жизнь, не способна стать такой же замечательной женой и матерью, как невежественная девушка, едва покинувшая детскую и без малейшей подготовки наделенная тяжкой ответственностью, способной привести мыслящего человека в ужас.

Принято считать, что разница между мужчиной и женщиной заключена в следующем: мужчина выходит в мир, чтобы подготовить его для своих детей, а женщина остается дома, чтобы подготовить детей к вступлению в мир. Но разве она не сделает это лучше, понимая искушения, трудности и препятствия, с которыми придется столкнуться вылетевшим из гнезда птенцам, и научившись сочувствовать заботам и тревогам, ежедневно встречающим супруга за порогом родного дома?

Цивилизация непрестанно трансформируется, в то время как человеческая натура остается неизменной. Незамужняя девушка, обитающая в скромной однокомнатной квартирке или снимающая жилье вместе с подругой, все равно мечтает о собственной семье, слышит веселые детские голоса, ощущает на своих губах поцелуй любимого человека, готового взять ее за руку и повести в новую жизнь. Она не до такой степени лишена женственности, как кажется вам, критически настроенная мадам. Один мой приятель как-то рассказал о катастрофе, случившейся на военно-морской базе в Индии.

Не время думать о мужьях

Ночью начался пожар, и все испугались, что огонь доберется до склада боеприпасов. Женщин и детей начали эвакуировать на корабли. Мимо моего друга торопливо шли две дамы. Одна из них остановилась и, молитвенно сжав руки, принялась вопрошать, не знает ли он, что случилось с ее супругом. Спутница этой дамы пришла в негодование.

— Ради Бога, Элизабет, не медли! — воскликнула она. — Сейчас не время думать о мужьях!

Вряд ли стоит беспокоиться, что работающая женщина когда-нибудь перестанет думать о муже. Возможно, она потребует в собственность более совершенный экземпляр, чем тот, которым довольствуется обычная охотница. Но и сама она сможет предложить нечто большее — просвещенные взгляды, возвышенные идеалы. Наша современница, занимающая в жизни активную позицию и без страха встречающая новый день, понимает, что дом — всего лишь ячейка огромного улья.

Теперь нам придется реже слышать о дамах, которые «думают о доме и детях и не интересуются пустяками». «Пустяки» в данном случае — это ни много ни мало вопросы добра и зла, счастья и горя миллионов людей.

Жена будущего

Хочется верить, что в будущем молодой человек не станет говорить друзьям:

— Я женился и не смогу прийти.

На приглашение он ответит иначе:

— Я женился. Мы придем вместе.

Content

Джером К. Джером
Ангел, автор и другие

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII