Наталья Александрова

Монета Александра Македонского

– Представляешь, мама, директор вынуждена была со мной согласиться!

Произнеся эти слова, муж оглушительно рассмеялся, и я поскорее закрыла глаза, чтобы не видеть мужа смеющимся. Глаза его при этом становились узкими, как у китайца, а рот, наоборот, ненатурально растягивался, как у клоуна. И сам смех – высокий, дробный, как будто рассыпали по столу мелкий горох, – едва не заставил меня передернуться. Перед глазами возникла эта самая куча гороха – сухого, червивого… Я с детства ненавижу гороховый суп.

– Сыночек мой! – нежно проворковала свекровь. – Ты как всегда на высоте!

Я поскорее открыла глаза, чтобы не видеть перед глазами жуткий горох. И тотчас перехватила взгляд свекрови. Иногда было забавно наблюдать за тем, как меняется этот взгляд. Если свекровь смотрит на своего сыночка, то в глазах ее всегда немое обожание, и ласка, и нежность. Если же свекровь смотрела на меня, то тут все было совсем не так. Взгляд ее был сладкий, как сахарный сироп. Причем сироп не от вишневого варенья или, скажем, черничного. Нет, варенья, например, из зеленых кабачков, когда-то в детстве мать один раз сварила такую гадость и больше уже никогда так не делала, потому что есть это было невозможно, так и скисли три банки в буфете.

Если же свекровь ненароком забывалась или мне удавалось перехватить ее взгляд, когда она думала, что ее никто не видит, то во взгляде этом было легкое презрение вкупе с настороженностью. Свекровь меня не то чтобы опасается, но постоянно начеку. Держит, в общем, руку на пульсе.

Раньше меня это даже забавляло, раньше, когда-то давно, года полтора назад. Почти сразу после того, как я вышла замуж. Теперь же все просто противно.

Муж наконец перестал смеяться и не то чтобы сильно похорошел, но смотреть на него можно было без содрогания. Но недолго, потому что он стал пить кофе, налитый мамой. Кофе был слабый, да еще разбавлен молоком, и приторно сладкий, муж пил его из большой кружки, блаженно жмурясь, отчего глаза его снова сделались узкими щелочками. Еще он громко причмокивал и сглатывал.

Против воли я воочию увидела, как бурда, именуемая в этом доме кофе, проходит через его горло, падает в пищевод… что там дальше… желудок, кажется…

Я так резко вскочила со стула, что он упал с оглушительным грохотом на пол.

– Тонечка, ты кофе будешь? – нарочито ласково спросила свекровь.

– Нет, лучше чай, – сквозь зубы ответила я и положила в чай два ломтика лимона.

– Тебе нехорошо? – встревоженно спросила свекровь. – Болит что-нибудь?

– Все в порядке, – я глотнула горячего чая, обожглась и немного пришла в себя, – подавилась просто.

Свекровь поглядела пристально, так что мне захотелось показать ей язык или прыснуть чаем, как в детстве мы баловались водой. Положение спас муж.

– Мамуля, можно мне еще кофе? – спросил он, и свекровь тут же переключилась на своего обожаемого сыночка.

Я закусила лимон, скулы тотчас свело от кислого, зато тошнота отпустила. Страх свекрови написан у нее на лбу огромными буквами: она боится, что я забеременею. Ребенок ей не нужен – это создаст дополнительные проблемы. Она так боится появления ребенка, что не в силах этого скрыть.

Тошнота появилась у меня несколько месяцев назад. Вот также утром я сидела за завтраком напротив своего мужа и смотрела, как он ест манную кашу.

Манную кашу я тоже ненавижу с детства, просто терпеть не могу. Не подумайте, что я такая капризуля, просто у каждого нормального человека есть две-три вещи, которые он не выносит. Физически не выносит. Моя подружка Ленка Соловьева, к примеру, терпеть не может кипяченое молоко, даже запаха его не выносит. Если у соседей молоко сбежит, то ей прямо плохо делается. Даже к врачу ее в детстве водили, врач сказал – такое явление называется идиосинкразией. Вроде как аллергия, только психологическая.

И вот, сидела я тогда напротив мужа и старательно отводила глаза от его тарелки, потому что мало того что он ел манную кашу, главное – как он ее ел. Сначала он сделал в каше небольшую ямку, и свекровь налила туда ложечку растопленного масла. Потом он аккуратно посыпал кашу сахаром, тщательно следя, чтобы ненароком не попасть в масло. Дальше, полюбовавшись на свою ювелирную работу, муж начал осторожненько проедать в каше ходы и дорожки, как мыши делают это в сыре, если, конечно, им улыбнется счастье и посчастливится наткнуться на целую головку сыра.

Свекровь с улыбкой умиления смотрела тогда, как ее ненаглядное сокровище возится с кашей, а муж еще при этом непрерывно говорил. Пересказывал свои сложные и высокие отношения с директором школы, последними словами ругал завуча, отпускал нелицеприятные замечания об учителях.

Муж работает учителем в средней школе, что находится у нас во дворе. Преподает русский язык и литературу. Свекровь глубоко убеждена, что его в школе ценят, потому что он – замечательный преподаватель. Впрочем, она считает, что ее сыночек замечателен во всем. Я же с некоторых пор думаю, что просто в школе так не хватает учителей, что мало-мальски приличный непьющий мужчина там на вес золота.

В процессе своего монолога, потому что свекровь только поддакивала и улыбалась, муж уронил ложку, она упала на стол, и вот, глядя на ошметки манной каши на клеенке, я вдруг почувствовала, что сейчас меня вырвет. Вот прямо сюда, на ту же клеенку.

Едва хватило времени, чтобы выскочить из-за стола и добежать до ванной. Там я умылась холодной водой, и тошнота отступила. Муж ничего не заметил, но свекровь поглядела на меня с тревогой.

Следующий раз это снова случилось за завтраком, на этот раз муж ел оладьи с малиновым вареньем и снова непрерывно говорил, пересказывая в лицах явление в школу комиссии из РОНО. В процессе разговора он выронил изо рта кусок оладьи, и, увидев, как он шлепнулся на тарелку, разбрызгивая вокруг капли малинового сиропа, я снова вынуждена была выбежать из-за стола.

Муж снова ничего не заметил, а свекровь перехватила меня на выходе из ванной и спросила вполголоса, не беременна ли я. Я помотала головой и поскорее ускользнула на работу. По дороге прикинула по датам и уверилась, что беременности наступить никак не могло, уж не так часто мы с мужем занимаемся сексом. Тест тоже ничего не показал, и на душе у меня полегчало, но, с другой стороны, всякое может случиться, и я взяла у Ленки Соловьевой телефон ее гинеколога – не хотелось идти в районную консультацию.

Доктор внимательно меня выслушала и осмотрела, сказала, что по ее части все в порядке, и назначила обследование и анализы. В общем, я оставила в этой клинике кучу денег и получила бумажку, в которой было написано, что я здорова и не беременна. Тошнота по утрам, однако, продолжалась с завидным постоянством. Свекровь бесконечно приставала с расспросами, и даже моя справка ее не слишком успокоила.

Если бы она знала, насколько категорически я страстно не хочу ребенка от ее сына, она бы так не изводилась.

Я продолжала теряться в догадках, что это на меня нашло, когда в один прекрасный день меня осенило: все дело в муже. В самом деле, глупо было бы думать, что так на меня действует обычная еда. Ну, ненавижу я манную кашу, так ведь не ем же ее! И ежедневно перед моими глазами проходит множество различных продуктов разной степени привлекательности и свежести. Именно проходит, то есть непрерывно движется по ленте транспортера.

Я работаю кассиршей в продуктовом магазине. Не в большом супермаркете, где порядка и чистоты побольше, а в обычном сетевом магазине. Ходят к нам пенсионеры и вообще небогатые люди, ошибочно думая, что у нас дешевле. Может, конечно, и дешевле, но качество гораздо хуже.

Вот вчера одна бабуся взяла с полки рваный пакет с сахарным песком, да еще и разбила туда банку с томатным соусом. Все это оказалось возле моей кассы, так я и глазом не моргнула!

Рядом с нашим магазином находится «Макдоналдс». Я спокойно отношусь к запаху сомнительных подгорелых котлет, привыкла уже. Так что еда ни при чем, все дело в муже. А тошнит меня за завтраком, потому что к совместному нашему ужину я приползаю настолько усталая, что мне уже все до лампочки. Как он там ест, о чем разговаривает с мамашей – мне по барабану.

Со временем я научилась успешно сдерживать позывы тошноты, лимон в таких случаях помогает или клюква. В общем, если у Ленки Соловьевой идиосинкразия на кипяченое молоко, то у меня – на собственного мужа.

Вы спросите, отчего я не пытаюсь устранить источник раздражения? Казалось бы, чего проще: если видеть его не можешь, тошнит тебя от него, наружу выворачивает, а детей у вас нет – так разойдитесь красиво, и дело с концом!

И куда мне деваться? Снимать квартиру? С моей зарплаты кассирши? Это нереально. Или же разменивать эту вот, где мы живем с мужем и свекровью?

Тут все не так просто. Точнее, все сложно. А с моей невезучестью и глупостью это почти невозможно. Да что там почти, совсем никак.

Я повернулась к свекрови спиной и допила чай с лимоном.

– Тонечка, ты не опоздаешь? – спросила она. – Витюша-то не торопится сегодня…

Можно подумать, что когда-нибудь ее Витюша торопится! Сам хвастался, что ходит только ко второй паре, с завучем воевал, но своего добился. А сейчас лето, экзамены, так что он вообще не каждый день в свою школу таскается. Репетиторством он не занимается из принципа, говорит, что настолько хорошо объясняет материал, что не понять его может только полный дурак, а такому и репетиторство не поможет.

Ну, теперь школьники пошли продвинутые, все экзаменационные задания из Интернета скачают. Ладно, меня от этих школьных терминов тоже тошнит. И от сладкого голоса свекрови. Ишь как выпевает: сыночек, Витюша, а то еще – Витеночек! Вообще-то его зовут Виталий. Так и спрашивают по телефону мамаши двоечников: «Можно Виталия Евгеньевича?» Ненавижу.

Самое главное, что ненавидеть и злиться можно в данном случае только на себя, потому что, по большому счету, муж ничего мне плохого не сделал. Хорошего, кстати, тоже, но это вопрос субъективный, здесь у каждого свое мнение. Его мамаша убеждена, что само присутствие ее сына в моей жизни уже должно меня радовать до колик в животе. Или до тошноты.

Усилием воли я отогнала от себя эти мысли, потому что они приведут только к тому, что я и вправду опоздаю на работу. А менеджер Зойка такая стерва, выдумала систему штрафов: за каждые пять минут опоздания снимает проценты с премии.

Не подумайте, что все это время я стояла столбом и занималась самокопанием. Нет, я успела между делом одеться и накраситься, торопливо всунула ноги в босоножки и выскочила из дома. Только на лестнице я услышала, как капли дождя стучат по металлическому подоконнику, и вернулась за зонтиком. Хотела переодеть кроссовки, но сообразила, что на мне юбка, в общем, пока искала джинсы, еще шнурок запутался… Время катастрофически поджимало, я бегом спустилась по лестнице и налетела на почтальоншу.

– Девушка, вы ведь из двенадцатой квартиры? – спросила она, исподлобья разглядывая меня.

– Ну да! – Я застыла на пороге.

– Гусакова А. А. – это случайно не вы? – Она смотрела с непонятным недоверием.

– Ну, я… – нетерпеливо повторила я, – в чем дело?

– Это вы, значит, к Шерстоуховым въехали, – констатировала она.

Шерстоуховы – это мой муж и свекровь, когда я выходила замуж за Виталия, решила не менять фамилию, не нравилась она мне. Свекровь согласилась, и только потом я поняла почему.

– Соседка их, значит, вы будете… – не отставала почтальонша.

Въехала я в двенадцатую квартиру почти два года назад, и теперь уже не соседка, а жена, член, можно сказать, семьи. А почтальонша про это не знает, потому что мне никто не пишет писем и газет я не получаю. И посылок мне никто не шлет.

– Слушайте, я на работу опаздываю! – не выдержала я. – Что вы хотели-то?

– Я-то ничего не хотела, – мгновенно обидевшись, сказала почтальонша, – а тебе, между прочим, письмо пришло, заказное. А если ты и взять его не хочешь, так я тогда извещение в ящик опущу, а ты сама в отделение наше приходи.

– Ой, мне некогда! – вскричала я. – Давайте сейчас!

– А я не нанималась письма заказные просто так носить, – тетка вошла в раж, – ноги отваливаются!

Я поняла все правильно и полезла за кошельком. Почтальонша выдала мне желтый конверт с напечатанным адресом – все верно: «Казанская улица, дом пять, квартира двенадцать, Гусаковой А. А».

Вместо обратного адреса стоял смазанный штамп, я разглядела только слово «нотариус».

Запихивая конверт в сумку, я поглядела на часы и охнула – теперь я точно опоздаю!

Маршрутка ушла, пришлось ехать на автобусе, и народ так давился, что нечего было и думать достать из сумки конверт, я плотно прижала сумку к груди и на всякий случай волком поглядела на мужичка с бегающими глазками, отиравшегося рядом.

– Девушка, – тотчас закричал он, – вы что это так на меня смотрите? Вы что это подумали?

– Отвали, – посоветовала дородная тетя, стоящая рядом, – отвали, козел, а то как врежу!

Мужичка как ветром сдуло. Казалось бы, в такой толпе не повернуться, а вот поди ж ты…

На рабочее место я опоздала на пятнадцать минут.

– Рекорд! – с непонятным выражением прошептала Катерина, сидевшая за соседней кассой. – Слушай, Зойка уже изошла на дерьмо, мало тебе не покажется…

В магазине по утреннему времени народу было немного. Хоть пенсионеры и ранние пташки, сейчас лето, многие подались на дачу, на огороды.

Я прошла прямо в зал, не заходя в подсобку, чтобы не сталкиваться с менеджером, поэтому не успела переодеться. Нам полагается форма – уродские белые блузки с красным воротником и логотипом магазина на кармашке. Летом в них жарко, а зимой холодно, но начальство распорядилось, и приходится носить.

К моей кассе нетвердой походкой подошел мужичок со следами сильного похмелья на лице. В руках он держал две бутылки пива. Рабочий день начался.

Официального обеда у нас нету, но каждые два часа полагается перерыв на десять минут – освежиться, покурить кому надо, можно кофейку выпить или съесть что-нибудь, если успеешь. Рыжая Зойкина голова появлялась в зале, на меня она не смотрела, но весь персонал прекрасно знает, что наша Зоя никогда ничего не забывает и ничего никому не прощает. Как говорят, она не злопамятная, а просто злая и память у нее очень хорошая.

Я ждала своего перерыва с нетерпением – переодеться нужно и поглядеть, что же там, в заказном письме. Все-таки от нотариуса, не каждый день такие письма получаю…

Но когда прибежала довольная Катерина и кивнула мне – иди, мол, пока кофе не остыл, – наша Зоя выскочила как чертик из табакерки и встала у меня на пути.

– Гусакова! – прошипела она. – Могу я поинтересоваться, куда это ты намылилась?

– У меня перерыв, – кротко ответила я.

– Никуда не пойдешь! – Рыжая ведьма подошла ближе и схватила меня за рукав. – Ты опоздала на двадцать минут, значит, будешь без перерыва работать!

– Но, Зоя, мне в туалет надо…

– Потерпишь! – припечатала эта сволочь, и в голосе ее прозвучало неприкрытое злорадство.

– Ну, знаешь! – Мне действительно было нужно, а еще вдруг накатила такая злость, что даже заломило виски.

Я с грохотом задвинула кассу и выскочила. Немногочисленные покупатели уже поглядывали в нашу сторону с любопытством, одна женщина на всякий случай отошла подальше. Зойка не посмела ничего сказать, но направилась за мной с таким видом, что я опасливо оглянулась на бегу.

Она перехватила меня в раздевалке.

– Можешь не переодеваться! – визгливым голосом заорала она. – Ты уволена!

– Как так? – Я растерялась. – За одно опоздание?

– Да ты работать не умеешь нисколько, покупатели жалуются, у тебя недостача вечно!

Насчет недостачи она врет, не было этого, а покупатели всегда жалуются, бабки вечно всем недовольны, им угодить невозможно, хоть в лепешку расшибись.

– Но Зоя… – Я решила спустить скандал на тормозах, уж очень не хотелось начинать изнурительные поиски работы. Сейчас лето, с этим будет трудно, не в ларек же идти…

– Не смей мне тыкать и Зоей звать! – орала рыжая ведьма. – Я с тобой водку не пила!

Что, интересно, она имеет в виду? Что я на работу пьяная прихожу? Или под забором валяюсь?

Я взглянула ей в лицо и поняла, что мирного разговора у нас не получится.

– А как мне к тебе обращаться? – огрызнулась я. – Зоя Ивановна? Или уж вообще мадам Желудева? И хватит орать уже! Вычти там за опоздание сколько положено и не мешай работать!

– Я сказала – ты уволена! – Она успокоилась. – Нам такие дуры в магазине не нужны!

– Магазин не твой, ты такой же наемный работник…

– Пошла вон! – У меня еще сильнее заломило в висках от ее крика. Да, похоже, вместе нам с Зойкой больше не работать.

– Расчет давай! – Я отвернулась к своему шкафчику.

– Завтра в главном офисе получишь! И сегодня до конца дня отработаешь!

– Вот уж фиг тебе! – рявкнула я. – Уволена так уволена! Хоть сама за кассу садись!

Если бы она сказала еще хоть слово, я бы выдрала ей рыжие волосенки. Но Зойка посмотрела мне в глаза и ушла молча. Я собралась быстро, не было у меня никаких вещей, всего-то работала в этом магазине меньше полугода.

С Катериной я простилась издалека, у нее была очередь, и пошла себе на улицу. Миновала «Макдоналдс», автобусную остановку, химчистку и парикмахерскую.

Что делать? Куда податься? Если домой, то свекровь сразу начнет спрашивать, почему я не на работе, потом будет утешать фальшивым слащавым голосом. Мужу-то все равно, он только о своем всегда рассказывает.

Я увидела вывеску кафе и решила посидеть и отдохнуть немного. Заодно и кофе выпью, а то на работе не получилось.

В кафе было мало народу, потому что время завтрака давно прошло, а время обеда еще не наступило. Было полутемно и прохладно. Я заказала большую чашку капучино и кусок творожного торта. Играло негромкое ретро, никто мне не мешал, я отхлебывала кофе и раздумывала о своей жизни.

Вот вроде бы не уродина я и не полная дура, а жизнь все время подкидывает такие подлянки, от которых я не могу опомниться и опускаюсь все ниже и ниже. Что сегодня орала эта стерва Зойка? Что я вообще ничтожество, ничего не умею и даже для такой простой работы ума у меня не хватает. Ну, положим, на восемьдесят процентов это все вранье, но почему она прицепилась именно ко мне? Другие тоже опаздывают, и жалуются на них покупатели, но крайней почему-то оказалась я.

Мы жили с родителями втроем, ни братьев, ни сестер у меня нету. Бабушек-дедушек я тоже не помню. Жили так себе, не было в наших отношениях особенной нежности и любви. К моменту, когда я окончила школу, мне надоели вечные материны попреки – дармоедка, мол, эгоистка и лентяйка, – и я решила пойти работать. Закончила секретарские курсы и тут же нашла работу в одной маленькой фирме.

Но проработала там недолго, потому что фирма очень быстро разорилась. Я устроилась в другую фирму, уже по знакомству, но пришлось уволиться через два месяца, потому что начальник расстался со своей постоянной любовницей и начал вязаться ко всем подряд. Когда он три раза ущипнул меня за попу в течение одного дня, я возмутилась и подала заявление.

В приличное место меня не брали – я плохо знала компьютер, кофе заваривала отвратительно, да и одевалась бедновато, в меру своих финансовых возможностей, словом, украшением приемной служить никак не могла, а работать не умела.

Наконец мне вроде бы повезло: начальник попался немолодой и невредный, прощал мне ошибки в работе, жалел даже. Сам он был одинокий, дети давно уехали не то в Израиль, не то в Америку, а жена все время болела. Хороший, в общем, был дядька, оплатил мне компьютерные курсы, все уговаривал учиться. Я относилась к нему с уважением, если надо было попозже задержаться – никогда не отказывалась. За добро нужно платить добром.

И вот когда мы сидели как-то вечером и он диктовал мне что-то, ему срочно надо было успеть к утру, в офис явилась его жена. Оказалось, что она больна психически и по полгода проводит в сумасшедшем доме. А сейчас ее временно выпустили. Но не потому, что она нормальная, просто у них мест мало, очередь из психов большая.

В общем, увидев меня наедине с мужем, тетя устроила грандиозный скандал, орала так, что прибежала охрана. Она пыталась выдрать мне волосы и выцарапать глаза, мой шеф ее еле удержал. Но сам пострадал – она стукнула его дыроколом, да так сильно, что пробила голову до крови. Хорошо, что подоспела охрана. И главное – никто ведь и понятия не имел, что она сумасшедшая, все подумали, что она застала нас с шефом за чем-то этаким. Короче, их растащили, и шефа хватил инфаркт прямо тут же, в кабинете.

Умер он в больнице через два дня. Женушка его ничуть не пострадала – она предъявила справку из психбольницы, а меня таскали в полицию на допросы. Работа в фирме, естественно, накрылась медным тазом, да еще и слухи обо мне пошли разные, в общем, на этом с секретарством пришлось завязывать.

Мать, кажется, поверила в то, что ненормальная жена шефа застала нас тепленькими, во всяком случае, она все время твердила, что дыма без огня не бывает и что нечего было торчать с ним вечерами, лучше бы дома сидела и по хозяйству что-нибудь полезное делала.

Нервы мои были ни к черту, и как-то мы крупно поругались. Скандалили мы и раньше, то есть мать заводилась с полуоборота из-за какой-нибудь ерунды. Обычно ее унимал отец – просто говорил тихо: «Таня…» И смотрел при этом строго. Его она слушалась.

В этот раз все было сложнее, они выставили меня из комнаты и о чем-то говорили там вполголоса. Мне было ничуть неинтересно, и я ушла к себе, чтобы поплакать в подушку.

Было ужасно себя жалко – угораздило же вляпаться в такую историю. Теперь соседи смотрят на меня косо, а родная мать в сердцах обозвала неприличным словом. И главное – совершенно без основания! Хотелось послать их всех подальше и уйти. Но куда? Был у меня парень еще со школы, но в последнее время мы с ним как-то разбежались. А после той истории, когда умер шеф, он со мной и разговаривать не стал. Ну, не больно-то и хотелось.

Отец тогда пришел ко мне в комнату и сказал, чтобы я поступала учиться. Он советует на бухгалтера – профессия востребованная и учиться не пять лет, как в институте. Мне было все равно, и я выбрала техникум, где готовят бухгалтеров.

А когда закончила его, то отец неожиданно умер – что-то там у него оказалось не в порядке внутри, сделали операцию, но неудачно, не вышел из наркоза.

Если вы думаете, что общее горе сблизило нас с матерью, то глубоко ошибаетесь. Честно говоря, стыдно признаться, но особого горя я не испытала. Как я уже говорила, в отношениях у нас в семье не было теплоты и нежности, хотя отец меня никогда и пальцем не трогал, не ругал сильно и даже заступался иногда перед матерью.

С матерью отношения разладились окончательно, и когда она предложила разменять нашу трехкомнатную квартиру, я согласилась без долгих колебаний. Она провернула все на удивление быстро, я въехала в первую же попавшуюся однокомнатную квартирку в обычном доме. Себе она выбрала что-то получше, но меня в гости не приглашала, сказала, что мы друг с дружкой ужиться не можем, поэтому она надеется, что видеться мы больше не будем.

Я только пожала плечами и подумала, что все к лучшему, буду сама устраивать свою жизнь.

Разобравшись кое-как с обустройством квартиры, я принялась за поиски работы. И тут начались сложности, потому что никто не хотел брать бухгалтера без опыта работы и без рекомендаций.

В конце концов я встретила одну девицу из техникума, звали ее Ульяна. Во время учебы мы с ней мало общались, как-то не пришлось. Пересеклись только однажды: на первом курсе меня пригласил на вечеринку один парень, на которого, как выяснилось, эта Ульяна имела виды. Я об этом понятия не имела и еще удивлялась, что она весь вечер смотрит на меня волком. С тем парнем мы повстречались некоторое время и расстались без взаимных обид, мне было с ним неинтересно, скучноватый оказался тип и очень самовлюбленный.

Через какое-то время их с Ульяной стали видеть вместе, и она теперь при встрече смотрела на меня с превосходством. Я только плечами пожимала – да ради бога, совет да любовь.

И вот примерно через полгода после окончания техникума мы с Ульяной случайно столкнулись в Пассаже. Сделали вид, что обрадовались, выпили кофейку на галерее. Она сообщила, что выходит замуж, я пожаловалась, что не могу найти работу. И тут глаза ее блеснули и она сказала, что может мне в этом деле посодействовать, якобы ее соседка только что уволилась из одной коммерческой фирмы, там срочно ищут бухгалтера, и меня возьмут по ее, соседкиной рекомендации. Оклад приличный.

Я ужасно обрадовалась, потому что деньги подошли к концу, а к матери по этому вопросу нечего было и думать обращаться. Но сделала серьезное лицо и спросила, отчего уволилась соседка и почему сама Ульяна не идет работать в эту фирму, раз место такое хорошее и оклад приличный. Ульяна ответила, что соседка нашла другое место, еще лучше, а она сама работать после замужества вообще не собирается, муж будет ее содержать.

В эту фирму меня и вправду взяли охотно. Фирма была небольшая, я довольно быстро освоилась, потому что на первых порах в бухгалтерии не было ничего сложного. Директор, он же хозяин фирмы, в офисе не появлялся, всем заправляла его зам, Оксана Григоренко крупная такая деваха, всего у нее было много, даже чересчур – и волос, и голоса, и фигуры. Оксана несколько раз в месяц носила документы директору на подпись, а я занималась бухгалтерией.

Так прошло несколько месяцев, не то чтобы мне очень нравилась работа, но я притерпелась к Оксане и немножко расслабилась.

И вот после сдачи очередного квартального отчета меня вызвали в налоговую инспекцию, и там незнакомая баба, не та, с кем я имела дело раньше, сказала, что в фирме огромная недоимка по налогам. Я глядела на нее непонимающими глазами, тогда она ткнула пальцем в соответствующую графу ведомости.

– Ах, это… – я перевела дух, – так у нашей фирмы же налоговые льготы. Еще с позапрошлого года!

Баба поглядела на меня абсолютно неживыми прозрачными глазами и сказала, что была проверка и что все справки о налоговых льготах оказались липовыми. То есть бухгалтерские документы фальшивые, а это, милая девушка, уголовно наказуемое деяние. Забыв проститься, я бросилась к Оксане. Та выслушала меня недоверчиво – дескать, я все наверняка путаю по своей неопытности и бестолковости, потом взяла документы и пропала до конца дня. Я пила поочередно то кофе, то валерьянку, потом появилась Оксана и заперлась со мной в кабинете. Она закрыла окно, отключила телефон и только тогда сообщила мне вполголоса, что все верно, злоупотребления имели место, все справки о налоговых льготах фальшивые.

– Ты знала! – вскричала я, наконец-то прозрев.

– Не ори! – спокойно ответила она. – Если я что-то и знала, то с меня спроса никакого. Я в этой фирме никто. А право подписи у тебя и у директора.

Далее оказалось, что директор, он же владелец фирмы, давно уже проживает на Кипре, и Оксана передавала ему документы с оказией, иногда и сама летала на выходные. У него таких маленьких фирмочек несколько, какие-то он проворачивал дела, деньги перекачивал или что, Оксана сказала, что мне это неважно. А важно то, что за это все полагается тюрьма. А поскольку директор со своего Кипра возвращаться не собирается, то сидеть буду одна я.

На такой мажорной ноте мы с ней простились до утра.

Не стану рассказывать, как я провела эту ночь. То есть сначала, придя домой, я позвонила матери. Больше некому было звонить. Но как только она услышала мой гнусавый от слез голос, то заорала в трубку, чтобы я оставила ее в покое, чтобы не портила ей жизнь и что и так она достаточно от меня натерпелась. И бросила трубку.

Скажу сразу: тогда меня спасло только то, что в доме не было никаких сильнодействующих лекарств. В противном случае я наглоталась бы таблеток и не сидела бы сейчас здесь, в кафе, терзаясь воспоминаниями. Может, и к лучшему…

Я позвонила Ульяне еще, чтобы она помогла разыскать мне ее соседку. Потому что по всему получалось, что моя предшественница на посту бухгалтера прекрасно знала обо всем, что творилось в этой фирме. Потому и уволилась.

Ульяна очень удивилась моему звонку, сказала, что про соседку она ничего не знает, потому что живет сейчас у жениха, у нее скоро свадьба. Когда же я по дурости выболтала ей, что у меня неприятности, в голосе Ульяны послышалась такая радость, что я поскорее повесила трубку. То есть запоздало я поняла: это она нарочно меня подставила, предложила сомнительное место. Ну вот что такого я сделала ей плохого? Парня увела? Так он потом все равно к ней вернулся!

Однако предательство Ульяны не настолько меня ранило, как разговор с матерью, не то я уже притерпелась, не то и не ждала от Ульяны ничего хорошего.

В общем, утром Оксана снова заперлась со мной в кабинете и заявила, что вопрос с налогами можно решить. Только нужны деньги. Причем большие. Не для того, конечно, чтобы заплатить недоимку, а для того, чтобы укротить ту самую налоговую бабу. А большие деньги нужны потому, что она уже к этому делу внимание привлекла. И теперь не только ей заплатить нужно.

С замиранием сердца я спросила, сколько. Оксана оглянулась на дверь и шепотом назвала сумму. Я сразу успокоилась – таких денег у меня не было. Не было и половины. Да что там, и четверть такой суммы я собрать ни за что бы не смогла!

Никогда в жизни не водилось у меня денег. С родителями мы жили бедновато, зарабатывала я мало, едва хватало на одежду и кое-какие развлечения, не было у меня и богатых родственников.

– Продавай квартиру, – посоветовала Оксана, – в противном случае – тюрьма. Там тебе квартира точно не понадобится.

Я вспомнила прозрачные, абсолютно неживые глаза налоговой бабы и поняла, что на снисхождение рассчитывать не приходится.

Оксана очень быстро все организовала, буквально за неделю квартирка моя оказалась продана, а так как по закону человека нужно куда-нибудь выписать, то я оказалась владелицей крохотной темной комнатушки в старом доме на Казанской улице. Матери я про перемену места жительства не сообщила.

И начался следующий этап моей невезучей и скучной жизни, про который даже вспоминать не хочется.

Внезапно мне стало так плохо, что захотелось упасть головой на стол и зарыдать. А потом биться головой о стену и выть. Я даже удивилась – с чего это вдруг? Зойка нахамила, уволили меня из магазина? Так не в первый раз такое происходит. Можно бы и привыкнуть. Не к кому обратиться, не у кого просить помощи или хотя бы простого утешения, потому что хоть и есть у меня по документам муж, но он, говоря прямо, форменный козел, тряпочный урод и законченный придурок. А может быть, я другого и не заслуживаю?

Слезы подступили к глазам, и я полезла в сумку за платком. И тут под руку попался желтый конверт. Я совсем про него забыла!

Я достала конверт и повертела его в руках. Все правильно, адрес мой, и фамилия моя, и инициалы – Гусаковой А. А. Это я, Антонина Алексеевна, только по отчеству никто еще не называет. И не будут называть, если дальше все пойдет в таком же духе.

Отчего-то я медлила открывать конверт. Хотя очень хотелось узнать, что же там такое. Очевидно, я боялась разочарований. И так за всю жизнь их накопилось у меня множество.

Я оглянулась по сторонам. Народу в кафе прибавилось – подошло время ланча, однако никто на меня не смотрел, как обычно, я никого не интересовала. Что ж, я привыкла.

Из надорванного конверта я вытащила листок бумаги. Отпечатано на принтере:

«Уважаемая госпожа Гусакова!

Государственный нотариус Винетутов приглашает Вас 12 июня сего года к 15.00 в свою контору, находящуюся по адресу ул. Восстания, дом 25, для ознакомления с условиями завещания. Если Вы не сможете явиться к данному времени, просьба заблаговременно сообщить об этом по телефону…»

Далее был указан номер и подпись. А потом печать именная – «нотариус Винетутов…». Инициалы я не разобрала.

Я отложила письмо и тяжко вздохнула. Какое завещание? Кто мне мог что оставить?

После смерти отца прошло несколько лет, завещание давно потеряло силу. Да и не могло после него остаться ничего ценного. Как я уже говорила, жили мы бедно. Отец работал инженером-наладчиком, в моем детстве он много ездил по командировкам, потом перестал, потому что, по его собственным словам, все развалилось и нечего стало налаживать. Так, перебивался кое-как. Мать же никогда толком не работала, то есть чтобы получать серьезную зарплату. То брала группы продленного дня, то вела при ЖЭКе кружок мягкой игрушки, была даже какое-то время приемщицей в химчистке и администратором в стоматологической поликлинике. Вечно она пилила отца, что в доме нету денег. А он отмалчивался, только иногда, когда она очень уж расходилась, говорил тихо: «Таня…» – и она почему-то успокаивалась.

Я тупо смотрела на письмо, пока меня не осенило, что сегодня как раз двенадцатое июня, так что нотариус Винетутов ждет меня сегодня в три часа. А сейчас уже четверть третьего. Улица Восстания отсюда не так далеко, успеть можно. И даже паспорт у меня в сумочке оказался совершенно случайно, забыла выложить. Хорошо, что свекровь не видит, она вечно ругает, что документы с собой таскаю. Тут она в кои-то веки права…

Выходит, хорошо, что меня уволили, а то Зойка, стерва рыжая, ни за что бы не отпустила с работы. Я причесалась, подкрасила губы и поспешила на улицу Восстания.

В приемной нотариуса было жарко и душно.

Вдоль стены стояли диван, обитый потрескавшейся искусственной кожей, и несколько жестких офисных стульев. Над диваном висела репродукция картины – море, покрытое барашками волн, парусник, скользящий по этим волнам под всеми парусами, и над ним – летящие в неизвестном направлении дикие лебеди.

На диване сидели мужчина и женщина. Они сидели на разных концах дивана, чтобы случайно не соприкоснуться, и смотрели в разные стороны. По всему было видно, что это муж и жена в последней стадии развода. Между ними чувствовалось такое напряжение, что воздух потрескивал, как перед грозой.

На стульях сидели еще несколько человек, все были очень озабочены. Еще одна озабоченная женщина быстро ходила по приемной взад-вперед, как тигр в клетке, и то и дело нервно поглядывала то на часы, то на дверь нотариуса.

Вдруг эта дверь приоткрылась, оттуда выглянул серьезный молодой человек с розовыми светящимися на солнце ушами и внимательно оглядел приемную.

– Я, я! – бросилась к нему нервная женщина. – Я первая! Я уже давно жду!

– Фамилия? – осведомился помощник нотариуса.

– Курослепова! Я записывалась на двенадцать…

– Обождите! – Молодой человек бесцеремонно отодвинул ее от двери. – Вас вызовут! А Гусакова есть?

Все завертели головами. Даже муж и жена на диване взглянули друг на друга.

– Я Гусакова! – призналась я, сделав шаг вперед.

– Заходите! – Молодой человек чуть отступил в сторону, приглашая меня в кабинет.

– Как же так? – возмущенно запыхтела нервная женщина. – Она только что пришла, и уже заходит, а я записывалась на двенадцать и все еще дожидаюсь…

– Вас вызовут! – И молодой человек громко захлопнул дверь у нее перед носом.

Я оказалась в кабинете нотариуса.

Нотариус был какой-то странный человек. Казалось, он не родился и вырос, как все остальные люди, а создан искусственно путем сложения двух разных людей. Причем сложили этих двоих не очень аккуратно, наспех, должно быть, перед самым Новым годом.

Правая половина нотариуса была спокойная и неторопливая. Правая рука, как и положено, лежала на столе, придерживая стопку документов, правое плечо было неподвижно, в нем ощущалось чувство собственного достоинства. Левая же сторона была какая-то суетливая и беспокойная: рука то и дело подергивалась, пальцы нервно барабанили по столу или вдруг снимали с пиджака невидимую пушинку. Даже левое плечо то и дело приподнималось, словно выражая недоумение.

Но заметнее всего разница левой и правой половины нотариуса проявлялась в его лице. Правая сторона была неподвижна и безмятежна, как лесное озеро на закате, левая же непрерывно гримасничала – уголок губы то приподнимался, изображая кривую усмешку, то печально опускался, щека подергивалась, левый глаз хитро щурился или смущенно опускался. Даже цвет глаз был разный: правый – блекло-голубой, левый – откровенно карий.

– Борис Борисович, вот госпожа Гусакова, – доложил нотариусу его помощник и отступил в сторону, чтобы его шеф мог меня как следует разглядеть.

– Очень, очень рад! – проговорил тот, вежливо приподнимаясь мне навстречу.

Точнее, только его левая, суетливая половина сделала попытку подняться, но правая ее удержала. Видимо, она посчитала, что это ниже ее достоинства.

– Да, вот мне пришло это письмо, – проговорила я, положив перед нотариусом злополучный конверт. – Но я думаю, что это какая-то ошибка… вряд ли это…

– Позвольте. – Нотариус взял письмо, пробежал его глазами и взглянул на меня своим правым, солидным, глазом. – Нет никакой ошибки. Все правильно. Я пригласил вас для того, чтобы ознакомить с завещанием вашей родственницы госпожи Вальдшнеп.

– Вальдшнеп? – удивленно переспросила я. – По-моему, это такая птица…

Что-то такое толковал муж про тургеневские «Записки охотника», как раз на этот урок завуч прислала к нему проверяющего из РОНО. Вот там, у Тургенева, они все стреляли вальдшнепов.

– Насчет птицы ничего не знаю. – Правая половина нотариуса нахмурилась, посчитав мое замечание неуместным, левая же ехидно ухмыльнулась. – Валерия Львовна Вальдшнеп, моя клиентка, оставила законное распоряжение, поручив мне разыскать свою племянницу Антонину Алексеевну Гусакову, то есть вас, и ознакомить ее, то есть вас, со своей последней волей…

– Но у меня никогда не было тети с такой фамилией! – перебила я нотариуса. – Если на то пошло, у меня вообще не было никакой тети. И дяди тоже. У меня из родственников только мать…

Тут я запнулась, припомнив, как мать орала в трубку, чтобы я оставила ее наконец в покое, что она меня знать не желает.

– Насчет дяди ничего не скажу, – строго проговорила правая половина нотариуса, – а последняя воля вашей тети Валерии Львовны заключается в том…

Он (точнее, его правая половина) неторопливо достал очки в тонкой золотистой оправе, водрузил их на нос, придвинул к себе документы, которые аккуратной стопкой лежали справа на столе, и строгим, официальным голосом зачитал:

«Находясь в здравом уме и твердой памяти, я, Вальдшнеп Валерия Львовна, завещаю принадлежащий мне на правах собственности антикварный магазин, расположенный по адресу: Шестая Советская улица, дом семь, а также находящуюся в том же доме квартиру своей племяннице Гусаковой Антонине Алексеевне…»

– Вы – Антонина Алексеевна Гусакова? – осведомился нотариус, оторвав взгляд от завещания и подняв его на меня.

– Да, это я… – пролепетала я, потрясенная услышанным, и положила перед ним паспорт.

– Все верно. – Он перелистал страницы паспорта (правой рукой, конечно), тщательно сверил фотографию с оригиналом и вернул мне документ. – Все верно, это вы, и вы можете на законном основании вступить в права собственности.

– Магазин и квартира?.. – протянула я задумчиво. – Вы говорите, что это теперь мое?

– Совершенно верно. Разумеется, после выполнения ряда обычных процедур.

Значит, я смогу переехать в эту квартиру и больше не видеть, как муж пьет по утрам кофе, точнее, ту бурду, которую он называет этим словом? И больше не слышать, как он смеется, словно рассыпая по столу лущеный горох? И больше не слышать приторный голос свекрови и не ловить подозрение в ее взгляде?

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Разумеется, все это несбыточные мечты, при моей невезучести и бестолковости окажется, что квартира – вовсе не квартира, а собачья конура, а магазина и вовсе нету… Или просто объявится настоящая племянница этой самой госпожи Вальдшнеп – и меня назовут самозванкой и выгонят в шею.

– Но вы вступите в права собственности только в том случае, если выполните одно условие… – дудел нотариус.

Ну вот, так я и знала!

Эта несуществующая тетка наверняка придумала какое-нибудь немыслимое условие. Я должна пойти туда – не знаю куда, и найти там то – не знаю что…

– Вы не должны продавать магазин, – говорил Винетутов, при этом левая половина его лица скривилась и левый глаз подмигнул мне развратно. – Вы должны вступить в права наследства и вести дело, как вела ваша… гм… тетя. И жить в той самой квартире.

Вот как? Да я только об одном и мечтаю – чтобы было куда уйти от мужа и свекрови! Чтобы у меня была собственная крыша над головой! Господи, неужели это возможно?

– Я согласна, – как можно спокойнее произнесла я.

Дальше мне дали подписать какие-то бумаги и выдали на руки дубликат завещания. Потом нотариус передал меня с рук на руки молодому человеку с розовыми, светящимися на солнце ушами, который заставил меня трижды расписаться в прошнурованной тетради и еще что-то заполнить.

– Курослепова! – крикнул он, провожая меня.

Нервная тетка рванулась в кабинет, задев меня плечом и даже не извинившись.

Дома свекровь встретила меня удивленно:

– Что случилось, Тоня? Почему ты так рано?

После посещения нотариуса я машинально поехала домой, не взглянув на часы. Оказалось, что сейчас всего шесть, а я обычно возвращаюсь не раньше половины десятого.

– Так… – отмахнулась я, – так получилось…

– Ты не заболела? – Свекровь выглядела обеспокоенной.

– Да нет же! – Я повысила голос. – Просто в магазине все кассы отключились, какой-то электронный сбой. Вот, пока кассы чинят, нас и отпустили.

Она удовлетворилась моим объяснением, еще извинилась, что есть в доме нечего – у Витюши, мол, педсовет перед выпускным вечером, он придет попозже.

– Да ладно! – Есть мне не хотелось. А хотелось поразмыслить над тем, что случилось со мной сегодня. Поглядеть на завещание, подержать его в руках, а то как-то не верится.

Но об этом нечего было и думать, потому что уединиться в этой квартире негде. Хотя квартира большая, но планировка какая-то странная. Две комнаты, когда-то они были смежные, выходят окнами на улицу. Комнаты большие, светлые, дверь между ними заколочена и заклеена обоями. В комнатах раньше жили мать и сын, теперь в одной из них наша с мужем спальня.

То есть это только так говорится, потому что на самом деле в комнате живет муж. У него там огромный письменный стол и старинная бронзовая лампа, а еще шкаф с книгами – разумеется, все классическая литература и учебники. Еще там стоит большой шкаф, забитый вещами, в основном – старье, которому место на помойке, но когда я заикнулась, что хорошо бы шкафчик разобрать, а лучше вообще все выбросить, свекровь впала в ярость.

Справедливости ради следует отметить, что такое с ней случается редко, поэтому я отступилась. Места в шкафу не было, да и как-то брезговала я впихивать свою одежду на старые полки, поэтому храню все свое барахло в той самой комнатке, в которую вселили меня после продажи однокомнатной квартиры.

Можно считать, что так в ней и живу.

Комнатка находится в конце коридора, рядом с туалетом, площадью семь с половиной метров. Да еще и форма у нее какая-то неправильная – не квадрат и не прямоугольник, а буквой «Г». Единственное окно выходит во двор-колодец, так что в комнате всегда темно.

Помню, когда в первый раз я увидела свое жилье, так хотела выброситься из этого самого окна.

А что – одним махом решить все проблемы!

Не получилось, потому что не смогла открыть окно – шпингалеты до того проржавели, что без инструментов не справиться. Не было у меня под рукой никакого инструмента, так что на этот раз обошлось.

Я подышала воздухом через форточку и вышла на кухню знакомиться с соседями. Не то чтобы мне этого хотелось, но нужно же как-то существовать в коммунальной квартире.

Разумеется, я была готова к тому, что соседи встретят меня в штыки. Еще бы – до сих пор в этой комнатухе никто не жил, мать с сыном привыкли, что у них как бы отдельная квартира. И вот здрасте – вселили меня. Но после того, как передо мной встала приятная перспектива оказаться на зоне, что мне были какие-то соседи?

Встретили меня настороженно, но приветливо. Свекровь, тогда еще будущая, даже чаем напоила, сразу стала звать Тонечкой. Сынок ее был вежлив, держался скромно.

После того как меня подставили, я поняла две вещи: никому нельзя доверять и самое главное – никому нельзя про себя ничего рассказывать. Чем меньше люди про тебя знают, тем лучше. А тем более – незнакомые люди. Так что с соседями я держалась ровно, на вопросы отвечала односложно, на кухне старалась не задерживаться.

Однако будущая свекровь упорно расспрашивала меня о жизни и постепенно выудила-таки, что я одинока, с матерью отношения не поддерживаю, замужем никогда не была, родственников не имею.

Я тогда потихоньку отходила от шока, работать устроилась на небольшие деньги администратором в задрипанный салон красоты и вечерами хотела только одного – чтобы все оставили меня в покое. Не нужны мне были шумные сборища, вечеринки с громкой музыкой, праздники в ресторанах, хотелось лечь на диван, накрыться одеялом и так лежать, ни о чем не думая.

Так я и проводила выходные – щелкая пультом маленького телевизора, который привезла с собой из той, прежней своей квартиры. Я не успела толком обзавестись хозяйством, так что вся мебель поместилась в эту крошечную комнатку.

Соседи меня не беспокоили. Музыку не включали, у них вообще была только радиоточка на кухне, свекровь слушала тихонько новости и передачу «Литературные чтения». В остальное время в квартире стояла мертвая тишина. Телефон звонил редко, только ближе к концу четверти мамаши начинали интересоваться успехами своих отпрысков. Не ходили к свекрови соседки за солью и спичками, не толклись у ее сына ученики, не забегали на огонек коллеги-учителя. Мне в ту пору даже нравилось такое положение вещей.

Виталий был очень дружен с мамой. Они никогда не ругались, не ссорились, она-то его обожала и не скрывала этого, но и он относился к ней очень хорошо. Помню, я даже как-то позавидовала слегка: вот, близкие, родные люди, любят друг друга, так и должно быть. Не то что в нашей семье…

Моя мать не поздравила меня даже с днем рождения. Да я и сама вспомнила о том, что мне исполняется двадцать четыре года, только накануне. Ленки Соловьевой в городе не было, с остальными друзьями мы в последнее время как-то разошлись.

Зато свекровь тогда оказалась на высоте. Она увидела букет, что подарили мне девочки на работе, и тут же развила бешеную деятельность. Испекла на скорую руку торт, помню, он так и назывался – «Гости на пороге», послала сына в магазин за бутылкой вина и подарила мне шелковый розовый шарфик. Виталий еще принес по собственной инициативе коробку моего любимого бельгийского шоколада.

Что-то случилось тогда со мной, когда мы сидели за столом на кухне и Виталий улыбался, сидя напротив, а его мать все подкладывала мне еду на тарелку.

Никто раньше так не суетился вокруг меня, никто не хлопотал, не спрашивал, удобно ли мне сидеть, не дует ли от окна и не пышет ли жаром от плиты. Было так приятно, что кто-то заботится.

Прошло какое-то время, свекровь все продолжала меня опекать, угощала обедом, предлагала пользоваться ее стиральной машиной и наконец завела прямой разговор, смысл которого сводился к тому, что отчего бы мне не выйти замуж за ее сына. И привела кучу аргументов за: Виталик – хороший, добрый человек, не пьет, не курит, профессия уважаемая, а что денег маловато, так зато с работы не уволят, учителя всегда нужны. С жилищными условиями все будет хорошо: после свадьбы оформляем общий ордер, и будет у нас отдельная квартира в центре.

Не то чтобы я не догадывалась о ее планах, просто как-то не придавала им значения, как уже говорилось, была тогда не в лучшей форме. И не ожидала, что она так сразу возьмет быка за рога. Думала, что ее сынок будет долго за мной ухаживать, в кино водить, в театр, цветы дарить и разговаривать о литературе.

Что ж, против такого времяпрепровождения я не возражала, заодно и образовательный уровень свой повышу. Но свекровь взяла все в свои руки, видно, знала своего сыночка, что он будет тянуть кота за хвост и ни на что не решится.

Я тогда несколько растерялась и пробормотала, что мы с ее сыном совсем не знаем друг друга и что я должна подумать. Она отвела взгляд, но я успела заметить, как сверкнули ее глаза.

У себя в каморке я сказала себе, что единственный аргумент против брака – это то, что я Виталия не люблю.

То есть он мне тогда даже, пожалуй, нравился – мягкий такой, вежливый, не рвач, не хам, не урод даже. Старше меня на двенадцать лет, так ведь не на тридцать же! А за что мне бороться? За свою независимость? Да я вас умоляю, кому она нужна-то! Сейчас я одна как перст, если заболею, воды подать – и то некому!

Короче, через два месяца мы с Виталием расписались в загсе, и теперь я могу объяснить свое согласие на этот брак только временным помутнением рассудка.

Довольно скоро я поняла, что муж мой – полный и окончательный дурак, несмотря на высшее образование и знание русской литературы. Уж на что я умом не блистала никогда, но тут просто какая-то клиника! Еще ужасающий болтун, просто какой-то словесный понос на него находил! Ну, возможно, это профессиональное…

В постели с ним тоже было невыносимо скучно. Одно хорошо – в этом плане он оживлялся нечасто. Свекровь перестала надо мной квохтать, но, в общем, вела себя прилично, особенно после того, как мы сделали общий ордер на квартиру. Все было не так уж плохо, пока меня не начало тошнить.

– Тоня, ты отдыхаешь? – Свекровь постучала в дверь. – Помоги мне окно вымыть, а то голова что-то кружится…

– Иду! – Я не могла не признать справедливость ее просьбы, все же надо иногда что-то и по хозяйству делать. – Иду, Зинаида Марковна!

Бумаги я сунула за подушки дивана в надежде, что свекровь туда не полезет. Она вообще в эту комнату редко заходит.

Наутро я поднялась рано, как будто нужно на работу. Завтрак уже ожидал на столе, сегодня были сырники. Муж положил на тарелку четыре сырника и оглядел стол. Свекровь выставила сметану, мед, черносмородиновое варенье и шоколадную пасту. Муж задумался на мгновение, очевидно, перед ним встала невероятно сложная проблема выбора, затем просветлел лицом и положил на сырники большую ложку варенья.

Я отвернулась на мгновение, а потом увидела, что сверху муж поливает варенье сметаной. Он тщательно перемешал все, попробовал и добавил еще ложку меда.

Я подумала, что если он положит в это месиво еще и шоколадную пасту, то я встану и уйду, даже чай не буду пить. Муж попробовал, кивнул сосредоточенно и начал есть, непрерывно болтая. Я достала из холодильника апельсиновый сок, ужасно кислый, и отхлебнула полстакана. Помогло.

Выйдя из дома, я позвонила в главный офис, за расчетом велели приезжать к двенадцати. Тогда я заскочила в салон красоты – тот самый, где когда-то работала администратором, и мастер Марьяна была так любезна, что приняла меня сразу.

Салон так себе, у них летом работы мало. Марьяна сделала мне стрижку и осветлила волосы, так что в главный офис я приехала при полном параде. Пускай видят, что у меня все отлично!

Денег выдали за полмесяца, я перекусила в кафе и решила ознакомиться со своей новой собственностью. Что время зря тратить?

Я сверилась с запиской.

Все правильно – Шестая Советская улица, дом семь.

Но никакого антикварного магазина здесь не было – был круглосуточный продуктовый, и еще какой-то магазинчик со странным названием «Лоскут», и пельменная, возле которой разговаривали о жизни два глубоко нетрезвых человека.

Я опасливо покосилась на них, отошла в сторонку и еще раз осмотрела фасад дома номер семь.

Но и с этой позиции ничего похожего на антикварный магазин не наблюдалось.

Ну да, чего-то подобного я ожидала. Мне с самого начала показалась подозрительной вся эта история – начиная с письма и заканчивая разными глазами нотариуса Винетутова. И вообще, с какой стати я, при своем удивительном невезении, должна получить какое-то наследство от несуществующей тетки?

Я уже решила уйти отсюда и вернуться домой. Единственное, что меня удерживало, – домой ужасно не хотелось. Просто до тошноты. Потому что придется сообщить свекрови, что меня уволили с работы. Она, конечно, ничего такого прямо не скажет, но подожмет губы и начнет распространяться, ни к кому, в общем, не обращаясь, что некоторые несерьезные личности не могут ужиться в коллективе исключительно из-за своих амбиций и плохого характера.

Я вас умоляю, какие еще амбиции! Но спорить со свекровью глупо. Так что выхода, похоже, у меня нет, не могу же я болтаться по улицам, вон и дождик накрапывать начал…

В это время из подворотни выбежала мелкая кудлатая собачонка, за которой на другом конце поводка едва поспевала такая же мелкая кудлатая старушка.

– Стой, Матильда! – безуспешно взывала хозяйка к совести своей питомицы, – стой, кому говорят! У тебя совесть есть, тунеядка беспардонная?

Собачонка не обращала на ее слова никакого внимания. Она неслась вперед к одной ей известной цели, не разбирая дороги. На пути у нее оказалась я, и Матильда кинулась мне в ноги. Я шагнула в сторону, пытаясь избежать столкновения, собачонка обогнула меня, запутав мои ноги поводком, и истерично залаяла, пытаясь освободиться. Поводок, зацепившийся за мои ноги, не пускал ее, и Матильда захлебывалась визгливым лаем.

– Заберите вы свою каракатицу кривоногую! – выпалила я в сердцах и наклонилась, чтобы распутать поводок.

Хозяйка Матильды, которая только что почем зря костерила свою непослушную собачонку, мгновенно встала на ее сторону.

– Сама каракатица! – огрызнулась она, бросаясь на помощь истеричной собачонке. – Сама кривоногая! Стоишь тут, как каланча пожарная! Понаехали тут…

Я растерялась от возмущения. Уж как хотите, но кривоногой меня еще никто не называл! Может, я и не красавица, но ноги у меня длинные и стройные, с этим до сих пор никто не спорил. И насчет того, что я «понаехала», – тоже полное вранье. Я в этом городе родилась и выросла, знаю его как свои пять пальцев… ну, почти.

– Сама понаехала! – выплеснула я на вредную старуху свое возмущение. – Вместе со своей шавкой!

Та уже успела распутать поводок и теперь бережно прижимала Матильду к груди, что-то ей озабоченно внушая. Однако на мои слова она немедленно и бурно отреагировала. Опустив непослушную собачонку на тротуар, чтобы та не мешала энергично жестикулировать, она подбоченилась, гневно вздернула подбородок и выпалила визгливым скандальным голосом:

– Я не понаехала, я тут вот уже семьдесят четыре года проживаю согласно прописке, а вот что ты тут делаешь, надо бы выяснить! Вот что ты тут вынюхиваешь? Что конкретно разыскиваешь?

– Антикварный магазин… – машинально ответила я.

– Это Никодим Никодимыча? – переспросила старуха с каким-то странным, испуганно-почтительным выражением и сразу как-то скукожилась. – Так вы бы так и сказали! Вы бы так и объяснили! Это вам, девушка, во двор нужно, вот сюда… – Она показала скрюченным пальцем на ту подворотню, из которой только что выбежала со своей энергичной дворняжкой.

Матильда в это время, опомнившись после столкновения со мной, снова куда-то понеслась и утащила за собой хозяйку. А я действительно увидела на стене возле подворотни табличку, которую до этого почему-то не замечала:

«Антиквариат. Покупка и продажа. Вход со двора».

Проводив удивленным взглядом темпераментную Матильду и ее хозяйку, я вошла в подворотню и увидела в углу двора неказистую дверь, а над ней – выцветшую и покосившуюся вывеску с единственным словом – «Антиквариат».

Ну что ж, значит, нотариус Винетутов меня не обманул и антикварный магазин, по крайней мере, существует.

Я пересекла двор, толкнула дверь и вошла внутрь.

Внутри было полутемно и пыльно.

Прежде чем мои глаза привыкли к скудному освещению и я смогла осмотреть внутренность магазинчика, прямо передо мной мелькнуло что-то темное и низкий басовитый голос проговорил:

– Меня-ю!

– Что? – переспросила я удивленно. – Что вы меняете?

Тут глаза мои наконец привыкли к полутьме, и я увидела на полу перед собой огромного черного как ночь кота с глазами, сверкающими, как два изумруда.

– М-меня-у! – повторил он, и я засмеялась: вот чей голос я услышала! Вот с кем я заговорила!

Коту мой смех явно не понравился. Шерсть у него на затылке поднялась дыбом, он попятился и чихнул. А я отвела от него взгляд и осмотрелась.

Начать с того, что магазинчик был совсем маленький, не больше кладовки в том магазине, где я работаю. И хотя я совершенно не разбираюсь в антиквариате, но даже я поняла, что находящееся здесь барахло не имеет к антиквариату никакого отношения.

На полках вдоль стен и в единственной застекленной витрине было выставлено никудышное старье, которому, на мой взгляд, самое место на помойке.

Здесь были фарфоровые чайники с отбитыми носами и чашки без ручек, треснувшие тарелки, мутные зеркала и расколотые театральные бинокли, погнутые металлические рамочки для фотографий, рваные веера, старые пластинки в выцветших конвертах и разрозненные шахматные фигуры. На видном месте, как украшение коллекции, лежала старая кукла с фарфоровой головой. Один глаз у куклы отсутствовал, но самое главное – она была совершенно лысая.

Не успела я разглядеть все эти сомнительные сокровища, как из глубины помещения донесся сухой деревянный стук и голос, надтреснутый, как старая тарелка, проговорил:

– Интересуетесь старинными вещами? Заходите, заходите! Здесь есть на что посмотреть!

Я повернулась на этот голос и увидела сгорбленного старика с торчащими во все стороны седыми космами. На крючковатом носу кое-как держались старомодные очки в роговой оправе, одет он был в бордовую бархатную куртку с крупными пуговицами.

– Заходите! – повторил он и плотоядно улыбнулся. – У нас тут очень много интересного!

Я попятилась: что за подозрительный тип!

Впрочем, вся эта история с самого начала казалась мне очень подозрительной…

– Вы… кто? – спросила я испуганно.

– Никодим Никодимович. – Старик приосанился. – Так сказать, здешний ворон… так что конкретно вас интересует – старые куклы или, может быть, грампластинки?

Я растерянно молчала, пытаясь понять, что, собственно, происходит. Если я унаследовала этот магазин, то кто такой этот противный старикан и что он здесь делает?

Он по-своему понял мое молчание.

– Вам, наверное, нужен подарок, но вы еще не определились, что это должно быть? Скажу вам, милая девушка, вы пришли по адресу! В моем магазине вы сможете выбрать оригинальный подарок для своего друга! Он оценит ваш вкус!

От этих его слов я окончательно расстроилась. Друг! Никакого друга у меня не наблюдалось и не предвиделось в обозримом будущем, имелся муж, но это – сомнительное сокровище, мне совершенно не хочется делать ему подарки, да и вряд ли он оценит подарок из этого магазина! Пожалуй, правильнее будет называть это жалкое заведение не антикварным магазином, а лавкой старьевщика…

Сам старьевщик не почувствовал перемену моего настроения и продолжал разливаться соловьем.

– Вот, обратите внимание – у меня есть замечательная коллекция пластинок Изабеллы Юрьевой… впрочем, вам это имя вряд ли что-нибудь говорит. Она была звездой довоенной эстрады, ее называли королевой патефона, белой цыганкой… ее слава была поразительной! Некоторые ее шлягеры пережили свою первую исполнительницу: «Если можешь, прости», «Только раз бывают в жизни встречи», «Сердце мое», «Мой нежный друг», «Синий платочек»…

– Синий платочек? – переспросила я, услышав знакомое название, – но ведь это, кажется, Шульженко…

– Первой исполнительницей этой песни была Изабелла! – И старик жестом фокусника протянул мне маленькую старую пластинку в потертом бумажном конверте. Тут же он вытащил из своих завалов старый патефон, открыл крышку (изнутри вырвалось облако пыли, так что у меня засвербило в носу), поставил пластинку и крутанул ручку. Как ни странно, патефон ожил, заработал, и на весь магазин зазвучал низкий хрипловатый голос, сопровождаемый ревматическим скрипом и потрескиванием старой пластинки…

«Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч…»

– Да, может быть, вы правы… – протянула я. – Только я вообще-то пришла не за этим…

– Не за этим? – Он ничуть не огорчился, остановил патефон и спрятал пластинку. – Тогда, может быть, вас заинтересуют старые открытки? У меня есть замечательные экземпляры…

– Вообще-то нотариус Винетутов сказал мне…

– Винетутов – жулик, – не задумываясь, проговорил старик. – Жулик и невоспитанный человек…

Тут выражение его лица переменилось, он внимательно посмотрел на меня и протянул:

– Так вы… вы – Тося?

– Ну да, – честно призналась я. – Правда, обычно меня называют Тоней, но это неважно, вы можете называть меня как хотите… в общем, я – Антонина Гусакова.

– Как я рад! – Он запрыгал вокруг меня, размахивая руками, как ворона крыльями. – Как я счастлив! Казимир, посмотри, это она, это племянница Валерии Львовны!

Я не сразу поняла, к кому он обращается.

Он смотрел в угол магазина, где вроде бы никого не было, только плотная темнота. Но приглядевшись внимательно, я разглядела в этой темноте два тускло мерцающих зеленых огня и поняла, что старик разговаривает с котом.

– Познакомьтесь, – продолжал квохтать старик. – Это Казимир, он, можно сказать, мой помощник… ну, мыши, само собой – здесь много старых вещей, а где старые вещи, там и мыши, и если бы не Казимир, от них просто житья бы не было… – Старик недовольно покосился в угол и продолжил: – Вы не представляете, какие это нахальные животные! Но этим его помощь не исчерпывается. За те годы, что он провел в магазине, Казимир научился распознавать подлинный антиквариат. У него развилось настоящее чутье на старинные вещи! Иногда бывает, что даже я ошибусь, но он – никогда! Если Казимир чихнет, значит, мне принесли подделку, фальшивку…

«Да что тут у тебя подделывать? – подумала я. – Тут во всем магазине нет ни одной стоящей вещи».

Вслух, однако, я сказала совсем другое.

– Нотариус сообщил мне, что я унаследовала этот магазин от своей родственницы, – начала я неуверенно. – Но вы…

– А что я? – залебезил старик. – Я всего лишь наемный работник, мелкая сошка… всем, всем я обязан вашей тетушке, Валерии Львовне, этой удивительной женщине. И раз она завещала магазин вам – значит, я буду служить вам так же преданно, как служил ей…

Он сделал долгую паузу, скромно потупил взгляд и добавил:

– Конечно, вы – хозяйка, и вы вправе уволить меня, если сочтете нужным, но я со своей стороны постараюсь приносить вам посильную пользу… у меня все-таки есть кое-какой опыт, кое-какие знания… ну, и Казимир, само собой… правда, Казимир? – Он бросил взгляд на кота, как бы ища у него поддержки, но кот на этот раз смолчал.

– Да что вы! – смогла я с трудом вклиниться в его монолог. – У меня и в мыслях не было вас увольнять! Честно говоря, я совершенно не разбираюсь в… антиквариате. – Я неодобрительно оглядела заполняющую магазин старую рухлядь. – Так что без вашей помощи мне ни за что не обойтись…

– Вот и славно. – Старик потер руки, улыбаясь. – Казимир, ты слышал? Мы остаемся!

– Да, вот еще что, – проговорила я, смущаясь и краснея. – Кажется, если я не ошибаюсь, в завещании, кроме магазина, упоминалась и квартира?

– Да, как же, конечно! – Старик снова оживился. – Квартирка имеется. Хотите на нее взглянуть?

– Да, конечно!

Я уже заподозрила, что если антикварный магазин оказался лавкой старьевщика, то квартира окажется собачьей конурой. И я не очень сильно ошиблась.

Никодим Никодимович повел меня по коридору в глубь магазина, где обнаружилась крутая лесенка, ведущая на второй этаж. Под лестницей была запертая дверь – должно быть, какой-то чулан. Все ступеньки этой лестницы скрипели, причем каждая – на свой лад, своим голосом. Перила были деревянные, отполированные десятками рук поднимавшихся по этой лестнице людей, и по углам их украшали круглые шишки. На втором этаже была маленькая площадка, на которой едва могли поместиться два человека, и массивная дверь.

Старик достал из кармана ключ (разумеется, старинный, бронзовый, с большой фигурной бородкой), вставил его в замочную скважину и открыл дверь.

– Проходите, Тося! То есть, извините, Тоня! – проговорил он торжественно и отступил в сторону.

Но прежде чем я успела переступить порог, мимо меня проскользнула черная тень.

Я вздрогнула от неожиданности и только через секунду поняла, что это был черный кот. Казимир воспользовался открытой дверью и первым вошел в квартиру, задрав хвост трубой. Я отчего-то расстроилась – хотя, говорят, это хорошая примета и в новую квартиру всегда первым запускают кота.

Замешкавшись на пороге из-за Казимира, я все же взяла себя в руки и вошла.

Да, такой несуразной квартиры мне еще не приходилось видеть.

Переступив порог, я оказалась в большой прихожей. Насколько я помню школьные уроки геометрии, форма этого помещения называется трапецией: у двери было ее самое узкое место, дальше она заметно расширялась. В широкой части имелась еще одна дверь, а слева от нее стоял допотопный платяной шкаф, больше всего напоминающий поставленный стоймя гроб.

Казимир, едва проскользнув в прихожую, сразу же взлетел на этот шкаф и теперь смотрел на меня сверху своими зелеными глазами. От этого взгляда мне стало жутковато.

– Проходите, Тосенька, проходите! – ворковал у меня за спиной Никодим Никодимович. – Будьте как дома! То есть что я говорю – вы здесь действительно дома, это ваша квартира…

Я шагнула вперед и толкнула следующую дверь.

За этой дверью оказалась комната.

Сегодня мне то и дело приходилось вспоминать уроки геометрии. Если прихожая в этой квартире была в форме трапеции, то комната представляла собой неправильный пятиугольник. Собственно, она была бы почти квадратной, но к этому квадрату был неуклюже прилеплен дополнительный угол с двумя окнами – кажется, это называют эркером. Возле одного из этих окон стояла зеленая деревянная кадка с большим пыльным фикусом, возле другого – старинная птичья клетка. Обитателя этой клетки я сначала не заметила, но когда подошла ближе, увидела внутри клетки деревянный домик вроде скворечника. Тут же из этого домика выбралась большая черная птица, посмотрела на меня искоса выпуклым внимательным глазом и вдруг хрипло выкрикнула:

– Мар-рдук!

– Что?! – переспросила я, вздрогнув от неожиданности.

– Дур-рак! – каркнула птица.

– Кто это? – удивленно спросила я, повернувшись к Никодиму Никодимовичу.

– Мардук – грач, – сообщил старик.

– Он говорит? – спросила я опасливо.

– Да, Валерия Львовна научила его нескольким словам. Знаете, чего только не делают пожилые люди от скуки! Она разговаривала, разговаривала с ним, и наконец он тоже заговорил…

– Мардук… какое странное имя! – задумчиво протянула я. – Какое-то восточное?

– Не имею ни малейшего понятия, – быстро ответил старик и отвел глаза. – Кажется, Валерия Львовна назвала его в честь какого-то старого знакомого…

Он отступил к двери и добавил:

– Не буду вам мешать. Осваивайтесь, осматривайтесь, если вам что-то понадобится – позовите меня, я буду внизу, в магазине.

– А вы… а где вы живете? – спросила я, но старика уже и след простыл.

Я недоуменно пожала плечами и продолжила знакомство со своей новой квартирой.

Помимо фикуса и клетки с говорящей птицей, в комнате находились старинный пузатый комод, накрытый кружевной салфеткой, круглый стол на одной ноге, пара деревянных кресел с резными подлокотниками и обитый выцветшей кожей диванчик с жесткой спинкой. На стене над диваном висела большая фотография в деревянной рамке. Фотография была странная – не портрет, не снимок любимого кота, не цветущий куст или клумба с розами, а какой-то пустынный южный пейзаж с бесформенными руинами на переднем плане.

Оглядевшись в комнате, я заметила еще одну дверь и широкий проем, задернутый темной плюшевой портьерой. Отдернув эту портьеру, я увидела глубокую нишу, в которой помещалась старая кровать с металлической спинкой, украшенной блестящими никелированными шарами.

Видимо, сегодня моя память работала в каком-то особом режиме, потому что она выдала хранившееся в ее запасниках полузабытое слово «альков». Кажется, так называют такие ниши с кроватью. Кровать была аккуратно застелена, покрыта розовым шелковым покрывалом, поверх которого лежала целая груда подушек в кружевных наволочках. Все это было чистое, нарядное, но пожелтевшее и ветхое от старости.

Я представила, что на этой кровати долгие годы спала старая женщина, моя мифическая тетка Валерия Львовна, и в душе у меня шевельнулось какое-то неприятное чувство.

«Все это нужно поменять! – подумала я машинально. – Купить новую мебель, постельное белье, посуду и всякие бытовые мелочи… хотя на какие деньги?»

Стоя перед этой кроватью, я попыталась обдумать свое положение.

Я хожу по этой квартире, по-хозяйски осматриваю ее, как будто и правда имею на нее какие-то права, начала уже воспринимать все это как свою собственность – но ведь у меня не было никакой тетки! Это наверняка ошибка, и рано или поздно эта ошибка разъяснится и меня с позором погонят отсюда…

Выйдя из алькова, я заглянула в последнюю дверь.

За ней оказалась крошечная кухонька (кстати, вполне современная – с электрической плитой на две конфорки, с хромированной вытяжкой, с микроволновой печью и маленьким холодильником). Еще здесь была выгорожена ниша, в которой обнаружился маленький санузел. Увидев душ, я приободрилась.

Обследовав подвесные шкафчики, я нашла кофе, сахар и коробку ржаных сухариков. При виде этих сокровищ мое настроение еще немного улучшилось.

Я собралась было сварить себе кофе, но тут из комнаты донесся басистый кошачий мяв.

Выглянув на этот голос, я увидела Казимира, который в упоении драл когтями старый комод.

– Ты что делаешь? – прикрикнула я на него и даже замахнулась попавшей под руку старой газетой.

Кот посмотрел на меня высокомерно и презрительно, однако точить когти перестал и сел на полу перед комодом, аккуратно обернув лапы пушистым хвостом. При этом он поочередно посматривал то на меня, то на комод.

– И что ты этим хочешь сказать? – спросила я кота.

Кот ничего не ответил, только презрительно фыркнул и распушил усы.

Но мне почему-то ужасно захотелось заглянуть в ящики комода.

«В конце концов это теперь моя квартира, и все, что в ней находится, тоже мое. И возможно, я найду в комоде что-то, что поможет мне понять, кто такая эта Валерия Львовна, вернее, кем она была…»

С такими мыслями я выдвинула верхний ящик комода.

В нем не было ничего особенного: плетеная корзинка для рукоделия, картонная коробка с разноцветными нитками – то ли ирис, то ли мулине, другая коробка с самыми разными пуговицами. Некоторые пуговицы были очень красивые, перламутровые, хрустальные, металлические, покрытые цветной эмалью, одна – явно дореволюционная, серебряная, с двуглавым орлом.

Задвинув этот ящик, я выдвинула второй.

Точнее, только попыталась его выдвинуть.

Ящик был заперт и не поддавался моим усилиям открыть его.

Я решила отложить его изучение на будущее и выдвинула третий, самый нижний ящик комода.

Здесь лежал большой тяжелый альбом для фотографий в малиновом бархатном переплете, старинный альбом с металлическими застежками, рядом с ним стояла небольшая деревянная шкатулка с нарисованными на крышке темно-красными розами.

При виде этой шкатулки у меня отчего-то пересохло во рту и сердце пропустило один удар.

С чего бы это?

Мне хотелось заглянуть в шкатулку – но отчего-то было немного страшно сделать это, и, чтобы оттянуть этот момент, я достала фотоальбом и открыла его.

Это был альбом, какие заводят многие родители с появлением ребенка или бабушки-дедушки с появлением любимого внука – здесь были выложены и наклеены в хронологическом порядке детские фотографии. Фотографии одного и того же ребенка.

Вот этот ребенок совсем крошечный, только что принесенный из роддома, со сморщенным недовольным личиком… вот ему месяц, два, три… он становится все привлекательнее, все симпатичнее… то есть не он, а она – я убедилась, что ребенок на этих фотографиях – девочка… и еще… еще… не может быть…

У меня в душе возникло подозрение, которое укреплялось с каждой фотографией, с каждой перевернутой страницей.

Это был не просто ребенок. Не просто какая-то абстрактная девочка.

Это была я.

Но этого не может быть!

Я переворачивала страницу за страницей, разглядывала фотографию за фотографией – и последние сомнения отпадали, как осенние листья. Точнее, как отпадают подсохшие корочки с заживающей ранки.

Вот я стою, прижимая к себе плюшевого медведя. Это был мой любимый медведь, когда мне было четыре года, у него оторвалась правая лапа, и ее снова приделали, не очень аккуратно – вот она, эта лапа, криво пришитая, как будто медведь подрался с другим, большим медведем… а вот на мне длинное платьице в крупных цветах, я помню, как оно мне нравилось…

Я переворачивала страницу за страницей, словно наблюдая со стороны за своей собственной жизнью.

Вот мне шесть лет… семь… восемь…

Я перевернула очередную страницу…

Дальше ничего не было, словно на этом месте моя жизнь оборвалась.

На следующих страницах были следы клея и клочки фотобумаги. То есть здесь тоже были наклеены фотографии, но кто-то их грубо, безжалостно вырвал.

Я пролистала альбом до самого конца, не нашла больше ни одной фотографии, закрыла его и положила обратно в ящик.

Что же это значит? Откуда здесь, в этой старой квартире, где я не бывала ни разу в жизни, мои фотографии? Кто была хозяйка этой квартиры, кто была эта женщина, если она так внимательно, так пристально и упорно наблюдала за моей жизнью? Причем не только до восьми лет, но и потом. И отчего все поздние фотографии вырваны из альбома? И почему, черт возьми, я никогда не слышала о существовании этой Валерии Львовны Вальдшнеп?

И тут мой взгляд снова вернулся к шкатулке в пышных темно-красных розах.

Мне по-прежнему было страшновато коснуться ее, словно она скрывала какую-то тайну. Еще более значительную, чем та, которую я нашла под крышкой фотоальбома.

Ну что это, в самом деле!

Зачем прятать голову в песок, как страус? Зачем делать из мухи слона? Что уж такого страшного может прятаться под крышкой этой простенькой деревянной шкатулки?

Я решительно взяла шкатулку, поставила ее на крышку комода и открыла…

Комнату наполнила негромкая музыка.

Менуэт Боккерини.

Это была музыкальная шкатулка.

Иногда в таких шкатулках прячутся механические балеринки, которые начинают кружиться, крутить фуэте, стоит привести в движение механизм, открыв шкатулку.

Но в этой шкатулке вместо крошечной балерины прятался игрушечный клоун, крошечный человечек в яркой красно-желтой одежде с грубо размалеванным лицом. Он кружился под музыку Боккерини, исполнял что-то вроде фуэте, подражая своим механическим сестрам, игрушечным балеринкам из других музыкальных шкатулок, – но в его движениях была насмешка, издевательство, грубая пародия. Каждое движение отдаленно напоминало балетное па – но в нем было грубое преувеличение, издевка, жестокая насмешка.

Крышка шкатулки изнутри была зеркальной, она состояла из четырех хитро составленных частей, и танцующий клоун многократно отражался в этих четырех зеркалах. Отражения казались еще более издевательскими, и в какой-то момент мне померещилось, что одно из отражений клоуна бросило на меня пристальный, изучающий взгляд.

Я вгляделась в размалеванное лицо клоуна – и по спине пробежали мурашки: красная краска, которой был грубо намазан его рот, показалась мне незасохшей кровью…

Но не это было самым страшным.

Самым страшным было то, что я начала смутно вспоминать этого клоуна и его пародийный танец.

Когда и где я его могла видеть?

Я прикрыла глаза.

Кажется, это был сон…

Я была тогда еще совсем маленькой, может быть, мне было шесть или семь лет. Хотя что это, гораздо меньше – четыре или даже три. Не помню, где мы тогда жили. Но этот сон я теперь вспомнила удивительно отчетливо и ярко.

Красно-желтый клоун танцует передо мной, кружится на одной ноге, выделывая руками странные гипнотические жесты. Его руки кажутся мягкими и гибкими, словно две большие змеи. Он манит меня? Пытается что-то сообщить мне своими жестами?

Я заворожена, загипнотизирована его танцем, у меня нет своей воли. Я делаю шаг вперед, еще один шаг… вот я уже совсем близко к нему… еще немного, и он дотронется до меня своими мягкими, плавно извивающимися руками…

Мне противно даже представить себе это прикосновение – но вместе с тем оно удивительным образом притягивает меня.

И тут я разглядела лицо клоуна.

Оно грубо раскрашено, глаза подведены, контур вокруг рта обведен красной краской…

Нет, это не краска. Это кровь, еще не засохшая кровь капает с губ клоуна…

Я кричу от ужаса… и просыпаюсь.

Или это был не сон?

Менуэт Боккерини затих. Механический клоун сделал еще один поворот вокруг своей оси, сложил руки и опустился, словно умирающий лебедь.

Я поспешно захлопнула шкатулку, глядя перед собой и пытаясь понять, что это было, что за воспоминание всколыхнулось во мне при виде клоуна из музыкальной шкатулки.

Давно забытый сон – или что-то совсем другое?

Вдруг у меня за спиной раздался хриплый крик:

– Мардук!

Я вздрогнула и обернулась.

Конечно, это грач кричал в своей клетке.

Он пристально смотрел на меня, склонив голову набок… и мне показалось, что взгляд говорящей птицы похож на взгляд механического клоуна, клоуна с кроваво-красными губами…

– Прекрати, Мардук! – прикрикнула я на грача. – Я теперь буду здесь жить, так что не стоит со мной ссориться!

– Мардук – дурак… – отчетливо проговорил грач.

– Вот здесь я с тобой совершенно согласна! – Я усмехнулась. – И вообще критическое отношение к собственной особе достойно всяческого уважения!

Грач обиженно нахохлился и ушел в свой домик переживать обиду. Точно как муж, подумала я. Когда он вообразит, что я проявила к нему недостаточное уважение, он ложится на диван, отворачивается лицом к стене и часа два выражает спиной мировую скорбь… Его мамочка тут же начинает суетиться, беспрерывно теребит его, интересуясь, не болит ли что у Витеночка, осторожно щупает его лоб на предмет повышенной температуры и даже интересуется, был ли у него стул (честное слово, сама слышала!).

Как говорится, помяни черта – а он тут как тут. Не успела я подумать о муже, как зазвонил мой мобильник и на дисплее высветилось до боли знакомое имя.

– Да, Виталик! – проговорила я, стараясь не показать досаду.

– Где ты, Антосик? – спросил он озабоченно.

– Я… я у подруги.

Я по-прежнему не собиралась ничего ему говорить про загадочную тетку, про ее завещание, про антикварный магазин и квартиру. Может быть, когда-нибудь потом придется это сделать. Когда я буду точно уверена, что квартира моя по закону.

Хотя… кажется, муж имеет право претендовать на мое наследство… Надо бы проконсультироваться у нотариуса Винетутова на этот счет.

– У подруги? – переспросил муж взволнованно. – У какой еще подруги?

– У… у Зои Желудевой, – выдала я первое попавшееся имя.

Не стала ссылаться на Ленку Соловьеву, потому что с него станется ей позвонить. Не то чтобы он мне не доверял, но все же… Имя злодейки Зойки всплыло отчего-то в голове.

– Кто это такая? – В голосе мужа прозвучали подозрительные нотки. – Ты мне никогда о ней не говорила!

Это что-то новенькое! Прежде муж никогда не интересовался моими подругами. Он вообще не интересовался ничем и никем, кроме себя, любимого. Вечно талдычил про свою трактовку образа Базарова и про то, что комиссия из РОНО высказала ему одобрение.

– Да говорила я! – ответила я как можно небрежнее. – Ты, наверное, просто забыл… мы с ней ходили в один детский сад… играли в одной песочнице…

Врать, так уж уверенно, думала я, твердо стоять на своем, не меняя показаний.

– Ну, может быть, – смягчился муж. – Но ты у нее не задерживайся, приходи пораньше. Ты ведь помнишь, какой сегодня день?

– А какой? – спросила я испуганно, мысленно перебирая всевозможные праздники и годовщины.

Может, я прозевала день рождения свекрови или еще что-то столь же священное?

– Сегодня пятница! – ответил он со значением.

И тут до меня все дошло – и причина его звонка, и неожиданный интерес к моим подругам…

Все дело в том, что сегодня – пятница, а по пятницам мой несравненный муж планирует супружеский секс.

Это правило он установил раз и навсегда и не допускает никаких отступлений. Где-то он вычитал, что секс раз в неделю полезен для здоровья, и эта мысль глубоко засела у него в сознании. А пятницу он выбрал как наиболее удобный день: завтра не нужно идти на работу и можно выспаться, восстановив потраченную энергию.

Так что каждую пятницу, невзирая на погоду, настроение и состояние здоровья, он требует от меня неукоснительного исполнения супружеского долга. Думаю, что единственной уважительной причиной, чтобы отказаться от этого, послужила бы его собственная смерть. Ну, или моя, хотя тут я уже не настолько уверена.

Интересно, что, как и все другие вопросы, Виталик обсудил это с матерью и получил ее одобрение. Ну как же – ведь речь идет о его драгоценном здоровье!

Так что каждую пятницу свекровь смотрит на меня со значением и только что не инструктирует, что и как я должна делать с ее несравненным сыночком. А в субботу утром сразу же меняет постельное белье. Вот не успеешь встать утром с кровати, как она уже несется с чистыми простынями и пододеяльниками!

От одной мысли о сексе у меня заболели зубы. Больше того – меня затошнило, как часто тошнит в последнее время. Я даже огляделась в поисках лимона. Лимона, к сожалению, не было, так что я глубоко вдохнула и выдохнула.

– Ты знаешь, дорогой, – проговорила я едва слышно. – Сегодня, к сожалению, ничего не получится.

– Как?! – В его голосе прозвучал чуть ли не мистический ужас, словно я сообщила ему, что завтра состоится конец света. – Как?! Но ведь ты знаешь, что по пятницам…

– Да, я помню, конечно, – поспешно перебила я его, пока он не изложил, чем именно мы занимаемся по пятницам, – я помню, но у Зои, у этой моей подруги, высокая температура… так что мне, наверное, придется у нее переночевать…

– Кто тебе дороже – какая-то Зоя Рябинкина или…

– Но Виталик, я не могу оставить больного человека без помощи! Она живет одна, ей даже лекарство подать некому! Вспомни, чему ты учишь школьников на своих уроках! Ты сеешь разумное, доброе, вечное! И ты хочешь, чтобы я оставила больного человека в беспомощном состоянии? Это политика двойных стандартов! И вообще она не Рябинкина, а Желудева, Зоя Желудева…

– Не говори ерунды! – перебил меня муж. – Если для тебя наша семейная жизнь ничего не значит…

И тут в его голосе что-то изменилось.

– Ты сказала, – проговорил он испуганно, – ты сказала, что у нее… у этой твоей подруги… высокая температура?

– Ну да, – подтвердила я, почувствовав, что появился шанс отвертеться. – Тридцать девять и четыре.

Если врешь – всегда нужно врать с десятыми долями. Такая точная, уверенная ложь выглядит достовернее правды.

– Тридцать девять и четыре? – переспросил муж взволнованно. – А чем она больна?

– Понимаешь, врач пока не смог поставить диагноз. Кроме высокой температуры и ломоты в суставах, пока нет никаких симптомов. Врач сказал, что завтра картина станет более ясной, и тогда…

– Но это же может быть что-то очень заразное! – Теперь в голосе мужа звучала настоящая паника. – Высокая температура, ломота… Знаешь что, пожалуй, тебе действительно лучше переночевать там. А уже завтра врач поставит диагноз…

– Да, милый, но как же наша семейная жизнь? – На этот раз возразила я, стараясь не переиграть.

– Но Антосик! – перебил меня муж. – Как ты можешь быть такой бессердечной? Твоя близкая подруга тяжело больна, рядом с ней нет никого, кто мог бы ей помочь, даже лекарства подать некому! Разве можно оставить больного человека в беспомощном состоянии? Вспомни, чему я учу детей на своих уроках!

– Ну, раз ты так считаешь, дорогой, пожалуй, я у нее действительно останусь! – И я отключила телефон, пока он не передумал.

Ну что ж, вопрос решился сам собой, и у меня совершенно неожиданно образовался свободный вечер. Мне не придется объясняться с мужем, не придется выдерживать многозначительные взгляды и намеки свекрови, не придется сдерживать приступы тошноты. Я могу просто посидеть в кресле, отдохнуть…

Старое резное кресло возле окна как будто приглашало меня. Я опустилась в него, кресло уютно скрипнуло, и я почувствовала покой, покой и свободу…

Машинально я протянула руку к этажерке, взяла с нее первую попавшуюся книгу.

Книга была без обложки, без начала и конца. Текст начинался прямо с середины фразы:

огненная колесница Солнца выкатилась на небосвод и озарила своим сиянием долину Исса. В этот день эту безлюдную обычно долину трудно было узнать. Две огромные армии расположились по сторонам неширокой речки Пинар, окрасив ее выжженные солнцем берега пурпуром, багрянцем и лазурью своих одежд, грозным сверканием испытанных в схватках боевых доспехов.

По левую сторону реки выстроилась в боевом порядке армия Александра.

Сам полководец находился на правом фланге во главе отряда гейтаров – отборных тяжеловооруженных всадников, знатных македонцев и греков, составлявших его личную гвардию. В сверкающих на солнце бронзовых доспехах, вооруженные кривыми мечами – махайрами, гейтары выглядели грозно и величественно, словно каждый из них был воплощением бога войны Ареса.

Кроме двух тысяч гейтаров, на правом фланге македонской армии стоял отряд щитоносцев, три тысячи отборных пехотинцев под командой Никанора, легкая кавалерия, критские лучники и пехота из числа союзных варваров.

Левый фланг занимала тяжелая фессалийская конница и конница греческих союзников, за ними выстроились фракийские и иллирийские пехотинцы.

В центре македонской армии стояла знаменитая фаланга, ощетинившаяся длинными копьями, сариссами, как огромный смертоносный еж. Здесь было восемь полков – девять тысяч македонцев и десять тысяч греков.

На другом берегу реки стояла армия персидского царя.

В отличие от стройного, геометрически правильного построения македонцев персидская армия казалась морем – беспорядочным и безбрежным. С персидского берега доносились ржание коней и рев верблюдов, гортанные крики их погонщиков, скрип тысяч повозок и телег и крики воинов разных племен и народов.

Здесь были высокомерные мидийцы в шапках из позолоченной меди, киликийцы в кованых панцирях, карийцы в пышных шелковых тюрбанах и длинных кольчугах, парфяне в медных кирасах, с кривыми мечами и маленькими круглыми щитами, полудикие жители далекой Гиркании в накидках из тигровых шкур, индийцы в бумажных полосатых одеждах, эфиопы в львиных шкурах, черные белуджи, кочевники Средней Азии, на своих легких, как ветер, конях, ливийцы на четырехколесных военных колесницах.

В центр своей армии, против фаланги Александра, Дарий поставил своих лучших бойцов – греческих наемников, тяжеловооруженных латников-гоплитов, которым не раз приходилось сталкиваться в бою с македонцами. По сторонам от греческой пехоты он разместил отборную персидскую панцирную конницу – испытанных в боях бородатых всадников, вооруженных тяжелыми кривыми мечами. Сам же царь на своей боевой колеснице находился в центре построения, окруженный личной гвардией – отрядом бессмертных. С высоты колесницы Дарий гордо озирал свою огромную армию, уверенный в ее непобедимости.

Персидская армия поражала не только многолюдьем, превышающим человеческое разумение, но и яркостью, небывалой пестротой, разнообразием. Казалось, все племена и народы бескрайней Азии пришли в этот день на равнину Исса, чтобы противостоять армии молодого македонского владыки. Персидское войско казалось морем – бурным и бескрайним морем, перед которым не может устоять никакая сила.

А в стороне от обеих армий, на вершине крутого холма, вздымающегося над долиной Исса, на плоской каменистой площадке, стояли три человека в длинных черных одеждах, в бронзовых масках с прорезями для глаз.

У одного из них, самого высокого, маска была грозной и суровой, у второго, невысокого и плотного, она язвительно усмехалась, словно знала о жизни что-то постыдное и жалкое, у третьего она была бесстрастна и равнодушна.

Посредине, между тремя магами, стоял бронзовый треножник, на котором тлела жаровня, испуская белесый дым, медленно вздымающийся к небу.

– Время пришло, – проговорил человек в бесстрастной маске. – Пора приступать.

– Пора, – повторил за ним тот, чья маска усмехалась, и бросил на жаровню пучок травы.

Дым окрасился в тускло-золотой цвет. Запахло сухой пыльной степью, бескрайним простором без дорог и селений.

– Пора. – И человек в грозной маске бросил в огонь горсть белого порошка. Дым стал бледно-зеленым.

– Пора, – подтвердил бесстрастный и бросил на жаровню несколько красноватых кристаллов. Дым окрасился в багровый цвет, цвет заката, цвет свернувшейся крови.

– Великий Мардук, наш грозный повелитель, – начал нараспев бесстрастный маг. – Пришел час твоего торжества.

– Пришел долгожданный час отмщения, – подхватил ухмыляющийся. – Пришел час, которого мы ждали так долго.

– Сегодня гордый персидский царь будет повержен во прах, его царство будет разрушено. Он раскается в тех унижениях, которым подверг богов великого и древнего Вавилона. Он будет сурово наказан за свое высокомерие.

Дым над жаровней сгустился и потемнел, тонким столбом поднявшись к легким перистым облакам. Небо словно опустилось на долину. На мгновение наступила страшная, настороженная, звенящая тишина, даже кони и верблюды замолчали, стих скрип телег и повозок, звон доспехов и оружия.

Вдруг в голубом рассветном небе возникла темная точка.

Приближаясь, она становилась все больше и больше, и наконец все увидели огромного орла.

Царственная птица сделала круг над равниной и зависла в небе над войском Александра.

– Это доброе предзнаменование, этот орел обещает нам победу, – обратился к македонскому правителю предводитель отряда гейтаров Филота.

– Я и без него знаю, что мы победим! – уверенно проговорил Александр и приподнялся в стременах. – Никто и ничто не сможет нас остановить! Вперед!

Гейтары бросились вслед за своим царем.

С ходу форсировав мелкую речку, мощные кони быстро вскарабкались на берег, и македонская конница врезалась в ряды персов, как раскаленный нож в масло.

Ржание коней, звон мечей и доспехов, крики раненых слились в страшную и величественную музыку боя.

Роскошные одежды персидских всадников обагрились кровью, дорогие доспехи, выкованные дамасскими оружейниками, не выдерживали ударов тяжелых македонских махайр. Командир конного полка, дородный перс с выкрашенной хной окладистой бородой, свалился со своего коня, его оруженосец вскрикнул: «Господин убит!» – и началось страшное, кровавое отступление.

Персидские всадники повернули своих коней и помчались под защиту многочисленной пехоты – но сами же сломали ее строй, и левый фланг персидской армии побежал, преследуемый гейтарами и легкой греческой кавалерией.

В центре события развивались по-другому.

Непобедимая македонская фаланга быстрым шагом преодолела мелкую реку, фалангисты, не сбавляя скорости, взобрались на вражеский берег и бросились вперед, выставив перед собой смертоносные жала длинных копий – сарисс.

Но против них стояли не воины из многочисленных провинций персидской империи, даже не гвардия Дария – его «бессмертные», прошедшие за своим царем сотни переходов, участвовавшие в десятках сражений.

На этом, самом важном, участке персидский царь поставил свое самое надежное войско – десять тысяч наемных греческих воинов гоплитов в тяжелом вооружении.

Выходцы из суровой Спарты и гордых стовратных Фив, из Афин и Эпира, опытные и могучие воины, покинувшие родину и пришедшие на службу к щедрому персидскому царю. Коринфские шлемы закрывали не только голову, но и все лицо гоплита, оставляя только узкие прорези для глаз, бронзовая кираса защищала грудь, поножи – ноги ниже колена, но главным в их вооружении были огромные круглые щиты – гоплоны, которые и дали гоплитам имя, внушающее страх и уважение на просторах ойкумены.

При приближении македонской фаланги раздались отрывистые команды начальников, гоплиты сомкнули свои тяжелые щиты, и отряд наемников превратился в неприступную крепость.

Фаланга налетела на эту крепость, ударилась в нее тысячами копий – но откатилась, не причинив гоплитам почти никакого урона, как откатывается волна от скалистого берега.

Но фаланга была большой и глубокой, задние копьеносцы напирали на передних – и македонский строй сломался, в рядах фалангистов появились зазоры.

И тут же из-за стены бронзовых щитов выбежали лучники, выпустили по македонской фаланге густой рой киликийских стрел с двойным наконечником, наносящих страшные, кровавые раны.

Выпустив стрелы, лучники тут же поспешно отступили, и ряды греческих воинов снова сомкнулись, превратившись в неприступную бронзовую стену.

Македонская фаланга отступила, вернувшись на свой берег реки, командиры отрядов и полков собрались, чтобы обдумать следующую атаку. Гоплиты опустили щиты, выжидая.

Но отступление персидской кавалерии на левом фланге поставило греческих наемников в очень тяжелое положение: гейтары Александра, отбросив персов, не стали преследовать отступающих, вместо этого они на всем скаку развернулись и всей своей мощью ударили во фланг греческому отряду.

Гоплиты успели развернуться и встретить македонскую конницу стеной щитов, но их положение крайне осложнилось: теперь они должны были сражаться на два фронта – против фалангистов-копьеносцев и против отборной македонской конницы.

Командиры наемников передали по отрядам распоряжения, и огромная масса закованных в бронзу воинов начала медленно отступать, сохраняя строй и разя врагов мечами и копьями.

Дарий, который находился недалеко от греческого отряда и наблюдал за ходом битвы со своей колесницы, повернулся к вознице и велел тому отступать.

В комнате незаметно стемнело, читать стало трудно, и я отложила книгу.

Встала с кресла, подошла к окну, чтобы задернуть занавеску, прежде чем включить свет.

За окном была унылая пыльная улица, несколько припаркованных машин. Изредка проходили люди – кто спешил по делам, кто неторопливо прогуливался. Пронеслась знакомая мне маленькая старушка с кудлатой собачонкой на поводке.

И только один человек был совершенно неподвижен.

Напротив моего окна стоял, прислонившись плечом к стене, высокий сутулый мужчина в длинном черном плаще. Этот плащ, напоминающий средневековую хламиду, и мятая черная шляпа с опущенными полями придавали ему какой-то подозрительный и несовременный вид, который усиливали черные очки с большими стеклами. Из-за этих очков непонятно было, куда он смотрит, но я не могла отделаться от ощущения, что смотрит он на мое окно.

Меня словно окатило волной холода. Я поспешно задернула занавеску, включила свет и остановилась посреди комнаты.

Да что со мной сегодня происходит?

Почему я так испугалась дурацкого клоуна из примитивной музыкальной шкатулки? Почему сейчас так испугалась этого человека? Мало ли что он здесь делает? Может быть, ждет кого-то или просто убивает время…

Я постаралась отбросить все свои страхи. В конце концов я здесь не одна…

Я вышла в прихожую, открыла дверь квартиры, выглянула на лестницу и окликнула старого продавца:

– Никодим Никодимович!

На мой голос никто не отозвался.

Тогда я робко, медленно спустилась по лестнице.

Как и прежде, каждая ступенька скрипела своим особенным голосом, но сейчас этот скрип не казался мне уютным и успокаивающим – он казался зловещим и настороженным, словно ступеньки переговаривались между собой, замышляя что-то недоброе.

Наконец я спустилась на первый этаж, прошла по короткому коридору и вышла в магазин.

Там было почти темно. Со всех сторон доносились какие-то приглушенные звуки – шорохи, скрипы, потрескивания. Я догадалась, что эти звуки издает рассохшийся паркет и старая деревянная мебель, но все равно не могла отделаться от смутного беспокойства.

В темноте мне показалось, что в дальнем, самом темном углу магазина сидит в кресле человек. Я снова окликнула его – на этот раз тихо и неуверенно:

– Никодим Никодимович!

Темный силуэт не шелохнулся, не издал ни звука. Тишина стала еще более напряженной.

– Что вы делаете в темноте?.. – пролепетала я едва слышно. – Вы пугаете меня!

Тут я увидела на стене кнопку выключателя и торопливо нажала на нее.

Магазин залил яркий электрический свет, поначалу показавшийся мне ослепительным. Впрочем, через секунду мои глаза привыкли к этому свету, и я поняла: то, что в темноте показалось мне человеческой фигурой, было всего лишь темным рабочим халатом, небрежно брошенным на спинку стула, а за голову человека я приняла стоявший рядом небольшой медный самовар.

Никодима Никодимовича не было.

Я еще раз позвала его, затем подошла к двери.

Дверь магазина была закрыта, табличка на ней была повернута соответствующей стороной.

Выходит, старик закрыл дверь и ушел домой, ничего мне не сказав? Возможно, он не хотел мне мешать, но что мне сейчас делать? Как мне выйти из магазина?

Я напомнила себе, что не собираюсь сегодня возвращаться домой, что хочу переночевать здесь, в своей новой (с позволения сказать) квартире, но от этого проблема не делалась меньше, а поведение старика оставалось необъяснимым.

На всякий случай я обошла все закоулки магазина, не нашла никого и поднялась к себе наверх.

Кот встретил меня на пороге квартиры и даже потерся об мои ноги – видимо, решил налаживать отношения.

Я заглянула в холодильник и нашла там коробку молока, кусок сыра и полбатона хлеба. Молоко налила в блюдечко и поставила перед котом, а себе заварила чаю.

После чашки горячего чая я немного успокоилась и решила устраиваться на ночлег.

Я разобрала постель.

Простыни оказались совершенно чистыми и даже пахли зимней свежестью и лавандой. Я улеглась, уютно укрылась одеялом и выключила свет.

Я думала, что на новом месте не смогу заснуть, однако усталость и множество впечатлений сделали свое дело, и я почти сразу провалилась в глубокий, черный колодец сна.

В этом черном колодце мелькали какие-то цветные пятна, яркие искры света, иногда они складывались в незнакомые лица. Чаще других возникало грубо размалеванное лицо клоуна, лицо с влажными ярко-красными губами…

И вдруг так же неожиданно, как провалилась в сон, я вынырнула из него.

В первый момент я не могла сообразить, где нахожусь.

Незнакомая, непривычно мягкая кровать, не раздается рядом самодовольный храп мужа…

Ах, ну да, вспомнила я, ведь я осталась ночевать в квартире над магазином…

События минувших двух дней разом нахлынули на меня, я вспомнила и посещение нотариуса, и жалкий магазинчик, доставшийся мне в наследство от несуществующей тетки, и старого продавца, и черного человека за окном…

И тут я услышала какие-то странные звуки.

И осознала, что эти-то звуки и разбудили меня.

В комнате, совсем рядом со мной, кто-то был. Кто-то тихо переступал по рассохшимся половицам, потом что-то осторожно передвигал, переставлял. Затем раздался негромкий скрип, словно повернули ключ в замочной скважине.

Я затаила дыхание, похолодев от страха.

И хотя я действительно похолодела, тело мгновенно покрыл липкий пот, я хотела подать голос, окликнуть того неизвестного, кто хозяйничал в моей комнате, но от страха лишилась голоса.

Тогда я осторожно, стараясь не скрипнуть старыми пружинами, спустила ноги с кровати, встала, шагнула вперед, выбравшись из темной пещеры алькова…

Комната была слабо освещена льющимся через окно неверным лунным светом. При этом свете, искажавшем все пропорции, она казалась куда больше, чем днем.

И при этом неверном свете я увидела человеческую фигуру.

Кто-то, повернувшись ко мне спиной, рылся в ящике комода.

Как ни была я испугана, краем сознания я отметила кое-что важное: он выдвинул средний ящик, тот, который я не смогла открыть, потому что он был заперт.

Я застыла, закусив губу, чтобы не закричать, чтобы не выдать себя невольным возгласом.

Но тот человек все же почувствовал мое присутствие: он выпрямился, задвинул ящик комода и начал медленно поворачиваться в мою сторону. В самой его позе, в том, как медленно, неторопливо он оборачивался, чувствовалась угроза.

Мне стало страшно, так страшно, как бывало только в далеком детстве, когда в темной комнате мерещилось какое-то невидимое и неведомое зло…

Я вскрикнула, попятилась, заметалась по комнате, споткнулась, зацепившись ногой за ножку стула, и упала лицом вниз.

Так я лежала, боясь пошевелиться, и только всхлипывала от страха. А ночной незнакомец приближался ко мне, я слышала его шаги, слышала тяжелое, хриплое дыхание…

И эти тяжелые шаги, и это дыхание внушали мне ужас.

Вот он остановился надо мной, наклонился…

Я вжалась в пол, зажмурила глаза, как в детстве, как будто это могло спасти от всех ужасов ночи…

И это действительно помогло.

Я провалилась в бездонную черноту беспамятства, как будто укрылась там от ужасной реальности.

И скоро, совсем скоро пришла в себя.

В комнате было светло, давно наступило утро. Я лежала в своей постели – точнее, в постели своей загадочной тетки. В комнате, кроме меня, никого не было.

Я вспомнила ночной кошмар, вспомнила хозяйничавшего в комнате незнакомца.

Что это было – удивительно реальный сон или действительность?

При свете дня комната казалась милой и уютной, и мне хотелось верить только в хорошее. Наверняка это был сон, страшный, неприятный, но всего лишь сон.

Действительно, если бы ночное происшествие имело место быть на самом деле, а не приснилось мне, как бы тогда я оказалась в своей (точнее, в теткиной) постели?

Убедив себя в этом, я бодро спрыгнула с кровати, прошлепала босиком в обнаруженный накануне закуток, чтобы принять душ.

Правда, по дороге я на секундочку задержалась возле комода и подергала средний ящик. Тот, в котором ночью рылся человек из моего сна. Как и вчера, ящик оказался заперт.

Это окончательно убедило меня, что ночное приключение мне приснилось.

Но, когда я встала под душ, меня ждал маленький, но неприятный сюрприз: на ноге чуть ниже колена я заметила свежую ссадину.

И тут же вспомнила, как ночью, бегая в темноте, зацепилась ногой за стул. Тогда я почувствовала боль в этом самом месте…

Но ведь я убедила себя, что это был сон – а разве сон может оставлять после себя такие отметины?

Не буду, не буду думать об этом! Может быть, когда-нибудь потом… – И я повернула краны на полную катушку.

Душ был сильный и горячий, и после него я окончательно приободрилась и забыла ночные страхи. Достала банку молотого кофе, поставила на плиту красивую медную джезву и подумала, что нужно сходить за продуктами – на одних сухариках с кофе долго не продержишься.

Тут явился Казимир и принялся, громко мурлыкая, тереться об мои ноги. Намек был понят, и я налила ему молочка.

Так мы с ним уютно завтракали.

Было чудесное утро, солнце ярко светило в окна, на столе передо мной стояла чашка кофе, и я никуда не торопилась – в общем, жизнь была если не прекрасна, то вполне терпима.

И тут в дверь квартиры кто-то деликатно постучал.

Я вздрогнула. В первый момент мне полезли в голову какие-то страхи, снова вспомнился ночной гость… но в этом солнечном настроении не было места страхам. Я здраво рассудила, что, скорее всего, это Никодим Никодимович, встала и открыла дверь.

Я не ошиблась, это действительно был старый антиквар.

– Ну, как вы спали на новом месте? – осведомился он, оглядев меня с ног до головы.

– Спасибо, все замечательно! – ответила я почти искренне.

В самом деле, не рассказывать же ему о своем ночном приключении, которое то ли было, то ли просто приснилось мне.

– Выпьете со мной кофе? – предложила я.

– С удовольствием! – Старик сел за стол напротив меня, заметил кота, который улегся возле моих ног, и проговорил: – Я смотрю, с Казимиром вы уже подружились!

– Да, он замечательный котик…

Я хотела что-то еще сказать про Казимира, но вдруг у меня с языка сами собой сорвались совсем другие слова:

– Никодим Никодимович, а сюда ночью никто не может войти?

– Что вы, Тосенька! – Он взглянул на меня удивленно. – Перед уходом я запираю магазин на все замки, да и дверь вашей квартиры тоже заперта… а что – вас что-то беспокоит?

– Да нет, ничего… просто одной здесь ночью немного неуютно. Но это так, ерунда… вот еще что я хотела у вас спросить. Вы не знаете, как открыть средний ящик этого комода?

– Понятия не имею, – Он пожал плечами. – Хотя сейчас я припоминаю, что Валерия Львовна иногда открывала его ключом, но где этот ключ, я не знаю… а что, вас что-то интересует?

– Да вот я думала, что найду там какие-то вещи или документы, которые помогут мне лучше узнать, каким человеком была Валерия Львовна… то есть тетя… я ведь ее совсем не знала!

– Она была замечательной, удивительной женщиной! – Старик поставил свою чашку, чтобы она не мешала ему жестикулировать. Лицо его порозовело, глаза засияли, он даже, кажется, помолодел. – Знаете, как настоящий, подлинный старинный артефакт отличается от дешевой современной поделки, так Валерия Львовна отличалась от большинства женщин!

Осознав собственные слова, он смутился и постарался исправить впечатление:

– Извините, Тосенька, я не хотел сказать о вас ничего плохого. Вы ведь в конце концов ее родственница… я только хотел сказать, что в ней был такой настоящий аристократизм, который не встретишь в наше прагматичное время…

«А ведь старичок-то, пожалуй, был влюблен в мою тетушку!» – невольно подумала я и тут же отметила, что впервые – пусть только мысленно – назвала эту женщину, которую не видела ни разу в жизни, своей тетушкой.

Да, он так оживился, заговорив о ней, что я убедилась: он и правда был в нее влюблен. А значит, не расскажет мне о покойной тете ничего интересного.

Дело в том, что я давно заметила: если мужчина неровно дышит к какой-то женщине, он ее совершенно не видит, у него на глазах розовые очки, и все, что он может сказать о предмете своей страсти, что она – само совершенство, лучше ее нет на свете. А попробуйте спросить у него хоть какие-то подробности, и он онемеет, как рыба. Иногда даже цвет глаз не сможет вспомнить.

Женщины в этом плане совсем другие: они хорошо видят своего избранника и могут много о нем рассказать…

Впрочем, что-то я отвлеклась.

А Никодим Никодимович все заливался соловьем, расхваливая покойную. Валерия Львовна то, Валерия Львовна се… и одевалась-то она с удивительным вкусом, и в людях разбиралась как никто другой… надо же – и правда, любви все возрасты покорны!

Улучив паузу в его восторженном монологе, я задала важный вопрос:

– А вы когда-нибудь видели кого-то из ее родственников?

Старик на мгновение задумался, должно быть, этот вопрос поставил его в тупик.

– Да нет, пожалуй… не видел и не слышал, чтобы она о них говорила. Только в самое последнее время, незадолго до смерти, – он печально вздохнул, – она сказала, что у нее есть племянница, то есть вы, и что вам она завещает все свое имущество…

Он недолго помолчал, затем снова заговорил:

– Вообще последние годы Валерия Львовна жила очень замкнуто, почти не покидала квартиру и магазин…

При упоминании магазина он взглянул на часы и всполошился:

– Ох, уже без пяти десять, пора открывать! Спасибо вам за кофе…

Я помыла посуду и от нечего делать тоже спустилась в магазин.

Не знаю, почему уж Никодим Никодимович так спешил его открыть – возбужденные покупатели не ломились в двери, честно говоря, в магазине, кроме него самого, не было ни души. Сам он сидел на высоком табурете за стойкой и рассматривал через лупу какую-то монету.

– Взгляните, Тосенька, – проговорил он, увидев меня. – Это настоящий австрийский грош конца восемнадцатого века. И в очень неплохом состоянии.

Старые австрийские гроши меня не очень интересовали. Впрочем, новые тоже.

Я от скуки еще раз обошла магазинчик и убедилась, что ничего интересного ни на полках, ни в витрине не наблюдается. Так что на неожиданный наплыв покупателей рассчитывать не приходится.

А вот интересно, на что жила моя тетка, если этот магазин не приносит никакой прибыли? А ведь за него наверняка приходится платить какие-то налоги и коммунальные платежи, да и Никодим Никодимович работает здесь не за просто так…

За время своей недолгой – и неудачной – работы бухгалтером я успела понять, что существование коммерческой фирмы, будь то магазин или оптовая контора, стоит довольно больших денег, независимо от того, приносит фирма доход или только расходы. Так что позволить себе владеть убыточной фирмой может только обеспеченный человек.

В общем, загадочная история…

Мне уже надоело слоняться по магазину, и я хотела уйти, но тут Никодим Никодимович оторвался от своего австрийского гроша и обратился ко мне:

– Тосенька, не могли бы вы побыть в магазине? У меня есть кое-какие дела, и я хотел на часик отлучиться.

Я собралась было ответить, что у меня тоже есть дела, но что-то меня удержало. Ведь, как ни крути, этот магазин теперь мой, и Никодим отнесся ко мне очень душевно, так что я должна хоть чем-то его отблагодарить.

– Хорошо, – согласилась я против своей воли. – Но если появится покупатель, я ведь даже не знаю, что ему предложить.

– Ну, Тосенька, вы, наверное, заметили, что покупатели у нас появляются нечасто. – Он деликатно усмехнулся. – Если же такое чудо случится – пусть покупатель походит, посмотрит. Если ему что-то понравится – пусть покупает, ценники на каждой вещи имеются. Вы умеете обращаться с кассовым аппаратом? Чек пробить сумеете?

Вот уж что-что, а пробивать чеки я умею отлично. Иногда по ночам мне снятся кассовые аппараты разных моделей – современные электронные и старые электромеханические. Так что я успокоила Никодима Никодимовича на этот счет, и он отправился по своим делам.

А я осталась в магазине за старшего. Ну, заодно за младшего и за всех остальных.

Как только дверь за Никодимом закрылась, тишина магазина опустилась на меня, как тяжелая бетонная плита. Или чугунная – мне без разницы. Мне стало неуютно, одиноко и как-то страшновато. Казалось, что наполняющие магазин старые вещи исподтишка наблюдают за мной, внимательно и недобро следят за каждым моим жестом, за каждым движением.

В глубине души я понимала, что мне здесь ничего не грозит, но эта тихая, гнетущая атмосфера пустого магазина действовала мне на нервы. Я даже запела, чтобы как-то разрушить мрачную тишину, но собственный голос показался мне до того робким и испуганным, что я тут же замолчала.

Оглядевшись по сторонам, я увидела на стене допотопный радиоприемник – так называемую трехпрограммную радиоточку. Я включила радио, чтобы живой человеческий голос разрушил гнетущую тишину магазина.

Но из приемника донесся леденящий душу голос:

«Вдруг среди тишины с треском лопнула железная крышка гроба, и поднялся мертвец. Еще страшнее он был, чем в первый раз. Зубы его страшно ударялись ряд о ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико взвизгивая, понеслись заклинания. Вихорь поднялся по церкви, с грохотом попадали на землю иконы, полетели сверху вниз разбитые стекла окошек. Двери сорвались с петель, и несметная сила чудовищ влетела в божью церковь. Страшный шум от крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь…»

Господи, вздрогнула я, да что же это такое! Что они, смерти моей хотят?

Быстро выключила приемник и только тогда вспомнила школьные уроки литературы и догадалась, что по радио читали повесть Гоголя «Вий». Свекровь вечно слушает по радио, как старые артисты слишком правильным языком, с неестественным выражением читают классику. Даже я за это время поднатаскалась.

Ну, в любом случае это не то, что мне нужно в моем теперешнем настроении!

И тут дверь магазина скрипнула, и негромко звякнул дверной колокольчик. Нервы мои были так напряжены, что я едва не вскрикнула от неожиданности, но тут же сообразила, что появился долгожданный покупатель, и облегченно перевела дыхание: все-таки я буду здесь не одна. Хотя бы какое-то время.

Повернувшись к двери, я увидела не одного покупателя, а целых двух. Правда, выглядели они довольно странно.

Впереди шел низенький человечек с круглым, удивительно гладко выбритым лицом и крохотными, близко посаженными глазками. У него были маленькие, как у ребенка, ручки и ножки, к лицу как будто приклеилась глуповатая улыбка.

Зато второй, тот, что шел следом, был его полной противоположностью: высоченный, худой, сутулый, облаченный в длинный черный плащ и черную шляпу с опущенными полями. Дополняли его облик большие черные очки, закрывающие половину лица.

Ну да, черный плащ, шляпа, очки – это был тот самый человек, которого я вчера вечером видела из окна своей квартиры!

Долговязый тип шел следом за маленьким человечком, положив руку на его плечо. В другой руке он сжимал тяжелую черную трость с серебряным набалдашником в виде птичьей головы – то ли коршун, то ли орел, в общем, какой-то пернатый хищник. Шел он как-то странно, неуверенно, словно по тонкому льду или по болоту, при этом голова его была неестественно запрокинута.

Приглядевшись к нему, я поняла, что он слеп и маленький спутник играет при нем роль поводыря.

Странно, вчера он не показался мне слепым и вполне обходился без посторонней помощи. Хотя он стоял на месте, возможно, просто дожидался своего проводника…

– Чем я могу вам помочь? – осведомилась я, вспомнив правила магазинного этикета.

– Помочь? Помочь? – переспросил коротышка неожиданно низким, рокочущим голосом и, повернувшись к своему долговязому спутнику, произнес короткую фразу на незнакомом языке.

Я не хочу сказать, что какие-то языки мне знакомы – мое знакомство с иностранными языками не сложилось, но все же по фильмам и песням я чуть-чуть поднахваталась и могу на звук отличить английский язык от французского или, скажем, итальянского. Так вот, это был ни тот, ни другой и ни третий. А также, по-моему, не немецкий и не финский (был у меня один знакомый финн). Так вот, тот язык, на котором говорил коротышка, не был похож ни на один из европейских языков. Он был какой-то рокочущий, гремящий, грубый, как будто горная речка, с оглушительным грохотом перекатывающаяся по камням. И еще… еще отчего-то этот язык показался мне очень древним.

Долговязый ответил поводырю на том же языке, только фраза была куда более длинной. И еще – еще в ней несколько раз прозвучало знакомое мне слово: Мардук. Имя теткиного дрессированного грача. Причем долговязый тип каждый раз произносил его в связке с еще одним словом: «кохба мардук».

Вот интересно, откуда он знает теткиного грача?

Честно говоря, эти переговоры на непонятном языке немного напрягли меня, и я даже слегка разозлилась на Никодима Никодимовича. Мало того что оставил меня одну в этом магазине, среди всего этого допотопного барахла, так разбирайся тут с какими-то подозрительными иностранцами…

Коротышка тем временем что-то ответил своему долговязому спутнику, после чего повернулся ко мне и часто-часто закивал, как китайский болванчик:

– Помочь, помочь! Вы очень можете нам помочь. Покажите нам монету!

– Монету? – переспросила я. – Какую именно монету? У нас довольно много разных монет…

Тут я вспомнила слова Никодима Никодимовича и проговорила с видом знатока:

– Могу предложить вам настоящий австрийский грош восемнадцатого века. Кстати, в очень неплохом состоянии.

– Нет! – Коротышка поморщился и замахал руками. – Нет, это нам не нужно!

А его долговязый спутник оттолкнул поводыря и пошел вперед, стуча по полу своей черной палкой. Подойдя ко мне почти вплотную, он резко ударил палкой в пол и повелительно прохрипел:

– Кохба мардук!

Я повернулась к коротышке, который производил впечатление более вменяемого и, по крайней мере, говорил по-русски.

– Скажите вашему другу, что он не у себя дома. Может быть, у вас – не знаю уж, откуда вы родом – так принято, но у нас полагается вести себя прилично!

Тут коротышка резко переменился. С лица его слезла слащавая улыбочка, он ощерился и прошипел:

– Ты еще нас учить будешь! Имей в виду, госпожи больше нет, и за тебя никто не вступится! Никто тебя не защитит! Так что лучше отдай монету по-хорошему!

Ну и ну, подумала я, поспешно отступив за прилавок, вот уж попала в переплет!

Здесь, за прилавком, была кнопка тревожной сигнализации. Никодим Никодимович показал мне ее на всякий случай и сказал, что если что-то случится и я нажму эту кнопку – полиция приедет самое большее через десять минут.

Он-то был уверен, что ничего не случится, и я тоже так считала, потому что в этом магазинчике нечего брать, но вот оно… в нашей жизни ни в чем нельзя быть уверенным!

Я протянула руку к кнопке – но тут рядом со мной оказался долговязый слепой и положил на мою кисть свою ладонь.

Слишком он шустрый и ловкий для слепого, подумала я. И слишком холодная у него рука. И тяжелая, будто каменная. Или чугунная. А он разразился длиннющей тирадой на своем каменном языке. А коротышка, который оказался тут как тут, перевел эту тираду всего двумя короткими словами:

– Не надо!

Я с трудом вырвала руку, еще немного отступила, пока не уперлась спиной в стену, и испуганно проговорила:

– Что вам нужно? У нас нет ничего ценного! Берите все что хотите и уходите, только не трогайте меня!

– Вот это правильно, – одобрил коротышка. – Мы возьмем то, что нам нужно, и уйдем. Только ты нам должна немножко помочь. Скажи нам, где монета!

– Ну вот, опять началось! – простонала я. – Я тут первый день, ничего не знаю и понятия не имею, какая монета вам нужна!

Коротышка взглянул на своего спутника и что-то сказал ему по-своему. Тот ответил – коротко и недовольно. Они как будто потеряли ко мне интерес и принялись шарить в шкафах. Воспользовавшись этим, я снова попыталась подобраться к тревожной кнопке, но фальшивый слепой (а я уже не сомневалась, что он очень даже зрячий) только повернул лицо в мою сторону, и у меня тут же отпала охота что-то делать. В конце концов пускай берут что хотят и убираются!

Коротышка открыл один из шкафов, издал удивленный возглас и повернулся к своему спутнику. Тот подошел к нему, заглянул через плечо и что-то проговорил. Мне самой стало любопытно, что они там нашли, и я немножко приблизилась.

Фантастическая парочка разглядывала деревянный ящичек, который стоял на полке. До сих пор этот ящик не попадался мне на глаза, ну да я тут особенно и не хозяйничала.

Долговязый еще что-то сказал по-своему и протянул руки к ящичку.

И в это время в магазине появился новый персонаж: из коридора, ведущего к лестнице, выбежал Казимир.

Шерсть у него на загривке стояла дыбом, глаза горели адским пламенем. Не останавливаясь, он подлетел к долговязому типу, вцепился когтями в край его плаща и моментально вскарабкался на плечо. Здесь он устроился поудобнее, издал боевой вопль и вцепился в лицо фальшивого слепого.

Тот вскрикнул, попытался отбросить кота.

При этом деревянный ящик выпал из его рук, с грохотом упал на пол и раскрылся. И из него уставилось на нас страшное лицо…

Я вздрогнула от испуга, на мгновение закрыла глаза и тут же снова открыла их.

Разумеется, это было не лицо, а маска – не какая-нибудь африканская поделка, а бронзовая маска, расписанная цветной эмалью. Ничего подобного мне прежде не приходилось видеть. Грозно насупленные брови, оскаленный рот, крючковатый нос и пылающие красными огнями глаза – маска казалась воплощением гнева и ярости.

И мало этого, из раскрытого ящичка потянуло каким-то странным запахом, от которого мне стало еще страшнее – как будто это был запах самого страха.

И не одна я ее испугалась: коротышка, увидев эту маску, попятился и испуганно воскликнул:

– Шамаш! Шамаш!

С этими словами он бросился к двери.

Долговязый тем временем продолжал бороться с котом. Тот драл его лицо когтями и грозил вот-вот превратить фальшивого слепого в самого настоящего. Отбиваясь от кота, он пятился к двери. Наконец каким-то чудом он сумел сбросить Казимира, отвел руки от лица (все пальцы его были в крови) и только тут увидел жуткую маску.

Выкрикнув то же самое слово, что и коротышка:

– Шамаш! – он побежал за ним.

Через секунду дверь с грохотом захлопнулась, магазин опустел, и мы с Казимиром остались одни.

– Ну, Казимир, ты молодец! – проговорила я в восхищении. – С таким котом не нужна никакая охрана!

Он замурлыкал и принялся тереться об мои ноги, явно намекая на вознаграждение за храбрость – мол, доброе слово, конечно, и кошке приятно, но блюдечко молока еще приятнее…

Я поняла эту безмолвную просьбу и налила ему в блюдечко теплого молока.

Затем огляделась и начала наводить в магазине порядок, между делом размышляя.

С каждым часом этот магазин казался мне все более странным.

Покупателей в нем не бывало, а когда зашла парочка – это оказались явные психи, да еще разговаривающие на каком-то непонятном языке. И они тоже ничего не собирались покупать. За счет чего же существует этот магазин? Для начала – на какие деньги живет Никодим Никодимович?

Ответов ни на один вопрос у меня не было, и я отдала все свои силы уборке.

Первое, что я сделала, – убрала в ящик ту страшную маску, которая так напугала странных грабителей.

Странно, может быть, мне показалось, но теперь эта маска не была такой грозной, как в первый момент. Больше того – бронзовое лицо предстало предо мной спокойным и умиротворенным.

Не успела я ликвидировать самые заметные следы разгрома, как вернулся Никодим Никодимович. Вид у него был какой-то странный – словно он хотел мне что-то сказать, но не решался.

Тут он заметил беспорядок в магазине и забеспокоился:

– Тосенька, что-то случилось?

Я не пожалела красок, рассказывая ему о визите странной парочки.

Старик ужасно переполошился, особенно когда я описала внешность фальшивого слепого, и долго заставлял меня припомнить все слова, которые он говорил. Я с трудом вспомнила, как он несколько раз повторил «кохба Мардук», и Никодим Никодимович еще больше испугался.

– Ох, что же я натворил! – причитал он. – Что же я наделал! Зачем же я оставил вас одну!

В конце концов его покаянные причитания мне надоели, как и сам этот магазин вместе с наполняющим его барахлом, и я заявила, что ухожу по делам.

На самом деле идти мне было некуда: с работы меня выгнали, домой идти ужасно не хотелось – свекровь пристанет с расспросами…

Я еще немного подумала и приняла неожиданное решение: навестить свою мать.

В конце концов она-то должна знать, кто такая эта Валерия Львовна и с какого перепугу она оставила мне наследство!

Вот именно, нужно было сразу же это сделать, но столько событий навалилось, что я про мать совершенно забыла.

Да, но захочет ли она со мной разговаривать? В глубине души я точно знала, что не захочет, уж если с днем рождения дочку единственную не поздравила… Раньше, до всех этих событий, я стала бы названивать ей по телефону, лепетать что-то жалко, просить, получила бы в ответ очередную порцию хамских выкриков и осталась ни с чем. Теперь будем действовать по-другому.

Оба телефонных номера у меня были в мобильнике, адрес я помнила наизусть, хотя никогда у матери не бывала. Просто сейчас перед моими глазами встала страница записной книжки, куда я этот адрес записала в свое время – так, на всякий случай. Квартира оказалась на Петроградской стороне, в Лахтинском переулке. Место хорошее, что и говорить. Я позвонила по городскому телефону, и мать взяла трубку. Я послушала, как она тянет: «Аллоу, аллоу», и – поняла, что эта женщина никуда не торопится, то есть не спешит на работу. Насколько я знала свою мать, она никогда не рвалась работать – так, перебивалась где-то на копейки. При этом отца она постоянно пилила на предмет денег, он же в запале называл ее легкотрудницей.

Но теперь отца нет в живых, и вот интересно, кто же мать содержит. Ну, скоро я это узнаю. Я махнула рукой первому же попавшемуся бомбиле, потому что нужно было спешить. На работу мать не ходит, но вдруг в магазин наладится или в парикмахерскую?

Дом, где она проживала, оказался совсем новым. Его очень удачно впихнули между старыми красивыми домами и даже стилизовали под них. Хорошенький такой домик, невысокий, этажей пять. Вход во двор закрыт решетчатыми воротами, у ворот будка охранника. Подъездов всего два, зато двери красивые.

Я осмотрела дом издали и достала мобильник. На этот раз мать ответила с большой неохотой.

– Чего тебе надо? – Ни привет, ни здрасте, ни как поживаешь.

– Здравствуй, мама, – кротко сказала я, – я бы хотела с тобой поговорить. Не волнуйся, пожалуйста, я не стану просить у тебя денег, у меня все в порядке, но мне нужно узнать…

– Какого черта? – заорала мать. – Я же просила тебя не звонить мне никогда!

И бросила трубку. Я убрала мобильник в сумку и постояла немножко, любуясь на дом. Квартирки-то тут небось дорогие, не какая-нибудь Сосновая Поляна, край света. И еще, в голосе матери я расслышала не только ненависть, а еще и страх. А кстати, за что она меня так ненавидит? Ничего я ей плохого не сделала, после смерти отца сразу же согласилась на размен площади, даже мебель ей отдала всю, что получше.

Я решительно пересекла переулок и нажала на домофоне цифру семь, именно в этой квартире проживала мать.

– Это я, – сказала я, дождавшись, когда там ответят, – впусти меня, мама!

– Убирайся! – провизжала она. – Тебе нечего тут делать!

– Отчего ты не хочешь просто поговорить с дочерью?

– У меня нет дочери, – последовал злобный выпад.

Если она думала, что от меня можно избавиться, просто обидев, то она глубоко ошибалась.

– Вот как? – холодно удивилась я. – А у меня вот тут свидетельство о рождении, и в нем черным по белому написано, что ты – моя родная мать. Давай наконец встретимся и проясним этот вопрос.

– Мне нечего тебе сказать! – Но в голосе ее не было прежней злобы.

– Зато мне есть о чем тебя спросить, – спокойно ответила я, – вернее, о ком. Тебе говорит что-то такое имя – Валерия Львовна?

В это время к двери подошел мужчина средних лет и уставился на меня.

– Что же вы, открывайте! – Я посторонилась.

– А вы в какую квартиру? – Он глядел подозрительно.

– В седьмую, к Татьяне Ивановне Гусаковой, – улыбнулась я ему безмятежно.

Он нехотя пропустил меня в подъезд и проследил, чтобы я нажала кнопку звонка у седьмой квартиры.

Даже по тому, как открылась дверь, было ясно, до чего матери не хочется меня видеть. Но я твердо настроилась выведать у нее все про Валерию Львовну.

Войдя в прихожую, я огляделась. Прихожая была большая, просторная. Зеркальный шкаф-купе, два бра под бронзу, два пуфика и стеклянный столик для телефона. Сам телефон тоже какой-то навороченный, под старину. Я перевела взгляд на женщину, стоящую передо мной.

Мать выглядела ухоженной, и если не похорошела, потому что с этим у нее всегда было напряженно, то малость посвежела и похудела. Я ведь работала некоторое время в салоне красоты и теперь наметанным глазом определила, что мать каждую неделю ходит к косметологу и волосы укладывает не сама, а в парикмахерской.

– Чего тебе надо? – спросила она хмуро, но без прежнего запала.

– Я же сказала – поговорить, – я кротко улыбнулась, – просто поговорить, чаем можешь меня не угощать, если воды жалко…

Она буркнула что-то и мотнула головой в сторону маленького коридорчика, ведущего, надо полагать, на кухню, но перед этим открыла ящик под шкафом, наполненный тапочками, и выбрала для меня самые неказистые. В прихожую выходили две двери, я будто ненароком открыла одну и увидела спальню. Широкая кровать, абрикосового цвета занавески, спадающие красивыми рюшами, покрывало чуть темнее. Еще там был шкаф и какие-то мелочи – тумбочки, столик туалетный.

– Красивая комната! – вполне искренне сказала я. – Уютно у тебя.

Мать зыркнула на меня с неприкрытой ненавистью, но я встретила ее взгляд спокойно и твердо – чего бояться-то? И успела заметить плохо скрытый страх.

– Извини, мне бы руки помыть… – соврала я и сунулась во вторую дверь. Там оказалась не ванная, а гостиная. Большая светлая комната, стены бежевые, занавески на окнах золотистые, отчего комната казалась наполненной солнцем. Цветы у балконной двери, ковер на полу, мягкая мебель…

– Что ты всюду лезешь! – прошипела мать и буквально выдернула меня из гостиной.

Дверь в ванную выходила в тот самый маленький коридорчик. Что ж, там тоже все было на уровне. Я пустила воду и исследовала флаконы с шампунем и разными гелями на полочке. Всюду была только женская косметика, и зубная щетка в стаканчике одна. Стало быть, мать живет одна и никакой мужчина в этой квартире не появляется. И тогда прямо встает вопрос: откуда все это великолепие?

Нашу трехкомнатную квартирку мы продали за весьма скромные деньги, мою однушку купили где-то у черта на куличках, чтобы подешевле. Мать бормотала тогда что-то такое про старый фонд на Петроградской, дескать, дом без лифта, квартира нестандартная и так далее. Я ей поверила. А оказывается, вон у нее какие хоромы! Ремонт шикарный, мебель дорогая, сама явно не работает. На какие шиши это все? Но в данный момент меня волнует другое.

На кухне стоял стеклянный стол и было множество бытовых приборов. Шкафы – темно-розовые, с металлический отделкой.

– Кто такая Валерия Львовна? – спросила я, усевшись за пустой стол. – Кем она тебе приходится?

– Я не знаю эту женщину, – ответила мать, но я смотрела внимательно и поняла, что она врет.

Уж слишком честными глазами глядела она на меня, а сама то и дело облизывала губы и теребила розовое кухонное полотенчико.

Так, начнем сначала. Терпения мне не занимать, да и времени у меня теперь много.

– Валерия Львовна Вальдшнеп, – уточнила я, – моя тетя. Так, во всяком случае, она утверждает…

На всякий случай я решила не сообщать о смерти Валерии Львовны. Как уже говорилось, после всех неприятностей, что со мной произошли, я твердо знаю, что людям нельзя рассказывать про себя ничего. Вообще ничего, потому что любой пустяк они могут повернуть потом мне во вред, тем более такой человек, как моя мать. Ишь, смотрит волком, готова на куски разорвать. Но там, за ненавистью, просматривается явный страх. Чего она боится? Или кого? Неужели моих расспросов?

– Ты зря пришла, – мать наконец разлепила губы, – я ничего тебе не скажу. Так что уходи, я не хочу тебя видеть. Убирайся из моего дома! Ты и так осточертела мне за все эти годы!

– Вот как? – Я не сделала попытки встать. – Я уйду, когда получу ответы на все свои вопросы! Не могу сказать, что так страстно желаю тебя видеть после этих слов, но, мама, если ты так меня ненавидишь, то зачем вообще рожала ребенка?

Я вспомнила, как мать орала на меня в детстве из-за разбитой чашки или порванных колготок, как обзывала тунеядкой и дармоедкой, как причитала на кухне, за что ей такое наказание (то есть я), как отец, не выдержав ее криков, глядел ей в глаза и строго говорил: «Таня…» И только тогда она замолкала.

Мать издала какой-то сдавленный звук и отвернулась.

– Короче! – отрубила я. – Если ты будешь молчать, я с места не тронусь! Если ты будешь орать, я прилипну к стулу. Для того чтобы меня выгнать, ты должна вызвать полицию. Я не шумлю, не буяню, посуду не бью, ты сама меня впустила – вряд ли они приедут. Если же ты станешь меня бить – я прямиком отсюда отправлюсь в травму и зафиксирую побои. И подам в суд. Там наконец мы и разберемся, кто есть кто и откуда у тебя деньги на эту шикарную квартиру!

Про квартиру я ляпнула просто так, но мать проняло. Вот чего она боялась, теперь мне стало ясно.

– Если Валерия Львовна – моя тетка, то тебе или отцу она должна приходиться сестрой, хотя бы двоюродной, – продолжала я. – Это так? Кстати, почему я никогда не слышала от вас про родственников? Бабушки-дедушки, тети-дяди…

– У нас нет родственников, мы с отцом детдомовские… – буркнула мать, – там и познакомились…

– А Валерия Львовна кто? – Мне захотелось стукнуть мать по затылку. Ну что это такое, в самом деле, уперлась рогом – и не отвечает!

– Это соседка… мы раньше вместе жили, в коммунальной квартире… – заторопилась мать.

Но прежде чем она закончила фразу, я уже знала, что она врет. Во-первых, Валерия Львовна всю жизнь прожила в той самой квартирке над магазином, что досталась мне в наследство, а во-вторых… глаза у матери бегали, снова она облизывала губы и теребила в руках розовенькое кухонное полотенчико.

– Не хочешь, значит, по-хорошему… – протянула я, – ну что ж, я помню, что в ту трехкомнатную квартиру мы переехали, когда мне было семь лет, как раз в первый класс пошла. Если я поеду в тот район и пойду в жилконтору, то за небольшую денежку мне дадут сведения, где мы жили раньше. Говоришь, соседка по коммунальной квартире? Отчего же она меня племянницей назвала?

– Ну что ты ко мне привязалась… – Теперь в голосе матери звучала самая настоящая тоска. – Одного я хотела – чтобы все в покое оставили. Так нет, не получается… Ладно, все равно до правды докопаешься, если в ЖЭК пойдешь.

Впервые она открыто посмотрела мне в глаза.

– В общем, так. Ты мне не дочь.

– Слышала уже! – отмахнулась я.

– Да погоди! Значит, выпустили нас с Алексеем из детдома, когда восемнадцать лет стукнуло. А мы с первого класса дружили и тут решили пожениться. Как же – в самостоятельную жизнь выходим! Ну, расписали нас, комнатку дали от государства – восемь метров возле туалета в дремучей коммуналке. И зажили мы самостоятельно. Денег нет, работы не найти приличной, потому как делать ничего не умеем, и по хозяйству тоже ничему нас не научили – жили-то в детдоме на всем готовом. Алешка учиться хотел, в институт поступил на инженера. Дали ему стипендию и пособие как сироте, вот и все деньги.

Я пожала плечами: сама живу в такой же комнатухе, все ж таки их двое было – молодых, здоровых. Люди из провинции приезжают, вообще угол снимают, и то ничего.

– Так и маялись пять лет, пока он учился, – продолжала мать, – а перед самым дипломом случилась беда. Подрабатывал он ночами на заводе химическом. Заснул, да и не успел вовремя аппарат выключить. Там какая-то гадость перелилась, чуть пожар не начался. Оборудование старое было, давно его менять пора. А тут такой удобный случай подвернулся – начальство на Алешку все и свалило. Никто из людей не пострадал, зато следователь такая скотина попался – все орал про экологическую катастрофу и про химическое заражение. В общем, начальство, конечно, отмазалось, все обрадовались, что нашли крайнего, и получалось, что Алешке – верная тюрьма. И загремел бы он на зону вместо диплома, но тут нашла его эта Валерия Львовна.

– Только не говори, что она работала на том самом заводе или в детдоме, – усмехнулась я, – не поверю.

– Твое дело! – отмахнулась мать. – Про завод ничего не скажу, откровенно говоря, понятия не имею, откуда она взялась. Он мне так рассказывал – идет после очередного допроса сам не свой, мысли разные о самоубийстве в голове. Хоть и наивный он был человек, жизни не знал, но следователь, даже и не скрывал, что взятку ждет, чтобы дело закрыть. А откуда у нас деньги?

И тут останавливает его женщина – немолодая, по виду приличная. Слово за слово, разговорились тут же, на лавочке в скверике. Валерия эта полностью в курсе его дела оказалась. И сказала, что может все уладить. Ну, Алешка поначалу грубо с ней разговаривал – дескать, были бы деньги, сам бы все уладил. А так ему с ней расплачиваться нечем. Валерия тут усмехнулась – не все, говорит, деньгами меряется, мне, говорит, другая услуга от тебя требуется. Если согласишься – завтра же твое дело закроют. И никаких претензий к тебе милиция иметь не будет. И рассказала ему коротко, что требуется. – При этих словах мать взглянула на меня с застарелой неприязнью, затем поднялась и налила себе воды из пластиковой бутылки, не предложив мне.

– Ну, прибежал он домой, рассказал мне все, – с тяжким вздохом продолжала мать, – стали мы думать, а выбора-то нету.

– Да чего же она от вас хотела-то? – не выдержала я, хотя уже примерно знала ответ.

– Хотела, чтобы мы девочку, племянницу ее, взяли себе в дочки! – рявкнула мать. – Чтобы никому не говорили, что ты – чужая, приблудная, чтобы фамилию свою дали и воспитывали тебя до совершеннолетия. А там уж как получится.

– Вот оно что… – До меня медленно доходило очевидное.

В голове всплывали картины детства. Вот мать орет на меня из-за двойки по русскому, называет отродьем и предрекает, что я кончу на помойке, как… в это время появляется отец со своей всегдашней присказкой «Таня…» – и мать умолкает.

Вот мать бьет меня по лицу, когда я возвращаюсь с вечеринки одноклассников на час позже веленого, а когда я не выдерживаю и называю ее фашисткой, она в ярости режет ножницами мое новое и единственное выходное платье.

Вот она безжалостно насмехается над моей фигурой и лицом, после того как я сдуру рассказала ей, что увлеклась одним мальчиком в театральном кружке. Здорово поплясала она тогда на моих косточках, и это в четырнадцать лет, когда и так-то жизнь не мила!

Все детство я не раз задавала себе вопрос, за что она меня так не любит. Теперь многое стало ясно. Но не все.

– Валерия Львовна объяснила, зачем ей все это нужно? – глухо спросила я. – Она что-нибудь говорила о моих родителях? О моих настоящих родителях?

– Сказала, что они погибли в автокатастрофе, – буркнула мать, – а ты тоже была с ними, но выжила, только память потеряла.

– Потеряла память? – Я даже привстала со стула.

Ну да, я помню себя с семилетнего возраста, мы как раз переехали в новую квартиру. Но что было раньше? На мои вопросы отец, конечно, что-то говорил, но ведь это было неправдой, я не жила с ними в раннем детстве. Как жаль, что я ничего не помню из той, прошлой жизни… Было бы гораздо легче, если бы я знала, что родители мне неродные. От чужих людей ведь не ждешь нежности и теплоты. И я не задавала бы себе бесконечные вопросы, за что меня так не любит мать. Даже не хочу называть эту женщину этим словом.

– Ты, конечно, была против… – заговорила я, – но тогда зачем же согласилась?

– А у меня был выбор? – огрызнулась мать. – Когда этот урод умудрился вляпаться в криминал.

– Ну, развелась бы с ним, – я подлила масла в огонь, – его бы посадили, а ты бы жизнь новую начала…

– Где? В той дремучей коммуналке? – вскинулась она и тут же поняла, что я ее поймала.

– Вот-вот. Стало быть, Валерия Львовна за то, что вы меня в дочки взяли, не только отца от тюрьмы отмазала. А еще квартирку трехкомнатную в новом доме вам устроила и, надо полагать, денег отвалила?

Мать дернулась, и тут я догадалась, что мы подошли к самому главному. То есть для нее, только это ее и волновало.

В самом деле, во всей этой истории была некоторая странность. Валерия Львовна явно боялась огласки. Она пыталась меня спрятать. Об этом говорил и выбор семьи – молодые люди, но небогатые, да еще неприятности у них серьезные. Опять-таки родственников у них никаких нету, поменяли жилплощадь – и никто ничего не узнает. Она сама небось и документы все оформила, а что, и тогда за деньги все можно было. Но, зная свою мать, я ни за что не поверю, что она согласилась взять ребенка просто так. Это же на всю жизнь обуза.

– Ну? Так сколько денег отвалила вам Валерия Львовна за то, чтобы вы взяли меня в дочки? – прикрикнула я на мать.

– Ты не представляешь себе, сколько денег на тебя уходило… – прошипела она, – все так дорого…

Ага, я вспомнила бесконечные резиновые сосиски и холодные макароны, что подавала к ужину мать, и как я долго и униженно выпрашивала у нее деньги на мороженое. И еще она вечно скандалила с отцом из-за денег. Помню, я еще удивлялась, как ей не надоест, ясно же, что отец физически неспособен заработать большие деньги. Оказывается, споры были не беспредметными, речь шла о самых реальных деньгах, о деньгах, которые дала им Валерия Львовна. На мое, между прочим, содержание.

– Он вечно трясся, что милиция заподозрит, – проворчала мать, – дескать, откуда у нас деньги? И вообще говорил, они не наши, они девочке принадлежат.

– Совестливый был человек, – согласилась я, – дал слово – и держал его. А вот ты, как только он умер… Ладно, последний вопрос. Валерия Львовна никак с вами не общалась?

– Она такое условие поставила: чтобы никакой связи, чтобы мы имя ее забыли и тебе про нее не рассказывали никогда. Иногда только, раз в год, отец посылал твои фотографии. На почту, до востребования, какому-то Никодиму Никодимовичу… фамилии я не помню.

Ага, стало быть, в том плюшевом альбоме были мои снимки уже после семи лет. И куда же они делись? Кто-то вырвал их поспешной рукой, не сама ли Валерия Львовна? И зачем? Точнее, почему?

– Значит, когда отец умер, ты решила воспользоваться теми деньгами, – сказала я, вставая, – меня ты просто обманула, всунула в однушку на краю города, а сама отхватила себе эти хоромы. Достойный поступок, но, зная тебя хорошо, я не удивляюсь.

– Ты ничего не докажешь! – завизжала она, переходя на ультразвук. – Эти деньги были неофициальные, они нигде не значились! Я ничего тебе не отдам!

Стул упал с грохотом, я взглянула в ее лицо и отшатнулась – до того оно было ужасно.

– Да подавись ты этими деньгами! – с сердцем произнесла я. – Ничего мне от тебя не надо! И так уже наслушалась от тебя гадостей за все детство! У тебя дочери нет, а у меня – матери. Нет и никогда не было! Отец был все же человеком, а ты – жадная стерва! Ничего в тебе нет – одна жадность! Противно с тобой рядом находиться!

С этими словами я развернулась и покинула эту ухоженную квартирку, зная, что никогда больше сюда не вернусь. Впрочем, меня сюда и не пригласят.

Я вышла от матери в расстроенных чувствах. То, что я только что узнала, перевернуло все мои представления о собственной жизни, представления о самой себе. Это нужно было переварить, нужно было привыкнуть к этой новой себе…

И куда мне сейчас податься?

Только не домой! Увидеть свекровь, услышать ее фальшивый, слащавый голос – брр! Только не это!

С другой стороны, мне не хотелось идти в антикварный магазин, доставшийся мне от тетки. Как-то там было неуютно, особенно после визита той странной и подозрительной парочки – долговязого фальшивого слепого и его коротышки-поводыря…

Все же где-то мне нужно было посидеть, чтобы привести в порядок свои мысли, и, увидев вывеску кафе, я зашла туда и села за свободный столик.

Кафе было почти пустым, и ко мне тут же подошла официантка, этакая зрелая блондинка в соку. Я заказала большую чашку кофе с молоком, сухое пирожное и погрузилась в свои мысли.

Значит, моя мать – вовсе не моя мать… ну, это хотя бы отчасти объясняет ее неприязненное отношение ко мне! Но все же должна у человека быть какая-то совесть…

– Вы разрешите к вам подсесть? – раздался вдруг рядом со мной вкрадчивый мужской голос.

Я вздрогнула и подняла голову.

Возле моего стола стоял совершенно лысый человек в круглых очках и клетчатом коротком пиджачке. Глаза его за стеклами очков казались очень большими и какими-то беззащитными, поэтому я удержалась от грубого ответа и проговорила довольно вежливо:

– Кажется, здесь полно свободных столиков.

– Да, это так, но я хотел бы поговорить с вами, Антонина Алексеевна.

– Вот как? – Я внимательно пригляделась к нему. – Мы с вами, кажется, не встречались. Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Так можно я присяду? – Не дожидаясь разрешения, он сел рядом со мной и положил на стол кожаную папочку.

– Раз уж вы сидите, – поморщилась я, – объясните, кто вы такой и чего от меня хотите.

– Я адвокат, – ответил незнакомец и, сняв свои круглые очочки, принялся тщательно протирать их платком.

Без очков глаза у него стали маленькими и колючими.

– А имя у вас есть? – поинтересовалась я. – Должна же я вас как-то называть!

– Да, конечно. – Он водрузил очки на нос и протянул мне визитку. На белом картоне было напечатано золотыми буквами:

«Промышлянский Альберт Альбертович».

И больше ничего – ни профессии, ни телефона, ни адреса. И фамилия какая-то скользкая, не внушающая доверия.

– И чего же вы от меня хотите, Альберт Альбертович? – Я поглядела на него с прищуром.

– Видите ли, мои собственные желания тут ни при чем… – начал он, но тут же замолчал.

Я проследила за его взглядом и увидела приближающуюся официантку. Она принесла заказ и, перехватив мой взгляд, выразительно подняла брови – мол, что это за старый хрен к тебе подсел? Если он пристает, могу помочь от него избавиться… я в ответ чуть заметно улыбнулась – мол, все в порядке, сама разберусь.

Официантка ответила глазами: твое дело, поставила на стол чашку и тарелку и на этот раз обратилась к самому адвокату:

– Мужчина, а вы что-то будете заказывать?

– Кофе, – ответил тот сухо.

– Понятно, что кофе, – не сдавалась блондинка. – Кофе бывает разный: эспрессо, американо, капучино, латте…

– Просто кофе!

– Значит, эспрессо… – и официантка удалилась, весьма выразительно покачивая бедрами.

– Итак, мои желания тут ни при чем, – продолжил адвокат с прежнего места. – Я нашел вас по просьбе моего клиента, который хочет сделать вам предложение… осмелюсь добавить – весьма выгодное предложение!

Он замолчал, и я задала ему два напрашивающихся вопроса:

– В таком случае, кто же ваш клиент и чего он от меня хочет?

– На первый вопрос я не уполномочен отвечать. – Адвокат поджал губы, как будто увидел в своей чашке таракана. – Мой клиент хотел бы сохранить анонимность.

– А как насчет второго? Или вы пришли просить у меня то – не знаю что?

Этот тип мне не понравился с первого взгляда, да еще его странные предложения… я поняла, что ничего хорошего мне ждать не приходится.

– Нет, конечно. – Он изобразил губами вежливую улыбку. – Разумеется, я изложу вам суть предложения. Насколько мне известно, вы унаследовали некую собственность. Так вот, мой клиент хотел бы эту собственность приобрести, причем на весьма выгодных для вас условиях…

– Вы говорите об антикварном магазине? – уточнила я на всякий случай.

Адвокат подскочил на месте, как резиновый мячик, испуганно оглянулся и замахал руками:

– Тише! Тише! Не нужно произносить эти слова вслух! Мало ли вокруг посторонних людей?

– Не знаю, чего вы так испугались, – проворчала я. – Как-то не похожи вы на официальное лицо. Откуда у вас сведения о моей собственности?

Он, естественно, промолчал, тогда я рассердилась.

– Знаете что, – твердо сказала я, – я не собираюсь продавать магазин.

– Но Антонина Алексеевна! – взмолился он, сложив руки. – Вы же ничего не понимаете в антикварном бизнесе! Зачем вам эта головная боль?

– В самом деле – зачем? – протянула я задумчиво.

– Вот именно, – обрадовался Промышлянский, – эта обуза свалилась на вас ни с того ни с сего и не сулит вам ничего, кроме неприятностей. Воспользуйтесь случаем и отделайтесь от магазина! Я вам настоятельно советую! Прислушайтесь к голосу рассудка!

Он говорил правильные вещи. Но вид этого адвоката, его суетливые движения и бегающие глазки твердили другое. А именно, что он жулик, да такой, что пробу ставить негде, и никакой нормальный человек не станет иметь с ним дело. К тому же я вовсе не собиралась продавать магазин, при получении наследства мне поставлено было такое условие. Судя по всему, этот мерзкий тип про условие не знал, а я не желала ничего ему рассказывать.

– Я не хочу его продавать – и все! – отрезала я и демонстративно взглянула на часы, давая понять, что разговор закончен.

– Но вы даже не выслушали мое предложение! – торопливо проговорил адвокат. – Оно вас, несомненно, заинтересует! Мой клиент предлагает вам очень значительную сумму…

– Не хочу даже слушать, – отрезала я. – Ваше предложение меня не интересует.

– Но Антонина Алексеевна, – не сдавался адвокат. – Так дела не делаются! Выслушайте предложение моего клиента – и уверяю вас, вы не сможете от него отказаться…

Тут возле нашего столика снова появилась официантка с чашкой кофе на подносе. Я взглянула на нее весьма выразительно и показала глазами на своего настырного собеседника. Она усмехнулась одними губами, чуть заметно кивнула… и тут же, как в замедленном кино, чашка кофе опрокинулась на брюки адвоката.

Он вскрикнул, вскочил и закричал на официантку:

– Вы с ума сошли!

– Ох, как неудачно получилось! – запричитала та и принялась тереть его брюки салфеткой. – Извините, мужчина… главное, я ведь перепутала – вы заказывали эспрессо, а я принесла капучино… хорошо хоть, не очень горячий, ожога не будет… капучино, правда, плохо отстирывается, но, может, в химчистку…

Она принялась с удвоенной энергией оттирать пятно, но адвокат раздраженно оттолкнул ее и устремился в сторону туалета, на ходу приговаривая:

– Черт знает что! Безобразие!

Я усмехнулась, поблагодарила официантку, сунула ей деньги, прибавив щедрые чаевые, и покинула кафе, пока настырный Альберт Альбертович не вернулся.

На улице я приняла решение – разобраться с этим антикварным магазином во что бы то ни стало. Вот подсунула мне тетушка заботу… Я тут же устыдилась: Валерия Львовна не производила впечатления пустой вредной женщины. Очевидно, что во всех ее действиях был свой скрытый смысл. Пока что я выяснила только, что она после смерти моих настоящих родителей опасалась за меня, поэтому отдала незнакомым людям, чтобы меня не нашли.

Кто? Это предстоит выяснить.

Внезапно я остановилась посреди дороги, пораженная страшной мыслью. Ведь катастрофа, в которой погибли мои настоящие родители, явно была не случайной. Перед глазами вдруг встала стена огня, на меня полыхнуло багровым жаром, я физически ощутила, как опалились брови и волосы.

Тут кто-то толкнул меня в спину.

– Чего на дороге встала, раззява? – рявкнул краснорожий мужик, дыхнув на меня застарелым перегаром. – Людям не пройти!

В довершение к прочим радостям в слове «людям» он сделал ударение на второй слог.

Я посмотрела ему в глаза и представила, что это тот самый тип, что устроил аварию моим родителям. Испортил тормоза в машине или еще что-нибудь…

Вы не поверите, но мужика отбросило назад метра на три, он даже упал на асфальт. Но тут же вскочил, поглядел на меня ошалело и бросился бежать, протрезвев со страху.

Вот так вот. Я пошла дальше, не торопясь вырабатывая план действий. Первое. Нужно потрясти как следует этого старого пройдоху Никодима Никодимовича. Пускай перестанет охать и причитать, он многое знает, ведь это на его имя Валерия Львовна получала мои фотографии. И про тех двоих, что приходили искать какую-то монету, он тоже должен знать. И пускай покажет мне документы на магазин, я все-таки знакома с бухгалтерским делом, разберусь, как там и что.

Второе. Попытаться открыть тот самый второй ящик комода в спальне Валерии Львовны, возможно, там я найду ответы на свои вопросы. Хотя бы на некоторые.

Третье. Разрулить отношения с семейкой, потому что, с точки зрения свекрови, я веду себя подозрительно. Ну ладно, одну ночь дома не ночевала, это еще куда ни шло, но если я исчезну на неделю, то она всполошится, начнет названивать мне на работу (выудила, зараза, телефон магазина!), узнает, что меня уволили, и тогда пиши пропало. Как я уже говорила, свекровь относится ко мне, в общем, неплохо, но настороженно. Держит руку на пульсе.

Хотя какого черта ей плохо ко мне относиться, если она сама, можно сказать, поженила нас с Виталиком? Как ни крути, а ведь это была ее инициатива.

Был соблазн просто исчезнуть. Нет меня, пропала, испарилась! Но это, конечно, несерьезно, так дела не делаются. Но как же мне не хочется их видеть…

Ладно, позвоню мужу и скажу, что у моей подруги обнаружили свинку, а эта болезнь очень опасна для мужчин. Так что теперь буду в карантине дней десять. За это время решу свои проблемы. Про свинку муж поверит, он очень трясется над своим здоровьем.

Но зайти домой все же придется, хоть вещи кое-какие взять. А то у меня одни джинсы, сегодня в них жарковато. И еще у меня в укромном месте лежат накопленные тяжкими усилиями девятнадцать тысяч рублей. Может быть, кому-то такая сумма и покажется мелочью, но мне пришлось во многом себе отказывать, чтобы скопить эти деньги.

Дело в том, что муж мой со всеми добавками за стаж, образование, классное руководство и что-то там еще получает в школе двадцать пять тысяч. Работать на две или хотя бы полторы ставки ему не разрешает мама – Витеночек утомится. Лучше, она говорит, мы будем жить скромнее. Куда уж скромнее…

Потому что мой оклад кассира в магазине составляет двадцать три тысячи. На семейном совете мы постановили, что кладем в общий бюджет по пятнадцать тысяч, надо сказать, что свекровь ведет строгий учет, умудряется на эти деньги кормить своего сына три раза в день, да еще остается на хозяйственные нужды. Дальше я исхитрялась как могла – работала сверхурочно, да еще мы с Катериной по очереди убирали магазин после закрытия. Я копила на путевку в Турцию.

У мужа большой отпуск – учительский, два месяца, в июле он ездит с учениками в тематические походы по литературным местам. В Пушгоры, в Ясную Поляну, в Пенаты, наконец, или в село Рождествено, где совсем недавно отстроили мемориальный дом Набокова. Туда вообще очень удобно – совсем рядом Выра и есть музей в виде почтовой станции, все как у Пушкина в «Станционном смотрителе», так что одной поездкой можно убить двух зайцев.

Не подумайте, что я была там, просто каждую поездку муж в подробностях пересказывает свекрови, да еще по нескольку раз, так что я волей-неволей все выслушиваю.

А в августе муж с мамой едут в пансионат под названием «Сосенки», что на Карельском перешейке. У свекрови там работает старинная приятельница, она устраивает путевки со скидкой. Сами понимаете, в «Сосенках» мне делать нечего. Прошлым летом я вообще не брала отпуск, потому что меняла работу, а в это мы с Ленкой Соловьевой намылились в Турцию. Да вот только теперь вряд ли получится. Но денежки, конечно, надо забрать.

В маршрутке меня осенило, что сегодня суббота и у мужа в школе праздник Последнего звонка. Надо думать, он задержится там подольше – учителя это дело отметят в узком кругу. А свекровь по субботам ходит в поликлинику на физиотерапию. Летом в субботу там мало народу. Свекровь вообще любит лечиться, особенно же она обожает процедуры с красивыми учеными названиями. Насколько я помню, сейчас она проходит цикл процедур под странным названием «амплипульс». Так что у меня есть шанс проскользнуть в квартиру незаметно.

Настроение сразу улучшилось.

Я приехала как раз вовремя, потому что едва не столкнулась со свекровью, выходящей из подъезда. Пришлось спрятаться за припаркованную машину. Свекровь выглянула из подъезда и с опаской осмотрела двор, как будто боялась, что сейчас ей залепят мячом в глаз или уронят на голову цветочный горшок. Во дворе никого не было – лето, суббота, так что она пересекла двор и пошла по переулку в сторону поликлиники.

Одним прыжком я оказалась у подъезда и взлетела на свой этаж. Времени у меня мало, она быстро вернется – после процедуры сразу домой, ни на что не отвлекаясь. Свекровь вообще не любит, как она сама говорит, разбрасываться. По магазинам она ходит быстро – взяла нужное и пошла, не болтается по ларькам в рассуждениях, чего бы ей хотелось, не заговаривает с продавщицами, не точит лясы с соседками, не сидит на лавочке возле дома. Она вечно торчит в квартире. Что-то убирает, что-то готовит, радио слушает. Ну, ее дело, как время проводить.

Прежде всего я достала спрятанные деньги.

Все на месте, две бумажки по пять тысяч и девять – по одной. Затем я бросила в сумку трусики и лифчик, пару футболок, длинную шелковую блузку, белые брюки, а также новый пиджак в цветочек. И еще коротенькое платьице в горошек, которое мне очень шло, даже эта зараза Зойка Желудева прошипела что-то одобрительное, когда увидала. Напоследок я сунула в сумку новый, ненадеванный купальник. Купила его к поездке, уж очень понравился, так что сейчас жалко было оставлять. Потом взяла себя в руки и достала папочку с документами. Аттестат об окончании средней школы, диплом техникума, еще какие-то бумажки…

И вот, когда в прихожей я пыталась запихнуть в сумку босоножки и балетки, в двери заскрипел ключ.

Что случилось? Неужели свекровь забыла что-то и вернулась? Не может быть, она никогда ничего не забывает, всегда очень тщательно собирает сумку. Может, муж сбежал со своего банкета? Вот уж совершенно некстати…

Возблагодарив бога за то, что на мне удобные кроссовки, я горной козочкой скакнула за угол коридора, запихнув по дороге свою сумку под галошницу.

Дверь открылась, послышался голос свекрови. Она говорила с кем-то на повышенных тонах. Вот интересно, кто это с ней притащился? Судя по шагам, это был мужчина.

– Я вам еще раз повторяю, – говорила свекровь, – я ничем не смогу вам помочь. Совершенно ничем! Я ничего не знаю о Лиде. Она не выходила на связь!

– Этого не может быть! – ответил хрипловатый, глухого, низкого тембра голос.

Было такое впечатление, что человек выталкивает из себя слова с трудом.

– Этого не может быть! – повторил он. – Человек не может так просто исчезнуть. Она должна была оставить вам адрес или хотя бы сказать, куда собирается ехать! Насколько я знаю, Лида была женой вашего сына, официальной женой, фамилию поменяла…

– Слушайте, кто вы такой? – взвизгнула свекровь. – Откуда вы все про нас знаете? На каком основании вы врываетесь в квартиру и учиняете мне допрос?

Вот это номер! Оказывается, мой муженек, этот форменный козел хоть по гороскопу, хоть по внутреннему содержанию, уже имел одну жену до меня! Нет, ну это ж надо! И ничего мне не сказал…

Но гораздо больше этого факта меня удивил голос свекрови. В жизни не слыхала, чтобы она так визжала. И в голосе ее звучал страх. Я хотела уже объявиться, чтобы свекровь была не одна с этим мужиком, но решила пока подождать.

– Я вовсе не учиняю вам допрос, – ответил мужской голос довольно спокойно, – вы сами меня пригласили в квартиру. И я уже говорил вам, кто я такой – родственник Лидии Воробьевой, ее брат.

– Она утверждала, что у нее нет братьев. – Теперь свекровь говорила гораздо спокойнее, видно, пришла в себя.

– Я – двоюродный брат, – сказал мужчина, – матери наши были сестрами. Мы с Лидой вместе росли в Вейске.

– В Вейске? – вскинулась свекровь. – Не знаю ничего ни про какой Вейск, она с моим сыном познакомилась в Туапсе. Сын сопровождал группу школьников, потом задержался… ну вот и…

– Но все-таки, что случилось с Лидой? – Голос мужчины был тверд как металл.

– Ничего не случилось! – поспешно ответила свекровь. – Просто они разошлись. Ваша сестра… вы уж извините, но она никак не подходила моему сыну.

– Ну понятно, свекровь всегда против…

– Да, против! – закричала свекровь. – Я и не скрывала, что была против этого скоропалительного брака! Сами посудите – живешь себе спокойно, и вдруг сын привозит из отпуска какую-то… ну неважно, он сказал, что любит ее и хочет на ней жениться. Что мне оставалось делать? Я же не враг своему сыну, пришлось согласиться. Мы ее приняли, прописали, а потом…

– А потом? – спросил мужчина.

Мне вдруг ужасно захотелось посмотреть на него. С кем это свекровь вдруг разоткровенничалась? С одной стороны – первый раз человека видит, а вдруг впустила в квартиру. Но держит в прихожей, даже в кухню не позвала. Вроде бы говорит, что ничего не знает, а сама распинается. Непонятно.

– Так что случилось потом? Куда она делась, я вас спрашиваю?

– Она вела себя отвратительно, – скороговоркой бормотала свекровь, – я уж не говорю, что она грубила мне и ужасно относилась к Вите. Она… она была развратной женщиной… мне не стыдно говорить так о вашей… гм… родственнице.

– Да я понимаю… – буркнул мужчина.

Я вытянула шею и попыталась заглянуть за угол. Нет, никак не получится, эти двое стоят напротив, кто-то меня обязательно заметит. В зеркале отражалась только нижняя часть ног визитера. Брюки были так себе, но вот ботинки хорошие. Светло-коричневые дорогие ботинки. Итальянские, надо думать.

– Она изменяла моему сыну, она дошла до того, что приводила своих мужчин сюда, в эту квартиру! – говорила свекровь. – В общем, долго это продолжаться не могло, они серьезно поговорили и расстались. Лидия уехала.

– Куда? Куда она уехала? В какой город?

– Да я-то откуда знаю! – рявкнула свекровь. – Уехала – и слава богу, мы уж перекрестились! Все, больше ничем вам помочь не могу, так что давайте простимся! Не смею вас задерживать!

– Но должна была она хоть какую ниточку оставить… – бормотал мужчина, не делая попыток уйти.

– Вы же родственник, – теперь в голосе свекрови явственно слышалось ехидство, – если уж она вам весточку не прислала, так чего же от нас-то хотите…

– Может, ее муж что-то знать может?

– Еще чего! – заорала свекровь. – Мало она моему сыну гадостей сделала! Забыл он ее напрочь, давно забыл! И не сметь к моему сыну приставать с расспросами, он ничего не знает! И вообще – пошел отсюда, видели мы таких двоюродных!

Из прихожей послышалась возня, потом хлопнула дверь. Свекровь шумно перевела дух, а я затаилась за углом, теперь уж точно не стоит показываться ей на глаза.

И тут же я услышала, как свекровь нервно нажимает кнопки мобильника.

– Витя? – спросила она вполголоса. – Виталик, мне срочно нужно с тобой поговорить! Да, сейчас выхожу, встреть меня во дворе школы. Это важно!

Дождавшись, когда дверь за свекровью захлопнулась и в квартире наступила тишина, я выждала для верности еще минут пять и выбралась из своего укрытия.

Интересные вещи я сегодня узнала!

Оказывается, мой уникальный муж уже был женат до меня…

Выходит, я не первая такая дура!

Впрочем, некоторые женщины до того хотят замуж, что могут выйти хоть за маньяка-убийцу… Не мне бы говорить… Вот за каким чертом я вышла за него замуж? Свекровь совершенно голову заморочила, вцепилась в меня, как репей в собачий хвост, а я дала слабину. Тогда я была в таком состоянии, что совершенно не могла сопротивляться. И вот интересно, где была моя тетя Валерия Львовна два года назад, когда меня крупно подставили и мне грозил нешуточный срок? Если уж она отца моего в те строгие советские времена от тюрьмы спасла, стало быть, были у нее возможности! Помогла бы племяннице, глядишь – не нужно было бы квартиру продавать и замуж за этого многоженца выходить…

Но вот что интересно: я ведь видела его паспорт, и не раз. И отметки о заключении брака в нем не было…

Ладно, подумаю об этом позднее. Сейчас у меня есть более срочные дела.

Я прихватила сумку со своими вещичками и выскользнула из квартиры.

На первом этаже возле почтовых ящиков возилась уже знакомая мне почтальонша – та самая, которая передала мне повестку к нотариусу. И тут во мне взыграло любопытство. Я остановилась возле почтальонши и проговорила как можно приветливее:

– Здрасте! Как поживаете?

Она оглянулась на меня удивленно и недовольно, но тут же узнала и, должно быть, вспомнила, что прошлый раз ей перепали от меня кое-какие денежки. При этом приятном воспоминании на лице у почтальонши проступила фальшивая улыбка, она ответила на мое приветствие и выжидательно замолчала.

– Вы ведь здесь давно работаете… – начала я неуверенно.

– Ох, давно! – пригорюнилась почтальонша. – И за все время хоть бы кто слово доброе сказал…

– И вы ведь Шерстоуховых знаете? – продолжила я осторожно, стараясь не спугнуть вредную тетку.

– Ну, допустим, что знаю… а что это ты ими интересуешься? Ты ведь из той же двенадцатой квартиры, должна их лучше меня знать!

– Так-то оно так, – согласилась я. – Только я-то здесь недавно, не то что вы… вот вы скажите мне, Виталий, Зинаиды Марковны сын, он что – был раньше женат?

– Ах, вот ты о чем! – почтальонша поджала губы. – Я про людей плохого никогда не говорю, исключительно хорошее, только зря ты, девонька, на него глядишь. Нестоящий он мужик… Пустой и несерьезный, даром что учитель.

Я вполне могла подписаться под этими словами, но сейчас у меня были другие заботы.

– Так все-таки, был он женат или нет?

– Вот никогда вы, молодые, советов не слушаете… – вздохнула почтальонша и продолжила: – Я про людей плохого никогда не говорю, особенно если зря, только эта Лидка такая шалава была – пробу негде ставить!

– Это вы про жену его бывшую? – уточнила я, вспомнив, что свекровь характеризовала свою предыдущую невестку примерно такими же словами.

– Бывшую там или не бывшую – это я не знаю, в паспорт не заглядывала, а только говорю тебе – шалава она была, каких поискать! Извиняюсь, конечно, за выражение!

Она доверительно понизила голос и продолжила:

– И то сказать – откуда он ее привез? Уехал в отпуск один, а вернулся с женой. Чему уж тут удивляться? Приличная женщина очертя голову замуж не бросается! Да еще за такого, как этот Витька… Сразу видно было, что прописка ей нужна в большом городе! И очень мы удивились, что Зинаида на такое согласилась. Но, – почтальонша придвинулась ко мне еще ближе, – у нее свой расчет был, у Зинаиды-то… Они, понимаешь, с сыном жили в коммуналке, две комнаты занимали, а тут как раз бабуля Самохвалова, соседка их, в чьей ты комнате теперь, болеть начала…

Почтальонша искоса взглянула на меня.

– Ну, Зинаида и подумала, что если у них трое прописаны будут, то им эту комнатку после бабкиной смерти оставят! Ан не тут-то было! У бабки-то наследник оказался, не знаю уж, кто он ей был – седьмая вода на киселе. Выкупайте, говорит, комнату по рыночным ценам! А у них денег за душой ни гроша! Всего имущества, что вошь в кармане да блоха на аркане! Вот ты мне скажи – что это за мужик, который мало-мальски заработать не может? Ладно бы пил – ну, тогда все понятно. Или инвалид какой, без рук без ног, – с такого какой спрос?

Я невольно покивала, соглашаясь.

– Впрочем, может, он на голову больной? – раздумчиво спросила почтальонша.

– Черт его знает! – честно ответила я.

– И то верно, в душу человеку ведь не влезешь! – согласилась она. – В общем, у Шерстоуховых скандалы с этой комнаты и начались. То есть Зинаида-то, видно, невестке и говорит: достань денег, чтобы комнату выкупить. Та послала ее подальше, с той поры и пошло – как с цепи баба сорвалась! Мужиков посторонних водила, не скрывалась, все соседи видели!

Я подумала, что соседи, как ни скрывайся, все равно увидят.

– Ну, Витьке-то говорить все же постеснялись в лицо. – Почтальонша снова поджала губы. – А мамаше его глаза раскрыли. Она тогда работала еще… Ну, как уж она поступила, я не знаю, тоже вмешиваться в дела молодых – себе дороже обойдется. В общем, тянула она время, все не решалась, а потом как-то Витька пришел домой не вовремя и застал свою Лидку с мужиком прямо в постели! Срамота!

Почтальонша выразительно взглянула на меня.

– И главное – мужик-то тот слова доброго не стоит! Уж на что Витька парень незавидный, а этот и того хуже. Внешне неприглядный, тихий какой-то, голова вбок. В ателье по ремонту бытовых приборов работал, тут рядом. Да на него только глянешь – сразу понятно, что ни любви с него, ни денег, а она, вишь, с ним захороводилась, домой привела!

Мужик-то слинял по-быстрому, а Лидка с Витькой ругаться начали. Тут и Зинаида подоспела, как-то их утихомирила, и с тех пор Лидку в доме не видали! Спровадили они ее по-тихому. Но, я тебе скажу, как съехала она, так сразу тише в доме стало! Даже звание этому дому присвоили – дом высокой… этой, как ее… еще программа такая есть в телевизоре… ах да – дом высокой культуры быта!

– Значит, развелись они, и Лидия сразу уехала? – продолжила я расспросы.

– Развелись там они или не развелись – это я не знаю, а только, по всему выходит, уехала она куда-то. Раз тихо в доме стало – стало быть, уехала, а как же иначе?

– А куда уехала, вы не знаете?

– Откуда же мне знать? – Почтальонша опять поджала губы. – Я про людей лишнего никогда не говорю, особенно чего не знаю! Года три как ее не видно, а уж куда – это мне неизвестно! Я не это… не справочное бюро и не отдел кадров!

– А может, ей письма какие-то приходили или еще что?

– Ничего такого не знаю! – отрезала она. – И вообще нам об этом с посторонними говорить не положено!

Она замолчала, но по едва уловимым признакам я почувствовала, что чего-то она недоговаривает.

– Разве же я посторонняя? Я ведь в той же квартире живу!

– Мало ли что в квартире…

– Вот еще что. – Я вытащила кошелек. – У меня такая привычка: если кто ко мне по-доброму, то и я так же…

С этими словами я достала из кошелька купюру и с задумчивым видом зажала ее в кулаке.

Глаза у почтальонши забегали, то и дело останавливаясь на моей руке с денежкой. Она шумно сглотнула и проговорила:

– Я и правда, девонька, не знаю, куда она уехала. Знала бы – так непременно бы сказала. Если человек ко мне по-хорошему…

Она выдержала небольшую паузу, чтобы подчеркнуть следующие слова, и проговорила:

– А насчет писем и такого прочего – как раз сегодня на ее имя письмо пришло, я хотела в ящик положить, но имя прочитала и подумала: обратно надо нести, потому как адресат выбыл в неизвестном направлении. А с этими выбывшими адресатами ничего не дождешься, кроме хлопот. Но раз уж ты, девонька, из той же квартиры, так, может, отдать тебе это письмо и дело с концом? А то с выбывшими адресатами одна морока! Отсылать их обратно, все такое…

Она достала из своей сумки мятый конверт и задумчиво уставилась на мою руку.

Я протянула ей сложенную пополам купюру, она отдала мне конверт, и мы разошлись, довольные друг другом. Правда, напоследок почтальонша выдала мне бесплатный совет:

– Не думай ты насчет этого Шерстоухова! Пустой он человек, нестоящий! Если даже эта Лидка от него сбежала… Сама посуди – станет баба мужиков водить в тот дом, где с мужем живет, да еще со свекровью? Ведь сразу же все известно станет! Значит, нисколечко она мужем своим не дорожила, раз так себя вела!

Я вышла на улицу и только тогда взглянула на конверт.

На нем было указано имя адресата – «Шерстоухова Л. Е».

Лидия Евгеньевна? Лидия Ермолаевна? Какое еще может быть отчество на «Е»?

Да в конце концов не все ли мне равно?

На всякий случай взглянула я и на адрес отправителя. Там был отпечатан штамп – Ателье ремонта «Золотые руки». И адрес – недалеко, в паре кварталов от нашего дома.

Что за письмо может прийти из ателье ремонта? Допустим, могут сообщить, что заказ готов, и просят получить как можно скорее… но вот странно – эта Лидия уехала уже три года тому назад, а ее заказ только сейчас выполнили?

Впрочем, все это меня нисколько не волновало.

Похоже, я зря отдала почтальонше свои кровные деньги. Я-то надеялась, что письмо поможет мне что-то узнать о первой жене моего уникального мужа, а это оказалось всего лишь завалявшееся на почте просроченное извещение из ателье ремонта. Вот уж совершенно бесполезная бумажка…

Я машинально спрятала письмо в сумку и хотела уже свернуть к автобусной остановке, как вдруг замерла на месте, услышав знакомый голос.

– Ну как же так, – говорил высокий мужчина средних лет. – Я к вам издалека приехал…

– Как хотите, гражданин, а приемные часы у нас закончились, – отвечала ему сильно накрашенная особа женского пола и неопределенного возраста. – Вы вот, к примеру, кем работаете?

Разговор, свидетелем которого я невольно оказалась, происходил возле дверей жилконторы. Эта жилконтора располагалась в соседнем с моим подъезде. Мне туда приходилось пару раз заглядывать по вопросу прописки, поэтому я сразу узнала накрашенную даму – это была наша паспортистка Нинель Романовна.

Свекровь ее не уважала, говорила, неодобрительно поджав губы, что у паспортистки единственная цель в жизни – найти себе нового мужа взамен прежнего, который полтора года назад ушел от нее к женщине-стоматологу, и на достижение этой цели она бросила все свои силы и средства. Ради этого Нинель носила короткие не по возрасту юбки и блузки с экстремальным вырезом (как говорится, чем больше лет, тем глубже вырез), ради этого она пользовалась дорогими терпкими духами и очень яркой, вызывающей косметикой.

И утром и вечером, и в будни и в праздники Нинель Романовна была всегда при полном параде. Иногда ее вид напоминал боевую раскраску шамана племени моси (живет такое племя в Африке, муж свекрови рассказывал, они совсем дикие, вроде бы неверных жен на костре варят с кореньями и приправами и съедают всем племенем). Так вот, когда происходит это знаменательное событие, шаман выглядит примерно так, как наша паспортистка.

Но вовсе не ее голос заставил меня испуганно остановиться.

Мне показался удивительно знакомым голос ее собеседника.

Я пригляделась к нему повнимательнее…

Кажется, я прежде не видела этого человека.

Высокий, худой, немного сутулый, весь какой-то выцветший и надломленный, как будто только недавно выздоровел после тяжелой болезни. Лицо покрывала сетка глубоких морщин и тусклый буроватый загар – не такой, какой появляется после посещения южного курорта, а такой, какой приобретают после долгой тяжелой работы под открытым небом. И костюм сидел на нем неловко, неаккуратно, как будто этот мужчина не привык носить обычную одежду. Единственное, что было на нем хорошим и дорогим, – это ботинки, итальянские светло-коричневые ботинки хорошей кожи…

Ну да, это были те самые ботинки, которые я увидела, когда пряталась в своей комнате во время разговора свекрови с незнакомцем! Так вот почему его голос показался мне таким знакомым! Это он расспрашивал свекровь о первой жене моего мужа… кем он представился – кажется, ее двоюродным братом?

Отчего-то мне совсем не захотелось, чтобы этот тип меня увидел. Я юркнула за густой куст, это оказался барбарис, цветы которого очень противно пахнут, но пришлось терпеть: теперь было бы вовсе не ловко, если бы меня заметили.

Из этого укрытия мне были хорошо видны Нинель Романовна и ее собеседник и отлично слышен их разговор.

– Так вот, к примеру, кем вы, мужчина, работаете? – повторила свой вопрос паспортистка.

Ее собеседник на мгновение замялся, а потом нехотя выдавил:

– Эко… экономистом.

«Ага, экономистом! – подумала я, невольно оглядев незнакомца с ног до головы. – Да из него такой же экономист, как из меня – дирижер симфонического оркестра!»

Действительно, у этого мужчины были натруженные руки и покатые плечи человека, привычного к тяжелому физическому труду. В сочетании с тусклым загаром и обветренным лицом это говорило о том, что передо мной – не кабинетный работник.

Паспортистку, однако, его слова ничуть не удивили.

– Экономистом, говорите? – переспросила она, и в ее глазах проснулся некоторый интерес. – Так вот, вы наверняка по звонку домой уходите, а я должна до ночи тут сидеть?

– Да где же до ночи? – не сдавался мужчина. – Пять минут только, как ваш прием закончился! А мне, выходит, завтра снова придется сюда приезжать?

– Завтра не приезжайте, завтра у меня приема нет! – отрезала Нинель Романовна. – Теперь только в пятницу!

– Тем более! – вздохнул мужчина. – Может, все же примете меня? У меня всего один маленький вопрос…

– Нет, даже и не просите! Сначала я вас приму, потом еще кто-нибудь подойдет… а я, между прочим, тоже человек, у меня свои собственные дела имеются!

– Ну, зачем вы так? – примирительно проговорил мужчина и заглянул паспортистке в глаза. – Вы такая привлекательная женщина… может, мы с вами куда-нибудь зайдем, чего-нибудь выпьем? Ну, хоть того же кофе, к примеру!

– Кофе? – Паспортистка машинально поправила волосы и взглянула на мужчину оценивающе. Она стояла ко мне лицом, и по лицу этому можно было прочесть многое.

В силу своей профессии Нинель Романовна должна была неплохо разбираться в людях. Но тут даже мне было совершенно ясно, что этого мужчину никак нельзя было рассматривать как перспективного кандидата в мужья. Ну не было в нем ничего привлекательного, кроме ботинок! И Нинель, разумеется, тут же выставила ему оценку три с минусом по пятибалльной системе.

Но с другой стороны, все же это был мужчина, а ей не двадцать лет, не тридцать и даже не сорок, так что нельзя быть такой переборчивой, так и одна на старости лет останешься. Нужно использовать любой шанс – вдруг первое впечатление обманчиво и что-то у нее с этим мужчиной может выйти?

– Можно, конечно, и кофе… – благосклонно протянула она, – а можно и другое что-нибудь… это уж как мы с вами решим… ну а какой у вас, мужчина, вопрос?

– Вопрос у меня простой, – оживился незнакомец. – У вас тут года три назад жила женщина, Лидия Елисеевна Шерстоухова, так вот я хотел узнать, куда она отсюда переехала…

«Ага, – подумала я. – Не узнал ничего у моей свекрови и решил попытать счастья в жилконторе! Ну да, паспортистке же точно должно быть известно, куда переехала Лидия!

Вот, кстати, какое у нее, оказывается, отчество – не Евгеньевна, не Ермолаевна, а Елисеевна! Надо же, какое редкое! Прямо как в сказке – королевич Елисей!»

Паспортистка, однако, отреагировала на слова мужчины как-то странно. Услышав, кем он интересуется, она помрачнела, поджала губы и неприязненно процедила:

– Шерстоухова, говорите? А вы, извиняюсь, кем ей приходитесь? На каком основании вы про нее расспрашиваете?

– На самом обыкновенном, – отозвался мужчина, явно удивленный неожиданной переменой в настроении своей собеседницы. – Родственник я ее.

– Родственник? – переспросила Нинель весьма недоверчиво. – А конкретно?

– Конкретно – двоюродный брат.

– Двоюродный бра-ат? – протянула она. – А документы у вас имеются?

– Ну кто же в наше время с собой документы носит! – Мужчина снова заглянул паспортистке в глаза и осторожно взял ее за руку. – Что это мы с вами на улице разговариваем? И все о делах, о делах… Вы такая женщина… такая женщина… привлекательная, обаятельная и вообще… я таких, как вы, пять лет не встречал!

Нинель все медлила. Опять-таки по лицу ее я видела, что она что-то усиленно соображает, даже подсчитывает.

При упоминании имени Лидии Шерстоуховой она заметно напряглась, ясно, что она хорошо ее помнит. Что-то там такое было с ней, что паспортистка ни за что не хотела бы вытаскивать на свет божий. И она уже собралась под благовидным предлогом отделаться от нежданного визитера. Но мужчина одинокий, это даже я могу сказать, видно, что не врет он, нет у него никаких женщин…

И Нинель решила рискнуть.

– Ну уж, целых пять! – Нинель Романовна зарделась, кокетливо накрутила на палец локон и снизу вверх посмотрела на собеседника. – Так вы же сами о делах… и вообще вы, сразу видно, мужчина опытный, а мужчинам разве можно доверять…

– Другим, может, и нельзя. – «Двоюродный брат» крепче сжал руку паспортистки и доверительно склонился к ней. – Но я не такой, как другие! И вы не такая! Я как вас увидел – сразу подумал: какая привлекательная женщина!

– Ну, вы скажете… – проворковала паспортистка и завертела головой. – Ой, тут люди знакомые ходят, неудобно…

– Так пойдемте, посидим там, где нам никто не помешает, пообщаемся, так сказать, в неформальной обстановке… я тут знаю одно местечко неподалеку, очень приличное…

Мужчина подхватил паспортистку под руку и стремительно повел прочь от нашего дома.

Я немного выждала для верности, выбралась из-за кустов и направилась к остановке.

По дороге я размышляла о том, что совершенно случайно узнала сегодня.

Выходит, я у моего мужа не первая. До меня у него была еще одна жена – Лидия, родом из города Вейска. Несколько лет назад она куда-то уехала – видно, достал ее муженек.

Тут я ее очень хорошо понимаю, я и сама удрала бы от него на край света, если бы была такая возможность. Но вот что непонятно: почему именно теперь ее стал разыскивать этот подозрительный тип, который представляется ее двоюродным братом?

Внутренний голос говорил мне, что никакой он ей не брат. И вообще в нем было что-то странное…

Тусклый, глубоко въевшийся в кожу загар, грубоватая внешность, вместе с тем довольно грамотная речь… и как странно вела себя с ним моя свекровь… да и паспортистка насторожилась, едва услышала имя Лидии Шерстоуховой…

Но вообще у меня своих дел хватает, некогда мне заниматься чужими! Лидии можно только позавидовать – куда бы она ни уехала, она больше не увидит великолепного Виталика, своего бывшего и моего теперешнего мужа!

Вот, кстати, надо ему позвонить, сказать, что сегодня опять не приду ночевать!

Я достала мобильный телефон, набрала номер мужа, поднесла трубку к уху…

И почти сразу услышала раздраженный голос Виталия:

– Ну мама, сколько можно звонить? Я все понял, я буду осторожен… и черт его знает, кто он такой и почему расспрашивает о Лидии, может, и нет никакой опасности…

– Это не мама, – перебила я его. – Это я…

– Кто? – Он был удивлен и явно испуган. – Ах, это ты, Тося… в чем дело? Я же просил не звонить мне на работу!

Никогда он не просил не звонить ему на работу, первый раз об этом слышу! Это я просила не звонить, потому что Зойка вечно шипела и плевалась ядом.

– Я на два слова… я только хотела тебе сказать, что сегодня тоже не приду ночевать.

– Что? – Он явно был занят своими мыслями и слушал меня невнимательно, – Да, конечно… то есть как? Что значит – не придешь? Почему не придешь?

Кажется, до него все же дошли мои слова, но у меня было впечатление, что они его ничуть не волнуют и спрашивает он меня просто так, для порядка.

– Зое стало хуже, – сообщила я. – И ей поставили диагноз. Оказалось, что у нее свинка, а свинка, ты знаешь, она очень опасна для взрослых людей…

– Да, опасна… – повторил муж машинально, но даже сейчас в его голосе не было никакого интереса к моим словам.

Это уж совсем удивительно, просто невероятно – к своему здоровью он относится чрезвычайно трепетно!

– Да, особенно для мужчин! – подчеркнула я. – От нее бывают очень тяжелые последствия – ты меня понимаешь?

– Да, понимаю… – вяло согласился он.

– Так что ты понимаешь, что мне лучше остаться у Зои… по крайней мере, еще на несколько дней!

– Да, конечно… делай как лучше…

Да что с ним такое?!

Я была готова к тому, что он начнет ругаться, спорить, отчитывать меня, была готова привести кучу убедительных аргументов – но ничего этого не понадобилось, муж без возражений согласился, чтобы я не ночевала дома! Даже обидно…

Что у них там происходит? Ну, была у него до меня одна жена, так что с того? Ну, развелись со скандалом, попалась шальная баба, хотя, может, это у нее так проявлялась идиосинкразия на Витеночка. Меня, к примеру, тошнит, а этой Лидии хотелось изменить муженьку с первым встречным. Может, это у нее было нервное…

Ну, допустим, Виталий с мамашей решили от меня скрыть факт его женитьбы. Дескать, разведенный, как говорят в народе, «одну жену бросил – и тебя бросит». Мне-то, конечно, по барабану, сколько у него было жен до меня, а точнее, я очень удивилась, что кому-то этот придурок понадобился. Вот бы посмотреть на эту Лидию: может, она такая страшная, что без слез не взглянешь?

Молодой македонский царь с небольшим отрядом конных гейтаров въехал на холм. Перед ним открылась долина, по которой катил свои мутно-зеленые воды Евфрат – одна из двух великих рек, давших название этой древней стране, Междуречью, Месопотамии.

И посреди этой долины раскинулся огромный город, окруженный стеной из красного кирпича, украшенной многочисленными башнями и воротами.

Вот он, Вавилон, Врата богов!

Александр приподнялся на коне и окинул взглядом представший перед ним город.

Никогда прежде ему не приходилось видеть такого большого города. Не только маленькие горные селения его родной Македонии, не только гордые греческие города – Афины, Коринф, Фивы, – с этим городом не могли сравниться и богатые приморские города Финикии, пышный Тир, шумный Сидон.

– Этот город – одно из чудес света! – проговорил царь, обращаясь к старому другу и соратнику Никифору.

– Ты видишь Вавилон не в пору его расцвета, – ответил тот, улыбаясь. – Недавно персы разграбили его и разрушили половину зданий в отместку за восстание. Несколько лет назад этот город был гораздо богаче, гораздо прекраснее. Я был здесь с отрядом моего отца и видел его в ту цветущую пору…

– Трудно это вообразить, – проговорил Александр и, пустив коня рысью, спустился с холма.

Остальная армия двигалась позади, по дорогам Вавилонии, но Александр захотел как можно скорее увидеть великий город и обогнал армию со своей дружиной, с конным отрядом отборных воинов, с дружиной гейтаров.

Всадники выехали на широкую дорогу, подходившую к самым воротам города.

– Это западные ворота, – сообщил царю Никифор. – Ворота богини Иштар…

Ворота были сложены из красного кирпича, по сторонам их были две зубчатые башни высотой в тридцать локтей. По красному кирпичу лазурной плиткой были выложены удивительные звери: слева – огромный крылатый лев, справа – дракон, зверь бога Бэла-Мардука, покровителя Вавилона.

Створки ворот были широко распахнуты, перед ними стояли несколько знатных вавилонян в пышных одеждах. Один из них держал в руках серебряный кувшин с водой из великого Евфрата, второй – золотое блюдо, на которое горкой была насыпана рыхлая красноватая земля вавилонской долины. Богатая, плодородная земля, дарящая два урожая в год.

Жители Вавилона принесли македонскому царю воду и землю в знак покорности, в знак того, что они готовы платить ему дань и выполнять его повеления.

Царь склонился с коня, приветливо улыбнулся горожанам:

– Я рад видеть вашу покорность. Моим солдатам будет дан строгий приказ не причинять городу разрушений, а его жителям – ущерба и обид. А сейчас я хотел бы увидеть ваш город и особенно – Эсагилу, знаменитый на весь мир храм Бэла-Мардука.

Отцы города расступились, вперед вышел невысокий полный человек в темных одеждах храмового служителя.

– Я – Эбиги-Мардук, Входящий в Дом, помощник главного хранителя Эсагилы. Для меня будет великой честью проводить царя к храму Великого Отца…

Он сделал небольшую паузу, словно чувствуя неловкость, и добавил:

– Только прошу великодушно простить – недавно персы причинили нашему городу большие разрушения, и нам придется проследовать не парадным путем, достойным царского величия, а через уцелевшую часть города.

– Я слышал об уроне, причиненном Вавилону персами, – сочувственно кивнул Александр. – Надеюсь, что теперь, под моей властью, в вашей стране воцарится мир и вы восстановите свой город. Веди нас в Эсагилу, жрец!

Вслед за служителем храма македонцы ехали по узкой улице между высокими стенами домов. Им пришлось проследовать через северную, густо населенную часть города, потому что главная, южная, дорога была завалена обломками дворцов и храмов, разрушенных персами во время недавнего мятежа.

Дверь по правой стороне улицы приоткрылась, оттуда выглянули двое чумазых смуглых ребятишек, с изумлением уставились на иноземцев, что-то зашептали друг другу. Но тут же женская рука втянула их в дом, захлопнула дверь.

Наконец улица закончилась, всадники выехали на обширную площадь, посреди которой возвышалось величественное четырехугольное строение из белого камня.

– Вот оно, сердце Вавилона, святилище Бэла-Мардука! – проговорил Никифор, придерживая своего коня.

На ступенях святилища стоял высокий человек в длинном черном одеянии, с лицом, закрытым бесстрастной бронзовой маской. Голос, донесшийся из-под этой маски, казался гулким, как будто принадлежал не человеку, а бронзовому истукану.

– Здравствуй, царь! – проговорил маг. – Приветствую тебя на пороге великого святилища, на пороге Эсагилы, жилища богов, сердцевины мира, тайны тайн!

– Здравствуй и ты, жрец, – спокойно ответил молодой македонец. – Открой свое лицо. Я привык видеть того, с кем разговариваю.

– Это невозможно, царь, – возразил маг. – Сорок лет назад, когда я дал обет верности нашему Великому Отцу, богу богов Мардуку, я поклялся, что никто, кроме него, не увидит моего лица. Если я сейчас нарушу свою клятву – гнев великого отца обрушится на меня.

– А если ты не нарушишь свою клятву, на тебя обрушится мой гнев, – перебил его Александр. – Выбирай.

– Ты – избранник Великого Отца, – ответил маг с низким поклоном. – Ты – все равно что он, твоя воля – его воля. Когда мы войдем в Эсагилу, я открою перед тобой свое лицо, но только перед тобой. Твои слуги не должны его видеть.

– Это не слуги, а друзья и соратники! – возразил царь. – Впрочем, я готов уважить твою веру.

Он повернулся к своим спутникам и приказал:

– Спешивайтесь, друзья. Пойдем поглядим на это тайное святилище.

– Нет, повелитель! – воскликнул маг. – Только тебя могу я провести в Эсагилу, только тебе могу показать тайну тайн. Никто другой не может войти внутрь святилища.

– Ты слишком расхрабрился, жрец! – процедил Александр и обнажил свой меч. – Не заставляй меня гневаться!

– Воля твоя, царь, – спокойно ответил человек в маске и склонил голову. – Ты можешь убить меня, но не можешь изменить закон, которому подчиняется святилище.

– Ладно, будь по-твоему. – Царь убрал меч и обернулся к своим спутникам: – Подождите меня здесь. Думаю, я не очень задержусь в этом храме.

– Неужели ты пойдешь туда один? – проговорил Никифор. – Эти вавилонские жулики убьют тебя!

– Не посмеют, – возразил царь. – Не посмеют и не справятся. Мой меч при мне, и ты знаешь, как я умею им владеть. В общем, ждите меня здесь. Это приказ.

Никифор молча склонился и отступил к спешившимся гейтарам.

Александр вслед за жрецом поднялся по ступеням и вошел в двери святилища, которые сомкнулись за ним с тяжким грохотом, как каменные челюсти.

– Смотри, жрец, если ты задумал что-то дурное, мои друзья разнесут этот храм по камешку!

– Не беспокойся, повелитель! – ответил маг. – Тебя не коснется ничто дурное, здесь, в обители богов, ты в полной безопасности.

Глаза Александра привыкли к полутьме святилища, и он увидел каменную лестницу, уходящую вниз, словно в самые недра земли. По сторонам этой лестницы стояли два дюжих воина в бронзовых доспехах, с лицами, скрытыми масками, как у мага.

– Чтобы подняться к престолу богов, нам придется спуститься в глубину преисподней! – проговорил маг и шагнул к лестнице.

– Постой, старик! – остановил его Александр, почувствовав непривычную робость. – Ты обещал открыть мне свое лицо, когда мы войдем в святилище. Я не могу довериться тому, кого не вижу.

– Будь по-твоему, – маг снял маску, и Александр увидел белесое, словно осыпанное мукой лицо, обезображенное ужасными шрамами и наростами. Только большие темные глаза смотрели на Александра пристально и внимательно.

– Ты прокаженный… – протянул царь брезгливо. – Боги наказали тебя страшной болезнью. Вот почему ты не снимаешь маску!

– Это не наказание, а дар! Боги даровали мне священную болезнь, дабы выделить меня среди прочих людей, – ответил маг высокомерно.

– Будь по-твоему, – отозвался македонец. – Пойдем же вниз, покажи мне свое святилище!

Молодой царь и его провожатый спустились по широким ступеням и вскоре оказались перед огромными бронзовыми дверями, на створках которых были изображения двух крылатых быков с человеческими головами.

– Это – шеду, божественные стражи, охраняющие покой богов, – почтительно и негромко проговорил маг. – Мы должны попросить их, чтобы они пропустили нас в сердце святилища!

Он опустил голову, словно склоняясь перед огромными существами, и заговорил на древнем гортанном языке, напоминающем грохот горной реки, перекатывающей камни. По его интонации Александр понял, что маг о чем-то просит могущественных шеду.

И быки вняли его просьбе.

Бронзовые двери медленно раздвинулись, открыв темный проем.

В первый миг Александру показалось, что за этими дверями открылось безграничное темное пространство, бездонная пропасть, столь же глубокая и темная, как ночное небо. Но уже в следующее мгновение по обе стороны от дверей вспыхнули яркие светильники, озарившие черную бездну. Впрочем, никакой, даже самый яркий свет не смог бы осветить ее до конца. Александр увидел перед собой огромный балкон, нависающий над пропастью, а на краю этого балкона – каменный постамент, на котором возвышалось удивительное изваяние. Огромный человек с бородой, заплетенной в несколько аккуратных косичек, смотрел на пришельцев строго и грозно, словно вопрошал их о цели их прихода. У ног его лежал свернувшийся дракон, грудь божества была рассечена, и в правой руке Мардук держал свое собственное сердце из чистого золота.

– Приветствую тебя, Великий Отец, Мардук, сын Эйя и Дамгальнуны, супруг Билит, отец Набу! Прости, что мы потревожили твой покой, но я должен был привести к тебе этого человека, воина и царя, который освободил нас от персидского владычества!

В рассеченной груди Мардука раздался тихий гул наподобие отдаленного грома.

– Великий Отец услышал наши слова! – проговорил маг с почтением и даже страхом. – Великий Отец говорит с нами!

Коленопреклоненный маг повернул голову к Александру и проговорил вполголоса с радостным испугом:

– Великий Отец приветствует тебя, иноземец! Он ждал твоего прихода! Редко мне удается услышать его голос!

– Что ж, я тоже приветствую тебя, Мардук, сын Эйя! – проговорил Александр, обращаясь к изваянию как равный к равному.

Затем он повернулся к магу и спросил его:

– Почему ваш бог спрятан от людских глаз в глубине святилища? Почему жителям Вавилона не дозволяется лицезреть свое божество? В моей стране не так: изваяния богов выставлены в храмах, чтобы каждый мог видеть их, чтобы каждый мог лицезреть их величие!

– Великий Отец не похож на богов твоей страны, – ответил маг ревниво. – Он не любит дневного света, не любит, когда глаза простолюдинов лицезрят его. Он стоит здесь, на краю древней бездны, дабы оградить Вавилон и его жителей от таящейся в этой бездне опасности, от таящегося в ней темного ужаса. Кроме того, в его руке лежит священная реликвия, Кохба Мардук, сердце Мардука. Древнее пророчество гласит, что тот, кому Великий Отец отдаст свое сердце, завладеет всем миром. Поэтому служители бога не подпускают к нему недостойных, чтобы кто-то из них не возжелал нечистой рукой коснуться святыни…

– Ты говоришь, жрец, что тот, кто завладеет сердцем этого истукана, станет властителем всего мира? – задумчиво проговорил македонский царь.

– Нет, повелитель, – возразил ему маг. – Я сказал, что, по словам древнего пророчества, властелином мира станет тот, кому Великий Отец отдаст свое сердце. Сам отдаст!

– Я расскажу тебе историю, которая случилась со мной год назад, – проговорил Александр, приблизившись к изваянию. – Я завоевал тогда Гордион, столицу Фригии. Завоевав город, я пришел в храм Зевса. Там, перед алтарем, стояла колесница царя Гордия, привязанная к алтарю искусным узлом. Жрецы храма, такие же старые и мудрые, как ты, сказали мне, что древнее пророчество гласит: тот, кто развяжет этот узел, покорит всю Азию. И как ты думаешь, жрец, что я сделал?

– То неведомо мне, повелитель! – почтительно ответил маг.

– Я разрубил этот узел мечом! Вот этим самым мечом! – И Александр вытащил свой короткий меч из драгоценных ножен. – Тем самым древнее пророчество исполнилось, и вот – я разбил войско царя Дария, и Азия лежит у моих ног.

– Что ты хочешь сказать мне, повелитель? – в страхе спросил маг.

– Я хочу сказать, что для меня нет ничего невозможного и древние пророчества исполняются, когда я того желаю!

С этими словами Александр вплотную подошел к изваянию Мардука и пристально посмотрел в глаза вавилонского божества.

– Остановись, повелитель! – воскликнул маг и бросился между царем и изваянием.

– Меня не могли остановить бесчисленные полчища Дария, неужели ты думаешь, старик, что сможешь сделать это? – презрительно проговорил Александр и оттолкнул мага.

– Остановись! – повторил тот, пытаясь подняться с колен. – Берегись! Не навлекай на себя гнев божества!

– Это ты берегись, старик! Не навлекай на себя гнев царя!

С этими словами Александр толкнул постамент, на котором стояло изваяние вавилонского бога.

Изваяние было огромным и непоколебимым, казалось, что даже упряжка в двадцать быков не сможет сдвинуть его с места. Но толчок молодого македонского царя покачнул огромную статую, и золотое сердце, которое Мардук держал в своей правой руке, упало прямо в подставленные ладони Александра.

– Он сам отдал мне свое сердце! – высокомерно проговорил молодой полководец.

– Святотатство! – воскликнул маг в священном ужасе. – Древнее пророчество нельзя обмануть! Великий Отец, Мардук, сын Эйя и Дамгальнуны, небесный покровитель Вавилона, не может отдать свое сердце чужеземцу!

– Тем не менее он отдал его мне, – презрительно ответил Александр. – Значит, мне суждено стать владыкой всего мира! Теперь сердце твоего бога принадлежит мне, и я волен сделать с ним все, что захочу! Все, что захочу, жрец!

Мои мысли были прерваны внезапным скрипом тормозов и чьим-то испуганным криком. Я упала, откатилась в сторону, но тут же вскочила на ноги и осознала, что стою на мостовой, а в полуметре от меня – бампер затормозившей машины. Первая моя мысль была совершенно дурацкая – я порадовалась, что вышла в джинсах, а не в юбке и выгляжу после падения вполне прилично, к тому же не сломала каблук, потому что все еще в кроссовках.

Дверца машины распахнулась, из нее выкатился взволнованный мужчина и подлетел ко мне, испуганно крича:

– Девушка, вы живы? Вы не пострадали?

Только теперь до меня дошло, что, занятая своими мыслями, я шагнула на проезжую часть и чуть не попала под колеса этой самой машины. Но машина меня даже не коснулась, а упала я только от неожиданности.

– Я в порядке, – проговорила я виновато, отряхиваясь. – Извините, задумалась…

– Вы точно в порядке? – Мужчина разглядывал меня, как будто хотел убедиться, что я не покрыта трещинами, как старая фарфоровая ваза. – Вы знаете, как бывает – в первый момент от шока человек совершенно не чувствует боли и может иногда даже дойти до дома или даже уехать в другой город, а потом выясняется, что у него серьезные травмы – переломы или сотрясение мозга…

– Вот-вот, – поддакнула невесть откуда взявшаяся толстая тетка в платье из узбекского шелка с разноцветными разводами, – ездят как хотят, мою сватью так же вот сбил один на машине. Вежливый такой, до дома довез, до квартиры проводил. Она еще благодарила его. А утром – на ногу встать не может! Оказалось – трещина у нее там какая-то глубокая! Операцию надо делать, а она денег стоит. Еще хорошо, что старухи, что у подъезда на лавочке сидели, номер машины записали. Через ГИБДД и нашли его, голубчика! Тридцать две тысячи выложил на операцию как одну копеечку!

– Да нет у меня ничего! Все в порядке! – Меня уже начала раздражать навязчивая забота водителя, да еще тетка тут некстати вмешалась. – Да я вообще даже не задела вашу машину… то есть, я хотела сказать, ваша машина меня не задела, так что можете не беспокоиться, я к вам не имею никаких претензий!

– Да что вы. – Кажется, на этот раз он обиделся. – Я не о претензиях думаю, я о вас беспокоюсь…

– Зря! – решительно сказала тетка, прочно утвердившаяся рядом с нами. – Зря ты к нему без претензий! Если ничего не болит, то хотя бы за моральный ущерб слупи с него хоть сколько-то! А то понаехали тут, понимаешь…

– Уважаемая, вы бы шли своей дорогой, мы тут с девушкой сами разберемся! – Мужчина сказал это твердым голосом, так что тетка мигом ретировалась, подхватив подол своего узбекского платья, а потом повернулся ко мне: – Ну-ка, скажите, сколько здесь пальцев? – И он растопырил передо мной два пальца английской буквой «V».

– Два, – ответила я мрачно.

Разглядывая его пальцы, я заодно разглядела и самого озабоченного водителя.

Это был темноволосый мужчина лет сорока с мужественным и приятным лицом, которое ничуть не портили густые сросшиеся брови и крупный нос с горбинкой. При других условиях я назвала бы такое лицо немного грубоватым, но сейчас на нем было такое расстроенное и озабоченное выражение, что мне даже стало его жалко. Кажется, он и правда за меня переживает! Удивительно, что взрослый серьезный мужчина сохранил до сорока лет такую чувствительность!

– Да честно вам говорю, я прекрасно себя чувствую! – проговорила я уверенно. – Даже не ушиблась!

– Все-таки я вас отвезу в больницу, – не сдавался чувствительный автолюбитель. – Нужно все проверить, сделать рентген… знаете, всякое бывает…

– Никакой больницы! – отрезала я решительно. – Никакого рентгена! Некогда мне по больницам ездить, у меня дел полно! Да и у вас, я думаю, тоже хватает…

Что касается меня – это было явное преувеличение: никаких особенных дел у меня не было, с работы меня уволили, а в антикварном магазине Никодим Никодимович и один прекрасно управляется, от меня ему никакой пользы. То есть не один, а с Казимиром… С семейкой своей я разобралась, то есть взяла тайм-аут на недельку-другую. И вообще им сейчас не до меня.

– Ну, раз уж вы так спешите, ничего не поделаешь… – протянул мой новый знакомый разочарованно. – Возьмите мою визитку. Если у вас потом все же что-то проявится, звоните мне – я оплачу любое лечение, какое вам понадобится…

С этими словами он протянул мне картонный прямоугольник визитной карточки.

Я подумала, что за последние дни мне уже второй раз вручают визитные карточки, это уже стало традицией, но все же с интересом взглянула на его визитку: мне захотелось узнать, кто этот обаятельный и заботливый человек.

На визитке было напечатано выпуклыми золотыми буквами, что зовут этого обаятельного мужчину Роберт Ваграмович Манукян и что он – заместитель генерального директора медицинской фирмы с непонятным названием «Аккад-Медикор».

– Позвольте, я хотя бы отвезу вас туда, куда вы направлялись! – обратился ко мне неугомонный Роберт Ваграмович.

Я вообще не сажусь в машины к незнакомым мужчинам, а события последних дней не сделали меня более доверчивой. Но Роберт смотрел на меня так проникновенно, так трогательно, что я не смогла отказаться. Правда, были тому еще две причины: во-первых, господин Манукян до того настойчив, что явно не оставит меня в покое. Он из тех, про кого говорят, что с ним легче переспать, чем объяснить, что не хочешь. И, во-вторых, у меня была тяжелая сумка…

– Ладно, – согласилась я, забрасывая эту самую сумку в салон. – Уговорили.

– Куда едем? – спросил он, заметно оживившись.

– Шестая Советская! – сообщила я.

Доехали мы очень быстро, и всю дорогу Роберт развлекал меня разговорами. Он умудрился пересказать мне кучу историй из жизни своей армянской семьи и поделился единственно правильным рецептом приготовления хачапури. Я уже почти оглохла, когда он наконец остановил машину и сообщил:

– Приехали, Шестая Советская! Не подумайте, что я радуюсь, что чуть не сбил вас машиной, но все же благодарен судьбе за то, что она послала мне эту встречу! Вы такая симпатичная, мне кажется, что мы с вами сто лет знакомы!

Вот уж загнул так загнул! Я посмотрела ему в глаза, и резкий ответ застыл на губах. Этот самый Манукян, как его там… был совершенно искренен. Знаем мы этих темпераментных восточных людей, у них в каждом городе по любовнице!

Тем не менее поблагодарила я его как можно вежливее, подхватила сумку и вошла во двор.

И остановилась в удивлении.

Перед дверью моего магазина меня ждало неожиданное зрелище.

На самом пороге магазина, на маленьком складном стульчике, сидела маленькая кудлатая старушка с такой же маленькой кудлатой собачонкой на руках.

Я вспомнила эту старушку с собачкой, вспомнила даже, что собачку зовут Матильда – я столкнулась с этой эксцентричной парочкой в первый день, когда приехала познакомиться со своим наследством. Не скажу, что встреча была приятной.

Матильда нервно повизгивала, у ее хозяйки тоже был крайне озабоченный вид. Увидев меня, она вскочила (собачка при этом свалилась на землю и залилась возмущенным лаем). Бросившись мне навстречу, обе явно пытались что-то сказать, но от волнения не могли выговорить ничего членораздельного. Матильда бегала вокруг меня кругами, при этом постепенно обматывала мои ноги поводком, так что круги становились все уже и уже.

– Никодим Никодимович! – воскликнула наконец старушка и показала пальцем на открытую дверь магазина.

– Что с ним? – спросила я и добавила: – Да возьмите же вы свою собаченцию, а то она нас сейчас свяжет по рукам и ногам!

– Между прочим, это она, Матильда, его нашла! – обиженно проговорила старушонка и наконец сумела связно изложить свою версию событий.

Примерно час назад Ревмира Спартаковна (именно так звали хозяйку Матильды; в свое время идейные родители дали ей такое странное имя в честь мировой революции, в которую они беззаветно верили), так вот, примерно час назад она, как обычно, вывела свою собачку на прогулку. Матильда отличается неуравновешенным, взбалмошным характером и не соблюдает распорядок дня, поэтому хозяйке приходится выгуливать ее в самое разное время суток – иногда рано утром, иногда в полдень, иногда даже глубокой ночью.

На этот раз собачка потребовала гулять в относительно приличное время. Хозяйка поворчала для порядка, но оделась, прицепила поводок и отправилась на улицу.

Матильда, которая только что давала хозяйке понять, что немедленная прогулка ей жизненно необходима, что, если ее сию минуту не выведут, она сделает в квартире лужу, а то и кое-что похуже, теперь напрочь забыла о своих насущных потребностях. Она протащила хозяйку по всем окрестным дворам, погналась за кошкой (которая, впрочем, не обратила на нее никакого внимания), сунулась в подвал и обнюхала все столбы и газетные киоски в окрестностях.

– Матильда, пойдем же наконец домой! – третий раз безуспешно взывала к ней хозяйка. – Ты же знаешь, через полчаса начинается наш любимый сериал!

Матильда взглянула на нее выразительно, дав понять, что ее всякие сериалы ничуть не интересуют в отличие от очень соблазнительного запаха на афишной тумбе. Но Ревмира Спартаковна все же сумела призвать ее к порядку и придала ей нужное направление.

Однако, когда они уже вошли в свой двор и до родного подъезда оставалось всего двадцать метров, Матильда вдруг залилась визгливым лаем и устремилась к двери антикварного магазина.

Хозяйка от неожиданности выпустила поводок и увидела, как Матильда исчезла за дверью магазина.

– Матильда, стой! – воскликнула Ревмира Спартаковна без особой надежды на успех.

Действительно, Матильда не отреагировала на ее призыв. Точнее, из магазина донесся ее взволнованный лай.

Ревмира Спартаковна знала, что Никодим Никодимович, опасаясь за свои хрупкие старинные экспонаты, не разрешает входить в магазин покупателям с собаками и другими домашними животными. Перед входом даже висела соответствующая табличка.

Никодима Никодимовича Ревмира уважала и не хотела с ним ссориться. Поэтому, еще раз позвав Матильду, она вбежала в магазин, чтобы предотвратить урон, который могла нанести антиквариату ее жизнерадостная собачка.

В магазине, как обычно, было полутемно, и вначале Ревмира ничего и никого не заметила. Можно сказать, что она ничего не услышала, поскольку все звуки заглушал лай Матильды. Причем лай этот был особенно истеричным и взволнованным.

Однако, сделав два или три шага от порога, хозяйка Матильды обо что-то споткнулась.

С трудом удержав равновесие и приглядевшись, она с ужасом поняла, что споткнулась не обо что-то, а об кого-то – она споткнулась о лежащего на полу человека.

Приглядевшись к нему еще внимательнее, она увидела, что это не кто иной, как ее старый знакомый Никодим Никодимович.

Антиквар лежал на полу, неловко подвернув ногу. Лицо его было бледно, глаза полузакрыты, из груди вырывалось хриплое неровное дыхание и мучительные стоны.

Рядом с ним сидела Матильда, заливаясь оглушительным лаем, переходящим в истерический визг.

– Никодим Никодимович! – воскликнула Ревмира с испугом и сочувствием, наклонившись к несчастному антиквару: – Вам плохо? Я сейчас вызову «Скорую»!

Однако, наклонившись, она разглядела еще одну чрезвычайно неприятную деталь.

Волосы на темени Никодима Никодимовича потемнели и слиплись, а на полу под головой старого антиквара расплывалась темная лужа, в которой трудно было не узнать кровь.

– Ой! – испуганно вскрикнула Ревмира Спартаковна при виде крови. – Что же это?

Тут она вспомнила многочисленные телевизионные сериалы из жизни бандитов и полицейских, которые они с Матильдой смотрели по вечерам, и картина событий сложилась у нее в голове.

В антикварный магазин проникли злоумышленники, Никодим Никодимович хотел было им помешать, за что и поплатился – грабители ударили его по голове, как пишут в протоколах, «тупым тяжелым предметом», после чего, скорее всего, благополучно скрылись с места преступления.

Или не скрылись?

Ревмира Спартаковна испуганно огляделась по сторонам.

На первый взгляд в магазине никого не было, и она немного успокоилась. Еще больше успокоило ее поведение Матильды – бдительная собачка лаяла возле раненого антиквара, а не шныряла по углам, как она делала бы, если бы в магазине присутствовали посторонние.

Тем временем несчастный антиквар застонал особенно громко и приоткрыл глаза.

– Никодим Никодимович! – проговорила, склонившись над ним, решительная старушка. – Что случилось? На вас напали? Вас ранили грабители? Я сейчас вызову милицию! То есть полицию! Ну и «Скорую», само собой…

– Нет… – едва слышно пролепетал антиквар, – не надо полицию! Я сам упал и ударился! Врача – да, а полицию – не надо…

Он прикрыл глаза и добавил, собрав последние силы:

– Дождитесь Антонину Алексеевну! Я вас прошу… я вас очень прошу!..

– Ну вот, я вас и дождалась! – завершила старушка свой драматический рассказ. – И полицию не вызвала, раз он не велел.

– А «Скорую»? – уточнила я.

– Само собой, сразу вызвала! – В голосе Ревмиры прозвучала обида. – Только вы же их знаете – они же быстро не приезжают… хорошо, если через час доберутся…

– Так что – так и не приехали? – всполошилась я. – Сколько же времени прошло?

– Да минут сорок. – Старушка взглянула на Матильду, словно ждала от нее подтверждения своих слов. Собачка утвердительно тявкнула. Видимо, у нее было очень развито чувство времени.

– Так что, Никодим Никодимович все еще в магазине?

Не дождавшись ответа, я влетела в магазин.

Никодим Никодимович лежал на полу недалеко от входа. Под голову ему заботливая Ревмира подложила сложенный вдвое коврик.

Глаза старого антиквара были закрыты, но при моем появлении его веки затрепетали, глаза приоткрылись и старик проговорил слабым прерывающимся голосом:

– Простите меня, Тонечка, я один виноват во всем!

– Ни в чем вы не виноваты! – заторопилась я, очень уж стало его жалко. – Это я виновата, что оставила вас одного!

– Только не бросайте магазин! – взмолился он. – Этого ни в коем случае нельзя делать!

Тут, очевидно от усилий, глаза его закатились, и старик потерял сознание.

– Кончается! – ахнула Ревмира, незаметно просочившаяся за мной в магазин.

– Да типун вам на язык! – с досадой закричала я, поскольку, судя по всему, это было правдой.

Положение спас врач из появившейся наконец «Скорой». Он сделал старику укол, ощупал голову и сказал, что нужно скорее везти в больницу. Возможно, понадобится операция.

Меня в машину не взяли, сказали, что все равно положат Никодима в реанимацию, а туда не пускают.

– Приезжайте утром, – сказал врач, – тогда все и узнаете.

Он крикнул водителя, и они споро подхватили легкого старика на носилки. Ревмира, несмотря на свое революционное имя, перекрестилась им вслед.

После отъезда «Скорой» старуха со своей болонкой с видимым облегчением отправились домой. Будь моя воля, я бы тоже слиняла отсюда куда-нибудь. Но куда? Сама же сказала сегодня мужу, что не буду неделю ночевать дома.

Снова я удивилась, до чего спокойно он воспринял это известие, но теперь, после нападения на Никодима Никодимовича, меня это мало трогало.

Я заперла магазин на все замки и поставила на сигнализацию. Кот Казимир ходил за мной, как собака, аккуратно у левой ноги. Видимо, понял, что больше ему не на кого надеяться. Грач сидел в клетке, нахохлившись, как воробей на морозе, и молчал.

На первый взгляд в магазине не было особого беспорядка, то есть ударили Никодима Никодимовича не случайные грабители. Те перевернули бы тут все вверх дном. Что-то мне подсказывало, что это та самая парочка, что явилась ко мне.

– Что же ты не защитил Никодима? – спросила я кота.

Тот, естественно, ничего не ответил, только посмотрел на меня очень выразительно.

Ночь прошла относительно спокойно. Я думала, что до утра простучу зубами от страха и сна не будет ни в одном глазу, я буду прислушиваться, не ходит ли кто внизу, в магазине, и вздрагивать от каждого шороха и обливаться потом, когда услышу треск рассохшейся половицы или урчание включившегося холодильника.

Ничего этого не было. Я провалилась в тяжелый сон, едва коснувшись головой подушки в пожелтевшей наволочке, пахнувшей лавандой. Очевидно, злоумышленники побоялись, что после нападения в магазине будет полиция или же добились от Никодима Никодимовича всего, чего хотели.

В сонной моей голове забрезжили какие-то мысли. О монете. Им была нужна монета. Да не какая-нибудь, а особенная. Как этот коротышка кричал мне? «Госпожи больше нет, а ты никто!»

Неужели под госпожой он подразумевал мою покойную тетю Валерию Львовну? Ну, они правы в одном: я действительно никто, поскольку понятия не имею ни о монете, ни о том, что тут вообще происходит.

Наутро я засобиралась в больницу к Никодиму Никодимовичу. В суматохе последних дней я как-то не успела спросить, где он живет и с кем, есть ли у него родные и близкие. Может быть, нужно сообщить его родственникам о несчастье? Но что-то подсказывало мне, что старик жил один, что вся жизнь его была связана с магазином и со служением моей тете Валерии Львовне.

Я рассердилась на себя за то, что думаю о старике в прошедшем времени, сказал же врач «Скорой», что жизненно важные органы не задеты и он поправится.

Я взяла большую фаянсовую кружку, из которой Никодим Никодимович пил чай. Кружка была старая, с немецким двуглавым орлом на боку. По дороге купила пачку хорошего чая и полкило сдобного песочного печенья, а также яблок и абрикосов, зубную щетку и мыльницу, в которую положила кусок мыла в виде утенка Дональда. И еще симпатичные домашние тапочки в клеточку. Если еще что нужно, пускай старик скажет, я куплю все новое.

В отделение меня пустили без разговоров, но только до двери в палату реанимации.

Оказалось, вчера старику сделали операцию, как они сказали, она прошла успешно, утром он пришел в сознание, но его колют успокоительными, чтобы спал – тогда, дескать, мозг без раздражителей отдыхает. Не успела я испугаться по поводу операции, как вышел доктор и заверил, что все будет в порядке, в реанимации они держат Никодима просто потому, что возраст уже солидный, в таком возрасте человеческий организм нуждается в особой заботе.

– Он вам родственник? – спросила врач.

– Дальний, – я отвела глаза.

Вот что теперь делать? Куда идти, если я даже не знаю, где он живет? Если попросят принести документы – тот же паспорт, полис страховой, что я скажу? Подумав, я решила, что главное – это чтобы Никодим Никодимович поправился, а с документами как-нибудь разберемся. Расспрошу эту бабулю с болонкой, как ее… Матильда Спартаковна… ах нет, это собачка – Матильда, а старуху зовут Ревмира.

Симпатичная сестричка из реанимации посоветовала мне подождать – вполне возможно, что больной очнется, и тогда она меня пустит на него поглядеть. Я спустилась вниз, где был небольшой кафетерий, заодно и позавтракаю.

Выбор, конечно, не впечатлял: черствые булочки, завернутые в пленку бутерброды сомнительной свежести.

У стойки топтался мужчина в китайском тренировочном костюме и тапочках на босу ногу.

– У вас колбаса зеленая уже! – возмущался он. – Это же настоящее преступление – больных людей такой колбасой кормить! У вас же не Боткинские бараки, а больница широкого профиля, отравления небось и не лечат!

– Вовсе она не зеленая, – вяло отговаривалась тетя у стойки, – это тут освещение такое! А если вы больной, то и не ешьте, вас в больнице должны кормить!

– Ага, как же! – пригорюнился мужчина. – С такой кормежки ноги протянешь, где уж тут вылечиться!

– Возьмите булочку, – предложила тетя, – или бутерброд с сыром. Им не отравишься.

– Я сыр не ем, я вегетарианец! – заявил больной.

– А тогда чего ж ты на мою колбасу наговариваешь? – мгновенно разозлилась тетка. – Вообще ничего не продам! Приходят тут, только на нервы действуют!

Мужчина удалился, очевидно, он и приходил-то сюда просто так, от больничной скуки, чтобы убить за разговором время между процедурами. Я выбрала бутерброд с сыром и чай, убоявшись, что кофе в этом заведении пить невозможно. Оказалось, чай тоже, во всяком случае, чаем эту мутную бурду назвать было никак нельзя.

И вот, пока я уныло болтала пакетиком в стакане, чья-то рука положила передо мной большую шоколадную конфету. Она так и называлась – «Гулливер», и на фантике был нарисован Гулливер в шляпе, окруженный крошечными лилипутами.

Я подняла глаза и узнала того самого водителя машины, что едва не сбил меня вчера. Я вспомнила армянское имя – Роберт Манукян. Он был очень предупредителен, сильно за меня волновался, довез до дома, то есть до магазина. Все предлагал в больницу, сунул свою визитку. Еле я от него отвязалась – и вот, снова он. Я нахмурилась и хотела спросить, чего ему надо, но он опередил меня.

– Вы меня обманули, – грустно сказал он, – значит, все-таки я вас задел бампером.

– С чего вы взяли? – удивилась я.

– А что же вы делаете в больнице? Наверняка ночью вам стало плохо, и вы явились за помощью. А я ведь предупреждал, что так может случиться – сначала вроде бы ничего не болит, а потом…

– Да вовсе я не больна! – Я отставила чашку и встала, потому что разговаривать, глядя на него снизу вверх, было неудобно. – Просто я навещаю тут знакомого!

– Знакомого? – недоверчиво переспросил он. – Какого знакомого? Разве у вас кто-нибудь болен?

Я только открыла рот, чтобы рассказать ему про Никодима, но тут же опомнилась. Что я делаю? Снова я выбалтываю первому встречному про свои дела? Мало меня жизнь учила!

– Слушайте, что вам от меня надо? – возмутилась я. – Что вы меня преследуете? Не нужно мне от вас ничего, я прекрасно себя чувствую и не имею к вам никаких претензий! И заберите ваши подношения, я сладкого не ем!

Я неловко махнула рукой, и конфета упала на грязноватый серый линолеум.

– Извините меня, пожалуйста, – тихо сказал Роберт, – простите, если я вас обидел.

Он опустил глаза и вцепился в спинку стула.

Мне стало стыдно. Человек, в общем, ничего плохого мне не сделал, конфетой угостил, а я ее – на пол! И вообще вчера до дома довез, разговорами развлекал, а мог бы просто уехать.

– Присядьте… – предложила я помягче, – и скажите наконец что вы-то тут делаете?

– У меня тут сестра лежит вторую неделю… – Он тяжело вздохнул и замолчал.

– В каком отделении? В травме? – удивилась я. – А что с ней?

Не то чтобы меня действительно интересовала судьба его сестры, которую я в глаза не видела, но о чем разговаривать в больнице, как не о больных и болезнях?

– Автомобильная авария, – глухо ответил Роберт, – ее машина столкнулась с грузовиком. Вывернулся какой-то пьяный… Ехал на красный свет, да еще по встречке… Тяжелейшее сотрясение мозга, десять дней в себя прийти не может…

– Ужас какой! – невольно вздохнула я.

Мы помолчали. До меня наконец дошло, отчего он так всполошился, когда едва не сбил меня вчера. Очевидно, он знал, к чему может привести авария.

– Молодая совсем, замуж собиралась… – сказал он, глядя в стол, – а теперь уж и не знаю, что будет…

– Все будет хорошо, – я погладила его по руке, – молодой организм быстро восстанавливается.

– Вы думаете? – Он поднял голову и улыбнулся.

Улыбка у него была усталая, и глаза грустные. Еще бы – переживает человек за сестру.

– Сейчас ее на томографию повезли, – сказал он, – вот я тут результатов жду.

– Роберт Ваграмович! – послышался женский голос, и в дверях кафетерия появилась женщина в зеленой форме медсестры.

Роберт махнул ей рукой.

– Вы просили сразу же сообщить результаты, – сказала медсестра, приближаясь. – Конечно, это еще неофициально, но могу сказать, что все не так плохо. Необратимых изменений нет и большой гематомы тоже, ну, конечно, сотрясение сильное, но это обязательно пройдет, только покой нужен!

– Спасибо вам! – Роберт порывисто вскочил, опрокинув стул. – Дорогая, огромное вам спасибо за хорошие вести. Теперь сестра поправится, я точно знаю!

Наблюдая за ним, я вспомнила, что пришла вообще-то к Никодиму Никодимовичу, и покинула кафетерий. Роберт крикнул мне вслед, что скоро подойдет к реанимации.

Как только Антонина вышла из кафе, Роберт Манукян перестал преувеличенно радоваться и сжимать руки медсестры, с лица которой тут же исчезла приветливая улыбка. Она сама отняла руки и уставилась на него в ожидании.

– Кофе выпьешь? – предложил он.

– Некогда мне, – буркнула она, – тем более кофе тут паршивый, уж я-то знаю.

– Ну, тогда… – Роберт полез в карман, но медсестра тут же шикнула на него.

– Не здесь! – И она пошла к выходу из кафе.

Тетя за стойкой проводила их долгим взглядом и пренебрежительно фыркнула.

Медсестра привела Роберта к черной лестнице и остановилась на маленькой площадке между этажами.

– Ну, как договаривались. – Он отсчитал деньги.

– Прибавить бы! – Она потянула еще одну бумажку из пачки, но он перехватил ее руку и больно сжал.

– Как договаривались, – прошипел он, – и так много. Подумаешь – в кафе зашла и три слова сказала! Ничем ты не рискуешь, ничего не нарушаешь.

– Да уж, нет у тебя никакой сестры, – усмехнулась она, – для чего тебе нужно эту девку дурачить – ума не приложу! Вида у нее никакого, шмотки дешевые – ни рожи, в общем, ни кожи. Ну, да мое-то какое дело в конце концов…

– Действительно, не твое дело! – Он спрятал бумажник. – Ты свое получила – и гуляй! Да не болтай там, откуда деньги, а не то сама понимаешь…

Он поглядел грозно, но медсестра не отреагировала на его взгляд, прошипела что-то нелестное и ушла.

С посещением Никодима Никодимовича у меня вышел полный облом, потому что вместо симпатичной сестрички из палаты выглянула злобная тетка и рявкнула, что в реанимацию никого не пускают, не положено, и вообще больной спит, так что нечего мне толочься у двери. Еле-еле уговорила я старшую сестру взять на хранение вещи, что принесла, не домой же тащить.

И вот, когда я уныло брела по коридору, не зная, куда податься, меня догнал Роберт.

– Все в порядке! – весело сказал он. – Я был у врача, он подтвердил, что у сестры все будет нормально. Ох, гора с плеч!

Я только вздохнула, и Роберт тотчас же все понял.

– Простите меня, я все о своем! – Он наклонился ко мне.

Его глаза оказались рядом – темные, ласковые. Он положил руку на мое плечо, и от этой руки меня обожгло жаром. Захотелось вдруг, чтобы рядом был добрый сильный мужчина, который взял бы на себя все мои заботы. Хоть ненадолго, на некоторое время, чтобы мне немножко передохнуть…

– Послушайте, Тоня… – тихо сказал Роберт, – а давайте мы ненадолго забудем обо всех наших неприятностях. Как будто их просто нет! И проведем этот день так, как будто мы с вами давно знакомы и симпатизируем друг другу. Нам будет хорошо вдвоем, а все свои проблемы мы оставим за бортом. Честное слово, так будет лучше! Ведь должны же люди когда-то отдохнуть!

Его слова так отвечали моим мыслям, что я вздрогнула. А потом прикрыла глаза и прислонилась к нему на секунду.

– Пойдемте! – Роберт решительно подхватил меня под руку. – Вам надо взбодриться, выпить приличного кофе, поесть… И чтобы музыка играла, и светло, чисто было… воздух свежий…

Я слегка очухалась в его машине, оказалось, мы давно уже куда-то едем.

– Куда это мы? – Я пошевелилась.

– Я же обещал тебе, что отвезу в приличный ресторан! – весело сказал Роберт. – Останешься довольна!

Как-то он это сказал… слишком уверенно, что ли. Вот откуда он знает мои вкусы? И вообще для чего я согласилась с ним куда-то ехать? То есть он вроде бы согласия и не спрашивал! Какой ресторан в двенадцать часов? В больнице, я помнила, речь шла только о кофе.

Роберт что-то говорил – быстро, много, горячо. Я осторожно огляделась.

В салоне машины было просторно, пахло приятно. Сам Роберт был одет прилично и дорого. Я же, собираясь утром в больницу, натянула все те же осточертевшие джинсы, потому что с утра было прохладно. И сверху серенькую неприметную курточку. И волосы стянула в жиденький хвост, и глаза едва накрасила. И вот на такую чувырлу запал такой приличный мужчина?

Весь мой негативный жизненный опыт говорил, что такого не бывает. Для меня приготовлены только такие придурки, как Виталик, хотя он такой один, другого не сыскать. Так чего же этому восточному человеку от меня надо?

Я повертела головой.

Мы ехали по той улице, где располагался мой дом, то есть где проживали мой муженек со свекровью.

– Послушай… – нерешительно сказала я, – если мы пойдем в ресторан, то мне неплохо бы переодеться…

– Ну что еще придумала! – недовольно заворчал Роберт. – Все нормально у тебя, отличный прикид!

При этом я была уверена, что он понятия не имел, что на мне надето. Я поерзала на сиденье, и тут в глаза мне бросилась одна вещь. Точнее, три вещи. Три маленьких иконки, которые некоторые водители прикрепляют к приборной доске. Обычно на них изображены Иисус Христос, Дева Мария с младенцем, а также Николай Угодник. Водители считают, что это и есть Святая Троица. Помню, как муж возмущенно рассказывал свекрови о религиозной неграмотности народа, ведь Святая Троица – это совсем не то. Ну да ладно, это я так, к слову.

У Роберта на иконках было совсем другое. На первой – какой-то мужчина с черными усами в высокой шапке, расшитой золотом. Ясно – какой-то восточный царь. На следующей – маска, которая мне показалась знакомой. Не эту ли маску я видела в магазине, когда парочка злоумышленников пыталась найти монету? Маска вывалилась из шкафа, злодеи ужасно испугались и убежали.

А когда я увидела третью иконку, то исчезли последние сомнения. На этой иконке был изображен… клоун в колпаке с бубенчиками, со зловещей, издевательской улыбкой и красными, как будто вымазанными кровью губами.

Этого клоуна я не могла ни с кем перепутать! Это он лежал в шкатулке, что хранилась в ящике комода моей тети Валерии Львовны, это его я видела в детстве в страшных снах!

Я едва удержала рвущийся из груди крик.

Так вот в чем дело! Стало быть, Роберт имеет отношение к тем двум злодеям. Не получилось у них с ходу добыть монету, так они решили подослать ко мне этого восточного соблазнителя! Вчера я его отшила, так сегодня в больницу приперся, сестру больную выдумал! А я и поверила, дура…

– Останови! – заорала я. – Останови машину срочно!

– Да что случилось? – встревоженно спросил Роберт.

– Останови, меня тошнит, сейчас прямо в салоне вырвет!

Сработал стереотип – жалко стало этому типу свою новую чистую машину. Не успел он припарковаться, как я выскочила из машины и побежала прочь.

Роберт еще что-то крикнул мне вслед, он даже выскочил из машины, чтобы остановить меня… и я, чтобы пресечь его попытку, вбежала в первую попавшуюся дверь.

К счастью, он за мной не последовал.

Я оказалась в приемной какого-то ателье или мастерской. Сердце колотилось от испуга и волнения, и я остановилась в дверях, чтобы перевести дыхание.

За стойкой в нескольких шагах от меня сидела женщина лет сорока с коротко стриженными темными волосами и выражением врожденного недоверия на лице. Увидев меня, она открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут на столе перед ней зазвонил телефон. Она сняла трубку и проговорила с заученно-вежливой интонацией:

– Ателье ремонта «Золотые руки». Слушаю вас. Что? Будильники? Нет, будильники не принимаем. Мастер уволился на прошлой неделе. И часы с кукушкой тоже не принимаем. А я откуда знаю? Это вы мне звоните, так что нечего тут!..

Напускная вежливость слетела с нее, как последний осенний листок слетает под холодным ветром наступающей зимы, и проступило природное органичное хамство.

Название ателье показалось мне знакомым, и я почти сразу вспомнила, что это же название стояло на письме, которое отдала мне почтальонша, на письме, адресованном первой жене моего мужа.

Ну да, я сразу обратила внимание, что это ателье расположено неподалеку от моего дома… от моего бывшего дома. То есть пока еще не совсем бывшего, потому что я вроде бы считаюсь еще женой Виталика и прописана здесь.

А вот интересно, почему же все-таки Витеночек, как зовет его мамаша, не сказал мне про первую жену? И отчего у него паспорт чистый? Должен же быть штамп о разводе… А если он с этой Лидией не успел развестись, так она быстро от него умотала? Тогда он по закону считается многоженцем, а наш с ним брак недействителен. Глупости, тогда бы в паспорте остался штамп о браке… А как было бы здорово, если бы я не выходила замуж за Виталика! Вообще никогда не встречалась ни с ним, ни с его мамашей. И не тошнило бы…

Нервная брюнетка тем временем закончила разговор, швырнула трубку на рычаг и повернулась ко мне:

– Вы по какому вопросу?

По выражению ее лица было ясно, что если я немедленно не отвечу или брюнетка не признает мой ответ удовлетворительным – мало мне не покажется. Выставит немедленно меня за дверь, да еще и обругает нецензурно.

Первым моим побуждением было уйти, чтобы не нарываться на хамство, но я выглянула через стеклянную дверь на улицу и увидела, что машина Роберта стоит на прежнем месте, в нескольких шагах от двери ателье.

И тут я сообразила, что у меня есть вполне уважительный повод для визита в «Золотые руки». Я сунула руку в сумку и – о чудо! – нащупала там то самое письмо!

– Вот, это письмо пришло мне по почте, – проговорила я и положила конверт на стойку.

Брюнетка взглянула на конверт так подозрительно, как будто в нем могла оказаться бомба или радиоактивное вещество. Однако она открыла его, брезгливо морщась, и прочитала вложенный внутрь листок.

Ознакомившись с ним, она подняла на меня взгляд и неодобрительно проговорила:

– Что же вы так долго не реагировали? Письмо отправлено десять дней назад…

– А я его получила только сегодня! – выпалила я. – Вы же знаете, как теперь почта работает!

– Да, почта… – Она скривилась, как будто надкусила лимон, но моя ссылка на почту нашла в ее душе отклик, и враждебное выражение лица сменилось на сочувственное. – И не только почта! Вот Короедов, который здесь до меня работал… никакого порядка в делах! Я после него разбираю заказы – так волосы дыбом стоят! – Она кокетливо поправила свои волосы, которые вовсе и не думали стоять дыбом. – Некоторые вещи лежат по месяцу, по два… но ваша кофемолка – это вообще рекорд! За три года не вернуть выполненный заказ – это уму непостижимо! Это еще удивительно, что вас все же нашли! За три года вы могли переехать, выйти замуж, умереть… что бы тогда было с этой кофемолкой?

– К счастью, я пока жива! – вклинилась я в ее страстный монолог. – Понимаете, потеряла квитанцию, а потом и забыла про то, что сдавала кофемолку в ремонт. Совсем из головы вон! А как письмо прочитала, так и вспомнила!

– Это очень удачно. – Она встала, прошла к полке и сняла с нее картонную коробку. – Вот она, ваша кофемолка. – Брюнетка протянула мне коробку с таким видом, как будто вручала, самое малое, Нобелевскую премию. – Распишитесь вот здесь…

Она положила передо мной толстую разграфленную книгу и показала на нужную строчку. Я не хотела выходить из своей роли, поэтому изобразила в нужной графе подпись своего мужа «Шерс…» и дальше длинный кокетливый росчерк и пошла к выходу, прижимая к груди злополучную кофемолку.

К счастью, Роберт уже уехал – нет у восточных людей ни терпения, ни выдержки, – и я, переведя дыхание, побрела по улице.

Первой моей мыслью было избавиться от кофемолки. Уж очень не хотелось мне тащить эту тяжелую и бесполезную коробку. Я уже собиралась опустить ее в урну, которая стояла возле дверей ателье, но случайно бросила взгляд на витрину «Золотых рук» и увидела, что вредная приемщица следит за мной через стекло.

Нет, если я сейчас выброшу эту кофемолку – с нее станется вызвать полицию, ФСБ и МЧС!

Я пошла дальше, решив, что как-нибудь позже отделаюсь от кофемолки.

Первый и самый насущный вопрос, который встал передо мной, – куда сейчас направиться?

Идти домой – то есть в квартиру мужа – мне совершенно не хотелось. Хотя хорошо бы все-таки выяснить, отчего они так боятся упоминания о бывшей жене Лидии.

Но… я представила себе фальшивую улыбку свекрови, самодовольную искусственно оживленную физиономию мужа, его дробный смех, его суетливые движения, как он роняет крошки на стол и подбирает их пальцем… Снова на меня накатил знакомый приступ тошноты… нет, только не это, лучше уж провести еще одну ночь в квартире над антикварным магазином!

На мою удачу, из-за угла вывернула подходящая маршрутка. Я махнула рукой, села и через двадцать минут уже была в своем недавно обретенном гнезде.

Казимир встретил меня в дверях магазина радостным мяуканьем и принялся тереться о мои ноги, преданно заглядывая в глаза.

Ну да, он уже, наверное, решил, что его все бросили и что ему придется добывать пропитание на помойке, где он не выдержит конкуренции опытных бездомных котов.

– Не волнуйся, Казик! – проговорила я, поднимаясь в квартиру и наливая в блюдечко с розовыми цветами молоко. – Я тебя ни за что не брошу. Мы с тобой пока поживем одни, а Никодим Никодимович скоро выздоровеет…

– Мардук! – раздался вдруг у меня за спиной хриплый голос.

Я повернулась и сказала грачу:

– Ну да, и ты тоже. Не бойся, я тебя не брошу! Проживем втроем несколько дней…

В конце концов, подумала я, побыть одной не так уж плохо: можно читать, отдыхать, делать что захочу, ни на кого не оглядываясь, например, вот сейчас мне захотелось выпить кофе – и я его выпью… а если бы я вздумала дома – то есть у мужа – заварить крепкий черный кофе, свекровь бы мне въелась в печенки: мол, пить крепкий кофе вредно, от него может быть бессонница, гипертония, аритмия, неврастения и еще сто пятьдесят болезней…

Я отправилась на кухню и открыла шкафчик, где хранились чай, кофе и прочая бакалея.

И увидела, что банка с молотым кофе совершенно пуста. Больше того – в шкафчике вообще ничего нет – ни круп, ни вермишели, ни сухариков, ни завалящей баранки. Странно, вроде бы в прошлый раз кофе в банке еще был… Кот, что ли, с грачом тут без меня кофейничают?

Ну что за невезение! В кои-то веки мне захотелось выпить кофе – а как раз его-то и нет… Можно, конечно, дойти до магазина, но уж очень неохота выходить из дому… Опять-таки еще принесет нелегкая этого Роберта, он ведь знает этот адрес.

Я еще раз перерыла все полки, и в глубине шкафчика увидела коричневый пакет, от которого приятно пахло кофе.

Это действительно оказался кофе, только не молотый, а в зернах.

Ничего страшного, подумала я, ведь у меня теперь есть собственная кофемолка. Вот удачно, что я ее не выкинула возле ателье, а донесла до своей квартиры!

Я вернулась в прихожую, где оставила коробку с кофемолкой, и достала ее из упаковки.

Кофемолка была старая и громоздкая. Ей явно было не три и не пять лет, а все двадцать – ну да, вряд ли она была новой, когда Лидия отдала ее в ремонт…

Я разглядывала допотопный прибор и пыталась представить себе женщину, которой он принадлежал.

Какой была Лидия?

Во всяком случае, умом она не блистала, если вышла замуж за моего уникального мужа!

Хотя… я ведь тоже за него вышла… ну, я-то была тогда не в лучшей форме, да и свекровь – тогда еще будущая – провела настоящую осаду, чтобы поженить нас с Виталиком.

Кто знает, может, у Лидии тоже имелись свои сложности… Бормотала же почтальонша что-то по поводу прописки…

С такими мыслями я прошла на кухню, поставила кофемолку на стол и размотала шнур, собираясь включить прибор в розетку…

Но моим планам не суждено было осуществиться.

Казимир, который повсюду сопровождал меня, как почетный караул особу королевской крови, в настоящий момент сидел у моих ног под кухонным столом. Увидев раскачивающийся перед носом шнур от кофеварки, он не смог преодолеть врожденный кошачий инстинкт и, схватив шнур двумя лапами, потянул его на себя… сперва кофемолка устояла, но кот не остановился на достигнутом, он всем весом повис на проводе…

Кофемолка была тяжелой, но и кот тоже не пушинка, так что она с грохотом свалилась на кафельный пол и разлетелась на несколько частей.

– Казимир, скотина! Вот и попила кофе! – выпалила я и добавила в сердцах еще несколько слов, какие не пристало употреблять в приличном обществе.

Обычно я таких слов и не употребляю, но в данном случае сложились три фактора: неожиданность, чувство свободы, которое я ощутила в этой квартире, и еще то, что уж больно мне хотелось выпить кофе, а теперь с этим, похоже, ничего не выйдет…

Казимир, как ни странно, не обратил на мои возмущенные слова никакого внимания. Он упоенно катал по полу какой-то маленький блестящий предмет.

– Казик, ты что, впал в детство? – проговорила я, наклоняясь. – Вообразил себя малолетним котенком? С чем это ты тут играешь? Мало тебе того, что ты уже устроил?

Он посмотрел на меня хитрым зеленым глазом и толкнул мягкой лапой свою игрушку так, что она подкатилась к моим ногам. Мне ничего не оставалось, как протянуть руку и подобрать ее.

Это был маленький плоский ключик с гравировкой на одной стороне:

«ВКМ-Банк, № 164».

Ничего себе!

Я, конечно, не слишком опытна в таких делах, но здесь не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что оказалось у меня в руках – это был ключ от ячейки в банковском хранилище. Причем даже название банка указано…

– Откуда это у тебя? – проговорила я машинально, хотя ответ на этот вопрос буквально лежал на поверхности.

Этот ключик находился среди обломков злополучной кофемолки, значит, наверняка он был спрятан внутри допотопного прибора и выпал из него, когда кофемолка разбилась на части…

– Вот интересно… – Я снова обращалась к Казимиру, поскольку другого собеседника у меня не было. – Значит, эта кофемолка не просто так лежала несколько лет на полке ателье! Значит, это не просто кофемолка, а тайник, в котором был спрятан этот ключ… и более того – раз этот ключ так хитро прятали, значит, можно не сомневаться: в той ячейке, которую он открывает, хранятся не старые фотографии и не пара дешевеньких сережек. Там хранится что-то очень ценное… Ну и история! Прямо как в каком-нибудь приключенческом фильме!

При таких обстоятельствах бывшая жена моего мужа выглядела совсем не так, как прежде. Судя по тому, что она спрятала ключ от банковской ячейки, причем спрятала так хитро, она была далеко не так глупа, как можно было подумать.

Но тогда возникает еще несколько вопросов, и самый первый из них – почему она сама за три года не получила эту злополучную кофемолку и не достала из нее этот ключ? Как она могла уехать в неизвестном направлении, не забрав его?

Ответа на этот вопрос у меня пока не было.

И еще одно.

Тот человек, который разыскивает Лидию, представляясь ее двоюродным братом, – не связан ли его интерес с этим ключом, точнее, с содержимым ячейки? Уж очень настойчиво он про нее расспрашивал, паспортистку даже обольстить пытался…

И самое главное – что же лежит в банковской ячейке под номером сто шестьдесят четыре?

От таких мыслей мне еще больше захотелось кофе, ведь кофе стимулирует мыслительный процесс.

Починить кофемолку не представлялось возможным, и я решила, что придется все же выйти из дома.

Я выбрала одежду поприличнее – светлые короткие брючки и новый пиджак в цветах, – велела Казимиру вести себя хорошо и не ссориться с грачом и вышла на улицу.

На улице я встретила болонку Матильду со своей хозяйкой, и мы немного поболтали с Ревмирой Спартаковной, точнее, она задавала вопросы о здоровье Никодима, а я честно на них отвечала. Потом Матильде надоело стоять на месте, и она потянула хозяйку в сквер.

Сначала я хотела зайти в магазин и купить там молотого кофе, но потом увидела вывеску интернет-кафе и решила, что так даже лучше: не нужно возиться с джезвой, да и кофе здесь варят явно лучше меня. И Казимиру будет наказание за хулиганство – я не принесу ему ничего вкусненького.

Я вошла в полупустое кафе, села за столик, сделала заказ. Официант подошел быстро и оглядел меня одобрительно, из чего я сделала вывод, что новый пиджак мне к лицу. Да, надо бы купить новую помаду, тушь для ресниц и вообще прогуляться по магазинам.

На каждом столике стоял подключенный к сети ноутбук, и я решила заодно воспользоваться такой возможностью и посмотреть, где находится тот банк, в котором арендовала ячейку Лидия.

Это я выяснила меньше чем за минуту: сокращение «ВКМ-Банк» расшифровывалось как Внешне-коммерческий банк Москвы, и его петербургское отделение находилось в центре города, на Литейном проспекте.

Официант очень быстро принес мой кофе и два крошечных итальянских пирожных. Я сидела за столиком, прихлебывая ароматный напиток, и думала.

Тот человек, который разыскивает Лидию, сказал, что они выросли в Вейске…

Мне захотелось узнать как можно больше об этой женщине, потому что я чувствовала, что с ней связана какая-то тайна, и для начала я запросила в Интернете информацию о городе Вейске.

Мне тут же выдали целый список статей, из которых я узнала, что Вейск – довольно старый город на Волге, основанный еще при царе Алексее Михайловиче, в нем есть несколько промышленных предприятий и два высших учебных заведения – Вейский педагогический институт и Вейский сельскохозяйственный…

Еще в Вейске имелись хлебозавод и птицефабрика. То есть перед местными уроженцами был выбор: потрошить кур на птицефабрике, выпекать хлеб или учиться в педвузе и потом преподавать физику или географию в местных школах. А то еще окончить сельскохозяйственный институт и отправиться агрономом в один из разваливающихся совхозов. В общем, безрадостная перспектива. Неудивительно, что Лидия вышла замуж за Виталия – да она готова была хоть за черта выйти, только бы уехать из своего Вейска…

Впрочем, пожив немножко с моим несравненным Виталиком, она поняла, что сменяла шило на мыло, и сбежала от него при первой возможности…

Да, но вышла-то она за него не будучи молоденькой девушкой. Вот не спрашивайте меня, откуда я это знаю, что-то такое проскочило в словах почтальонши, да еще в разговоре сомнительного «двоюродного братца» с моей свекровью.

Машинально просматривая материалы, посвященные Вейску, я вдруг увидела знакомое лицо.

Холеный, самоуверенный мужчина в официальном костюме с темным галстуком, явно какая-то местная шишка…

Где я совсем недавно видела этого человека?

Я вернулась на прежнюю страницу. Это была заметка из местной газеты «Вейский вестник» пятилетней давности, еще раз пригляделась к лицу на фотографии…

И выпучила глаза от удивления.

Это был тот самый человек, который приходил к моей свекрови и расспрашивал ее о Лидии, представившись ее двоюродным братом! Тот самый, который потом пытался что-то выведать о той же Лидии у паспортистки жилконторы.

У меня не было никаких сомнений, что это тот самый человек, но его было очень трудно узнать. За прошедшие пять лет он удивительно изменился.

На газетной фотографии, пусть черно-белой и не очень четкой, был изображен холеный, хорошо одетый, уверенный в себе человек, а я видела своими глазами битого жизнью, много пережившего полукриминального типа, в лице и облике которого ясно читалась трудная судьба человека, привычного к тяжелому физическому труду и явно не по своей воле проводившего много времени на свежем воздухе. И в лице его начальственная самоуверенность сменилась мелочной хитростью и подозрительностью мелкого уголовника…

Чтобы разобраться в этой непонятной ситуации, я прочла заметку в старой газете.

Озаглавлена она была по-провинциальному хлестко – «Мошенник схвачен за руку».

В заметке сообщалось, что местными правоохранительными органами разоблачен мошенник, свивший гнездо в областном отделении пенсионного фонда. Злоумышленником оказался заместитель директора фонда Арсений Васильевич Луговой.

Господин Луговой, которому по долгу службы надлежало надежно вкладывать средства пенсионного фонда, пользуясь служебным положением, переводил их на счета коммерческой фирмы «Орион», где работала его знакомая Воробьева. На все вопросы своего непосредственного руководства Арсений Луговой отвечал, что «Орион» – надежная, процветающая фирма и она сумеет грамотно распорядиться деньгами фонда, так что финансы фонда не пострадают, а, напротив, значительно вырастут, отчего всем будет сплошная выгода.

Однако, когда прошла плановая проверка финансового состояния фирмы, денег на ее счетах не оказалось, фирма «Орион» была объявлена банкротом.

«Высокопоставленного мошенника не остановило то, что деньги, которые он пустил «налево», принадлежали самой беззащитной, самой ранимой части нашего общества – пенсионерам, – возмущенно писал далее автор заметки. – В свое оправдание он заявил, что бизнес – дело рискованное, что в нем всегда возможны неудачи, а никакого злого умысла ни с его стороны, ни со стороны работников фирмы «Орион» не было. Однако прокуратура не признала его объяснения приемлемыми, и против господина Лугового было возбуждено уголовное дело по статье «Мошенничество».

На суде бывший чиновник сменил свою позицию. Теперь он валил всю вину на свою давнюю знакомую, главного бухгалтера фирмы «Орион» госпожу Воробьеву. По его словам, именно госпожа Воробьева убедила его перевести деньги на счета своей фирмы, обещая, что они принесут значительную прибыль.

Пикантность ситуации заключалась в том, что сама госпожа Воробьева не могла внести ясность в ситуацию – незадолго до проверки, которая вскрыла мошенничество, она уехала из Вейска и скрылась в неизвестном направлении, так что теперь Луговой мог валить все грехи на свою пропавшую сообщницу…»

– Вот как? – Я едва не опрокинула пустую чашку из-под кофе. – Как интересно…

Тотчас подскочил официант.

– Еще кофе?

– Пожалуй… – ответила я, не отрываясь от монитора. – Покрепче, будьте добры…

История господина Лугового меня очень заинтересовала, и я просмотрела следующие номера «Вейского вестника».

Наконец в одном из этих номеров я нашла очередную заметку по делу господина Лугового, из которой узнала, что бывший чиновник пенсионного фонда признан виновным в злоупотреблении служебным положением и мошенничестве в особо крупном размере и приговорен по совокупности статей к восьми годам лишения свободы. Его подельница Воробьева так и не нашлась, не удалось также обнаружить пропавшие деньги пенсионного фонда.

Сумма ущерба, причиненного Луговым пенсионному фонду, очень значительна – она составила, по самым скромным подсчетам, приблизительно девяносто миллионов рублей.

– Ну и ну! – проговорила я, не сводя глаз с экрана.

– Что-то не так? – спросил проходивший мимо меня официант.

– У вас в кафе все отлично, – успокоила я его. – Кофе так просто замечательный!

– Ну, а за остальную Вселенную я не отвечаю, – проговорил он и поставил передо мной еще одну чашку.

А я привела в порядок свои мысли.

Итак, что мне удалось узнать?

Пять лет назад в провинциальном городе Вейске некий местный чиновник Арсений Луговой провернул крупную аферу с доверенными ему деньгами пенсионного фонда. Его подельница Воробьева пропала, пропали и деньги фонда, деньги немалые – девяносто миллионов. Луговой пытался на суде взвалить всю вину на Воробьеву, но номер не прошел – его осудили на восемь лет.

И вот теперь он появился в нашем городе и разыскивает Лидию, первую жену моего мужа…

Какие выводы можно сделать?

За прошедшие пять лет Луговой очень изменился – и это неудивительно: ведь эти годы он провел не в комфортабельном кабинете областного начальника, а на зоне. Отсюда его полукриминальные замашки, отсюда обветренное, покрытое глубоко въевшимся загаром лицо, натруженные руки.

Судя по всему, ему либо сократили срок за хорошее поведение, либо он попал под амнистию, поэтому вышел на свободу не через восемь, а через пять лет. Что, конечно, тоже немало…

И вот теперь он разыскивает Лидию…

Что же это значит?

Я вспомнила, что один раз в разговоре со свекровью он назвал Лидию по фамилии – Воробьева.

Значит, именно она – его бывшая подельница, и он хочет найти ее, чтобы получить свои деньги. Не только причитающуюся ему часть украденного, но и компенсацию за пять невыносимо тяжелых лет, проведенных на зоне, в тяжелом физическом труде, среди уголовников. Зона вообще-то не самое лучшее место на земле, а ему, бывшему чиновнику, там наверняка пришлось особенно тяжело, и теперь он хочет получить все, что ему причитается.

С ним все ясно.

Теперь перейдем к Лидии.

По всему выходит, что она – вовсе не такая дура, какой я ее до сих пор считала.

Начать с того, что пять лет назад в своем родном Вейске она умудрилась провернуть крупную аферу, использовав знакомого чиновника. Причем организовала все дело так хитро, что отвечать за эту аферу пришлось самому этому чиновнику – Арсению Луговому, а она успела вовремя скрыться в неизвестном направлении, да еще и деньги сумела прихватить…

Немалые, между прочим, деньги, девяносто миллионов – шутка ли сказать…

Впрочем, теперь я знала, точнее, догадывалась, в каком направлении скрылась хитроумная Лидия Воробьева.

Она уехала в Туапсе. А может быть, сначала куда-нибудь в другое место, но потом оказалась в Туапсе.

Там, в большом курортном городе, в расслабленной обстановке юга, среди многих тысяч отдыхающих ничего не стоит затеряться на какое-то время. Жилье в частном секторе можно снять безо всяких документов, были бы деньги.

И вот там, в летнем Туапсе, среди всех этих тысяч отдыхающих ей подвернулся мой (тогда еще будущий) муж. Ей не стоило большого труда охмурить его, задурить ему голову – теплые южные ночи, цветущие олеандры и магнолии, шум моря, недорогие крепленые вина сделали свое дело, и Виталий, при всей его занудности, испытал некие романтические чувства.

Ловкая и хитрая Лидия сумела разогреть неопытного Виталия до необходимого градуса – то приближала, то отталкивала, устроила пару сцен, заставила ревновать – и в итоге благополучно довела до загса. Ей это было нужно с одной-единственной целью: сменить фамилию и местожительство, чтобы сбить со следа разыскивающие ее правоохранительные органы.

Что ей, собственно, и удалось – ведь, насколько я знаю, Лидию так и не нашли.

Далее совершенно естественно, что долго жить с Виталием она не стала – это с самого начала не входило в ее планы.

Ей, с ее криминальным талантом, с ее размахом и запросами, совершенно ни к чему был этот нудный школьный учитель с его невыносимой мамашей в нагрузку. Так что неудивительно, что она почти сразу сбежала от Виталия. После этого она могла еще раз выйти замуж, чтобы окончательно запутать следы, и сейчас она где-нибудь в другом конце страны, а может, и планеты… планета у нас большая, есть где затеряться!

Но вот что интересно.

Именно сегодня в мои руки попала кофемолка, которую Лидия сдала в ремонт незадолго до того, как исчезла, а в этой кофемолке мы с Казимиром нашли ключ от банковской ячейки…

Интересно, что в ней хранится?

Неужели те самые деньги – бесследно пропавшие девяносто миллионов?

Но тогда почему Лидия за столько лет не получила в ателье кофемолку, не достала из нее ключ и не взяла деньги?

Допустим, из осторожности она не хотела тратить их раньше времени, чтобы не попасть в поле зрения правоохранителей. Но всякая осторожность должна иметь пределы! Трудно поверить, что молодая женщина может несколько лет знать, что в ее распоряжении миллионы, и не прикасаться к ним!

Перед моими глазами появилась куча денег, и тут же полезли в голову мысли, как их можно потратить. Это же сколько всего можно купить, куда поехать и вообще…

Нет, что-то здесь все же непонятно…

Я сидела, тупо глядя на мерцающий экран компьютера, и с каждой секундой все яснее понимала: я не успокоюсь, пока не пойду в этот банк и не узнаю, что лежит в ячейке.

Ко мне снова подошел официант и проговорил:

– Мы вообще-то закрываемся.

Я подняла голову и огляделась.

Кроме меня, в кафе больше не было ни одного посетителя. Сколько же я здесь сижу?

Поблагодарив и расплатившись, я отправилась домой. Теперь я называла своим домом маленькую уютную квартирку над антикварным магазином.

И снова за ночь ничего не случилось, мы с Казимиром прекрасно провели ночь в одной постели, а грач Мардук предъявил мне весь свой словарный запас, пока я не накрыла клетку темным платком. Я уже начала привыкать к этой старой квартирке, меня не беспокоили ни потрескивания рассохшихся половиц, ни скрип старых оконных рам. Спала я крепко и без сновидений.

Утром я покормила Казимира и вышла на улицу. По дороге проверила почтовый ящик. Ящик был старого образца, он крепился прямо к двери. В нем лежало несколько счетов и целая кипа каких-то рекламных буклетов. По-хорошему, все это нужно было сразу разобрать и выбросить большую часть, если не все, но у меня голова была занята совсем другим, и я машинально сунула все в сумку.

Чем была занята моя голова – нетрудно догадаться.

После того как накануне вечером я узнала из Интернета, что Лидия, первая жена моего мужа, причастна к пропаже девяноста миллионов, я только об этом и думала.

И чем дольше думала, тем сильнее крепла во мне уверенность, что пропавшие деньги лежат в той банковской ячейке, ключ от которой мне помог найти Казимир.

Ну да, иначе зачем она так хитро прятала этот ключ? Это же надо – закрутить роман с сотрудником ателье по ремонту бытовой техники только для того, чтобы он держал у себя ее кофемолку! И то правда – если обычный человек сдаст в ремонт прибор, то рано или поздно ему этот прибор вернут. Починят там или не починят – это другой вопрос, но держать у себя годами не станут.

Позвонят – забирайте, мол, а не то выбросим, и все такое прочее. А тут сама-то кофемолка слова доброго не стоит, но в ней тайник… Стало быть, ключ этот очень был для Лидии важен, раз с такими сложностями она его хранила.

Как почтальонша говорила? Поймали ее с мужиком – вида из себя никакого, денег, надо понимать, тоже у него нету, мастер по ремонту… Точно, это он и есть, из ателье «Золотые руки», Короедов его фамилия. Он небось, когда его с Лидией муж застал, от страха про кофемолку и думать забыл. Да, точно про него почтальонша говорила.

Правда, были в этом деле кое-какие неувязки, которые мне трудно было объяснить.

Для начала – почему Лидия за несколько лет не получила кофемолку в мастерской и не достала деньги из ячейки?

Как я уже говорила, мне трудно было поверить, что нормальная женщина устоит перед таким соблазном и только из осторожности не будет так долго трогать деньги. Ну, потерпит месяц-другой, ну полгода – но никак не больше! Ей будут каждую ночь сниться платья от лучших парижских и миланских модельеров и бриллианты, которые она могла бы купить на эти деньги!

Вторая неувязка – я, конечно, никогда в жизни не видела девяносто миллионов наличными, но мне все же казалось, что это – целая куча денег. В самом буквальном смысле – то есть такая сумма наличных занимает довольно много места.

Когда я работала бухгалтером, мне иногда приходилось получать в банке довольно большие суммы денег – два, три миллиона рублей. Так и то эти деньги едва помещались в большой хозяйственной сумке. А тут – целых девяносто миллионов! Вряд ли такая сумма поместится в одной банковской ячейке.

Но тем более меня просто раздирало любопытство.

Может быть, Лидия обратила деньги во что-то очень дорогое, но маленькое – например, в огромный бриллиант? Вот бы увидеть этот бриллиант своими глазами!

В общем, очень скоро я поняла, что просто умру от любопытства. Что там, в этой ячейке? А ведь это так легко узнать… ключ – вот он, в моей сумочке!

Нет, если я не загляну в эту ячейку, причем немедленно, – я этого никогда себе не прощу!

Я давно убедилась, что судьба (или какая-то высшая сила, которая выступает под видом судьбы) всегда посылает нам намеки и подсказки. И вот теперь, подняв глаза от тротуара, я увидела прямо перед собой рекламный плакат.

Плакат этот предлагал делать банковские вклады на чрезвычайно выгодных (так, по крайней мере, меня и остальных прохожих пытались убедить) условиях.

«Вклад «Улетный»! Двенадцать процентов годовых плюс ценный подарок каждому вкладчику! Вы летите в отпуск, а ваши деньги растут с космической скоростью!»

Банковские вклады меня не интересовали по одной самой простой причине – у меня не было денег. Не то что свободных, а вообще никаких. Кроме с трудом накопленных девятнадцати тысяч, у меня за душой не имелось ничего. Да и эти деньги скоро кончатся, поскольку работы у меня нет, придется их тратить.

Но эта реклама меня заинтересовала по другой причине: в такой непритязательной форме рекламировал свои услуги ВКМ-Банк, Внешне-коммерческий банк Москвы.

Тот самый банк, в котором уже несколько лет арендовала ячейку Лидия Шерстоухова, бывшая Воробьева. Ячейку, ключ от которой почти в буквальном смысле жег мои руки.

Я посчитала, что судьба делает мне намек, и мне этого намека вполне хватило, чтобы принять решение. Нужно идти в банк, причем прямо сейчас, пока я не испугалась и не передумала. А что – вид у меня вполне приличный, сегодня теплый ясный день, поэтому на мне вполне новые белые брюки и шелковая блузка, купленная в дорогом магазине со скидкой. Так что в банке я не вызову никаких подозрений.

Я остановила проезжавшую мимо маршрутку и через полчаса входила в отделение банка на Литейном проспекте. Как говорится, лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал!

Будучи бухгалтером, я часто бывала в банке и в общих чертах представляла себе здешние порядки и правила. С уверенным видом обратившись к сотруднице банка, невзрачной молодой женщине, я сказала, предъявив ей ключ:

– Я хочу получить доступ к своей ячейке в хранилище.

Этот момент был довольно напряженный: может быть, у меня потребуют копию договора или еще какой-то документ?

Но сотрудница взглянула на ключ, кивнула и проводила меня к двери хранилища. Здесь она передала меня своему коллеге, который потребовал мой паспорт. Паспорт у меня был при себе, но я подумала, что на этом этапе моя авантюра закончится.

Наверняка мою фамилию сверят с фамилией человека, арендовавшего ячейку, а поскольку это была не я, меня в лучшем случае отправят прочь. А в худшем – задержат, чтобы выяснить, каким образом у меня оказался чужой ключ.

«Ну вот, ничего не получилось, – подумала я, протягивая охраннику свой паспорт. – Ладно, по крайней мере, я сделала что могла и не буду потом кусать локти, что упустила такой шанс…»

Однако охранник спокойно взглянул на мой паспорт, вернул его мне и открыл тяжелую металлическую дверь хранилища.

Я перевела дыхание – значит, ячейка оформлена на предъявителя, а паспорт он проверил просто для порядка…

Охранник провел меня в хранилище, остановился перед стеной, состоящей из металлических ящичков с отверстиями для ключей, и вставил свой ключ в одну из двух замочных скважин на ячейке номер сто шестьдесят семь.

– Вот ваша ячейка, – проговорил он, отступая в сторону. – Если вам что-нибудь понадобится, я буду около входа.

Он деликатно удалился, оставив меня один на один с ячейкой. Я вставила свой ключ во вторую скважину, повернула его…

Замок едва слышно щелкнул, и моя ячейка немного выдвинулась из стены.

Я зажмурилась и потянула металлический ящик на себя, мысленно представляя, что сейчас увижу.

Огромный бриллиант на подкладке из черного бархата? Замшевый мешочек с драгоценными камнями? Старинную диадему, усыпанную рубинами и изумрудами? Что-нибудь более прозаическое – ценные бумаги, акции какой-нибудь крупной компании?

Как только Антонина вошла в хранилище, сотрудница банка, невзрачная, скромно одетая молодая женщина, удалилась в свой кабинет, закрыла дверь и набрала номер на мобильном телефоне.

Почти сразу ей ответил вежливый женский голос:

– Такси «Эльдорадо». Слушаю вас.

– Мне нужна машина от филиала ВКМ-Банка до Варшавского вокзала.

– До Варшавского вокзала? – переспросила диспетчер. – На какое время?

– На шестнадцать пятнадцать.

– Одну минутку, сейчас я вас соединю…

В трубке раздался щелчок, после которого другой, на этот раз мужской голос проговорил:

– ВКМ-Банк?

– Да, это Олеся.

– Я слушаю.

– Пришла клиентка, попросила доступ к той самой ячейке.

– Вы уверены?

– Да, я видела ключ. Но это не та женщина, чью фотографию мне показывали.

В трубке несколько секунд помолчали, затем тот же голос проговорил:

– Спасибо, если все подтвердится, вы получите премию.

– Нужно ли мне продолжать наблюдение?

– Да, пока продолжайте, до особого распоряжения.

Женщина осторожно нажала на мобильнике кнопку отключения и удовлетворенно улыбнулась. Не зря она долгое время присматривала за этой ячейкой. Другая на ее месте давно бы выбросила тот номер телефона, который дал ей как-то один человек. Но у нее хватило выдержки и терпения. И вот теперь ее труды будут вознаграждены.

Я стояла, закрыв глаза, и гадала, что же такое может быть в той ячейке. Наконец сообразила, что если за мной наблюдают сотрудники банка, то по меньшей мере сильно удивятся такому поведению. А я и так здесь на птичьих правах, так что пора перестать валять дурака и заняться тем, ради чего я сюда пришла.

Я взяла себя в руки и открыла глаза, чтобы увидеть содержимое ячейки.

Ящик был почти пуст.

Единственное, что в нем лежало, – цветной проспект какой-то турфирмы вроде тех буклетов, которые я утром вытащила из почтового ящика.

Моему разочарованию не было границ.

На всякий случай я вытащила буклет из ячейки, проверила, нет ли под ним чего-то более ценного – но там ничего не обнаружилось.

Машинально сунув бесполезный буклет в сумку, я задвинула ячейку на прежнее место, закрыла ее на ключ и пошла к выходу, раздумывая над результатом своей авантюры.

То есть результата-то как раз и не было.

Впрочем, наверное, так и должно быть – ведь я сама только что думала, что Лидия не стала бы ждать так долго, не стала бы сидеть на этих деньгах, как собака на сене…

Вот она и не стала. Она давно уже забрала свои деньги или то, во что она их обратила, и уехала в теплые края. А всем своим конкурентам оставила издевательское послание в виде буклета турфирмы – мол, ищи ветра в поле, а иголку в стоге сена…

Да, но почему ключ от этой ячейки все это время продолжал лежать в мастерской «Золотые руки»? И как она получила содержимое ячейки, не имея этого ключа?

Ответа на эти вопросы у меня не было, я могла только гадать. На чем угодно – на картах, на ромашке, на кофейной гуще, не знаю уж, на чем еще можно гадать. Единственное, что пришло мне в голову, – это что и ячейка, и ключ в кофемолке – это только ложный след, специально придуманный, чтобы запутать конкурентов. Скажем, того же Арсения Лугового… может быть, слишком сложно – но никакого другого разумного объяснения у меня не имелось.

Что ж, приходится признать, что Лидия – баба умная, раз уж сумела увести девяносто миллионов и остаться безнаказанной, и если она что-то делала, то неспроста. Так или иначе, денег я не нашла, так что пора убираться отсюда.

Охранник что-то мне сказал, я ему машинально кивнула и вышла из хранилища, а потом и из банка. Голова моя была занята безрадостными мыслями, я с удивлением поняла, что всерьез рассчитывала найти в ячейке деньги. Вот уж глупость так глупость! При моей-то невезучести и заурядности!

Я медленно шла по улице, как вдруг рядом со мной остановилась машина, дверцы ее распахнулись, из салона выскочили двое незнакомых мужчин и втолкнули меня на заднее сиденье.

Я пыталась сопротивляться, отбивалась руками и ногами, пыталась кричать, звать на помощь, но меня крепко обхватили сильные мужские руки, к моему лицу поднесли салфетку, смоченную резко пахнущей жидкостью, и в глазах потемнело, а в следующую секунду я потеряла сознание.

Стемнело быстро, как всегда в южных краях. Только что вечернее солнце заливало дома, улицы и сады Вавилона – и вот уже на великий город опустилась тьма, а в небе вспыхнули неисчислимые мириады звезд.

В этой тьме по узкой улице недалеко от храма Великого Отца пробирались три человека в длинных черных одеяниях храмовых служителей. Один из них заметно превосходил своих спутников ростом, да и держался он с врожденным достоинством знатного человека.

Когда поздние путники свернули в узкий переулок, на пути у них возникли несколько человек самого подозрительного вида. Одеты они были в лохмотья и выглядели как настоящие нищие – один опирался на костыль, лицо другого было скрыто грязной повязкой, однако под нищенскими лохмотьями можно было заметить дорогие доспехи, а в руках у главного виднелся длинный сирийский меч.

– Куда вы так спешите, добрые господа! – заныл тот, чье лицо скрывала повязка. – Подайте несчастным калекам, добрым вавилонянам, отдавшим свое здоровье на полях сражений! Лично мне выбила глаз ассирийская стрела, а вот ему отрубил ногу персидский латник в бою под Ашшуром… так что не скупитесь, добрые господа, подайте нам хоть половину сикля…

– Ты не к тем обратился, солдат, – перебил его высокий жрец. – Мы – слуги Великого Отца Мардука, идем, чтобы свершить то, что должно. Слава Мардука – слава Вавилона!

– Слава Вавилона – слава Мардука! – ответил «нищий» условной фразой. – Проходите, добрые господа, здесь вы будете в безопасности. Мы внимательно следим за улицей и не пропустим никого чужого. Ни один иноземец не пройдет здесь – ни перс, ни финикиец, ни грек из армии молодого царя Запада.

«Нищие» посторонились, пропуская магов, и снова заняли свой пост. Маги же, пройдя десяток шагов по узкому проулку, оказались возле задней глухой стены Эсагилы, главного вавилонского храма, храма Великого Отца Мардука.

Они остановились перед стеной. Высокий маг выступил вперед и трижды постучал в стену. Из-за нее раздался ответный стук, затем приглушенный голос проговорил:

– Кто пришел в такой поздний час в храм Великого Отца?

– Верные сыновья пришли, чтобы исполнить сыновний долг! – вполголоса ответил маг своему незримому собеседнику. – Слава Мардука – слава Вавилона!

– Слава Вавилона – слава Мардука! – донесся ответ из-за стены, и тотчас открылась потайная дверь.

Три мага прошли в потайной ход, дверь тотчас закрылась за ними, и они оказались в кромешной тьме.

Однако минуло всего несколько мгновений, и перед ними вспыхнул факел. Привыкнув к его яркому свету, маги увидели перед собой крошечного человечка, почти ребенка по росту. Однако лицо этого карлика было старым, изрезанным глубокими морщинами, а в глазах светилось знание всех человеческих грехов и пороков.

– Следуйте за мной, братья! – проговорил карлик и быстро пошел вперед по коридору, скрытому в стене храма.

Какое-то время маги шли прямо, потом коридор начал забирать вверх, затем резко повернул. Впереди оказались крутые каменные ступени. Поднявшись по ним, спутники вышли на широкую крышу Эсагилы, над которой раскрылось огромное ночное небо.

Посреди квадратной площадки в глубоком кресле сидел старец с выбритой наголо головой. Лицо его было обращено к небу, но глаза были незрячими, их покрывала белесая пленка слепоты.

– Здравствуй, великий старец! – почтительно обратился к нему высокий маг. – Мы рады видеть тебя в добром здравии!

– Здравствуй и ты, Мар-бити-ану-Мардук, сын Мардук-иддина, потомок Эгалилы! – ответил ему старик. – С чем ты пришел сегодня в храм Великого Отца?

– Ты знаешь, старец, что звезды пожелали, чтобы мы помогли молодому полководцу западных стран. Мы совершили моление, совершили великий ритуал битвы, и боги принесли ему победу над персами. Вавилон освободился от власти персидского царя. Но после этой победы молодой царь посетил храм Великого Отца и похитил его священное сердце, похитил великую святыню Эсагилы Кохба Мардук!

– Мне это ведомо.

– Мало того что он похитил сердце Великого Отца – он отдал священное сердце чеканщику, чтобы тот отчеканил из этого золота монету с изображением своего лика, лика молодого македонца…

– Мне и это ведомо.

– Такое святотатство не должно остаться безнаказанным. Мы пришли сегодня в храм, чтобы узнать, что говорят звезды. Как должен быть наказан молодой македонский царь и что следует сделать, чтобы сердце Великого Отца вернулось на свое законное место.

– Вы пришли узнать волю звезд – так молчите и ждите!

С этими словами старец встал, запрокинул выбритую наголо голову, поднял к небу худые руки и замер, глядя в ночное небо своими незрячими глазами.

Маги замерли, не сводя глаз со слепого старика. Им показалось, что свет далеких звезд стал ярче и ближе, что его лучи касаются лица старого жреца, как ласковые пальцы. Больше того, им показалось, что звезды едва слышно поют.

Так, в тишине, нарушаемой только неслышным пением звезд, прошло несколько бесконечных минут. Наконец старец опустил руки, опустил лицо, повернулся к ночным гостям. Магам показалось, что он помолодел от звездного света, от серебряного пения ночных светил.

– Что сказали звезды? – спросил высокий маг, когда тишина слишком затянулась.

– Ты еще слишком молод, Мар-бити-ану-Мардук, – отвечал старец. – Ты не умеешь молчать и слушать. Тому, кто не умеет молчать, звезды никогда не сообщат свою волю.

– Прости меня, великий старец, я взволнован и не смог сдержаться. – Высокий маг покаянно опустил голову. – Так все же, что сказали звезды? Благоприятствуют ли они отмщению?

– Утренняя звезда, Иштар, сказала, что молодой полководец из западных стран полон сил и воли и путь его еще не завершен. Его западные боги покровительствуют ему, и сейчас он вне вашей власти. Но святотатство, которое он совершил в Эсагиле, не пройдет ему даром. Он устремится еще дальше на Восток, но удача изменит ему. Пройдет год, и он вернется в Вавилон. И тогда звезды будут благоприятствовать отмщению. Вы совершите великий ритуал смерти, и молодой царь понесет наказание за свой поступок…

Старец замолчал, но на этот раз никто не торопил его, никто не нарушал священную тишину ночи.

– Он понесет наказание, – повторил старик. – Но священная реликвия Кохба Мардук, сердце Великого Отца, не возвратится на свое законное место…

– Что ты говоришь, великий старец?! – воскликнул высокий маг в отчаянии. – Как это возможно?

– Я уже говорил, Мар-бити-ану-Мардук, что ты слишком несдержан! Ты не умеешь молчать и слушать! Я сказал тебе, какова воля звезд, а ты говоришь – невозможно!

– Но если сердце Великого Отца не вернется в Эсагилу, Вавилон, Вечный город, Врата богов, перестанет существовать! Так гласит древнее пророчество!

– Значит, так и будет! – отрезал старик. – Вавилон стоит уже три тысячи лет. Должно быть, его срок пришел. Неисчислимые грехи его жителей переполнили терпение Неба. Ему суждено быть разрушенным, на месте Вавилона пастухи будут пасти свои стада, кочевники будут перегонять караваны, дикие звери будут пожирать свою добычу! Такова воля звезд, такова воля богов.

– Такова воля богов… – как эхо, повторил высокий маг, и в голосе его звучало отчаяние.

– Только еще одно тебе нужно знать, – добавил старик после продолжительного молчания. – Пройдет очень много лет, звезды трижды обойдут вокруг Середины Мира и еще три раза по трижды…

– Но это больше двух тысяч лет! – прошептал высокий маг, но на этот раз старик сделал вид, что не услышал его слова.

– И еще три раза по трижды, – повторил он. – И только тогда грехи жителей Вавилона будут искуплены и звезды встанут таким образом, что сердце Великого Отца, священная реликвия Кохба Мардук, сможет возвратиться на свое место.

На крыше храма воцарилась тишина, нарушаемая только гудением ночных насекомых да едва слышным пением звезд. На этот раз высокий маг не издал ни звука.

– Понял ли ты волю звезд? – спросил старый жрец по прошествии нескольких бесконечно долгих минут.

– Я все понял, великий старец!

Пришла в себя я от громкого стона и от сильной боли в руках и ногах.

Сознание возвращалось медленно, и прошло несколько мучительных секунд, прежде чем я поняла, что стон – мой собственный, что я сижу в тяжелом массивном кресле, мои руки и ноги привязаны соответственно к подлокотникам и ножкам этого кресла, и привязаны они очень туго, отчего я испытывала резкую боль. Кроме этой боли, меня мучила сухость во рту и очень сильная жажда – вероятно, последствия той гадости, которой меня усыпили.

Я снова застонала и повернула голову, насколько позволяли веревки, чтобы оглядеться.

Я находилась в большом помещении – видимо, это был какой-то склад или подсобное помещение магазина, потому что вдоль стен стояли стеллажи с многочисленными картонными коробками.

Чуть в стороне от моего кресла за столом сидел невысокий человек в сером форменном халате с маленькой козлиной бородкой. Услышав мой стон, он повернулся, вскочил из-за стола и крикнул кому-то, кого я не видела:

– Толик, она очухалась!

– Вот и ладушки!

За спиной послышались приближающиеся шаги, и в поле моего зрения появился другой человек – в таком же сером халате, только гораздо выше и толще первого, с двумя жирными подбородками и маленькими, как у откормленного борова, глазками. Подойдя ко мне, этот толстяк внимательно меня оглядел, потер руки и проговорил:

– Пришла в себя – это хорошо. Теперь мы с тобой поговорим. Разговор у нас будет долгий…

– Сначала дайте попить, у меня во рту пересохло. И развяжите, больно очень.

– Ты уж очень спешишь, красавица! – пропыхтел толстяк. – Вот ответишь на мои вопросы – тогда все тебе будет: и попить дадим, и развяжем…

– Ну, хоть попить… у меня совсем во рту пересохло… я говорить не могу…

Я действительно говорила с трудом, и язык у меня был жесткий, как терка.

– Но ведь говоришь же. – Толстяк наклонился надо мной и пропыхтел, пристально уставившись на меня маленькими, заплывшими жиром злыми глазками: – Где оно? Скажешь – получишь воду.

Он дышал прямо мне в лицо, от него пахло чесноком и застарелым перегаром. Меня затошнило – прямо как от мужа, когда он завтракает. Или даже еще сильнее.

Вот интересно – муж совершенно не пьет и в рот не берет чеснока. Даже в котлеты свекровь чеснок не добавляет, курицу не натирает. У нее правило – готовить только то, что нравится ее Витеночку. Отчего же меня вдруг тошнит? Наверно, от страха.

– Что – оно? – переспросила я, пытаясь как можно глубже вжаться в спинку кресла и задерживая дыхание, чтобы не чувствовать тошнотворный запах.

– Ты отлично знаешь, о чем я говорю! – пропыхтел он. – И нечего мне лапшу на уши вешать! Я ведь пока добрый, а могу и рассердиться! И тогда тебе непоздоровится!

– Да что вы имеете в виду? – проговорила я, пытаясь почти не дышать.

Конечно, у меня в голове шевельнулась догадка, что им от меня нужно, но я не хотела озвучивать ее сама.

– Что имею, то и введу! – хрюкнул толстяк, став еще больше похожим на жирного борова. – Лучше говори, где то, что ты взяла в ячейке, а то пожалеешь, что на свет родилась!

– Да не было там ничего, – ответила я вполне искренне.

– Так я тебе и поверил! – прохрипел он и повернулся к маленькому человеку с бородкой: – Коля, ты проверил сумочку?

– А как же! – ответил тот раздраженно. – Чушь всякая! Ничего интересного! Выходит, она это успела спрятать. Не знаю только когда – ее ведь около самого банка взяли…

Я скосила глаза в его сторону и увидела перед ним на столе мою сумочку. Она была опустошена, и даже подкладка вспорота. Содержимое сумки лежало тут же, на столе.

– Новая же была сумка! – возмутилась я. – Я ее совсем недавно купила! Что ты с ней сделал?

– Тебе сейчас не о сумке – тебе о себе самой нужно беспокоиться! – перебил меня толстяк. – Если не скажешь, куда дела то, что нашла в ячейке, мы тебя выпотрошим, как эту сумку! Ты уж поверь – мы с Колей в этом деле большие специалисты!

– Говорю же вам – там ничего не было!

Толстяк тяжело вздохнул, выпрямился и устало проговорил:

– Вот так всегда! Ну почему они никогда не хотят говорить по-хорошему? Ведь потом все равно колются, все выкладывают – но ведь уже поздно, никакой врач уже не поможет… ладно, Коля, готовь аппаратуру!

Худенький человечек усмехнулся, торопливо запихнул все мои мелочи в сумку и ушел в невидимую мне часть комнаты. Оттуда донесся металлический лязг, скрип и скрежет, и через минуту Коля выкатил из-за моей спины громоздкую металлическую конструкцию из каких-то длинных стержней и перекладин, отдаленно напоминающую детский гимнастический комплекс.

– Вы что тут – между делом фитнесом занимаетесь? – поинтересовалась я. – Программы для желающих похудеть?

– Шутишь, да? – процедил толстяк. – Ну, шути, шути, скоро у тебя пройдет эта охота. Этот аппарат, точнее, станок, – отличное устройство для развязывания языков… ну, последний раз спрашиваю: что ты нашла в ячейке?

– Вы же видели мою сумку, – проговорила я. – Там ничего нет! Ячейка была пуста…

– Ну, все, мне надоело! – Толстяк достал из кармана своего халата складной нож, раскрыл его, поднес лезвие к моей руке.

Я сжалась, ожидая боли, но он всего лишь перерезал веревки сначала на одной руке, потом на другой. Затем он наклонился и таким же манером освободил мои ноги. Я пошевелила пальцами, чтобы восстановить кровообращение, и попыталась угадать, за что мне такая поблажка и что будет дальше.

Однако долго радоваться мне не пришлось: он схватил меня в охапку, как тряпичную куклу, и подтащил к той странной металлической конструкции, которую приволок его напарник. В два счета он пристегнул меня к этой конструкции за руки и за ноги, и я почувствовала себя как мышь в мышеловке.

Теперь я не только не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, но даже голову не могла повернуть, так что мое поле зрения ограничилось небольшой частью комнаты прямо перед моими глазами, а когда толстяк подкрутил какое-то колесико в нижней части своего агрегата, я почувствовала, что еще немного – и меня просто разорвут на части.

– Ну что, – проговорил этот садист, плотоядно облизываясь. – Тебе больше не хочется шутить?

– Отпустите меня, а? – жалобно проговорила я. – Ведь я все равно ничего не знаю, так что вы со мной только зря время тратите! Вам что – больше нечем заняться?

– Почему же зря? – Толстяк усмехнулся. – А может, я люблю свою работу! И вообще, красотка, я тебе еще раз говорю: раньше или позже ты мне все расскажешь! Но чем раньше, тем лучше для тебя, ты еще будешь похожа на человека…

– А может, познакомим ее с Василием Васильевичем? – подал голос его тщедушный напарник. – Василий Васильевич с женщинами всегда находит общий язык!

– Ну что же, можно! – согласился толстяк. – Для начала это совсем неплохо, а потом поглядим…

Тощий (кажется, его зовут Коля) куда-то опять ушел, но очень скоро вернулся. В руках у него была квадратная металлическая коробка размером с коробку от небольшого торта.

Почему-то при виде этой коробки меня снова затошнило, хотя я еще не знала, что в ней находится.

Коля тем временем подошел ко мне вплотную, откинул переднюю стенку коробки и приветливо проговорил:

– Василий Васильевич, ваш выход!

И тут… и тут из коробки выскочила большая темно-серая откормленная крыса с густыми жесткими усами и крошечными красными глазками.

Мягко говоря, я не слишком хорошо отношусь к своему мужу, но сейчас я предпочла бы сидеть напротив него и смотреть, как он ест манную кашу. Или оладьи с вареньем. Или молочный суп с лапшой – торопливо, громко втягивая в себя эту самую лапшу, а она вываливается изо рта и падает в тарелку, обдавая весь стол молочными брызгами…

Даю вам честное слово, я бы вытерпела это зрелище, не пикнув ни разу. Потому что сейчас от одного вида этой крысы у меня начались самые настоящие судороги.

Говорят, это врожденное свойство всех женщин – падать в обморок, или визжать, или биться в истерике при виде мышей и крыс. Не знаю, как у всех остальных, но у меня, кажется, все эти три варианта реакции могли наступить одновременно.

Честно говоря, раньше мне не приходилось так близко сталкиваться с этими отвратительными грызунами, только поэтому я до сих пор еще жива и даже, кажется, сохранила рассудок.

– Ну, Василий Васильевич, – продолжил тощий садист, – покажите, на что вы способны!

Крыса перебежала по металлической перекладине и спрыгнула на мое плечо. Я увидела близко-близко маленькие красные глазки и острую морду с торчащими из пасти мелкими острыми зубами и поняла, что сейчас умру от ужаса и отвращения.

– Ну, что же вы, Василий Васильевич, – не унимался Коля, потирая руки, – что вы сидите? Нужно работать, отрабатывать, как говорится, хлеб свой насущный!

Крыса (или, может быть, нужно называть его крыс, с учетом мужского имени) сделала несколько маленьких шажков вперед и остановилась перед самым моим лицом. Я почувствовала сквозь одежду маленькие острые коготки и поняла, что смерть – вовсе не самое страшное, что может случиться с человеком.

Я не заорала только потому, что окаменела от непереносимого ужаса, очевидно, голосовые связки тоже парализовало.

Василий Васильевич еще немножко переступил вперед и уставился прямо мне в глаза своими маленькими злыми глазками. Кажется, он раздумывал, за что меня укусить – за нос, за щеку или сразу вцепиться в горло.

– Лучше убейте меня! – простонала я, как только смогла справиться со своим голосом.

– Убить мы тебя всегда успеем, – отозвался Коля, – правда, Василий Васильевич?

Видимо, собственные слова показались ему очень остроумными, потому что Коля радостно захихикал.

Крыс оскалился, как будто тоже смеялся над словами хозяина.

Я скосила глаза на его открытую пасть, усеянную мелкими острыми зубами, и поняла, что умру, как только он меня укусит. И непонятно, отчего я уже не умерла, не зря ученые утверждают, что нет предела силам человеческого организма. Одна женщина, говорят, чтобы своего ребенка спасти, руками подняла трехтонный грузовик. А я вот выдержала присутствие этой усатой сволочи на своем плече и не умерла от разрыва сердца.

Думаю, это было самое страшное мгновение в моей жизни. Правда, все в этой жизни кончается, и это мгновение тоже прошло.

За моей спиной раздался негромкий свист, и крыс Василий Васильевич внезапно спрыгнул с моего плеча.

– Ты куда это собрался? – крикнул его хозяин и наклонился, чтобы поймать своего питомца.

Но тут снова раздался такой же негромкий свист, и Николай, удивленно охнув, повалился на пол. Тут же рядом со мной появился невысокий человечек в черном. В руке его был нож, и он двумя движениями освободил меня.

– Спасибо… – проговорила я с радостью. – Вы очень вовремя появились…

Мой спаситель ничего не ответил.

Я огляделась.

В комнате, кроме меня и моих недавних мучителей, появились еще двое: высокий человек в длинном черном плаще и в шляпе с опущенными полями и второй, тот, который только что освободил меня. Приглядевшись, я узнала тех двоих подозрительных иностранцев, которые приходили в антикварный магазин, – слепого чудака и его не менее странного поводыря. В ту же секунду настроение у меня упало ниже нуля – похоже, что я попала из огня в полымя. Появление этой загадочной парочки не сулило мне ничего хорошего.

– Это еще что такое? – проговорил толстяк, разглядывая своими маленькими глазками двух незнакомцев. – Вы еще откуда вылезли? Из цирка, что ли? Коля, ты жив?

Он наклонился над своим напарником и изумленно охнул: у Николая была рассечена шея возле горла.

Долговязый тип в шляпе проговорил длинную фразу на своем загадочном языке и двинулся навстречу толстяку. Лицо его было запрокинуто, на глазах – черные очки, но двигался он уверенно, как будто вовсе не был слепым. Толстяк выругался, шагнул в сторону, и тут же в руке у него появился огромный мясницкий нож.

– Ну все, клоуны, конец вам пришел! – прохрипел он и двинулся вперед, размахивая своим страшным оружием.

Но долговязый снова проговорил что-то непонятное и взмахнул рукой. Только теперь я увидела, что в правой руке у него длинный и тонкий кожаный кнут.

Раздался такой же свист, который я дважды слышала до этого, кожаный кнут полоснул по руке толстяка, и мясницкий нож со звоном упал на пол.

Да, похоже, слепота ничуть не мешает ему управляться со своим кнутом!

– Ах ты, урод иностранный! – проревел толстяк и бросился на своего противника, вытянув вперед толстые волосатые руки…

Но долговязый отступил в сторону и снова взмахнул кнутом. Кнут, как смертоносная змея, обвился вокруг шеи толстяка, тот ахнул, выпучил глаза и рухнул на пол рядом со своим напарником, который не подавал никаких признаков жизни, а точнее, был мертв.

Я содрогнулась.

– А теперь надо уходить, – проговорил, подходя ко мне, спутник слепого иностранца. – Скоро здесь будет слишком людно…

Мне не хотелось никуда идти с этой подозрительной парочкой, но еще меньше хотелось оставаться в этой страшной комнате. Я вспомнила дрессированную крысу на своем плече и решила, что хуже, чем здесь, мне не будет, – и послушно пошла за коротышкой в черном.

По дороге я на секунду задержалась возле стола и прихватила свою сумочку, быстро попихав в нее содержимое, – хоть эти уроды и распороли ее, но там были кое-какие нужные мелочи… Оглянувшись на ходу, я заметила, как в дальнем углу мелькнули красные глаза и длинный хвост – осторожный Василий Васильевич сидел тихо и не хотел лезть на рожон. Я схватила первое, что попалось под руку – это был ботинок, свалившийся с толстяка, и метнула его в угол. Не попала, конечно, но полегчало.

Коротышка открыл дверь, опасливо выглянул и сделал мне знак следовать за ним. Я не заставила себя ждать, шагнула вперед и оказалась в длинном полутемном коридоре.

Долговязый тип замыкал нашу группу. Двигался он очень уверенно – видимо, ориентировался на слух.

Думаю, что со стороны мы выглядели очень странно, но, к счастью, со стороны нас никто не видел.

Мы быстро прошли по коридору и оказались возле закрытой металлической двери. Коротышка прижал палец к губам, приоткрыл эту дверь и выглянул наружу.

Я не удержалась и взглянула через его плечо.

За дверью был двор. Прямо перед нами, спиной к двери, стоял человек в черном комбинезоне с автоматом на груди – видимо, охранник.

Коротышка что-то шепнул своему высокому спутнику, тот выступил вперед и свистнул.

Часовой повернулся на звук…

Точнее, он только начал поворачиваться, завершить движение ему не удалось. Слепой взмахнул своим кнутом, охранник охнул и упал на землю.

– Быстро, быстро! – зашептал коротышка, вытолкнул меня во двор и выскочил следом.

В два шага он подбежал к стоящей против двери черной машине, распахнул дверцы, втолкнул меня на заднее сиденье, а сам плюхнулся на водительское место. Рядом со мной сел слепой, мотор взревел, и машина помчалась вперед.

Выезд из двора был перекрыт шлагбаумом, возле него стоял еще один охранник. При виде нашей машины он сорвал с шеи автомат, поднял его… но не успел выстрелить: мой слепой сосед приоткрыл дверцу машины, и удар этой дверцы свалил охранника с ног. В ту же секунду машина ударила в шлагбаум, своротила его и вылетела на улицу.

Проехав пару кварталов, наш водитель вынужден был сбросить скорость и остановиться: перед светофором скопилось несколько машин, и проехать перекресток с ходу не удалось бы при всем желании.

Наша машина, тихонько урча мотором, стояла среди стада таких же машин, в нетерпении ожидающих зеленый сигнал светофора.

Я скосила глаза на слепого.

Он сидел, не шевелясь, не обращая на меня никакого внимания.

Может быть, такого удачного момента для побега больше не представится… распахнуть дверцу, выскочить из машины, закричать – не будут же они убивать меня при таком скоплении свидетелей!

Я тихонько протянула руку, нажала на ручку, попытавшись открыть дверцу машины…

Но в ту же секунду на мое плечо опустилась тяжелая рука, и слепой проговорил короткую фразу на своем гортанном языке.

Кажется, я уже начала понимать этот язык, во всяком случае, отлично поняла, что значит эта фраза: «Сиди и не рыпайся!»

И поняла, что мечты о побеге лучше оставить, потому что этот слепой монстр чувствует каждое мое движение, даже, кажется, каждую мою мысль, и придушит меня, как котенка, если я попытаюсь сбежать…

На светофоре загорелся зеленый, машина тронулась.

Больше мне не представилось возможностей для побега, потому что вскоре мы выехали на Исаакиевскую площадь и остановились перед огромным мрачным зданием с дорическими колоннами по фасаду.

– Приехали! – объявил, повернувшись ко мне, коротышка-водитель и добавил: – Смотри, чтобы без фокусов! Мой господин очень этого не любит!

Я выбралась из машины, и в ту же секунду тяжелая рука слепого сжала мое плечо. Со стороны, должно быть, казалось, что он опирается на меня, как на поводыря, но в действительности он сжимал мое плечо своими железными пальцами, чтобы у меня и мысли не мелькнуло о побеге.

Коротышка закрыл машину и направился к входу в огромное здание с колоннами. Я двинулась следом за ним.

Возле дверей здания висела бронзовая вывеска следующего содержания:

«Российская академия наук. Институт Древнего Востока».

– Еще раз напоминаю, – повернулся ко мне коротышка, прежде чем открыть дверь, – чтобы без фокусов!

За тяжелой дубовой дверью располагалась будка охранника.

Я подумала было, что у меня появился еще один шанс избавиться от похитителей, но железная рука слепого еще крепче сжала мое плечо. Видимо, он все-таки читает мои мысли.

– Кто такие? – строго осведомился строгий отставник в металлических очках. – Пропуск в открытом виде!

– Вот мой пропуск, – зачастил коротышка, предъявив вахтеру маленькую книжечку в твердом синем переплете. – Могулия, сотрудник отдела Древней Месопотамии.

Я мельком взглянула на эту книжечку и прочитала на обложке:

«Плавательный бассейн спортивного общества «Трудовые ресурсы». Пропуск».

Вахтер, однако, ничуть не удивился. Внимательно ознакомившись с пропуском, он солидно проговорил:

– Это я вижу, что Могулия. А эти граждане кто будут?

– Вот этот гражданин, – коротышка показал на слепого, – научный консультант, прибыл по приглашению нашего института из Чепуристана. О-очень крупный специалист! – Он поднял глаза к потолку. – А девушка – представительница одного из малочисленных народов Востока, участвует в научной программе. Вот все бумаги…

При этом он протянул вахтеру стопку абсолютно чистых листов.

Тот, однако, не нашел в этих листах ничего необычного, пролистал их с очень серьезным видом и, вернув хитрому коротышке, с тем же строгим выражением разрешил:

– Можете проходить!

Тут до меня дошло, что коротышка владеет гипнозом, так что даже если бы я рискнула поднять тревогу и попросить вахтера о помощи, из этого бы ничего не вышло.

Пройдя просторный холл, облицованный черным полированным гранитом, коротышка свернул не к парадной лестнице, ведущей на верхние этажи особняка, а к другой, малоприметной, которая вела вниз.

Пройдя по этой лестнице два марша, мы оказались в длинном коридоре с низким сводчатым потолком. По правую руку от нас была дверь с надписью «Гардероб», но мы пошли налево и вскоре оказались перед другой дверью, украшенной более солидной вывеской:

«Отдел Древней Месопотамии. Подотдел Вавилона эпохи Великого столпотворения».

Коротышка уверенно толкнул эту дверь и перешагнул через порог.

Слепой железной рукой подтолкнул меня вперед, так что мне ничего не оставалось, как войти вслед за коротышкой.

За порогом слепой отпустил мое плечо: видимо, теперь он не боялся, что я могу сбежать.

Я огляделась.

Мы были в большом просторном помещении, можно сказать – музейном зале, заставленном многочисленными статуями и скульптурами. Здесь были гранитные быки в натуральную величину и львы из розоватого песчаника, сказочные животные с птичьими головами и львиными лапами и крылатые драконы с грозно оскаленными пастями. Были здесь и статуи людей – точнее, думаю, богов в человеческом облике. В самом центре зала, прямо против входа, находилась особенно впечатляющая статуя: огромный мужчина с окладистой бородой смотрел на нас пристально, как будто видел все наши грехи и недостатки.

Тут же стояли ящики, в которых грудами лежали глиняные таблички с непонятными надписями из горизонтальных и вертикальных черточек. В голове всплыли школьные уроки истории, и я вспомнила название этих надписей – клинопись.

– Ну, вот мы, можно сказать, и дома! – проговорил коротышка, потирая руки. – Конечно, это не настоящий наш дом, великий Вавилон, Врата богов, лежит в руинах…

Он пристально посмотрел на меня и продолжил:

– Вавилон лежит в руинах, но от нас зависит его будущее. Точнее, от тебя. Отдай нам монету – и мы сможем вернуть былое могущество Великому Отцу, небесному покровителю Вавилона – Бэл-Мардуку…

– Но я не знаю ни о какой монете! – запротестовала я. – Понятия не имею, что вам нужно!

– Зря ты так! – разочарованно проговорил коротышка. – Ведь ты – одна из нас, в твоих жилах течет кровь вавилонских жрецов, кровь служителей Эсагилы. Верни монету – и Великий Отец щедро отблагодарит тебя, ты займешь почетное место рядом с его троном, почетное место, принадлежащее тебе по праву рождения!

– Дяденька, – перебила я его, – вы тут все, как я посмотрю, с ума посходили. Меня ваши разборки не касаются, я ничего ни про какую монету не знаю. Отпустите меня домой!

В ответ на мои слова слепой разразился длинной тирадой на своем загадочном языке. Коротышка что-то ему ответил, и между ними завязалась короткая бурная дискуссия. Наконец они, судя по всему, пришли к согласию. Коротышка повернулся ко мне, потер руки и проговорил безразличным тоном:

– Не хочешь говорить – и не надо. Так или иначе мы узнаем все, что нам нужно. А пока присядь, отдохни…

С этими словами он показал мне на старинное бронзовое кресло с массивными львиными лапами и резными подлокотниками, украшенными птичьими головами.

– Я не устала! – проговорила я раздраженно. – Лучше отпустите меня, все равно вам от меня никакой пользы…

– Присядь, отдохни! – повторил коротышка настойчиво и пристально взглянул на меня своими темными глазами.

И меня словно какая-то сила подвела к этому чертову креслу и усадила в него. Надо сказать, кресло оказалось неожиданно удобным, я откинулась на спинку и почувствовала, как устала за этот бесконечный день. И правда, лучше отдохнуть полчасика… в ногах правды нет, как говорится…

Коротышка подошел ближе. В его руках оказалась бронзовая жаровня, в которой тлели красные угольки. Поставив жаровню передо мной, он посыпал на угли какую-то пахучую травку. Над жаровней поднялся белесый дым, запахло сладковато и странно. Внезапно я вспомнила детство… я совсем маленькая, я лежу в кровати, надо мной склоняется красивая молодая женщина… это мама, не та, которую я привыкла называть этим словом, а настоящая, любимая мама…

Ее облик растаял, окутанный белесым мерцающим туманом, и передо мной возникли другие картины.

Огромный зал, облицованный черным гранитом, тусклое пламя трепещет в золотых светильниках. Посреди зала возвышается колоссальная статуя – грозный бог с окладистой черной бородой…

Зал наполняется гулом, как от тысячи грохочущих барабанов, затем этот гул стихает, и на смену ему приходит мощный, властный голос. Это голос статуи, голос грозного бога. Он говорит на древнем гортанном языке, похожем на грохот горной реки, но я понимаю его слова.

– Я – твой бог, Великий Отец, Бэл-Мардук! Преклони передо мной колени, смертная!

Я падаю на колени и опускаю глаза, чтобы не видеть его лик, грозный и ужасный. А голос его продолжает греметь:

– Я призвал тебя, чтобы узнать то, что тебе известно. Открой передо мной свою душу, скажи, где спрятано мое сердце!

– Но я не знаю… – пролепетала я. – Я ничего не знаю ни про монету, ни про сердце…

Наступила страшная, гнетущая тишина, тишина, которая бывает перед грозой, перед бурей, перед землетрясением. Я испуганно подняла взгляд и увидела, что лицо бога, и до того грозное, искажено яростью. Сейчас его гнев обрушится на меня…

И тут за колонной из черного гранита я увидела немолодую женщину в длинном одеянии из тяжелого черного шелка. Ее лицо показалось мне смутно знакомым. Когда-то я видела ее… когда-то давно, очень давно… в детстве? Или гораздо раньше, задолго до рождения… тысячу лет назад? Три тысячи лет назад?

Женщина смотрела на меня с жалостью и сочувствием. Перехватив мой испуганный взгляд, она приложила палец к губам и поманила меня.

Я вскочила, бросилась к ней за черную колонну.

У меня за спиной раздался гневный, суровый окрик бога, но женщина уже схватила меня за руку и потянула за собой. Мы подбежали к неприметной двери в стене храма, проскользнули в нее. Женщина бежала быстро, уверенно – она хорошо знала дорогу, не раз уже проходила этим путем. Я едва поспевала за ней.

Миновав длинную анфиладу комнат, мы оказались перед закрытой дверью. На этой двери висела маска – страшная и уродливая маска клоуна с красными, словно перемазанными кровью губами.

Моя спутница остановилась перед этой дверью и проговорила нараспев:

– Ан-мабу-замбар-Мардук!

Маска упала на пол, откатилась к стене, дверь открылась.

Я переступила через порог…

И замерла в ужасе.

Комната, в которой я оказалась, была полна мертвых тел.

Недавно умершие, еще сохранившие живые краски человеческие тела, и полуразложившиеся, и окончательно истлевшие, и высохшие, лишенные плоти скелеты покрывали пол комнаты сплошным ковром. И самое страшное, при нашем появлении все эти мертвецы зашевелились, потянулись к нам полуистлевшими руками.

Я попятилась, попыталась переступить порог комнаты… но моя спутница остановила меня властным движением руки, извлекла из-за пазухи флакон розового стекла, отвинтила пробку и обрызгала мертвецов искрящейся, словно лунный свет, жидкостью и воскликнула, как перед дверью:

– Ан-мабу-замбар-Мардук!

И тут же мертвые тела ожили, высохшие скелеты покрылись живой плотью. Теперь комната была полна людей – молодых и зрелых, мужчин и женщин в пышных восточных нарядах. Все они низко кланялись нам и расступались, освобождая проход через комнату.

Там, в другом конце этой комнаты, была еще одна дверь.

Мы открыли ее без труда и проследовали дальше.

На этот раз мы миновали длинный темный коридор, взбежали по широкой мраморной лестнице, оказались в другом коридоре и словно в другом времени – вместо каменных плит и бронзовых дверей древнего храма перед нами был коридор обычного учреждения, покрытый линолеумом пол и обитые дерматином двери.

Моя провожатая толкнула одну из дверей, за ней оказалась лестничная площадка, мы сбежали по лестнице, открыли еще одну дверь и очутились в просторном помещении, заставленном статуями и скульптурами – гранитные быки и львы из розоватого песчаника, сказочные существа с птичьими головами и львиными лапами, крылатые драконы…

Ну да, это тот самый музейный зал, куда привели меня коротышка-гипнотизер и его слепой спутник. Да вот и они сами – стоят перед бронзовым креслом, в котором…

В котором я увидела саму себя – безвольно расслабленную, глядящую перед собой пустыми невидящими глазами.

Я оглянулась на свою спутницу, чтобы спросить ее, что все это значит, но она опять поднесла палец к губам, сделала несколько шагов в сторону и остановилась перед могучим каменным быком. Она взяла быка за рога и потянула их друг к другу.

Каменные рога выглядели монолитными, казалось, никакая сила не может сдвинуть их. Женщина прикрыла глаза и проговорила нараспев звучным красивым голосом то же самое, уже знакомое мне заклинание:

– Ан-мабу-замбар-Мардук!

И едва отзвучало это заклинание, рога каменного быка изменили свое положение, сдвинулись, соединились вместе, сложившись в каменную лиру, и в ту же секунду в полу перед быком открылся незаметный со стороны люк, за которым темнел глубокий колодец…

Женщина в черном одеянии повернулась ко мне и показала рукой на этот колодец.

И в ту же секунду я пришла в себя.

Я сидела в бронзовом кресле, передо мной стоял гипнотизер.

– Ну что, – проговорил он, привычно потирая руки. – Ты вспомнила?

– Вспомнила, – ответила я уверенно, поднялась с кресла и направилась к каменному быку.

Коротышка-гипнотизер переглянулся со своим спутником, удовлетворенно кивнул. Я остановилась перед быком, взялась двумя руками за его рога…

Они не только казались монолитными – они и были монолитными, выточенными из единого каменного блока, и никакая сила не могла бы сдвинуть их с места.

Почему я поверила женщине из своего сна? Почему вообразила, что она указала мне путь к свободе?

Я попыталась вспомнить то заклинание, которое она трижды произнесла – как там… Ан-магу… ан-ману… нет, все не так!

Я закусила губу, вспомнила женщину в темном шелковом одеянии, вспомнила ее голос, звучный и красивый…

И заклинание само сорвалось с моих губ:

– Ан-мабу-замбар-Мардук!

И едва эти слова слетели с моих губ, рога пришли в движение, соединились, сложившись в каменную лиру, а в полу перед передними ногами каменного быка распахнулся люк, за которым темнело отверстие лаза с металлической лестницей, уходящей в неизвестность.

Я оглянулась на гипнотизера и его слепого напарника.

Они стояли неподвижно с перекошенными изумлением лицами, даже не пытаясь двинуться с места – видимо, та же сила, которая открыла передо мной путь к свободе, приковала их к месту, парализовала, чтобы они не смогли меня остановить.

Как бы там ни было, мне не следовало терять времени.

Я нырнула в открытый люк и полезла вниз по металлической лестнице. И как только моя голова оказалась ниже края люка, этот люк с металлическим лязгом захлопнулся, отделив меня от музейного зала и двух фантастических персонажей, которые привели меня туда.

Я медленно спускалась по металлической лестнице, осторожно нащупывая каждую ступеньку ногой. Собственно, это были не ступеньки, а вбитые в стены колодца железные скобы.

Сначала мне показалось, что в этом колодце совершенно темно, но вскоре я осознала, что с трудом различаю его стены, значит, какой-то свет здесь все же есть. Это открытие прибавило мне сил и оптимизма, и я продолжила спуск заметно быстрее.

Нащупывая ногой очередную ступеньку, я ее не нашла.

В первый момент я запаниковала – решила, что лестница кончилась и я повисну в темноте над бездонным колодцем. Однако, перегнувшись вниз и вглядевшись в темноту под ногами, я увидела совсем недалеко, в полутора-двух метрах, дно колодца. Спустившись, насколько позволяли ступени, я разжала руки и спрыгнула.

Ничего себе не отшибла и приземлилась на бетонный пол.

Передо мной был коридор, уходивший вперед. Где-то далеко в этом коридоре горел тусклый светильник. Именно этот свет, проникая в колодец, по которому я спускалась, едва заметно разгонял там темноту.

Приободрившись, я двинулась вперед, к тусклому свету – другого выхода у меня все равно не было.

На мое счастье, пол в коридоре был ровный и сухой, так что идти можно было довольно быстро. Скоро я поравнялась со светильником, укрепленным на стене. Это была простая слабая лампочка в защитном корпусе из металлической сетки. Впереди виднелся еще такой же светильник, дальше – еще…

Я продолжала идти.

Мне показалось, что коридор идет немного вверх, что тоже поднимало настроение.

Вскоре мои сомнения отпали: коридор довольно круто поднимался, в нем становилось суше, воздух – свежее. Хотя идти вверх было труднее, но я прибавила шагу – уж очень хотелось мне скорее выбраться к воздуху и солнечному свету.

Наконец коридор закончился, передо мной была крутая бетонная стена, по которой поднимались вверх металлические скобы – такие же, как те, по которым я только что спустилась в это подземелье.

Я перевела дыхание перед подъемом и принялась карабкаться по лестнице.

На этот раз лестница была не такой длинной. Я подтянулась на очередной ступеньке и уперлась головой в потолок.

И что теперь делать? Как мне выбраться из этого колодца? Неужели я зря проделала весь этот путь по подземелью?

Я поднялась еще немного, уперлась в потолок плечами, поднажала…

И он неожиданно легко поддался.

То, что в первый момент показалось мне потолком, было крышкой люка или чем-то наподобие. Эта крышка откинулась, я дернулась вверх и чихнула от попавшей в нос пыли.

Помотав головой и сказав самой себе «будь здорова», я огляделась и с удивлением осознала, что нахожусь в большом старом сундуке. Крышка, которую я откинула, была крышкой этого самого сундука, в его дне было большое круглое отверстие, вокруг которого лежали пыльные меховые шкурки.

Подтянувшись, я выбралась из сундука.

Теперь я оказалась в просторном полутемном помещении, при виде которого у меня по спине побежали мурашки.

Казалось бы, за последние дни я побывала в очень странных местах, но это помещение всем им дало бы сто очков вперед.

Вокруг меня застыли в естественных позах волки и лисы, зайцы и барсуки, ястребы и коршуны. Казалось, какой-то волшебник заколдовал их, коснувшись своей палочкой, приказав застыть в неподвижности, пока другой чародей не расколдует их.

На полке прямо у меня над головой сидела, приготовившись к прыжку, большая рысь, в другом конце комнаты скалил зубы крупный пятнистый леопард. Все эти звери пристально и недоброжелательно смотрели на меня, как будто пытались понять, с какой целью я проникла в их заколдованное царство.

Вскоре первый испуг прошел, и я осознала, что все эти звери – всего лишь чучела, очень хорошо изготовленные, казавшиеся почти живыми, но – чучела.

Я невольно рассмеялась над своим испугом – и мой смех странно и дико зазвучал в этом мертвом мире. Я еще раз огляделась по сторонам и на всякий случай громко проговорила:

– Есть здесь кто… живой?

Звери настороженно молчали, и никто другой не отозвался на мой голос. Зато в дальнем конце комнаты, рядом с чучелом леопарда, я увидела дверь.

Поскольку никакого другого выхода из этого царства мертвых зверей не было, я направилась к этой двери, опасливо покосившись на охранявшего ее леопарда.

На мое счастье, дверь не была заперта.

Я открыла ее и оказалась в другой комнате. Как и первая, она была заставлена чучелами зверей и птиц, но в отличие от первой здесь были большие витринные окна, за которыми я увидела оживленную улицу, прохожих, машины.

Тут до меня дошло, что это магазин чучел, а комната, в которой я была до того, – склад при магазине.

А в следующий момент я увидела здешнего хозяина, того самого чародея, который заколдовал всех здешних четвероногих и пернатых обитателей.

Это был высокий представительный мужчина лет шестидесяти, с длинными усами и длинными черными, с проседью волосами, падавшими на воротник замшевой куртки. Еще у него были выразительные темные глаза восточного человека.

Я поздоровалась с ним и хотела извиниться за то, что без разрешения проникла в его заведение, но чучельник не дал мне и слова сказать и повел себя более чем странно. Он низко поклонился, чуть не упал передо мной на колени и разразился длинной фразой на том же языке, на котором разговаривали те двое чудаков, от которых я только что с таким трудом сбежала.

Я испуганно вскрикнула и шарахнулась назад, к двери кладовки.

Но он перебежал мне дорогу, сложил руки в молитвенном жесте и воскликнул на этот раз по-русски, хотя и с сильным акцентом:

– Не бойся, принцесса! Я – твой верный слуга, твое посещение – большая честь для меня! Ты озарила мое скромное жилище своим присутствием! Прикажи, что я должен сделать для тебя, – твое слово для меня закон!

– Да ничего мне не нужно! – пробормотала я растерянно, удивленная таким бурным приемом. – Можно я пойду домой?

– Как тебе будет угодно, принцесса! – ответил он, заметно разочарованный. – Только сначала возьми вот это, я берег это для тебя много лет…

С этими словами он снял со своей шеи цепочку, на которой висел небольшой медный ключ, и протянул мне.

Я машинально взяла ключ и спросила чучельника:

– Что это? От чего этот ключ?

Он пожал плечами и ответил:

– Мне это неизвестно, принцесса. Мне доверили этот ключ и велели сохранить его для тебя. И запомни, принцесса, в этом доме ты всегда отыщешь защиту и гостеприимство, во мне ты всегда найдешь верного и преданного друга!

Я поблагодарила чучельника и спросила его, почему он называет меня принцессой.

– Потому что ты и есть принцесса, – ответил он уверенно.

Я удивленно выслушала его и хотела задать еще какие-то вопросы – а у меня было очень много вопросов, но в это время в магазин вошел какой-то пожилой человек и спросил хозяина, готов ли его заказ.

Чучельник вступил в разговор, а я отошла в сторону и попыталась привести в порядок свои мысли.

Что со мной происходит? В какие странные места попадаю я последнее время, с какими странными людьми встречаюсь! Даже обычные вещи и хорошо знакомые люди поворачиваются ко мне неожиданной стороной! У моего мужа обнаруживается другая жена, моя мать оказывается чужим человеком, а совершенно посторонние люди клянутся мне в любви и преданности…

Неожиданно я почувствовала спиной чей-то взгляд, пристальный и неприязненный. Я обернулась.

За спиной у меня никого не было, только чучела – лисы и барсуки, рыси и волки – смотрели на меня стеклянными глазами с острым неприязненным любопытством, как будто ждали, когда же из меня сделают такое же чучело, когда же я займу место среди них…

И тут на стене позади полок с чучелами я увидела старую афишу.

На ней был изображен клоун, клоун с нелепо размалеванным лицом и чересчур красными, словно вымазанными кровью губами. Под изображением клоуна было напечатано всего одно слово: Metamorphose.

Я уже говорила, что с иностранными языками у меня плохо, но уж это-то слово я поняла.

Метаморфоза. Превращение. Превращение безобразной гусеницы в прекрасную бабочку – или наоборот? Превращение привычных, давно знакомых людей в опасных незнакомцев… превращение привычного, пусть не слишком доброго ко мне, но и не слишком опасного мира в незнакомый, удивительный, полный опасностей и неожиданностей…

Чучела на полках магазина следили за мной с нарастающим любопытством. Казалось, им было интересно, как далеко зайдут мои размышления, пойму ли я что-то самое главное.

Ведь и их коснулась метаморфоза – из мертвых, дурно пахнущих зверьков они превратились в чучела, красивые, но неживые, наделенные только иллюзией жизни, кажущиеся не тем, чем они являются на самом деле…

И этот клоун…

Клоун на афише был как две капли воды похож на клоуна из музыкальной шкатулки, на клоуна из моего сна…

Я вздрогнула, вспомнив этот сон. Вздрогнула – и бросилась к выходу из магазина.

Никому нельзя верить! Все, с кем я сталкиваюсь последние дни, прикидываются не теми, кто они есть на самом деле! И этот чучельник – кто знает, что скрывается под его приветливой улыбкой, под его маской…

Выскочив на улицу, я бросила взгляд на вход магазина, чтобы на всякий случай запомнить это место.

Обычная застекленная дверь, и над ней – вывеска:

«Вторая жизнь. Чучела и аксессуары».

Слева от этой лавки был самый обыкновенный кондитерский магазин, справа – обувной. Люди входили и выходили оттуда с пакетами, сумками, коробками, они жили обычной жизнью – делали покупки, пили кофе, разговаривали. Им и в голову не приходило, что совсем рядом с ними происходят странные и удивительные вещи, поклонники древних богов борются за свои реликвии…

Какая-то женщина средних лет, нагруженная покупками, налетела на меня и уронила одну коробку. Наклонившись, чтобы поднять ее, она неприязненно прошипела:

– Смотреть надо, куда идешь!

Я машинально извинилась и поплелась по улице. На углу взглянула на вывеску – это была хорошо знакомая мне улица Некрасова, я бывала здесь тысячу раз и наверняка проходила мимо магазина чучел, но не обращала на него внимания…

Появилась маршрутка. Я машинально подняла руку и села в нее. Только устроившись у окна, поняла, куда еду, – домой, то есть на Шестую Советскую, в квартиру над антикварным магазином.

И еще я поняла, зачем я туда еду.

Ключ.

Маленький медный ключ на тонкой цепочке.

Этот ключ не давал мне покоя. Я думала о чем-то другом, машинально отвечала на чьи-то вопросы, но в моей голове пульсировала единственная мысль, мною владело единственное чувство.

Этот ключ должен открыть передо мной дверь тайны. Он должен помочь мне завершить метаморфозу – из невзрачной гусеницы я должна превратиться в бабочку…

На автопилоте я доехала до Казанской улицы, прошла через двор, открыла дверь магазина. Проходя через него, подумала, что здесь нужно прибраться, но потом, потом, когда будет завершено самое главное, когда я узнаю…

Что узнаю?

Я боялась додумать эту мысль до конца.

Поднялась на второй этаж, вошла в свою квартиру и прямым ходом направилась к теткиному комоду.

Потому что с самого начала, с той минуты, когда я попала в эту квартиру, я знала, что здесь, в этом комоде, в его среднем, запертом ящике таится разгадка.

А когда чучельник отдал мне этот ключ, я поняла, что это – ключ от запертого ящика. Ключ от моего прошлого. Ключ от настоящего. Ключ от будущего.

Под ноги мне бросился с оглушительным мяуканьем Казимир.

– Потом, потом! – отмахнулась я от кота. Но он заглянул мне в глаза с такой неподдельной мукой, что во мне проснулась совесть. Когда я кормила его последний раз? Можно ли так бессовестно обращаться с бессловесным животным?

Я подошла к холодильнику, достала пакет молока, налила в блюдечко. Кот посмотрел на меня осуждающе: хорошая хозяйка непременно подогреет молоко, да еще положит в него кусочки колбасы! А у тебя вообще молоко скоро скиснет!

Тем не менее он вылакал молоко до капли – видимо, не знал, когда я еще раз его покормлю.

А я подошла к комоду, достала заветный ключ и замерла в нерешительности…

Ну что это со мной? Только что я мчалась сюда, не разбирая дороги, а теперь стою, сжимая ключ в дрожащей руке… потому что боюсь, призналась я себе, боюсь того, что могу найти в этом ящике.

Боюсь себя самой.

Я встряхнула головой, сбрасывая оцепенение, и вставила ключ в замочную скважину.

Он вошел в нее, но повернуть его мне не удалось.

Я пыталась повернуть в одну сторону, в другую, прилагала все силы, но ключ не поворачивался. Так и сломать его недолго…

Я выпрямилась, перевела дыхание…

И внезапно поняла, что чувствую облегчение.

В глубине души я обрадовалась тому, что не смогла открыть этот чертов ящик. Потому что боялась того, что в нем может оказаться.

Да что же это такое! Сколько можно прятать голову в песок? Сколько можно скрываться от самой себя? Нужно довести дело до конца, нужно открыть ящик!

Я снова взялась за ключ, попыталась его повернуть, и снова безрезультатно.

– Черт! – выдохнула я и в сердцах добавила: – Ан-мабу-замбар-Мардук!

Не знаю, почему эта фраза слетела с моего языка, – должно быть, так я выплеснула раздражение от собственного бессилия. Но как часто в безвыходных ситуациях помогает крепкое выражение – так на этот раз помогла мне эта странная фраза.

Едва я произнесла ее, ключ с негромким щелчком повернулся в замочной скважине, и ящик открылся.

Я застыла в изумлении, пытаясь осознать, что же сейчас произошло.

Странная фраза, подслушанная в гипнотическом сне, помогла мне открыть ящик, как прежде она же помогла мне сдвинуть рога каменного быка и открыть потайной люк в музейном зале. Странная фраза, которую передала мне, как эстафету, величественная женщина в темном одеянии…

Величественная женщина, лицо которой показалось мне удивительно знакомым.

Наконец я решилась и выдвинула злополучный ящик.

Он не был заполнен, как два других.

В нем было всего несколько предметов. Несколько удивительных предметов.

Первое, что я увидела, – фотография в старинной серебряной рамочке. На этой фотографии были изображены четыре человека – трое взрослых и ребенок.

Я внимательно пригляделась к ним.

На первом плане сидела в кресле красивая молодая женщина с ребенком на руках. За ее спиной стоял высокий мужчина с густыми, слегка вьющимися черными волосами и тонкой полоской усов. Его рука ласково и заботливо лежала на плече молодой женщины.

А позади, на втором плане, стояла еще одна женщина, постарше.

Я с изумлением и недоверием разглядывала ее лицо.

Это была женщина из моего сна, та женщина, что передала мне могущественное заклинание, заклинание, которое помогло открыть ящик.

Я снова и снова разглядывала людей на фотографии, переводя взгляд с одного лица на другое.

Молодая женщина с ребенком на руках…

В моей памяти проступило это лицо, с нежной и заботливой улыбкой склоняющееся над моей кроваткой.

Как я могла забыть это лицо?

Мама… моя настоящая, единственная мама…

А мужчина, ласково обнимающий ее, – отец.

Но тогда ребенок, годовалая девочка в нарядном кружевном платьице, радостно улыбающаяся в объектив, – это я…

Но кто же та женщина на втором плане, женщина, которая смотрит на остальных с мягкой покровительственной улыбкой, женщина из моего гипнотического сна?

Ответ лежал на поверхности.

Это была Валерия Львовна, та самая, которая оставила мне в наследство антикварный магазин и квартиру.

Моя тетя.

Еще раз приглядевшись к фотографии, я поняла, что женщина на заднем плане очень похожа на мужчину, стоящего рядом с мамой. Те же темные выразительные глаза, та же гордая, величественная осанка. Значит, это действительно моя тетя, старшая сестра отца.

И еще одну вещь я заметила.

На голове девочки – на моей голове – было украшение, тонкий золотой венец или диадема. Это украшение было ей – мне – очень велико, оно едва держалось на голове ребенка, и мама слегка придерживала диадему, чтобы она не упала.

И вот… эта же самая диадема лежала в открытом ящике рядом с фотографией. Диадема или венец, не знаю, как правильнее назвать этот тонкий, удивительно изящный золотой обруч, украшенный несколькими сверкающими камнями и крошечными резными фигурками фантастических зверей: львов с птичьими головами, крылатых быков, драконов с мощными когтистыми лапами…

Я тотчас узнала этот венец – это он был надет на голову девочки на фотографии… на мою голову. Я не удержалась и надела его – снова надела, как тогда, много лет назад.

Но тогда венец был мне очень велик, мама придерживала его, чтобы он не упал с детской головки, а сейчас он пришелся мне впору. Я подошла к зеркалу, висевшему в простенке, взглянула на свое отражение и едва узнала себя.

Венец преобразил мое лицо, в нем проступило что-то значительное, гордое. Волосы обрамляли его темной шелковистой волной, в глазах появился незнакомый блеск, словно отсветы свечей. Как назвал меня тот чучельник – принцесса?

Так что же выходит – метаморфоза началась, и скоро я из невзрачной гусеницы превращусь в прекрасную бабочку, в принцессу?

Боже, какая чушь лезет в голову!

Что за детские сказки – принцессы, заколдованные короны… Ну да, я сумела открыть потайной ящик и нашла там красивую старинную диадему, это очень мило, но ничуть не помогает мне разобраться со своими проблемами. Кстати, в ящике было еще кое-что…

Я с неохотой отвела взгляд от зеркала и вернулась к комоду.

Кроме фотографии и диадемы, там был еще один предмет – удлиненный хрустальный флакон, наполненный искрящейся розовой жидкостью.

Я вспомнила свой сон – точнее, то видение, которое посетило меня под действием гипноза. То видение, в котором появилась моя тетя и открыла мне древнее заклинание.

В этом видении у нее был точно такой же флакон, и при помощи его содержимого тетя оживила мертвецов, преграждавших нам дорогу к свободе…

Другие детали того сна нашли подтверждение в реальности – так, может, и этот флакон, точнее, его содержимое обладает магическими свойствами?

Нет, все, похоже, я свихиваюсь! Скоро я внушу себе, что в этом флаконе – живая вода.

Войско Александра Великого возвращалось из своего беспримерного похода. Сказочная Индия не оправдала надежд завоевателя: железные македонские фаланги увязли в постоянных стычках с армиями мелких индийских князьков, выносливые греческие лошади погибли от непривычного корма или разбежались, испуганные боевыми слонами раджей, и непобедимая конница гейтаров сделалась бесполезной. Простые солдаты бунтовали: они устали от непрерывных походов, от влажной жары, от незнакомых болезней, от сражений с дикими, незнакомыми племенами. Самое главное – они устали от этого бесконечного, безостановочного пути в неизвестность, пути за мечтой своего молодого царя. Им казалось, что они прошли уже за границы ойкумены, за границы мира, населенного людьми, и теперь идут по тропам мира загробного.

Какое-то время Александр еще держал армию в узде мощью своей харизмы, железной волей победителя и полубога, но изнурительная жара, болезни и усталость сделали свое дело, и ему пришлось повернуть армию в обратный путь.

И вот наконец они миновали опасные, негостеприимные земли и вышли на знакомую дорогу. Перед ними расстилалась плодородная, обильная, богатая земля Вавилонии, земля, которая год назад принесла им радость победы и огромную добычу.

Впереди, в розоватой утренней дымке, лежал сам великий город – Вавилон, Врата бога, центр земли.

Солдаты пошли бодрее, критские лучники затянули песню своей родины. Им казалось, что еще немного – и они действительно вернутся домой, в бедные деревеньки своего каменистого острова, которые сейчас казались им земным раем.

И правда, это была уже ойкумена, знакомые, обжитые места, откуда можно было добраться до Греции, Македонии, Крита.

Александр, ехавший верхом впереди жалких остатков своей некогда непобедимой конницы, привстал в седле, вглядываясь в раскинувшуюся перед ним картину.

Плодородные поля, цветущие сады, богатые, удобные дома, арыки, разбегающиеся от огромных рукотворных каналов, а дальше, за ними, – сверкающие всеми цветами радуги, покрытые многоцветной глазурью кирпичные стены Вавилона, зубчатые башни, высокие ворота с изображением львов и вавилонских драконов – сказочных зверей, спутников великого Мардука.

Казалось бы, македонский царь должен радоваться: это теперь его город, часть бескрайней империи, созданной его волей и решимостью, его удачей и талантом полководца. Но на душе Александра было тяжело и смутно – его томило неясное предчувствие беды.

Ему не удалось осуществить свою мечту, не удалось пройти железным маршем до самых границ обитаемого мира, не удалось привести свои фаланги к берегам Мирового океана, гигантской петлей охватывающего землю, но не только в этом была причина его неясной печали.

Александр чувствовал, что земной его путь близится к завершению, что этот путь закончится здесь, в Вавилоне, что он больше не увидит бедные и прекрасные горы своей родной Македонии…

Впереди на дороге появилась пышная процессия – это вавилонский царь, жалкий, безвольный человек, привыкший пресмыкаться перед победителями: то перед полудикими эламскими вождями, то перед высокомерными халдейскими князьями, то перед царями персов, то перед непобедимым полководцем Запада, – вышел со своей свитой навстречу македонскому владыке.

Александр на какой-то краткий миг почувствовал зависть к вавилонянину – он живет в своем богатом и цветущем городе, озабоченный только его процветанием и сохранением собственной жалкой власти, его не мучает мечта о несбыточном, не гонит за горизонт жажда неведомого…

Но эта минута слабости быстро миновала: Александр понял, что только великая, несбыточная цель делает его жизнь осмысленной, и пусть его жизнь скоро оборвется – он прожил ее не зря.

Не зря в народе бытует пословица: пока толстый сохнет – худой сдохнет. В случае с теми двумя, что похитили Антонину у дверей банка, она оказалась справедливой. Ибо худой напарник толстого бандита, тщедушный Николай, не выдержал удара кнутом, который, очевидно, рассек сонную артерию, и истек кровью прямо тут, на полу склада. Толстый же его приятель по имени Анатолий вышел из передряги хоть и в несколько потрепанном виде, но все же живым. Кожаный кнут запутался в нескольких его жирных подбородках и не нанес особого вреда, хотя очухался толстый не скоро, только когда в дверь склада постучали требовательным начальственным стуком.

Анатолий пошевелился и попробовал встать. Это ему не удалось, тогда он ощупал себя и посидел немного, осознавая собственное состояние. Получалось, что вроде бы все не так плохо, чего не скажешь о его напарнике. Вот он валялся рядом на полу в луже подсыхающей крови. А у толстого только распухла шея, так что больно было глотать, да еще на руке обнаружился багровый рубец от удара кнутом.

Стук в дверь усилился, и толстый, кряхтя и постанывая, поднялся на ноги и пошел открывать. Идти было далеко, потому что помещение склада было довольно большим. По дороге Анатолий споткнулся о странную конструкцию, к которой они пристегивали ту девку, что взяли в банке. Конструкция оказалась крепкой, толстый ушиб ногу, упал и с жутким грохотом своротил на себя стеллаж с коробками. Хорошо, что они были пустыми. Но пока он выбирался, дверь едва не выломали.

Уже у самой двери толстый хватился ключа. Его нигде не было. Очевидно, те двое, что напали на него с напарником, заперли их, воспользовавшись этими же ключами.

– Открывай! – донеслось из-за двери. – Открывай быстро, а то стрелять будем!

– Стрелять они будут, – ворчал толстый, оглядываясь. – Что ж вы раньше не стреляли?

С трудом наклонившись, он подобрал валявшийся на полу мясницкий нож и с размаху жахнул им по замку.

В дверь тут же влетели двое парней с оружием на изготовку, за ними не торопясь вошел человек в хорошо сшитом темном костюме, с темными волосами и чуть раскосыми глазами.

– Ну? – спросил он спокойно, – Где она?

«А то ты не видишь… – злобно подумал толстый, – а то ты не знаешь, что сбежала она…»

Вслух он, однако, этого не сказал, но тот, второй, понял, видно, что время тянуть не стоит.

– Стареешь, Толик, – сказал он вроде бы с сожалением, – простого дела выполнить не можешь. Тебе было велено всего-то девицу возле банка забрать, сюда привезти и язык ей развязать как можно быстрее. Кто такая, кто ее в банк послал, какое отношение она к Лидии Воробьевой имеет и самое главное – что в той ячейке было? А ты что? Ничего не выяснил, проваландался с ней зря, да еще и упустил в придачу! Стареешь, Толик, очень я тобой недоволен…

– Недоволен он… – засопел толстый Толик и хоть понимал уже, что и правда облажался и в теперешней ситуации не стоит давать волю словам, не выдержал:

– А ты, когда задачу передо мной ставил, не говорил, что за девкой такие типы присматривают! Ты говорил – она никто и звать никак, просто шестерка, которую наняли кое-что тут разведать. Лидка, дескать, баба умная, сама светиться не станет, пошлет вместо себя постороннего человека! Вот как ты говорил! А оказалось что?

Его собеседник нахмурился, отчего его чуть раскосые глаза превратились в щелочки, но толстого уже понесло:

– Что Лидка Воробьева – баба умная, это все знают, раз тогда, в Вейске, сумела она тебя вокруг пальца обвести. Это же надо – одна баба всех обманула, одного лоха под зону подвела, другого при пиковом интересе оставила, а денежки-то прикарманила. Да так ловко, что и не найти ее! Ушла она с концами!

– Не ушла… – очень тихо сказал его собеседник и блеснул глазами, – не могла она уйти…

– Ага, а три года прошло? И где она? – агрессивно возразил толстый, но взглянул в глаза-щелочки и замолчал.

– По делу говори! – спокойно велел раскосый. – Удалось что-нибудь выяснить у девки этой?

– Ну… по паспорту она жена этого самого Шерстоухова и прописана там же…

– Это я еще в банке выяснил… – снова презрительно сощурился раскосый. – Что она из ячейки взяла?

– Говорит, что ничего там не было…

– Ага, а за каким чертом она туда ходила? Если вы ее обыскали и ничего при ней не нашли, то где она это спрятала? Ничего не выяснили, проваландались тут со своими психологическими методами… Этот идиот, – он пренебрежительно пнул ногой труп Николая, – небось крысу свою ей подсовывал…

Как бы в ответ на его слова мелькнула серая хвостатая тень, большая крыса выскочила из угла и пробежала по ноге охранника, который до этого стоял, застыв на месте как неживой. Тут он вздрогнул, посмотрел вниз и взвизгнул, как женщина, увидев крысу. Крыса, точнее, крыс Василий Васильевич нисколько не испугался, он просто перебегал комнату, ему нужно было в другой угол по своим собственным крысиным делам. Парень с испугу выхватил пистолет и выстрелил крысе вслед. Не попал, конечно, но все вздрогнули от грохота, и второй охранник очнулся от ступора и тоже стал стрелять.

– Отставить! – заорал хозяин. – Прекратите, идиоты! И так уже нашумели тут, еще полицию кто вызовет! Пошли вон отсюда оба! И этого жмурика заберите!

Через минуту в комнате стало тихо. Толстый Толик, сердито сопя, уселся в то же кресло, где была привязана давешняя девица.

– Так что ты можешь сказать про тех, кто девку у тебя забрал? – спросил его собеседник, подойдя ближе.

– Черт их знает, что за люди, – серьезно ответил толстый, – ты меня знаешь, я не из пугливых. Но тот, слепой… а с кнутом управляется будьте-нате! Вон Коля-то… За секунду он его вырубил… Так что, извини, Валентин Гаврилыч, не знаю, что и думать… мне такие раньше не попадались.

– Откуда они взялись? – задумчиво спросил раскосый. – Не может так быть, чтобы они на Лидку работали?

– Не можешь ее забыть, – подколол толстый, – мерещится она тебе везде. Да сгинула она, пропала вместе с деньгами!

– Не может того быть! Девяносто миллионов просто так в сумочке не унесешь! Тут она где-то… И деньги тоже. Чую я, ох чую…

Толстый хотел что-то сказать, помедлил, сомневаясь, потом все же решился.

– Тут не в деньгах дело. Ты не можешь смириться, что тебя, Валентина Орлика, какая-то баба кинула. Обманула, вокруг пальца обвела, обкрутила, обмишурила, на кривой козе объехала. Ты думал, что все кругом лохи, а оказалось – ты тоже лох!

Валентин не рявкнул, не замахнулся на толстого, он никак не отреагировал, из чего его собеседник сделал вывод, что он прав.

Они немного помолчали, вспоминая события, случившиеся пять лет назад.

Тогда в Вейске Орлик задумал хитрую комбинацию с деньгами пенсионного фонда. Для этой цели он организовал фирму-однодневку и назвал ее «Орион». Лидия давно была его любовницей, и он решил использовать ее в операции. Женщина она была неглупая и решительная. Она согласилась ему помогать подозрительно быстро, он тогда не придал этому значения.

План Орлика был прост. Ему самому нигде не придется светиться, все сделает Лидия. Она сблизится с Арсением Луговым – чиновником, который курировал эти самые пенсионные деньги, – и уговорит его на аферу. Нужно убедить его, что деньги не пропадут, просто фирма «Орион» прокрутит их пару месяцев и получит за это время неучтенную прибыль, которую и поделят потом Лидия с Луговым.

На самом деле деньги должны были быть переведены на счета за границу, у Орлика уже был подготовлен канал. А с Лидией нужно было после этого срочно разобраться. Сделать так, чтобы она исчезла, и все свалить на нее.

Да, теперь он понимает, что здорово тогда прокололся, Лидия оказалась гораздо умнее, чем он думал.

С Луговым все прошло как по маслу, Лидия уложила его в постель, а там уж сумела уговорить на все. Тут она была в своем деле большая мастерица, улестит так, что мужик все на свете забудет!

Орлик поймал насмешливый взгляд толстого Толика, как будто тот читал его мысли. Ну, тогда-то Толик был ни при чем, не доверял Орлик никому, кроме Лидии. И, как выяснилось, зря.

Когда настал день операции, о котором сообщил Луговой, Орлик, конечно, волновался, но ни о чем не подозревал.

Всего-то нужно было Лидии дождаться, когда деньги придут на счет фирмы «Орион», а потом в тот же день перевести их на другой счет, а там уж включался канал, по которому деньги переведут за границу, да так ловко, что нипочем не найти потом будет самому лучшему хакеру.

Нет, то есть крутой профессионал, наверно, и смог бы что-то сделать, но откуда у государства крутые профессионалы в этой области? Они ж такие деньги берут за работу…

Лидия позвонила Орлику на мобильный – все, мол, в порядке, все идет по плану. Он выбросил аппарат и стал дожидаться подтверждения, что деньги поступили на нужный счет. И не дождался, а когда спохватился, время было упущено.

В целях конспирации у него не было в банке своего человека. Маленький город Вейск, все про всех все знают…

Оказалось, что Лидия перевела деньги совсем на другой счет, причем сделала это гораздо раньше, об этом у нее был отдельный договор с Луговым. И к тому времени, как позвонила Орлику, она была уже далеко. Да еще и навела на Лугового соответствующие службы, чтобы как можно быстрее стало известно о пропаже денег.

Таким образом, у Орлика были связаны руки, его взяли под наблюдение, следили за каждым его шагом.

Сколько сил и денег стоило ему отбиться от милиции! Все валили на Лидию, однако Луговой все же попал на зону, он был на виду, без него-то никак операция не прошла бы. Лидия же как в воду канула. Искала ее милиция, и люди Орлика тоже искали, но везде настигали ее с опозданием. Вроде бы видели ее на юге, на Черном море, а когда Орлик отправил туда своих людей – оказалось, что Лидии уже и след простыл.

Три года назад ему почти повезло: Лидию совершенно случайно узнал его доверенный человек в Петербургском отделении Внешне-коммерческого банка Москвы.

Хватило у него ума не броситься сразу к Лидии, а проследить за ней. Он успел только заметить, что она арендовала в банке ячейку, после чего хитрая баба, очевидно, заметила слежку и исчезла из его поля зрения. Испарилась бесследно, как не было. Орлик не поленился и велел своему человеку следить за ячейкой. Ясно было, что не деньги Лидия туда положила, но что-то важное.

И вот через три года его терпение принесло свои плоды. В банк явилась незнакомая девица с ключом от той самой ячейки. Удалось ее взять прямо на выходе, но тут вмешались какие-то двое непонятных гастролеров и отбили девицу.

– Черт знает что! – Орлик забегал по помещению склада. – Где ее теперь искать? Если не полная дура, ляжет теперь она на дно!

– За мужем ее надо проследить… – неуверенно предложил Толик, – как его… Шерстоухов Виталий Евгеньевич… Может, на нем все замыкается? Лидия за ним замужем была, эта опять же девка тоже… не может это быть случайностью!

– Видел я его – козел козлом! – решительно высказался Орлик. – Человек в здравом уме не то что деньги – картошки мешок ему не доверит, все по дороге рассыплет! Но в нашем положении за соломинку хвататься нужно, так что приставлю к нему людей. Если девица там появится – мигом ее прихватят, хотя…

Орлик покачал головой и направился к выходу, но остановился на полдороге. – Да, вот еще что… Луговой с зоны явился. Освободили его условно-досрочно за отличную работу! – Он усмехнулся. – Теперь крутится возле мужа бывшего… уж откуда он узнал, что Лидка замуж вышла за этого Шерстоухова… Денег, короче, хочет. И Лидке отомстить… В общем, ты, Толик, за ним тоже приглядывай…

Он ушел, не прощаясь, а толстый Толик поглядел на подсыхающую лужу крови на полу и тяжело вздохнул. В углу послышался шорох, оттуда выглянул крыс Василий Васильевич, и Толику показалось, что на морде его отражается самое настоящее страдание, как будто крыс не знает, как теперь жить и что делать.

Наутро я решила заняться хозяйством. Прибралась в квартире, кое-что простирнула, перебрала свою одежду. Хозяйственные хлопоты меня вернули в обычную колею, я думала о том, что случилось вчера, почти спокойно.

Только вот что теперь делать с сумкой? Я тяжко вздохнула и представила толстого Толика. Как я луплю его этой сумкой по голове, а он даже не сопротивляется и только покаянно повторяет: «Виноват, больше не буду, виноват, больше не буду…»

Нет, сумочка маленькая, легкая, большого вреда этому бегемоту не нанесет. Хорошо бы взять торбу побольше, положить в нее пару кирпичей и вот тогда двинуть его в челюсть…

Я даже зажмурилась, представив себе такую упоительную картину. Но, однако, мечтать не вредно. А мне нужна новая сумка. Или хотя бы забрать старую из дома свекрови. Кстати, что-то муженек мой не дает о себе знать, забыл, что ли, что у него жена есть? Вспомнил про ту, первую, Лидию и решил к ней вернуться? Да только где она… Сбежала от него и адреса не оставила.

Тут я вспомнила про свой неудачный визит в банк и про то, что в ячейке, в которую меня бес попутал заглянуть, я нашла какой-то рекламный буклет. И это вместо денег-то! Воистину, судьба снова подкинула мне подлянку!

Однако теперь-то я точно знаю, что не такая Лидия была женщина, чтобы хранить в сейфе никому не нужную бумажку. Что-то там должно быть…

Я вывалила из сумки кучу бумажного барахла – ах да, накануне вытащила из почтового ящика все, что туда положили. Всякие рекламные листовки, буклеты – в общем, макулатуру. Раньше, очевидно, сортировкой занимался Никодим Никодимович, кстати, надо бы узнать, как он там, в больнице.

Я устыдилась своего поведения и дала себе слово в самое ближайшее время наведаться в больницу. А пока нужно решить вопрос с сумкой – не с пакетом же по улице ходить, как бомжиха последняя! И на всякий случай не выбросить бы с остальным мусором тот самый буклет из банка.

Трудность заключалась в том, что я совершенно забыла, как он выглядит, за хлопотами у меня не было времени как следует тот буклет рассмотреть.

Сейчас я наскоро перебрала внушительную кучку бумажек и сразу же отбросила листовки, где предлагались натяжные потолки и скидки в японском ресторане. Это точно не то. Далее попалась мне парочка счетов, это нужное, затем реклама нового антикварного магазина, это тоже пока оставим, отдам Никодиму, потом два объявления, отпечатанных на дешевом принтере, – багетная мастерская и установка замков. Замки в магазине старинные, хорошие, а рамочки могут понадобиться.

В результате осталось три буклета: один рекламировал книжную выставку, другой предлагал услуги турфирмы, а третий представлял собой небольшой каталог одежды для полных.

Лидию я в глаза не видела, но судя по тому, что я о ней знала, женщина она была интересная. Какая-нибудь записная уродина не сможет так манипулировать мужчинами. Так вот, просмотрев этот самый каталог, я просто физически ощутила, что не могла Лидия положить его в банковскую ячейку. Дело даже не в том, что одежда – для полных. Главное – какая одежда. Это было что-то невообразимое, безобразное и безвкусное, я считаю, что полные женщины должны бы собраться и хотя бы стекла в том магазине побить.

Ну да ладно, меня это не касается, отложим тот буклет в сторону.

Осталось два буклета, и который же из них я вытащила из ячейки? Я разложила их перед собой. По размеру и толщине одинаковые, шрифт почти тот же… картинки…

Я закрыла глаза и вспомнила, как вот так же стояла перед ячейкой с закрытыми глазами и гадала, что там может быть – золото-бриллианты? Алмаз величиной с теннисный мячик? Диадема индийской принцессы? И вот, когда я решила, что хватит валять дурака, и открыла глаза – что я увидела? Желто-синее пятно, которое оказалось буклетом. Вот этим самым, туристической фирмы, потому что буклет книжной выставки оформлен в коричнево-зеленых тонах.

Я отбросила все остальное и внимательно просмотрела буклет.

Фирма называлась «Муза дальних странствий».

Ого, что-то слышится родное, так выражался мой муженек, когда маме рассказывал про свои путешествия со школьниками. Он еще употреблял такие цитаты, как «Охота к перемене мест – весьма мучительное свойство» и «Из дальних странствий возвратясь», хотя и ездил-то только куда-нибудь под Сиверскую.

Так вот эта самая «Муза…», как ее там дальше, предлагала желающим поездки по литературным местам. Примерно так же, как ездил каждое лето мой муж со своими учениками, только несчастных детей возили туда чуть ли не под конвоем, а создатели данного буклета подразумевали, что люди поедут туда по собственной воле. За культурой, так сказать. Ну, чего только не бывает на свете, некоторые люди в пасть крокодила голову суют, причем за свои собственные деньги.

Я внимательно прочитала буклет. Мне предлагались поездки в Гатчину на могилу Абрама Петровича Ганнибала, того самого, описанного Пушкиным в повести «Арап Петра Великого», на дачу художника Репина Пенаты, в Выру, в музей станционного смотрителя, в Рождествено, в заново отстроенный дом писателя Набокова… в общем, ничего особенного, все как обычно… но что это?

В следующей строке я прочитала:

Экскурсия в музей «Михайловское» – бывшее имение Михаила Юрьевича Лермонтова. В программу экскурсии входит посещение Святогорского монастыря, где навеки упокоился великий поэт, а также продолжительная экскурсия по парку и дому, где еще витает его бессмертный дух. Вечером – поэтический вечер с чтением стихов поэта и пением романсов.

Что за чушь? Я внимательно перечитала последние строки. Все так и есть, имение Лермонтова Михайловское! Но ведь у нас даже пятилетний ребенок знает, что Михайловское – это музей в бывшем имении Александра Сергеевича Пушкина.

Пушкин – это наше все, царь за вольнодумство сослал его в Михайловское, он провел там два года и написал очень много замечательных стихов.

То есть речь идет о заповеднике Пушкинские Горы. Ну да, там же находится Святогорский монастырь, где похоронен Пушкин. Мне ли не знать – муж с учениками ездит туда каждое лето и в подробностях пересказывает все это маме за общим столом! Причем каждый раз пересказывает теми же словами.

Сколько раз я задавала себе вопрос: и как ей не надоест слушать одно и то же? Вопрос, ясное дело, был риторический.

Так в чем тут дело? Что они хотели этим сказать? Не может быть такой случайной опечатки! Именно этот буклет Лидия положила в ячейку, и только этой строчкой он отличается от тысяч похожих буклетов.

Я перевернула буклет и на обороте прочла:

«Примите участие в нашей викторине!

Загадку отгадаешь – скидку получаешь!»

И дальше шрифтом помельче:

«Продолжите стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова, которое начинается строчкой:

В минуту жизни трудную, теснится ль в сердце грусть…

Вспомните название этого стихотворения и сообщите нам по телефону…»

Далее шел номер телефона – обычный городской, из семи цифр.

И еще там была приписка:

«Помните, что позвонить можно только один раз! Если вы ошибетесь хоть в одном слове, то не только не получите скидки, но и не сможете воспользоваться услугами нашей фирмы!»

Я перечитала странное объявление, перестав уже чему-либо удивляться. А вдруг все дело в этом самом номере телефона? Позвонив по нему, можно что-то узнать про деньги… Или связаться с Лидией… Хотя для чего она мне нужна…

Знаю, для чего: выяснить раз и навсегда вопрос, развелся с ней мой муж или нет. Если нет, то я спокойно делаю им с мамашей ручкой, да еще и денег каких-нибудь постараюсь слупить за моральный ущерб. Хотя с этим-то вряд ли получится. Денег у них нету, правильно заметила моя знакомая почтальонша – всего и добра-то, что вошь в кармане да блоха на аркане. Ой, ну как же меня угораздило с ними связаться?..

Итак, можно попытаться позвонить по этому телефону.

Да, но тут прямо сказано: если ошибетесь, то можете больше не звонить, ничего вам не обломится. То есть нужно ответить на вопрос точно, до последней запятой. А я понятия не имею, как называется это стихотворение Лермонтова и что там дальше.

Перед глазами тотчас встал огромный том Лермонтова, что стоит у мужа в книжном шкафу. Старинный переплет, темно-синий, с золотым обрезом. Вот что мне нужно! Да, крути не крути, а нужно идти к мужу. Заодно и сумку прихвачу там.

Я собралась быстро – снова надела неприметную курточку и джинсы, сунула в карманы кошелек, телефон и ключи, а также тот буклет – на всякий случай.

И вот, когда я подходила к своему дому, вдруг мне ужасно не захотелось общаться с мужем. Ну что я ему скажу? Опять же свекровь…

Я позвонила в домофон – и можете себе представить, никто мне не ответил. Неужели их никого нет дома? Вот счастье-то… сейчас я быстренько разберусь с Лермонтовым, заберу сумку и смотаюсь отсюда.

Я тихонько открыла дверь и шагнула в прихожую.

Все было тихо, и под галошницей стояли в рядок тапочки: темно-розовые, со слониками – свекрови, и бежевые, в клеточку – Виталика. Похоже, мне повезло…

Но вот интересно, где мои тапочки? Голубенькие такие, почти новые, и подкладка в цветочек… Свекровь убрала их подальше, не ждут они меня уже, вот как…

Не снимая кроссовок, я проскакала по коридору в комнату, которая вроде бы считалась нашей с мужем спальней, а на самом деле была его кабинетом, потому что, хотя я и спала на стоящем тут диване, вещи свои держала в той маленькой комнатушке, которая досталась мне по обмену.

В комнате было прибрано, и воздух свежий, диван сложен так, чтобы мог спать один человек. Вот интересно, списали они меня уже совсем? Вычеркнули из своей жизни, раз даже тапочки подальше убрали? Ладно, сейчас не до этого.

Я раскрыла книжный шкаф. Где-то здесь должен быть тот самый том Лермонтова.

Он нашелся не в шкафу, а на столе. Ага, вот оно, стихотворение называется «Молитва».

В минуту жизни трудную, Теснится ль в сердце грусть, Одну молитву чудную Твержу я наизусть…

Не доверяясь памяти, я переписала все строфы на листок из блокнота, и тут из коридора послышался скрип двери и голоса.

Листок птичкой выпорхнул из моих рук и опустился за письменный стол. Я наклонилась за ним, и тут дверь комнаты с грохотом распахнулась и, судя по шагам, вошли двое.

Письменный стол у мужа был большой, массивный, не то чтобы антикварный, но старый, с двумя большими тумбами и тяжеленной столешницей, да еще на нем стоял мраморный письменный прибор с двумя массивными чернильницами в виде погребальных урн и подставкой для гусиных перьев, где муж держал карандаши. А на углу – лампа под зеленым абажуром.

Вот лампа действительно была старинная, на красивой бронзовой подставке. Передвинуть стол во время уборки не было никаких сил, поэтому он стоял не вплотную к стене, а чуть отступя, так что за ним оставалось свободное пространство.

И вот в эту самую щель я ввинтилась без труда, потому что я – девушка стройная, можно сказать, что худенькая, и росту среднего, хоть и не маленькая совсем.

Не спрашивайте, зачем я это сделала, поскольку, в общем-то, находилась у себя дома, в квартире, где я имею право быть. Но сработал инстинкт, потому что за последнее время от таких внезапных визитов я ничего хорошего не ждала.

Я угнездилась за тумбой письменного стола и осторожно высунула голову наружу. Положение для обзора было неудобное, виден был только крохотный пятачок между столом и диваном, и там я различила две пары ног.

Одни я узнала сразу по ботинкам. Очень хорошие ботинки дорогой коричневой кожи. Итальянские. Знакомые такие ботиночки. Видела я их уже как-то раз. Они были надеты на том самом типе, который заходил к нам, разыскивая Лидию. Еще наврал свекрови, что он ее двоюродный брат. Она, кстати, не поверила, и правильно сделала, потому что я тут же выяснила, что не брат он никакой Лидии, а подельник. Посадила она его, а сама вывернулась.

Вторые ноги принадлежали моему мужу, у него от природы очень широкие ступни, да еще плоскостопие, поэтому приходится шить ботинки на заказ. Да еще там какие-то специальные стельки. В общем, эти ботинки я узнаю из тысячи других, и ноги тоже… Так вот, ноги мужа не шли, они волочились почти на весу, как будто их хозяина тащили волоком и бросили потом на диван. Судя по дальнейшему, так оно и было.

Итальянские ботинки топтались рядом.

– Ты, гнида, сейчас мне все расскажешь… – прошипел голос Лугового. – Ты скажешь мне, сучонок, куда она делась! Адресок подробный напишешь, а не то…

Я поняла, что Луговой схватил моего благоверного за горло, потому что послышалась возня и ноги в ортопедических ботинках заерзали по полу. Если вы думаете, что в душе у меня шевельнулось сочувствие, то глубоко ошибаетесь, потому что мне самой ужасно хотелось узнать, где же находится Лидия. А в том, что свекровь с мужем что-то про это знают, я почти не сомневалась.

– Но я ничего не знаю! – прохрипел полузадушенный голос моего муженька.

– Знаешь! – послышался звук удара и стон. – Знаешь, сволочь! Мне паспортистка сказала, что твоя мамаша с Лидкиным паспортом приходила ее выписывать. Значит, она с ней виделась! Я Лидку знаю, она никому не доверяла! А уж если паспорт свой в руки дала, стало быть, были у нее с твоей мамашей какие-то дела!

– Не было ничего, уехала она, исчезла из нашей жизни! – Муж хрипел все сильнее, и я забеспокоилась: а ну как этот Луговой переусердствует и придушит мужа? И что тогда делать? Еще на меня все свалят и уж точно привлекут как свидетеля. И вообще хоть муж и достал меня жутко, однако смерти я ему все же не желаю…

Я осторожно передвинулась за тумбой, переменила положение и выглянула, не боясь быть замеченной, потому что эти двое были так заняты выяснением отношений, что не до меня им было.

Точно, Луговой держал одной рукой мужа за горло, а второй бил его по щекам, да еще пинал коленкой в живот. Голова у Виталика болталась, как тюльпан на ветру, он стонал и хрипел.

– Где она? – Луговой вошел в раж и кричал уже громко, ничуть не понижая голос. – Ты скажешь, глист паршивый, иначе убью! Но прежде кишки выну без наркоза и на забор намотаю!

В пылу беседы он слишком сильно сдавил Виталику горло, и тот засучил ногами.

– Боишься? – оживился Луговой. – Правильно боишься! Давай говори, а то поздно будет!

Виталик замахал руками, он бы и хотел говорить, но уже не мог, только хрипел, лицо его стало синим, глаза выпучились.

Я под столом не знала, что и делать, попыталась вылезти, но тут в комнате появилось новое лицо. Точнее, старое, хорошо мне знакомое. Свекровь возникла на пороге и увидела, как душат ее сына. Думаете, она закричала, стала ломать руки или упала в обморок? Не угадали – не медля ни секунды, она пересекла комнату, стараясь ступать по возможности тихо, взяла со стола лампу на бронзовой подставке и с размаху опустила ее на голову Лугового. Он свалился на пол, как мешок, не охнув, не вскрикнув, не застонав.

Свекровь постояла минутку над ним, убедилась, что он недвижим, и только тогда подошла к сыну, который, надо сказать, вполне самостоятельно сел на диване и только покашлял немного, держась за горло.

– Мама… – прохрипел он, – мама…

Тут взгляд его упал на Лугового, который валялся на полу, не подавая ни малейших признаков жизни, и под головой его расплывалось кровавое пятно.

– Что с ним? – Муж вытянул вперед дрожащие руки. – Он жив?

– Пойди и посмотри! – сказала свекровь не своим, а каким-то простуженным голосом.

– Я не могу… – проблеял этот урод, – я… я боюсь…

Свекровь вздохнула, подошла к Луговому и решительно перевернула его на спину. Мне из-за стола не видно было, но Виталик взвизгнул:

– Он мертв! Ты его убила!

– Если бы я этого не сделала, он убил бы тебя, – спокойно возразила свекровь.

– О-ох! – протяжно простонал Виталик. – О-ох!

– Что с тобой? – встревожилась свекровь. – Опять?

Я извернулась и села повыше, так чтобы видеть их лица. Муж сполз с дивана на пол и сидел теперь, закрыв лицо руками и непрерывно стеная. Затем стал раскачиваться из стороны в сторону и бормотать что-то неразборчивое.

– Перестань! – с досадой сказала свекровь. – Сейчас не время!

Муж передвинулся ближе к телу, а когда влез в лужу крови, то закричал и отшатнулся.

– Кровь… – бормотал он, – всюду кровь… как тогда с Лидой… Я не могу… не могу, эта кровь… ее не отмыть никогда…

– Прекрати! – закричала свекровь. – Немедленно возьми себя в руки! Сейчас не время с тобой возиться!

– Я этого не вынесу во второй раз! – Виталий отнял руки от лица. – Это невозможно!

– Да? – Свекровь с размаху залепила ему пощечину. – Что-то ты, сыночек, недопонимаешь! Может быть, это я приволокла в дом эту шалаву, эту приблудную девку? Нет, это был ты! Привести в дом бабенку, встреченную на курорте! Жениться на ней! Ты забыл, как ругался со мной, как обзывал меня по-всякому? Мне пришлось согласиться на этот брак, хотя я видела, что ничего хорошего из этого не выйдет!

– Ты была права… – глухо сказал Виталий, – но понимаешь, Лидия… она… с ней мне было… ни с одной женщиной так не было…

– Много ли женщин знал ты? – фыркнула свекровь. – Если бы ты хоть немножко разбирался в них, ты бы разглядел в этой дряни все, что она собой представляла…

– Не говори так о ней… – рыкнул Виталий, – нельзя так о мертвых… это неприлично…

О мертвых? Я едва не ойкнула у себя за тумбой. Так значит, Лидия мертва? И, судя по всему, эти двое приложили к этому руку…

– Я у себя дома и могу говорить все что хочу! – повысила голос свекровь. – И не смей делать мне замечания! Это ты все устроил! Я-то знала, что она водит мужиков в нашу квартиру, соседи меня просветили! Но молчала, тебя берегла! Если бы я раскрыла тебе глаза, ты бы все равно не поверил! Если ты так ее обожал, то чего ж тогда убил?

Ой, мамочки! Так выходит, Лидию убил Виталик? Этот слизняк, этот тряпочный урод и полный придурок?

– Она… она назвала меня импотентом… – пробормотал Виталик. – Она сказала, что я вообще не мужик, а полное ничтожество и кошачье дерьмо… А этот, с кем она была… Я хотел убить его, но она так хохотала… я должен был заставить ее замолчать…

– И заставил, – констатировала свекровь, – так что не ной теперь, что не сможешь этого вынести. Сейчас надо думать, куда нам девать труп!

– Ты хочешь сказать…

– Вот именно! Полиция заинтересуется этим типом. Если он и правда имеет отношение к Лидии…

– Опять как тогда… – простонал Виталик. – Неужели мы должны…

– Не туда, – холодно поправила его свекровь, – туда нельзя, там места не хватит… хотя было бы очень удобно – никуда нести не нужно…

Я почувствовала, что у меня мурашки пробежали по спине – уж больно деловито обсуждали они, как избавиться от трупа Лугового. Мурашки спустились ниже, и у меня свело ногу от неудобного положения. Я пошевелилась, и тумба стола скрипнула.

– Что это? – насторожился Виталий и повернулся в мою сторону. – Здесь кто-то есть!

Я сжалась и затаилась в своем закутке, даже дышать перестала.

Если они меня найдут – живой мне отсюда не выбраться.

У этой сладкой парочки уже два убийства на счету, так что третье – это им раз плюнуть… А я-то ведь свидетель…

Но мамаша на этот раз не поддержала своего сыночка.

– Кто здесь может быть, – отмахнулась она. – Вечно тебе что-то мерещится! Чем паниковать попусту – лучше думай, что делать с этим трупом! В конце концов, почему я должна все делать за тебя, как это было в прошлый раз?

– А мне кажется, что здесь кто-то есть… – продолжал настаивать Виталий и уже встал и шагнул в сторону стола.

И тут в комнате раздались тяжелые шаги и незнакомый голос насмешливо проговорил:

– Так-так-так, Толик, что же мы здесь имеем?

– Мы имеем обыкновенный труп, – отозвался второй голос, показавшийся мне знакомым. – Проще говоря, жмурика. Причем жмурик совсем свежий, только что преставился… и помогли ему в этом, как пить дать, вот эти двое граждан…

Как мне ни было страшно, но любопытство оказалось сильнее страха, и я осторожно выглянула из-за стола. Теперь это можно было сделать спокойно, потому что мама с сыном отвлеклись на вновь прибывших.

В дверях комнаты стояли двое: представительный мужчина в хорошем костюме, с гладко зачесанными темными волосами и чуть раскосыми пронзительными глазами и… и толстый тип с маленькими злыми глазками на заплывшей жиром физиономии, тот самый тип, который садировал меня на складе в компании с тщедушным Колей и крысой по имени Василий Васильевич!

Я даже вспомнила имя этого жирного садиста – Анатолий.

Эти-то как здесь оказались?

Та же самая мысль пришла в голову моей свекрови. Повернувшись к незваным гостям, она изумленно проговорила:

– А вы как сюда попали? Виталий, ты что – дверь не закрыл?

– Мама, – отозвался мой, с позволения сказать, муж. – Ты же пришла позже меня, так что это скорее ты…

Надо же, даже в такой экстремальной ситуации ему важнее всего оправдаться перед мамашей!

– Можете не препираться, – насмешливо перебил их узкоглазый. – Дверь была закрыта. Но вы же знаете, как говорят – замки, они только от честных людей, к каковым мы с Анатолием себя не причисляем.

Уж это точно, подумала я в своем углу, если этот чернявый в дружбе в толстым Толиком, то к порядочным людям отношения он не имеет.

– Так что вам здесь нужно?! – с пафосом воскликнул Виталий.

– Ох, как мы рассердились! – усмехнулся узкоглазый. – Просто ужас! Знаешь, у меня идея – вызови полицию!

– И… и вызову… – отозвался Виталий не столь уверенно. – Вот прямо сейчас и вызову!

– Витюша, – строго проговорила его мамаша. – Что ты говоришь? Какая полиция, когда тут… у нас… это… – И она опасливо взглянула на мертвого Лугового.

– Вот, Витюша, – хохотнул узкоглазый. – Слушайся мамочку. Она у тебя явно умнее. Полиция, конечно, очень заинтересуется – как здесь оказался этот жмурик.

– Мне нечего скрывать! – воскликнул Виталий голосом актера-неудачника. – Он сам на меня напал! Это была необходимая самооборона! То есть это мама… если бы она не пришла вовремя, то он бы меня убил!

– Витюша, – оборвала его мать. – Не глупи. Не говори ерунду. Давай сначала узнаем, что нужно от нас молодым людям. Может быть, мы сумеем договориться.

– Мадам, я просто восхищен вашими деловыми качествами! – Узкоглазый насмешливо поклонился моей свекрови. – Не всякий мужчина обладает такой хваткой! Так что не буду тянуть кота за хвост и выложу карты на стол: мы с другом хотим узнать, куда подевалась первая жена вашего сына, Лидия.

– Я ничего не знаю про эту женщину и не хочу про нее слышать! – выкрикнул мой муж с истерической интонацией. – Я вычеркнул ее из своей жизни…

– Мадам, угомоните его, – скривился узкоглазый. – Мне надоели его истерики.

– Но вы должны его понять, – залебезила свекровь. – Эта женщина поступила с ним подло, грязно… она… она привела сюда, в этот дом, другого мужчину…

– Мама! – перебил ее Виталий. – Не унижайся! Почему мы должны ворошить грязное белье при посторонних?

– Понятно, что ему не хочется про нее вспоминать, – продолжала свекровь, не обратив внимания на реплику сына. – Но я могу вам сказать, что в тот же самый день выставила ее вон. Я сказала, что у нас – приличный дом и чтобы и ноги ее здесь не было. И понятия не имею, куда она после этого отправилась. Может быть, к одному из своих любовников или просто на панель – там ей самое место…

Ага, выставила она ее! Только что я своими собственными ушами слышала, что эта парочка сделала с Лидией! Но свекровь – отличная актриса, с какой искренностью она выложила свою версию событий! Если бы я не знала правду – поверила бы ей!

Впрочем, то я, а то – матерый уголовник, каким наверняка был этот узкоглазый тип. Его на мякине не проведешь. А вот интересно, если муженек убил свою первую жену, а свекровь спрятала ее труп, то за каким бесом ей понадобилось снова женить своего придурочного сына? Ведь она вцепилась в меня мертвой хваткой, ужинами кормила, шарфики дарила, Тонечкой называла! Как-то это странно… казалось бы, избавились от одной жены – так и живите спокойно! Что-то тут не вяжется, нужно подумать об этом в спокойной обстановке а не тогда, когда в комнате двое убийц и еще двое злодеев.

– Бла-бла-бла. – Узкоглазый шагнул к свекрови и уставился на нее своими узкими пронзительными глазами. – На панель, говоришь? Имея девяносто миллионов, можно не напрягаться!

– Что? – Свекровь выпучила на него глаза. – Какие… какие девяносто миллионов?

– Мои девяносто миллионов! – рявкнул узкоглазый. – Ты что, тетя, думаешь, я ищу Лидию из-за ее красивых глаз? Или вот он искал ее из-за романтических воспоминаний, которые не давали ему спать? – С этими словами бандит пнул ногой мертвого Лугового. – Ваша Лидия вместе с ним украла у меня деньги, большие деньги, – и я не остановлюсь, пока не верну их!

– Девяносто миллионов! – повторила свекровь странным, зачарованным голосом. – Но откуда… откуда у нее такие деньги?

– От верблюда! – огрызнулся узкоглазый. – Тебе это, мамаша, знать ни к чему. В курсе же, как говорят: «Меньше знаешь, крепче спишь». А тебе нужно подумать и рассказать мне все, что ты знаешь про Лидию. И если ты мне поможешь – то я тебе тоже помогу.

– Чем вы мне поможете? – фальшиво вздохнула свекровь. – Чем вы мне можете помочь?

Я в своем углу за тумбой готова была спорить на что угодно, что у свекрови в голове сейчас бешено крутятся варианты, как бы половчее договориться с этими двумя. С одной стороны – никак нельзя сказать им, что Лидию они оприходовали в свое время так же, как Лугового. С другой стороны – если бы удалось убедить их увезти из квартиры труп…

– Для начала помогу избавиться от этого трупа, – веско сказал узкоглазый, по моим наблюдениям, толстый Толик в его присутствии предпочитал держаться в тени. – Или вы хотите оставить его себе на память?

– Нет, – заныла свекровь. – Но я действительно не знаю, куда она уехала…

– Не верю! – рявкнул узкоглазый. – И он не верил! – Он снова злобно пнул мертвого Лугового. – Он вертелся здесь, выспрашивал… это не случайно! А главное, теперешняя жена твоего сына пришла в банк с ключом от ячейки, которую арендовала Лидия перед тем, как исчезла… откуда у нее этот ключ?

– Теперешняя жена? – Свекровь удивленно переглянулась с Виталием – Ключ от ячейки? Как он мог у нее оказаться?

– Вот именно! – процедил узкоглазый, переводя взгляд с матери на сына. – Только через него! Только через твоего сына! Больше у нее нет никакой связи с Лидией!

– Но я… – пролепетал Виталий. – Я ничего не знаю ни про какой ключ… я первый раз слышу про ячейку… и про деньги тоже… вот только сейчас вы сказали…

– Не верю! – повторил узкоглазый. – Я думаю вот что: Лидия где-то спрятала деньги – мои деньги! – где-то пересидела это время, а теперь решила, что все про нее забыли и можно заграбастать спрятанные денежки. Так вот лучше признайтесь: она связывалась с вами?

– Нет, – проговорил Виталий таким плаксивым голосом, что даже мне захотелось немедленно треснуть его по голове. – Я ее с того самого дня не видел… и не хочу видеть…

– Послушай, Валентин, – подал голос жирный уголовник. – Давай я ему пятки поджарю – он быстро расколется, сразу видно слабак и полное дерьмо!

– Толя, угомонись, сейчас не девяностые годы! – поморщился узкоглазый. – Мадам Шерстоухова производит впечатление разумного человека, я уверен, что мы с ней найдем общий язык.

– А я считаю – поджарить, и дело с концом! – не унимался толстый Толик.

– Постойте, молодые люди, – оживилась вдруг свекровь. – Вы сказали, что в банк пришла Антонина, жена моего сына?

– Ну да, – заинтересованно проговорил Валентин. – У нее был ключ от ячейки, которую арендовала Лидия… Вот откуда она его взяла?

– Ну так и разбирайтесь с ней! Может быть, она знает, где ваши деньги!

Ну какая сволочь, сразу же перевела стрелки на меня!

– Легко сказать… – поморщился узкоглазый, и его глаза превратились в щелочки. – Она как сквозь землю провалилась… Здесь, я так понимаю, она не появлялась?

– А я знаю, где Антонина! – подал голос мой муж, про которого все забыли.

– Ну-ка, ну-ка… – повернулся к нему Валентин, – скажи хоть что-то умное, Витюша!

– Постой, Витюша! Не говори им ничего! – воскликнула свекровь и повернулась к узкоглазому: – Давайте договоримся: сын скажет вам, где его жена, а вы оставите нас в покое и избавите от… от этого! – Она брезгливо покосилась на труп Лугового.

– Ну, у вас и хватка, мадам! – восхитился Валентин. – Вам палец в рот не клади! Ну ладно, пусть будет по-вашему… так где же сейчас находится Антонина?

– Она у своей подруги, Зои Желудевой! – выпалил Виталик, предварительно переглянувшись с матерью.

– Кто такая? – деловито осведомился толстяк Анатолий.

– В магазине вместе с ней работает, менеджером, – поспешно сказала свекровь, – только я не знала, что они подруги…

Надо же, оказывается, муж пропускает мимо ушей не все, что я говорю, что-то все же успевает расслышать и даже запомнить! А свекровь, значит, тоже все про меня знает.

На этот раз я была даже довольна: пускай эти бандиты пообщаются с Зойкой, она это заслужила!

А муж напряг мозговые извилины и сообщил бандитам телефон моего магазина. То есть бывшего моего – меня же оттуда давно уволили, но сладкая парочка про это не знала. Повезло мне!

Бандиты, удовлетворенные результатом переговоров, двинулись к выходу.

– Э нет! – Свекровь встала у них на пути. – Вы так просто от меня не уйдете!

– В чем дело, тетя? – прошипел Анатолий и попытался отодвинуть ее с дороги.

– Мы с вами как договаривались? Мы вам – информацию, а вы избавите нас от трупа!

Ну до чего же упорная тетка! Другая на ее месте была бы рада и счастлива, что спровадила бандитов и осталась цела вместе со своим ненаглядным сыночком, а она еще и права качает!

– Вы меня просто восхищаете, мадам! – ухмыльнулся Валентин, которого тоже поразило ее упорство. – Ладно, из уважения к вашему сильному характеру мы сделаем то, что обещали! Чемодан у вас найдется? Только большой.

– Витюша, – скомандовала свекровь. – Принеси тот чемодан, с которым ты ездил в Туапсе. Он тебе все равно больше не понадобится.

– Где он, мама? Я его сто лет не видел.

– Где же ему быть? Конечно, на антресолях! Что бы ты делал без меня? Просто умер бы с голоду!

Муж удалился и через несколько минут вернулся с огромным, жуткого вида чемоданом. Я видела его впервые: еще бы, с той поездки в Туапсе мать не пускала мужа никуда дальше Пушкинских Гор, а там такой огромный чемоданище не нужен.

Толстый Толик под строгим взглядом своего шефа уложил в этот чемодан тело мертвого Лугового, легко взвалил чемодан на плечо и направился к выходу вслед за узкоглазым.

– Счастливо оставаться! – осклабился он напоследок. – Помните, если не найду вашу невестку, мы еще увидимся.

Бандиты удалились, и в квартире наступила тишина.

Я дожидалась удобного момента, чтобы незаметно сбежать, но такой момент все не представлялся. Свекровь ушла закрыть дверь за бандитами, так мой бесподобный муж торчал в своей комнате, а через минуту и его мамаша вернулась.

– Витюша, – взволнованно проговорила она, войдя в комнату. – Ты слышал?

– Что именно? – переспросил Виталий с кислым видом.

– Не прикидывайся! Ты слышал!

– Да о чем ты говоришь, мама?

– Она была не такой дурой, какой мы ее считали.

– Кто – она?

– Витюша, не раздражай меня своей… медлительностью!

Ага, теперь уже и ее проняло! Сынок и ее достал своей тупостью, хоть она и назвала ее более приличным словом!

– Разумеется, я говорю о твоей первой жене, о Лидии. Она оказалась гораздо умнее, чем мы думали!

– С чего ты это взяла, мама?

– Как – с чего? Ты слышал, что сказал этот человек? – Она украла у него девяносто миллионов! Девяносто миллионов!

– Выходит, она не только шлюха, а еще и воровка!

– Какие глупости ты говоришь, Витюша! Воровка – это та, кто стащит кошелек в трамвае. А украсть девяносто миллионов – для этого нужны большие способности! Пожалуй, я беру назад свои слова насчет того, что она потаскуха и стерва! Стерва – это конечно, но вот насчет другого… Женщина, которая сумела присвоить девяносто миллионов, не станет спать с первым встречным! Девяносто миллионов… ты только представь, как бы мы зажили с такими деньгами!

– Но у нас же их нет, мама!

– Постой, постой! Это они думают, что она сбежала с этими деньгами. Но мы-то с тобой точно знаем, что она никуда не сбежала, что она осталась здесь… а если она здесь, то, может быть, и эти деньги где-то поблизости… надо только подумать – куда она могла их спрятать? Надо только как следует подумать…

– Ну, я не знаю, мама… – протянул Виталий. – Мы вроде бы все осмотрели…

– Вроде бы! – передразнила его мать. – Значит, плохо осмотрели! Нужно еще раз, внимательнее…

– Мама, о чем ты говоришь? – Даже мне было видно, как он побледнел. – Ты представляешь, как она выглядит через столько времени? Ты только представь!

– А ты подумай о девяноста миллионах! Да, и вот еще о чем я подумала: тот человек говорил, что Антонина, твоя новая жена, приходила в банк и у нее был ключ. Откуда она его взяла?

– Антонина? – Виталий презрительно фыркнул. – Да она полная дура!

Вот ты как обо мне? Сам-то ты больно умен!

На этот раз свекровь тоже, можно сказать, поддержала мое мнение:

– Витюша, не делай слишком поспешные выводы! Лидию ты тоже считал дурой, а теперь выясняется, что она была далеко не глупа. Так что смотри, не ошибись и с Антониной!

– Слишком поспешные? Да я изучил ее как облупленную! Пустая, ограниченная особа, которую ничто не интересует, кроме… кроме косметики и тряпок!

Нет, вы это слышали? Этот идиот, козел, придурок, трус и слюнтяй, оказывается, считает меня дурой! Пустая, ограниченная, да ты сам-то до краев наполненный! Вот только чем? Ну ладно, Витеночек, ты мне еще за это заплатишь! Ты еще пожалеешь об этих словах!

И опять мамаша с ним не согласилась:

– Витюша, очень опасно недооценивать людей. Ты же слышал, что сказал тот человек, – у нее оказался ключ от банковской ячейки Лидии. Как он к ней попал?

– Понятия не имею!

– И очень плохо. Попытайся наладить с ней контакт и выяснить, что ей известно.

Виталий угрюмо молчал, и тогда мамаша добавила решающий аргумент:

– Подумай о девяноста миллионах!

– Ладно, я попробую… – вяло согласился муж.

Мамаша решила, что добилась желаемого, и не стала пережимать. В процессе трудного разговора она как-то забыла, что только что сдала меня бандитам и уж после общения с ними вряд ли можно будет что-то из меня вытянуть.

– Пойдем выпьем чаю, – предложила свекровь своему ненаглядному Витеночку.

На это он тут же согласился, и они наконец покинули комнату.

Я для верности выждала еще несколько минут и только после этого выбралась из своего укрытия, а затем выскользнула из квартиры, постаравшись как можно тише закрыть за собой дверь и прихватив только тот самый листочек, на который выписала стихотворение Лермонтова, называвшееся «Молитва».

Выйдя на улицу, я оглянулась, но не заметила черной машины, как видно, толстый Толик и его шеф поспешили к Зойке Желудевой. Мелькнула благородная мысль позвонить ей и предупредить, но я вспомнила, какими словами обозвала она меня при последней нашей встрече, и решила оставить все как есть. Пускай она сама выпутывается.

Сказать, что я была зла – значит ничего не сказать. Вот, оказывается, как думает обо мне сладкая парочка – свекровь и ее сыночек! Он считает меня дурой, а она тут же сдала меня бандитам. Спрашивается, за что? Что я им плохого сделала?

Ну ладно, с вами разберемся потом, сейчас главное – унести отсюда ноги, и по возможности быстро.

Покинув гостеприимный дом дружной семьи Шерстоуховых, Валентин Орлик отправился по своим неотложным делам, поручив Анатолию разыскать Зою Желудеву и выяснить всеми доступными методами, не у нее ли скрывается шустрая Антонина Гусакова, жена этого придурка Витюши Шерстоухова.

Толстый Толик по телефону, который сообщил ему Виталий Шерстоухов, выяснил адрес магазина и приехал туда, здраво рассудив, что при личном контакте можно выяснить куда больше, чем при телефонном. Особенно учитывая его внушительную внешность и способности к добыванию информации.

Явившись в магазин, он поймал за рукав первого попавшегося продавца и хотел было спросить у него, где можно найти Желудеву, но тот проговорил заученной скороговоркой:

– Я не из этого отдела, – после чего ловким приемом вывернулся и скрылся за стеллажом с молочными продуктами.

Анатолий предпринял еще одну попытку. Он перехватил девушку в голубой магазинной униформе, вцепился в воротник форменного халата и уже открыл рот, чтобы задать ей свой вопрос, но продавщица выпалила ту же магическую фразу:

– Я не из этого отдела!

Анатолий был к этому готов и не утратил бдительности, но продавщица вдруг показала на что-то у него за спиной и испуганно проговорила:

– Осторожно!

Анатолий обернулся.

Естественно, у него за спиной ничего не было, кроме безобидного контейнера с растительным маслом, но продавщица воспользовалась его оплошностью и ускользнула.

Анатолий выругался, но винить приходилось только себя – он купился на старый как мир прием.

На третий раз он был хитрее.

Издалека заметив вольно прогуливающегося служащего магазина, он загнал его в тупик, прижал к стеллажу с диетическими продуктами и задал-таки свой вопрос:

– Где найти Зою Желудеву?

– Я не из этого… – начал работник торговли, но тут осознал, что его спрашивают не о наличии продуктов, не об их свежести и не о ценах, и с готовностью сообщил: – Зоя Ивановна на больничном с сегодняшнего дня. У нее температура высокая и общее состояние очень плохое.

При этом глаза его радостно блеснули, как будто он выиграл в лотерею не слишком большую, но все же сумму.

– Адрес, – строго потребовал Анатолий.

– Не положено, – заикнулся было его собеседник, но грозный толстяк как следует тряхнул его за воротник и в долю секунды вытряс домашний адрес Зои Желудевой.

Через полчаса толстый Толик уверенно звонил в дверь Зойкиной квартиры.

Ему открыла странная личность неопределенного возраста, закутанная в теплый шерстяной платок фантастической расцветки, с опухшей розовой физиономией и маленькими заплывшими глазками. Анатолию в этой физиономии увиделось что-то родственное, и он с непривычной деликатностью проговорил:

– Это ты, значит, Зоя?

– Ну, допуштим, я Жоя… – прошепелявило опухшее существо. – А ты кто такой? Я врача жду, но ты не похож…

Толик оглянулся. На лестничную площадку выходили четыре двери. И он заметил, что одна чуть приоткрыта. Он быстро втолкнул хозяйку квартиры внутрь и захлопнул за собой дверь.

– Ты што это? – хрипло заорала она. – Ты меня грабить будешь? Или насиловать?

– Нужна ты мне! – отмахнулся Толик. – Кто у тебя в квартире есть, говори быстро!

– А твое какое дело? – Было похоже, что хозяйка ничуть его не боится. – Чего тебе надо?

Толик признал справедливость ее вопроса и решил объясниться по-хорошему.

– Где Антонина? – спросил он. – Я вообще-то Антонину ищу, Гусакову…

– Што? – Зоя побагровела и даже, кажется, еще больше опухла, если только это возможно. – Иждеваешься, да? Ты ищешь эту жаразу? Нет ее здесь и никогда не было!

Но не так-то легко было избавиться от толстого, когда он этого не хотел. Он схватил хозяйку за обе руки и потащил в комнату. Она брыкалась и вдруг плюнула ему в лицо.

– Ты что? – Толик оторопел и выпустил свою жертву. – Скажи, где Антонина, и я уйду!

– Так вот ищи ее где-нибудь в другом меште, а не ждесь! – прошепелявила Зоя. – Это она, жараза, меня жглазила! Так посмотрела и пошла! Небось пожелала мне заболеть!

– А что у тебя за болезнь? – опасливо спросил Толик, отступая к двери. – Заразная?

– Очень, – довольно сообщила Зоя. – Свинка. Для мужчин очень опасна, можно без этого остаться…

Она глазами показала, без чего, и Толик в ужасе схватился за это место, другой рукой нашаривая замок на двери. Дверь открылась, и он тут же попал в руки двух полицейских, которых вызвала глазастая соседка по лестничной клетке. Как справедливо заметил Валентин Орлик, посылая своего толстого приятеля к Зое Желудевой, «она на твою рожу посмотрит и сразу же все скажет».

Так-то оно так, однако соседка, поглядев на Толика, тоже сразу поняла, что к Зое он пришел не в гости чай пить. С такой рожей только в сопровождении полиции можно по городу ходить, подумала соседка и оказалась права.

– Хулиганство? Ссора? – спросил один из блюстителей порядка.

– Налет! – крикнула соседка из-за своей двери.

– Мужики! – заорал Толик. – Да я дверью ошибся!

– Точно! – проговорила Зоя хрипло. – Инцидент ишчерпан… Иди уж и через двадцать один день жди подарочка!

Толик застонал, обхватив голову руками.

С крыши храма Эсагила за приближающейся армией Александра наблюдали несколько жрецов в длинных темных одеяниях. Впереди них стоял высокий сутулый человек с яростно горящим взглядом.

– Звезды не солгали, – проговорил он, повернувшись к одному из своих соратников. – Как они и предсказывали, удача изменила молодому царю Запада. Прошел год, и он возвратился в Вавилон…

– Звезды никогда не лгут, – отвечал ему второй жрец. – Ты знаешь это, Мар-бити-ану-Мардук.

– Он возвратился в Вавилон, и теперь звезды благоприятствуют отмщению. Сегодня мы проведем великий ритуал смерти, и жизнь молодого царя оборвется…

– Ты знаешь, Мар-бити-ану-Мардук, что никто из нас никогда не проводил такого ритуала, – осторожно отвечал ему товарищ. – Для того чтобы провести его, понадобится помощь халдейского кудесника.

– Ты прав, – кивнул высокий маг. – Но остались ли в Вавилоне халдейские волхвы?

– Ты знаешь таверну возле храма Шамаша благословенного? Ее держит один богатый халдей. Он хитрая бестия, но ладит с властями. Если в городе остался хоть один халдейский волшебник, он живет у кого-то из своих соплеменников.

– Так чего же мы ждем? – взволнованно проговорил Мар-бити-ану-Мардук. – Сейчас расположение звезд благоприятно для отмщения, но уже завтра оно может измениться. Нам нужно поспешить! Пойдем в халдейскую таверну!

Спустя час три мага подошли к неприметному зданию из красного кирпича, прильнувшему к городской стене возле храма Шамаша. Над входом в этот дом висела гроздь винограда – примета, по которой прохожие узнавали таверну.

Перед входом в таверну сидел нищий старик, завернутый в грязные лохмотья.

– Добрые господа, – заныл он, увидев приближающихся жрецов. – Подайте несчастному мелкую монетку… хоть четверть сикля… я не ел уже четыре дня…

Высокий маг бросил в протянутую ладонь нищего серебряную монетку и толкнул дверь таверны. Едва он отвернулся от нищего, тот дернул за неприметную веревку, и в заднем помещении таверны звякнул бронзовый колокольчик.

В первой комнате, куда вошли маги, царило спокойствие и благолепие. За низкими деревянными столами (большая роскошь в Вавилоне, где дерево было весьма дорого) сидели по двое и большими компаниями халдеи в ярких одеждах и пышных тюрбанах. Здесь были богатые степенные торговцы, прибывшие из восточных земель с караванами, и местные перекупщики, и менялы с главного рынка, и толковые юристы – знатоки законов, умеющие грамотно составить любой договор. Кто лакомился пахлавой или фруктами, кто пил сладкое финиковое вино, кто обсуждал выгодную торговую сделку.

Все присутствующие повернулись и удивленно уставились на вошедших: эту таверну редко посещали коренные вавилоняне, и уж особенно редко – вавилонские маги, жрецы Мардука.

– Мир вам! – проговорил Мар-бити-ану-Мардук и поискал взглядом хозяина заведения.

– Что вам угодно, добрые господа? – спросил, выскочив из-за стойки, пузатый человек в ярком халдейском кафтане. – У меня есть самое лучшее финиковое вино и спелые винные ягоды…

– Нет, мы пришли сюда не для того, чтобы пить и есть! – сухо ответил ему высокий маг.

– А для чего же, добрые господа? – озабоченно произнес хозяин. – Это таверна, здесь пьют сладкие вина, едят вкусные яства и говорят о делах. Мои соплеменники, халдеи, добрые и честные люди, они соблюдают все законы…

– Я не сомневаюсь в этом, хозяин!

– Так, может, добрым господам нужны женщины? Тогда я проведу вас в заднюю комнату, там у меня есть красивые и ласковые финикиянки, страстные и горячие египтянки, гибкие и нежные мидийки…

– Нет, хозяин, мы пришли не за тем!

– Тогда чем же я могу вам услужить?

– Нам нужно побеседовать с одним из халдейских кудесников, – проговорил второй маг, выступив вперед. – С одним из тех, кто знает тайные заклинания твоего народа.

– Вы пришли не по адресу, добрые господа! – заныл кабатчик. – Я ничего не знаю ни о каких тайных заклинаниях! Я много лет не видел ни одного кудесника! Если кто-то наговорил на меня – это один из моих конкурентов, по злобе и зависти… я честно веду дела и соблюдаю все вавилонские законы… можете спросить господина Ар-магриби-иддина, начальника квартала…

– Мы не сомневаемся в этом, хозяин, – успокоил его Мар-бити-ану-Мардук. – Мы потому и пришли к тебе, что знаем: ты не откажешься помочь служителям Эсагилы.

– Я всей душой готов помочь вам, добрые господа, но что я могу? Клянусь вам, я ничего не знаю о волшебстве… думаю, никаких халдейских кудесников больше нет… это все было в давние времена, при прежнем государе…

– Очень жаль, – проговорил маг, – если бы ты помог нам, мы помогли бы тебе на пять лет освободиться от храмовых налогов. Но раз уж ты ничего не знаешь, поищем другого кабатчика, более осведомленного в вопросах колдовства…

Мар-бити-ану-Мардук повернулся, словно собрался уйти.

– На пять лет, вы сказали? – заинтересованно переспросил кабатчик. – А может быть, на десять? Ну хотя бы на восемь!

– Ты хорошо умеешь торговаться, хозяин! – проговорил жрец с усмешкой. – Пусть будет семь лет. Но ты ведь говорил, что ничего не знаешь о колдовстве!

– Я, может, и не знаю, но в самой дальней комнате моей таверны есть один старый человек, который кое-что знает.

Он открыл дверь, и жрецы вслед за ним вошли во вторую комнату.

Здесь было не так тихо и спокойно, как в первой. За столами сидели молодые халдейские воины, люди из свиты князей, богатая молодежь. Здесь пили крепкую инжирную настойку, играли в кости, время от времени игроки ссорились, раздавались пьяные крики. Посреди комнаты плясала стройная смуглая египтянка.

При появлении магов все головы повернулись к ним, в комнате воцарилось напряженное молчание. Мужчина лет тридцати с густой черной бородой вскочил из-за стола, схватившись за нож, и проговорил, скрипнув зубами:

– Кого ты привел, хозяин? Здесь никогда не было вавилонских собак, особенно этих, храмовых прислужников! Они хуже всех остальных!

Маги попятились, настороженно оглядываясь по сторонам, Мар-бити-ану-Мардук вытащил из-за пазухи короткий кинжал. Кабатчик метнулся вперед, встал перед чернобородым халдеем и примирительно проговорил:

– Успокойся, Сун-иддин, эти господа – мои добрые друзья, они не сделают ничего плохого. Им всего лишь нужно поговорить со своим знакомым… не беспокойся, Сун-иддин, выпей лучше со своими друзьями финикового пива за счет заведения!

– Добрые друзья! – неприязненно проворчал чернобородый. – Знаю я этих добрых друзей! От них не приходится ничего ждать, кроме пакостей!

Однако он убрал свой нож и сел за стол, сверкая глазами, и не успокоился, пока расторопный прислужник не поставил перед ним большой глиняный кувшин с пивом.

Кабатчик повернулся к магам и проговорил вполголоса:

– Наша молодежь очень горячая, но она отходчива. Пойдемте дальше, только не отставайте от меня, а то как бы чего не вышло…

Он прошел в дальний угол комнаты, поднял льняную занавеску, за которой оказался узкий проем, через который можно было попасть в темный коридор, заканчивающийся дверью. Перед этой дверью сидел, скрестив ноги, коренастый толстый человек с единственным черным глазом и длинными волосатыми руками.

– Пропусти нас к старцу, – обратился к одноглазому кабатчик. – У этих господ к нему важное дело.

– Какое дело может быть у прислужников Эсагилы к святому старцу? – хриплым голосом ответил одноглазый. – Я не пропущу их живыми!

– Не горячись, Циклоп! – проговорил кабатчик испуганным, умоляющим голосом. – Это очень достойные господа, они только поговорят со старцем и тут же уйдут!

– Я сказал, что не пропущу их живыми! – отрезал одноглазый. – Если им так нужно пройти – пусть попробуют!

Циклоп сделал неуловимое движение, и в обеих его руках оказалось по тяжелому кривому ножу.

Вдруг из-за двери за спиной одноглазого послышался тонкий, почти детский голос:

– Пропусти их, Циклоп! Я давно их дожидаюсь!

– Слушаю и повинуюсь! – Одноглазый поднялся и нехотя отступил в сторону, освобождая проход к двери.

Кабатчик облегченно перевел дыхание, открыл дверь и посторонился, пропуская своих спутников:

– Проходите, добрые господа! Я сделал все, что мог, а дальше уж вы сами. Я не хочу лишний раз беспокоить святого старца…

Маги прошли в дверь. Для этого им пришлось согнуться, поскольку дверной проем был очень низким. Особенно трудно пришлось Мар-бити-ану-Мардуку из-за его высокого роста.

За дверью оказалась маленькая полутемная комната с низким закопченным потолком. Возле дальней стены на тощем матрасе полулежал маленький худенький человечек в пестрой одежде – то ли ребенок, то ли старик. Он приподнялся на локте и оглядел вошедших прозрачными светлыми глазами.

– Мы пришли к тебе за помощью, святой старец, – заговорил наконец высокий маг.

– Можешь ничего мне не говорить, Мар-бити-ану-Мардук, – перебил его старик. – Я знаю, зачем вы пришли, я жду вас сегодня с самого утра. Вы не торопились.

– Как это возможно? – проговорил второй маг. – Мы сами только недавно решили пойти к тебе!

– Человек часто сам не знает, что будет делать через пять минут, но звезды знают все. Вы, в своем храме, тоже наблюдаете за звездами, так что должны это знать.

В голосе старика звучала откровенная насмешка, но маги предпочли ее не замечать.

– Нам нужна твоя помощь, старец, – проговорил Мар-бити-ану-Мардук, выступив вперед. – Молодой царь Запада совершил святотатство. Он похитил сердце Великого Отца, господина Мардука. По законам Эсагилы святотатство должно быть наказано. До сих пор звезды не благоприятствовали мести, но сейчас они расположились как нужно, так что мы можем совершить отмщение…

– Но вы так давно не проводили ритуал смерти, что разучились это делать! – закончил за него старый халдей.

– Ты говоришь правду, старик, – нехотя согласился с ним высокий маг.

– Ваши боги – бессильные боги! – воскликнул халдей. – Они умеют только принимать угощения и подарки, когда же дело доходит до серьезных вопросов, до вопросов жизни и смерти – они бессильны, и вам приходится идти на поклон к нам, халдеям!

– Мы заплатим тебе полновесным храмовым серебром, – проговорил высокий маг. – Серебром из сокровищницы Эсагилы.

– Оставьте себе свое серебро! – перебил его старый халдей. – Я помогу вам бесплатно. Я помогу вам, потому что молодой македонский царь несет моим богам такую же угрозу, как Мардуку или Иштар. Он несет гибель всему нашему миру – древнему миру Вавилона и Ассирии, миру Аккада и Халдеи. На копьях своих воинов царь Александр несет новое время, время, в котором ни вам, ни мне не будет места. И еще я помогу вам, потому что этого хотят звезды.

– Благодарю тебя, мудрый старец! – Вавилонский маг низко поклонился. – Служители Эсагилы никогда не забудут твоей помощи. А сейчас нам нужно поспешить, нам нужно подготовить все для великого ритуала смерти, пока звезды благоприятствуют ему. Бери то, что тебе понадобится, и пойдем в Эсагилу.

– Да будет так! – Старик поднялся, сдвинул в сторону свой матрас. Под ним в полу оказался люк. Распахнув его, старый халдей спустился по крутой лестнице в подпол.

Вскоре он поднялся оттуда с тяжелым кожаным мешком на плече.

– Позволь, старец, я помогу тебе нести этот мешок! – предложил ему высокий маг.

– Не позволю, – отвечал тот. – Пусть я очень стар, но благодаря моим богам силы меня еще не оставили, и я не нуждаюсь в твоей помощи, вавилонянин!

Вскоре они покинули халдейскую таверну и отправились в Эсагилу, храм Великого Отца Мардука.

Солнце в небе стояло еще высоко.

Вавилонский маг озабоченно взглянул на него и спросил халдейского кудесника:

– Мудрый старец, скажи, нужно ли нам дожидаться, когда солнце закатится за западные горы и на небе появятся звезды?

– Мы не можем ждать, – ответил старик. – Звезды правят миром и днем и ночью. Так что нужно спешить, пока их расположение не изменилось. Солнце нам не помешает – лишь бы храмовая стража не пропустила посторонних людей.

– Да будет так!

Жрецы дошли до Эсагилы, храмовая охрана пропустила их, и все четверо поднялись на верхнюю открытую площадку храма.

– Вы станете делать только то, что я велю! – приказал халдей. – Будете неукоснительно выполнять каждый мой приказ – иначе из ритуала ничего не выйдет!

– Да будет так!

Старик развязал свой мешок, достал из него кусок мела и начертил на крыше храма священную пентаграмму – фигуру из многочисленных пересекающихся линий, похожую на пятиконечную звезду, обращенную одним острием книзу.

Затем он расставил жрецов Мардука в концах пентаграммы. Два конца остались пустыми, и он положил на одном из них черного скорпиона, а на другом – крупную ящерицу с головой, увенчанной высоким розовым гребнем.

Положив их на концы пентаграммы, старик что-то сказал на своем языке. И скорпион, и ящерица были живыми, но они не двигались, словно сознавали всю важность момента или беспрекословно подчинялись старому халдею.

Сам старец встал в центр пентаграммы, сложил руки в молитвенном жесте и заговорил высоким, пронзительным голосом:

– Ты, Энлиль, отец богов! Ты, который сотворил весь мир из своего колена и оживил его своим священным дыханием, – обрати ко мне свой слух, выслушай меня!

Он замолчал, словно прислушиваясь к чему-то, словно ожидая ответа от своего бога.

Затем снова заговорил – нараспев, монотонным гипнотическим голосом:

– И ты, Мизарох, владыка ночи! Ты, который бродит по ночным дорогам в сопровождении белой совы и черной собаки, – обрати ко мне свой слух, выслушай меня!

– И ты, Ономаз, высший судия! Ты, который держит в своих руках бронзовые весы, на которых взвешивает душу каждого человека, чтобы определить, достоин ли он жизни или смерти, – обрати ко мне свой слух, выслушай меня!

Халдей снова ненадолго замолчал, прислушиваясь.

– И ты, владычица Нинну! Ты, которая вскормила своей грудью остальных богов, ты, которая знает все, что было, и все, что будет, ты, которой открыты сердца человеческие, – обрати ко мне свой слух, выслушай меня!

– И вы, семь младших богов, вы, которые оживляют своим дыханием семь миров, населенных людьми и демонами, – обратите ко мне свой слух, выслушайте меня!

Наступила странная, звенящая тишина, словно весь мир, все боги, все люди и все демоны прислушались к словам старого халдея. И в этой тишине особенно громко прозвучал его голос:

– Пусть по вашему велению явится тот, в чьих руках смерть человеческая!

Халдейский кудесник замолчал, словно к чему-то прислушиваясь, и вдруг в небе над храмом зазвучал отдаленный звон, словно где-то за облаками ударили в колокола. Этот звон стал громче, ближе, он словно материализовался, превратился в густую, ощутимую субстанцию – и тут же затих, но теперь воздух перед халдейским старцем сгустился, обрисовав туманную, плохо различимую фигуру. Черты этой фигуры менялись на глазах: то это был ребенок, то юноша, то мужчина в самом расцвете лет, то старик… вдруг туманная фигура словно растворилась в жарком воздухе, плоть отпала от нее, остался только скелет и голый череп с черными дырами глазниц. Потом этот скелет заново оброс плотью, превратившись в уличного плясуна, в одного из тех нищих скоморохов, которые ходят по базарам, облачившись в нелепые яркие лохмотья, и потешают простой народ нелепыми плясками и непритязательными шутками. На голове этого шута был колпак, увешанный бубенцами, лицо его было грубо размалевано, как у уличной блудницы, рот вымазан красной краской, удивительно похожей на кровь. Но самым ужасным было выражение лица – застывшая на нем злобная, издевательская усмешка.

Скоморох приблизился к халдею, остановился перед ним, и тусклый, глухой, едва слышный голос проговорил:

– Я пришел по твоему зову, смертный! Я пришел по велению богов, чьи имена ты назвал! Ты знаешь, кто я?

– Знаю, великий! – ответил халдей, стараясь не показать свой страх перед пришельцем. – Ты – Ар-Закайя, ангел смерти, хранитель ада, страж загробного мира!

– Ты знаешь, смертный, что меня нельзя призывать безнаказанно? Если я пришел на землю по твоему зову, я не уйду один, не вернусь в загробный мир без добычи.

– Знаю, великий! – отозвался халдей. – Ты должен унести с собой чью-то жизнь.

– Это верно, – скоморох сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к кудеснику. – Назови того, кого я должен забрать, но помни: если ты назовешь того, чья судьба еще не завершена, того, чью жизнь оберегают звезды, я заберу с собой тебя!

– Знаю, великий! – подтвердил халдей.

– Так назови же имя! – потребовал ангел смерти.

Халдей на мгновение замешкался, и страшное существо протянуло к нему руки, намереваясь схватить его за горло.

– Александр, молодой царь Запада!

Ангел смерти отступил, на его безобразном лице проступило нечто вроде разочарования.

– Ты назвал имя, – прошелестел тусклый голос, – Звезды говорят, что судьба того, кто носит это имя, завершена. Я вернусь в свое царство с тем, кого ты назвал.

Скоморох отступил еще на шаг, затем он завертелся на месте, как исступленный дервиш, черты его расплылись, превратившись в сгусток тумана, затем в темный смерч, и наконец струйкой ветра унеслись к облакам.

Не успела я войти в квартиру, как зазвонил мобильник. Номер на дисплее был незнакомый, я поднесла телефон к уху и услышала озабоченный голос:

– Это вам из больницы звонят. Вашему родственнику плохо, совсем плохо… приезжайте, если хотите застать его в живых!

Я узнала голос медсестры, которой дала свой номер, и поняла, что Никодим Никодимович умирает.

– Но как же… – проговорила я растерянно. – Ведь мне сказали, что ему лучше… Операция прошла успешно…

– Было лучше, стало хуже… голова – такой орган, с которым ни в чем нельзя быть уверенным. Тем более в таком возрасте…

Медсестра еще что-то говорила, но я ее уже не слушала.

Мне стало больно и стыдно: я совсем забыла про старика, ни разу его не навестила, а ведь он так хорошо ко мне относился, был так предан моей покойной тете…

Опомнилась я, когда из трубки уже доносились сигналы отбоя.

Я мгновенно собралась и, уже выходя из квартиры, под влиянием неосознанного порыва сунула в сумку флакон с розовой жидкостью – тот, который нашла в среднем ящике комода.

Медсестра встретила меня перед входом в палату реанимации.

– Как он? – спросила я взволнованно.

– Пока жив… – протянула сестра. – Но до утра вряд ли доживет…

– Можно мне к нему?

– Вообще в палату реанимации посетителей не пускают… – произнесла она задумчиво.

Я поняла намек и дала ей купюру. Сестра спрятала денежку в карман халата и отступила в сторону:

– Ладно, иди, врачей сейчас нет, а ему уже ничего не может повредить…

Я вошла в палату.

Если бы я не знала, что на единственной кровати лежит Никодим Никодимович, я бы его ни за что не узнала. Лицо его посерело и осунулось, глаза были закрыты, рот, наоборот, приоткрыт, и из него вырывалось хриплое неровное дыхание. Острый подбородок был высоко вздернут, под ним резко выступал кадык. Тонкие морщинистые руки лежали поверх одеяла, к правой тянулась тонкая трубка от капельницы.

Я села на стул, взяла его руку в свои ладони.

По телу старика пробежала короткая дрожь, рука напряглась, рот закрылся, потом снова едва заметно приоткрылся, и старик забормотал что-то на незнакомом языке – на том самом, на котором разговаривали те странные люди, слепой и его поводырь…

И вот что удивительно – я вдруг начала понимать этот язык.

То есть, конечно, я не понимала отдельные слова, но зато поняла, о чем просит меня умирающий старик, поняла, что я должна для него сделать.

Я достала из сумки хрустальный флакон, отвинтила его пробку.

В палате запахло увядшими цветами, южной ночью, теплой и звездной, запахло лунным светом, ночным садом. В прикроватной тумбочке я нашла одноразовый шприц, наполнила его розовой жидкостью из флакона и поднесла шприц к прозрачному пластиковому мешку, из которого раствор по капле проникал в вену старика.

Рука моя на секунду замерла – я подумала, что, возможно, совершаю сейчас что-то недопустимое, ввожу в кровь человека неизвестное вещество, может быть, опасное вещество, которое его, возможно, убьет, но потом решила, что ему уже ничто не может повредить, вонзила иглу в мешок и нажала на поршень…

Прозрачный раствор порозовел, заискрился.

Я закрыла и убрала флакон, спрятала шприц и стала ждать.

Розовый раствор понемногу поступал в тонкую трубочку, потом – в вену старика. Прошло пять минут, десять…

И вдруг случилось чудо.

Лицо Никодима Никодимовича чуть заметно порозовело, дыхание стало ровнее и глубже, рука на одеяле едва заметно дрогнула и сжала мою руку, а в следующее мгновение старик открыл глаза и проговорил:

– Спасибо!

Дверь за моей спиной приоткрылась.

В палату вошла медсестра, посмотрела на пациента, на приборы, которыми была окружена его кровать, и удивленно проговорила:

– Ну, надо же – все показатели приходят в норму! Я же говорила, голова – такой орган, с которым ни в чем нельзя быть уверенным, возможны всякие сюрпризы! Ну, и твой визит на него явно благоприятно повлиял…

– Можно я еще с ним посижу?

– Ну, теперь-то тебе все можно – благодаря тебе он явно пошел на поправку!

Едва дверь за сестрой закрылась, Никодим Никодимович заговорил:

– Тосенька, я должен многое вам рассказать… пока еще не поздно.

– Лежите спокойно, – перебила я его, – вам нельзя волноваться, нельзя напрягаться…

– Не для того вы меня спасли, чтобы то, что мне известно, ушло со мной в могилу! Вы должны узнать, кто вы на самом деле, кем были ваши родители…

– А может быть, лучше оставить все как есть?

– Нет, человек должен знать, где его корни!

– Ну, и где же они, мои корни? – осведомилась я не без иронии.

Но он эту иронию не расслышал или не почувствовал.

– Вы помните, Тосенька, фотографию в комнате вашей тети?

– Какой-то холм с руинами?

– Да, именно! Это не «какой-то холм», это место, где тысячи лет назад находился величайший город мира – Вавилон, Врата богов… Тысячи лет назад там шумели многолюдные рынки, на которые стремились караваны купцов со всех концов мира, тянулась к небу великая Вавилонская башня, цвели и благоухали Висячие сады царицы Семирамиды, в многочисленных храмах мудрые жрецы изучали волю звезд и составляли лекарства ото всех болезней. Но все в этом мире имеет конец и начало, и со временем звезда Вавилона закатилась. Сначала его захватили персы, потом – великий македонский царь Александр. Александр хотел сделать Вавилон столицей своей империи, но он умер, не завершив начатое.

После смерти Александра его империя распалась и Вавилон постепенно пришел в упадок. Жители великого города разбрелись по всему миру, ветер времени разбросал их по земле, как осенние листья, но они еще долго помнили славу и величие своего города. А кое-кто сохранил память о Вавилоне на многие века и не потерял надежду когда-нибудь восстановить свою древнюю родину.

Никодим Никодимович говорил четким, хорошо поставленным голосом, я почувствовала, что он не просто пересказывает мне учебник истории.

– Ты происходишь из древнего вавилонского рода. – Никодим Никодимович незаметно перешел на «ты», не потому, что утратил почтение ко мне, а потому, должно быть, что почувствовал подлинную близость. – Твои предки были жрецами и правителями, среди них – знаменитый царь Навуходоносор, упомянутый в Библии. По сравнению с древностью твоего рода все короли и герцоги Европы – простолюдины, их родословные насчитывают, самое большее, несколько сотен лет, твоя – три тысячелетия. И в твоей семье веками хранились священные реликвии Вавилона: эликсир жизни, составленный древними жрецами, корона царицы Семирамиды и главная святыня – монета, отчеканенная Александром Македонским из сердца древнего вавилонского бога, Великого Отца Бэла-Мардука. Сохранение этих реликвий было для них главным делом жизни, и в этом им помогали немногочисленные потомки вавилонян, которые еще помнят своих древних богов, помнят язык своей родины. Большинство из них считаются айсорами, то есть ассирийцами, – но, по сути, они потомки жителей великой ассиро-вавилонской империи…

Я вспомнила чучельника, к которому попала через потайной подземный ход, – наверняка он один из тех, о ком говорит Никодим Никодимович.

Старик тем временем продолжал:

– Когда твои родители погибли в аварии, подстроенной врагами, сестра твоего отца, Валерия, взяла на себя твою судьбу и судьбу древних реликвий. Ведь это чудо, что ты не погибла тогда вместе с ними! Чтобы уберечь тебя от врагов, она отдала тебя приемным родителям…

– Которых выбрала не самым лучшим образом! – вставила я, вспомнив свое убогое и несчастливое детство.

– Что делать, она не всегда хорошо разбиралась в людях! Во всяком случае, она сохранила твою жизнь, но теперь, когда ее не стало, тебе самой предстоит сохранять древние реликвии…

«Всю жизнь мечтала! – подумала я. – Я не царь Кощей, чтобы над златом чахнуть бесконечно!»

Но вслух сказала совсем другое:

– Эликсир и венец я нашла в среднем ящике комода, но монеты там не было.

– К сожалению, я ничем не могу тебе помочь. Госпожа… твоя тетя не говорила мне, где она хранит реликвии. Не потому, что не доверяла мне, – напротив, она не хотела возлагать на меня такую ответственность, она одна несла эту ношу. Я знаю только о том, что монета была у нее, но где она ее прятала – не имею понятия.

– А кто те враги, о которых вы говорили, те враги, от которых защищала меня тетя? Это те двое, которые приходили в магазин и искали монету – слепой и его поводырь?

– Да, это они, и не только они… много веков твоя семья берегла священные реликвии Вавилона – и много веков за ними охотились халдейские священники, жрецы кровавого халдейского бога Ар-Закайя, иначе называемого ангелом смерти, хранителем ада или кровавым скоморохом. Они хотели завладеть священными реликвиями не для того, чтобы возродить былую славу Вавилона, а для того, чтобы оживить свое кровавое божество, привести его в мир, где и так чересчур много крови и насилия…

Последние его слова испугали меня, особенно имя халдейского божества.

– Вы назвали этого злого халдейского бога Кровавым Скоморохом? – переспросила я. – Почему он получил такое странное имя?

– Потому что у него было множество личин, и одна из них – скоморох, ярмарочный плясун, балаганный шут с губами, испачканными кровью, скоморох, любимое лакомство которого – людская кровь…

Я вспомнила страшного клоуна из музыкальной шкатулки, клоуна из своих детских снов – и озноб охватил меня.

Тем временем Никодим Никодимович заметно ослабел от долгого разговора, и я поняла, что ему необходим отдых. Я погладила его по руке и простилась, пообещав зайти завтра.

– Береги себя! – проговорил он напоследок и откинулся на подушки, прикрыв глаза.

Осторожно ступая, я вышла из палаты.

В дверях навстречу мне шагнул человек.

После того что рассказал мне старик, мне всюду мерещились враги, и я попятилась, оглядываясь по сторонам в поисках знакомой медсестры. Коридор был пуст – ни врачей, ни сестер. Ну и порядки у них в больнице! Реанимация все же – вдруг больному плохо станет?

Но тут этот человек вышел на свет, и я узнала в нем Роберта Манукяна. Впрочем, это открытие было не из самых приятных. Он явно был представителем вражеских сил, и последний раз мне пришлось от него сбежать. Я нашарила в кармане ключ от квартиры – большой, тяжелый – и немного приободрилась. Теперь я просто так не дам себя в обиду!

– Как он? – спросил Роберт, не заметив моего испуга. – Кажется, ему стало лучше?

– Вам виднее, – проворчала я. – Вы ведь здесь подкупили всех медсестер… и вообще мне недосуг с вами разговаривать. У меня достаточно своих дел, а вашу игру я раскусила. Начиная с подстроенного несчастного случая до «случайной» встречи в больнице.

Я нарочно высказала ему сразу все, что думаю: может, так он поскорее отвяжется?

– Я виноват перед вами! – Роберт встал у меня на пути, покаянно сложив руки на груди. – Не судите меня строго! Я действительно с самого начала хотел познакомиться с вами, найти к вам подход, но цель у меня была самая благородная…

– Как же, как же! – поморщилась я. – Все про вас знаю! Наверняка вас подослал слепой халдейский священник, чтобы выманить у меня монету Александра Македонского…

– Нет, как вы могли так подумать! – Роберт, темпераментный, как все восточные люди, повысил голос, и в коридоре появилась моя знакомая медсестра.

– Слушай, подруга, – обратилась она ко мне, хотя шумел Роберт. – Разбирайся со своим хахалем где-нибудь в другом месте, а то у меня из-за тебя будут неприятности!

– Он мне не хахаль! Он мне вообще никто! – слишком горячо ответила я.

– Тем более! – усмехнулась сестра, стрельнув глазами в Роберта, отчего я вдруг разозлилась по-настоящему.

В полном молчании я покинула отделение, Роберт увязался за мной.

– Ну, что вам от меня надо? – проговорила я раздраженно, выйдя на улицу. – Что вы преследуете меня? Это в конце концов неприлично!

– Я должен объясниться! Я не имею никакого отношения к халдейским священникам! – заговорил Роберт, слегка задыхаясь, потому что я припустила от больницы так быстро, как только могла.

– Да ну? – усмехнулась я на бегу. – Верится с трудом…

– Мои предки, как и ваши, были вавилонянами, и с детства я слышал о знаменитом эликсире жизни, изобретенном вавилонскими жрецами. Говорят, он помогал совершенно безнадежным больным, спасал умирающих. Я окончил медицинский институт, много лет занимаюсь фармакологией, изучаю историю лекарств и в различных старинных фолиантах то и дело встречаю упоминания об этом эликсире. Прежде я не очень верил в его существование и тем более в чудодейственные свойства, но хотел изучить его в лаборатории, а от своих родственников узнал, что в вашей семье хранится последний флакон с эликсиром. Поэтому я решил завязать знакомство и попросить хоть каплю этого эликсира для исследования…

– И не нашли ничего лучше обмана! – закричала я. – Что, нельзя было по-человечески к делу подойти, поговорить…

– Виноват… – Он низко опустил голову. – Честно говоря, я боялся встретить отказ, а ставка так велика – возможно, этот эликсир может спасти тысячи человеческих жизней. Но сегодня я понял, что эликсир существует и слухи о его целительной силе ничуть не преувеличены, и решил любой ценой поговорить с вами…

– И как же вы это поняли?

Теперь мы стояли по разные стороны тротуара, мимо проходили люди, так что я нисколько Роберта не боялась.

– Я узнавал о состоянии Никодима Никодимовича, и мне определенно сказали, что он при смерти и вряд ли доживет до утра. Потом я увидел, что вы пришли к нему, а потом… потом сестра сказала, что больному стало гораздо лучше, что с ним буквально чудо произошло! Ну, тут уж я смог сложить два и два – ваш визит и его чудесное исцеление!

Ишь как обрадовался, что все верно вычислил! Может, он думает, что я сейчас растаю и паду к его ногам вместе с эликсиром? Вот просто возьму и отдам первому попавшемуся проходимцу то, что мои родственники берегли тысячу лет? Или две?

То ли я от злости проговорила эти слова вслух, то ли Роберт прочитал мои мысли, но он как-то сгорбился, понурился и тяжко вздохнул. Я ощутила мимолетное удовлетворение, но тут же решила, что действую неправильно.

Разумеется, я ничего не знаю об этом человеке, и вел он себя со мной нечестно, но нужно порасспрашивать о нем Никодима Никодимовича, навести справки. Ладно, этим я займусь потом.

– Роберт, этот разговор очень важный, нельзя его вести на улице, – строго сказала я.

– Так поедем куда-нибудь, посидим и поговорим в спокойной обстановке! – оживился он.

Ну что за человек! Твердит о важном деле, а сам норовит девушку в ресторан заманить!

Роберт снова прочитал все по моему лицу и стушевался.

– Я подвезу вас… – пробормотал он. – И… вы позволите вам позвонить?

Так-то лучше! Теперь играть будем по моим правилам. А правила мои такие: никому не доверяй и никому про себя ничего не рассказывай. Исключение сделаю только для Никодима Никодимовича, он и так про меня много знает.

Роберт довез меня до дома, я попрощалась с ним холодно, потому что не могла простить ему обман. Пускай цель у него благородная, но для того чтобы влезть ко мне в доверие, он притворился не тем, кто есть на самом деле, выдумал больную сестру… нет, так дело у нас не пойдет, я не доверяю ему до конца. Да и вообще я давно уже поняла, что нужно рассчитывать только на себя.

Первым, кого я увидела, войдя в квартиру, был грач. Он сидел в прихожей на старом обшарпанном шкафу, больше похожем на гроб, поставленный вертикально. Я заметила грача только потому, что привычно подняла голову в надежде отыскать кота, ведь это было его излюбленное место.

– Мардук? – изумилась я. – Как ты сумел выбраться из клетки?

Грач подошел к краю шкафа, осторожно переступая с лапы на лапу, и поглядел на меня неуверенно.

– Тебе не опасно находиться на свободе, когда по квартире гуляет этот злодей и террорист Казимир? – забеспокоилась я.

Грач снова ничего не ответил, только взмахнул крыльями и полетел в комнату. Я пошла за ним и увидела такую картину.

Большая старинная клетка, в которой до сего времени сидел грач, валялась на полу. Прутья кое-где были погнуты, дно частично отвалилось. Посреди комнаты в восторге бегал Казимир. Он прыгал, валился на спину и дрыгал в воздухе всеми четырьмя лапами – словом, вел себя как ошалевший котенок.

– Казимир! – со всей возможной строгостью спросила я. – Что здесь происходит?

Котище давно посматривал на грача – все же Мардук птица, а коты, как известно, до птичек большие охотники. Но я думала, что грач сумеет за себя постоять, опять же клетка старинная, прочная, а раньше хорошо умели делать вещи.

Вот тебе и прочная.

– Ты зачем сломал клетку? – заорала я. – Где теперь мы будем Мардука держать?

Казимир перевернулся со спины на живот и посмотрел на меня удивленно – что ты, мол, всполошилась, все нормально…

Затем он прыгнул вперед и со звоном покатил по полу какой-то кругляшок.

– Что это у тебя? – Я вспомнила, как точно так же кот играл с ключиком, который выскочил из сломанной кофеварки. – Где ты это взял?

Кот ловко обошел меня, как нападающий футбольной команды, и рванул дальше, не теряя своей игрушки. Я включила свет и увидела, как тускло блеснул кругляшок и закатился под кресло. Тяжеленное деревянное кресло с подлокотниками и резной спинкой.

– Да что же это такое, – пропыхтела я, двигая кресло. – Казик, ну прекрати же! Ты не котенок!

Кот все же сумел протиснуться в щель раньше меня и прикатил ко мне свою игрушку.

Ага, игрушку. Как только она оказалась у меня в руках, я сразу поняла, что это такое.

У меня на ладони лежала монета. Та самая монета, из-за которой в последнее время со мной столько всего случилось. Та самая, из-за которой погибли мои родители и родная тетка отдала меня чужим людям. Вот она какая… Тускло блестевшая, чуть потертая монета, на одной стороне ее был выгравирован портрет молодого воина в богатых доспехах, надо думать, это и есть великий полководец Александр Македонский, на другой распластал крылья орел.

И эту монету мне, по словам Никодима Никодимовича, предстояло хранить, как хранила ее моя тетя Валерия Львовна, как до нее хранили многие поколения нашей семьи.

А Валерия Львовна поступила очень умно. Как говорится, если хочешь что-то спрятать, храни это на виду, никто не обратит внимания. Те двое злодеев, которые залезали в эту квартиру неоднократно, и подумать не могли, что такая ценность хранится в клетке птицы. Не зря моя тетка назвала грача Мардуком, он очень хорошо стерег монету.

От людей, но не от кота. Впрочем, все к лучшему. А возможно, Казимир нарочно сломал клетку именно сейчас. У меня давно уже есть подозрение, что он не простой кот…

И что мне теперь делать с этой монетой! Купить новую клетку и снова посадить на стражу грача? Или починить эту, а что, моя знакомая старушка Матильда со своей собачкой Ревмирой наверняка подскажут, где тут поблизости мастерская по починке клеток. То есть – тьфу! – это собачку зовут Матильдой, а бабусю – Ревмира.

И что дальше? Жить здесь – тихо и незаметно, как моя тетка, не приглашать гостей, никуда не ездить, пить чай в обществе Никодима Никодимовича и разговаривать с грачом о жизни? Да за какие грехи мне уготована такая судьба?

Внезапно Казимир пронесся мимо меня и одним махом вскочил на форточку. Форточки в этой квартире старого образца – маленькие, на самом верху, и котище давно научился открывать лапой шпингалет. Он не выходит на улицу, но любит дышать свежим воздухом. Но сейчас, едва только Казимир устроился на раме, мимо него промелькнуло что-то черное, и грач вырвался на свободу. Он вылетел на улицу, совершил круг почета во дворе и уселся на ветку цветущей сирени напротив окна.

– Мар-рдук! – крикнул он, на что кот ответил приветственным мяуканьем.

Грач сорвался с ветки и полетел.

– Что ж, – сказала я коту, – так тому и быть. Пускай летит, негоже птице жить в клетке. Сейчас начало лета, он еще успеет найти себе грачиху и завести семью. Глядишь, в нашем районе появится целый выводок говорящих грачей.

Казимир солидно кивнул.

С утра меня томило беспокойство. Мне хотелось раз и навсегда выяснить вопрос с деньгами. Эти проклятые девяносто миллионов не давали мне покоя. Не то чтобы мне хотелось их иметь, нет, но мне очень нужно было выяснить, куда же Лидия их спрятала. И убедиться в том, что мои умозаключения насчет стихотворения Лермонтова и Пушкинских Гор правильны.

Отбросив последние сомнения, я набрала номер, отпечатанный на буклете.

– Турфирма «Муза дальних странствий»! – проговорил в трубке слегка простуженный женский голос. – Чем я могу вам помочь?

– Я хочу принять участие в вашей викторине, – ответила я жизнерадостно.

– В какой именно викторине? – В голосе моей собеседницы прозвучала настороженность, или, возможно, мне это только показалось.

– Вот тут в вашем буклете приведены строчки из стихотворения Лермонтова. «В минуту жизни трудную, когда на сердце грусть…» Так вот, это стихотворение называется «Молитва». Если хотите, я могу его продолжить.

И я с выражением продекламировала:

В минуту жизни трудную, Теснится ль в сердце грусть, Одну молитву чудную Твержу я наизусть…

Голос в трубке молчал, и я озабоченно проговорила:

– Наверное, я позвонила слишком поздно? Эта викторина уже завершена?

– Звонить нам никому не рано и никогда не поздно, – ответила моя собеседница. – Вы совершенно правильно ответили на вопрос викторины. Но чтобы довести дело до конца, я попрошу вас ответить на дополнительный вопрос. Какое имение, связанное с именем Михаила Юрьевича Лермонтова, вы можете посетить, воспользовавшись услугами нашей турфирмы?

Я на мгновение задумалась.

В том буклете, который лежал передо мной, черным по белому (точнее, оранжевым по светло-голубому) было напечатано, что эта фирма предлагает своим клиентам посетить имение Михаила Юрьевича Лермонтова в селе Михайловское. Хотя, мне кажется, каждый ребенок в нашей стране знает, что Михайловское – это имение Пушкина, а вовсе не Лермонтова. С именем Лермонтова, насколько я помню, связано имение Тарханы, принадлежавшее его бабушке… Еще бы мне не помнить, когда муж об этом только и твердил последнее время, потому что проверяющая из РОНО приходила как раз на урок, связанный с биографией Лермонтова.

Но в этом вопросе наверняка есть какой-то подвох. Она ведь спрашивает не о том, где чье имение, а о том, какие услуги предлагает их турфирма…

И после недолгого размышления я ответила:

– Ваша турфирма предлагает посетить имение Михайловское.

Собеседница молчала, и я задала новый вопрос:

– Ну что, могу я получить выигрыш?

– Можете. Для этого подъезжайте по адресу, указанному на буклете. Только к номеру дома прибавьте количество строчек в стихотворении «Молитва».

После этих слов она повесила трубку, а я в задумчивости уставилась на буклет.

Нет, это не простая турфирма! Слишком хитро они шифруются, даже адрес указывают ненастоящий, к нему еще нужно прибавить… сколько же к нему нужно прибавить?

Я запомнила первое четверостишие стихотворения, но сколько же всего в нем строчек? Вроде бы оно довольно короткое… восемь, что ли? Нет, вроде подлиннее…

Я поискала листок, на который выписала это стихотворение, но он куда-то запропастился. Еще бы, при моем образе жизни в последние дни ничему не приходится удивляться… Тут голову потеряешь, а не то что листочек крошечный…

Тогда я закрыла глаза и постаралась вспомнить страницу из тома Лермонтова с «Молитвой». Это мне почти сразу удалось, перед глазами отчетливо возникла страница, на которой были напечатаны три четверостишия.

Вот последнее:

С души как бремя скатится, Сомненье далеко, И верится, и плачется, И так легко, легко…

Отлично, три четверостишия, двенадцать строк, значит, к номеру дома, указанному в рекламном буклете, нужно прибавить двенадцать, что я и сделала.

В итоге получился адрес: Гороховая улица, дом тридцать семь.

Любопытство не давало мне покоя. Нужно ехать по этому адресу. Но вот вопрос – в чем ехать?

На улице сегодня похолодало, с неба свисали серые тучи, дул сильный ветер. Ни о каких летних платьях не могло быть и речи. Есть у меня и плащ, и куртка потеплее, но все это осталось там, у свекрови. А я не пойду к этим жабам и убийцам ни за что. Но идти в серой неприметной курточке после того, как я валялась в ней за тумбой письменного стола, где пыли, наверно, целый воз, тоже невозможно. Даже сумки нету!

Я походила по квартире и после долгих колебаний решилась открыть платяной шкаф Валерии Львовны. Конечно, нехорошо брать чужую одежду, вряд ли мне подойдет, но выхода нету. Шкаф был тот самый, в прихожей, похожий на поставленный вертикально гроб.

И первым, что выпало мне в руки, был шарф. Широкий шарф пурпурного цвета тончайшей шерсти, почти невесомый. За ним на полке лежала кожаная сумочка под цвет. Я завернулась в шарф, получилось довольно элегантно и тепло. А сумка так и вообще была дорогая и почти новая. Шарф удивительно мне шел. Спасибо, тетя!

Я на всякий случай положила в сумку буклет турфирмы и поехала на Гороховую улицу, которая в недавнем прошлом называлась улицей Дзержинского в честь знаменитого наркома внутренних дел. С тех пор популярность Железного Феликса убавилась, и улице вернули ее историческое, хотя и не слишком благозвучное название.

Выйдя около нужного дома, я огляделась.

И меня ждало разочарование: в тридцать седьмом доме не было никакой турфирмы. В этом доме находились круглосуточный продуктовый магазин, кабинет стоматолога и пункт приема платежей известного сотового оператора.

Еще на этом же доме висела табличка, в которой сообщалось, что во дворе этого же дома располагается контора нотариуса М. Ю. Михайловского.

Я остановилась, разглядывая эту табличку.

Инициалы нотариуса совпадали с инициалами Лермонтова, а фамилия – с названием имения, которое предлагала посетить та самая турфирма, куда я звонила. Это не могло быть простым совпадением, особенно если учитывать, как хитро шифруется эта турфирма. Во всяком случае, проверить это не помешает.

Я вошла во двор, нашла вход в нотариальную контору и нажала кнопку на домофоне.

Раздалось негромкое гудение, и строгий голос проговорил:

– Слушаю вас.

– Я к Михаилу Юрьевичу, – ответила я.

Должно быть, ответ оказался правильным: замок щелкнул, и дверь открылась.

За этой дверью был просторный холл, оформленный в строгих серо-голубых тонах. У самого входа сидел охранник в бронежилете с автоматом на груди. На мой взгляд, слишком серьезная охрана для нотариальной конторы.

Этот охранник пристально посмотрел на меня, протянул руку и проговорил:

– Ваше приглашение.

– Приглашение? – переспросила я растерянно.

– У вас есть приглашение? – В голосе охранника зазвучала угроза, лоб покрылся морщинами. Мне показалось, еще немного – и он потянется к автомату.

Тут я спохватилась и протянула ему предусмотрительно захваченный рекламный буклет турфирмы. Во всяком случае, ничего другого я не могла ему предложить.

И это его вполне устроило. Лоб охранника разгладился, на лице появилось даже что-то вроде улыбки, он вернул мне буклет, достал переговорное устройство и проговорил в него:

– Алексей Иванович, к вам клиент.

После чего спрятал рацию и показал мне на дверь в глубине холла:

– Проходите туда, вас примет менеджер.

Я проследовала в указанном направлении и оказалась в небольшом уютном кабинете, где за массивным письменным столом сидел мужчина лет сорока в отличном темно-сером костюме.

Он привстал мне навстречу, указал на кресло перед своим столом и заговорил деловым энергичным тоном:

– Рад приветствовать вас в нашей фирме.

После этого обязательного вступления он одарил меня профессиональной улыбкой и продолжил:

– Судя по тому, что вы предъявили приглашение, вас направил к нам достаточно надежный человек. Поэтому я не буду тратить время на саморекламу и сразу перейду к делу. Наша фирма предлагает своим клиентам разместить свободные средства на условиях полной надежности и конфиденциальности. Мы гарантируем вам сохранность средств и значительный прирост. Разумеется, наши услуги стоят недешево, но прирост вложенных средств с большим избытком покроет ваши расходы, самое же главное – мы не задаем никаких вопросов о происхождении ваших денег. Единственное условие – мы работаем только со значительными суммами, не меньше десяти миллионов рублей. Но об этом, думаю, вас уже предупредили.

Он сделал небольшую паузу, вежливо улыбнулся и протянул ко мне руку:

– Ваше приглашение, пожалуйста!

На этот раз я уже знала, что он имеет в виду, и подала ему буклет турфирмы.

Менеджер уверенно взял буклет, придвинул к себе ноутбук, к которому был подключен кабелем небольшой прибор, и пояснил:

– В каждое из наших приглашений вклеен микрочип, на котором указаны все ваши данные. На этот же чип я впоследствии запишу все данные нашего договора…

Ага, значит, с этим буклетом не все так просто! Хорошо, что я его не выбросила и не потеряла!

Менеджер поднес прибор к буклету, нажал кнопку и уставился на экран своего компьютера. В следующее мгновение на лице у него проступило удивление.

– Оказывается, вы уже заключили договор с нашей фирмой, более того, мы уже три года управляем вашим вкладом… что же вы мне сразу не сказали, я посчитал вас новым клиентом и объяснял принципы нашей работы, которые вам и без того прекрасно известны.

– Но вы мне и слова не дали сказать! – возразила я самым уверенным тоном, а то как бы не начал он спрашивать, откуда у меня буклет, и не вспомнил, что деньги у них вложила не я.

Но, как видно, менеджер полностью доверял своей технике.

– Вот как? Извините… – Он смущенно улыбнулся. – Впрочем, неважно. Я рад сообщить вам, что ваши средства благополучно сохранены, более того – они принесли значительный доход. Вот какая сумма сейчас на вашем индивидуальном счете…

Он повернул свой компьютер экраном ко мне и показал выделенную голубым цветом цифру. Я стала считать нули и сбилась.

– Это сколько же… сто…

– Сто четыре миллиона восемьсот тысяч рублей.

Менеджер увидел удивление на моем лице и истолковал его по-своему:

– Согласен, за три года прибыль могла бы быть существеннее, но конъюнктура в этот период была не самой удачной, кроме того, не забывайте, наша фирма берет довольно большой процент за свои услуги, но зато обеспечивает своим клиентам очень высокий уровень надежности и конфиденциальности…

– Да нет, спасибо, все хорошо! – заверила я его. – Меня вполне устраивает такая прибыль.

– Я очень рад. – Мужчина просто засиял от моих слов. – Каковы будут ваши указания? Вы продлите договор?

На какое-то время я задумалась.

Как поступить с этими деньгами?

Конечно, они не мои. Лидия несколько лет назад украла их, обвела вокруг пальца своих сообщников и положила деньги в эту подпольную финансовую контору. После этого она погибла. Если я оставлю деньги здесь – они так и будут крутиться на счетах, принося прибыль этим левым банкирам… И вообще мой муженек со своей мамашей сдали меня бандитам, так что теперь я не буду знать ни минуты покоя. Нужно решить вопрос с этими деньгами и еще много других вопросов, причем решить окончательно, разобраться с ними со всеми оптом.

И тут в моей голове возник план. План был сложный, но я решила рискнуть, просто больше ничего не оставалось.

– Нет, я хочу снять деньги, – решительно заявила я после недолгого раздумья.

– Все деньги? – уточнил менеджер.

– Все! – отчеканила я.

– Как вам будет угодно. – В его голосе прозвучало легкое сожаление, но не более того. Он как-никак профессионал. – Как вам будет угодно, – повторил он. – Мы можем доставить деньги в любое удобное для вас время и в любое место, в любую точку планеты. Конечно, очень дальняя доставка будет стоить несколько дороже, но вам, как давнему и хорошему клиенту, мы сделаем скидку…

– Хорошо, – проговорила я. – Пожалуй, мы сделаем так. Всю сумму мы разделим на две части: первоначальная сумма, то есть девяносто миллионов, и прибавившиеся за три года проценты.

Чужих денег мне не надо, я не воровка. Но вот эти проценты, четырнадцать миллионов, мне совершенно не хотелось никому отдавать. В конце концов я заслужила какой-то бонус. На море съезжу, приоденусь, квартиру куплю…

– И эти две части я попрошу доставить таким образом… – продолжала я.

Менеджер слушал меня очень внимательно и помечал кое-что в своем компьютере. Наконец он выставил мне сумму, которую фирма возьмет за услуги. Хоть я была готова ко всему, но сумма поражала.

– Это еще не все… – помедлив, сказала я. – Я бы хотела сдать вам на хранение одну вещь. Вещь очень ценную, и самое главное – ее хотят похитить.

Менеджер не удивился, только спросил, что за вещь и на какой срок я хочу ее сдать. Я сказала, что пока лет на десять, и задумалась.

Пройдет десять лет, а там, возможно, я совершу переоценку ценностей и решусь поселиться в той самой квартирке над антикварным магазином. Продавать я ее не собираюсь, это входило в условие завещания. Кстати, нужно будет Никодиму Никодимовичу дать денег на развитие бизнеса, пусть занимается…

– Нет проблем! – сказал менеджер и повернул ко мне экран монитора.

Ух ты! Такими темпами я все деньги оставлю в этой фирме! Во всяком случае, на приличную трехкомнатную квартиру уже не хватит. Ну, это дело наживное.

– Тут еще возле крутятся разные-всякие… – осторожно заговорила я, – надо бы их отпугнуть…

– Нет проблем! – повторил менеджер. – Мы все устроим…

И в который раз скорректировал сумму оплаты.

Менеджер обещал мне все сделать быстро, в вопросе с деньгами тянуть было никак нельзя, поэтому мы договорились на сегодня. В ожидании его звонка я смоталась в больницу к Никодиму Никодимовичу, предварительно посетив продуктовый магазин. Старику стало гораздо лучше, он явно шел на поправку и просился домой. Еще у него появился аппетит, так что мои продукты оказались очень кстати. Я рассказала ему про грача и монету, он обеспокоился, что же теперь делать, но я сообщила, что все устроила, и лучше ему не знать пока подробностей, чтобы не волноваться.

Роберт не отирался сегодня у дверей палаты, так что я смогла спокойно проститься с приветливой сестричкой, а звонок от менеджера фирмы «Муза дальних странствий» настиг меня уже на улице.

Мы внимательно выслушали друг друга и сверили часы, после чего я заторопилась к себе, то есть в ту квартиру, где прожила почти два года с мужем и свекровью. То есть я их родственниками уже давно не считала, но после того как узнала, что муж мой – убийца, между нами все было кончено. Да еще он, оказывается, считал меня полной дурой и неудачницей, так что за это тоже заплатит.

Никто не караулил меня возле подъезда, я поднялась по лестнице, открыла дверь своими ключами и нарочно громко потопала в прихожей.

В квартире сильно пахло жарящимися котлетами. Расчет оказался верен: через минуту явилась свекровь. Слух у нее как локатор у кита – под водой все услышит, а муженек вечно торчит в кабинете со своими учебниками и монографиями, вот что он в них находит, перечитывая по сотому разу, хотелось бы знать…

– Ты? – оторопело спросила свекровь.

Было очень забавно наблюдать за ее лицом. Вначале на нем проступило обычное выражение, с каким она смотрела на меня все это время, – вроде бы приветливое до слащавости, а с другой стороны – легкая настороженность, как будто она ждет от меня все же какого-то подвоха.

Теперь же, когда она осознала, что я не так проста, как они считали, и имею какое-то отношение к Лидии, на лице свекрови проступила самая настоящая злость. А когда она вспомнила, что сдала меня бандитам, то лицо это буквально затопил страх.

– Ты? – повторила она дрожащим голосом. – Ты… ты что тут делаешь?

– Здравствуйте, Зинаида Марковна! – сказала я и виновато потупилась. – Простите меня, я знаю, что порядочные люди так не поступают…

– Ты о чем? – От неожиданности свекровь попятилась, а я потихоньку наступала на нее, тесня из прихожей в комнаты.

– Витюша! – слабо крикнула свекровь, но куда там, ее сыночек и не соизволил оторвать задницу от стула.

Мы миновали уже полкоридора, когда свекровь взяла себя в руки, вспомнив, что рассчитывать может только на себя.

– Что ты хочешь? – спросила она потверже, а сама огляделась.

И тут я вспомнила, что, уходя, один из бандитов, тот узкоглазый, сунул ей визитку с телефоном – дескать, если что узнаете про невестку, то звоните немедленно. И эта старая уголовница, эта болотная кикимора, эта лысая ведьма торопится теперь меня заложить! Меня охватила веселая злость: ну, сейчас будет вам театр!

– Зинаида Марковна! – завопила я так громко, что свекровь отшатнулась, и на пороге кабинета появился наконец ее сыночек. – И ты, Виталик, вы должны меня выслушать! Это очень-очень важно!

– Это ты, Антонина? – протянул муж. – А тебя разве не…

Тут подоспевшая мамаша с размаху ткнула его кулаком в бок, иначе этот идиот так прямо и спросил бы, отчего меня не убили бандиты.

– Я должна просить у вас прощения за все! – заговорила я, пока муж снова не перебил меня каким-нибудь дурацким вопросом. – Я должна открыть все карты!

Эти двое стояли как истуканы и пялились на меня в полном изумлении.

– Дело в том, что я… что я не та, за кого себя выдавала все это время!

– Как? – хором вскричали мать с сыном. – Что это значит?

– Это значит, – сказала я, потихоньку оттесняя их в кабинет, – что моя мать родом из Вейска!

Пускай проверяют!

– Да-да, я – подруга детства Лидии, хотя между нами большая разница в возрасте! – тараторила я. – Лидия не посвящала меня в свои дела, когда случилась эта история с деньгами, мы ничего не знали. Лидия пропала и долго не давала о себе знать, а мы ведь с мамой давно уже жили здесь, мама узнала обо всем из письма… Прошло какое-то время, и Лида вдруг объявилась в нашем городе. Мы встретились, она сказала, что вышла замуж, – нарочно, чтобы следы замести, потому что ее ищут… И еще она обещала рассказать мне про деньги – на всякий случай, все-таки мы с детства знакомы…

Тут я заметила, что недоверие в глазах свекрови уступает место пониманию и жгучему интересу. Получается, что она сама удивлялась, с чего это я вышла замуж за ее придурочного сыночка. А теперь все понемногу становилось ясно.

– А потом она пропала! – торопилась я, пока они не начали задавать вопросы, потому что вся моя история была шита белыми нитками. – И прошел почти год, когда я случайно при обмене узнала, что квартира, где она жила, – ваша! И въехала сюда, к вам… потому что Лидия в последнюю встречу туманно намекнула, что деньги связаны с этой квартирой…

Я замолчала, чтобы перевести дух.

– А потом? – спросила свекровь голосом скрипучим, как несмазанная крышка рояля. – Что было потом?

– А потом… – Я прижала руки к груди и почувствовала, что на меня накатывает вдохновение или, выражаясь языком цирковых артистов, пошел кураж. – Зинаида Марковна! Виталий! Прошу вас мне поверить! Я искренна как никогда! Войдя в ваш дом как вор, я полюбила! Да-да, сначала я почувствовала благодарность к вам, Зинаида Марковна, вы так хорошо ко мне относились. А потом… Виталик такой умный и славный, его все ценят и уважают, ну как его было не полюбить?

Мать с сыном переглянулись. В его взгляде читалось: ну, говорил же я тебе, что Тонька – полная дура! Свекровь же отвечала ему: не спеши делать выводы, нет ли тут подвоха!

Я вытаращилась и громко всхлипнула.

– Я поняла, что вы ничего не знаете про деньги, и решила, что нам и так хорошо. Правильно вы говорили, Зинаида Марковна, надо просто жить скромнее, и тогда нам всем будет счастье!

– Я так говорила? – не выдержала свекровь. – Так что же случилось дальше?

И покосилась на телефонный столик, где валялась визитка, что оставил узкоглазый бандит.

– Нет, я не могу, не могу! – Я с воплями помчалась на кухню, где выпила кипяченой воды прямо из графина, что стоял на столе, а заодно сняла с плиты сковородку, потому что котлеты явно подгорали.

– Потом случилось неожиданное… – начала я, отдышавшись, – я встретила нашу почтальоншу, и она дала мне письмо. Для Лидии…

Дальше я довольно подробно пересказала всю историю с кофеваркой, сказала, что выронила ее на пол и нашла ключ, как выяснила, что ключ от ячейки банка, и пошла туда.

– И что? – спросила свекровь. – Что там было, в ячейке?

– Вы мне не верите, – огорчилась я и побежала в ту маленькую комнатку, где стояли мои вещи. Там я сделала вид, что роюсь в ящиках, а сама вытащила злополучное письмо из мастерской и сунула его свекрови под нос.

Она с негодованием отмахнулась и повторила вопрос насчет ячейки.

– Там ничего не было! – Я прижала руки к сердцу. – Понимаете, Лида… она никому не доверяла, она говорила, что по ее следу идут такие люди… страшные люди… один такой узкоглазый, волосы темные.

Свекровь и бровью не повела, Виталик же радостно закивал – все, мол, сходится, точно такой тип…

– И я тогда начала вспоминать наш последний разговор, – забормотала я. – Лида что-то такое говорила, что все подумают, что она положила деньги в одно надежное место и будут искать там, а на самом деле все гораздо интереснее… что деньги всегда при ней, и никто не догадается об этом.

– Как это – при ней? – оторопела свекровь. – Ты что нам голову морочишь? Ты думаешь, я не знаю, сколько места занимают девяносто миллионов рублей? Это ж такая чертова куча денег, при себе никак нельзя носить!

– А где Виталик с Лидой познакомились – в Туапсе? – не растерялась я, потому что на этот вопрос у меня ответ был готов. – А до этого где она жила, когда из Вейска сбежала?

– Не знаю… – буркнул муж.

– В Смоленске она жила, а где работала? – наступала я на него. – И этого не знаешь? Эх ты, а еще женат на ней был! Может, вы, Зинаида Марковна, знаете, что в Смоленске находится большой завод по обработке алмазов?

– Что-то слышала… – Свекровь подбиралась ко мне осторожно, как пантера на охоте, глаза ее горели.

– Лида устроилась туда на мелкую должность! – вдохновенно врала я (пусть-ка проверят!), нашла там нужных людей и вложила деньги в огромный бриллиант! Вот такой! – Я показала на пальцах, что камень был размером с голубиное яйцо. – И хранила она его всегда при себе… ну, подумайте, где женщина может что-то спрятать? – И я скосила глаза на собственный бюст.

– Не может быть! – ахнула свекровь, а сыночек ее вообще застыл в ступоре.

– А куда тогда, по-вашему, делись деньги? – агрессивно возразила я. – Лидка та еще была стерва, смеялась тогда: ух, говорила, всех я обвела, никто никогда не догадается! А потом она пропала… и я не верю, что она жива, потому что она обязательно бы дала о себе знать. Мы ведь с ней были с детства знакомы… – Тут я очень натурально заплакала.

Свекровь беспокойно смотрела по сторонам, как видно, решала вопрос, сдать ли меня бандитам сейчас или пока подождать. Решила повременить и заговорила со мной ласково:

– Ну что ж, детка, твое признание так неожиданно, ты ведь нас обманула, но все же за эти годы мы убедились, что ты хороший, искренний человек…

Тут я осознала, что она подталкивает меня в кабинет и в глазах ее горит нехороший огонь. Неужели мерзкая тетка задумала и меня приложить бронзовой лампой по голове? Чтобы я никому не разболтала про бриллиант…

– Мне стало гораздо легче на душе, – сказала я, – я пойду, мне нужно обдумать все, а потом мы обсудим все в спокойной обстановке. Витасик, дорогой, не скучай без меня!

И я буквально прорвалась к входной двери. Никем не преследуемая, я скатилась по лестнице и забежала за угол, где меня ждала машина. Вместе с машиной менеджер фирмы выделил мне шустрого молодого парня по имени Антон, мы еще посмеялись по этому поводу – вот команда, Антон и Антонина! Антоша дал мне несколько крошечных микрофонов, которые я рассовала по квартире, – не зря носилась по всем комнатам.

Сейчас Антон позвонил по телефону тому типу, чью визитку я между делом стянула у свекрови, и сказал несколько слов. Мы с ним поглядели на часы и стали ждать.

Проводив Антонину, мать и сын Шерстоуховы вернулись на кухню. На плите уютно скворчала сковородка с новой порцией котлет.

– Ты слышал, что она сказала? – проговорила мать, сверкая глазами. – Выходит, все это время девяносто миллионов лежали здесь, прямо у нас под носом! Мы экономили каждую копейку, во всем себе отказывали, а в нашей квартире находилось целое состояние!

– В нашей квартире? – переспросил сын.

– Ну да – ты же слышал, что она заявила: что деньги у Лидии всегда были при себе!

– Ну, я не знаю… – уныло протянул Виталий. – Все это так невероятно…

– Невероятно?! – Мать швырнула на стол сковородку, котлеты от удара разлетелись по всей кухне. – Что значит – невероятно? Лидия украла… тьфу, не будем употреблять это слово… скажем, оприходовала девяносто миллионов – это факт. Об этом нам сказали те люди, а они не умеют шутить… с этим ты согласен?

– Ну, допустим… – промямлил Виталий.

– Эти деньги так и не нашлись, так что все уверены, что она сбежала с ними. Но мы-то с тобой знаем, что она никуда не сбежала, что она осталась здесь, в этой квартире… в нашей квартире!

В «нашей квартире»? Выслушав это, я буквально подпрыгнула на сиденье машины. Что это значит? Они убили Лидию и оставили в этой квартире? Держат в шкафу? Замуровали в стену?

– Ну, допустим… – тянул свое Виталий.

– Значит, и деньги тут! – надрывалась свекровь. – А после того, что сказала Антонина, все становится на свои места! Она их превратила в бриллиант. И носила его на себе! В бюстгальтер зашила! Так что мы должны немедленно…

– Только не это! – застонал Виталий.

– Тебе лишь бы ничего не делать! В конце концов ты мужчина или нет? Имея эти деньги, мы могли бы уехать навсегда из этой квартиры! Вообще уехать из страны, и никто бы нас не нашел! Ты хочешь стать богатым и независимым?

– Само собой…

– Так возьми себя в руки! Точнее, возьми в руки вот это! – И мать вложила в руки своего сына молоток для отбивания мяса.

Это был большой, тяжелый, старинный молоток, матери Виталия он достался много лет назад от ее свекрови.

Виталий взял молоток с таким брезгливым выражением лица, как будто это была дохлая лягушка, и вместе с матерью отправился в крохотную комнатку, в которую когда-то вселили Антонину.

В этой комнате Шерстоуховы повели себя очень странно.

Первым делом они дружными усилиями оттащили от дальней стены старый и громоздкий платяной шкаф. Определив по звуку из микрофона, что они делают, я похолодела. Я давно хотела этот шкаф выбросить и купить вместо него что-нибудь более удобное и современное, но каждый раз это намерение наталкивалось на упорное и непреодолимое сопротивление мужа и свекрови.

На стене за шкафом обнаружилась большая выцветшая афиша кубанского казачьего хора. Стараясь не глядеть в глаза казакам, Виталий отодрал афишу от стены. Под ней стена была оклеена обоями совсем другого цвета, чем в остальной части комнаты. Виталий взглянул на эти обои с тоской и страхом.

– Давай, сынок! Давай, Витюша! – проговорила мать и с надеждой взглянула на своего нерешительного сына. – Подумай, там нас ждут девяносто миллионов!

Это что такое – они собираются ломать стену? Их там ждут деньги и богатство – значит… значит, там находится труп Лидии? Боже мой, они таки замуровали ее в стену! То-то я удивлялась, почему комната такой неправильной формы! Стало быть, я прожила почти два года рядом с трупом?

Господи, теперь я поняла, для чего свекровь так стремилась выдать меня замуж за ее сына! Ведь квартира была коммунальной, а вдруг я бы задумала ремонт или обмен? Въедут новые люди, захотят снести внеплановую перегородку, а там… А так они сделали квартиру отдельную, теперь оставалось только держать меня в руках…

Внезапно меня затрясло крупной дрожью, потому что стали ясны дальнейшие планы свекрови. Не зря она расспрашивала меня о родственниках, не зря так боялась, что я забеременею. Ведь она хотела со временем подстроить мне несчастный случай, никто не стал бы расследовать мою смерть, и они с Виталиком зажили бы наконец спокойно. Господи, ну что за люди?

– Тебе плохо? – спросил Антон.

От злости я пришла в себя, и мы стали слушать дальше.

Виталий тяжело вздохнул, замахнулся старинным молотком и обрушил удар на стену под афишей. В стене возник пролом, который с каждым ударом молотка начал расширяться. Из пролома потянуло странным неприятным запахом.

– Я не могу, мама! – пролепетал Виталий и опустил молоток.

– Будь мужчиной! – строго ответила мать и снова подтолкнула его к пролому. – Осталось совсем немного! Подумай о том, как мы заживем, когда продадим бриллиант!

И в этот момент в дверь квартиры позвонили.

– Кто это может быть? – прошептал Виталий, побледнев как полотно.

– Мы никого не ждем, – мать повернулась к двери.

Из прихожей донесся еще один требовательный звонок, затем сразу несколько.

– Не будем открывать! Пусть они думают, что нас нет дома! В конце концов им надоест звонить…

Но гости попались упорные: в дверь звонили и звонили.

– Придется открыть, – озабоченно проговорила мамаша. – Нам ни к чему, чтобы они подняли шум…

– Мама, ты с ума сошла! А что, если они заглянут сюда…

– С какой стати? Я их успокою и выпровожу…

С этими словами женщина вышла в прихожую, подошла к двери и громко спросила:

– Кто здесь? Что вам нужно?

– Служба доставки! – донеслось из-за двери. – Мы привезли учебные пособия для Виталия Шерстоухова!

– Учебные пособия? – переспросила Зинаида Марковна.

Ее сын-педагог вполне мог заказать что-то в этом духе. Правда, сейчас ей никого не хотелось впускать в квартиру, но и разговаривать с курьером через дверь тоже было рискованно…

– Я не одета и не могу вас сейчас впустить, – проговорила она после недолгого размышления. – Оставьте эти пособия на лестнице, я их потом заберу.

– Никак нельзя, – отозвался человек за дверью. – Пособия ценные, мне нужно, чтобы вы за них расписались. Иначе с меня начальство шкуру спустит…

– Вот не ко времени… – пробормотала женщина, но все же открыла дверь, чтобы не привлекать внимание соседей.

В прихожую ввалился рослый детина с большим пакетом в руках, сзади маячил еще один.

– Ставьте сюда. – Зинаида Марковна показала на коврик. – Где тут нужно расписаться?

Едва настырные курьеры покинули квартиру, она заперла дверь на все замки и вернулась к сыну в маленькую комнату, волоча за собой тяжеленный пакет.

– Кто это был? – спросил Виталий, который в испуге стоял перед развороченной стеной.

– Тебе доставили какие-то учебные пособия, – Зинаида кивнула на пакет. – Тяжелые…

– Пособия? – удивленно протянул Виталий. – Какие еще пособия? Я ничего не заказывал!

– Ну, я не знаю… – отмахнулась мать. – Давай уже доведем дело до конца…

– Наверное, это завуч опять что-нибудь напутала, – протянул Виталий и снова замахал молотком.

Через несколько минут пролом в стене превратился в глубокую нишу, в глубине которой скорчилось высохшее подобие человеческого тела, испускавшее затхлый запах смерти и разложения.

– Вот она, Лидия… – проговорил Виталий дрожащим голосом и отступил в сторону. – Дальше уж ты сама, мама… я не могу к ней прикоснуться…

– Что вдруг? – Зинаида Марковна презрительно покосилась на сына. – Раньше ты к ней очень даже прикасался!

– Мама, как ты можешь так говорить! Ведь она все же была моей женой…

– Слюнтяй! – припечатала женщина. – Ладно, посторонись… как всегда, все самое трудное приходится делать мне…

Она выволокла из ниши мумию и разложила ее на полу.

– Так, и где же это… – Она раздраженно дернула за край блузки. Истлевшая ткань рассыпалась под ее руками, обнажив коричневую пергаментную плоть.

– Черт, какая гадость… – бормотала Зинаида, шаря по мертвому телу. – Чего только не приходится перенести ради собственного сына… да где же это?

– Ну что, мама, нашла? – взволнованно проговорил Виталий, заглядывая через ее плечо.

– Здесь ничего нет! – трагическим тоном ответила Зинаида. – Антонина нас обманула!

– Не может быть! – Виталий оттолкнул ее, сам склонился над мумией. – Ты плохо искала!

– Ищи сам, если ты такой умный! – огрызнулась мать.

В это время дверь комнаты распахнулась и на пороге появились Валентин Орлик и его толстый оруженосец.

Анатолий, и обычно заплывший жиром, сейчас выглядел еще более опухшим, чем всегда. К тому же он сипло, натужно дышал.

– Какая встреча! – протянул Орлик, разглядывая удивительную сцену. – Старые знакомые – и опять над трупом! Ну, это у вас просто какая-то дурная привычка – убивать людей на дому! Думаю, когда-нибудь это плохо кончится…

– Мама, ты опять не закрыла дверь? – воскликнул Виталий.

– Да закрыла она, закрыла! – успокоил его Орлик. – Я же вам говорил: замки только от честных людей!

– Что вам здесь нужно? – процедила Зинаида Марковна, двигаясь к тому месту, где Виталий бросил молоток.

– То же, что и в прошлый раз, – деньги, мои деньги! Мои девяносто миллионов! До меня дошел слушок, что вы припрятали их здесь вместе с трупом несчастной Лидии… и что же я вижу? Труп имеется, значит, слушок оказался правдивым…

Он подошел к разложенной на полу мумии и присвистнул:

– Должен признать, Лидия выглядит не самым лучшим образом! При жизни она лучше следила за своей внешностью! Ну, теперь, по крайней мере, я знаю, как ей удалось от меня сбежать.

Орлик повернулся к Шерстоуховым и рявкнул:

– Где деньги, сволочи? Имейте в виду – я шутить не люблю и дважды повторять тоже. Но пока я добрый, и если вы сразу отдадите мои деньги, я вас не трону и даже позабочусь об этих бренных останках. – Он ткнул мумию носком сапога. – Нам с Толиком это уже не впервой…

– Но я клянусь – здесь нет денег! – воскликнула Зинаида, шагнув вперед. – Да, мы ее убили… клянусь, она это заслужила! Но про деньги мы ничего не знали…

– Мадам, я не собираюсь вмешиваться в ваши отношения с невесткой – это ваше личное дело, но деньги мои. И ради чего вы вытащили на свет божий этот скелет, если не ради денег?

– Клянусь, мы…

– Валентин, – прохрипел толстый напарник Орлика. – А вот это што за тюк на полу?

– Это учебные пособия моего сына, – отмахнулась Зинаида. – Он же у меня педагог…

– Сочувствую, но ничем не могу помочь! – Орлик достал из кармана складной нож и одним движением пропорол пакет.

На пол посыпались толстые банковские пачки.

– Опа! – жизнерадостно воскликнул Орлик. – Вот они, мои дорогие! Вот они, мои кровные!

Он повернулся к Шерстоуховым и проговорил с угрозой:

– Обмануть меня хотели? Ну, это вам даром не пройдет!

Мать и сын не слышали его: они в полной прострации смотрели на груду денег.

– Валентин, – снова подал голос толстяк. – Забираем деньги и уходим. Что-то у меня нехорошее предчувствие…

– Предчувствия его не обманули! – раздался в дверях насмешливый голос.

Орлик крутанулся вокруг оси, потянулся рукой за пазуху… но тут же в комнату, где и без того было тесно, ввалились еще несколько человек – бравые бойцы в униформе полицейского спецназа во главе с человеком средних лет в мятом штатском костюме.

– Ну, здорово, Орлик! – проговорил этот последний, потирая руки. – На этот раз ты не вывернешься, никакие адвокаты тебе не помогут. Тут налицо и труп, и деньги…

– Гражданин полковник, – доверительным тоном начал Орлик. – Труп, сами видите, старый, я к нему не имею никакого отношения. Но опознать его могу, если захотите. Это Лидия Воробьева, которую давно разыскивают по делу о хищении в Вейском пенсионном фонде. А она все эти годы тут находилась, в стене замурованная… Это вот они ее приговорили. – Он кивнул на Шерстоуховых, которые то краснели, то бледнели. – Как говорится, на почве бытовой ссоры…

– Это я, я! – воскликнула Зинаида. – Это я ее убила, мой сын здесь ни при чем!

– Разберемся! – бросил полковник. – А что это с твоим приятелем? Какой-то он не такой жизнерадостный, как обычно…

– Свинка у него, – ухмыльнулся Орлик.

Затем он понизил голос и приблизился к полковнику:

– А насчет денег… Вы понимаете, какая ситуация…

– Пока не понимаю, – ответил полковник с интересом. – Но с нетерпением жду, что ты мне объяснишь…

Но тут дверь комнаты снова распахнулась.

Казалось, в ней уже яблоку некуда упасть – но в нее вломились еще два человека: рослый оператор с тяжелой профессиональной камерой и молодой человек с микрофоном в руке, в котором нетрудно было узнать репортера одной из крупных телекомпаний.

Двое спецназовцев попытались было скрутить работников телевидения, но полковник сделал страшные глаза, и бойцы попятились.

А репортер профессиональным взглядом оглядел комнату и заговорил в микрофон:

– Сегодня наконец удалось поставить точку в давнем резонансном деле. Как вы, возможно, помните, несколько лет назад организованная преступная группа в городе Вейске совершила хищение средств пенсионного фонда. Часть преступников скрылась, один получил заслуженный срок, но деньги пенсионного фонда так и не были обнаружены. И вот сегодня нашим доблестным правоохранительным органам в лице полковника Скопина в результате сложной и продолжительной операции удалось задержать соучастников того давнего хищения и обнаружить деньги пенсионного фонда…

Полковник приосанился. Оператор взял его крупным планом, затем перевел камеру на деньги и долго фиксировал на них. Телевизионная аудитория очень любит зрелище больших чужих денег.

– Ну это же надо, как интересно, – сказала я, потягиваясь, потому что от долгого сидения в машине все тело затекло, – как будто радиопостановку прослушала.

– А свекровь-то у тебя – железная женщина! – сказал Антон. – Убийство невестки на себя взяла, вот как сына любит!

– Да ладно, ей по старости меньше дадут, может, вообще выпустят, – с сожалением сказала я, – а про убийство Лугового все молчать будут.

– Куда теперь везти? – осведомился Антон.

– Домой, на Шестую Советскую, у меня кот некормленый!

Александр вышел на балкон дворца и окинул взглядом площадь.

Здесь, на главной площади Вавилона, великого, бессмертного города, выстроилась его армия, его ветераны, те, кто под его знаменами прошел по пыльным, каменистым дорогам Азии, те, кто победил сотни царей и десятки народов, чтобы создать империю, какой еще не видели люди, какой еще не видели боги.

И вот теперь они, его ветераны, устали. Они больше не хотят идти вперед, не хотят завоевывать для него новые города и страны. Мир оказался слишком велик, у него нет конца, за одним царством начинается другое, за тем – третье, десятое, сотое… человеческой жизни не хватит не только на то, чтобы завоевать все эти царства, но даже на то, чтобы обойти их все, увидеть своими глазами, отведать воды из всех рек, плодов изо всех садов…

Но он успел много, очень много! Он еще молод – но у ног его лежит половина мира… но вот на кого он оставит свою огромную империю? Кто продолжит его дело?

Александр оглянулся.

За его спиной, на том же балконе, сгрудились самые верные его соратники, его полководцы, диадохи – те, на кого он мог положиться в самую трудную минуту, те, кто не раз спасал его жизнь, защищал его своим телом от вражеского меча: – Антигон Одноглазый, могучий, решительный воин, Пердикка, преданный царю, как пес, пылкий Селевк, смешливый Эвмен, старый друг Антипатр, хитрый, расчетливый, дальновидный Птолемей…

Кто из них продолжит его дело? Кому можно доверить любимую жену Роксану и еще не родившегося ребенка? Кто из них сможет повести за собой армию?

Александр снова повернулся к площади, шагнул вперед.

– Здравствуйте, мои верные воины! – воскликнул он, оглядев нестройные ряды ветеранов.

И в ответ ему понеслись столь же нестройные крики – кто-то радостно приветствовал своего полководца, кто-то кричал, что устал и хочет вернуться домой, к своей семье.

– Наш поход закончен, – произнес Александр те слова, против которых бунтовала его душа. – Этот великий город станет отныне столицей моего царства. Тот, кто захочет поселиться здесь, получит надел земли и деньги на обзаведение, кто хочет вернуться на родину, обретет такую возможность…

На этот раз солдаты ответили ему дружными криками радости.

Поход закончен, они могут перейти к мирной, оседлой жизни, обзавестись семьями…

Крики солдат слились в дружный гул, но вдруг Александру показалось, что выше, над площадью, над городом, в лазурном небе Вавилона, напоминающем своим цветом плитку вавилонских стен, раздался странный звук, как будто в небе зазвонили колокола. В ту же секунду высоко над дворцом появилась маленькая черная точка. Она стала нарастать, темнеть…

Александр запрокинул голову, чтобы разглядеть эту точку, напряг зрение… ему померещилось вдруг посреди безоблачного неба грубо размалеванное лицо балаганного шута, скомороха с кроваво-красными губами – и вдруг словно цветная молния ударила с безоблачного бирюзового неба прямо в него, в его сердце.

Александр вскрикнул и упал как подкошенный на облицованный лазурной плиткой балкон.

Сподвижники бросились к нему, окружили, взволнованно говоря, перебивая друг друга…

Александр еще был жив. Он приподнялся на локте, протянул перед собой руку и проговорил слабым, пресекающимся голосом:

– Я оставляю… оставляю мое царство… оставляю этот золотой статир…

Он хотел произнести имя – но не успел. Глаза его закатились, рука разжалась, и на пол выкатилась золотая монета.

– Чье имя он назвал? – говорили, переглядываясь, диадохи. – Кто наследует царю?

– По праву старшинства это должен быть я, – веско проговорил Антипатр.

– При чем здесь возраст? – возразил ему Пердикка. – Александр не раз говорил, что только мне может доверить Роксану и ребенка!

– Мне он доверял больше всех! – воскликнул Эвмен, а Антигон Одноглазый, не говоря ни слова, развернулся и бросился прочь с балкона, прочь из дворца – туда, где стояли преданные ему копьеносцы.

И следом за ним все диадохи покинули балкон, устремились к своим войскам, к своим сподвижникам – они поняли, что в ближайшие часы будет решаться судьба величайшего царства на земле.

Когда все диадохи покинули своего полководца, из-за колонны выскользнул маленький черноволосый мальчик. Он огляделся по сторонам, подполз к мертвому властелину и подобрал лежащую на полу золотую монету с его изображением. Сжав монету в кулаке, мальчик прошептал:

– Кохба Мардук! – и тут же скрылся в глубине дворца.

Мертвый Александр остался лежать один, брошенный всеми, под палящим солнцем.

Высоко в небе появился стервятник и сделал широкий круг над площадью, присматриваясь к мертвому царю. Для него все люди были равны: цари и жрецы, простые солдаты и рабы-водоносы. Скоро к нему присоединился еще один стервятник, потом – третий, четвертый…

Наступил вечер, и антикварный магазин постепенно погрузился в полутьму. В этом тусклом освещении разложенные на полках старые ненужные вещи приобрели таинственные очарования, как будто они и в самом деле были настоящими редкостями и раритетами.

Чуть слышно поскрипывали рассохшиеся половицы, и сквозняк, заблудившийся в магазине, шуршал страницами старинных книг.

Среди этих скрипов и шорохов почти незаметно прозвучал щелчок замка и тон входной двери. И тотчас в эту дверь проскользнули две тени – два человеческих существа.

Один из незваных гостей был высоким и худым, второй – низеньким и толстым.

Высокий разразился длинной фразой на древнем гортанном языке.

– Слушай, прекрати этот театр! – оборвал его спутник. – Нас сейчас никто не слышит, так что можешь говорить попросту.

– Это не театр! – обиженно ответил высокий. – Я предпочитаю говорить на своем родном языке, на языке древних богов! Между прочим, это и твой язык, не забывай!

– Да не забываю я! – отмахнулся толстяк. – Ты лучше скажи – ты не забыл фонарь, а то тут темно, как в брюхе у Мардука!

– Вот твой фонарь. – Высокий передал фонарик спутнику, тот щелкнул кнопкой, и узкий луч выхватил из темноты часть комнаты.

– Мы это все уже внимательно осмотрели, монеты нигде нет…

– Значит, нужно осмотреть еще внимательнее! Она должна здесь быть!

Толстяк подошел к стеллажу, направил на него луч фонаря и пробормотал:

– А это что такое? Кажется, раньше этой шкатулки здесь не было…

Он встал на цыпочки и попытался достать с полки деревянную шкатулку, расписанную вульгарными красными розами, но в это мгновение дверь в глубине комнаты открылась, и на пороге появилась молодая женщина в домашнем халате.

– Кто здесь? – испуганно воскликнула она.

От неожиданности толстяк поскользнулся, шкатулка упала на пол и раскрылась.

Едва шкатулка открылась, ее механизм пришел в движение, вал закрутился, и раздалась музыка – менуэт Боккерини.

Внутри шкатулки находилась система маленьких зеркал, а перед ними стоял игрушечный клоун в аляповатой желто-красной одежде с нелепо размалеванным лицом и кроваво-красными губами. Он отражался в зеркалах, и эти отражения множились, словно передразнивая друг друга.

Как только заиграла музыка, клоун завертелся на своей круглой подставке, и все его отражения в маленьких зеркалах завертелись, кривляясь и гримасничая.

Толстяк ахнул и попятился. При этом он выронил фонарь, и комната погрузилась во тьму, в которой продолжали звучать мелодичные звуки менуэта.

Но через несколько секунд помещение озарилось призрачным серебристым светом.

В этом свете в центре комнаты, там, где только что находилась шкатулка, появился клоун в колпаке с бубенчиками, клоун с нелепо размалеванным лицом и кроваво-красными губами – только теперь он был нормального человеческого роста.

Клоун сделал еще несколько танцевальных движений и замер.

И два незваных ночных гостя замерли в ужасе и удивлении, не сводя глаз с размалеванного лица.

– Узнаете ли вы меня? – проговорил клоун неживым голосом, таким холодным, что от него кровь застывала в жилах.

– Мы узнаем тебя, повелитель! – пролепетал толстяк и упал на колени. – Мы узнаем тебя, Ар-Закайя, хранитель ада, страж загробного мира…

– Мы узнаем тебя, великий! – подхватил его высокий спутник и тоже опустился на колени.

– Вы верно служили мне и удостоились лицезреть меня во плоти, – прозвучал ледяной голос.

– Что здесь происходит? – подала голос молодая женщина, все еще стоявшая на пороге. – Что это за цирк? Кто вы все такие?

– Если вы узнали меня, – продолжал клоун, не обращая внимания на хозяйку магазина, – если вы узнали меня – вы знаете также, что я не возвращаюсь в свои владения, не возвращаюсь в загробный мир без добычи.

– Мы знаем это, повелитель! – отозвался толстяк.

– Кого же из вас мне взять с собой?

– Возьми ее, эту женщину! – воскликнул толстяк. – Она только мешает нам, путается у нас под ногами…

– Пусть будет по-твоему! Вы верно служили мне и удостоились того, что я слышу ваши слова! – Клоун повернулся к женщине, протянул к ней руку – и из его ладони вырвался бледно-голубой разряд.

Едва эта голубая молния коснулась ее, женщина упала на пол как подкошенная, несколько раз дернулась и затихла. Над ней поднимался голубоватый дымок.

Клоун снова повернулся к своим почитателям и процедил ледяным голосом:

– Я пришел из загробного мира не для того, чтобы услаждать ваши сердца жалкими фокусами. Я пришел, потому что хочу поручить вам важное дело. Готовы ли вы служить мне?

– Мы готовы, повелитель! – как обычно, ответил за обоих толстяк. – Сообщи нам свою волю – и мы ее исполним!

– Да будет так! Вы хотели возродить Вавилон, свою великую родину? Вы хотели восстановить мой храм?

– Да, это наше самое большое желание!

– Там, где прежде был Вавилон, теперь безлюдная пустыня. Но будущее ждет нас на далеком севере, там, где небо озаряется пламенем северного сияния. Там, за Полярным кругом, возникнет новый Вавилон! Там появится мой храм! Я повелеваю вам отправиться в поселок Заполярный, в тридцати километрах от Оймякона, и проповедовать там мое слово! Когда вы создадите там, в этом морозном краю, общину моих почитателей, я приду к вам во плоти, и под моим руководством вы построите новый Вавилон, новые врата богов!

Ледяной голос замолк, и на какое-то мгновение в магазине воцарилась тишина.

– Вы слышали мою волю? – пророкотал клоун.

– Мы слышали, великий, но…

– Так исполняйте ее! – Паяц выбросил вперед руку, и из нее одна за другой зазмеились голубые молнии, ударяя в пол возле застывших от страха людей.

– Мы исполняем! – взвизгнул толстяк, уворачиваясь от очередного разряда, и бросился к двери вслед за опомнившимся напарником. – Но, великий, как нам найти этот поселок?

– По GPS-навигатору! – прогремело им вслед.

Оба незадачливых жреца вылетели из магазина, и через полминуты с улицы донесся звук отъезжающей машины.

Едва они уехали, в магазине зажегся свет и из подсобного помещения вышел молодой человек с переговорным устройством в руке. Он помог Антонине подняться с пола и проговорил в свою рацию:

– Все, сыграно! Можно демонтировать аппаратуру! Звукооператор, группа спецэффектов – всем спасибо, все свободны! Как всегда, все было на уровне!

Затем он повернулся к клоуну и пожал ему руку:

– Василий Степанович, вы сыграли отлично! Станиславский был бы вами доволен!

Клоун, снимая яркие лохмотья, улыбнулся:

– Ну, мне и самому гораздо интереснее, чем на детских утренниках серого волка играть. И опять же деньги гораздо более приличные…

– …И она является каждое утро с завтраком. То кашу в котелке несет, то пирожки в корзиночке, как Красная Шапочка! И все окна открывает – говорит, что мне нужен свежий воздух! И генеральную уборку в магазине устроила, все вещи переворошила! И еще грозится меня в сквер гулять водить…

Я отнесла мобильник от уха, потому что в ушах звенело от крика. Наконец мне удалось вклиниться в бесконечные жалобы.

– Но Никодим Никодимович, миленький, она же хочет как лучше…

– Тоня, ну за что вы мне ее подсиропили? – горько вздохнул старик. – Ну что я вам плохого сделал?

Я усмехнулась. После того как Никодима выписали из больницы, я решила поехать отдохнуть. У следователя, который вел дело об убийстве Лидии Воробьевой, ко мне претензий не было, снова пришлось обращаться в фирму «Муза дальних странствий», и они все уладили. Но денег осталось только на однокомнатную квартиру. Да еще перекантоваться несколько месяцев и на море съездить. Так я и решила сделать, пока деньги не кончились, а там уже буду думать насчет работы.

Я подала документы на развод с мужем, он был не против. Свекровь освободили до суда под подписку о невыезде, адвокат предъявил кучу каких-то справок, похоже, что она вообще от зоны отвертится. А жаль.

Кое-какие денежки я все же дала Никодиму для того, чтобы подремонтировать помещение магазина и обновить ассортимент. Старик страшно обрадовался и с жаром окунулся в новое дело, тем более я разрешила ему пожить в квартире Валерии Львовны, чтобы коту Казимиру не было так одиноко. Но, уезжая, я попросила соседку Ревмиру Спартаковну присматривать за стариком. И она поняла мою просьбу буквально, то есть принялась таскаться в магазин по пять раз на дню. Болонка Матильда, кстати, вела себя прилично, поскольку побаивалась Казимира. Но старушка окружила Никодима заботой. Ничего, привыкнет как-нибудь, а потом я вернусь.

Я потянулась на лежаке и подставила ноги ласковому солнышку. Кругом все такие загорелые, а я как бледная поганка! Мимо меня к бассейну прошли две девицы – гладкие, загорелые до черноты, кожа их блестела, натертая маслом для загара. А я вот пользуюсь кремом, чтобы не сгореть, иначе кожа будет облезать клочьями. Одна из девиц почувствовала мой взгляд, оглянулась и посмотрела с легким презрением. Я ответила ей безмятежным взглядом – что ж, я приехала сюда отдохнуть после всех приключений, свалившихся на мою голову, так неужели же я потрачу свой отпуск на то, чтобы жариться на солнце?

– И совершенно нечему завидовать, – сказал мужской голос рядом. – Неужели вы потратите свой отпуск на то, чтобы двадцать четыре часа в сутки жариться на солнце, а потом хвастаться сослуживцам своим загаром?

– Да мне и хвастаться некому, – рассмеялась я, – я сейчас как раз без работы…

И тут же спохватилась – снова я рассказываю о себе первому встречному: я повернула голову – на соседнем лежаке расположился мужчина. На вид ничего особенного – бледный, худой, щеки впалые.

Когда я укладывалась на лежак, то заметила только, что рядом кто-то спит, накрывшись полотенцем. И вот теперь этот кто-то проснулся. Он снял темные очки и улыбнулся мне. Хорошо так, без подвоха. Просто на отдыхе человек, настроение хорошее, хочется поболтать ни о чем.

Но все же… мои правила… никому не верить и никому ничего не рассказывать про себя… А, ладно. Правила хороши тем, что всегда можно сделать исключение. Решим так: если имя у него имеет хоть какой-то намек на восточные корни, то я немедленно встаю и ухожу. А если нет, то можно познакомиться.

– Я – Тоня, – сказала я, – а вас как зовут?

– Ричард я, – сказал он, и улыбка сползла с его лица. – Ну, не делайте вид, будто ничуть не удивляетесь.

– Ну, почему же… – вежливо протянула я, – судя по внешности и речи, вы русский. Так, может, у вас бабушка была англичанкой?

– Ага! Русская у меня была бабушка, всю жизнь в деревне прожила! И отец мой оттуда! Но, понимаете, фамилия наша – Ивановы, так родители и решили, что если мальчика назвать Васей или Петей, то это будет совсем уж примитивно. И назвали меня Ричардом. Ричард Иванов, представляете?

– Круто, – согласилась я.

– Вам смешно, – он отвернулся, – а сколько я в детстве намучился! Главное – уменьшительного имени никак не придумать.

– Вроде бы от Ричарда уменьшительное Дик… – неуверенно сказала я, в голове вертелась не то «Хижина дяди Тома», не то «Пятнадцатилетний капитан».

– Ага, мать моя так же думала, а потом оказалось, что так овчарку из соседнего двора зовут. И вот зовет она меня, а на ее зов овчарка прибегает. Переименовали меня в Рича, перекантовался так в школе, затем в институте по глупости даже перед девчонками выпендривался. А потом с одной девушкой мы долго встречались, даже пожениться хотели. Но не сложилось, так когда поссорились, она завела собачку, йоркширского терьера, и назвала его Ричи!

Я не выдержала и фыркнула.

– Вам смешно… – вздохнул он. – А то еще одна придумала – называла меня Рики. А потом я выяснил, что у нее когда-то так попугая звали.

– Хотите, я буду звать вас просто по фамилии – Иванов? – спросила я, пытаясь не смеяться. – Хорошая фамилия, простая. Ну? Иванов, пошли купаться!

– Ну пошли! – Он снова улыбнулся, и лицо его стало симпатичным.

Content

Наталья Александрова
Монета Александра Македонского