Анна и Сергей Литвиновы

Дар экстрасенса (сборник)

Пыль на ветру

— Да в жизни я это не подпишу! Я вам что — идиот? — Заказчик отшвырнул договор.

А Вика весело подумала: «Ты не идиот, а купчина. Новоявленный миллионер. Нувориш. Денег много — ума мало. А дальновидности — вообще ноль. Мне еще бабушка говорила: «Держись от таких подальше».

Но что остается делать, если этот провинциальный купчина, дрожащий над своими скороспелыми миллионами, — их потенциальный клиент?

Вика Кулакова служила менеджером в крупной пиаровской фирме. Фирма считалась лучшей в столице. Принимали сюда по конкурсу, платили много, а над входом в офис висел нахальный мраморный плакат, точнее, доска: «Создадим имидж. Какой хотите».

И действительно — создавали. Серый чиновник превращался во влиятельного законодателя, плохо стриженный директор завода — в вальяжного бизнесмена. А теперь вот и новороссы-провинциалы потянулись. Из глубинки. Намыл у себя деньжат — и в Москву. Инвестировать. А чтоб инвестировать — ему имя нужно. И репутация. Ведь кому попало в столице ни участок под застройку не дадут, ни лицензию на игровой бизнес не выделят…

Такие вот провинциальные купчишки считались сложными заказчиками. И на переговоры с ними агентство отправляло опытных сотрудников. Таких, как Вика. У нее хорошо получалось уламывать даже самых строптивых клиентов. И этого — Антона Смолякова по кличке Смола — она тоже уломает. Это только вопрос времени. И нервов.

— Можно подумать, вы не имидж мне создаете, а памятник из чистого золота! — продолжал кипятиться Смола.

Вика спокойно возразила:

— Памятники ставят покойникам. А живым — монументы… Что же касается договора — я не настаиваю. У нас, как вы, наверно, слышали, клиентов хватает. Если у вас сложности с деньгами — можете найти агентство попроще. Сэкономите, конечно, только, извините, так и останетесь провинциальным «новым русским».

Она хладнокровно выдержала взгляд, призванный превращать «шестерок» в соляные столбы. И добавила:

— Вы, кажется, планировали в правительственном тендере участвовать. Так вот, у меня есть опасения, что вашу фигуру даже к основному конкурсу не допустят. Отметут на предварительном этапе.

— Волчица ты, Вичка, — простонал Смола.

«А ты засранец!» — быстро подумала она. И очаровательно улыбнулась:

— Во-первых, не Вичка, а Виктория Андреевна. А во-вторых, вы правы. Конечно, я волчица.

Демонстрируем превосходные зубы и игриво добавляем:

— Вот сейчас, например, когда полная луна, меня так и тянет в лес…

— Ладно, острячка… черт с тобой, — устало вздохнул Смоляков. — Подпишусь. Говорят, ваше агентство и правда чудеса творит.

Он тоскливо взглянул на графу сумма , скривился и чиркнул подпись — ручкой из чистого золота. «Надо будет заставить, чтоб поменял ее — хотя бы на «Монте Граппу», — тут же решила Вика.

Она быстро швырнула договор в сумочку. И продемонстрировала очередную белоснежную улыбку:

— О’кей. Вплотную работать мы начнем завтра. А сегодня — предварительный урок. Попрошу вас забыть это дурацкое прозвище — Смола . Нет больше Смолы, а есть — Антон Иванович. Серьезный, дальновидный, благородный человек. Филантроп. Меценат.

Бывший Смола оскалился:

— А ты мне нравишься, киска. Давай я тебя в клуб свожу. Какой тут у вас в Москве самый крутой?

— Спасибо, но вечер у меня занят, — отказалась Вика. И не удержалась, добавила: — Да и желания нет куда-то ходить со Смолой . Вот станете Антоном Ивановичем — тогда посмотрим.

…Никаких планов на вечер у Вики не было. Да, признаться, ничего и не хотелось. Вот бы действительно уйти в лес — и завыть. Или хотя бы побыстрее добраться до дому и зареветь. От усталости, от постоянного нервного напряжения, от бесконечных надменных клиентов …

Эх, стать бы снова маленькой девочкой — беззаботной и беспроблемной, и чтоб любимая бабуля была жива, и можно было положить голову ей на колени и чувствовать, как добрые старые руки стирают слезы со щек…

Квартира встретила ее тишиной и призрачным светом: в окна ломилась полная луна. «Толстенная! Не луна, а лунища! — оценила Вика. — Как рожа у этой… как ее… Ну, певички, что мы недавно раскручивали».

Переодеваться она не стала. Плеснула себе коньяку. Распахнула окна. Упала в кресло. Со двора несся одуряющий запах сирени, в гаражах по соседству подвывали собаки.

«Было бы так всегда. Просто ночь и луна, и пахнет сиренью, и тихо. И никаких Смол, из которых надо делать благородных Антон-Иванычей ».

Коньяк согрел горло, но усталости не снял. Вика, не раздумывая, плеснула еще. «Многовато я пью… Впрочем, с такой-то работой…»

Ей вдруг захотелось сделать что-нибудь глупое. Например, выйти во двор и наломать букетище сирени. (Ох, как в детстве они воевали за эту самую сирень со злыми соседками!) Или взять из гаража машину и поехать извозничать. И всю ночь просидеть за рулем, слушая нудные или трогательные истории пассажиров.

«Оставь, мать, — вяло осадила она себя. — Лучше еще коньячку, и все пройдет».

Была бы жива бабушка — о третьей рюмке речи бы не зашло. Не потому, что бабуля запрещала ей пить. Просто рядом с ней проходила любая тоска. Прижмешься к ней, вглядишься в любимые морщинки, уткнешься носом в халатик, от которого всегда пахнет милой «Красной Москвой»… Интересно, что бы сказала бабушка по поводу ее нового заказчика?.. Наверно, вот что: «Как ни закрашивай пятна у леопарда — все равно он хищник. А значит, извини за грубое слово, — негодяй».

— Да нет, бабуля. Какой он негодяй? Обычный деляга. Начальный капитал наворовал, а теперь хочет стать вроде как честным. И респектабельным. — Вика поймала себя на том, что отвечает вслух. Разговаривает с человеком, которого уже год как нет в живых…

«Так и с ума сойти недолго, — подумала Вика и попросила: — Отпусти уж меня, бабуля!»

Но ее так и подмывало пройти мимо бабушкиной комнаты. И вздрогнуть от счастья — потому что из-под двери пробивается полоска света. И ворваться в комнату, и увидеть в кресле знакомую сухонькую фигурку, и услышать ласковое: «Заходи, Викуля! Поболтаем…»

«Умерла бабушка — и болтать стало не с кем, — вздохнула Вика. — Кругом одни понты и деляги. Ох и сложно мне с этим Смолой придется!»

Да что ж ей так жаль-то себя сегодня? От коньяка, что ли? Или от усталости? Ей плясать надо, что противного заказчика уломала на полную сумму, а она, дура, куксится.

Луна за окном, кажется, раздулась еще больше. Значит, сейчас совсем поздно. По крайней мере, кому-то звонить — точно неприлично. Может, электронную почту просмотреть — раз уж вечер свободный выдался?

Вика включила свой лэп-топчик. Странная картина: синий экран компьютера, темная комната, а за окном таращится огромная луна…

Пока устанавливалось соединение, она пыталась вспомнить, когда в последний раз открывала свой личный почтовый ящик. Да, наверно, уже месяц прошел. Все не до того. Едва успеваешь деловые письма просмотреть — а они приходят на корпоративный адрес.

«Вот я бестолочь! — укорила себя Вика. — Мы же переписывались — с учителем из Карелии, с программистом из Сан-Франциско, со студентом из Болоньи… Просто так переписывались, для души. А я про них всех просто забыла!»

Вика запустила почтовую программу. Наверно, ее ящик от писем лопается… Но нет. В графе «Входящие» светится хиленькая единичка. Единственное письмо.

«Забыли. Все про меня забыли», — с досадой подумала она. Кликнула по жалкой единичке… и луна будто рассыпалась в миллионы осколков.

В графе «Отправитель» значилось: бабушка.

«Виктория! Возьми себя в руки. Это рекламная рассылка. Сейчас откроешь письмо и убедишься — обычная лабуда. Кто угодно мог бабушкой назваться. Пансионат «Бабушка» — где уютно, как дома. Школа вязания под названием «Бабушка». Или кафе с домашними пирогами…»

Позвольте, а обратный адрес какой? Info@totsvet.net. Ну надо же — «totsvet»! Совсем уж глупо. Она такую дрянь и читать не будет — не иначе какой-то шутник вирус прислал. Вика уже потянулась кликнуть мышкой на «Стереть», как вдруг в уголке экрана замигало: У вас ровно минута, чтобы открыть письмо. Иначе оно будет уничтожено.

Да что за бред такой? Вика поймала себя на том, что считает секунды. Двадцать пять, двадцать, пятнадцать… А луна, кажется, уже заходит — по крайней мере, в комнате стало куда темнее. И от клавиш компьютера идет такой жар, будто изнутри он напоен огнем.

«Ладно, пусть вирус. Пусть компьютер сдохнет — подумаешь, велика беда. Я девушка предусмотрительная, все нужные файлы скопированы на дискетах. А компьютерная начинка… да и пес с ней, с начинкой. Но каковы эти ребята, кто занимается рекламной рассылкой, а! Вот раздразнили! Надо этот метод запомнить — авось в работе пригодится…»

И Вика щелкнула по иконке «Открыть».

…

Дорогая внученька! Если бы ты знала, как я по тебе скучаю… Тут хорошо, большего сказать не могу. Огорчает одно: мы знаем то, что будет завтра, и через месяц, и через год… А живущие на земле ходят к гадалкам и не верят, что это горько, когда тебе ИЗВЕСТНО ВСЕ. Я так и слышу, как ты кричишь: «Бабуля, глупости! Ну расскажи же мне!» Нет, Вика. Не могу и не в силах. И так нарушаю все возможные правила. Но все-таки… Викушенька, родная моя! Ты — на неправильном пути, извини за глупые красивые слова. Сверни с него, если сумеешь! А я постараюсь тебе помочь, чем могу.

Целую тебя крепко-крепко .

Люблю, тоскую.

Твоя бабушка.

В окно раздался стук — противный, скребущий. Вика вскрикнула — нет, ничего страшного. Просто в квартиру просятся ветки сирени. И собаки на улице воют все громче. И луна, перезрелый апельсин, кажется, сейчас ввалится в дом. А экран компьютера медленно заплывает красным — словно наливается кровью…

«Связь прервана», — сообщает лэп-топчик.

Вика без сил откидывается в кресле, и тупо смотрит на пустую коньячную рюмку, и в ужасе думает: «Все. Допилась».

…Проснулась она на рассвете. Спалось на удивление хорошо. И сон снился приятный — про девушку, такую же, как она сама: умную, красивую и успешную. Только живет эта девушка не сейчас, не на изломе тысячелетий, а пятьдесят лет назад. В совсем другой Москве — с пузатыми троллейбусами и редкими «Победами». С Большим театром, в котором блистает Галина Уланова. С разговорами о том, что, может быть, в космос скоро полетит беспилотный корабль, а потом и человек… И однажды весенним вечером эта девушка узнает, что… Впрочем, такой сон даже записать не грех — в нем и сюжет есть, и характеры, и драйв… Просто не сон, а настоящее начало романа. Самое настоящее!

Может быть, это ночное видение и есть та помощь, которую обещала ей бабушка?

Вдруг завтра продолжение приснится, а послезавтра — следующая часть? А потом она и целый роман напишет?!

«Да ну, Виктория, ерунда, — осадила она себя. — Ты что, правда, что ли, веришь в письмо с того света? Привиделась вчера с усталости да с коньяка какая-то глупость…»

Но все-таки не удержалась и, даже не попив кофе, кинулась к компьютеру. Подключилась к Интернету, вышла в свой почтовый ящик… «Здравствуйте, Вика Кулакова»… Ящик забит почтой, семнадцать входящих. И никаких следов вчерашнего письма. Как обычно, море глупой рекламы и несколько весточек от сетевых друзей: «Куда ты пропала? Почему не пишешь?»

Вика быстренько состряпала типовые ответы: огромное сорри, работы выше головы, но как только разгребусь, так сразу… И отключилась от Интернета. «Значит, вчера у меня все-таки был глюк… Фу, дурочка, а ты что, сомневалась, что ли? Но сон я все-таки запишу. Будем считать, что записать его — утренняя зарядка. Зарядка для мозгов» .

…На работе все шло как обычно. Ее шумно поздравили с удачным контрактом, шеф сказал, что он ею гордится. Антон Иванович, новый клиент, вчерашний Смола, звонил целых четыре раза, горел желанием приступить к работе. Говорить при этом желал непосредственно с госпожой Кулаковой, и секретарши тут же начали шептаться, что Вика с ним переспала… В общем, обычная жизнь крупного пиаровского агентства. Колготная, суетная работа по превращению дерьма в конфетки. А сейчас, когда на носу выборы в Госдуму, спрос дерьма на превращение в конфеты существенно увеличился…

Викины телефоны разрывались — одни проблемы кругом.

Газетчики, которым заплатили за хвалебную статью, материал благополучно напечатали. Но сопроводили его собственным, совсем не лестным, комментарием. Клиент, разумеется, рвет и мечет…

Потенциальный депутат засветился в гей-клубе и попал под прицел ушлых фотографов из желтой прессы. «А негативы стоят дорого, — издеваются желтопрессные. — Пять косых минимум».

Ведущий прикормленного ток-шоу повел себя и вовсе нахально: «Я тут машину разбил. На хорошие деньги попал. Так что вашего гаврика из передачи придется выкинуть. Поищу тех, кто больше платит».

Так что приходилось и льстить, и упрашивать, и угрожать…

А попутно еще и концепцию разрабатывала — как превратить недалекого провинциального нувориша в комильфо и образец респекта. Смола от ее планов явно взовьется, а Антону Ивановичу должно понравиться.

Вечер тоже занят — уже договорились со стилистом. Вместе поедут к Смоле и будут внушать, что черный костюм с серыми носками не носят. И галстук с крокодилами годится только для приватных вечеринок. И перстень с брюликом в два карата на переговоры лучше не надевать…

В общем, вернулась Вика поздно. А встала опять на рассвете. Потому что ей снова приснился сон про ту же девушку. Продолжение сна.

«Ты, кажется, хочешь прославиться? Ты хочешь, чтобы Большой театр рукоплескал тебе? Может быть, ты и о правительственном концерте мечтаешь? Чтобы Политбюро тебе аплодировало стоя? Так вот, морковка. Боюсь, что о славе тебе мечтать рановато. Лучше думай, как в живых остаться…»

На самом интересном месте Вика проснулась. Выскочила из постели, заварила кофию и засела за компьютер…

Прошло три месяца.

Смола уверенно откликался на Антона Ивановича , заменил смазливую секретаршу на опытную грымзу, все увереннее употреблял слово «генезис» и даже однажды посетил концерт Спивакова.

А Вика закончила свой роман.

Дело происходит в Москве. Пятьдесят пятый год. Любовь, студенты, балерины, молодые непричесанные поэты, убийство, бриллиантовое колье, тайна… Другая жизнь, другой мир. А герои — такие же, как мы. С такими же мечтами и стремлениями…

Она перечитала роман залпом — будто не сама писала, а Джеки Коллинз или Сидни Шелдон. И заключила: «Бабушке бы понравилось. Нужно мне его печатать».

Только как, интересно, это делается?

Вика, привычная к тому, чтобы ногой распахивать дверь в любой кабинет, вдруг ощутила непривычную робость. «Ну, отправлю я его по издательствам. А вдруг это полная чушь? И надо мной просто посмеются и сочувственно скажут, что я зря полезла не в свое дело?»

На ее взгляд — взгляд дилетанта — роман был хорош. В нем были и интрига, и эмоции, и любовь, и месть. Главная героиня получилась чертовски симпатичной… А бэкграунд — столица полвека назад — вообще вышел сверх всяких похвал.

«Но ведь это только мне роман нравится, — рассуждала Вика. — А у издателей, наверно, таких же рукописей полные шкафы, и они их в макулатуру сдают…»

Но отступать — то бишь укладывать роман в стол — это не в ее правилах. «Пошлют меня — и ладно. Работа, слава богу, есть. С голоду не пухну. А самолюбие, гордость, тщеславие… Да кто сейчас может себе позволить быть гордым? Только миллионеры», — постановила она.

И разослала копии романа во все известные ей издательства. Бабушка бы одобрила ее решение…

Из трех издательств пришли вежливые отказы. В одном — предложили опубликоваться под псевдонимом. Вика с удивлением узнала, что, оказывается, многих людей с раскрученными писательскими именами попросту не существует. Это всего лишь ширма, под которой прячется целая плантация литературных негров.

Еще одно издательство милостиво пригласило ее в так называемую «романную группу»: «Один роман у нас пишут пять человек. Должности такие: автор сюжета, автор диалогов, автор описаний, консультант по женским характерам, консультант по мужским характерам. Зарплата маленькая, но стабильная. Пойдете к нам сюжетником? Будем платить по двести долларов за сюжет».

Вика отказалась.

Похоже, что затея с романом потерпела полный крах… «Ну что ж. Не повезло! — утешала она себя. — Зато я время интересно провела. И многому, кажется, научилась. По крайней мере, свои мысли теперь формулирую лучше. И интригу для газетных статей придумываю закрученней».

…Но последнее из издательств (самое крупное в стране!) ее роман все-таки приняло.

Сумму гонорара назвали смехотворную — сто пятьдесят долларов. Первый тираж пообещали и вовсе мизерный — пять тысяч экземпляров в мягкой обложке. Зато долго говорили о том, что при упорной работе и «потоке романов» (шесть штук в год!) у нее может получиться когда-нибудь — лет через пять! — раскрутиться и стать звездой.

Вика была согласна на все. Ее роман — который и придумывать-то не пришлось, сам приснился! — скоро увидит свет. И будет лежать на прилавках всех магазинов! И его станут читать в метро и трамваях, обсуждать на работе и дома, брать в библиотеках и у друзей!

— Мы работаем оперативно, — сообщили ей в издательстве. — И очень скоро ваша книга появится в продаже. А ваше дело — быстренько писать продолжение. Мы от вас ждем потока, потока таких же романов, понятно?

Вскоре ей действительно позвонила редакторша. Равнодушным голосом сказала:

— Ваша книжечка уже в продаже.

И Вика, наплевав на встречу с клиентом, пулей понеслась в ближайший книжный магазин. По улице шла с приятной опаской: а вдруг ее кто-нибудь узнает? Ведь на книге-то — ее фотография!

Она с важным видом спросила у продавщицы:

— Где у вас Кулакова?

— Кулакова? — нахмурилась тетка. — Та, что ли, что кулинарные книги пишет?

— Нет, это детектив, — радости сразу поубавилось.

— А-а… — протянула продавщица. — Не знаю такую. Сейчас детективы кто только не пишет. Посмотрите вон на тех полках, на букву К. Вон, видите — где Кирюшина, Кучаева и Колокольникова…

Вика на дрожащих ногах подошла к полке на букву К. Кирюшина, Кучаева и Колокольникова там действительно имелись. А ее романа не было.

Сначала Вика чуть не заплакала. Потом присмотрелась повнимательнее и поняла, что книги на полке стоят в два ряда. В первом помещались относительно раскрученные имена. Их даже Вика слышала. А во втором ряду стоял «второй эшелон». Там, в дальнем уголке, Вика обнаружила свою книгу…

«Но ее же здесь никто не найдет! — Кажется, на глазах выступили слезы. — Может быть, она стоит еще и на той полке, где новинки?»

Но и там своего романа Вика не нашла. Зато видела книги с табличками «Новая Кучаева» и «Новая Колокольникова». И поймала себя на мысли, что чертовски завидует этим неведомым кучаевым-колокольниковым…

Вика украдкой переставила свой роман на видное место. Поехала в еще один магазин — и снова переставила… И опять, и опять… Целую неделю занималась глупостями, чуть не все городские магазины объехала… Но только ей ни разу не довелось увидеть, чтобы ее роман кто-нибудь покупал. Или хотя бы просматривал. Не говоря уже о пассажирах метро. А ведь ей мечталось: все как один сидят, уткнувшись в ее книгу…

Даже на работе никто ни о чем не узнал. Не восхитился, не поздравил. Хотя многие девочки хвастались, что «читают практически все детективы».

«Значит, все было зря? — терзала себя Вика. — Зря я вскакивала ни свет ни заря? Зря описывала свою героиню? Зря вместе с ней любила, мечтала, боролась… Зря надеялась, что вместе с ней мы прославимся?!»

Домашний лэп-топчик покрылся пылью — Вика к нему даже не подходила. Отчего-то она возненавидела верный безотказный компьютер. «Пишешь вместе со мной роман, который никто не покупает!»

Позвонили из издательства. Вежливо напомнили, что ждут от нее новых произведений.

Вика рявкнула:

— Вы сначала этот роман продайте.

— Он продается, — сухо ответили ей. — Впрочем, не хотите писать — дело ваше. У нас авторы в очереди стоят.

И больше не звонили.

А Вика с новыми силами — теперь она хоть высыпалась! — окунулась в работу. Новые идеи, нестандартные ходы, свежие решения… В результате оба ее клиента, оплатившие депутатство, стали народными избранниками. Провинциальный купчина Антон Иванович (бывш. Смола) тоже делал успехи: посещал детские дома, жертвовал круглые суммы художественным галереям, избавился от слова-паразита «в натуре» и выиграл свой первый правительственный тендер.

В качестве благодарности за успешную работу последовали ощутимая премия и лестное предложение — занять должность исполнительного директора.

— Соглашайся! — хором запели коллеги.

«Конечно, я соглашусь», — не сомневалась Вика и неуверенно улыбалась:

— Нет, мне надо подумать. Это же большая ответственность… Вдруг я не справлюсь?

Она думала весь вечер и всю ночь. Позеленела от кофе и сигарет — бабушка была бы ею недовольна… А утром первым делом отправилась к шефу.

— Ты, конечно, согласна, — констатировал он.

— Да… то есть нет. Я вообще-то к вам по другому вопросу.

— В чем дело? — Голос начальника сразу заледенел.

— Я… я добыла агентству новый контракт.

Босс сразу подобрел:

— Так-так… Ну, садись, рассказывай.

И Вика кинулась словно в омут:

— Сумма договора там небольшая, но клиент интересный. Это писатель. Правда, у него пока вышла только одна книга.

— Хорошая книга? — поинтересовался начальник.

— Нормальная, — пожала плечами Вика. — Но дело в том, что этот писатель утверждает интересную вещь. Говорит, книгу ему прислали с того света.

— Он псих? — брезгливо усмехнулся шеф.

— Нет, — твердо сказала Вика. — Абсолютно дееспособный. И вы знаете… похоже, он правда не врет про контакт с «тем светом». По крайней мере, рассказывает очень убедительно. И письмо мне показывал, которое ему оттуда пришло. Я с парапсихологами консультировалась — те готовы подтвердить, что письмишко это непростое. Какую-то, говорят, особую энергию излучает… Так что… На мой взгляд, прекрасный информационный повод…

— Да, что-то в этом есть, — задумчиво сказал хозяин. — А какой суммой он располагает?

— Пятьдесят тысяч долларов (все, что Вика скопила за семь лет работы в агентстве).

— Негусто, — вздохнул шеф. — Хотя тоже на дороге не валяется. А как его звать?

Вика вздохнула:

— Кулакова. Виктория Кулакова.

Шеф вскинул брови.

— Да. Этот писатель — я.

* * *

Концепцию пиар-кампании Вика составляла втайне — не хотелось раньше времени слушать насмешки коллег. Но когда план работы был готов, пришлось демаскироваться.

На удивление, смеяться над ней никто не стал. Наоборот — посматривали с уважением, а кто и с откровенным пиететом. А языкастая секретарша Лидка сказала:

— Роман, может, и дрянь. Но если уж сама великая Вика берется за его раскрутку…

План мероприятий получился, в общем-то, стандартным. Для начала — небольшие информашки в массовых газетах: «Писательница контактирует с потусторонним миром».

«Письмо с того света: независимая экспертиза подтвердила подлинность».

«Роман написал покойник».

Далее следовали более подробные газетные материалы — интервью, корреспонденции, очерки. В них Вика рассказывала о том, как она любила свою бабушку. «И вы знаете — я ведь совершенно нормальный человек, специально консультировалась у психиатров, — но только я всегда чувствовала: душа моей бабушки по-прежнему присутствует где-то неподалеку. И я даже могла входить с ней в контакт. Например, если я не могла решить какую-то проблему, то просто шла в ее комнату, смотрела на ее фотографию и задавала вопрос. И ночью мне обязательно снился сон, из которого было ясно, как поступить… А однажды… однажды я получила от нее письмо. Она писала, что с сегодняшней ночи мне начнет сниться роман. И моя задача — его записать и донести до читателей».

Присутствовало в Викином плане и телевидение — спасибо со многими ток-шоу и новостными программами были давно налаженные связи. Она выступала на тему спиритизма в ток-шоу «Постирушка», рассказывала о потустороннем мире в программе «Замочная скважина» и даже победила в интеллектуальной игре «Тонкая нить» (ответы на вопросы ей заранее предоставил прикормленный редактор).

А остаток Викиных сбережений пошел на наклейки в вагонах метро: «Событие года. Роман с того света. Виктория Кулакова. Спешите купить».

Далее бюджет истощался, но Вика надеялась: поднимется такой шум, что дальше о ней и ее романе будут писать уже бесплатно.

И она, как всегда, не ошиблась.

* * *

— Даже не знаю, как к тебе теперь обращаться. На «вы», что ли? — ворчливо сказал шеф.

Вика улыбнулась:

— Да ладно, бросьте. Сами же знаете — у нас только депутаты зазнаются. А нормальные люди смотрят на успех снисходительно. Сегодня он есть — завтра нет. Так, пыль на ветру…

— Не скажи, — покачал головой шеф. — По-моему, про тебя вся Москва говорит. И еще долго будет говорить. Сколько, ты сказала, книг уже продали?

— Всего-то миллион, — небрежно пожала плечами Вика. — Но это, в общем-то, копейки, лично мне — по рублю с романа. Я больше на заграницу рассчитываю. Немцы уже права купили. Французы — тоже. И даже американцы — а вот это уже большой успех. Они обычно наших не читают. Но тут сказали, не могут упустить такой шанс. Упустить роман, который написала мертвая старушка…

— И почему у меня нет такой бабушки?! — вздохнул начальник. И заинтересованно спросил: — Слушай, ты, наверно, здорово испугалась, когда от нее письмо получила?

— Да слов нет, — согласилась Вика. — Я со страху чуть не умерла. Сначала тряслась, а потом думала, что у меня белая горячка начинается. Я в тот вечер коньячку приняла. Рюмки три…

— Ну, это не доза, — со знанием дела заключил босс.

— Не скажите, — возразила Вика. — Для меня — доза. Да и потом, что мне думать, когда я адрес отправителя читаю: info@totsvet.net? Какова конструкция, а?

Шеф пожал плечами:

— А я бы решил, что это обычная рекламная рассылка.

— Я тоже так сначала подумала, — кивнула Вика. — Хотела даже, не читая, уничтожить.

— Я бы стер, — кивнул шеф. — Мало, что ли, вирусов по Интернету присылают?

— Ну а я решила рискнуть и прочесть. И, как видите, правильно сделала!

Шеф кисло кивнул. Осведомился:

— Какие же у тебя теперь планы на будущее? Кстати, мое предложение остается в силе. Буду горд, если у меня появится такой заместитель, как ты.

— Спасибо, нет, — улыбнулась Вика. И призналась: — Мне уже начал новый роман сниться. Хочу уехать куда-нибудь подальше — и побыстрей его записать.

* * *

«Стрелка», натуральная «стрелка» — лучше не скажешь!

Но Антон Иванович уже привык, что слово «переговоры» звучит респектабельнее.

Проклятый макаронник, в натуре, оборзел!

То бишь «его контрагент в Италии в последнее время ведет себя менее лояльно, чем прежде».

«Нужно перетереть с ним лично», — решил Смола. И приказал секретарше заказать «первый класс» до Венеции.

Прилетел поздним утром.

Его никто не встречал. Но, к счастью, итальяшки по-английски понимали. Антон Иванович без труда втолковал, что ему нужно в отель «Риц» и поедет он туда не на водном трамвайчике, а на водном же, но — такси.

Антон Иванович в очередной раз помянул добрым словом Викторию Кулакову — крошка полгода шпыняла его, как последнего щенка, заставляла учить язык.

— За каким бесом мне сдался этот английский? — на правах заказчика психовал он.

— Пожалуйста, не кричите на меня, — просила Вика. И прибавляла: — Меценат, образованный человек, должен говорить хотя бы на одном иностранном языке.

«Да, а теперь на эту Вику не покричишь, — думал Антон Иванович. — Звезда, блин… Кстати, она ведь тоже тут, в Венеции, живет. Хорошо б ее на кофеек выцепить! Побазарить… тьфу, то есть поговорить о жизни, о том о сем».

…Дорожные сумки от «Вьютона» и дорогой костюм произвели впечатление, и водный таксист летел по Гранд-каналу, словно вихрь. А на гостиничном причале к моторке кинулись сразу трое холуев.

Антон Иванович позволил проводить себя в номер. Приказал:

— Пожалуйста, чашку кофе. Эспрессо, двойной. Далее. На два часа закажите столик в «Генрихе Четвертом», у меня переговоры. И еще. Как мне позвонить на остров Лидо?

На Лидо, островке миллионеров, снимала апартаменты Вика.

…Итальянский контрагент совсем не обрадовался неожиданному визиту делового партнера и на ленч согласился кисло. «Ничего, мы тебе рога-то обломаем!» — злорадно подумал Смола. А вот Вика была явно рада его звонку. И только усмехнулась, когда Антон Иванович сказал — с непривычной для себя робостью в голосе:

— Понимаю, что вы очень заняты. Но я прилетел в Венецию ненадолго… И мне очень хотелось бы повидаться с вами. В память о старых добрых временах.

— Смелее, Антон Иванович, — подбодрила его она. — Называйте место и время. Впрочем… вы же меня захотите роскошью поразить… Давайте лучше я вас сама куда-нибудь приглашу. Например, в тратторию Аlla Scala. Это на окраине. Вдали от туристических троп. И кухня на удивление неплохая.

Он пришел в Аlla Scala с цветами. Букет, на опытный Викин взгляд (к цветам она за последнее время привыкла), стоил баснословно дорого.

«Безупречен», — оценила бывшего купчишку Вика. Строгий, без пафоса, костюм. Скромно-дорогие часы. И, ура, ботинки не лакированные — как она его в свое время упрашивала, чтоб повыбрасывал обувь в стиле Аль Капоне!

— Прекрасно выглядите, — искренне похвалила она.

Антон Иванович смутился — впрочем, смущаться его тоже учила Вика: «Не надо этой вашей провинциальной распальцовки. Деньги, мол, пыль на ветру, и весь я из себя — не подступись. Люди должны доверять вам. А для этого вы должны вести себя так же, как они. Любить, бояться, смущаться…»

И вопрос бывший Смола ей тоже задал человеческий:

— Скажите, Вика… вы счастливы?

— Да, — ответила она искренне и быстро. — Да. Я сижу в своей квартирке. Она небольшая, но уютная, и окна выходят на набережную. Здесь так спокойно — особенно сейчас, не в сезон. И так приятно заниматься тем, что нравится… Целыми днями пишу. А вечерами езжу на Сан-Марко пить кофе. Меня никто не дергает, никто не достает. Да, я счастлива.

— А не страшно это? — Глаза Антона Ивановича горели от любопытства. — Не страшно постоянно входить в контакт с потусторонним миром? — Он процитировал: — «Известный психолог Повалеев утверждает, что регулярное общение с умершими людьми может привести к проблемам с психикой».

Вика усмехнулась:

— Видите ли, в чем дело…

Она задумалась. «Да ладно, подумаешь! Даже если и начнет он трепаться — никто ему не поверит. А коль поверит — мне уже все равно. Имя сделано».

И Вика тихо сказала:

— Дело в том, что я мечтала написать роман с самого детства. И написала, и его напечатали. Только… вы же знаете, как бывает со всем новым. С новым товаром. С новой книгой. С вами, наконец, — с новоявленным филантропом…

Антон Иванович смотрел на нее во все глаза. В тарелках стыла нетронутая лазанья. Вика продолжила:

— Итак, мой роман вышел, мечта детства сбылась. Только… он лежал в магазинах на дальних полках, и никто его не покупал. И мне стало так обидно! Вот тогда я и придумала всю эту легенду. С письмом от бабушки. Со снами, которые я якобы записывала… Потом разработала концепцию, обсудила ее с коллегами. Вложила в свою раскрутку все деньги — абсолютно все, что скопила на черный день. Мы наняли парапсихологов — эти мошенники с удовольствием подтвердили, что письмо, якобы пришедшее от бабушки на мой компьютер, создано не человеческими руками. Мы наняли известного психиатра, который выступил в прессе с заявлением, что я абсолютно здорова и единственное мое отличие от остальных — в экстремальных экстрасенсорных способностях. И люди с удовольствием подхватили эту легенду. И раскупили этот роман. А потом его уже и настоящие критики заметили. И западные рецензенты… А парапсихологи — уже не купленные, а обычные — стали писать, что «автор, судя по психолингвистическим особенностям текста, и в самом деле входит в контакт с потусторонней силой».

Она улыбнулась:

— Вот и весь секрет, Антон Иванович. Роман мой — самый обычный, я вас уверяю. Таких — худших, лучших, без разницы — во всем мире продается полно. Просто я догадалась, каким образом мне выделиться из общей массы…

— Значит, ты все это придумала? — выдохнул Антон.

— Ну да.

— И бабушки тоже не было? — уточнил он.

— Почему же. Была, — вздохнула Вика. — И я часто ее вспоминаю. И скучаю о ней. И ставлю свечки за упокой ее души.

— То есть… ты нормальная? — Антон Иванович вдруг перешел на «ты». — И никакие покойники к тебе не приходят? Ты самая обычная, такая же, как я?

Вика хмыкнула:

— Ага.

И тут бывший Смола задал ей вопрос, за который Вика от всей души поставила ему пятерку с плюсом.

Он посмотрел на нее долгим, внимательным, мудрым взглядом и медленно проговорил:

— А бабушка?.. Бабушка… Она на тебя не обидится?

Вика с полуслова поняла его. Она вздохнула и чистосердечно сказала:

— Я много размышляла над этим… И… я думаю… Я думаю, она меня простила… Она меня всегда прощала. Как и я ее…

Вика повертела в руках бокал с мартини и тихо, полушепотом добавила:

— Она меня очень любит.

Лягушка Летняя сказка

Зеркало в ванной — лучшая вещь в квартире. Волшебное оно, что ли? Или просто света здесь мало? Поглядишься в него — и душа аж поет. Чем не царевна? Глаза — огромные, взгляд — надменный, волосы — роскошные. Только дворца не хватает.

Марина улыбнулась своему отражению. Хорошо быть красивой! И вообще — все у нее хорошо. И друг, Костик, — классный, и работа — шикарная, а уж отпуск в такую жару — еще лучше, весь отдел обзавидовался! И у Костика — тоже отпуск, и они — вместе поедут на море! Или — в горы, или… решим, решим! Как хорошо, когда солнце плавит асфальт, а ты сидишь себе в прохладной квартире и выбираешь, куда поехать отдыхать. На Мальдивы, конечно, не хватит, но есть Турция, с чистым и теплым морем, с кебабом и обжигающим кофе. Есть Египет — разноцветные рыбки, акваланги, пахлава и свежевыжатый сок на завтрак. А Испания — паэлья, сангрия, фламенко? А Италия — настоящая пицца и лучшие в мире шмотки! И совсем скоро столичная бледность сменится загаром, а слегка располневшие бедра похудеют в морских волнах, и Костик, она знала, начнет злиться, когда в ее сторону станут поглядывать восхищенные иностранцы.

— Костик, ну давай поскорей выбирать, куда едем! — приставала она.

А Костик, зануда, все размышляет. Он все время такой: сначала раз сто отмерит. Посомневается. Все просчитает…

Знакомый психолог сказал Марине, чтоб она на Костю не злилась: «Закон компенсации, милочка. Ты — шебутная, он — спокойный. У тебя в голове — ветер, у него — компьютер. Терпи, лапочка, с твоим характером тебе такой друг и нужен. Ты — гоночный болид, а он — твой ограничитель скорости».

Сначала Марина покорно ждала. Подсовывала Костяну рекламные проспекты. Расхваливала скромную простоту Европы и экзотику Азии. Но тот упорно темнил. Заводил странные разговоры о «поддержке отечественного производителя». Выступал с монологами об «экономичном планировании бюджета». Расхваливал «первозданные красоты российской природы».

Марина расстроилась и насторожилась: «Неужели куда в глушь позовет? К деревенской родне?! Или, того хуже, в поход на байдарках?!!»

Байдарки Марина ненавидела лютой ненавистью. «Раз так — поеду сама. И подцеплю симпатичного мулата», — мрачно решила она.

Но в пятницу, в последний рабочий день, Костик улыбался столь широко и счастливо, что у Марины на душе потеплело. Лукошко с привозной, синтетической клубникой, вино, свежекупленные махровые полотенца… И триумфальный взмах самолетными билетами:

— Мы едем в поселок моего детства! В Абрикосовку!

— Куда-куда? — встрепенулась Марина.

— На Черное море!

— В Турцию?

— Нет, на наше Черное море, на Кавказ! Я туда в школе на каникулы ездил! Знаешь, как там шикарно!

* * *

Поселок Абрикосовка прятался меж невысоких лесистых гор. Из аэропорта долго ехали перевалами, дорога то карабкалась вверх, то, извиваясь, ухала вниз. Водила, нанятый в аэропорту Краснодара, форсил пред столичными гостями. Ревел движком, визжал тормозами, пылил по обочине, обгоняя справа тихоходные фуры. Костя упорно и безуспешно просил шофера «слегка сбавить газ». Марина жадно вдыхала озоновый запах гор и далекого моря.

— Кость, а водные мотоциклы там будут? — кричала она сквозь рев мотора.

Костя сиял, обещал ей и мотоциклы, и парашюты, и «акулу» — пластмассовую колбасу, на которой можно кататься, прицепившись к мощной моторке.

— А ресторанчики? А массаж? А теннис? — не отставала Марина.

— Все, все, милая, будет!

И Костя закрывал ей рот поцелуем, и рука его ласково ползла по Марининой коленке, и водила тактично прекращал посматривать на них в зеркальце…

Абрикосовка встретила ярким закатным солнцем и запахом перезрелой клубники. Марина увидела смешной, маленький рынок, прилавки, заваленные клубничными горами, отдыхающих с перемазанными ягодой лицами…

— Клубнику! — выкрикнула она.

— Будет! — радостно откликнулся Костя.

— Сейчас!

— Своя клубника будет! Прямо с грядки!

Машина пронеслась по центральной улице, свернула в переулок, потом — в следующий, забираясь все выше и выше.

— А где же море? — удивилась Марина.

— Море близко! Здесь все близко! Вот здесь, пожалуйста, остановите…

Марина, обалдевшая от дороги, от самолета и горных перевалов, выпрыгнула из машины. Водитель заглушил мотор, в уши ударила восхитительная, немосковская, тишина — только далекий петух возвещал о наступлении вечера. Костя расплачивался, Марина жадно разглядывала окрестности. Какие милые домики! И навесы, все увитые виноградом! И шезлонги в уютных дворах, пред цветочными клумбами… Им навстречу уже спешила хозяйка, целовала Костю, причитала, каким он стал взрослым, любопытно разглядывала Марину… Отвела их в отдельный домик. Маленький, квадратный, он стоял на пригорке, полускрытый инжировыми деревьями. Со стола улыбались коротконогие южные розы, в открытые окна бился теплый морской сквозняк.

— Распакуемся? — предложил Костя.

— Нет, на море!

— Так одежда помнется же!

— Уже помялась! Купаться! Купаться!

Костя хотел возразить. Но взглянул ей в лицо и безропотно полез в чемодан за плавками-полотенцами.

— Пирог! Специально пекла! — запротестовала хозяйка, когда они вышли из домика.

— Антонина Матвеевна, милая, мы не голодные, мы купаться, велосипед мой цел? — зачастил Костя.

Женщина улыбнулась. Прикрыла пирог полотенцем. Вздохнула:

— Цела, цела твоя развалина. Бери вон, в сарае. А Марина пусть на моем ехает.

И они понеслись сквозь южный вечер, мимо белых пятен домов, по висячему мостику через обмелевшую речку, по старинному парку, где терпко пахло эвкалиптами… Море ждало их, нежно шелестело теплой водой. Они сдали велосипеды милой пляжной сторожихе, и бросились в пену несильных волн, и поплыли наперегонки, и Марина выкрикнула, задыхаясь от скорости и терпкого запаха йода:

— Костик! Ты просто супер!

* * *

Марине было двадцать три, Костику — столько же. Но людям сторонним казалось, что ей — лет шестнадцать, а ему — ближе к тридцати. Марина — бесшабашный матрос. Плывет по жизни нахально, без карты и курса, спотыкается о рифы, дрейфует на опасных льдинах. Экзамен? Спишу. Работа? Найду по объявлению. Даже в отпуск и то ушла внезапно. Просто потому, что очень захотелось. Костику такого разгильдяйства не понять. Он совсем не такой, он капитан, у него все серьезно, с компасом и секстантом. Марина любила Костика, но иногда так на него злилась! Случайно достаются билеты на моднейшую премьеру, а Костик не может, у него в расписании курсы английского. «Да плюнь ты на них! Подумаешь, разик пропустишь! Нагонишь потом!» — горячится Марина. А Костик хмурится, молчит — и идет-таки на свои скучные курсы. Или направляются они в пиццерию, там рекламная акция, салат-бар плюс пиво почти забесплатно. Весело, музыка, пиво хмелит, вкусная еда радует, Костя сыплет комплиментами. Официантка приносит карту десертов, а там — чудо-мороженое, с орехами, шоколадом, черносливинами. Разве удержишься? Костя, конечно, платит за ледяное чудо. Но злится:

— Мариночка, солнце, ну пойми! Мне не жалко этих шести долларов! Но дома я тебе такое же мороженое за полдоллара сделаю!

Ну что с ним поделаешь, с этим Костей… Ведь действительно — вроде не жадный. Просто зануда.

В Абрикосовке Костик изо всех сил старался вести себя идеально. Но занудство все равно иногда побеждало. Берут они, например, водный велосипед, и норд-ост уносит их чуть не в Турцию. Весело? Весело! А Костик ворчит, что обгорели и заплатили в итоге за целых пять часов проката. Или вот парашют, с которым можно болтаться за моторкой. Классно же! А Костя — давай причитать:

— Мариночка! Опасно! Парашют — подозрительный, лодочник, кажется, пьяный…

Но все-таки Костя старался, он изо всех сил старался. Они посещали местные ресторанчики с сомнительного вида шашлыками, пили кофе по-восточному, играли в теннис в самое дорогое, предвечернее время. Костя ей даже кукурузу на пляже покупал — по десять рублей за кочан, хотя на грядке у их квартирной хозяйки имелись сотни абсолютно бесплатных початков.

Антонина Матвеевна их баловала. Закармливала пирогами и тонкими, как пергамент, блинчиками. Варила вкуснейшие супы из собственных овощей. Украшала свежесобранную клубнику шапочкой взбитых сливок. Костя в обмен чинил ей чайники-утюги-розетки, и даже лентяйка Марина слегка приобщилась к хозяйству, нашла свою прелесть в поливании огорода: настоящий бег с препятствиями. Дотянуться до баклажанчиков, скрывшихся в дальнем углу… Балансируя на носочках, миновать россыпь клубничин…

Настоящие споры-ссоры начались только через неделю. Миляге Антонине Матвеевне пришлось срочно уехать в Краснодар к заболевшей внучке, и в первое же самостоятельное утро Костик потребовал каши.

— Каши? — удивилась Марина. — Зачем?! Есть же клубника, и булки мы вчера на пляже купили…

— Не хочу булок, — закапризничал Костя. — Тебе что, сложно кашу сварить?

Марине было несложно. Знать бы только, как это делается… Кажется, в молоко нужно сыпать манку… В общем, каши не получилось. В графу «убытки» попали: литр молока, два стакана крупы и новенькая кастрюлька. Костя сначала ворчал, потом смеялся. А вечером они снова поссорились. У Костика оторвалась пуговка на любимых шортах, а неумеха Марина пришила ее так, что пуговица снова отвалилась и безвозвратно затерялась где-то в винограднике, где они занимались любовью.

— Неужели тебя мама таким элементарным вещам не учила? — искренне недоумевал Костя.

Из-за пуговицы он расстроился, она какая-то особая была, с чьим-то там гербом.

— Если ты такой умный, сам и пришивай! — огрызалась Марина.

— Но это женское дело, — возражал он. — Мои сестры и готовить умеют, и шьют, и вяжут…

— Зато сидят в школьных училках, — парировала Марина. — А у меня — университетский диплом, карьера, зарплата, перспективы.

— Ну, а если дети пойдут? — возражал рассудительный Костя. — Как же ты им будешь кашу варить?

Марина пока не задумывалась о детях. Будут дети — будем и думать. А сейчас ей просто хотелось вдосталь напиться свободы, моря, танцев, легкого грузинского вина. Костька же портит ей все настроение своими занудными разговорами. «Вот они, издержки Абрикосовки, — грустно думала Марина. — Поехали б в Турцию — и никакой каши варить не пришлось бы. А пуговицу любая горничная за доллар бы пришила…»

Но, к счастью, Костя, раздобревший от отдыха, недолго кручинился о своей эксклюзивной пуговке. Марину простил, шорты заколол булавкой, и они отправились в самый модный абрикосовский ресторан — в устье реки, под могучими тополями. Захватили самый лучший угловой столик, ели баклажанчики с орехами, запивали их терпким домашним вином, танцевали под фальшивое, но искреннее пение местного оркестра: «Как уп-пои-ии-тельны в России вечера…» Марина прижималась к крепкому Костиному плечу, и чувствовала его сильные руки на своей талии, и думала нежно: «Ах ты, зануда… Но зато с тобой так надежно…» На Абрикосовку наваливалась ночь, разыгрался ветер. Тревожно шумели тополя, вдалеке сердилось-шумело море. Марина и Костя, веселые и чуть-чуть пьяные, шли пешком домой, навстречу теплому, буйному норд-осту, и абрикосовские собаки радостно лаяли им вслед… Брести от ресторанчика до дому оказалось далеко, они шли почти час. Уставшие, не стали даже пить чаю, быстро поцеловались на ночь, плюхнулись по кроватям и провалились в сладкий отпускной сон. Ветер трепал занавески, шелестел брошенной на стуле одеждой и играл их волосами…

* * *

Лягушка проснулась поздним вечером. Спала она всегда в зарослях винограда, днями здесь темно и прохладно. Только тут и можно жить, когда такая жара кругом! А сейчас, когда закатилось солнце и воет-волнуется ветер, пора выходить на прогулку! Лягушка полупала глазками, потянула лапки. Прыг — и она уже в цветнике. Прыг — попала на теплый после жаркого дня бордюр. А это еще что за тряпки развеваются на ветру? А за ними — черный, теплый квадрат… Прыг-прыг, ее подхватывает кто-то сильный, ничего себе, какие порывы ветра, и она уже падает на что-то мягкое, жаркое. Прыг, прыг…

— Ой, мама, мама! — раздается громкий, отчаянный визг.

— Марина! Что? Что?!! — вскакивает с постели Костя.

— Ай! Кто это! Костя! Костя!!!

Он спотыкается о брошенный у кровати шлепок, врезается в стул… дотягивается наконец до выключателя. Смеется.

— Марин, успокойся… Это лягушка! Всего-навсего лягушка! В окно, наверно, запрыгнула.

— Лягушка?!

Она с ужасом смотрит на темно-зеленый бугорок в его ладонях. Лягушка сидит смирно, мерцает глазами-бусинками, шевелит перепончатыми лапками.

— Фу, гадость какая! — с отвращением говорит Марина.

И эта дрянь прыгала по ее щеке!

— Почему гадость? — не соглашается Костя. — Смотри, какая она хорошенькая…

Марину передернуло. И снова она подумала: «Зачем, зачем я поехала в эту глупую Абрикосовку! Каши, пуговки, теперь того пуще — по дому лягушки прыгают!» И Костя, кажется, считает, что это в порядке вещей! Поглаживает гостью по спинке, приговаривает:

— Испугалась, малышка, бедная…

Просто смотреть противно!

Он подходит ближе к Марине:

— Ну что ты боишься? Смотри, какая она аккуратненькая… Хочешь — потрогай.

— Убери ее! — взвизгивает Марина. Нервы от этого Костика уже на пределе! — Сам своих лягушек трогай! Или целуйся с ними!!!

Костя спокойно отвечает:

— А что? Вот возьму и поцелую.

К ужасу Марины, он наклоняется и чмокает лягушатину в холодный болотный нос.

— Фу, не могу смотреть!

Марина в ужасе отступает, прыгает на кровать, вжимается носом в стену. И вдруг слышит мягкий, хорошо поставленный женский голос:

— Приветствую тебя, повелитель…

Она приподнимается. Что за наваждение?! Входная дверь распахнута, и на пороге стоит девушка, в дурацком кокошнике и с дурацкой косой. Ее платье стелется по полу, глаза опущены долу, но, надо признать, девка чудо как хороша. Костька на нее во все глаза уставился.

— А ну, пшла вон отсюда, — выпаливает Марина.

Ну и дурацкий же сон ей снится! Но гостья на нее — ноль внимания. Подгребает к Костьке (бедрами, зараза, так и трясет!), преклоняет пред ним колени. Ее коса — густая, дрянь! — волочится по полу.

— Что вам угодно, мой повелитель?

Марина хочет вскочить с кровати, но у нее не получается, ее к ней будто приклеили. А Костик меж тем принимает девахин поцелуй и вежливо спрашивает:

— Девушка, вам кого?

— Как кого? Вас, — хлопает бесстыжими зенками она. — Я теперь ваша собственность.

Современное, не сказочное слово «собственность» режет Марине ухо. Она презрительно говорит:

— Под царевну-лягушку косишь, шалава?!

Девка по-прежнему на нее фунт презрения. Пялится на Костика, как на бога, приговаривает мягким речитативом:

— Господину угодно массаж? Или ванну с розовым маслом? Может быть, ужин, чай? — Она понижает голос и интимно добавляет: — Или желаете — меня?..

А Костька, гад, пялится ей на сиськи и благостно внимает!

— Так, а ну пошли вон отсюда! Оба! — рявкает Марина.

Девица слушается. Она встает с колен, протягивает Косте холеную белую руку… Он, млея, подхватывает ее под локоток… Стукнула дверь. Ушли… За окном по-прежнему бесится ветер. Марина щиплет себя за ладонь: проснись, проснись скорее! Но не выходит. Все остается по-прежнему: и свет в комнате, и пустая Костина кровать, и даже его забытые пляжные шлепки… И тогда Марина оборачивается к стене и начинает горько плакать.

* * *

Проснулась Марина поздно. Ни следа вчерашнего шторма. В окна ломится солнце, нахально чирикают воробьи.

— Костька… Кость… — говорит она, не раскрывая глаз. — А какой мне дурацкий сон снился…

Ответа нет. Марина подскакивает на кровати. Постель Кости пуста, и его одинокий шлепок из вчерашнего сна застыл на том же самом месте. А в комнате до сих пор горит электрический свет.

— Что за чушь… — бормочет Марина.

Торопливо накидывает халат, бросается во двор… Костик босиком колдует над электрической плиткой, бьет в сковородку яйца. Она бежит к нему, не разбирая дороги, топча хозяйкины цветы. Обнимает, утыкается носом в крепкое плечо:

— Костик, милый! Ты тут!

Он удивленно откликается:

— А где же мне быть?

Отстраняется, солит свою яичницу, предлагает:

— Ты завтракать будешь?

Марина радостно, чуть не плача, шепчет:

— Буду, конечно, буду! Ты только подожди, я сейчас тебе кофе сварю. А хочешь, гренок пожарю? С молоком, сахаром, знаешь, какие вкусные?!

— Чего это с тобой? — не понимает он.

Яичница на сковородке подгорает и разъяренно шипит.

— Уйди, уйди, Костян. Я дожарю, — торопливо говорит Марина.

— Да ты не умеешь! — улыбается Костя.

— Умею! — решительно отвечает она. И твердым шепотом добавляет: — А не умею — так научусь.

* * *

Освоить яичницу, гренки и кашу оказалось совсем не сложно. И даже забавно. Кухонная наука — это вам не скучное шитво, здесь и пофантазировать можно, и эксперименты поставить. В конце концов, и царевны должны уметь готовить! Добавляешь в яичницу болгарский перчик, помидорчики, кинзу — вот тебе и испанский колорит, Костик аж урчит от восторга. А как кардинально улучшаются гренки, если посыпать их домашним овечьим сыром! Марина даже сметанник собственноручно испекла, хотя Костя пугал, что выпечка — это высшая стадия кулинарного искусства. Но у Марины пирог с первого раза вышел что надо: и взошел, и пропекся, и не подгорел.

Костик долго не верил в сказочное превращение Марины-лентяйки в Марину-хозяйку. Смотрел на нее подозрительно, ждал подвоха. Но, как и все мужики, к хорошему вскоре привык. И когда Марина, подвязанная кокетливым фартучком, плюхала перед ним блюдо с аппетитными гренками и подносила кофе, его плечи расправлялись от важности…

Отпуск продолжался. Днями пропадали на пляже, вечерами — по дискотекам и ресторанчикам. Марина изменилась и в светской жизни. Костя только глазами хлопал, когда вместо безапелляционного «купи два бочкарева» она ласково спрашивала:

— Костюш, я б «бочкарева» выпила… А ты какое пиво хочешь?

Или:

— Ой, из «Титаника» песня… Может быть, потанцуем?

— Что с тобой стало, Маришка? — недоумевал Костя. — Ты такая мягкая стала, ласковая…

— Тебе не нравится? — кокетливо улыбалась она.

— Что ты! Тебе это очень идет…

Он подозрительно взглядывал на ее довольное, разглаженное лицо и добавлял:

— Может… ты того, залетела?

Она хохотала:

— Не дождешься!

И добавляла тихо:

— А может быть, и дождешься. Через годик-другой…

Костя кивал:

— Согласен. Через два года нам по двадцать пять будет. Самое время для первенца.

«Вечно ты со своими планами-графиками», — раздраженно думала Марина. Но молчала. Она больше не станет его подкалывать, не станет с ним спорить. Потому что дурацкий, явственный, остро-правдивый сон про царевну-лягушку никак не идет из головы…

В последний день отпуска они проторчали на пляже с двенадцати до пяти, в самое жаркое время. Марина пряталась от солнца то в море, то под зонтиком, а Костя, решивший увезти с юга эксклюзивный загар, отчаянно обгорел. О прощальном походе в ресторан пришлось забыть. Костя еле добрел до дома и рухнул в постель. Марина мазала его кефиром и прикладывала ко лбу прохладное полотенце. Но все равно у Кости поднялась температура, кожа заполыхала красными пятнами, он лежал грустный и тихонько постанывал. Марина напоила его чаем со льдом, сунула таблеточку аспирина… И решила: домашние средства здесь не помогут. Косте нужен крем от солнечных ожогов. И она его достанет. Чего бы это ей ни стоило.

В ближнем к дому сельпо о подобных кремах даже не слыхивали. Но одна из покупательниц вошла в положение, напрягла извилины и отправила Марину в центр поселка, к рынку: там, кажется, целый лоток со всякими кремами есть.

Марина бодро прошествовала через Абрикосовку и без труда отыскала на рыночной площади палатку, украшенную крупной вывеской: «ОЖОГАМ ОТ СОЛНЦА — БОЙ!» Отлично, цивилизация, оказывается, докатилась и до Абрикосовки. И французские кремы есть, и польские, и даже эмульсия нового поколения, где-то она про нее читала, что ожоги заживают в момент.

— Мне «Эвелину», и «Амбр Солер», и…

Она подняла глаза на продавщицу и ойкнула.

За лотком стояла царевна-лягушка! Только уже без кокошника и без роскошной косы. Обычные, выжженные югом патлы и довольно-таки толстоватые ноги, обтянутые мини-юбчонкой. И громадные сиськи, так и лезут наружу из-под грошовой маечки. Вот уродина!

Девушки смотрели друг на друга. Марина — ошарашенно, «лягушка» — смущенно.

— Ты… ты…

— Здравствуйте, Марина, — пролепетала продавщица.

Марина, все еще охваченная суеверным ужасом, прошептала:

— Ты кто?

— Я — Костина подруга, — опустила глаза «лягушка».

— В каком это смысле?!

— С детства. Мы играли вместе…

— И что? — наступала Марина.

— Давно не виделись. И вот он приехал. И мы встретились. Случайно. На улице.

— И?!.

— Кофе попили. В кафе. Он меня пригласил. Вспоминали, как мы в детстве в театр играли. Он и попросил меня… — «Лягушка»-продавщица осеклась, опустила глаза. Прошептала: — Попросил… Разыграть вас… — А потом вдруг закричала: — У нас с ним ничего не было! Мы вас просто разыграли, и все!..

— Спасибо за представление, — ледяным тоном произнесла Марина. И резко отвернулась.

Эх, дура я, дура! Стараюсь! Готовлю! Ластюсь! Думала, высшие силы мне предупреждение послали — чтоб любила Костика, берегла, ценила! А вместо сна-вещуна — провинциальная комедия! Но как все срежиссировали хорошо, черти! И я, идиотка, поверила! Ну нет, я вам этого так не оставлю!

Марина властно сказала:

— «Эвелину» мне дай, «Амбр Солер» и эмульсию. Да не суетись ты — не эту! Вон, синяя упаковка…

«Лягушка» послушно и суетливо побросала тюбики в пакет.

— Вот ваши крема… — прошептала она. — Извините, Марина, пожалуйста… Мы же хотели как лучше…

— Кому — лучше?! — выкрикнула Марина.

Отвернулась от горе-царевны и двинулась прочь с рынка.

Устроить Косте скандал — немедленно? Или чуть подождать? До выздоровления?

* * *

То ли чудо-эмульсия, то ли ласковые Маринины руки быстро подняли Костика на ноги. В полночь, когда южная луна засияла в полную силу, они уже сидели в гамаке в зарослях винограда. Вдыхали теплые запахи, слушали сверчков, следили за светлячками. Вдалеке по-прежнему шумело море, но шумело уже не для них, завтра с утра они улетают.

— Сказка… Настоящая сказка… — бормотал Костя. Обнимал ее, целовал, гладил.

Марина отдавалась его сильным объятиям. Мысли метались: «Предатель. Но как целуется! Зануда. Иван-дурак хренов. Местечковый шутник…»

— О чем ты думаешь, милая?

— Да так… просто считаю звезды.

«Сказка. Костик придумал для себя сказку. Что ж, завязка у сказки вышла. Только чем она закончится?»

Марина тоже обнимала Костика, и прятала лицо на его сильной груди, и шептала:

— Какой ты красивый и сильный…

И слова ее были правдой. А мысли все равно летят вскачь.

«Это было даже забавно — готовить гренки, пришивать пуговицы. Любопытно хоть раз в году побыть послушной царевной-лягушкой, золушкой-рабыней. Но в Москве он от меня этих глупостей не дождется! Да и вообще — останусь ли я с ним в Москве? Зануда. Хлюпик. Хотя нет, в Абрикосовке он возмужал, раскрылился… И даже почти не нудит. Так что в итоге вышло, что всем хорошо? А что? Я готовку и шитво освоила, а Костик со своим занудством вроде покончил. Прямо хоть новый раздел семейной психотерапии основывай — сказкотерапию» .

— Ты меня любишь, Маришка? — между тем требует Костя.

И Марина, не колеблясь, отвечает:

— Здесь, в Абрикосовке, — люблю.

Она решила: тут, в приморском поселке, сказка закончится, как и положено в сказке, хеппи-эндом. А вот что будет в Москве? Посмотрим.

Может, там водятся другие сказочные персонажи? Ну, например, Гарун аль-Рашид. Или — кот в сапогах.

Или — принц на белом коне.

Сердцем на восток

Алексей Данилов, художник двадцати двух лет от роду, подъехал к клубу на собственном «Фольксвагене»-«жуке». И автомобиль, примерно вдвое старше Алексея, и сам художник являли собой самое живописное зрелище.

Машина была расписана всеми цветами радуги, так что напоминала клубок перьев жар-птицы. Прежний хозяин уверял, что некогда на автомобиле ездил Джордж Харрисон. Врал, конечно. Но от этого Данилов любил и холил своего «жучка» не меньше.

Художник захлопнул дверцу автомобиля. Сам он выглядел сегодня вечером даже более прикольно, чем «жучок». Нынче Данилов щеголял в серебристом плаще с красным подбоем и в серебристого же цвета штанах. На голове его красовалась маска из папье-маше: точь-в-точь добрый инопланетянин, как их представляют создатели голливудских фильмов, — большие глаза, высокий зеленый лоб, милая улыбка. Маска была выполнена с большим искусством (над ее созданием художник проработал весь прошлый уик-энд), так что случайный наблюдатель, увидевший Данилова, непременно бы воскликнул: «Вот он! Вот он, настоящий, подлинный инопланетный гость! Где же агенты Малдер и Скалли? Где Академия наук?!»

В отличие от «жучка», который носил свое радужное оперение постоянно, Данилов надел маску, равно как и плащ с серебристыми штанами, сегодня первый (и, наверное, последний) раз в жизни. В будни ему приходилось одеваться в водолазки и строгие брюки. Заокеанские хозяева его дизайнерской фирмы ни за что не позволили бы своим сотрудникам посещать присутствие в серебристых плащах с красным подбоем — даже таким талантливым и высокооплачиваемым, как Данилов. Спасибо хоть галстуки не заставляли носить.

Сегодня, субботним вечером, художник вырядился в инопланетянина на карнавал по случаю Хеллоуина. На балу обещали конкурс костюмов, и Данилов заранее предвкушал, как трехлитровая бутыль мартини, что сулили в качестве первого приза, оттягивает ему руку.

В самом радужном настроении Данилов поспешил к клубу. Осенняя прохладная ночь охватила его. Водители-«бомбилы», коротавшие досуг у своих тачек в ожидании клиентов, с изумлением воззрились на него. При виде инопланетянина они, казалось, потеряли дар речи.

— Эй, парень, да на тебе лица нет! — наконец весело выкрикнул один из шоферюг.

— Может, тебе похмелиться надо? — участливо спросил другой.

И все весело заржали.

— Н-га пуэн-га бенго гело пуэн-го, — гортанно проговорил Алексей на разработанном им инопланетном наречии, что, разумеется, означало: «Приветствую вас, жители планеты Земля!»

— Вась, кажись, он тебя обложил, — весело предположил один из водителей, и они снова расхохотались.

Художник сделал группе «бомбил» непонимающе-приветственный жест и поспешил ко входу.

У входа его уже ждал друг-«пират». Дима нацепил черную повязку на глаз, голову укутал красной банданой, мощный торс прикрыл тельняшкой. На плече его сидел попугай — не настоящий, разумеется, а плюшевый, из отдела мягкой игрушки. Натуральная шкиперская бородка удачно дополняла пиратский костюм.

— Н-га пуэн-га, Д’ъима! — приветствовал компаньона Данилов.

«Пират» внимательно рассмотрел его одеяние и с оттенком зависти проговорил:

— А ты хорош, сто якорей мне в глотку!

Вместе они вошли в клуб. С гостей в карнавальных костюмах входной платы не брали, и, несмотря на то, что друзья не испытывали по жизни особых материальных затруднений, эта халява их порадовала. Вместе они поднялись по крутой лесенке в зал. Данилов расправил волосы рукой.

В зале уже изо всей мочи грохотала музыка. Она звучала так громко, что пол вибрировал под ногами. Казалось, будто полутемные стены то расширяются, то сужаются в такт с биениями басовых звуков. Публики имелось изрядно. Большинство танцевало. Кое-кто сидел в полутьме за столиками. Данилов с удовольствием заметил, что не одна пара девичьих глаз обратила на него свое внимание, достаточно благосклонное.

Метрдотель проводил их к заказанному столику. Уселись. Данилов бегло осмотрел толпу. Масок имелось больше, чем он ожидал, но никакая не шла в сравнение с его. Все те же черти, змеи, Дракулы, Фредди Крюгеры, цыганки, Зорро, негритянки и Кармен.

К их столику подошла официантка. Перекрикивая музыку, в самое ее ушко друзья сделали заказ. «Пират» попросил джин с тоником, Данилов — воды со льдом. Данилов принципиально не принимал ничего искусственно взбадривающего. Никаких сигарет, травы, таблеток, марок. Может, только пару легких коктейлей за вечер. Организм должен уметь веселиться и расслабляться самостоятельно. Для этого есть музыка, движение и девушки.

Да, девушки… В глобальном смысле план сегодняшнего вечера был очевиден. «Пират» с «инопланетянином» его даже не обсуждали. Итак: сперва они расслабляются и танцуют, подыскивая и проверяя — на глаз, на запах, а если получится, на ощупь и на вкус — кандидаток. Потом пикируют на отобранных. Охмуряют. Остаток ночи проводят в квартире Данилова — по счастью, двухкомнатной.

Данилов даже представить себе не мог, каким драматическим исключением из обыденного времяпрепровождения окажется его сегодняшняя ночь.

…Ее он приметил почти сразу. Она была в костюме восточной женщины, дщери гарема. Однако одеяние являло собой компромисс между суровыми нравами Востока и свободой европейского найт-клуба. Животик открыт, словно у турецкой танцовщицы. Руки оголены, ноги соблазнительно скрыты под легкими полупрозрачными шальварами. На оголенных запястьях и лодыжках — браслеты. Лицо задрапировано паранджой. Оставлена только щелка для глаз. Глаза, насколько можно заметить, лукавые, смешливые, черные. Движения рук в танце неповторимо плавны и изящны.

Возле нее на танцполе уже увивались двое каких-то хлыщей. Данилов, верный своему принципу: если действовать, то действовать не медля и не раздумывая, — единым духом допил ледяную воду и устремился по танцполу, рассекая танцующих, к восточной незнакомке. Как раз окончилась одна мелодия, двое хлыщей взяли тайм-аут, и Данилов оказался лицом к лицу с девушкой.

Глаза ее встретили его благосклонно. Загремела музыка — сто сорок ударов в минуту. Данилов сделал несколько па, не отрываясь глядя девушке в глаза. Она не отвела взгляда, ответила ему двумя движениями, полными изящества.

Все громче музыка, все яростней ритм… Они ничего не говорят друг другу — да и мудрено услышать хоть слово в этаком грохоте. Они танцуют друг против друга. Движения незнакомки, как и положено, быстры, однако странным образом исполнены восточной неги. Данилов тоже танцор не промах. Он импровизирует нечто инопланетное. Двигаясь перед девушкой, Алексей по-прежнему не отрываясь смотрит ей в глаза. Незнакомка столь же пристально и даже, как кажется художнику, призывно глядит на него своими лучащимися глазами в щелочку паранджи. Их взгляды похожи на детскую гляделку, на скрещивающиеся клинки, на поединок лазеров. В них больше эротики, чем в ином объятии.

В таком же положении, один напротив другого, они импровизируют еще один танец. Данилову жарко под его маской. От пота солоны губы. Взгляд девушки, и движения, и завораживающий ритм — все это действует на него гипнотически: на секунду ему кажется, что он впадает в транс. Только глаза напротив, мельканье обнаженных рук, всполохи огней, ритм, сдавливающий уши… Мерно подпрыгивающая толпа… Трое-четверо заводил-танцоров на сцене… Данилов видит это как в полусне…

Музыка наконец стихает, но диск-жокей тут же ставит новую мелодию. Данилов по первым же аккордам слышит, что это старинная и прекрасная «Hotel «California» , и он делает шаг к восточной незнакомке, нагибает в легком поклоне голову, приглашая ее на медленный танец. Она кладет ему руки на плечи. Они оказываются удивительно близко — ближе, чем можно было представить еще минуту назад. Даже странно в первый момент, что он уже не видит ее глаз. Его ладонь ложится ей на спину. Спина ее влажна от пота, и это возбуждающе, трогательно и щемяще.

Теперь они столь близки, что могут поговорить в грохоте музыки. Данилов знает, как многое зависит от первой фразы, поэтому он тщательно обдумывает ее. Произносит так близко, что его губы почти касаются ее ушка: «Я с планеты Б’Гхор. Мы там размножаемся почкованием». Она искренне смеется и утыкается в его плечо. Он, кажется, оправдал ее ожидания.

Данилов ведет партнершу. Она доверчиво-послушна его рукам. Из-за ее плеча он мельком оглядывает зал. Друг-«пират», кажется, тоже не промахнулся: он танцует с дивчиной в украинском национальном костюме, с лентами в волосах. Ее необъятный бюст горячо вздымается у самой пиратовой бороды. Заметив взгляд Данилова, «пират» за ее спиной поднимает вверх палец: все, мол, пучком, идет по плану. Данилов прикрывает глаза. Сейчас, рядом с незнакомкой, этот жест «пирата» представляется ему чересчур циничным.

— Но знаете ли вы, — продолжает Данилов, развивая свой успех, над ушком незнакомки, — что на нашей планете Б’Гхор умеют любить. В сердцах каждого бгхорянина живет легенда о прекрасной девушке с далекой Голубой планеты. Она прячет свое лицо под вуалью…

Девушка смеется, отклоняя голову от его шепота. В зале совсем притушили свет, а щемящая, волнующая мелодия все длится, длится…

«Боже, что за чушь я несу», — думает Данилов и продолжает говорить и говорить прямо в ее маленькое розовое ушко:

— …И каждый, каждый взрослый бхгорянин мечтает достичь Голубой планеты и оказаться в ее объятиях. И тогда он может произнести Самые Главные Слова, и это будет означать для него наступление Великого Блаженства…

Она уже не смеется, но улыбается, он чувствует это. От нее веет незнакомыми восточными, но легкими духами. Данилов бережно сжимает ее талию, и ему кажется, что он никогда еще не дотрагивался до талии более нежной и сладострастной. В зале совсем гасят свет, и они оказываются в полной темноте. Песня уже подходит к концу.

— Что же это за слова? — впервые слышит Данилов ее голос — он оказывается кокетливым и серебристым, и вопрос звучит в самый подходящий момент.

— О, эти слова, — отвечает Данилов, его губы касаются ее ушка, — звучат как «Н’га нъюну нъю!», что по-бгхорянски означает: «Я люблю тебя!»

Музыка кончается, над залом зависает страннозвучащая, ослепляющая и оглушающая тишина. Он по-прежнему держит ее в своих объятиях. Она чуть отступает, высвобождаясь. И тут происходит неожиданное. В полной темноте — он чувствует происходящее по легчайшему дуновению от ее движений — она откидывает свою паранджу и целует его в губы. Он отвечает ей. Она вырывается и ускользает.

Данилов стоит оглушенный. В его жизни бывали разные поцелуи. Страстные, фальшивые, холодные, завлекающие, мелкие, старательные, ученические, упрямые, уступающие, съедающие, по-матерински нежные… Но такого еще не было ни разу. Это был поцелуй человека, понимающего и принимающего тебя. Всего, без остатка. И если получасом раньше, когда Данилов подходил к девушке, он чувствовал себя, словно охотник, вскидывающий ружье, а еще через пятнадцать минут, глядя в глаза незнакомки, подозревал, что влюбляется, то теперь он, кажется, впервые в жизни понимает, что он… что он ее… что он ее в самом деле… в самом деле любит…

И тут на сцене вдруг что-то магниево блеснуло, ослепительно грохнуло. Зажегся ярчайший, нестерпимый свет. Данилов невольно зажмурил глаза. Где-то в вышине раздался усиленный репродуктором бой часов. Бум! бум! бум!.. Пробило двенадцать ударов. Данилов проморгался. Девушки рядом с ним не было. Толпа танцующих стояла неподвижно, глядя на блистающую сцену. Данилов беспомощно озирался. Незнакомки не видно. А на залитую светом сцену выбежал вертлявый, узкоплечий хлыщик. Схватил микрофон.

— Добрый вам вечер, добрейший вечерок, милствые государи и государыни, — скороговоркой проговорил конферансье, — бон суар, дорогие товарки и товарищи, дамы и господа, ледис энд джентльменс!

Приветствуя сам себя, конферансье вскинул руку. В зале раздалось несколько жидких хлопков. Данилов продолжал оглядывать зал. «Пират», глядящий на сцену уже в обнимку с «хохлушкой», сделал ему приветственный жест. Данилов не ответил.

Незнакомки нигде не было видно.

— Сейчас мы приступаем, — развратным голоском продолжил конферансье, — к самой волнительной, кулиминационной ноте вечера. Наши условные часы пробили условную полночь — и что это означает? А это, господа и товарищи, означает, что пора сорвать все и всяческие маски и обнажить друг перед другом свою сущность!.. Хорошо сказал, да? — спросил у зала ведущий, напрашиваясь на овацию (редкий аплодисман был ему ответом). Ничуть не смущаясь, хлыщ продолжил: — Наше высокоуважаемое жюри, в составе которого Валентин Юдашкин, Юбер Живанши, Ив Сен-Лоран и Коко Шанель… (многозначительная пауза)… не присутствовали! Тем не менее наше многомудрое жюри подвело итоги творческого состязания среди вас, мои дорогие друзья!.. Итак! Третье место и ма-аленькую бутыль шампанского от клуба и от наших дорогих спонсоров получает… получает Пират! Прошу на сцену!

Пират-Дима оставил свою «хохлушку» и стал пробираться к сцене. Более-менее горячие хлопки приветствовали его. Данилов перестал озираться. «Ну мало ли куда она делась, — успокоенно подумал он. — Придет». Он не верил, что его внезапная любовь может вот так исчезнуть, оставив его посреди зала с горящим поцелуем на губах.

— Второе место и бутыль ша-ампанского побольше, — продолжал нести чушь конферансье, — получает… получает… вот уже сейчас получит… Инопланетянин!

Взоры обратились к Данилову. Раздались хлопки. Он прошел сквозь любопытную толпу к сцене.

Конферансье одарил его влажным рукопожатием и литровой бутылкой шампанского. Данилов сорвал с себя маску. Ему похлопали. Со сцены он оглядел весь зал, все столики. Ее по-прежнему нигде не было.

— И, наконец, пер-р-рвое место! — продолжил за его спиной вертлявый хлыщ (Данилов возвращался со сцены, сжимая никому не нужную бутыль). — Его получает Дитя Востока, Дочь гарема!..

Раздались аплодисменты. К сцене никто не шел. Народ принялся оглядываться. Нет, никто не пробирался на подиум.

— Где Дочь Востока, Дитя гарема? — призывно спросил конферансье. Ни малейшего шевеления в зале. — Эй, Гюльчатай!.. Зухра, Лейла! — в третий раз позвал вертлявый со сцены.

— А Саид не нужен? — выкрикнул кто-то из толпы. В окружении шутника засмеялись.

Незнакомка не находилась.

— Ну что же, дамы и господа, милостивые государи и государыни, наверное, наша гостья с Востока отошла, чтобы поправить… поправить свою паранджу. Она непременно вернется, и мы обяз-зательно вручим ей эту чудесную трехлитровую бутыль от нашего сегодняшнего спонсора! Да-да, будем уверены, что Гюльчатай еще откроет свое личико!.. А сейчас — сейчас перед вами выступает группа «Ногу свело»!!! — Толпа взвыла. — И я передаю свой микрофон лидеру группы Максиму Покр-р-ровскому!

«Вау!» — взревела толпа. Девушки запрыгали и захлопали.

Данилов вернулся к своему столику.

Дима-«пират», без банданы, попугая и наглазной повязки, сидел уже рядом с «хохлушкой». Его призовое шампанское было откупорено. Данилов со вздохом поставил на столик свой подарок.

— Познакомься! — прокричал приятель, пытаясь перекрыть первые аккорды группы. — Это Оксана!

«Хохлушка» протянула Данилову ладонь лодочкой.

— А где твоя? — бесцеремонно прокричал «пират». Данилов пожал плечами.

— Мальчики, танцевать! — капризно проговорила Оксана, встала и потянула Диму за руку. Тот покорно пошел. Данилов остался сидеть.

Прошло еще десять минут. Пятнадцать… Полчаса… Незнакомка не появлялась. И вдруг Данилов с внезапной отчетливостью понял, что она не придет. И когда он подумал об этом, полутемный зал показался ему еще темнее. Стены будто приблизились, потолок начал опускаться прямо на него. Данилов вскочил и бросился вон.

Толпа бесновалась и подпрыгивала, вздымая вверх руки. «Рамам-ба хара мам-бу-ру!» — хрипел со сцены Покровский. Зал хором подпевал. Одна из танцорш, словно в экстазе, трясла головой.

Данилов осмотрел все закутки клуба. За барной стойкой сидели совсем чужие люди. В единственном туалете, одновременно и мужском и женском, никого не было. «Да что я творю?» — с досадой подумал Данилов. Но он все-таки сбежал по ступенькам вниз. У раздевалки тусовались посторонние личности. Юный гардеробщик читал Гессе.

— Скажи, — нетерпеливо постучал по стойке Данилов. Юноша поднял от книги затуманенный взор. — Тут не одевалась такая девушка — восточная, в шальварах и парандже? — Сердце его замерло в ожидании ответа.

— Одевалась, — равнодушно кивнул гардеробщик.

— Давно?!

— Да с полчаса назад.

Данилов бросился к шкафоподобным охранникам у входа. Задал тот же вопрос. Затаив дыхание, ждал ответа, уже зная его.

— Ушла, — безразлично подтвердил охранник.

— Куда? С кем?

— Ну, это уж я не знаю, — насмешливо бросил шкафообразный.

«Может, она ждет меня на улице?» — мелькнула у Данилова безумная мысль. Он выскочил наружу. Конечно, ее там не было. Холодная, пустынная ночь, люминесцентные огни — и больше никого.

— Боже! Черт! Фак! Шит! Гадство! — проорал Данилов и, словно обиженный маленький мальчик, затопал ногами.

Возвращаться в клуб казалось немыслимым. Ночь, танцы, карнавал, суббота — все это потеряло для него всяческое значение. Он пнул банку из-под спрайта — ее звук далеко разнесся по спящей Москве — и направился к своему автомобилю. Уже заведя мотор, он вспомнил, что забыл на столике свою призовую бутылку шампанского. «Ну и бог с ней! — злобно подумал Данилов, выруливая от тротуара. — Пусть Пират пьет!»

…Как ни странно, белый свет следующего дня вовсе не успокоил Данилова. То, что случилось вчера, не представлялось ему ничего не значащей тенью, как он втайне надеялся и как вспоминаются иногда ночные приключения. Он по-прежнему словно чувствовал в руках талию незнакомки. Ее грациозные движения плыли перед его глазами. Его губы ощущали ее поцелуй, казалось, еще ярче и мучительней, чем ночью.

Новая мысль пришла Данилову в голову. Не успев толком выпить кофе, он бросился из своей холостяцки запущенной квартирки обратно в клуб.

Днем в воскресенье заведение выглядело более чем пустынным. Охрана равнодушна, гардероб закрыт, бармен принимает товар, давешний конферансье за столиком в углу хлебает щи. Ко всем живым существам Данилов подступал с вопросами. Что за девушка? Видели ли ее здесь раньше? Не знакомая ли она кого (раз уж получила первый приз)? Может, кто-нибудь хоть что-то знает о ней? И от всех он получал ответы — искренние, он видел это, любовь обострила его зрение и интуицию: никто ничего о ней не знает, никогда нигде раньше не видел.

Данилов остался во мраке клуба на весь день (шло воскресенье). Пил кофе, кока-колу, съел бифштекс, заказал бутылку минеральной… Он наблюдал, как к вечеру клуб оживает, приходят первые посетители, потихоньку разогревают себя и зал диск-жокеи… Ко всем служащим заведения Данилов приставал с расспросами про девушку. Его принимали за сыщика, а скорее за сумасшедшего. Но никто ничего про незнакомку не ведал. Всякий раз, когда в зал входил новый посетитель, сердце у Данилова вздрагивало. И всякий раз то была не она. Бесплодно просидел он в «****» до двух часов ночи и потащился домой, донельзя расстроенный и разбитый. Его уже не радовала ни осенняя прохлада, ни красавец «жучок», ни обычно вдохновляющий его пустынный московский ночной пейзаж…

…Назавтра был рабочий день, и Данилов явился в присутствие на сорок минут позже срока, разбитый и равнодушный ко всему. Вскоре приехали на переговоры заказчики. Данилов потащился в переговорную комнату. Директор всегда просил его присутствовать на обсуждениях. Бывало, что он выдавал шефу кардинальную идею сразу после того, как заказчики уходили. За это его в фирме и ценили. Но нынче был не его день. В ответ на приветствия гостей Данилов не шутил, как всегда, а лишь вяло улыбался. Рецепционистка-секретарша принесла всем кофе. Данилов равнодушно выслушивал требования заказчиков. Те — как желают всегда и все на свете заказчики — хотели, чтобы их буклеты и плакаты, стенды и макеты рекламных объявлений выглядели: а) красивыми, б) стильными, в) не такими, как у других, г) лучше, чем у «Пепси», «Нескафе», «Липтона» и всех других фирм, вместе взятых.

— Ну, такими, — пощелкал в воздухе пальцами заказчик, толстый армянин, — чтоб ты, как их увидел, сразу б захотел купить!.. Можете девок нарисовать, даже голых.

— Как у «Пирелли»? — выскочил директор.

— Не знаю, как там у Пирелли-шмирелли, но таких, чтоб их сразу купить захотелось!

Через два часа бесплодной болтовни и жизнерадостных директорских уверений в том, что они сделают все так хорошо, что просто пальчики оближешь, Данилов наконец-то смог уединиться в своем закутке. Позвонил на ресепшн, заказал себе еще кофе. Рецепционистка-секретарша принесла, игриво улыбнулась художнику, но, не дождавшись даже «спасибо», надула губки и упорхнула к себе.

Перед внутренним взором Данилова парила фигурка незнакомки, двигались ее руки, пылали ее глаза. Губы до сих пор помнили вкус ее поцелуя. Данилов со вздохом включил компьютер. Работать не хотелось. Он достал из стола бумагу, взял карандаш. Посмотрел бессмысленно в окно. Рука его сама стала набрасывать абрис незнакомки. Изгиб ее руки. Она в танце. Крупно: ее глаза.

Зашел Дима-«пират».

— А! — жизнерадостно закричал он, увидев рисунки. — Все бабы, все бабы! А «хохлушка» — прелесть! — «Пират» почмокал. — А куда ты делся? Мне пришлось ее на дачу в Малаховку тащить!.. Что, Гюльчатай свою искал? — Он заржал, кивнув на рисунки. — Ну и как, нашел?

Данилов молча покачал головой. «Пират» снисходительно похлопал его по плечу:

— Давай-давай, тренируйся!

Заглянул в даниловский закут и директор. Кивнув на рисунки, сухо спросил:

— Это что?

— Это?.. — Данилов покраснел. — Это эскизы к новому заказу.

— А ну дай глянуть. — Посмотрел, хмыкнул: — А что, может быть, и так… Но лучше давай-ка подумай о моделях. Кого пригласим, как и кто их будет снимать…

Директор ушел, но Данилов задумался совсем не о моделях и не о том, кто их станет фотографировать. «Кто она? И как мне ее искать? — мучительно размышлял Данилов. — Что я о ней знаю?.. Разрез глаз?.. Изгиб руки? Тембр голоса, сказавшего одну-единственную фразу? Вкус поцелуя — одного-единственного поцелуя?»

…Весь вечер после работы и половину ночи Данилов провел в клубе «****». Это была единственная зацепка, единственная ниточка. «Если она побывала там однажды, — думал он, — то знает сюда дорогу. И, значит, рано или поздно придет».

В тот вечер она не пришла.

А назавтра все повторилось. Он клевал носом на работе, поглощал в бесчисленных количествах кофе, который уставали таскать ему секретарши, через силу пытался работать, а к вечеру опять помчался в клуб.

И опять ее там не было.

Как не было ни послезавтра, ни два дня спустя, затем в клубе был выходной, и Данилов наконец отоспался. Он возлагал особые надежды на уик-энд, но ни в пятницу, ни в субботу, ни в воскресенье ее опять не было.

«Что ж я так тупо ее выслеживаю! — вдруг подумал он, бреясь утром в понедельник. (Зеркало в ванной отражало изможденный лик, горящие глаза, ввалившиеся щеки.) — Я же творческий человек! Отчего бы мне не применить детективные способности? Метод Эркюля Пуаро. Или, допустим, Ломброзо. Или учение доктора Фрейда?.. Не знаю, что уж там писал по поводу маскарадов венский ненормальный психоаналитик, но разве в карнавальном костюме не отражается личность хозяина? В том, что именно он хочет скрыть своим костюмом, а что подчеркнуть?.. Взять, к примеру, меня. Если вдуматься: почему я переоделся тогда не кем-то другим, а именно инопланетянином?.. А?.. Да потому, что, буду откровенен перед самим собой, считаю, что я совсем не такой, как прочие люди; я иной, инакий. Иначе мыслящий, иначе чувствующий — совершенно особенный! Вот она — правда. Вот почему ты выбрал именно этот костюм!.. А Дима — отчего он оделся пиратом? Да оттого, что он пиратом себя видит. Именно таким хочет быть: агрессивным, напористым, раз-раз — и взял на абордаж!.. Ну, а тогда зададимся вопросом: почему она избрала для себя паранджу? Зачем играла в восточную женщину?.. — Данилов залез в ванну, включил горячую воду. Впервые после встречи в клубе у него забрезжила надежда, и он даже начал вслух декламировать: — «Кто она: царевна? Дочь полей? Княжна?..» — Врубил ледяную воду, от контраста перехватило дыхание. — Может, — подумал он, когда пустил теплую и пришел в себя, — она восточная женщина? Армянка, азербайджанка, персиянка? Фу, тогда получается все плоско!.. Неинтересно. И у нее совсем иной, не восточный разрез глаз… А может, она своей паранджой хотела подчеркнуть, что она — одна из?.. Одна из гарема… Ну, то есть, что она — одна из команды, из коллектива, из большой и дружной семьи… Нет. Насколько я знаю женщин, ни одна никогда не считает себя одной из… Для них хуже нет оскорбления, чем сказать: «Ты похожа на NN » — пусть эта NN хоть Мерилин Монро… Тогда почему она выбрала паранджу?.. Может, она хотела сказать своим нарядом, что бессловесна и покорна?.. Но зачем же она тогда, черт возьми, от меня убежала?!»

Нет, ничего у него не вырисовывалось. Он вышел из ванной и в одном полотенце на бедрах прошелся по квартирке. Ничего не получалось. Ни тупо сидеть в исходной точке — клубе «****», ни придумывать на основании карнавального наряда незнакомки ее психологический портрет… Психологический портрет… Портрет…

И тут его осенило. Ведь он художник — значит, он должен написать ее! Написать!

…Все следующие десять дней Данилов посвятил тому, что работал над портретом незнакомки. Он рисовал ее такой, какой он ее помнил. Десять вечеров кряду после службы, а также все выходные он запирался дома, отключал телефон, питался сплошной пиццей — и работал, работал… Впервые за полтора последних года он пользовался не компьютером, а писал на холсте. Набрасывал эскизы… Он изображал ее такой, как запомнил: паранджа, прорезь для глаз, летящий изгиб руки… Наконец на одиннадцатые сутки он добился, чего хотел: девушка на портрете была неотличима от оригинала. Единственное, чего он боялся: что его память приукрасила ее.

Пока он самозабвенно работал, пошли и улеглись снега. У «жучка» сел аккумулятор. Данилов стал ездить на работу в метро. Оказалось, там ходит очень много девушек, и он напряженно всматривался в них. Дважды его сердце давало перебои: ему казалось, что это она. Он бежал следом, бесцеремонно хватал за руку, разворачивал, вглядывался… Разочарованно отступал, убегал, не извинившись…

Он попросил своего приятеля по училищу выставить портрет девушки на вернисаже у парка Горького. Продавцы на вернисаже жались под крышами деревянных павильончиков, пили много чая и водки. В павильоны задувала поземка. Покупателей было мало — в основном иностранцы. У них особым спросом пользовались матрешки и ушанки.

Знакомый посмеялся, но портрет незнакомки выставил. К изображению Данилов приложил объявление. Эту листовку он набрал на лазерном принтере в формате А2:

…

ПОРТРЕТ НЕ ПРОДАЕТСЯ!

РАЗЫСКИВАЕТСЯ!

WANTED!

Тот, кто узнал на этом портрете

свою знакомую (или тем более себя) —

пожалуйста, позвоните по телефону……

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ГАРАНТИРУЕТСЯ!

ВОПРОС ЖИЗНИ И СМЕРТИ!

HELP! ПОМОГИТЕ!

Прошло еще четыре недели. Заказчик-армянин отверг первый вариант макетов, предложенных Даниловым.

Алексей купил новый аккумулятор, поставил зимнюю резину и снова стал ездить на «жучке». Еще четырежды он побывал в клубе «****» и раза три посетил другие клубы. На объявление с портретом откликались только шутники (или шутницы — последние, звоня ему, возможно, имели в виду нечто большее, чем просто розыгрыш). «Пират» с сожалением наблюдал за Даниловым и пытался знакомить его с «безотказными (по его словам) телками». Данилову это было неинтересно до отвращения. Рецепционистки-секретарши наперебой говорили Данилову, как он осунулся и похудел.

Подходило католическое Рождество. Все ждали Нового года. Народ сметал в магазинах подарки. Данилову было некому и нечего дарить — разве что духи маме. С двадцать пятого декабря по седьмое января в фирме, где он работал, объявили каникулы. Пират зазывал в Словакию кататься на лыжах. Данилов решил, что лучше поедет на старую родительскую дачу: будет топить русскую печь, в одиночестве спать, читать и писать.

На двадцать четвертое декабря в конторе наметили традиционную вечеринку. В этот раз она должна была пройти, в целях корпоративной экономии, не в ресторане, а прямо на рабочих местах. В шесть часов собрались в переговорной комнате. Столы блистали икрой, шампанским, рыбой, маслинами и апельсинами. Собрались всей фирмой: два содиректора — с русской и французской стороны, дизайнеры, «мэна’геры» (как в шутку называли здесь менеджеров по работе с клиентами), компьютерщики, курьеры, все четверо секретарш-рецепционисток. Данилов был хмур и бледен. Только сейчас он вдруг с безнадежностью понял, что поиски его ни к чему не приведут. Он впервые задумался о том, что ему надо забыть незнакомку. Ее поцелуй на его устах звучал уже слабым дуновением, словно давно забытый запах духов.

Откупорили шампанское. Директор с французской стороны произнес тост. Выпили. Ему ответил российский содиректор. Данилов впервые в жизни пил шампанское наравне со всеми. В голове с непривычки зашумело. «Пусть идет все к черту, — с мрачной решимостью подумал он. — Напьюсь!» После третьего тоста в комнате стало угарно. Разряженные сослуживцы заговорили наперебой. Стол подвергся разграблению. Данилов не принимал участия в общем разговоре. Он взял бутылку, подпер стену и молча подливал самому себе шампанского. Ему вспомнилась та бутылка, что он выиграл два месяца назад в клубе «****». «К черту, к черту, к черту! — злобно говорил он сам себе. — Забыть, забыть, пора забыть!» После четвертого или пятого бокала сослуживцы показались ему вдруг необыкновенно милыми. «Вот, к примеру, Пират. Пижон, конечно, и нахал, но, в сущности, хороший парень; между прочим, добрый и ранимый… А вот девушки-секретарши: принарядились все к празднику, наслаждаются обществом и мужским вниманием, — как они хороши! Может, приударить за кем-то? Что я в самом деле живу анахоретом? Гоняюсь за призраком? Жизнь-то продолжается… А одна из них — как ее, Люда? Лена? — очень даже ничего… И чем-то похожа на Незнакомку… Улыбается… И на меня глазами посверкивает… Может, за ней мне и приударить?..»

— У меня есть тост! — вдруг прокричал, перекрывая шум, из своего угла Данилов. Все замолчали и удивленно воззрились на него — на всех совместных мероприятиях из Данилова и слова нельзя было вытянуть.

Чувствуя обращенные на него взгляды, Данилов подошел к столу, развязно налил себе в бокал водки, воздел его над головой и хмельным голосом проговорил:

— За вас! За вас, м-мои дорогие! Я вас всех люблю!

Все засмеялись и зааплодировали. Эффект был таким, словно бы заговорила Джоконда. Данилов залпом хлопнул водку. Народ взялся хлопать еще пуще.

Довольный произведенным эффектом, Данилов отошел в свой уголок. Вскоре в голове его помутилось. «Да я никак пьян», — с изумлением подумал он. Розовые огни расплывались в его мозгу.

Вдруг он почувствовал на своем локте цепкую руку. Это был «Пират».

— Пойдем, — потянул он его.

— К-куда? — Губы не слушались, и ноги не слушались, и в голове клубился блаженный туман. Как приятно было впервые за два месяца забыть о незнакомке, клубе, парандже… О поцелуе, о портрете…

«Пират» повлек его куда-то. Данилов безропотно подчинялся. Они прошли мимо тихих полусонных столов офиса. Данилов ощущал блаженное примирение с чужой волей.

«Пират» завел его в кабинет босса. Усадил Данилова на скользкий кожаный диван.

— Давай поспи, — пробурчал он и мягко уложил Данилова.

— Нельзя… я пойду… со всеми… — пробормотал Данилов.

— Спать! — прикрикнул «Пират» и вышел из кабинета. Данилов силился встать — и не мог. Комната сделала оборот вокруг него. Раз. Другой. Он почувствовал тошноту, но через секунду уснул. Просто провалился в черную яму.

…Сон его оказался блаженным. Ему снился поцелуй. Это был тот самый поцелуй, которым одарила его незнакомка в клубе, — не холодный, не страстный, не игривый, не уступающий, но понимающий, принимающий, любящий… Тот поцелуй, что могла дать ему всего одна женщина во всем мире. Он почувствовал, что просыпается, и изо всех сил пытался продлить сон, потому что понимал, что наяву незнакомка и ее губы растают без следа.

Как ни не хотел этого Данилов, он все-таки проснулся. Он не понимал, что с ним и где он находится. Все вокруг было темно. Алексей лежал, одетый, навзничь. У его изголовья сидела девушка. Прохладная ее рука лежала на его горячем лбу. Это был не сон.

Она молча наклонилась и еще раз поцеловала его. И это тоже не было сном. Опять тот самый поцелуй. Тот самый, что он ощутил тогда во мраке клуба, тот самый, что он искал все эти долгие недели, тот самый, что только что снился ему. Это походило на блаженство.

Через минуту — а может, через век — она оторвалась от него.

— Кто ты? — испуганно, не веря в свое счастье, пробормотал он.

— Я — она, — весело проговорила девушка. Это был тот самый голос, голос с серебряными колокольчиками.

— Как… Как ты нашла меня?.. — прошептал он, привставая на своем кожаном ложе.

— Я всегда была здесь, — со смехом ответила она.

«Здесь… здесь…» — отозвался в нем ее смех. И вдруг он все понял. Истина ослепила его. Она — одна из тех, кого он не замечал, кто молча таскал ему кофе, кого он видел в офисе каждый день…

— Боже… — выдохнул он. Потом крепко схватил ее запястье. — Я тебя никуда не отпущу!

— Будем надеяться, что теперь — нет, — легко и весело отозвалась она. И добавила лукаво: — Раз уж ты так долго искал…

Нагадали убийство

Римке в последнее время везло на убийства. То ли она их сама своим неугомонным характером притягивала, то ли место работы — детективное агентство Паши Синичкина — сказывалось… Но обо всем по порядку.

Новогодние каникулы рыжекудрая секретарша проводила дома, в родном городе. Бой курантов, как в семье было заведено исстари, встретила с родителями. Прочие выходные проводила с друзьями и подружками, благо их на родине осталось ох как немало. Ходили на лыжах в близлежащих лесах, в кафешках часами просиживали, в баньке парились. На святки Римму и еще четверых подружек пригласила к себе в загородную избушку Эля Черногрядская.

— Гадать будем! — возбужденно предложила она. — Как раз самое подходящее время для гадания, от Рождества до Крещения… Крещенская вода с нас потом все грехи смоет!

— Тебе-то зачем, Элька, гадать! — усмехнулась в ответ Римма. — У тебя муж уже есть.

— А ты думаешь, раз муж есть — значит, жизнь кончена? — парировала подруга. — И гадать больше не на кого? И желать нечего?

Девушки, старые знакомые, отправились на свой гадательный девичник вшестером. В загородный домик их отвез муж Эли Черногрядской — Иван. Разместились все в его машине — пусть стареньком и праворульном, но «Лэндровере». И даже в багажник на крыше ухитрились уместить пять пар лыж — все, за исключением Римки, завтра собирались кататься.

«Лэндровер» надсадно гудел, карабкаясь в гору. Домик Черногрядских располагался на высоте метров пятисот над уровнем моря. С вьющейся петлями дороги открывался чудный вид на их родной город, что располагался у подножия горы, в котловине. Иномарка старательно месила снег. На изрядно занесенном зимнике навстречу им не встретилось ни единой машины. А с неба продолжали сыпаться белые хлопья.

— Эдак я вас и забрать отсюда не смогу, — озабоченно промолвил Иван.

— Ничего, — хихикнула Эля, — до весны мы тут и без тебя проживем. Припасов хватит.

Иван Черногрядский высадил девушек у заснеженного крыльца избушки. Он даже не помог им сгрузить с крыши лыжи — не выходя из машины, уехал. От глазастой Римки не укрылось, что перспектива провести вечер в городе в одиночестве Элиного мужа явно вдохновляла. А его молодая жена, в свою очередь, вздохнула с видимым облегчением, когда супруг скрылся с глаз долой.

Для начала девочки растопили печь. Когда дрова занялись и в охотничьем домике стало ощутимо теплее, взялись за еду. Каждая из них захватила на пикник свое коронное блюдо. Римка порадовала подружек всегдашними крутонами из семги. Элька испекла пирожки с капустой. Маня по кличке Масяня представила на суд традиционный оливье с нетрадиционными наполнителями — красной икрой и раковыми шейками. Света Курочкина, оправдывая свою фамилию, выступила с цыплятами табака с изумительной хрустящей корочкой. Инга Щеколдина подошла к делу основательно и выкатила огромное блюдо холодца. И, наконец, Алена Тихорецкая, завзятая вегетарианка, порадовала собравшихся фруктовым салатом.

После обеда, сдобренного, чего греха таить, парой бутылочек горячительного, девушки приступили к гаданию. За окном стремительно темнело. Сперва отдали дань традиционным предсказаниям — на картах. В тот вечер карты явно благоволили подружкам. Ни одной они не сулили ни пустых хлопот, ни казенного дома. Дальняя дорога выпала только Римке — которой и без того завтра надобно было возвращаться в Москву. Зато в конце странствия ее ждал бубновый король, коим в итоге и должно было успокоиться сердце. «Уж не Пашка ли Синичкин наконец проснется?» — подумалось девушке.

Затем гадали на воске. Расплавленные нити опять рисовали всем благостные узоры: свадебную фату, ребеночка, гоночный автомобиль, пальмы…

Потом хозяйка предложила для разрядки погадать на книге. Подружки встретили Элину идею хохотом и восторгами. Гадать на книжках их научила еще в девятом классе крутая литераторша Ольга Олеговна. Со временем этот обряд прижился. За годы святочной практики подруги перепробовали множество разнообразнейших книг, от «Горя от ума» до «Комментария к Уголовному кодексу», однако установили, что самые смешные результаты дает гений Пушкин. К тому же — если предсказания не забывались, а тщательно записывались — выяснилось, что Александр Сергеевич еще и среди других авторов (не говоря уже о картах и воске) — самый проницательный. Спросила у него, к примеру, в прошлом январе Масяня, долго ли ее престарелый кот Шиллинг еще протянет. Томик «Онегина», открытый наугад, немедленно выдал ответ:

…И днем и вечером одна…

И что вы думаете? К середине апреля котик ушел на свиданку на ближайшие крыши — и не вернулся. Бедная Маня и в самом деле одна осталась.

Но ладно бы только про четвероногих! Солнце русской поэзии обычно и про парней все точно угадывало, и про работу и учебу — поэтому за нечеловеческую проницательность книжное гадание они любили. К примеру, когда Черногрядская спросила на Святки три года назад, выйдет ли она замуж, дивный гений ответил ей:

…Расстался с музами, женился…

И точно: тем же летом Элька выскочила замуж за Ивана Черногрядского.

При том никто не вспомнил, что процитированный стих Пушкина имеет продолжение:

…В деревне, счастлив и рогат,

Носил бы стеганый халат…

А это продолжение, судачили, для Эльки весьма актуально, потому как красавец Черногрядский ни единой юбки, поговаривали, не пропускал.

Однако Элька, несмотря на поразительную проницательность первого поэта России, веры в него не теряла. Итак, она достала с полки затрепанный томик «Евгения Онегина».

— Ну-с, барышни, — провозгласила она. — Кто первый? Задавайте гению вопросы.

Открыть гадание вызвалась Римка.

— Скажи, о дорогой дух Александра Сергеича, — вопросила она, воздевши очи горе, — может быть, я и вправду влюблюсь в своего начальника, Пашку Синичкина?

— Давай говори! — в азарте воскликнула Эля. — Страница, строчка?

— Пятьдесят третья страница, четвертая строка снизу, — Римма выдохнула первые цифры своего телефона. Хозяйка зашуршала листами. Девчонки затаили дыхание. Эля нашла нужную страницу, усмехнулась и зачитала вслух:

…Привычка свыше нам дана: замена счастию она…

Все захихикали.

— Вот так, Риммочка, — прокомментировала бойкая Масяня, — ничего у тебя с твоим очаровашкой детективным боссом не выйдет!.. А ну-ка, мне нагадай, встречу ли я молодого-красивого-богатого?.. Тридцать первая страница, десятая снизу!

Хозяйка послушно перелистала страницы и прочла:

…с ней обретут уста мои

язык Петрарки и любви…

— О! — засмеялись все наперебой. — Масяня за иностранца выйдет!..

— По-итальянски говорить научится!..

— Он ей сонеты будет читать!..

— На гондоле возить!

— А ну, мне давай! — вдохновленная успехом подруги, воскликнула вегетарианка Алена Тихорецкая. — Да не про парней!.. Скажи мне, дух Александра Сергеича, как у меня с деньгами в этом году будет? Надоело копейки считать!.. Девятая страница, вторая строчка снизу!

Пушкин откликнулся на зов Алены следующим стихом:

Всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных…

Все захохотали, а Алена всерьез рассудила:

— Может, и впрямь мой питерский дядюшка преставится? Он у меня богатенький…

Засим гадали и Светке Курочкиной, и Инге Щеколдиной — но у них вышло нечто невразумительное. Может, потому, что Курочкина возжелала узнать, купит ли ей папаня пусть подержанную, но иномарку, а Инга — поступит ли она наконец в аспирантуру.

— Нечего умничать! — закричали на них девчонки.

— Пушкин в своем девятнадцатом веке и слов-то таких не слышал: иномарка, аспирантура!..

— Будьте проще, и гений к вам потянется!

Кукушка на часах с маятником прокуковала восемь раз. За окном продолжалась настоящая метель. Снежинки торкались в окно и падали ниц.

— Ну, давайте-ка, пусть Пушкин теперь мне всю правду скажет! — воскликнула хозяйка. — Что у меня с моим мужем будет, Ванечкой Черногрядским! — И сама же себе загадала страницу и строчку: — Сто сорок четвертая, четырнадцатая сверху!

Начала листать потрепанный томик, открыла нужное место. Вчиталась — и побледнела. Вчиталась — и едва не отшвырнула книгу в сторону.

— Что там? — спросила чуткая Римка.

— Да чепуха, вранье, — отмахнулась мгновенно расстроившаяся Эля.

— Нет, скажи! — закричали девчонки наперебой.

— Так нечестно!..

— Сама про нас все узнала, а мы?

Черногрядская нахмурилась, но все ж таки открыла «Онегина». Через силу прочла:

…под грудь он был навылет ранен;

дымясь, из раны кровь текла…

На последнем слове ее голос сорвался. В избушке воцарилась тишина. Света Курочкина неуверенно протянула:

— Да чепуха это все! Вранье!

— Надо ему позвонить! — встревоженно воскликнула Эля.

Вытащила из своей сумочки мобильник, накинула на плечи дубленку и выскочила из избы в метель. Девушки переглянулись, но ничего не сказали. Кукушка прокуковала четверть девятого.

Через две минуты Черногрядская вернулась. Она выглядела еще озабоченней. Сказала:

— Ванька не отвечает. Длинные гудки проходят, но трубку он не берет…

— Ну, мало ли… — неуверенно проговорила Курочкина. — Спать лег человек… Или хоккей смотрит…

— Мне надо вернуться в город, — безапелляционно молвила Эля. — Сердце теперь не на месте.

— Как вернуться? — воскликнула Римка. — Пятнадцать километров пути. Автобусы уже не ходят, и ни одной попутки в такую погоду не будет.

— Вот и хорошо, что не будет, — упрямо сказала Черногрядская. — Проблем меньше, приставать шоферня не станет.

— А если заблудишься? — вопросила Инга. — Темнота, метель!

— Да ладно! — отмахнулась Элька. — Я здесь двадцать пять лет по окрестностям хожу, каждую кочку знаю!

— Ну, тогда и мы с тобой пойдем, — произнесла Масяня, однако голос ее звучал неуверенно. Ни ей, ни кому бы то ни было еще явно не хотелось выбираться на холод и шлепать пятнадцать километров пешком до города.

— И думать забудьте! — прикрикнула на подруг беспокойная жена. — Через два, много через три часа дойду до города. Убежусь, что с Ванькой все в порядке, и он меня назад отвезет. Почаевничайте тут пока без меня.

И Эля, не успели девушки ее задержать, выскочила за дверь. Римка, самая шустрая, кинулась за ней. Выбежала на крыльцо — но спина упрямой подружки уже исчезла за мутной пеленой метели…

…А через три часа, в начале двенадцатого ночи, рыдающая Черногрядская позвонила девчонкам и сказала, что только что добралась до дому и обнаружила своего мужа Ивана убитым. А еще через три часа — девушки сразу снялись и отправились в город — они пришли в дом убитого и услышали, как судебно-медицинский эксперт говорит одному из оперативников: «Смерть Черногрядского наступила от восьми до девяти часов вечера, ни в коем случае не позже половины десятого…»

* * *

Возвратившись в Москву в первый рабочий день нового года, Римка рассказала своему начальнику, частному детективу Паше Синичкину, о святочном происшествии.

— Конечно, — сказала она, завершая повествование, — моя подруга Элька оказалась главным, если не единственным подозреваемым. У нее и мотив был (у какой жены нет причины своего супруга убить?!). Тем более что тот ей, все говорили, изменял. И гадала нам на «Онегине» именно она, и книжка ей принадлежала. И как раз она назвала роковую страницу и строчку.

— Значит, она запросто могла все подстроить… — глубокомысленно заметил Синичкин. — И Пушкин не случайно ей выдал страшное предсказание…

— Да, — закричала Римка, — но!.. Загвоздка-то заключалась в следующем. Как Черногрядская могла покончить с мужем, если судмедэксперт сказал, что он был убит в девять вечера, максимум в половине десятого — а Эля ушла из нашей сторожки в половине девятого? И метель тогда занесла дороги, ни одной машины не было… А пройти по сугробам пятнадцать километров — как минимум три часа нужно…

— Может, у твоей Эли был сообщник, который убил Ивана? Или хотя бы подвез ее на каком-нибудь вездеходе к месту убийства? — заметил Павел.

— Я тоже сначала так подумала, — кивнула Римка. — Но если был сообщник, зачем Эльке вообще понадобилось срываться в город? Сидела бы с нами, свое алиби подтверждала… Нет, сообщник — слишком простое и не объясняющее все факты толкование… И тут… — Она сделала интригующую паузу. — Тут я как раз вспомнила один роман Агаты Кристи. Он назывался «Загадка Ситтафорда». Там была похожая ситуация: люди проводили спиритический сеанс, и дух вдруг сказал присутствующим, что убили их соседа… Помнишь?

— А я не читал, — с блистательной небрежностью откликнулся Синичкин.

— Тогда я тебе тем более расскажу, — с оттенком мстительности молвила помощница, — когда разгадку знаешь, удовольствия от детектива уже не получишь… Так вот, в романе бабушки Агаты от дома, где происходил спиритический сеанс, до того места, где жил убитый, было часа три ходу, и так же, как в нашем случае, метель мела, машины проехать не могли… Один из тех, кто гадал, обеспокоился и пошел навещать соседа… И тоже на него никто подумать не мог, что это он убил. Не мог он успеть. Ведь судмедэксперт установил: замочили человека максимум через полчаса, когда тот из особняка вышел… Но у злодея, оказывается, были припасены неподалеку лыжи, а имение (как и в нашем случае) находилось на горе, и жертва (как и у нас) проживала в долине… Убийца встал на лыжи и довольно быстро — под горку-то! — добрался до места преступления… А девушка по имени Эмили Трефусис, ведущая по своей инициативе следствие, об этом догадалась и убийцу изобличила…

— А ты? — остро глянул на секретаршу Паша. — Ты, Римка, убийцу изобличила?

— Почти, — кивнула девушка. — Я к Эльке пришла и сказала, что все знаю. И чтобы она лучше сама в милицию с повинной явилась.

— Послушалась она тебя?

— Послушалась, — кивнула Римма. — Теперь ее судить будут. Жалко, конечно… Но в деле есть смягчающие обстоятельства: муж, оказывается, не просто ей изменял, а еще и бил ее, и об этом все Элькины подружки на суде скажут, я тоже поеду…

— Все равно твоей Черногрядской светит сто пятая, часть первая. От шести до пятнадцати… — вздохнул Синичкин.

— Давай, Паша, не будем о грустном… Теперь ты видишь: преступники книжки стали читать. И методами, описанными в детективах, пользуются. Пора и тебе что-нибудь, кроме «Советского спорта», прочесть. Хотя бы ту же Кристи….

Синичкин пренебрежительно махнул рукой:

— Враки все это. Твоя Элька книжек начиталась, намудрила — поэтому ее и разоблачили. А дала бы мужу скалкой по башке, может, и обошлось бы: аффект, то-се…

— Ученье — вот чума; ученость — вот причина, — усмехнулась Римма.

— Опять ты со своим Пушкиным, — поморщился Синичкин.

— Это не Пушкин, а Грибоедов!

— Тем более, — припечатал твердолобый Павел.

У ночного костра

Реконструкция реальных событий.

Имена, фамилии, псевдонимы действующих лиц и географические названия изменены.

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности! Агент «Оракул» вышел в заданную точку! Встреча состоялась!

— Вольно, вольно, сержант. Продолжайте наблюдение.

Четверо сидели у костра. Ночь предстояла долгая.

На многие километры вокруг — ни человека, ни жилья. Ни огонька, ни отсвета фар. Ни единого звука, порожденного цивилизацией. Только ветер шумит в кронах деревьев, откуда-то издалека доносится шум горного потока, да в дебрях леса звучат порой голоса его исконных ночных обитателей: вдруг заухает сова, заплачет шакал, засопит, завозится ёж… Горный воздух обморочно чист и свеж, а иссиня-черное небо над головами усыпано мириадами разнокалиберных звезд.

Всполохи разгоревшегося костра ясно высвечивают лица и фигуры сидящих подле него людей. Даже по их позам ясно, что они — не ровня друг другу, они встретились здесь не случайно и не праздно, их собрало дело, а вот какое — пока бог весть…

Один, самый старший, расположился у огня уверенно, по-хозяйски. Живой свет пламени высвечивает его худое морщинистое бритое лицо. В руках у него длинный прут, которым он временами поправляет горящие ветки — словно архитектор строит костяк костра. На голове его сванская шапочка, на плечи накинута бурка, ноги в мягких разношенных сапогах, рядом на земле — большая пастушья сумка. Но он не горец, он настоящий русак, с правильными, благородными чертами лица. На первый взгляд старик занят только очагом, весь сосредоточен на его горении — однако нет-нет да и оглядит тех, кто сидит напротив, и тогда его умные черные глаза вспыхивают пронзительным огнем; взгляд их трудно вынести.

— Вы искали меня, — наконец говорит он глубоким звучным голосом. — Зачем?

Трое других переглядываются. Двое молодых мужчин и одна юная женщина. По их позам и жестам, неуверенным, настороженным, слегка опасливым, можно сделать вывод, что они здесь гости. Они не знают, чего им ждать от нынешней встречи. Одежда их запылена, видимо, они совершили долгий путь. Одеты они так, как в представлении горожан следует наряжаться в дальние походы и вылазки в горы: все трое, даже девушка, в спортивных брюках, заправленных в шерстяные носки. Стопы защищают тяжелые ботинки, торсы прикрывают непромокаемые куртки. На траве лежат два вещмешка и брезентовый рюкзак. А вот с головными уборами у путников разнобой: самый молодой — в кепке с длинным козырьком, тот, что постарше, — в шляпе, а девушка — в войлочной панаме с широкими полями.

Самый молодой порывисто сдергивает с головы кепку.

— Разве это мы нашли вас? Разве не наоборот? Мы здесь расположились. Вы вышли к нашему костру…

Бритый старец, не глядя, отмахивается от него.

— Софистика, молодой человек, софистика… Оставим силлогизмы, пусть в них философы играют… Начнем с простого… Представимся друг другу… Моей настоящей фамилии вам не надобно, зовут меня Алексей Викентьевич, но вы можете называть меня Стариком. Это моя давняя партийная кличка, а сейчас она стала соответствовать действительности, не правда ли?

Он делано смеется. В свете костра становится вдруг видно, какие у него старые руки: мосластые, с вспухшими суставами, вздувшимися венами, усыпанные коричневыми пятнышками — возрастной гречкой.

— В прежние времена, — продолжал он, — вам положено было бы первым делом представить мне даму. — Его глаза остановились на девушке и озорно блеснули, с далеко еще не растраченной магнетической силой. Столько во взгляде оказалось гипнотической мужской страсти, что девушке даже стало не по себе, и она опустила взор. — Однако теперь, — старик скривил рот, — правила хорошего тона, сдается мне, безвозвратно утеряны. Да и, кажется, вы сами едва знакомы друг с другом…

— Вы правы! — воскликнула девушка. — С Аркадием мы встретились всего две недели назад, — она дружески стиснула запястье старшего гостя. — Это он подбил меня поехать сюда на ваши поиски; точнее, не на ваши конкретно, а на поиски чего-то … А с Дмитрием, — взгляд в сторону молодого в кепке, — мы познакомились только вчера, по дороге на Рицу… Поэтому, в нарушение всего этикету, — девушка исковеркала последнее слово и озорно тому рассмеялась, — я представлюсь сама. Зовут меня Софья; не Соня, заметьте, не Сонечка, в этих именах есть что-то сонливое, ленивое… Я не такая, я — Софья, знаете — Вера, Надежда, Любовь и матерь их Софья. «Мудрость» по-гречески, хотя некоторые утверждают, что я очень мало соответствую своему имени…

Старик пристально посмотрел на девушку. Нет никаких сомнений, что ее многословность — от волнения и неизвестности. И еще от смущения, оттого, что он ожег ее мужским взглядом. А ведь девушка чудо как хороша. Правильные черты лица, большие ясные глаза. Она похожа на актрису — из новых, играющую в фильмах. Говорили ли Софье, что она могла бы сниматься в кино? И сделать ослепительную карьеру? Знает ли она, добравшись сюда, на какую долю себя обрекает?

— Очень приятно, Софья, — церемонно поклонился старик. — Вы невзначай представили мне своих спутников. Рад встрече с вами, Аркадий… — Его взгляд остановился на старшем, тот отрывисто кивнул в ответ. — И с вами, Дмитрий. — Самый молодой среди них тепло улыбнулся, сверкнули ослепительные зубы. — Чтобы не растекаться мыслью по древу, давайте начнем.

Старик достал из кармана штанов две игральные кости. Дунул в них, потряс в сухих ладонях. Красноватые отблески костра вдруг сделали его лицо зловещим. Гости во все глаза наблюдали за его манипуляциями. Не раскрывая ладони, старик переложил костяшки в правый кулак. А потом вдруг с силой бросил их через левое плечо. Слышно было, как где-то в темноте они шлепнулись в траву.

— Сколько? — в упор спросил старик у Аркадия.

Тот прикрыл глаза, наморщил лоб… Все напряженно смотрели на него — и наконец он молвил:

— Семь. На одной костяшке три, на другой — четыре.

— Ваша версия? — взгляд Алексея Викентьевича остановился на девушке.

— «Три» — это верно. — Она искоса бросила взгляд на сидящего рядом Аркадия, словно призывая его в свидетели. — А вот «четыре» ли? По-моему, кость упала в траву на ребро, и похоже…

— Слишком много слов, — грозным голосом прервал старик. — Сумма?

Девушка зажмурилась и как в воду бросилась:

— Восемь.

— Хорошо, ответ принят. Ваше слово? — обратился хозяин к Дмитрию.

— Семь, — без колебаний ответствовал самый молодой гость.

Старик смежил веки. На его впалых висках вздулись вены. Он хлопнул в ладоши и раскрыл глаза.

— А сейчас? Кости перевернулись? Какая сумма? — Он устремил свой взор на Диму.

Тот отвечал без запинки:

— Кости как лежали, так и лежат. Сумма — семь, по-прежнему.

— Вы, Софья?

Девушка зажмурилась и потерла лоб.

— Одна костяшка перевернулась на «пять», — наконец изрекла она. — Итого восемь.

— Хорошо. Ваше слово, Аркадий?

— Пожалуй, — неуверенно молвил он, — Софья права. Сумма восемь.

— Ладно, — сказал Алексей Викентьевич. — Пролог будем считать законченным.

— А кто из нас угадал? — влезла девушка. — Мы проверим?

— Зачем? — искренне удивился старик. — Я и так это знаю. И вы, скорее всего, тоже… Хочу спросить: сейчас, до тех пор, пока мы не начали разговор, никто не хочет покинуть наше общество? Позже дороги назад не будет.

Гости переглянулись. Никто не произнес ни слова. Никто не встал.

— Хорошо, — подытожил хозяин. — Тогда я хотел бы услышать ваши истории, пусть первым будете вы, Дмитрий.

Юноша, казалось, растерялся.

— Что вы хотите услышать?

— Что-то ведь привело вас сюда, — дружелюбно пояснил старик. — Вот я и хотел бы узнать, что именно.

— Я до сих пор не понимаю, какая связь между моей историей и вами… — пробормотал Дмитрий.

— Связь есть, уверяю вас, — прервал его старец. — Она неочевидна, но, безусловно, существует…

— Давайте же, Дима, — подбодрила юношу девушка. И добавила с оттенком кокетства: — Неужели вы допустите, чтобы я, дама, исповедовалась перед вами, тремя мужчинами, самой первой! А вы будете отсиживаться в сторонке?

— Ну, если вы настаиваете… Хотя я, право, не знаю, с чего начать…

— Начните с того, — звучно и твердо проговорил старик, — когда вы поняли. Когда вы догадались, что вы не такой, как все.

— Однажды… — молодой человек помедлил, сосредоточился, а потом вдруг выпалил единым духом, — однажды я заметил, что у меня крадут сны…

Девушка изумленно вскинула брови, а хозяин костра молча покивал, словно поощряя юношу на дальнейший рассказ.

— Я всегда считал себя обычнейшим из смертных, — начал Дмитрий. — Родился в семье рабочего, был старшим среди четырех братьев и сестер. С шестнадцати лет пошел на завод, работал учеником токаря. Правда, был у меня старший товарищ, из образованных. Он заметил во мне способности к наукам, в особенности к математике. И правда, еще в школе я щелкал самые сложные задачи, как орехи. Мой старший друг убедил моих родителей, а самое главное, меня, что мне необходимо получить хорошее образование. Он же добился того, чтобы завод направил меня в вуз — в Ленинградский госуниверситет, на механико-математический факультет. Так я стал студентом. Науки давались мне легко, без всякого напряжения. В свободное время я увлекался греблей и футболом — я считал и считаю, что для того, чтобы достичь успехов в науке, мозгам следует давать отдых, напрягая собственное тело…

Старик, хоть и смотрел не на юношу, а в сердцевину огня, слушал его с неослабевающим интересом. Девушка смотрела на парня ласковым взглядом. Внимание, которое она вдруг стала проявлять к молодому человеку, очевидно, не слишком понравилось ее спутнику Аркадию. Тот сидел с каменным лицом.

— А однажды… — продолжал Дмитрий. — Однажды я заметил… Это случилось пару лет назад… — Он вдруг осекся. Потом, после паузы, прерывисто вздохнул и начал снова: — Знаете, я всегда видел очень необычные сны… Да, я согласен, сны необычны у всех людей. Я спрашивал у многих, что им снится. Мне рассказывали удивительные вещи. Однако все равно я считал, что мои сновидения представляют собой нечто экстраординарное. Они повторялись. Приходили ко мне чуть ли не каждую ночь. Сны были очень красочные, цветные… В них преобладали яркие тона: красный, желтый, оранжевый, малиновый… Мне снились необычные люди, как бы нарисованные, плоские, карикатурные. У них были странные лица: одутловатые, вытянутые книзу, словно груши… Тела их в сравнении с лицами были непропорционально маленькими, тщедушными. Знаете, такими, словно ребенок нарисовал: ручки, ножки, огуречик… Люди из моих снов были очень суетливыми, как муравьи. И будто муравьи все время занимались каким-то делом: что-то перетаскивали, несли, везли… А еще — пилили, прибивали, точили… Цель их деятельности заключалась в строительстве. Они возводили города — и города эти, хотя и состояли из тех же элементов, что и наши — ограды, заборы, стены, этажи, колокольни, — чем-то чрезвычайно походили на муравейники. И всё в красных и оранжевых тонах, будто эти города всегда освещало закатное солнце… Сам я в своих снах не действовал, со мной не случалось каких-то приключений. Я не участвовал в возне людей-муравьев, а только наблюдал за нею со стороны. И, несмотря на то что сны повторялись, несмотря на их красные тона и унылое содержание, они не были кошмарами. После них я всегда просыпался бодрым, деятельным, хорошо отдохнувшим. Видел эти города-муравейники и людей-муравьев я довольно часто — порой даже два или три раза в неделю, и потому хорошо представлял себе их как старых забавных знакомцев. Один раз я даже попытался зарисовать их — но, увы, природа не дала мне решительно никаких талантов к живописи. При попытке передать мои сны наяву получилась какая-то карикатура: грубая, плоская, схематичная. Единственное, что я смог адекватно изобразить на бумаге, — красный и оранжевый оттенки моих видений. Однако даже цвет в реальности производил совсем не тот эффект, что в моих снах. Рисунки вышли какими-то тревожащими, будоражащими, а ведь сны, как я уже говорил, меня скорее вдохновляли, мобилизовывали…

Костер бросал красный отсвет на лицо молодого человека, глаза его сверкали. Огонь и блеск удивительным образом соответствовали теме его рассказа. Девушка особенно внимательно слушала повествование Дмитрия. Она даже старалась не дышать — чуть приоткрыла рот, обнажив прелестные жемчужные зубки.

— Однажды, — продолжал юноша, — мои университетские товарищи затащили меня на выставку современного художника. Я шел с неохотой, так как в живописи и других изящных искусствах ровным счетом ничего не понимаю, но… Когда я оказался в залах музея, увиденное потрясло меня. Среди прочих картин, развешанных по стенам, я вдруг обнаружил свои собственные сны! То было не одно полотно и даже не два. Целая серия. Десятки изображений! Те же люди из моих снов с грушевидными, одутловатыми лицами. И их мелкая, кропотливая работа. И города-муравейники, составленные из странно сопрягающихся друг с другом обычных заборов, стен и колоколен. И тот же мой свет, озарявший мои видения: оранжевый, красный, желтый… Однако эти красные тона на полотнах художника — как и в моих несовершенных потугах на живопись — производили не радостное, бодрое (как у меня во сне), а неспокойное, даже отталкивающее впечатление!

Молодой человек перевел дыхание. Все вокруг костра молчали, лишь слышно было, как потрескивают дрова в очаге да тревожно-хриплым голосом прокричала в глубине леса ночная птица.

— Первым моим чувством было, — продолжал Дмитрий, — словно меня ударили под дых. Кровь прилила к лицу, в глазах помутилось. Мои товарищи, с которыми я пришел на выставку, заметили, что со мной происходит что-то неладное, и стали спрашивать, что стряслось. Я не отвечал — и что я мог ответить? Естественно, я никому не рассказывал о своих снах. Да и как объяснишь, что случилось? Я чувствовал себя обокраденным. Будто кто-то грубо вломился в мой дом — нет, в мою голову, в мою личность! — и украл из моей души самое тайное, самое сокровенное! И в то же время у меня похитили то, чего нельзя пощупать, потрогать, оценить! То, чего словно и не существует в природе! То, что зачастую трудно даже описать словами!.. На такую кражу не заявишь в милицию. Не пожалуешься никому, чтобы вызвать сочувствие!..

Девушка глубоко вздохнула и облизала губы. Глаза ее блестели. Она сопереживала каждому слову рассказчика. А тональность его повествования переменилась. Голос стал звучать менее взволнованно, глуше, суше.

— В тот день я отстал от своих товарищей и вернулся домой, сославшись на нездоровье. Я хотел все обдумать — логически, как и пристало будущему ученому-естественнику. Однако едва я остался один, мне стало казаться, что всё, что я видел — выставки, залы, картины, есть не что иное, как новый мой сон! Мое очередное видение! Никакого логического разбора у меня не получилось, я проворочался в постели всю ночь, порой впадая в забытье, причем снились мне мои люди-муравьи и города-муравейники — пойманные, заключенные в строгую оправу рам… Наутро, манкировав занятиями в университете, я снова бросился на выставку. Естественно, картины оказались на своих местах. Я пробродил в залах музея весь день, то подходя вплотную к моим полотнам, то отдаляясь от них. Я пытался анализировать, делать выводы. Как могло случиться, что сны одного человека вдруг появились на картинах другого? Может быть, мои видения оказались конгруэнтны его собственным снам? Может быть, ему снилось то же самое, что и мне? Может, художник каким-то образом является моим спиритическим двойником и нас обоих, и меня, и его, посещает один и тот же метафизический дух? Однако я всегда был материалистом и атеистом, и мне трудно было поверить в подобные поповские фокусы… Может быть, вдруг подумал я, художник изобрел прибор, который способен улавливать человеческие сны? Или это устройство создал не сам живописец? Возможно, его сконструировали в какой-то тайной лаборатории, а художник сумел завладеть им, украл его, или, наоборот, ему вручили аппарат для проведения эксперимента? А я, случайно или намеренно, стал объектом для его опытов?.. Вопросы роились в голове… Я постепенно погружался в фантазии, достойные пера Уэллса… Так или иначе, в тот день я ясно понял, что мне надо обязательно увидеть автора картин. И спросить его напрямик. Я хотел посмотреть на его реакцию. Послушать, что он скажет. Как объяснит столь странное совпадение?..

Костер постепенно затухал, и старик встал со своего места, взял охапку дров и аккуратно обустроил их в пламени. Это не помешало рассказчику — он увлекся повествованием так же, как и его слушатели.

— Я был настолько одержим разгадкой происшедшего, что какое-то время не мог ни заниматься, ни спать, ни есть… Я стал искать художника. По счастью, найти его оказалось довольно легко. Он не скрывался под псевдонимом, а выставлял картины под собственной фамилией. В горсправке мне без труда удалось выяснить его адрес. И вот в один прекрасный день я отправился к нему на квартиру. Художник жил на Фонтанке. Дверь мне отворила прислуга. Я представился поклонником творчества мастера, сказал, что мечтаю поговорить с ним и взять у него автограф. Меня перепоручили другой женщине — супруге (а может, натурщице или любовнице) художника. У меня хватило сил на светский разговор с ней, хотя я весь горел от нетерпения. На хозяйку мое знание творчества маэстро произвело впечатление, и наконец она ввела меня к нему в мастерскую и представила как верного поклонника его творчества. Вид художника меня разочаровал. Я ожидал увидеть едва ли не своего двойника, брата-близнеца (такие мысли тоже приходили мне в голову!). Однако мастер оказался совершенно не похож на меня. Во-первых, он был гораздо старше — лет сорока. Я, как видите, высокого роста и спортивного сложения — он был низковатым и полненьким. Носил бороду, как многие художники, и был лысоват, как старик. Я большой аккуратист и даже педант, все мои вещи лежат на положенных местах — а у него в мастерской царил настоящий беспорядок. Словом, между нами не оказалось ничего общего! Не нашлось ни единой внешней приметы, которая могла бы объяснить совпадение наших фантазий! Но, может, между нами имелось душевное родство, внутреннее сходство?..

Я завел разговор. Маэстро принял меня настороженно, однако я рассыпался в комплиментах его творчеству, и он оттаял. Его жена оставила нас наедине. И тогда я стал расспрашивать мастера о картинах, посвященных «муравьиным людям» (как я их называл). Я спросил, что послужило толчком для их изображения. Что стало источником вдохновения? Может быть, сон? Или фантазия? Или логические построения?.. Но когда речь зашла о «муравьиных картинах», художник явно насторожился. Об истоках своего вдохновения он отвечал очень пространно — однако из его округлой речи я мало что понял. Он то и дело сыпал мудреными словечками вроде «словоформы» и «мыслетворцы»… Нет, вы скажите, настаивал я, что стало отправной точкой для ваших картин? Как и благодаря чему вы увидели этих «муравьишек»?.. На мои прямые вопросы маэстро отвечал крайне уклончиво. Казалось, он хранит тайну, которую ни за что не откроет. В тот момент мне вдруг почудилось, что он и вправду ограбил меня, украл у меня самое сокровенное… И тогда я… Тогда я, наверно, совершил ошибку. Я потерял контроль над собой и напрямую выпалил живописцу, что тот подсматривает и крадет мои сны. В глазах художника мелькнула паника. Возможно, он решил, что я буйно помешанный. Он потянулся за колокольчиком, вызвать прислугу или жену, а я, поняв, что мне уже нечего терять, схватил его за грудки и принялся трясти, как грушу, приговаривая: «Признайся! Это ты украл мои сны!..» Ничего лучше я, конечно, придумать не мог, — губы молодого человека тронула самоироничная улыбка. — Меня вывели из дома. Спасибо еще, милицию не вызвали… Да, конечно, я поступил ужасно глупо… Теперь я понимаю, что мне следовало подружиться (как ни противно было) с этим лысым бородачом, пригласить его в ресторан, в гости, выпить вместе… И когда-нибудь, глядишь, он под воздействием винных паров сам выдал бы свою тайну… Но увы… Я повел себя неразумно и поэтому отрезал себе подходы к художнику… Вскоре его выставка закрылась. Раньше положенного срока. Говорили, что ее свернули прежде времени потому, что она не понравилась кому-то в Смольном…

Молодой человек перевел дух. Его слушатели чувствовали, что история еще не досказана. Они ждали продолжения. Дмитрий вздохнул и потер лицо рукой.

— Прошло несколько месяцев… — проговорил он. — Не скажу, что я напрочь забыл про украденные сны. Однако для меня кража уже потеряла свою остроту, и я мог более-менее спокойно, без гнева и пристрастия, размышлять о случившемся. Но я так и не нашел вразумительного ответа на вопрос, что происходит. Мои красно-муравьиные сны продолжали мне сниться, и я просыпался после них с тем же бодрым и радостным чувством… А потом… Я однажды увидел афишу, извещавшую о том, что открывается новая выставка того самого художника. Нечего и говорить, что я пришел туда в первый же день экспозиции — рано утром, одним из первых. Выставка занимала несколько скромных залов. На ней почему-то не оказалось ни единого полотна из красного «муравьиного» цикла. Но зато… Я увидел нечто, опять-таки имеющее отношение ко мне, но гораздо более шокирующее…

Из уст девушки — кажется, она сопереживала рассказу Дмитрия более других — вырвалось:

— Что же еще-то?

Старик приложил узловатый палец к губам: мол, тише. А молодой человек продолжал:

— То были… Не знаю, как объяснить… — Юноша слегка покраснел и стал запинаться. — Наверное, у каждого… У каждого человека… У всех есть какие-то тайные, подспудные, даже порочные видения… Фантазии… Так же и у меня… — Лицо Дмитрия заалело еще больше, и то был не отсвет костра, а краска стыда. — У всякого есть нечто такое, что таится в глубинах его души… И о чем не рассказываешь никому… И даже себе не всегда признаешься…

— Конечно, бывает! — вдруг с энтузиазмом воскликнула Софья. — И ничего тут постыдного нет. Мы на то и люди, чтобы фантазировать. Мало ли чего мы навыдумаем, мы же не обязаны ни перед кем отчитываться!..

Молодой человек бросил на девушку смущенный, но исполненный благодарности взгляд.

— Не тушуйтесь, Дима! Рассказывайте! — подбодрила красавица.

— Короче говоря, — пробормотал юноша, — вот эти мои видения… порочные фантазии… Они были выставлены этим художником напоказ. Перед всеми. Понимаете? Уже не сны, а мысли!.. То, что являлось мне наяву… Те картинки, которые рисовал мне — нет, не дьявол, дьявола не существует — мой собственный испорченный мозг…

— Надо понять, о чем идет речь, — нахмурился старик. Он впервые за все время, покуда повествовал молодой человек, нарушил молчание. — Может, после того аффекта, в который вас вверг художник, вы к нему стали несправедливы? Нельзя ли подробнее: в чем состояли ваши фантазии и что вы увидели на холстах?

Дмитрий совсем закраснелся и потупил глаза. Дыхание его стало прерывистым.

— Я не уверен, что смогу…

— Смелее, Дима! — ничуть не чинясь, воскликнула девушка. — Подумаешь, фантазии! Кто за них вас осудит! Мне тут недавно было видение, что я имела связь с Бенито Муссолини. С самим дуче, вы представляете? И вы знаете, — она округлила глаза, — мне понравилось!

От ее откровенности смутились все: и Аркадий, и даже старик. Кто знает, говорила она правду или выдумывала, скорее второе, — однако ее рассказ разрядил обстановку. Во всяком случае, молодой человек улыбнулся. Он продолжил, тушуясь гораздо меньше:

— Ну, например, была в моей жизни девушка… Мы познакомились с ней в студенческой столовой… Я пытался за ней ухаживать, но она отвергла мои притязания… И вот — не знаю, наверное, в отместку ей — мне однажды пришла в голову картина… Она словно вспыхнула в моем мозгу… — Дмитрий стал красен как рак. — Я увидел эту девушку, обнаженную, в объятиях двух голых негров… И они были очень грубы с ней…

Софья повела плечом, словно говоря: «Подумаешь, тоже мне постыдная фантазия!»

Будто перескочив самое сложное, молодой человек заговорил быстро-быстро:

— И вот на новой выставке «моего» художника я увидел точь-в-точь ту самую картину. И девушка чрезвычайно походила на ту, что меня отвергла, и негры, обнимавшие ее, оказались словно из моих фантазий… И на выставке было еще несколько картин — будто срисованных у меня из мозга, причем из самых дальних, потаенных его уголков!..

Юноша прерывисто перевел дыхание.

— После этой выставки я не стал искать художника, добиваться встречи с ним, выяснять отношения… Я вышел из зала и побрел по городу куда глаза глядят… Была зима, с Невы и с залива задувал ледяной ветер… Я понимал, что вмешательство художника в мою личную жизнь становится серьезным… Плацдармы, которые он захватывает в моей голове, расширяются… Я не знал, чем его вторжение кончится, но динамика процесса мне совершенно не нравилась. Я уже не хотел разбираться в том, что происходит. Задача отыскать истину померкла в свете другой, а именно: оказать сопротивление чужой воле. Поставить заслон на пути проникновения чужого разума в мой мозг… В конце моих блужданий по городу, на ледяном невском ветру — я даже не замечал холода, — меня вдруг осенило: если художник каким-то загадочным образом умеет проникать в меня — в мои сны, в тайники сознания, — то наверняка между нами существует обратная связь. В природе не бывает взаимодействий без обратной связи! Это закон физики, и я очень хорошо его знал. Другое дело, что обратная связь может быть слабо выражена, но существует она всегда. В данном случае это означало: раз художник имеет возможность проникать в мой мозг (прямая связь) — значит, и я тоже могу воздействовать на него!.. Эта идея мне понравилась. Сработает она или нет, я не знал, но выглядела она красиво (а я, как математик, умею ценить красоту гипотез). Она меня очень вдохновила. Я бросился домой. Мне хотелось поскорей воплотить ее в жизнь.

Софья украдкой посмотрела на молодого человека. Взор ее выражал восхищение. Давненько ей не встречались люди действия . Те, кто не размышляет попусту о том, что хорошо и что плохо, а способен выйти на бой и оказать сопротивление врагам или судьбе. Одним таким человеком в ее жизни стал Аркадий. И вот второй подарок — Дима. Но он моложе Аркадия, красивее и, кажется, умнее… А Аркаше явно не нравится то, с каким вниманием она слушает студента. Да и сама ситуация будоражила Софью: ночь, костер, рядом трое мужчин, и кое-кто из них в нее почти влюблен.

А Дмитрий продолжал — его, кажется, тоже вдохновляло всепоглощающее внимание Софьи:

— Моя семья жила, слава богу, в отдельной квартире, в доме с паровым отоплением. Объяснив тем, что я закоченел на улице (что было правдой), я решил принять горячую ванну. Скрывшись от домашней суеты и криков моих братьев, я погрузился в теплую воду и стал вызывать в воображении образ художника. Это мне хорошо удалось: полненький, лысый, суетливый неряха-бородач… И тогда я стал призывать на него все казни египетские… Я воображал, как его режут ножом, четвертуют, отрубают ему голову… Я неотступно думал о нем весь вечер и хотя, как ни странно, не испытывал к нему никакой ненависти, с удовольствием навлекал на его голову все возможные кары… А ночью художник мне приснился — своими напряженными мыслями о нем я как будто вызвал его. Сон был очень реалистичный. Я увидел, что художник в одной нательной рубахе, босиком стоит у кирпичной стены. Напротив него — взвод солдат. Ружья они держат на изготовку. Звучит команда: «Пли!», — и раздаются выстрелы. Рубаха на груди художника окрашивается красным. Он падает наземь. Его тело дергается, он умирает — и в этот миг превращается в плоского человечка с одутловатым лицом из моих «муравьиных» снов. И тут я пробудился, весь в поту. Наяву мне стало одновременно и жаль художника, и почему-то радостно от того, что произошло. Однако то был просто сон. Ведь даже если пресловутая обратная связь между мною и им существует, вряд ли мои кошмары могли бы нанести ему реальный вред…

Дмитрий сделал паузу. Ночь расстилалась над горами. Четверо человек, как и тысячелетия назад, жались к костру. Как и древние люди, огнем они отгоняли диких зверей, а историями — сон и страх. И казалось, что на дворе не просвещенный двадцатый век, а доисторические времена, когда охотники в шкурах вот так же коротали время до рассвета, охраняя сон племени и сберегая драгоценный огонь…

— Назавтра, — продолжал студент, — я снова пошел на выставку моего недруга. Клянусь, у меня не было никакой задней мысли. Просто хотелось еще раз посмотреть его работы, имевшие отношение ко мне. Однако я наткнулся на запертые двери. Рукописное объявление извещало, что выставка закрывается — без объяснения причин. Через окно я увидел, как служители снимают со стен картины и составляют их в угол. Я постучал и попытался выяснить, отчего экспозиция закрыта, — однако никто не смог или не захотел мне ответить. Может, возникла у меня шальная мысль, подействовали мои видения, которыми я вчера распалял себя? Я отбросил эту идею. Маэстро, хоть и выкрадывал непонятным способом свои картины из тайников моего подсознания, в сущности, не нанес мне никакого вреда или ущерба. А вот закрытие выставки на второй же день могло означать, что художник впал в немилость и его ожидают неприятности. У меня даже был порыв броситься к нему на квартиру, объясниться… Но я остановил себя. Что я мог сказать ему? Выразить свое сочувствие? Повиниться? Или заверить, что я не имею отношения к его неприятностям?.. Глупо! Конечно, я не стал этого делать… А дальше… Моя жизнь потекла своим чередом, но мысленно я постоянно возвращался к художнику, его картинам, моим снам, закрытой выставке… И тем видениям, что я насылал в ту морозную ночь на голову живописца… Разумеется, я больше ни разу не повторил в своем воображении тех казней, что творил над ним…

— Ну и напрасно, — вдруг звучно произнес Аркадий. — Твоя позиция характерна для интеллигенции. Вы своей мягкотелостью всегда только портите смелые начинания — порой свои же собственные.

Софья живо повернулась к Аркадию:

— А ты? Как бы ты поступил на его месте?

— А я, — рубанул Аркадий, — считаю, что, сказавши «а», надобно говорить и «бэ». И если ты встал на дорогу возмездия — следует пройти свой путь до конца.

— Но я и без того, оказывается, отомстил художнику, — грустно произнес Дмитрий. — И отомстил совсем не сообразно вине.

Старик устремил на молодого человека проницательный взгляд:

— Почему вы так решили?

— Мне тяжело говорить об этом… Но… Сказать надо… — пробормотал он. — Словом, через два дня я ехал в трамвае. И случайно услышал один разговор… Его вели двое мужчин явно богемного вида. Такие, знаете, в беретках, очках, с бородками… И вот один из них сказал другому: «А знаешь ли ты, что имярек, — тут он назвал фамилию «моего» художника, — совсем плох?» — «Что ты говоришь! — чуть ли не с радостью воскликнул второй. — А что с ним?» — «Выставка у него всего один день провисела, а когда вечером позвонили из Смольного и велели ее закрыть — его той ночью кондрашка-то и хватил. Обширный инфаркт. Вряд ли выкарабкается…»

Софья ахнула. Голос молодого человека дрогнул.

— А через три дня, — он понурил голову, — я прочитал в «Вечернем Ленинграде» некролог, посвященный художнику. Он скончался в возрасте сорока четырех лет…

— И вы собираетесь взять на себя эту вину?! — вдруг прогремел голос старика.

Студент поднял на него глаза, полные слез.

— А что прикажете мне думать?

— Ваша вина совершенно неочевидна, — безапелляционно заявил Алексей Викентьевич. — А даже если она и существует, подумайте сами: насколько слабее, тише и ничтожней ваши мысли по сравнению с действиями огромной, грубой, не рассуждающей государственной машины?!

Молодой человек сидел, по-прежнему понурив голову.

— Да ведь это бред! — продолжал старик. — Бред — думать, что расстрелом, который вам приснился, вы в самом деле могли повредить живому человеку на другом конце города!

Голос Алексея Викентьевича звучал настолько убедительно, что Дмитрий отчасти приободрился.

— Выкиньте эту историю из головы! — приказным тоном проговорил старик. — Возможно, вы на многое способны, но силой мысли убивать на расстоянии… Не обольщайтесь, юноша, не обольщайтесь! Вы пока далеко не так хороши. — И подчеркнул: — Пока не так.

Софья, в свою очередь, сочувственно похлопала Дмитрия по руке.

— Это вам, — старик вдруг вытащил из-под бурки и протянул студенту кусочек сахарной головы. — Вы сейчас совершили прилюдную экскурсию в свое внутреннее «я». Это путешествие не из легких. Оно должно быть вознаграждено хотя бы символически. Напряжение, возникшее в вашем мозгу в результате рассказа, необходимо заесть чем-то вкусным…

— Вы мне прямо как собачке Павлова… — усмехнулся студент. Слова старика о том, что он ни в чем не виноват, подействовали на него — он уже и сидел ровно, и смотрел прямо.

Алексей Викентьевич рассмеялся — впрочем, довольно искусственно — и вдруг нацелил взгляд своих магических обжигающих глаз на девушку:

— Ну а вы, дорогая Софья? Что поведаете нам вы?

— Здесь есть еще один мужчина, — кокетливо молвила она. — Я с радостью уступлю ему свой черед.

Старик усмехнулся.

— Вы же, дамы, так стремились к равноправию, разве нет? Клара Цеткин, Инесса Арманд, Роза Люксембург!.. — Взгляд хозяина определенно был вызывающим, очень мужским. — А теперь, когда равные права с мужчинами достигнуты, вы при любой возможности утверждаете, что вы — слабый пол.

— Ничего я не утверждаю, — нахмурилась девушка.

— Вы сейчас — разумеется, нет, — с мягкой улыбкой открестился старик. — Я рассуждаю о тенденции.

— Если хотите, чтобы следующим докладчиком была я, что ж, пожалуйста!..

— Да, я вас прошу. Мы все вас очень просим.

— Что ж, я готова. С чего начать? — проговорила Софья хорошо поставленным голосом и будто в задумчивости потерла лоб. Жест отдавал театральностью. На самом деле девушка еще во время дороги заучила свой рассказ — как актриса выучивает роль.

— Начнем с того, что вся моя семья увлекалась спиритизмом: и мой брат Николенька, и наши родители… Мы часто устраивали сеансы… Приходили друзья родителей… А я еще со школьной скамьи была медиумом. Разумеется, к спиритизму никто из нас не относился всерьез. То была просто шутка, игра — но едва ли не каждую неделю к нам являлись гости, и мы занимались столоверчением. И у меня получалось едва ли не лучше всех. Во всяком случае, все говорили, что, когда я участвую в сеансах, разговор с духом всегда удается. Если я за столом, духи никогда не отмалчиваются, не бубнят, отвечают интересно. Не знаю, как это у меня получалось, но порой загробный мир даже выдавал настоящие тайны тех, кто участвовал в сеансе! Доходило до скандалов. Во всяком случае, однажды, когда мой брат Николенька привел на сеанс девицу, на которой вроде бы собирался жениться, дух Пушкина (а мы его вызывали чаще других) вдруг спросил у барышни, как здоровье ее сыночка. Девица расплакалась, разругалась, убежала… А потом — что вы думаете? — действительно выяснилось, что у нее есть отпрыск двух лет от роду, которого она от своих кавалеров, в том числе и от моего брата, тщательно скрывала. Николенька с этой особой расстался — он не выносил вранья в любом виде… И я была рада, потому что братика своего я очень любила, прямо-таки трепетала перед ним… Он был на пять лет меня старше. Красивый, умный, блестящий… Все говорили, что он прекрасный ученый и перед ним открывается большое будущее… Во всяком случае, когда я только заканчивала школу, он уже получил диплом инженера-химика и занимался настоящей научной работой. Я в ней, конечно же, ничего не понимала, хотя не раз просила его объяснить, и он честно старался… Рассказывал мне о химическом элементе уран, о радиации, которую он испускает, о каком-то периоде полураспада… А еще Николенька, несмотря на молодость, читал лекции в университете, и студенты, особенно студентки, его обожали… А на каникулах летом он обычно жил на нашей даче в Валентиновке — работал там над диссертацией… Родители дачу не любили, были коренными горожанами, — а я к нему туда частенько приезжала… Счастливое было время…

Рассказывая, Софья время от времени посматривала на мужчин: насколько внимательно ее слушают. Убедившись в очередной раз, что им интересно, продолжала рассказ.

— А потом Николенька все-таки женился. — Софья грустно улыбнулась. — Даже сам Пушкин одобрил их брак… Университет выделил молодым комнату. Однако летом мой брат все равно продолжал жить на нашей даче — иногда вместе с молодой женой, а иногда в одиночестве… С его супругой я примирилась, даже сумела поладить… Я заканчивала школу, готовилась к поступлению в театральный вуз… Однако жизнь наша в одночасье изменилась… В один «прекрасный» день мы вдруг узнали: Николенька арестован. За что, почему — никто не ведал. Наши родители — а ведь мой папа академик — пытались если не освободить его, то хотя бы узнать, в чем его обвиняют, и смягчить возможный приговор. Все было бесполезно. Свиданий нам не давали, переписка была запрещена. Единственное — разрешали передачи. А потом однажды и передачу не приняли. А через пару недель нам сообщили: Николеньку приговорили к пяти годам лагерей, без права переписки… В доме воцарилась грусть. Отец сдал, мама часто плакала. Разумеется, прекратились прежние развлечения. Никаких гостей, никаких спиритических сеансов… И вот однажды, в мае нынешнего года, родители попросили меня проведать дачу, посмотреть, как наш старый дом перенес зиму. С тех пор как брата арестовали, никто из нас там ни разу не появлялся. Тот майский день я запомнила надолго…

Софья вдруг оборвала рассказ, залезла в свой рюкзачок, порылась в нем и достала сложенный вчетверо пожелтевший лист бумаги — однако не стала его разворачивать, а просто сжала в кулаке.

— Я приехала в Валентиновку на электричке. Стояла прекрасная погода. Цвела вишня. Одуряюще пахла черемуха. На нашем участке в окружении ярко-желтых одуванчиков алели тюльпаны. Дом стоял хмурый и нежилой, пахло сыростью. Я хотела протопить печь, помыть полы… Но тут мое внимание привлекла странная перемена в интерьере: на первом этаже, на веранде, на круглом обеденном столе зачем-то возвышалась пишущая машинка. На том месте она в жизни никогда не стояла! Машинка принадлежала брату, он перепечатывал на ней свои научные статьи и составлял конспекты лекций и держал ее всегда на втором этаже, в своем кабинете. Кто и почему переставил ее вниз, на террасу, на самое видное место? Ведь в доме никого не было с самого ареста брата! Я подошла к ундервуду и увидела, что в него вставлен лист бумаги, вот этот самый , — девушка тряхнула кулаком с зажатым в нем листком. — Вверху чернела одна напечатанная строчка. Я прочитала ее — и обмерла. Потому что там было написано… — Софья развернула бумагу и зачитала: — «Сегодня ночью я хочу с тобой поговорить». И подпись — Киля. — Во взоре девушки блеснули слезы. — Килей звали в семье моего брата. Прозвище повелось с тех пор, как я была маленькая и не выговаривала Николай или Коля, поэтому звала его Килей. Сначала я подумала, что листок в машинке — чья-то злая шутка. Но кому понадобилось так шутить? Никто, кроме нашей семьи, не знал о Колином прозвище. А ведь шутнику еще следовало раздобыть ключи от дачи, тайно приехать туда, найти машинку… Словом, я почти сразу поверила, что мне написал он, Коля… Но как?! И я машинально подвинула каретку и отстучала одним пальцем: «Я тоже очень хочу поговорить с тобой, Николенька!» И замерла. Почему-то мне казалось, что ответ последует немедленно — но минута проходила за минутой, и ничего не происходило. Через полчаса напряженного ожидания — сердце мое колотилось — я подумала, что машинописная строка — все-таки чей-то глупый розыгрыш. А может, я сошла с ума. И тогда я постаралась выкинуть из головы мысль об общении с братом, которой я так вдохновилась, и занялась наконец тем, ради чего приехала: натаскала дров и стала разжигать печь. И в этот момент вдруг услышала доносящийся с террасы стук пишущей машинки!

Старик слушал девушку, прикрыв глаза. Он явственно представлял себе картину: старый дом — и Софья, вот она роняет у печки дрова и со всех ног бросается на веранду. На ее лице — смесь изумления, ужаса и надежды…

— Когда я вбежала на террасу, — сказала Софья, — машинка как раз кончила печатать. Сама собой! Я подскочила к ней. На листке значилось: «Сегодня в полночь. Электричество не включай. Будь не на веранде, но поблизости. Киля». Не помня себя, я отстукала: «Почему ты говоришь со мной?! Ведь ты не умер, ты просто сослан!» Ответа не последовало. Я поняла, что еще слишком рано. Наверно, надо дождаться полуночи, как велел Николенька. Что ж! Я считала часы. Домашняя работа помогла скоротать время. Я наводила порядок на даче, словно перед приходом дорогого гостя — да так оно в каком-то смысле и было, ведь в моей жизни не существовало человека дороже брата. Я вымыла полы, вытерла всюду пыль и даже испекла в печи пирог с яблоками, оставшимися в подвале с зимы. Я предвкушала нашу встречу — и боялась ее. Это будет свидание — пусть метафизическое, — однако то самое свидание с братом, которого мы безуспешно добивались после его ареста…

Девушка нервно развернула свой листок, разгладила его на коленке рукой.

— Наконец старинные часы пробили полночь. Я в точности исполнила указание брата, погасила всюду свет и притаилась в кухне — смежной с верандой. И вскоре с террасы, абсолютно пустой и темной, раздался быстрый стук пишущей машинки. Он далеко разносился в тишине дома. Наконец она смолкла. Я выждала пару минут, схватила керосиновую лампу и бросилась на веранду. На листе, вложенном в машинку, добавилось еще несколько строк. Я подошла и в свете керосинки прочла…

Девушка склонилась над своим листком.

— «Мне жаль огорчать тебя, Крошка Со, но я умер», — зачитала она. Спазм перехватил ей горло, и она быстро пояснила: — Николенька, когда я была маленькой, называл меня не Соней, я это имя никогда не любила, а Крошкой Со — за то, что я была похожа на китайчонка… После того как я увидела свое прозвище, я уже нисколько не сомневалась: я действительно разговаривала с братом. Или — с его душой.

Девушка достала белоснежный платочек, вытерла слезы, а потом высморкалась. Слегка успокоившись, она продолжила. Голос ее звучал надтреснуто.

— Дальше он написал мне вот что: «Не бойся, умирать оказалось не больно. И здесь мне хорошо, покойно, радостно, можно тратить много времени на размышления, жаль только, что продолжать работу нельзя — но она, как мне здесь объяснили, все равно была ненужная и вредная». Я тут же отстучала ответ — точнее, новые вопросы: «Ты пишешь «здесь». А где ты? В раю?» Потом я выбежала из комнаты, чтобы не мешать ему отвечать, но не успела даже закрыть дверь, как с веранды снова послышался перестук клавиш. Николенька написал: «Я не знаю, как назвать то место, где я нахожусь, но, повторяю, мне хорошо. Не бойся смерти и внуши потихоньку нашим: пусть они ее тоже не боятся». Не знаю, что на меня нашло, но в ответ я написала: «Значит, ты ангел? Значит, ты можешь видеть будущее? Скажи: что будет дальше со мной? Что будет со всеми нами?»

Девушка читала свою переписку по пожелтевшей бумажке. Листок, казалось, придавал ей силы и помогал справиться с волнением.

— Он ответил мне: «Нет, я совсем не ангел. И я понятия не имею, что будет дальше с тобою, как и со всей нашей семьей или со всем миром. Будущее сейчас скрыто от меня точно так же, как и тогда, когда я был человеком. Общаться с вами, людьми, никто из наших не может. Мне очень повезло, что у меня есть ты, потому что ты очень сильный медиум. Зато для меня нет тайн в том, что происходит на Земле сейчас и что происходило раньше. Я даже знаю, например, что это ты, а не Лизка съела тогда абрикосовое варенье. Хочешь узнать, что было? Спрашивай». Я спросила о том, что волновало меня больше всего: «Почему и за что тебя арестовали?» Через минуту он ответил: «На меня написал донос Юська — будто бы я с другими аспирантами собираю в лаборатории бомбу, чтобы взорвать ее на первомайской демонстрации». Я была поражена: Юськой звали товарища Николая, студента, самого робкого, несчастного, который был принят — скорее из жалости — в нашей семье и который больше других искренне восхищался талантами моего брата. Я задала Николеньке еще один вопрос, довольно глупый, и он написал в ответ: «Извини, но мне пора. Я не думаю, что наши встречи могут случаться часто. Мне это непросто. Но ты знай, на всякий случай, что я счастлив. И маме с папой можешь это передать — только не говори никому, что входила со мной в контакт. Люди тебя не поймут, будут смеяться или упекут в сумасшедший дом. Будь счастлива, Крошка Со, у тебя все должно быть хорошо».

Когда Софья зачитывала последние строки, голос ее опять сорвался. Она снова высморкалась в платочек, извинилась перед мужчинами, а потом завершила свой рассказ спокойным, будто механическим тоном:

— Больше Николенька со мной не связывался. Маме, папе и невестке я сказала, что видела брата во сне и он просил передать им, что у него все хорошо. Я не стала говорить им, что он умер. Они почему-то очень поверили в мой сон. А Юська… Тот самый, что предал моего брата… Я не буду возводить на себя напраслину и хлопать себя ушами по щекам (как написали Ильф и Петров) в духе предыдущего оратора, скажу лишь одно… Этим летом тело Юськи нашли в Марьиной Роще — без денег, без пиджака и сапог… Он был убит ударом ножа в сердце… Будем считать, что я здесь ни при чем. И я не знаю, кто это сделал. Я ни о чем не жалею, но предатель получил по заслугам. А милиция до сих пор не нашла виновных, — победительно закончила Софья, потом заботливо сложила пожелтевший лист бумаги с ровными машинописными строчками и бережно спрятала его в рюкзак.

— Ты сильная, — посмотрев на Софью, с искренним восхищением проговорил Дмитрий. Аркадий, услышав это, усмехнулся.

— Я благодарю вас, Софья, за ваш исчерпывающий рассказ, — отчетливо промолвил старик. — Теперь ваш черед, — кивнул он в сторону Аркадия.

— Может быть, все-таки откровенность за откровенность? — вопросил тот, в свою очередь, Алексея Викентьевича. — Может, хотя бы для разнообразия вы что-нибудь расскажете нам ? Например, кто вы ? И кто — мы ? И почему мы здесь? И зачем нам исповедоваться перед вами? И что будет с нами дальше?

Старик кивнул.

— Я понимаю ваше любопытство. Оно вполне законно. И я обещаю, что отвечу на все вопросы. Но давайте не будем отклоняться от принятой процедуры…

— Что за процедура? — не отставал Аркадий. — Принятая — кем?

Старик полузакрыл глаза.

— Вы алкали моего общества. Поэтому вы, трое, здесь. Вас привела сюда некая сила, живущая внутри вас, которая сильней вашего сознания, не правда ли? Но я… Я не искал вас. И я должен решить: нужны ли вы мне. Поэтому я хочу знать о вас хотя бы то, что вы сами готовы рассказать.

Старик говорил настолько веско, и голос его звучал столь убедительно, что все трое, и даже Аркадий, покорились ему. Его властность имела над ними почти магическую силу.

— Итак, ваше слово, — кивнул старик в сторону старшего из мужчин.

— Я не краснобай, — Аркадий откашлялся. — Я красиво говорить не умею. Вы говорите: нас привела сюда неведомая сила. А ведь и правда. Я не знаю, зачем поехал сюда. Может, это ты, Сонечка, меня загипнотизировала?

— Я уже говорила, — нахмурилась девушка, — никакая я не Сонечка. Меня зовут Со-фи-я.

— Ладно, не бухти, — беззлобно оборвал ее Аркадий и обратился к присутствующим: — Да, я пришел сюда инстинктивно, как рыба на нерест. Не зная, куда и зачем иду. Но вам, Алексей Викентьевич, я почему-то верю. И верю, что зла вы нам не причините. И никогда не используете то, о чем мы тут рассказываем, против нас. Значит, все мы медиумы, спириты, так? Или как нас еще назвать — колдуны? И мы вроде тут своими талантами друг перед другом хвастаем. Что ж, у меня тоже кое-что есть в загашнике… Мои чудеса начались семь лет назад. Примерно в тутошних местах, только километров на двести северо-восточней. В горах, словом. Тогда там еще было неспокойно. Черкесы пошаливали. А меня сразу после техникума распределили туда на строительство дороги. С нами был, для охраны, эскадрон красноармейцев. Однако все равно было, прямо скажу, страшновато. Эти горцы настоящие разбойники, умеют лишь убивать да грабить… И вот однажды послали меня за деньгами в город — за зарплатой на всю нашу колонну. Не одного, конечно. Со мной было шестеро конных красноармейцев и их молоденький комэск [1]. И еще увязался с нами мой друг, тоже мастер, Мишкой его звали. Подруга у него в городе была. Любовь. Он хотел, пока мы в управлении будем бумажной волокитой заниматься, с ней встретиться, а вечером, значит, вместе с нами назад вернуться. А мы с этим Мишкой крепко тогда задружились. Он молодой, я молодой. В одной палатке жили. Разговаривали, стихи друг другу читали, Есенина, Маяковского, даже Ахматову. Иной раз ночь напролет, сидя за чаем, дискутировали. О политике, о вождях. О том, о чем сейчас и помыслить нельзя. В шахматы с ним баталии устраивали. В нарды он меня научил… Вот… Итак, поехали мы в город. Мы с Мишкой вдвоем на телеге. У каждого наган. И красноармейцы вместе с комэском — вокруг нас в седле. У меня портфель кожаный, со всеми документами, ведомостями… Прибыли в город. Я — в управление за деньгами. Мишка со своей симпатией пошел встречаться. Ну, финансы я получил, сложил в портфель. Денег — тысячи. Зарплата на двести человек, шутка ли!. А Мишка пришел довольный такой, размягченный… Полегли мы с ним в сено, на телегу. Красноармейцы — в седло. Поехали обратно. Я портфель с деньгами сжимаю… Солнышко садится. Небо высокое. Лошади копытами шлепают. Хорошо! А Мишка тут и говорит: эх, Аркаша, женюсь я, наверно, и на свадьбу тебя скоро приглашу… И только он это сказал, тут как раз и налетели… Дорога в тот момент по ущелью шла. С обеих сторон скалы. Черкесы нам там засаду и устроили. Вмиг — грохот, пули, лошади на дыбы!.. Комэск наш хоть и необстрелянный, а не растерялся, бойцов своих с лошадьми в круг построил, телега наша — в центре, мы с Мишкой — под ней. Заняли круговую оборону. Отстреливаемся… Какая-то, думаю, сволочь из управления нас выдала. Знают черкесы, что мы с деньгами, потому нас и поджидали. Да только, врешь, денег я им не отдам!.. Пальба началась — не дай бог! Черкесы стреляют — мы отвечаем. Да только они за скалы прячутся, а мы — за лошадей и за телегу. Ненадежно! Один наш боец падает — убит. Второй упал… И лошади, в которых пули попадают, ржут, плачут и одна за другой оседают на землю. Мы отстреливаемся. Патронов мало. Но только черкесы в атаку пока не идут. Себя жалеют. Думают сначала неверных, нас то есть, перестрелять, а потом портфель мой с деньгами голыми руками взять. Комэск наш упал — убит наповал выстрелом в голову. Убиты еще два бойца… Мы палим из наганов, но патроны совсем на исходе. Вот-вот поймут черкесы, что отбиваться нам нечем, пойдут в атаку, и нам крышка… Но, на наше счастье, неожиданно подошла подмога. В ущелье ворвался конный отряд с ближайшей погранзаставы. Они заслышали выстрелы, поняли неладное и поспешили на помощь. Воодушевленные, мы с Мишкой высунулись из своего укрытия и открыли беглый огонь по бандитам. И вдруг — пуля попадает ему прямо в голову. Он обливается кровью, падает. А бандиты, заметив, что к нам подошло подкрепление, снимаются со своих позиций и уходят. Растворяются в горах… Бой окончен… А я бросаюсь к Мишке. Он без сознания, но еще дышит, однако по лицу видно: не жилец. Подъезжают к нам пограничники. Я умоляю их: помогите Мишке — но среди них нет даже фельдшера. Я кричу: «Дайте мне двух бойцов, я повезу его в больницу». А они мне: бессмысленно, жить ему осталось час-два, не больше, ты только измучишь его перед смертью. И тогда я сам кладу Мишку в телегу на сено, передаю свой портфель с деньгами командиру пограничников и везу друга назад, в город. Он без сознания. Мы только вдвоем. Солнце село за горы. Вечереет. Я погоняю лошадей и разговариваю со своим другом. Я прошу его не покидать меня. Я уговариваю его не умирать. Мне так жалко его, что хоть плачь, — но я не плачу, держу его за руку, прошу не уходить и рассказываю ему, какая замечательная жизнь ждет его впереди. Как он станет выздоравливать, и в палату к нему будет ходить его зазноба. Как они поженятся. Как он поступит в институт, выучится, станет видным ученым, они с супругой нарожают детей и будут жить в большой квартире с хорошей библиотекой, и я стану приходить к нему по вечерам играть в шахматы… Я тогда не молился, потому что не верю в бога, но все время говорил с ним, и мое желание, чтобы он выжил, было настолько сильным, что я даже физически чувствовал, как оно переливается от меня в его неподвижное тело. Смерть, казалось, так и рыскала вокруг нас, бежала в образе оскаленного шакала рядом с нашей телегой — но я отгонял и отгонял её!..

У костра было тихо. Все трое слушали трагическую историю Аркадия, затаив дыхание.

— А когда мы наконец приехали в город в больницу, я вдруг увидел: моему другу стало лучше. Его лицо, в горах смертельно бледное, теперь порозовело. Дыхание стало ровным. Казалось, он просто спит. И даже его страшная рана во лбу как будто стала меньше, словно слегка затянулась. В больнице я разбудил врачей, медсестер. Они перенесли Мишку в операционную. Я остался на крылечке, курил и по-прежнему продолжал молить Провидение, чтобы оно помиловало моего друга. А когда уже стало светать, на крыльцо вышел хирург в заляпанном кровью халате, попросил у меня папиросу. Видно было, что он смертельно устал — однако желание знать истину все перевешивало. «Вы врач?» — спросил он меня. — «Нет». — «Вашего друга осматривал врач или хотя бы фельдшер?» — «Нет». — «Кто доставал пулю?» — «Да никто не мог ее достать!» — «Тогда я ничего не понимаю, — помотал головой хирург. — Рана выглядела смертельной. Уж я-то знаю, повидал. Судя по входному отверстию, он должен был умереть еще несколько часов назад. Но дело в том, что пули в ране нет. И она не застряла в кости черепа — рентген не показал. И не прошла навылет, выходное отверстие отсутствует — да в таком случае она прошла бы сквозь головной мозг и ваш друг умер бы мгновенно. Рана неглубокая, в лобовой кости трещина — но и только! Да, я наложил ему швы, у него контузия — но прогноз для вашего друга благоприятный. Впервые в жизни сталкиваюсь с подобным случаем!»

В то утро мы выпили с медиком ректификата, и я заснул на кушетке прямо у него в кабинете. Я благоразумно не стал рассказывать ему о том, как мы ехали в больницу и я молил судьбу, чтобы Мишка остался жив. Однако… Однако я начал думать уже тогда (и считаю так до сих пор, пусть меня хоть режут), что в тот вечер именно мне удалось отогнать от своего друга смерть. Отогнать — сам не знаю как. Раньше я никому о том не рассказывал. Софья, — он кивнул в сторону девушки, — стала первой. А теперь вот и вы…

— Расскажи, что дальше стало с твоим другом, — негромко попросила девушка.

— Эпилог этой истории не трагичен, но печален, — промолвил Аркадий. — Деньги в тот вечер наши пограничники, разумеется, доставили до места назначения. Местное ОГПУ по факту нападения на нас начало следствие. Они совершенно справедливо предположили, что засада оказалась на нашем пути не случайно. Бандиты знали, что в тот день повезут деньги, и знали, куда и каким маршрутом. Гэпэушники стали трясти тех, кто был в курсе: работников дорожного управления, служащих горбанка… Но в конце концов подозрение пало — как вы думаете, на кого? — на невесту моего Мишки. Она была из местных, черкешенка. Он, опьяненный любовью, в тот день сболтнул ей, что мы приехали в город за деньгами. Она успела передать ценную информацию своему брату. А тот, в свою очередь, был связан с душманами и успел поднять в ружье банду. После такого предательства отношения Михаила с восточной красоткой, подставившей нас под пули, разумеется, прекратились. В маленьких городах, да еще на Кавказе, где все друг другу родственники, о ходе следствия разве что на базаре не талдычили… Поэтому семья черкешенки увезла ее в горы и стала прятать там от ареста. Не знаю, нашли ли ее в итоге гэпэушники или нет, скорее нашли. А Мишка, чтобы и его не примотали к делу, от греха подальше упросил доктора выписать его раньше положенного и немедленно завербовался на Колыму, строить дорогу. Насколько я знаю, он и сейчас там. С тех пор мы с ним больше не виделись. Мне он не пишет.

Аркадий смолк. Стало отчетливо слышно, как в костре постреливают дрова. Наконец к рассказчику обратился Дмитрий. Голос его звучал саркастически:

— А ты с тех пор заделался бабкой-колдуньей и стал лечить заговорами и наложением рук.

Аркадий отвечал со спокойным достоинством:

— Нет, никаким врачевателем-шаманом я себя не считаю. Однако и потом случалось, что я спасал людей.

— Расскажи, — попросила Софья.

— Таких случаев, кроме истории с Мишкой, было еще два. И каждый раз — я вывел это для себя — получалось вылечить тех людей, которых я очень сильно любил.

При словах о любви, прозвучавших в устах Аркадия, глаза девушки застыли. Тот этого не заметил и продолжал:

— Однажды я был здорово влюблен, и моя пассия заболела крупозным воспалением легких. Врачи заявили, что вряд ли смогут помочь ей, и практически отказались от нее. Я забрал девушку из больницы, сидел у ее постели, не отходя ни на шаг, два дня и две ночи. Я поил ее куриным бульоном, вытирал со лба пот влажным полотенцем… А главное — держал ее за руку и уговаривал не умирать, не уходить, не бросать меня. Я отгонял смерть, молил Провидение оставить мою любовь со мной. Утром третьего дня ей стало лучше, а потом она очень скоро пошла на поправку… Интересно, что, когда она выздоровела, мы довольно быстро разошлись с ней. У девушки оказался вздорный характер, и я с трудом представлял себе, как я мог когда-то мечтать, чтобы она провела со мной всю мою жизнь…

— Ты, наверно, пожалел, что ее воскресил, — с иронией заметила Софья.

— О настоящей любви никогда не жалеют, — мгновенно откликнулся Аркадий, — даже если она окончилась ничем или принесла горе.

— А еще? Расскажи про утопленницу, — попросила девушка.

— Да, утопленница!.. Я, наверно, тоже влюбился в нее, хотя видел первый раз в жизни. Но она была очень красивая… Ее нашли на пляже в Гагре. Девушка провела под водой час, не меньше. Она не дышала, и даже врач из санатория сказал, что медицина здесь бессильна. Но мне так стало жалко, что она умрет, что я бросился к ней. Зеваки смотрели на меня как на сумасшедшего. Я изображал, что делаю ей искусственное дыхание, а в действительности заклинал, чтобы она не умирала. Уговаривал ее остаться. И в какой-то момент она вдруг дернулась, исторгла из себя воду и открыла глаза… Ее забрали долечивать в больницу, а мне пришлось уматывать из санатория раньше срока, потому что я стал местной достопримечательностью. Прохода не давали, — с улыбкой докончил Аркадий, — просили исцелить, кто — экзему, кто — заячью губу. Апофеозом стал грузинский князь, который обещал меня озолотить, если я вылечу его дочь-горбунью… Той же ночью я сел на поезд до Москвы… Впрочем, — прервал сам себя Аркадий, — мы все вручили вам, — он коротко поклонился старику, — свои, что называется, верительные грамоты. Не пора ли вам рассказать, кто вы? И зачем мы с вами встретились?

Старик обвел нестерпимо-ярким взором гостей — никто не смог выдержать его взгляд, все опустили глаза. Промолвил:

— У меня нет готовых ответов. Только догадки. И гипотезы.

— Валяйте же, — с очаровательной невежливостью, свойственной молодости и потому извинительной, проговорила девушка. — Мы устали ждать.

— Во-первых, я могу с уверенностью утверждать, что вы не одиноки. Вас — или, если угодно, нас — мало, но мы все же являемся на свет. Я думаю, нас, избранных , рождается один человек на миллион. А может быть, и того меньше. Кто-то из нас умеет проходить сквозь стены. Кто-то понимает язык животных. Кому-то ведомо будущее. Кто-то лечит тяжелейшие болезни словом или наложением рук… Кто мы? Отклонение в эволюции? Тупиковая ветвь в естественном отборе? Я не знаю… А может, наоборот, мы не отступление от нормы, а новая норма ? Может, именно через нас совершенствуется человечество? Благодаря нам? А если мы станем держаться вместе, и заключать браки друг с другом, и рожать детей — возможно, таких, как мы, будет все больше? И когда-нибудь все люди научатся читать мысли, исцелять силой слова и левитировать — то есть летать без помощи механизмов…

Речь Алексея Викентьевича завораживала. Гости смотрели на него во все глаза.

— Я думаю, — продолжал он, — что мы, избранные, были всегда. Мы становились жрецами в Древнем Египте. В античном мире — пифиями и оракулами. Как колдунов и ведьм, нас карала святая инквизиция, сжигала на кострах. Кто-то из нас объявлял себя пророком и основывал новые религии. Кто-то выходил в святые угодники: врачевал, наставлял, творил чудеса, предсказывал будущее… А в диких племенах мы становились (и посейчас становимся) шаманами… Где-то нас запирали в дома скорби и заточали в монастыри… И только здесь, в Советском Союзе, и сейчас, в первой половине двадцатого века, мы получили невиданный ранее исторический шанс…

— Шанс? Какой? — тихо, одними губами вопросила Софья, однако старик расслышал ее.

— Наш шанс — объединиться. Держаться вместе. Изучать самих себя и собственную природу.

— А почему этот шанс вдруг возник именно сейчас? — рубанул Дмитрий. — Что такого особенного для вас в текущем историческом моменте?

— Вы, Дима, простите, какого года рождения? — вопросом на вопрос ответил старик.

— Я? Девятьсот одиннадцатого.

— А вы? — обратился он к Софье.

— Вообще-то женщинам подобных вопросов не задают, — кокетливо рассмеялась девушка. — Но я на него могу еще пока отвечать чистейшую правду. Мне девятнадцать лет — стало быть, я ровесница революции, тысяча девятьсот семнадцатого года рождения.

— А я — девятьсот девятого, — не дожидаясь вопроса, промолвил Аркадий. — Но при чем здесь наш возраст?

— Возраст имеет большое значение. Потому что вы первое в цивилизованном мире поколение за последние две тысячи лет, живущее вне религии и без религии. Конечно, когда-то вас, наверное, крестили. И даже приводили за ручку в церковь…

— Меня — нет, — гордо отмежевалась девушка.

— …Но вы атеисты, разве нет? Ваше детство, и отрочество, и юность — они ведь прошли вдали от церкви, не так ли?

Никто не возразил.

— Мы живем в безбожном государстве, — продолжал Алексей Викентьевич, — и для нас это великолепная возможность. Она впервые представилась нам — возможность познать самих себя. Представьте: если бы вы, с вашими талантами, родились сто, двести лет назад? Как бы вы объясняли сами себе свои способности? Божьей благодатью. Господней милостью. Кем бы вы стали в те времена, когда в обществе заправляли попы и монахи? Святыми целителями и предсказателями, вы вершили бы чудеса к вящей славе монастырей. Или, может, вы превратились бы в сектантов, создавали новые религии, и тогда бы вас преследовали и заточали в подземелья. Но теперь мы свободны от мистики и метафизики любого рода. В стране, где церковь отделена от государства, мы можем сами познать себя и служить себе… Как служили самим себе революционеры, основатели нашей большевистской партии…

— Вы хотите сказать, — тихо переспросила Софья, — что наши вожди тоже были, м-м, необыкновенными ?

— Конечно! — с живостью воскликнул старик. — Я ведь хорошо знал их многих! А как вы думаете, если б дело обстояло иначе, смог бы Ленин с горсткой соратников устроить революцию в огромной стране? Мог бы Троцкий одной речью завоевывать тысячи сторонников и убеждать целые дивизии поворачивать штыки в нужную сторону? А Сталин — да ведь он просто умеет читать мысли, я знаю…

Когда разговор коснулся политики, и Аркадий, и Дмитрий подобрались, нахмурились. Алексей Викентьевич почувствовал их напряжение, махнул рукой.

— Но не будем лезть в дебри… Вернемся к вашей личной судьбе… Вы — или, по крайней мере, двое из вас — сумели расслышать мой зов , и потому вы здесь… Здесь, в горах, я не один… Нас, таких же, как вы, здесь немного, всего лишь четверо… Мы живем уединенно, все вместе, коммуной… У нас свое хозяйство. Овощи, фрукты, имеются коровы и куры. Мы сами ухаживаем за ними, сами печем хлеб, стараемся ни с кем из посторонних не общаться. Мы отказались от общественной жизни. Но зато мы заняты друг другом и с помощью коллег совершенствуем свои таланты… И я приглашаю вас присоединиться к нам. Легкой жизни я вам не обещаю. Но обещаю, что она будет интересной. Впрочем, — старик обвел своим пронзительным взором гостей, — я приглашаю не всех. Один из вас троих мне солгал. И он не избранный. Он здесь, — старик коротко и невесело хохотнул, — совсем по другому делу.

Двое мужчин и девушка переглянулись между собой. Недоумение, настороженность и подозрительность выражали их взгляды. Алексей Викентьевич продолжил:

— И я прошу этого человека — он ведь знает, о ком я говорю, — встать и уйти. И забыть место, где он был, и то, что он здесь слышал. Прошу!

Старик по очереди осмотрел пришедших. Никто не двинулся с места.

— Ну, хорошо, — молвил он. — Тогда небольшое испытание.

Он достал из своей пастушьей сумки три обреза охотничьих ружей. Протянул их по очереди гостям, аккуратно держа за дуло.

— Ружья заряжены. Но я не хочу подвергать вас смертельной опасности, поэтому они заряжены не жаканами, не дробью и даже не солью. В каждом — по два патрона, начиненных капсулами с красной краской. Вы сейчас возьмете обрезы и отойдете на тридцать шагов от костра. Вы, — кивнул он девушке, — на север. Вы, Дмитрий, на восток. А вы, Аркадий, на запад. Завязывать глаза я вам не буду. Ночь по-прежнему темна. Не видно ни зги. По моей команде вы начнете стрелять. Тот, в кого попадет краска, — проиграл. И он немедленно отсюда уходит. Условия ясны?

— А если я не умею стрелять? — вклинилась девушка.

— Вы умеете стрелять, — с нажимом сказал старик. — Сейчас все девушки умеют стрелять. Начинаем!

Он хлопнул в ладоши.

Гости, каждый с обрезом в руках, нехотя поднялись и потащились от костра в разные стороны. Через пять шагов они исчезли в темноте. Алексей Викентьевич остался у огня в одиночестве. Выждав еще полминуты, он выкрикнул: «Пли!»

Три выстрела слились в один.

Во лбу сидящего у костра старика вдруг появилась алая точка. Его тело дернулось и завалилось на бок.

И в тот же самый миг откуда-то вдруг ударил нестерпимо яркий электрический свет.

Два луча прожектора, вспыхнувших в соседнем перелеске, поймали в свое перекрестие полузатухший костер. Возле него недвижно лежал старик. У его головы расплывалась лужа черной крови.

Прожекторы выхватили из темноты и троицу, стоявшую по разные стороны от костра на равном от него удалении. Двое из них, Аркадий и Софья, сжимали обрезы.

А у Дмитрия в правой руке оказался наган.

Оба его плеча, и правое, и левое, были испачканы красной краской.

Из перелеска донесся усиленный рупором мужской голос:

— Всем бросить оружие! Поднять вверх руки!

Обрезы и наган полетели на землю. Все трое живо вскинули руки.

А навстречу им, из перелеска, уже бежали с винтовками наперевес люди в новенькой форме бойцов НКВД…

…

Строго секретно, в одном экземпляре

Комиссару госбезопасности 1-го ранга

КАПУСТИНУ Л.М.

29 августа 1936 г.

ОПЕРАТИВНОЕ ДОНЕСЕНИЕ

28 августа 1936 года операция «Шторм» вошла в свою завершающую стадию. Агенту «Оракулу», под прикрытием легенды о якобы имеющихся у него экстраординарных способностях, удалось встретиться с руководителем контрреволюционной организации так называемых «ясновидцев» — гр-ном ЕРМОЛОВЫМ Алексеем Викентьевичем (1880 года рождения, не работающий, из дворян). Встреча состоялась в пустынной горной местности, в двадцати километрах к юго-востоку от аула Архыз. (Карта местности прилагается.)

Для подстраховки агента и возможного захвата ЕРМОЛОВА и его приспешников в непосредственной близости от места встречи был скрытно развернут взвод бойцов НКВД. Вместе с «Оракулом» во встрече с ЕРМОЛОВЫМ участвовали еще двое так называемых «ясновидцев»: гр-ка МАРКОВА Софья Андреевна (1917 года рождения, студентка, проживающая в г. Москве) и гр-н СЕРЕБРЯКОВ Аркадий Петрович (1911 года рождения, горный мастер, прописанный в г. Краснодаре). «Оракул» использовал МАРКОВУ и СЕРЕБРЯКОВА, которые якобы тоже обладают неординарными способностями, для того чтобы с их помощью выйти на ЕРМОЛОВА, явно заинтересованного в пополнении своей контрреволюционной сети «ясновидцев» новыми приспешниками.

В ночь с 28 на 29 августа состоялась встреча ЕРМОЛОВА с «Оракулом», а также с МАРКОВОЙ и СЕРЕБРЯКОВЫМ. В ходе беседы с ними ЕРМОЛОВ неоднократно допускал высказывания, порочащие советский строй и его руководителей, а также фактически признал существование контрреволюционного подполья, так называемых «ясновидцев». (Отчет агента «Оракула» прилагается.) Во время разговора ЕРМОЛОВУ, обладающему высоким интеллектом и обостренной интуицией, удалось расшифровать нашего агента. Чтобы предотвратить возможный собственный провал, «Оракул» применил имевшееся при нем личное оружие. После того как прозвучал выстрел, мною был отдан приказ силами вверенного мне взвода захватить всех четверых. Операция прошла успешно, однако выяснилось, что агент «Оракул» убил ЕРМОЛОВА наповал. МАРКОВА и СЕРЕБРЯКОВ задержаны.

Поиски базового лагеря «ясновидцев», в котором, по заявлению ЕРМОЛОВА, проживали, помимо него, трое других «ясновидцев», начаты немедленно. Они продолжаются до сих пор силами двух взводов войск НКВД, однако пока к успеху не привели.

Ст. л-т ГБСИЛИН В.К. (подпись)

На рапорте красным карандашом имеется резолюция:

…

Агента «Оракула», провалившего операцию, арестовать и предать суду.

Ст. л-та ГБ Силина, провалившего операцию и допустившего смерть Ермолова, — разжаловать в рядовые и перевести охранником в систему ГУЛАГ.

Маркову и Серебрякова после тщательного допроса отпустить. Создать все условия для их полноценной жизни и работы и начать, чрезвычайно осторожно, вербовочную работу с ними.

* * *

О дальнейшей судьбе «ясновидцев» Софьи Марковой и Аркадия Серебрякова известно немногое.

В декабре 1936 года они поженились.

А в ноябре 1938 года их вдвоем, под именем супругов Симоны и Йохана Ван дер Вальд, забросили в Западную Европу для создания нелегальной разведывательной сети.

В январе 1945 года Марковой и Серебрякову за операцию «Красный медведь» присвоено звание Героев Советского Союза.

После 1945 года дальнейшая деятельность Ван дер Вальдов (Софьи Марковой и Аркадия Серебрякова) полностью засекречена.

Ремейк Нового года

Цены не было б этим газетам — если бы они правду писали.

Так думала старлей Варя Кононова, молодая сотрудница комиссии — самой, пожалуй, засекреченной спецслужбы страны, занимающейся всем необычным, выходящим за рамки обыденных представлений: от паранормальных явлений до возможных контактов с иными цивилизациями [2].

Еженедельный просмотр открытой печати был ее обязанностью — не слишком увлекательной и совершенно, по правде говоря, нерезультативной. На памяти Вари имелось всего несколько случаев, когда по сообщениям газет начинали разработку, — однако всякий раз выяснялось, что журналисты либо врали все, от начала до конца, либо основывались на негодных источниках: черпали информацию от психически ненормальных или таких же патологических лгунов, как и сами. Но… Хочешь ты или не хочешь, полезным считаешь или вредным то, что тебе приходится делать, а в военизированных организациях, от пожарной охраны до разведки, поставлено так: раз имеется приказ — ты обязан его выполнить. Варя, воспитанная в университетской вольнице, не раз уже нарывалась, особенно попервоначалу, на жесткие проработки и даже взыскания, когда пыталась начальственные команды не то чтобы не выполнять, а хотя бы даже обсуждать. Теперь — зареклась.

Но, несмотря на определенную твердолобость и косность, царящую в комиссии, Кононовой все равно, порой к собственному удивлению, нравилось служить в ней. И потому, что перед ней время от времени жизнь и начальство ставили труднейшие и необыкновенные задачи (и ей удавалось их выполнять). И оттого, что начальником ее был умнейший, образованнейший человек — полковник Петренко, с которым у Вари сложились почти (насколько позволяла субординация) дружеские отношения. А кроме того, в числе немногих избранных она оказалась допущена к главным государственным секретам и даже удостоилась (через три года беспорочной службы) осмотреть потрясающие артефакты , которые содержались в спецхране под зданием комиссии на глубине около двухсот метров. И то, что ей рассказали о Посещении, равно как о многих других поистине потрясающих событиях, произошедших в мировой истории, вдохновляло ее на дальнейшие поиски. Ведь если чудо произошло хотя бы единожды, значит, имеется определенная вероятность, что оно случится и во второй, и в третий раз.

Но… Но сколько же в Вариной службе было рутины! Сколько же ей приходилось перелопачивать, единого факта ради, тонн словесной и цифровой руды!

Вот и сейчас, в хмурый зимний денек 19 декабря, с трудом подавляя зевоту, старший лейтенант Кононова взялась за свой ежепятничный крест — начала просматривать сообщения открытой российской печати.

Она листала газеты, шерстила Сеть и не находила ровным счетом ничего интересного. Все, что на первый взгляд казалось сенсацией, Варя отметала почти мгновенно. Сплошная лажа, враки, параноидальный бред.

Однако… Когда девушка просматривала очередную общероссийскую бульварщину под названием «Икс-пресс», она взглянула на скромную заметку — и звякнул невидимый звоночек… Варвара отложила таблоид в сторону. А потом, через полчаса, пришлось поместить рядом другое издание — на сей раз санкт-петербургскую газетку «Канал неведомого». И, наконец, на глаза попался листок «Королевские вести» с очень похожим сообщением. В животе сладко заныло… Возникло предчувствие удачи, настоящего Дела, без которого Варя сидела уже много месяцев и по которому, честно сказать, весьма соскучилась.

Девушка осторожно разложила три таблоида рядом. Если только газеты не переписывают одна другую… Если только это не централизованная информация, поступившая по каналам какого-нибудь агентства «Чудо-пресс», поставляющего своим подписчикам враки и выдумки… Варвара еще раз пробежала все три сообщения, одно за другим, и по отдельным, почти неуловимым признакам — разный стиль, подлинные (похоже) места действия и фамилии потерпевших — Кононова почувствовала: нет, заметки написаны не одной рукой, вряд ли организованы из единого центра, друг с другом не связаны — и в то же время ох как перекликаются между собой. До жути!

Варя подхватила газеты и помчалась к полковнику Петренко. Пусть лучше он костерит ее, что она сеет ненужную панику, чем они упустят время — возможно, в данной ситуации драгоценное.

* * *

Полковник Петренко пребывал в настроении благодушном. Возможно, сказывалось приближение Нового года; возможно, он предвкушал прием в Кремле по случаю профессионального праздника, на который он сегодня, впервые в жизни, был приглашен.

Однако, глянув на выросшую в дверях кабинета подчиненную, полковник понял: что-то случилось, Варя опять что-то нарыла. Он, не теряя времени, нацепил на нос очки для чтения, которыми с недавних пор начал пользоваться, и протянул руку к газетам:

— Давай!

Первой в стопке оказалась общероссийская «Икс-пресс», открытая на нужной странице. Искомую заметку девушка пометила маркером. Петренко взял листок и с чувством прочитал заголовок:

МУЖ ИЗВЕСТНОЙ ПРОДЮСЕРШИ ВЫПРЫГНУЛ С СЕДЬМОГО ЭТАЖА.

Саркастически хмыкнул и с выражением начал читать заметку:

— «Вчера ночью жители элитного дома, что на улице Плющиха в Москве, были разбужены шумом падающего тела…» — Оторвался, покачал головой: — Лихо закручено! — Затем начал искать в газете выходные данные.

— Газета вчерашняя, — подсказала Варя, научившаяся за годы службы понимать начальство не то что с полуслова, но и с полужеста.

— Значит, все произошло третьего дня? — глянул поверх очков полковник.

— Да, — пожала плечами Кононова, — если они, конечно, не врут…

Под «ними» она разумела журналистов. Петренко охотно подхватил:

— А «они», как известно, врут всегда или почти всегда.

— Ну, некоторые не врут, — без особой уверенности возразила Варя.

— Значит, брешут, — безапелляционно отозвался полковник и погрузился в чтение, проборматывая наиболее важные моменты статьи: — «Антон Рутков, муж известной музыкальной продюсерши Наины Рутковой, выпал из окна своей квартиры на улице Плющиха примерно в половине четвертого утра. Когда подоспели случайные прохожие, «Скорую» вызывать не пришлось: мужчина был уже мертв… Милиция сообщила о случившемся жене. Последние годы Рутковы жили отдельно, но не разводились формально. Госпожа Руткова не скрывала внебрачные связи, прославившись, в частности, романом со своим подопечным, 21-летним певцом Иоанном. Как рассказали нам жители дома, в котором в последнее время проживал ее супруг, господин Рутков существовал на средства жены, которая выделяла ему ежемесячное содержание, и вел паразитический образ жизни. 39-летний Антон Рутков нигде не работал. В последнее время он увлекся компьютером и сутками напролет либо играл в игры, либо торчал в Интернете…» Пассаж про компьютеры подчеркнула ты? — вдруг спросил Петренко у подчиненной.

— Я, кто ж еще, — отозвалась девушка.

Полковник кивнул и продолжил:

— «…Когда милиция вызвала госпожу Руткову, та срочно примчалась на место происшествия. С ее помощью правоохранители открыли стальную дверь и осмотрели квартиру господина Руткова. Ничего подозрительного найдено не было, если не считать включенного компьютера. Как об основной версии, милиция заявила о самоубийстве Руткова. Однако в квартире никакой записки или других улик, объясняющих, почему он вдруг решил свести счеты с жизнью, обнаружено не было…» И здесь про включенный компьютер снова подчеркнула ты? — обратился полковник к Варе.

— Я.

— А зачем?

— А вы прочитайте другой материал. — Кононова протянула Петренко вторую газету.

— «Королевские вести», — почтительно продекламировал название печатного органа полковник. — Это что, новости из Букингемского дворца?

— Не «королевские», — улыбнулась Варя, — а «королёвские», по названию города в Подмосковье. Там на третьей странице.

Вторую заметку полковник читал уже про себя, без шуточек: верный признак того, что информация, доставленная подчиненной, его заинтересовала. Впрочем, Кононова с ее феноменальной памятью, натренированной еще в физматшколе и потом на факультете ВМК в МГУ, помнила статью почти дословно:

…

«Страшную находку обнаружили недавно жители дома номер 2/22 по улице Циолковского. Некоторые из них, живущие на последних этажах, вдруг стали ощущать резкий, неприятный запах. Вскоре выяснилось, что миазмы исходят из-за двери квартиры, находящейся в пентхаусе. В этом великолепном шестикомнатном жилье, занимающем весь этаж, последние два года в одиночестве жил 23-летний Александр Б. Родители Александра погибли в автокатастрофе, а так как оба они занимались бизнесом, то и наследство Александру досталось поистине роскошное, в виде многокомнатного пентхауса в нашем городе, дачи и трех автомобилей бизнес-класса. Однако богатство не пошло юноше впрок. Автомобили и дачу он продал, а на вырученные средства стал вести весьма разудалую жизнь. Обитатели дома не раз и не два жаловались на настоящие оргии, происходящие в пентхаузе, который занимал Александр. Потом, правда (возможно, помогли увещевания милиции), разгул прекратился. Поговаривали также, что «богатый наследник» женился. Во всяком случае, несколько раз его видели во дворе в компании весьма эффектной брюнетки. Однако в последние дни девушка в обиталище молодого человека явно не появлялась. Когда милиция вскрыла роскошную квартиру, запах стал поистине нестерпимым, а в петле обнаружился труп молодого человека с явными признаками разложения. По предварительной оценке экспертов, тело провисело за закрытыми дверями не менее десяти дней. Тем не менее эксперты считают, что говорить о насильственной смерти оснований нет: произошло банальное самоубийство. Любопытно отметить, что все то время, что труп разлагался в пустой квартире, там продолжали работать телевизор и компьютер».

— Ты обратила внимание, — оторвался от чтения полковник, — с каким смаком наши газетенки повествуют о трагических событиях? Им прямо-таки доставляет удовольствие выписывать гадости! Некрофилы натуральные!

Петренко в сердцах отшвырнул «Королевско-королёвский вестник».

— А вы обратили внимание, Сергей Иванович, — осторожно спросила Варя, — на совпадающие детали ?

— Самоубийство и включенный компьютер? Естественно! Ну, и что из этого следует?

— А вы еще почитайте. — Девушка подала начальнику третий листок, совсем уж непотребного вида — на первой его странице в аляповатом коллаже сплелись блондинка с ножом (с ножа и ее удлиненно-вампирских зубов капала кровь), зеленый инопланетянин и расхристанный труп.

Петренко брезгливо повертел газетенку в руках.

— Что там, опять суицид?

— Да.

— И снова при включенном компьютере?

— Именно.

— Когда дело происходило? — нахмурился полковник. — Где? Кто жертва?

— Когда — в нынешнем месяце, точнее не сообщают. Где — в вашем любимом городе Питере, на канале Грибоедова, прошу заметить. Квартира опять-таки, судя по адресу и описанию, роскошная. Жертва — снова молодой человек, точный возраст не указан, тоже проживал в одиночестве (родители — дипломаты, работают в Африке). И вновь, как вы верно предположили, включенный компьютер…

— Только не надо мне говорить о «вэ-шестьсот шестьдесят шесть», — с нескрываемым сарказмом промолвил Петренко.

«Вирус V-666» был уткой, придуманной газетчиками еще в девяностые годы двадцатого века, и комиссии тогда пришлось потрудиться, чтобы выявить, кто первым запустил в обиход этот бред, а также дезавуировать негативное влияние слуха на массовое сознание. А страшилка, которая в то время охотно тиражировалась журналюгами, заключалась в следующем: появился, дескать, компьютерный вирус-убийца. В вирусе, мол, ровно 666 байт, и воздействует он непосредственно на психику того человека, в чей компьютер попадает. На просторах СНГ от V-666, — без зазрения совести врали писаки, — уже умерло то ли сорок шесть, то ли шестьдесят шесть человек, подпадших под зловредное вирусное излучение через экран собственной ЭВМ…

— И про «двадцать пятый кадр» вам не рассказывать? — с усмешкой, в тон начальнику, поинтересовалась девушка.

— И слова такого не вздумай произносить!

На примере одной из самых удачных мистификаций двадцатого века теперь учили молодых сотрудников — а работа по проверке данного факта явилась одним из первых дел комиссии , созданной Хрущевым. Бред про «двадцать пятый кадр» опровергли и наши, и американцы, причем многократно: исследования показали, что он на деле никакого воздействия на людей не оказывал. Больше того: сам Джеймс Вайкери, «изобретатель» двадцать пятого кадра, через пять лет после своего «открытия» заявил, что результаты эксперимента он сфабриковал (это, однако, не помешало ему продать свою методику доверчивым рекламным агентствам и стать богаче на несколько миллионов долларов). И все же до сих пор предприимчивые молодчики впаривали негодную методологию «двадцать пятого кадра» доверчивым студентам, желающим враз выучить все науки, и не менее доверчивым политикам, пытающимся вмиг поправить свой пошатнувшийся рейтинг…

— В компьютерах вообще никакого «двадцать пятого кадра» нет, изображение строится на других принципах, — на всякий случай пояснила старший лейтенант Кононова, по образованию программист, по призванию хакер.

— Да знаю, знаю, — отмахнулся полковник. — Что ж тогда ты этими писульками заинтересовалась?

— Совпадения странные, — пояснила Варя. — Не ровен час, кто-то из журналюг заметит, раздует вселенский шум — надо обеспечить легенду. И потом: а вдруг, товарищ полковник, появилось что-то? — с оттенком мечтательности проговорила Варя.

— Да, вот именно… а вдруг… — пробормотал полковник.

Он-то знал, что разработка способов дистанционного воздействия на психику и интеллект (в том числе и через компьютер, конечно) идет и в наших засекреченных лабораториях, и в научных центрах вероятного противника. Пока, если судить по тем сведениям, что до него доводились в ежемесячных совсекретных бюллетенях, никто: ни наши, ни американцы, ни китайцы, ни израильтяне — ощутимых результатов в данной области не достиг. Но действительно: а вдруг? Вдруг у кого-то получилось? Вдруг вирус, воздействующий через компьютер на оператора, наконец создан? И по неосторожности или злому умыслу вырвался из засекреченных лабораторий на свободу? Или его (что еще хуже) сотворил гений — маньяк-одиночка? И начал использовать в собственных корыстных целях?

Петренко откинулся на спинку кожаного начальственного кресла и смежил веки. А после минутного раздумья промолвил:

— Проверь, Варя.

— Хорошо, — кивнула девушка.

— За тобой никаких «хвостов» не висит?

— Никак нет, товарищ полковник.

— Тогда набросай план расследования и оформляй командировку в Питер. В Москве и Королёве поработаешь без командировочных. Хорошо бы к Новому году уложиться.

— Слушаюсь, товарищ полковник. Готова приступить хоть завтра.

— Завтра — суббота.

— Какая разница?

Петренко хотел было спросить, а когда Варя думает рождественские подарки покупать, да вовремя прикусил язычок.

В этом году один за другим умерли Варины родители: сперва отец, генерал в отставке, а вскоре, в одночасье, и мама. Девушка, единственная дочка в семье, нежно любила обоих и теперь очень тосковала. А парня у нее то ли не было, то ли она его не афишировала… И жила она, некстати вспомнил полковник, примерно в тех же условиях, что и трое погибших: в роскошной генеральской (пятикомнатной, кажется) квартире на Новослободской.

Совсем одна.

* * *

Была ли Варя влюблена в своего начальника?

Полковник Петренко, умный, немногословный, красивый, похожий на слегка постаревшего Андрея Болконского (каким она себе литературного героя представляла), конечно, занимал ее мысли. Он был прекрасным командиром и товарищем, но если она и была в него влюблена, то совсем чуть-чуть. Во-первых, Варя являлась правильной девушкой (и даже чересчур правильной, как она сама о себе начинала подумывать), чтобы заводить романы на службе. А во-вторых, полковник слишком уж трепетно относился к своим «девочкам», как он называл жену и дочку. Покушаться на их общее счастье было бы просто неприлично.

Беда заключалась в том, что у Вари сейчас вообще не было никого. Потенциальных поклонников отпугивали, как она сама анализировала, ее ум, прямота, да и почти кустодиевские красота и сила. Редко кто из мужчин с самого начала и добровольно согласится на заведомо подчиненную роль, поэтому слишком много у девушки было хороших друзей-партнеров — по совместным автопутешествиям, тренировкам, походам на байдарках — и слишком мало любовников, а еще меньше возлюбленных. И наступающий Новый год она опять собиралась встречать не в романтическом путешествии или хотя бы шампанским с кем-то тет-а-тет, а в старой, еще студенческой, компании на даче у приятеля. Подружки, конечно, обещали привести для нее нового ухажера, но девушка изначально не питала никаких надежд и заранее предчувствовала очередную пустышку.

Поэтому, когда она увидела капитана Федосова… На следующий день, в субботу, двадцатого декабря, Варвара поехала на Плющиху поговорить с участковым того района, где жил (и скончался) муж своей знаменитой жены Антон Рутков. И когда она зашла в его кабинет и капитан с улыбкой поднялся ей навстречу, в груди у Вари екнуло, сердце дало мгновенный сбой и сладко потеплело в низу живота. Капитан Борис Федосов был высоченным, широкоплечим — настоящая косая сажень! — а рукопожатие его мощной длани оказалось бережным — он словно погладил ее ладонь. И глаза его при виде девушки загорелись, уста залучились улыбкой…

Варя представилась, села в предложенное кресло и даже начала задавать вопросы о покойном Руткове, но мысли ее — в кои-то веки! — витали совсем не вокруг работы. Федосов ее поразил. Околдовал. Пленил. Убил. Не было больше бесстрастного компетентного специалиста Варвары Кононовой. Осталась одна лишь женщина. И как ни старалась Варя смотреть в сторону, взгляд ее то и дело спотыкался о роскошные, сочные губы капитана… о его небрежную челку… сильные плечи… И в голове билось: «Нравлюсь ли я ему? А если нравлюсь — не слабак ли он, не трус ли? Последует ли продолжение? Пригласит ли он меня куда-нибудь? И не потеряю ли я «очки», если приглашу его сама — куда-нибудь в совершенно невинное место, скажем, сыграть партию в теннис? Или можно наврать, что не хватает партнера для боулинга…»

Но капитан Федосов о Вариных терзаниях, кажется, и не подозревал.

— А что это соседей заинтересовало какое-то банальное самоубийство? Да еще в собственный праздник? — с улыбкой поинтересовался он. Место работы Вари, естественно, являлось легендированным: никто в целом свете, кроме узкого круга высшего руководства страны, не должен был знать даже о самом существовании комиссии, поэтому сейчас (как, впрочем, почти всегда) девушка выступала под прикрытием: согласно документам, ее звание — старший лейтенант ФСБ.

— А я водку не пью, вот и решила поработать, — бесхитростно улыбнулась в ответ Варвара. И чтобы пресечь дальнейшие расспросы о том, почему чекистов заинтересовала обычная бытовуха, переспросила: — А вы уверены, что Рутков покончил с собой?

— Патологоанатом — лучший диагност, — развел руками Федосов. — А судмедэксперты своего заключения еще не выдали, поэтому отказ о возбуждении дела за отсутствием состава преступления еще, насколько я знаю, не оформляли. Но, по-моему, никаких оснований возбуждать дело и нет. Судите сами, Варя: на трупе следов насилия, не связанных с падением с высоты, не обнаружено. Тело лежало на животе — характерная поза для самоубийц. Да и квартира закрыта, никаких следов пребывания посторонних в помещении не обнаружено. Нет здесь темы, чтоб дело возбуждать. А у вас что, имеются другие данные?

Варя, изо всех сил пытавшаяся обрести свойственное ей всегдашнее хладнокровие, сделала вывод о Федосове: «Умен. Хитер. Знает себе цену». Она отдала должное незаметным попыткам капитана все-таки выведать, с чего вдруг смежники заинтересовались гибелью Руткова. Но пояснять ничего не стала (хотя наготове имелась, конечно, сочиненная легенда), ответила вопросом:

— В гибели Руткова есть у его супруги интерес?

— Разумеется. Но у нее стопроцентное алиби: весь вечер и ночь она провела на телевидении. Шел прямой эфир с участием ее подопечного… Этого, ну, сладкоголосого певца…

— Иоанна… — подсказала Варя. — Но, может, Руткова мужу своему угрожала, давила на него, издевалась? Не лично, а на расстоянии, например, звонила… Или письма электронные писала?

— Вы же знаете: доказать доведение до самоубийства очень сложно. А что, у соседей есть в этом интерес?

— Никакого интереса обвинить госпожу Руткову у нас нет, — жестко ответила Варя. — А вот, скажем, компьютер покойного вы изучали?

— Лично я — нет. Но опер из следственной бригады просмотрел, что там. Компьютер ведь был включен в момент происшествия.

— В электронный почтовый ящик покойного заглядывали?

— Насколько я знаю, нет. Из Сети покойный перед своим последним полетом вышел. Пароля у нас, естественно, не имеется.

«А мне пароль не нужен, — подумала Варя. — И еще чрезвычайно интересно, на какие сайты Рутков перед гибелью заходил. Мне бы только до его компа добраться…»

— Пойдемте, посмотрим квартиру Руткова, — без особой надежды на успех предложила девушка.

— Как? — усмехнулся коллега. — Жилье закрыто, дверь стальная, тем более ордера у вас, как я понимаю, нет.

— А телефон госпожи Рутковой у вас имеется?

— Конечно.

— Я запишу.

«По делу наш разговор с участковым подходит к концу, — мелькнуло у Вари. — А что насчет не по делу ? Неужели он не понял, не допер, что нравится мне? Или понял — но не решается? Или, — больно кольнуло в грудь, — я его совсем не впечатлила? И он и не собирается никуда меня звать?»

Записав номер супруги погибшего, девушка проговорила:

— Что ж, тогда у меня к вам все. — Но помедлила, вставать из кресла не спешила.

— Хорошо, — кивнул Федосов и поднялся — проводить ее.

«Вот ведь чурбан бесчувственный!» — вздохнула Варя про себя.

Придется ей тоже вставать.

Капитан обогнул стол и протянул девушке руку.

— Спасибо за помощь, — сухо проговорила она.

По логике, нужно было улыбнуться. Загадочно облизнуть губы. Вроде как случайно коснуться его плеча… Но Варя стояла недвижимо — а сердце ее разрывалось на части.

— Приятно было познакомиться, — молвил участковый, снова нежно обнимая ее кисть своей лапищей.

А потом случилось неожиданное: он за руку притянул Варю к себе. Другая рука вдруг легла ей на талию и притиснула. Его глаза оказались совсем рядом, чуть выше уровня ее глаз. Они смеялись.

— Что вы делаете? — ошеломленно пробормотала девушка.

— А я влюбился в тебя, — нагло прошептал Федосов и попытался поцеловать в губы.

Варя дернулась и вырвалась из его объятий.

Капитан не стал повторять приступ. Стоял на том же месте с безвольно опущенными руками.

— Я не могу так сразу! — то ли прошептала, то ли выкрикнула Варя. И залилась краской, поняв, что своей фразой с головой себя выдала.

— Ох, девчонки-девчонки… — вздохнул Федосов. — Зачем вам эта постепенность? Ну, хорошо: буду ждать тебя сегодня в девять вечера в боулинге «Шарики-ролики».

— Вы мне одолжение делаете? — прищурилась Варя.

— Свидание назначаю, — спокойно парировал капитан. — Я же говорю: влюбился в тебя.

— А если я сегодня вечером занята?

— Постарайся освободиться, — проговорил мужчина.

И было в его взгляде что-то такое… заставлявшее безоговорочно исполнить приказ…

— Ровно в девять, — повторил Федосов. — Дорожку я закажу.

— Я, конечно, постараюсь, — пробормотала Варя, — но ничего тебе не обещаю.

Двойной облом

Когда Варя вышла из кабинета участкового на свежий воздух, лицо ее горело. Печальные снежинки не спеша падали на серый асфальт. Их было мало, они были не уверены в своих силах. Земля стояла голой, настоящего снега не предвиделось. Варвара несколько раз, пытаясь успокоиться, глубоко вдохнула сырой, насыщенный углекислотой столичный воздух. Через несколько минут ей наконец удалось привести чувства и нервы в порядок и переключиться на расследование.

Предстоял разговор с вдовой Руткова — разговор в любом случае непростой.

Дозвонившись продюсерше на мобильник, Варя представилась:

— Вас беспокоит дознаватель, капитан милиции Варвара Конева.

Милицейские «корочки» с оперативным псевдонимом «Конева» являлись еще одним прикрытием Варвары. Порой совершенно не нужно, чтобы подозреваемые знали, что ими интересуется ФСБ.

— Что вы хотели? — резко бросила вдова.

Варя решила играть в открытую.

— Мне нужно осмотреть квартиру вашего покойного мужа.

— Зачем?

— Мы должны решить, возбуждать ли уголовное дело по факту гибели гражданина Руткова. Чтобы написать отказ в возбуждении дела, я должна быть уверена, что ему никто… м-м-м… не помогал прыгнуть.

Варя загадала: если Руткова ни в чем не виновна, она должна пойти навстречу. Впрочем, какие уж тут особенные загадывания? Обычная психология. Никто не хочет, ни невиновный, ни, тем паче, тот, кто в смерти замешан, чтобы открыли уголовное дело по факту гибели близкого человека. А Варя натурально шантажировала вдову: покажешь квартиру — закроем дело, нет — пеняй на себя.

Однако та сухо ответствовала:

— А у вас есть ордер на обыск?

— Нет, — не стала лукавить Кононова. — Я надеюсь на ваше добровольное сотрудничество.

— Боюсь, что у меня нет для вас времени. И в ближайшие две недели не будет.

— В таком случае я возбуждаю по факту гибели вашего мужа уголовное дело, — еще раз надавила Варя.

— Ваше право.

Девушке показалось, что ледяной голос Рутковой все ж таки дрогнул. Значит, ей настолько не хочется пускать милицию в жилье супруга, что она готова даже на расследование согласиться, лишь бы избежать осмотра квартиры — или хотя бы отсрочить его.

— Раз мы откроем дело, — продолжила Варвара, — будет и ордер на обыск. И вам к тому же придется являться к нам на допросы.

Но и третья попытка убедить вдову показать квартиру по-хорошему успехом не увенчалась.

— Что ж, если будет повестка, тогда и поговорим, — до невозможности сухо откликнулась Руткова.

Положив трубку после разговора с продюсершей, Варя подумала: «Держу пари, она виновна. Но как она могла убить собственного мужа, если у нее самой был прямой эфир? И в квартире — никого посторонних не было?»

Впрочем, перед Кононовой, как сотрудницей комиссии , не стояла задача непременно изобличить Руткову. Пока ей требовалось просто покопаться в компьютере покойного. Ну и что делать?

За несанкционированный обыск по головке никого не гладят. Если, конечно, начальству вдруг становится известно, что сотрудник к подобному причастен. Но Варя надеялась, что, во-первых, сумеет проникнуть в квартиру Руткова незаметно, а во-вторых, Петренко, даже если до него дойдет информация, взыскание Варе точно объявлять не станет. Что не дозволено быку (милиционерам и даже фээсбэшникам), дозволено Юпитеру (то есть комиссии ).

Пробраться в подъезд мимо консьержа для подготовленного человека (каковым, разумеется, была Варя) труда не составляет. Потом, конечно, пришлось повозиться со стальной дверью в квартиру Руткова, но специнструмент не подвел. Осадок на душе, правда, оставался — Варя не любила действовать незаконными методами. Но еще неприятнее стало после того, как она тщательно обследовала все три комнаты, где проживал убитый, и никакого компьютера там не обнаружила. Хотя незапыленный прямоугольник на полу, где раньше стоял системный блок, имелся и более светлый кусок обоев позади него — тоже.

Когда Варя выскользнула из квартиры Руткова, она уверилась в обоих своих интуитивных предположениях: во-первых, в преступлении замешана вдова; а во-вторых, компьютер сыграл в нем особую, если не ключевую, роль.

Планируя сегодняшний день, Варя думала, что, если у нее останется время после изучения обстоятельств самоубийства Руткова, она сразу рванет в Королёв — осматриваться там, где погиб второй фигурант. Но, когда вышла из дома самоубийцы, подумала: «Какого черта? Я что, автомат? Боевая машина? У меня сегодня вечером, между прочим, свидание!»

При мысли о нежно-сильных руках Бориса Федосова сладко заныло сердце. И почему-то появилось предощущение если не счастья, то, по крайней мере, удачи.

На первых порах предчувствие ее не обмануло: несмотря на то, что Новый год на носу и все мастерицы красоты завалены работой, оказалось, что у Вариной маникюрши, пользовавшей еще ее покойную маму, как раз сейчас случайно появилось «окошко». А в салоне к тому же выяснилось, что и косметологиня может ее принять. После процедур у Вари хватило времени заехать домой, чтобы переодеться.

Поэтому к боулингу «Шарики-ролики» Варя подходила во всеоружии, гордая и довольная собой.

Огромный и обаятельный участковый ждал Варю в баре.

Он заказал ей «Мохито» — «для разминки». Чувственно и нагло оглядел ее с головы до ног: блузка, какой бы просторной ни была, не скрывала ни большую грудь, ни мощные плечи, ни красивые руки, — и присвистнул:

— А ты хороша!

Варя оставила комплимент без ответа.

— Сейчас выпиваем по коктейльчику — и на дорожку, — распорядился капитан.

Девушка поняла: красавец-мент любит доминировать. Наверное, это характер, да и род занятий играет свою роль. Беда заключалась в том, что Варя не любила подчиняться.

— На вашем месте, — заметила девушка, отхлебнув «Мохито», — я не торопилась бы закрывать дело о самоубийстве Руткова.

— Как выпьем, говорим о работе, да? — нагловато усмехнулся Федосов, но все-таки переспросил: — А почему все же такое внимание к бедному самоубийце?

Варя знала: милиционеры и прокурорские работники не могут оставить без внимания мнение «старших братьев» из ФСБ.

— Я разговаривала с вдовой, и она явно нервничает. А еще, по информации из наших специсточников, нам известно, — она, конечно, не стала признаваться в своем проникновении в жилище погибшего, — что из квартиры самоубийцы пропал компьютер. Скорее всего, его вывезла вдова. Спрашивается, зачем? И почему столь спешно?

— Улики косвенные, — возразил Федосов. — О-о-очень даже косвенные!

«Вот так у нас с ним всю дорогу и будет, — подумала Варя, — сколько бы она, эта дорога, ни заняла, пусть даже один сегодняшний вечер: постоянное соревнование, дуэль. Что ж, пока мне такое положение скорее нравится. Чуть не впервые — герой мне достался по силам».

— Но их нельзя не учитывать, правда? — надавила она. — И хотя бы допросить Руткову стоит, как ты думаешь?

Вопросы Варя специально поставила в такой форме, что на них мог быть один ответ: да. Однако капитан с ней, может, внутренне и согласился, но промолчал. И девушке пришлось добавить:

— А когда вдову станут допрашивать, пусть ей зададут, между делом, вопросы о компьютере покойного. Куда он делся? И какой, кстати, у Антона Руткова был электронный адрес?

— Ну, раз ты настаиваешь — поможем в твоем лице славным соседям, — кивнул капитан. — Тем более нынче ваш профессиональный праздник. Но ты на поддавки по такому случаю не надейся. Пошли, наша дорожка — пятая.

— Минутку… — Варя достала лейкопластырь и обернула три пальца на правой руке, спасая свежий маникюр.

— О, как у тебя все серьезно! — слегка насмешливо воскликнул мужчина. — Да ты, наверно, чемпион!

— Пока еще нет, — пробормотала Варя.

Первые же броски показали, что Федосов, впрочем, как и Варя, играет безыскусно. Не было в их арсенале крученых ударов, да и точность порой оставляла желать лучшего. Однако силушкой бог не обидел обоих, и когда самый тяжелый, «шестнадцатый», шар врезается на скорости тридцать километров в строй кеглей — те разлетаются, даже если попадаешь не совсем точно. И уже в первой, пристрелочной, партии оба сделали по куче «страйков», выбили каждый больше ста пятидесяти очков, и за их спинами стали собираться официанты, обслуга, да и игроки с других дорожек то и дело глядели на двух гигантов, раз за разом сметавших кегли с поля.

— Во дают! — заслышала Варя уважительный голос хрупкого паренька, соседа по дорожке. — Прям битва титаников!

А девушку захватил азарт борьбы. Она уже не думала — как частенько забывала думать и раньше при общении с молодыми людьми — о кокетстве, флирте, жеманности. Она стала сама собой: женщиной, нацеленной на выигрыш, на успех — любой ценой. Только один раз, когда Варя добила практически невозможный «спэар» и вырвала концовку партии, радостно вскинув затем вверх руки, Федосов вполне по-дружески обнял ее и поцеловал; от этого все тело девушки словно окутало наэлектризованное поле любви.

Оба уступать не хотели, и за три часа игры счет по партиям оказался равным: четыре — четыре. И Варя в кураже, в азарте настаивала:

— Давай еще одну, на победителя!

— Лучше оставим до следующего раза, — рассудительно молвил Борис, — хотя бы для того, чтобы был повод встретиться.

Они оделись в гардеробе и сели в машину Федосова — «Форд», довольно не новый. Капитан завел мотор, включил печку и, словно об обыденном деле, спросил:

— Ну, к тебе или ко мне?

И Варю мгновенно обдало холодом. Вопрос был, конечно, вполне естественный и логичный. И любая другая, обычная , женщина ответила бы на него притворным гневом, кокетливым смехом, лукавым взглядом… Варвара же на полном серьезе отрезала:

— Ни к кому! Если подбросишь меня до дома — буду тебе признательна. Если нет — поймаю такси.

Не готова она была так быстро впустить его — в свое сердце, в свое тело, в свою душу!

Федосов, может, и обиделся, но виду не показал. Довез как миленький до дома, и они обменялись номерами мобильников. Капитан помог Варе выйти из машины и поцеловал ручку. И сказал, что позвонит.

* * *

Неизвестно, из каких соображений к названию платформы Подлипки Ярославской железной дороги добавили определение «Дачные». Сто лет здесь уже никаких дач не водилось. Может, подумала Варвара, наименование было одной из составных частей легенды прикрытия нашего космического проекта — который, как известно, творился именно здесь, в обстановке строжайшей секретности.

В утренней воскресной электричке было полно лыжников — несмотря на захудалую зиму, в лесах снег все ж таки нападал. Однако ехали туристы дальше — в Монино, или, на худой конец, в Валентиновку.

А Подлипки, хоть и Дачные, выглядели явным городом. По подземному переходу сновали люди. Старушка, очень древняя и морщинистая, разложила на асфальте на клееночке нехитрую галантерею: спички, туалетную бумагу, салфетки, мыло. Варя дала ей двадцать рублей — просто так, старушка просияла: «Спасибо, дочка!»

В серых пятиэтажках светились окна. Улица вывела Кононову (вчера она пробила адрес по «гугловской» карте) к новейшему, щегольскому дому, снисходительно возвышающемуся над округой, словно юная девушка-модель, по недоразумению попавшая в толпу простых работниц.

Варя обошла дом по периметру. Пентхаусы под крышей казались нежилыми.

Здешнего участкового на месте не оказалось (еще бы, воскресенье!), к тому же и мобильник его молчал. В отделении милиции не нашлось оперов, выезжавших на недавнее происшествие, а уголовное дело по факту самоубийства здесь возбуждать не стали — слишком уж очевидным оказался суицид. Пришлось оставлять ментам свои визитки («ФСБ, старший оперуполномоченный Варвара Кононова» — значилось в них) и просить, чтобы участковый и опера ей по возможности срочно позвонили. Единственным, что ей толком удалось разузнать в милиции, были имя самоубийцы — Александр Барсуков — и его полный адрес.

Варя вернулась к дому на улице Циолковского. Ей очень хотелось как можно быстрей проверить свои подозрения. И — а что оставалось делать! — она второй раз за уикенд незаконно проникла в чужое жилище.

Квартира Александра Барсукова оказалась воистину роскошной, полной новомодной техники: здесь и домашний кинотеатр, и хай-энд-проигрыватель, и навороченная кофеварка, и даже измельчитель мусора и дистанционно управляемые жалюзи. Кроме того, юный хозяин явно страдал нарциссизмом: во всех шести комнатах имелись его фотографии, а в спальне так даже написанный маслом портрет: смазливый, явно себялюбивый, хитрый и капризный мальчик с длинными белокурыми волосами. Может, душа Вари очерствела, но ей отчего-то не было его жалко.

Девушка последовательно обошла все шесть комнат, коридор и кухню. И убедилась — хозяин явно фанател от бытовой техники. Однако нигде в квартире не обнаружилось компьютера. Ни стационарного, ни ноутбука — никакого. Впрочем, чего-то подобного Кононова как раз и ожидала.

Вопрос: кто похитил его из квартиры Барсукова? И кто унес комп из квартиры Руткова? Ясно одно: компьютеры не могли испариться по воле особенного виртуального вируса. Или в результате какого-то другого чуда. В их исчезновении явно замешаны вполне земные силы. А значит, получалось, что комиссии, по большому счету, расследовать здесь нечего.

Но загадка-то оставалась. И отсутствие обоих компов наводило на мысль о сокрытии улик преступления. Или даже, точнее, — на сокрытие орудия преступления. Но как с помощью компьютера можно принудить человека к суициду? Неужто действительно кто-то создал особую программу, запустил в ЭВМ несчастных убийственный вирус? Кто? Почему? И как он достиг успеха? Вот эти вопросы комиссию как раз интересовали.

Чтобы путешествие в подмосковный город Королёв не оказалось совсем уж малорезультативным, Варя занялась нудной, достойной милицейского опера работой: отправилась в поквартирный обход, и тут снова ей пригодились милицейские «корочки». Однако соседи с нижних этажей, как один, рассказывали о пьянках-гулянках в квартире лоботряса Барсукова, об ужасном запахе, доносившемся с его этажа в течение нескольких дней (перед тем, как был найден труп). Но никто не мог указать, с кем конкретно дружил покойный и кто бывал в его квартире, а главное — с какой такой девушкой, вроде даже женой, его видели в последнее время. Никто из соседей не переписывался с покойным по Сети, никто не знал его и-мэйла.

В поисках виртуальных следов Барсукова девушка зашла даже в местное интернет-кафе, но и там никто ничего не ведал о самоубийце.

Уже стемнело, когда Варя — практически несолоно хлебавши — отправилась на электричку. День прошел, можно сказать, впустую. «И правильно, — ехидненько прокомментировал ее внутренний голос, — по воскресеньям нужно не за виртуальными призраками гоняться, а отдыхать. Или в крайнем случае хлопотать по хозяйству».

Однако когда девушка вышла на Ярославском вокзале, она вместо того, чтобы последовать совету внутреннего голоса и заняться собой и (или) домашними хлопотами, перешла на Ленинградский вокзал и купила билет до Питера на сегодняшний ночной поезд.

«Хм, в последнее время я часто стала совершать импульсивные поступки, — с неудовольствием подумала она. — Что-то, вероятно, со мной не так… Может, оттого, что по родителям скучаю? И Борис, как назло, не звонит…»

* * *

В купе, предназначенное для женщин (на железной дороге появилось такое новшество), Варя пришла первой. Скинула дубленку, шапку, устроилась — и тут накатило… Вспомнились папа и мама, и как они впервые, все вместе, ездили в Питер. Ехали втроем в одном купе, и им никого не подселили, и папа был весел, много шутил и даже разрешил дочурке отхлебнуть пива, а потом они полночи с мамой вели шепотом задушевные разговоры, и за окном, как и нынче, была зима, и летели мимо станционные огни… Варе даже показалось — вдруг сейчас откроется дверь, и войдут мама с отцом, дышащие морозом, родные, веселые… Слезы навернулись Варе на глаза. Тут как раз первая попутчица явилась — холеная бизнес-леди с презрительно поджатыми губами, и девушка не выдержала, убежала в туалет. Ей не хотелось, чтобы кто-то увидел ее слезы, да еще бы и утешать начал…

Когда Кононова умылась и привела себя в порядок, Ленинградский вокзал уплыл в сторону и застучали колеса. Слава богу, в туалет никто не ломился, все привыкли, что на стоянках пользоваться им нельзя.

Девушка вернулась в купе и, избегая дорожных знакомств и разговоров, забилась на верхнюю полку. Но все равно: было ужасно жалко себя и хотелось плакать. И от того, что мамы с папой больше нет с нею и никогда не будет… И потому, что дело «самоубийц с компьютером» никак не вытанцовывалось… И потому, что проклятый капитан Федосов ей так и не позвонил…

* * *

В Питере было теплее, чем в Белокаменной: на вокзальном термометре всего-то минус один. Но из-за ледяного ветра, что гулял по проспектам и дул практически отовсюду, казалось в десять раз холоднее. Поэтому Варя сочла за благо нырнуть в троллейбус «десятку»: она еще со времен той поездки с мамой-папой помнила, что этот маршрут проходит через весь Невский.

За немытыми и запотевшими окнами троллейбуса скорее угадывались, чем были видны, красоты Северной Пальмиры: Аничков мост с конями, дворец Белосельских, крутой и радостный изгиб так и не замерзшей, зябкой Фонтанки… В саду близ памятника Екатерине светилась елка. У Гостиного сновали люди.

Варя вышла из троллейбуса. Отворачивая нос от ветра, пересекла Невский, а потом — опять неожиданно для себя! — вдруг зашла в Казанский собор. Зашла — и помолилась Богоматери: не о деле, не о службе, не о Борисе и даже не о покойных родителях, а просто о том, чтобы все было хорошо.

И непонятно, то ли помогла молитва, то ли светлая полоса сменила черную, но в Питере Варваре все стало удаваться как по маслу.

Для начала ее очень радушно встретили в местной милиции. Опера в кабинете, куда ее направил дежурный, не выказали никакой неприязни ни по поводу того, что она — чекистка, ни из-за того, что она — москвичка. Усадили пить чай, стали рассказывать о происшествии на канале Грибоедова. Оба тоже оказались старлеями, обоих звали Максимами (один — Шадрин, другой — Бароев), оба даже моложе Вари и — на полголовы ее ниже. Впрочем, мужское начало так и кипело в парнях, прорываясь в слегка неуклюжей галантности и рискованных шуточках. И Варя мимолетно подумала: не потому ли она пошла служить, что в среде силовиков еще остались чуть ли не последние в стране настоящие мужчины — на фоне прочих хлюпиков и нытиков?

Два Макса рассказали Варе, что уголовное дело по факту самоубийства двадцатилетнего Артема Веретенникова, студента университета, все-таки возбудили (первое из трех, подумала девушка). Однако дело открыли не потому, что сами обстоятельства его смерти вызывали вопросы. Нет, суицид казался, что называется, некриминальным: студент наглотался снотворного, улегся в ванну, а когда от таблеток потерял сознание, захлебнулся. Экспертиза не обнаружила на теле покойного никаких следов насилия или борьбы. К тому же он оставил собственноручную записку. Варе продемонстрировали ее фотокопию: «Мама, папа, мои родные, простите меня и прощайте! В моей смерти можно винить только меня самого». Расследование начали потому, что отец Веретенникова был дипломатом, недавно назначенным послом в одну из африканских стран, и имел выходы на Смольный и на Белый дом. Но главной причиной была другая: как оказалось, в квартире, где жил студент, хранилась небольшая, но чрезвычайно ценная коллекция картин русского авангарда. Веретенников-дед, известный искусствовед, в свое время составил свое собрание буквально за гроши, теперь же оно стоило миллионы. Долларов, разумеется. Так вот коллекция — в нее входили и Кандинский, и Ларионов с Гончаровой, всего шесть полотен — исчезла.

Потрясенная Варя воскликнула:

— И родители оставили пацана-студента одного в квартире с дорогущими картинами!

Э, не так все просто, объяснили оперативники. Самое ценное на время отсутствия родителей было на всякий случай уложено в домашний сейф. Правда, Артем знал его код, но, во-первых, неподалеку проживала бабушка парня, которая навещала его чуть ли не каждый день, а во-вторых, мальчик он был очень положительный: ни гулянок, ни подозрительных знакомств.

— Порой с тихими домашними мальчиками происходят самые большие неприятности, — заметила Варя. И ее новые знакомцы-опера поспешили с ней согласиться.

О том, что сам парень как-то замешан в краже, продолжали рассказ милиционеры, свидетельствует тот факт, что не тронуты ни замки в квартире, ни замок сейфа, где хранились полотна. Жилье было на милицейской охране — но сигнализация не срабатывала, и на окнах нет следов взлома. Словом, пацан, несчастный этот Артем, получается, сам впустил злоумышленника(ов) в квартиру и сам отдал ему (им) картины.

— Вы, конечно, отрабатываете связи убитого, — не вопросительно, а утвердительно заметила Варя. Никаких в том сомнений не могло и быть.

Естественно, оба Макса их отрабатывали. Но ровным счетом ничего пока, увы, не нарыли. Юноша был человеком замкнутым, «ботаником», почти отличником, и, казалось, ничто, кроме наук, Артема не интересовало. Единственный его друг, такой же, как он, студент-отличник, абсолютно вне подозрений. Самое ужасное преступление, на которое способен тот дружбан, как ехидненько заметил один из оперов, это задолжать книги в университетскую библиотеку.

— А девушки? — заметила Кононова.

— Вот! — воскликнул второй опер. — Совершенно центрально замечено!

Да, подтвердил первый Макс, появилась в жизни Артема в последнее время женщина. И, возможно, бывала в его квартире, но… Такое впечатление, что он ее ото всех скрывал. Во всяком случае, ни бабушка, ни его ближайший друг девушку ни разу не видели, не разговаривали с ней. Даже не знали о ее существовании! Видели только соседи — невзначай, мельком, со спины. Помнят только, что высокая и, кажется, брюнетка. Субъективный портрет не составишь.

— А вы работали с компьютером погибшего? — задала Варя ключевой для себя вопрос.

Опера переглянулись.

— Просматривали файлы, — заметил один.

Кононова чуть не подпрыгнула на месте с радостным криком: «Так комп не пропал!» — но сдержалась и продолжила слушать милиционеров.

— Ничего криминального в компьютере Веретенникова не оказалось, — подтвердил второй. — Обычный набор: игрушки, рефераты, фотки, научные книги… Ну и порнушка. Так ведь какой подросток нынче без порнушки!

— А почтовый ящик вы смотрели?

Милиционеры переглянулись снова.

— Как бы мы его посмотрели? — вытаращился один. — Он же запаролен!

Варвара отставила чай и решительно встала:

— Пойдемте.

— Куда?

— Я должна поработать с компьютером парня. Прямо сейчас, пока не поздно.

Видимо, голос девушки прозвучал настолько решительно, что оба милиционера тоже немедленно поднялись.

Вход со взломом

В иных обстоятельствах Варя, и сама не обделенная жильем, все равно, наверное, позавидовала бы квартире Веретенниковых: тихое место с видом на канал Грибоедова, по-дореволюционному высоченные потолки, десятилетиями налаженный быт: напольные часы с боем, абажур с кистями, сервант красного дерева. Всюду картины в золоченых рамах — не такие, видимо, ценные, как похищенные, но вполне достойные… Только сейчас на серванте возвышался огромный фотопортрет с черным бантом на боку: застенчивый мальчик с милой улыбкой…

Их встретила мать: она выглядела, как сомнамбула, и почему-то все улыбалась тонкими губами.

— Я не могу уделить вам много времени, — светски предупредила она гостей, — папа слег, мне надо везти ему передачу.

— Нам бы только посмотреть компьютер Артема, — поспешил один из Максов.

— Пойдемте. Конечно, Тема был бы ужасно недоволен, если б узнал, что вы рылись в его файлах, но теперь… — Губы женщины задрожали. — Темы уже нет, — с трудом выговорила она, и по щекам заструились слезы, — поэтому он, наверное, не рассердится… Ах, извините! — Она прижала руку к глазам и выбежала из комнаты.

Горе матери пробрало даже обоих Максов. Варя, прикусив губу, чтобы самой не расплакаться, принялась осматривать комнату парня. Там снова был его портрет, и опять с крепом на углу, а кроме того, шарф и плакат «Зенита», плакаты Курта Кобейна, Джимми Хендрикса и группы «Рэд хот чили пепперз». На застланной кровати сидел истрепанный плюшевый мишка. У окна — компьютер с большим экраном.

Варя села к нему. Оба опера застыли за ее спиной. «Или здесь побывал другой преступник, — подумала она, — или он почему-то не смог унести с собой системный блок… Ну да, у него же руки были заняты картинами… Впрочем, это только догадки…» Пока Варя размышляла, ее пальцы порхали по клавиатуре. Удивилась — похоже, все файлы хозяина сохранились в неприкосновенности. Впрочем, с ними она будет разбираться позже.

Девушка достала из дорожной сумки и подключила к компьютеру Артема внешний жесткий диск. Набрала команду «скопировать все». Информации оказалось не слишком много, не больше пятнадцати гигабайт. Пока она скачивалась, Варвара вышла в Сеть. Появилась приглашающая плашка хозяйского почтового ящика: никаких закидонов, простое а-veretennikov@yandex.ru. Программа предложила ввести пароль. И Варя, не столько ради дела — она могла бы заняться этим потом, в спокойной обстановке, сколько для того, чтобы произвести впечатление на питерских оперов, вытащила из сумки свой карманный комп, подсоединила его к хозяйскому и запустила программу-дешифратор. Впрочем, ей и самой не терпелось просмотреть содержимое почтового ящика Артема… Через три минуты все было кончено. Дешифратор подобрал пароль, и она вошла в ящик бедного самоубийцы. Девушка почувствовала, как за ее спиной два опера, два Макса, уважительно переглянулись.

Однако… Почтовый ящик юноши оказался пуст. Ни единого послания: ни во «входящих», ни в «отправленных», ни в «черновиках». Кто-то уничтожил всю переписку Артема.

— Это меняет только одно, — пробормотала Варя.

— Что именно? — спросил один из Максов.

— Удлиняет мой рабочий день, — лихо заметила девушка, и форсу в ее фразе было примерно пополам с правдой.

* * *

Варвара распрощалась с операми у подъезда.

Разумеется, она обещала, что все значимые данные, какие добудет, немедля переправит им. Естественно, и сама получила заверения, что Максы будут держать ее в курсе расследования и делиться результатами. А сейчас Кононова искала только тихое кафе — желательно с вай-фай-интернетом — чтобы предаться своему самому любимому (если говорить о службе) занятию: добывать информацию из чужих компьютеров и Сети.

В Северной столице разыгралась поземка: мелкая, резкая, злая. Порывистый ветер кусал за нос, подбородок и щеки. Ни единого человека не видно было на тротуарах вдоль канала, только изредка проскакивали машины мимо. Натянув шапку пониже, а шарф — повыше, Варя добрела до Гороховой. Здесь с общепитом стало веселее, однако наклеек на дверях с вожделенным «вай-фаем» не наблюдалось. И вот наконец такое кафе — чистенькое, в модном экологическом стиле, видать, недавно открытое. И ни единого посетителя внутри.

Варвара немедленно заказала у стойки чайник чая, салат и карточку доступа в Сеть. Уселась на один из стерильно белых диванов. Здесь ей никто не помешает, если только не будут докучать явно не обремененные заботами официантки. Девушка разложила на столе свою аппаратуру: компьютер и внешний диск. Принесли чай и салат.

Крепкий, горячий, сладкий чай прогнал из тела холод, а из головы усталость после ночи в поезде. Варя вошла в Сеть.

После тщательного осмотра вычищенного почтового ящика Артема Веретенникова стало ясно, что уничтожали корреспонденцию извне . Явно какой-то умник-хакер, вломившийся в него так же, как и Кононова, без спроса.

— Ну-ка, посмотрим, кто ты таков… — пробормотала девушка, пытаясь вычислить место, откуда произошло вторжение.

Следы были запутаны. Они гнали ее от одного сервера к другому. Кононовой явно противостоял если не профессионал, то весьма искушенный любитель.

И вот наконец виртуальный адрес мерзавца, опроставшего ящик бедного Артема, был найден. Варвара немедленно запустила программу, определяющую по сетевому адресу физическое местоположение человека.

— Что? — оторвалась она от комментатора и непонимающе уставилась на выросшую рядом официантку. Та во второй раз участливо переспросила:

— Вы совсем не покушали салат. Вам не понравилось?

— Все просто супер! — бросила девушка. — Только не надо больше меня отвлекать, ладно?

Официантка обиженно удалилась. Кононова почти не заметила ее, она предвкушала свою первую маленькую победу, но… Программа-определитель физического адреса высветила явно издевательское: Каймановы острова, город Че-Гевара-град, проспект Ленина, дом 13, квартира 13.

— Ах ты, маленький засранец! — выругалась девушка. Почему-то она не сомневалась — наверное, по низкой пробы шутке с адресом, — что ей противостоял засранец, и именно маленький. — Ну что ж, — пробормотала она, — мы, как говаривал вышеупомянутый Ленин, пойдем другим путем…

Как известно, полностью уничтожить информацию в компьютере невозможно — если только ты разобьешь жесткий диск на мелкие кусочки или расплавишь его в раскаленном металле. «Но и то еще не факт!» — как восклицал в этом месте своей лекции читавший Варе курс информационной безопасности профессор Зимин. Впрочем, Зимин, конечно, шутил — даже подготовленному человеку восстановить затертые файлы не всегда удается. Но не Варе Кононовой — с ее образованием, опытом и, что греха таить, благодаря почти неограниченным возможностям комиссии. Чего-чего, а новейшего программного обеспечения и кодов доступа к почтовым серверам у спецслужб хватает.

Поэтому через полчаса работы — чай остыл, салат так и остался нетронутым, официантки перестали обращать внимание на большую румяную деваху, неотрывно глядящую в комп, — Варвара восстановила для начала самое последнее электронное письмо, полученное несчастным Артемом. К нему прилагался видеофайл — небольшой, всего около шести мегабайт.

Письмо дошло до адресата в воскресенье, седьмого декабря, в двадцать один час сорок минут.

Тело мальчика нашли, рассказали оперативники, утром восьмого декабря. Жильцы снизу обнаружили протечку, стали звонить в дверь, никто не открывал, связались с бабушкой Артема, она пришла с ключами, и…

По заключению судмедэкспертов, смерть Веретенникова произошла около ноля часов в ночь с седьмого на восьмое. А до этого, как рассказали Варе питерские опера, он с десяти до одиннадцати вечера все пытался дозвониться — и с домашнего телефона, и с мобильного — до какого-то «левого» сотового номера, зарегистрированного на пенсионерку из Гатчины. Всего звонков насчитали шестнадцать. Парень явно был в отчаянии, но он не позвонил ни бабушке, ни родителям в их далекое посольство, ни своему близкому питерскому другу. Он упорно набирал и набирал один и тот же номер — который ему не отвечал.

Итак… Варя постаралась рассуждать хладнокровно. Значит, он получил письмо, прочел, посмотрел видео, потом начал названивать, не дозвонился и, отчаявшись, напился снотворного и лег в горячую ванну умирать.

* * *

С внутренней дрожью и неожиданной гадливостью Варя открыла последнее полученное Артемом письмо. И, несмотря на то, что она была подготовлена, примерно представляла, что ей предстоит прочесть, текст больно ударил ей по глазам — словно обжигающим кипятком плеснули. Девушка старалась не впускать в себя текст, читать по диагонали, но все равно ей становилось плохо. Ей, постороннему человеку! Что ж тогда говорить о том несмышленыше, кому послание было адресовано.

…

«Дорогой Артем!

Пришла пора сказать тебе правду. Горькую, но, увы…

Я не люблю тебя. И никогда не любила.

Ты глупец, бедняк, варвар. И мне никогда не было с тобой хорошо. Нигде: ни в жизни, ни в постели. Ты — ноль, деревяшка, полное ничтожество!

И не было у меня никакого мужа, от которого я, влюбившись в тебя, должна была скрываться. Только такой пень и осел, как ты, мог поверить в столь развесистую лажу. Я врала тебе, во всем врала — так было надо. Мне — надо.

Как ты понимаешь, картин своих ты больше никогда назад не получишь. И не увидишь.

Прощай навсегда!

Не любящая тебя и никогда не любившая

Н.

…

А если ты совсем отупел и до тебя не доходят человеческие слова — можешь посмотреть картинку. Ведь ты, мальчик, любишь забавные картинки!»

Ощущая боль и ужас, Варя бесчувственной рукой, чтобы только побыстрей покончить с этим, запустила приложенный к письму видеофайл.

Там, как она и догадывалась, была порнуха. Самого мерзкого толка, снятая любительской видеокамерой. На пленке были двое. Женщина, довольно молодая, но, на взгляд Вари, очень так себе — брюнетка с чувственными губами и длинноватым носом. Она, совершенно голая, оседлала обнаженного молодого человека — красавчика-блондина — и фальшивым голосом покряхтывала: «Да!.. Так!.. Еще!.. Хорошо!..» Груди ее тряслись, а глаза были широко открыты и, словно издеваясь, бесстыже смотрели прямо в камеру.

Боковым зрением Варя заметила, что официантки, тосковавшие у стойки, переглянулись, и одна из них украдкой повертела пальцем у виска. Кононова вспыхнула и убрала звук. Она бы остановила пленку вообще, если бы не… Если бы не ощущение, что где-то она уже видела и второго участника порнофильма, и интерьер, в котором снималось действо. И тут до нее дошло: да ведь длинноволосый парень — не кто иной, как Александр Барсуков, самоубийца из подмосковного города Королёва! И «кино» снималось, похоже, в его спальне в пентхаузе дома на улице Циолковского!

И тут, словно по заказу, грянул телефонный звонок.

* * *

Варвара остановила видео и взяла трубку.

— Это Аркадий Минаев звонит, — доложили ей.

— Кто? — не поняла девушка.

— Минаев я, лейтенант, участковый из Королёва, — раздельно и снисходительно, словно Варя была тупоголовой блондинкой, пояснил голос. — Вы тут вчера нашим самоубивцем интересовались…

— Да-да, — отрывисто сказала девушка. — А у вас что, есть для меня какие-то сведения?

— Ну, например, — с чувством собственного превосходства молвил участковый, — известна ли вам информация, что гражданин Барсуков был женат?

— Что?! — вскричала Варя.

— Ну да, — степенно продолжил лейтенант, которому оказалась приятной столь непосредственная реакция «фээсбэшницы». — Он два месяца назад поженился с одной особой и прописал ее на собственной жилплощади. Других у гражданина Барсукова наследников, получается, нет, поэтому по всем законам через шесть месяцев квартирка его достанется в полное и безоговорочное владение ей, жене. То есть теперь уже, извиняюсь, вдове. — Участковый хихикнул. — А у нас, конечно, не совсем Москва, но его апартаменты, я думаю, лимончика на три зеленых потянут…

— Имя! — вскричала девушка. — Как ее зовут?

— Записать есть чем?

— Есть, есть, говорите!

— Анастасия Ивановна Зараева, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, уроженка города Кургана. Успеваете?

Варя азартно вбивала данные в компьютер.

— Да, да, успеваю!

— Номер, серия паспорта требуются?

— Да, да!

А когда Кононова записала все установочные данные и устало откинулась на спинку диванчика белой кожи, к ней подскочила официантка. Хотя посетительницей Варя оказалась единственной, кажется, девчатам она надоела, и те не чаяли выпроводить ее на мороз.

— Желаете еще что-нибудь? — спросила девушка.

— Да, — выдохнула Варя. — Желаю. Принеси-ка мне водки, сразу сто граммов.

И почему-то вдруг вспомнила, как говаривал здесь, в Питере, ее отец: «Ленинград — коварный город (папа по привычке именовал Северную столицу ее старым именем), здесь сама природа подталкивает тебя выпить. Да и страсти тут вечно кипят нешуточные…»

«Да, папа, ты прав, — мысленно ответила ему дочка. — Ты прав, мой дорогой папочка, прав, как всегда…»

Но не успела Варя выпить заказанную водку, не успела даже официантка принести ей рюмку, раздался еще один звонок. Ровно в тот момент, когда она о нем совершенно забыла, ей позвонил участковый Борис Федосов.

— Варя? Куда ты пропала?

Сил не было с ним пикироваться, и девушка устало бросила:

— Я в командировке.

— Когда вернешься?

Делать в Питере ей, пожалуй, больше нечего, расследование пора переносить в Москву, и Кононова сказала:

— Возможно, сегодня вечером.

— Я тебя встречу.

— Не надо. Я сама еще не знаю, когда приеду.

— А наш дознаватель все-таки допросил вдову Руткову, — сообщил капитан Федосов.

— И что?

— Ты права: она очень дергается даже при упоминании слова «компьютер».

— Пусть в следующий раз при ней назовут фамилию: Зараева. Анастасия Зараева. Запомнил? И ее фотку предъявят — я ее тебе подброшу.

— Да, хорошо, я записал: Зараева… Я хочу видеть тебя.

— В ближайшее время вряд ли получится. Ужасно много дел.

— Жаль.

— Мне тоже.

Голос девушки звучал ровно. После чудовищного предательства, свидетелем которого Варя только что невольно стала, трудно было поверить в любовь и искренность.

— Ну, тогда звони, как освободишься, — заметил явно недовольным голосом Борис.

— Конечно.

После того как Варя положила трубку, она немедленно забронировала себе по Интернету билет на вечерний сидячий экспресс.

Ночью можно будет спокойно выспаться в своей постели, а завтра как можно раньше прийти на работу, чтобы плотно заняться гражданкой Зараевой.

* * *

Назавтра Варя приехала на службу рано даже для себя: без четверти семь. Постовой прапорщик на входе посмотрел на нее с удивлением — вся Москва готовится к Новому году, гуляет «корпоративки», а эта трудоголичка…

Весь день старший лейтенант Кононова посвятила тому, что в открытых, полуоткрытых и совершенно закрытых источниках черпала информацию об уроженке города Кургана Анастасии Зараевой и ее семье. А вечером, когда все ушли, а глаза резало от восемнадцатичасовой непрерывной работы за монитором, Варя пробила (ей показалось, что в тот момент ее пальцы по клавиатуре летали как-то крадучись) по доступным ей базам данных капитана Бориса Федосова. Участковому оказалось тридцать два, три года как разведен, детей нет, проживает в одиночестве, квартира в районе Марьина. Его не разрабатывали ни УСБ, ни ФСБ, и он не числился в базах сотрудников, заподозренных в связях с оргпреступностью или в коррупции.

Не то чтобы Кононова в своем новом ухажере сомневалась, но все равно отлегло от сердца. «Наверное, у меня начинается профессиональная деформация личности», — усмехнулась Варя про себя. А уж что она злоупотребила служебным положением в собственных интересах — даже бритому ежику ясно. Но ей хотелось хоть какой-то компенсации за целый день, проведенный в виртуальном обществе Зараевой. То общество оказалось куда как неприятным…

А наутро следующего дня, двадцать четвертого декабря, Варя пришла к полковнику Петренко с докладом. Она старалась уложиться в пять минут — начальник не терпел долгих рассусоливаний. Но за каждой минутой доклада стояли, без преувеличения, мегабайты проштудированной ею и тщательно перепроверенной информации.

— Анастасия Зараева, восьмидесятого года рождения, прибыла в Москву из города Кургана. Трижды пыталась поступать на психфак МГУ. Дважды проваливалась, в промежутках работала санитаркой в психиатрической клинике, в компании, распространяющей тайм-шеры, и секретаршей в агентстве по подбору персонала. На третий год поступила на платное отделение. В ходе учебы особо интересовалась гипнозом, нейролингвистическим программированием, другими методами внушения. После окончания вуза работала в частных клиниках. В прошлом году организовала собственное индивидуальное предприятие, получила лицензию на медицинскую деятельность. У Зараевой имеется брат Леонид, на четыре года ее младше, отчислен с четвертого курса Бауманского за неуспеваемость. Судя по всему, умелый хакер. В прошлом году разрабатывался отделом «К» ГУВД Москвы по делу о мошенничестве с кредитными картами. Доказательной базы тогда против него собрать не удалось.

Петренко слушал заинтересованно. Кононова разложила перед ним на столе фотографии Анастасии и Леонида Зараевых и продолжила:

— По моим предположениям, преступники действовали следующим образом. Зараева регулярно просматривала Интернет. Анализировала, базируясь на своем психологическом образовании и опыте работы, те тексты, что пишут посетители форумов и авторы блогов. Среди них она отбирала людей с шизоидной акцентуацией личности — а значит, в принципе склонных к суициду. Когда жертвы были намечены, в дело вступал братец. Он сканировал их компьютеры, взламывал пароли доступа к почтовым ящикам и читал всю переписку и, кроме того, определял их физические адреса. Благодаря изучению личной почты жертв и данных в «левых» персональных базах преступники из числа потенциальных самоубийц отбирали тех, на ком они могли поживиться: богатых и одиноких. Такими оказались, в частности, Александр Барсуков с его шестикомнатной квартирой и Артем Веретенников с коллекцией картин. Информацию о будущих жертвах преступники изучали всю. Они знали их привычки, слабости — полный психологический портрет. Когда конкретные жертвы были намечены, кончалась виртуальная фаза, Леонид отступал на второй план, и на сцену, уже в реале, выходила его сестрица Анастасия. Она знакомилась с молодыми людьми, влюбляла их в себя, очаровывала, используя психотехники влияния, которыми, похоже, владеет в совершенстве. И в итоге очень быстро добивалась, чего хотела: Барсуков на ней женился и прописал в своей квартире, Веретенников своими руками отдал преступнице коллекцию дорогих картин… После этого поклонники становились не нужны, и, чтобы избавиться от них, Зараева меняла свое отношение к ним на сто восемьдесят градусов, с любви на ненависть, и, опять-таки с помощью психотехник, доводила парней до самоубийства…

— А дело Руткова? — спросил полковник. Он всегда задавал вопросы не в бровь, а в глаз. — Оно к Зараевым каким боком?

Однако у Варвары был заготовлен ответ:

— Я проследила точки пересечения Зараевой и Рутковой. Они в одно и то же время посещали — более года! — один спортклуб. Там, вероятно, познакомились и подружились, а в итоге Зараева получила от продюсерши заказ на устранение ее мужа. Она, я полагаю, устроила заказное самоубийство . Подобного в уголовной практике, по-моему, еще не было!

— А куда исчезали компьютеры?

— Преступники заметали следы. Леонид ведь точно знал, что умелый белый хакер, вроде меня, сможет выйти на них. Поэтому из квартиры Барсукова комп унесла его свежеиспеченная вдова Зараева. А из обиталища Руткова вытащила системный блок жена-продюсерша. И только к компьютеру Веретенникова они не подобрались, Леонид затирал информацию дистанционно, опять войдя в почтовый ящик Артема. Таким образом они в итоге и попались.

— Все равно доказательств у тебя мало. Или даже нет вовсе.

— Доказывать — не наше дело.

— Правильно мыслишь. Поэтому передавай материалы по принадлежности — в милицию, прокуратуру, следственный комитет — и переключайся на свои собственные дела. Ты хорошо поработала, Варя.

— Сомневаюсь, чтобы кто-то из смежников сумел собрать против Зараевых доказательную базу. Да и что инкриминировать братцу с сестрицей? Доведение до самоубийства? Это максимум — до пяти лет лишения свободы. Легко отделаются эти гады!

— А кража картин?

— Зараева будет упирать на то, что мальчик сам их ей подарил.

— Хорошо, Варя, куда ты клонишь? — устало спросил Петренко.

— У меня вот какие соображения…

Когда девушка закончила свой рассказ, полковник решительно заявил:

— Такие твои действия я санкционировать не могу.

— Тогда запретите. Приказом.

— Скажи: зачем тебе рисковать?

— Какой там риск! — с бравадой воскликнула Кононова. — Все будет предусмотрено!

— Зачем, Варя? — переспросил полковник, устало потирая лицо.

— Затем, Сергей Александрович, что я мерзавку Зараеву буквально ненавижу. И хочу отомстить за того несчастного мальчика из Петербурга и его семью.

— Только ли? — поднял бровь полковник.

А Варя тихо добавила:

— И за себя тоже. За то, что я теперь в людей не верю.

Петренко только махнул рукой:

— Ты этого не говорила, а я этого не слышал.

* * *

Ни в каких базах данных — ни полулегальных, продающихся на «Горбушке», ни даже в совершенно секретных МВД и ФСБ — Кононова не значилась как сотрудник органов. Просто работница ООО «Ритм-21», программист, волею судьбы оказавшаяся прописанной одна в пятикомнатной квартире на Новослободской. Так что с бытовой стороны к ее сути преступники не подберутся…

В тот же день, двадцать четвертого, она почистила — да так, чтобы даже следов от многих файлов и писем не осталось, свой домашний компьютер. Варя понимала: если парочка злодеев клюнет, они первым делом просканируют ее компьютер. Ничего, связанного со службой, в нем и без того не содержалось, однако пришлось выкинуть все оптимистическое, радостное, победное. А еще девушка сфабриковала пару писем от собственного имени, отправленных якобы пару месяцев назад нескольким известным антикварам. В первой депеше она интересовалась, за сколько можно продать награды отца-генерала, в том числе орден Ленина и боевого Красного Знамени. В другом — спрашивала о цене изумрудного ожерелья (фото драгоценности прилагалось). Ордена были настоящие, отцовские, а ожерельем ее снабдили друзья из столичного угро — украшение числилось в конфискате и стоило не меньше полумиллиона долларов.

Затем Варя разместила на сайте, который регулярно посещал при жизни Артем Веретенников, пять сообщений. Первое из них, путем нехитрой манипуляции, датировала концом ноября, последнее пометила сегодняшним числом. В своих постах она демонстрировала — причем по нарастающей — симптомы тяжелой депрессии. В последнем сообщении Варя писала:

«Скоро Новый год, все суетятся, радуются, а у меня наступающий праздник вызывает только страх и отвращение. Дата меняется, — а жизнь, увы, нет. Еще один одинокий праздник… Не случайно именно первое января — лидер по количеству самоубийств. Наверное, уйду из жизни и я. Мне больше нечего делать в нашем мире. Ни парня, ни любви, ни привязанности. И даже кошку завести неохота и лень. И вы, мои дорогие папочка и мамочка, так далеко от меня, уже ничем не сможете помочь… Ну, ничего, скоро я приду к вам… Скоро мы опять будем вместе…»

Теперь оставалось только ждать.

* * *

Той же ночью девушка получила отклик. Некто под ником «Белоснежка» писал:

«Такое бывает, поверь мне. Тоска приходит и уходит. Что-то подобное случалось и со мной. Но мне помогли выйти из этого состояния. И научили, как помогать другим. Все вернулось: счастье, радость, солнце, любовь. Поверь, вкус к жизни возвратится и к тебе. Я могла бы тебе помочь».

Варя, тщательно заметая собственный след, прошла по виртуальному пространству весь путь, по которому двигалось письмо «Белоснежки». Физический адрес отправителя оказался знакомым: «Каймановы острова, Че-Гевара-град…»

Преступники клюнули. Возможно, они спешили, чтобы жертва не ушла из жизни раньше, чем успеет принести им профит.

Варя откликнулась на послание «Белоснежки» сразу же — ничего удивительного, что одинокий, страдающий депрессией человек ночь напролет просиживает за компьютером. Она написала:

«Как ты можешь мне помочь?»

И опять реакция преступницы не заставила себя ждать:

«Ты живешь в Москве?»

«Да», — отстучала Кононова.

Теперь диалог происходил практически в режиме реального времени.

«Мы могли бы встретиться», — осторожненько, чтобы не вспугнуть жертву, предложила «Белоснежка»-Зараева.

«А это удобно?» — засомневалась Варя.

«Вполне. Мне будет приятно помочь тебе».

«Беда в том, что у меня проблема с деньгами…»

Нельзя соглашаться сразу, понимала Варя. Для людей вообще характерна недоверчивость, а те, кто в депрессии, недоверчивы втройне. Интересный диалог происходит, с усмешкой подумала она, каждый боится спугнуть другого.

«Феи обычно помогают бесплатно», — ответила Зараева и поставила «смайлик».

«Ну, если я тебя не обременю…»

«Ты доставишь мне удовольствие тем, что позволишь себе помочь».

И они описали друг другу, как выглядят. «Точно, придет сама Зараева, никаких посредников, никакого его братца-хакера!» — обрадовалась Варя. Договорились встретиться назавтра, в девять вечера, у метро «Новослободская». «Правильно, — отметила про себя Кононова, — никаких кафе, по легенде у меня проблемы с деньгами, так что сразу будет повод пригласить новую знакомую к себе домой. А она заглотнула наживку удивительно легко. То ли и вправду спешит, то ли убийство уже стало ее пристрастием — и ей требуются все новые и новые жертвы».

* * *

Всю дорогу на свидание Варя входила в образ: глаза потухшие, волосы встрепанные, голова опущена, взгляд в пол, на плечах — словно неподъемная тяжесть. И еще — ни грана косметики и сапоги нечищеные (для человека, находящегося в депрессии, характерно пренебрежение к своему внешнему виду). Она пришла первой и словно бы случайно заняла (как учили) место, с которого просматривались все подходы. Кононова волновалась, и то было не обычное предстартовое волнение спортсмена, а напряжение перед смертельной схваткой. Напряжение, перемешанное с ненавистью.

Зараеву она увидела издалека. Окликать и подходить не стала («Выбьюсь из образа!» — удержала Варя себя) — надо, чтобы та сама узнала и приблизилась. Преступница тоже тщательно поработала над своим имиджем: ничего кричащего или вызывающего, светло-серые тона, все тщательно отутюжено. Образцовый психотерапевт.

Вот она осмотрелась. Заметила Варю. Подошла.

Поздоровалась. Голос звучал бархатисто и участливо:

— Вы — Варя? А я Настя.

Протянула руку — ладонь оказалась теплой, мягкой, тоже какой-то участливой.

«Она очень талантливый человек, — вдруг оценила преступницу Кононова, — и могла бы лечить, консультировать, приносить людям пользу. И зарабатывать, между прочим, неплохо. Но она решила своим талантом — убивать. Почему, зачем?»

— Приятно с вами познакомиться, — безжизненным тоном ответила Варя. (Она волновалась: «Сумею ли я убедительно сыграть человека в депрессии? Не расколет ли меня профессионал? А она ведь действительно профессионал!»)

Зараева отступила на шаг, осмотрела девушку с ног до головы.

— Да вы так хороши собой! — воскликнула она. — Просто красотка!

Кононова в ответ только грустно улыбнулась. А про себя подумала: «Теперь у нас с ней одна и та же задача: оказаться у меня дома. Но и она боится меня спугнуть, и я ее. Что ж, я ей помогать не буду. Пусть действует сама».

— Может, зайдем куда-нибудь? — непринужденно предложила преступница.

— У меня денег нет, — глухим голосом призналась Варя.

— Ну, тогда не стану смущать вас своей благотворительностью, — улыбнулась новая знакомая. — Может, просто погуляем?

— Холодно. Сыро. Промозгло… — пожаловалась Кононова.

— А хотите, поедем ко мне? — лучезарно предложила Зараева. — Это близко.

Люди в депрессии боятся новых мест. Варино лицо исказилось. Она почти простонала:

— Нет, не хочу никуда… Пойдемте лучше домой. Здесь ко мне действительно рядом. Пять минут пешком.

В тот момент преступница не смогла скрыть блеснувшее в глазах торжество.

* * *

— Пошли в гостиную, — предложила Варя.

— Ой, какая у тебя шикарная квартира! — восторгалась Зараева. По дороге девушки незаметно перешли на «ты». — Какие высокие потолки! И комнаты огромные!

— Только, извини, не убрано, даже запущено, — не выходя из депрессивного образа, посетовала Кононова.

— Все прекрасно, идеальная чистота и порядок, — возразила гостья.

— И угостить нечем. Только чай с сушками. Я плохая хозяйка.

— Не надо угощений! У меня для тебя есть кое-что получше.

Зараева торжественно вытащила из сумки отпечатанный на плотной бумаге листок.

— Знаешь, что это? — лучезарно вопросила она. — Приглашение на бал. Сегодня, в самом лучшем клубе города. Начало в двенадцать. И я приглашаю на него тебя. Ты там будешь настоящей королевой!

— Но как я пойду… — пробормотала Варя. — Я так ужасно выгляжу. Лицо серое… А руки — вообще кошмар.

Она в отчаянии посмотрела на коротко обрезанные ноготки (жаль, но недавно сделанным шикарным маникюром пришлось пожертвовать).

— Мы тебя подготовим! Я помогу!

— Я уродина.

— Не говори так. У тебя великолепные данные, а я сделаю тебя настоящей красавицей! И мейк-ап будет, и все прочее. У меня хорошо получается. И знаешь, у меня предложение: давай начнем праздник прямо сейчас.

— Как?

— Ты сейчас пойдешь и переоденешься. Наденешь свое самое лучшее вечернее платье. И лучшие туфли — на самых высоких каблуках. И лучшие украшения.

«Вот он, момент истины, — подумала Варя. — Она хочет увидеть ожерелье. А что еще она может с меня взять? Ведь не успеет же прописаться в моей квартире!»

— Платье? Украшения? — непонимающе проговорила Кононова.

— Да! От того, как ты выглядишь, зависит половина успеха. Ты почувствуешь себя победительницей.

— Ну, что ж… — Варя нехотя встала. — Если ты настаиваешь…

Она отправилась в свою спальню. Не спешила (для депрессии характерны постоянные сомнения, колебания, неуверенность в себе). Надела действительно свое самое красивое платье с глубоким декольте, вечерние туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, застегнула на шее то самое ожерелье. Оглядела себя в зеркало: выглядит великолепно. Плечи и декольте такие, что ни один мужик не устоит, провалится туда взглядом!

Но она старательно притушила перед зеркалом победительный блеск в глазах. Появилась на пороге гостиной робкая, неуверенная, оглаживающая себя руками.

— Какая ты! Исключительная, сногсшибательная! — ахнула Зараева. А глаза на одно мгновение алчно вспыхнули при виде ожерелья. — Ты затмишь всех: и сегодня, и всегда! Надо выпить за тебя.

На журнальном столике стояла маленькая бутылочка «Моет и Шандон» — предусмотрительная гостья принесла ее с собой. И успела достать из серванта Варины бокалы, разлить в них шампанское.

«Хм, что-то новенькое, — подумала Кононова, — в прежних сценариях подобного не было. Давай, думай быстро: зачем шампанское? Она хочет меня отравить? Или оглушить каким-нибудь снадобьем, чтобы действовать прямо сейчас, наверняка?»

— Но я не пью… — робко проговорила Варя.

— Когда шампанское разлито, его надо выпить, — категорически заявила гостья. — Я дипломированный врач и говорю тебе: в данной ситуации — лучшее лекарство.

— Слушай, я не могу без закуски, — неуверенно молвила Варвара. Господи, только бы она клюнула! — Может, принесешь? У меня в холодильнике шоколадка завалялась. Я не доковыляю на таких каблучищах, разучилась.

Зараева вскочила и отправилась на кухню. Она, кажется, потеряла бдительность — потому что уже, похоже, не сомневалась в своей победе.

Когда женщина исчезла из комнаты, Варя быстро поменяла бокалы местами.

Гостья вернулась с шоколадкой, положила на стол.

— Ну, за твое преображение и за твой успех! — провозгласила она. — Пьем до дна!

Девушки чокнулись. Зараева украдкой глянула на часы. Хозяйке дома ничего не оставалось делать, как выпить. Шампанское вроде оказалось с нормальным вкусом, но Варя не слишком часто в своей жизни пила настоящее французское, чтобы утверждать с уверенностью.

— А теперь, — жизнеутверждающе воскликнула гостья, — мы займемся твоим макияжем. Где у тебя самое большое зеркало?

Она подхватила свою необъятную сумку, и девушки прошли в спальню. Зараева усадила Варю на вертящийся стульчик перед маминым трюмо.

— Ох, что-то мне в голову ударило, — пожаловалась Кононова слегка заплетающимся языком.

«Что, интересно, было в том бокале? И какой реакции она от меня ждет? Неужели она хотела меня банально отравить? Нет, не похоже, убийцы не меняют свой почерк… Наверное, подмешала в шипучку какой-то препарат, подавляющий волю…»

Зараева встала у нее за спиной, положила руки на голые плечи. Варя видела ее в зеркале, возвышающуюся над собой. На секунду стало страшно.

— Ты так хороша… Ты так красива… — приговаривала черноглазая, чернобровая гостья. — Ты уверена в себе… Ты великолепна…

Снова украдкой глянула на циферблат — и вдруг резким движением развернула вертящийся табурет на сто восемьдесят градусов, наклонилась к Варе и схватила ее обеими руками за щеки. «Кажется, она решила, что ее снадобье начало на меня действовать. Надо подыграть ей: сделать взгляд совсем безвольным».

Хищные глаза Зараевой оказались на расстоянии полуметра. Они впивались в мозг.

— Ты — несчастна! — вдруг проговорила она непререкаемым тоном. — Ты несчастна сейчас и будешь несчастна всегда!

— Что ты такое говоришь… — пролепетала Варя.

— Ты слишком много ошибок сделала в своей жалкой, никчемной жизни! — продолжала преступница. — Рядом с тобой — никого нет. Ты одинока, и так и будешь одинока, если не найдешь в себе силы покончить со всем сейчас. Все люди, которых ты любила, ушли от тебя. Ушли и мама с папой. А почему? Ты, ты во всем виновата! Ты недостаточно их любила! Ты могла бы спасти отца от сердечного приступа, если бы начала действовать вовремя! Ты могла бы спасти мать — если после смерти отца проявляла бы о ней больше заботы, повезла бы ее отдыхать! Ты… ты не заслужила жить! — выкрикнула она.

— Да, да… — растерянно проговорила Варвара.

Глаза девушки наполнились слезами — совсем не наигранными. Даже ее — знающую, зачем и с какой целью Зараева произносит столь ужасные фразы, убийственные слова преступницы травили, жгли, язвили, обжигали. Что же тогда говорить о неподготовленных, несчастных, замороченных людях!

— Тебе — пора уйти из этого мира! — непререкаемо скомандовала Зараева. Затем заговорила мягко: — Все, довольно, одним шагом ты прекратишь свою боль, свои страдания. Всего лишь миг — и наступит вечность. Счастливое отдохновение от всех мук.

— Я должна? — прохныкала Варя. Просительно заглянула в глаза преступницы. И заметила в них перемену. Только что они были режущими, будто черные лазеры, — и вот уже поплыли, стали терять фокусировку. Препарат, растворенный в шампанском, кажется, начинал действовать.

Однако руки преступницы, словно невзначай, расстегнули ожерелье, обвивавшее шею девушки.

— Иди… Ступай к окну… Я помогу тебе… — Голос Зараевой зазвучал не столь уверенно, как прежде.

Варя встала во весь свой рост и совершенно неожиданно для преступницы весело засмеялась.

— Что с тобой? — невольно вырвалось у гостьи испуганное.

— Со мной — все хорошо. А вот с тобой — плохо. Ты хотела, чтобы я выпрыгнула из окна? Как муж продюсерши Рутков? А сама не хочешь попробовать?

В глазах Зараевой мелькнул ужас. Но Варя продолжала:

— Я все про тебя знаю. И про Александра Барсукова, которого ты заставила повеситься — ради квартиры в Королёве. И про несчастного Артема Веретенникова из Питера. А сейчас… Сейчас ты, между прочим, покушалась на жизнь сотрудника правоохранительных органов! Поэтому тебе светит пожизненное — слышишь, пожизненное!

Зараева, отравленная своим же препаратом, стояла, покачиваясь, держа в одной опущенной руке уже ненужное ожерелье.

— Зачем тебе жить? — воскликнула Варя. — Весь свой век провести в тюрьме? Стареть там и в конце концов сдохнуть? Лучше тебе умереть сейчас. Красиво умереть! Иди к балкону, иди! Всего один шаг — и ты будешь избавлена от всех дальнейших страданий!

— Нет!!! — неожиданно очнувшись, выкрикнула Зараева.

Она вдруг выхватила из своей сумки скальпель и ринулась на Варю. Девушка, хоть и не ожидала нападения, приемом самбо все-таки успела отбить руку с ножом. Скальпель полетел под кровать, а Зараева, отброшенная Вариным ударом, тяжело опустилась на колени, закрыла лицо руками и зарыдала.

В комнату вошли капитан Федосов и еще двое оперативников.

— Вы, гражданка Зараева, задержаны, — объявил Борис, наклонился, отнял руки преступницы от лица и защелкнул на них наручники.

— Не забудь взять ее бокал на экспертизу, — устало посоветовала Варя. — Надо узнать, что она подмешала в шампанское. Хотела отравить меня, а траванулась сама.

— То-то я смотрю, — усмехнулся Федосов, — что она такая на все согласная. Я уж думал, грешным делом, ты ее так напугала. А оказывается, она сама себя…

И Варя еще раз уверилась, что их соперничество с Борисом будет продолжаться и дальше. Но ей хотелось длить и длить это состязание…

* * *

Прошло несколько дней, и снова была та же квартира, и капитан Федосов в ней, и то же платье, и те же туфли на высоченных каблуках на хозяйке. Только вот ожерелья, послужившего главной приманкой для преступницы, на шее Вари не было. И, слава богу, не было в квартире ни Зараевой, ни кого-то еще. Зато было предощущение праздника.

Федосов заехал за Варей, а она спросила: «Ну, как я тебе?» — и ловко прокрутилась перед ним на каблуках. И тут же вместо ответа оказалась в его объятиях. Его руки нетерпеливо спускали с ее плеч бретельки, а нежные губы целовали шею.

— Пусти, ты помнешь мне прическу! — отбивалась со смехом Варя.

— До головы не дотр-ронусь! — прорычал Борис.

— И макияж испортишь!

Вместо ответа капитан легко подхватил ее на руки и понес в спальню.

Очень мало кто, честно признаться, носил Варю на руках — не те у нее стати! — и забытое ощущение оказалось восхитительным, чертовски упоительным. Федосов бережно опустил девушку на кровать. «Подумать только, — мелькнуло у нее, — не будь этой гадины Зараевой, мы бы с ним никогда не встретились…»

Борис нежно приник к ее губам, и все мысли кончились, Варю затопила волна удовольствия…

Русалка по вызову

«Я заработал свой первый миллион в начале девяностых годов. Быстро и как-то буднично. Просто не мог не заработать его в стране, где даже не слышали о специальных кормах для животных, а обувь «Цебо» почитали за высший шик…»

Лиза хмыкнула. Щелкнула по иконке «читать дальше». Она давно работала с миллионерами, но до сих пор не перестала им удивляться. Наверное, потому, что сама была отнюдь не богачкой — проводила выходные на скромной дачке с удобствами на улице. Вот как и сейчас.

Но только до чего же здесь хорошо!

Окно распахнуто, комары обиженно бьются в москитную сетку, медовый запах клевера, бешено чирикают воробьи… Деревня, лето, ленивый вечер. О миллионах у местных жителей самое смутное представление. Тут и компьютер-то у нее одной. Старье, конечно, давно на ладан дышит — но соседи все равно смотрят, будто на диво дивное.

«Миллион представляется какой-то нереальной, фантастической суммой на первый взгляд. Лишь до того момента, как возьмешь деньги в руки. И убедишься: на самом деле они — это всего лишь ворох бумажек…»

Ну да, разумно. Деньги — ничто. По сравнению с высоким летним небом, и перешепотом сосен, и плеском речушки. Но тех, у кого денег нет, все равно в этом не убедишь.

Лиза вздохнула. На Святослава Клюева она охотилась два месяца. То был действительно большой босс, настоящий магнат. Причем интеллигентный — помимо прочего, одним из телеканалов владел. Друг и Пугачевой, и президента. Интервью Святослав Юрьевич давал крайне редко — просто не нуждался в пиаре. Но ей повезло. Позади бесконечная переписка, телефонные звонки, дежурство в приемной… И наконец Святослав Юрьевич согласился выделить ей малую толику своего времени. И теперь бы надо в него зубами вцепиться, обхаживать, холить, преданно смотреть в рот, обдумывать новые вопросы…

Но только — не в воскресенье вечером. Побоку работу!

Выключить компьютер, да и махнуть с Темкой искупаться. Или на поле, собирать цветы — сын, правда, сие девчачье занятие не жалует, но подарить букет маме, наверное, не откажется. Или просто чаю выпить — с выращенной на собственном участке мятой, на теплом после жаркого дня крыльце…

И Темка очень кстати ворвался в комнату, улыбается, глаза — словно свежие васильки:

— Мам! Да глуши ты свою железку! Я тебе такую новость рассказать хочу! У нас в Черном озере русалка живет!

— Кто-кто? — Лиза без сожаления отвернулась от монитора.

— Говорю тебе: русалка! Настоящая! Очень красивая. А вместо ножек — хвост.

— И что же она умеет делать, эта русалка? — Лиза поневоле заулыбалась. — Исполняет желания? Или просто прыгает над водой?

— Ну вот, ты тоже смеешься… — надул губы сын.

— Нет, я совсем не смеюсь. Просто всегда думала, что русалки только в сказках бывают.

— Да она, мам, какая-то не совсем сказочная русалка, — серьезно ответил сын. — В книжках ведь русалки всегда как бы игрушечные. А эта — настоящая тетя, только с хвостом…

Вот фантазер!

— Подожди-подожди… — строго произнесла Лиза. — А кто тебе разрешал ходить на Черное озеро?

— Ну, мам!

— И что, ты был там один?

— А с кем? Ты ведь все время на работе, а бабушка старенькая…

Лиза вздохнула. Здесь, в деревне, детей полно. Вон у соседки, Марии Ильиничны, — трое, все мальчишки. Но у сына с деревенскими отношения не сложились. Общаются, конечно, но особо не дружат. У Темки — постоянные фантазии, волшебные истории… У Ильиничны же дети частенько голодные сидят, а на пустой желудок не до русалок.

И Лиза весело произнесла:

— Ты сказал, твоя кудесница на Черном озере живет? А пойдем-ка ее навестим? — Она вскочила.

— Пошли! — просиял сын.

— Только идти будем быстро, иначе до темноты не успеем.

Черное озеро далеко, до него три километра через лес. Быстрей и легче не тащиться на озеро, а искупаться в ближайшей речушке. Зато по пути на Черное можно будет поболтать, Темка-то наконец вошел в тот возраст, когда с ним уже не сюсюкать нужно, а нормально, как с равным, беседовать.

— На Черное озеро? Не пущу! — всполошилась бабуля. — Вы с ума сошли? Скоро стемнеет, сырость, комары…

Тема испуганно взглянул на мать. Но Лиза чувствовала себя сейчас так, словно ей не тридцать пять, а пятнадцать и она сбегает, невзирая на запрет строгой мамы, на дискотеку. Ей было весело и легко.

Действительно — какая может быть работа, какой компьютер, когда просто вечер, и просто лето, и сладко пахнет только что скошенной травой, а сын смотрит на тебя влюбленными и слегка взволнованными глазами… Ведь он ведет знакомить маму с русалкой!

* * *

— Традиции образования, которые когда-то существовали в этой стране, теперь безвозвратно утеряны. Я бы и рад оставить своих детей в России, но чему они здесь могут научиться? Как воровать? Как обманывать? Нет, к сожалению, только Англия — там дают идеальное начальное образование. А в дальнейшем, на перспективу, — возможно, Япония или Китай… — Миллионер задумчиво откинулся в кресле.

Имидж у Святослава Юрьевича был человека лихого, и стрижка почти мальчишеская. А по сути, он, оказывается, скучный. Лиза еле удержалась, чтоб не зевнуть.

А большой человек продолжал:

— Мне, безусловно, было жаль вырывать детей из привычной жизни, из языковой среды, но нужно смотреть в будущее. К тому же жизнь вдали от дома дисциплинирует.

Лиза склонилась над своим блокнотом. Бедные миллионерские дети — живут в чужой стране, у чужих людей. Она бы своего сына ни за что так далеко не отправила. Темка на даче сидит, всего-то сто километров от Москвы, а как по нему скучаешь… Хотя Англия бы, наверное, не помешала. Тоже бы Тимошу подисциплинировала. А то совсем от рук отбился. Понятно, конечно, что каникулы, но хоть бы с книжечкой иногда посидел или английскую кассету послушал. Так нет же: целыми днями где-то бегает. Истории про русалок выдумывает…

Они вчера с Черного озера почти в полночь вернулись. Никакой волшебницы, конечно, не встретили, устали, промочили на вечерней росе ноги, оба дико перепугались, когда в лесу вдруг заухал филин, — но счастливы были безумно.

— А у вас есть дети… Елизавета? — вдруг отвлекся от себя, любимого, миллионер.

— Сын, — кивнула она. И зачем-то соврала: — Он проводит каникулы в Англии. Совершенствует язык.

Миллионер взглянул на нее удивленно — не поверил, что ли? Но уточнять не стал, покровительственно улыбнулся:

— Ну вот, видите! Качественное образование необходимо всем.

«…Даже паршивым журналисткам», — закончила Лиза, естественно, про себя его мысль.

Противные они, эти миллионеры. Хотя лучше, конечно, работать с ними, чем в собесе.

Лиза трудилась на радио. Вела авторскую программу на «Волне бизнеса», весьма пафосной и модной радиостанции. Всякие менеджеры среднего звена да хозяева магазинчиков почитали за честь выступить здесь экспертом или что-нибудь вякнуть в новостях. А уж те, кого приглашали в персональную, на час, программу — и вовсе ковром стелились. Одна беда: мелюзга, рвущаяся в эфир, руководителей радиостанции не очень-то интересовала. Им больших людей подавай — уровня Абрамовича. Но птиц высокого полета на радио не затянешь, приходится охотиться. Да и нудные они — как этот вот Святослав Юрьевич. А если он и в эфире разразится потоком высокомерных назиданий? «Чему может научить ЭТА страна… Получать образование надо в Англии…» Отвечать за такую нудятину ведь ей, Лизе, придется. Сразу уволят без выходного пособия!

Лиза обворожительно улыбнулась собеседнику — надо пробивать его, иначе толку не будет:

— Скажите, Святослав Юрьевич, а… а у вас есть вредные привычки?

— Есть, — мгновенно отреагировал тот. — Например, работать по выходным. И еще — просматривать электронную почту на пляже. Последней жене особенно не нравилось, из-за того и разошлись…

Вот и гадай — всерьез ответил или пошутил?

— А у вас было много жен?

— Три, — не смутился миллионер.

— И это, конечно, не предел, — усмехнулась она.

— Не предел, — кивнул Святослав Юрьевич. И подмигнул: — Только в следующий раз я для разнообразия решил жениться на умной.

«Ох, не меня ли он имеет в виду?» — мелькнуло у Лизы.

Однако лицо миллионера выглядело абсолютно непроницаемым. Да и огромный дядька, вроде как ассистент (он присутствовал при разговоре), после сего заявления откровенно разулыбался. Ладно, матримониальную тему отставим.

— А в мистику вы верите? — задала следующий вопрос Лиза. — Вот, например, русалки… как думаете, они существуют?

И вновь — ни искры удивления на бесстрастном, всезнающем лице.

— Вряд ли. Хотя… Однажды мне попалось объявление: «Русалки по вызову. Только состоятельным господам». — Хозяин жизни скупо улыбнулся, но тут же вновь стал серьезным: — Однако вы меня удивляете, Елизавета… Вы утверждали, наш разговор в эфире пойдет исключительно вокруг общечеловеческих ценностей, а сами вдруг взяли… м-мм… несколько легкомысленный тон…

Ну, мало ли что она ему говорила, пока уламывала на интервью!

И Лиза вздохнула:

— Я хочу, чтобы нас слушали, Святослав Юрьевич. А общечеловеческие ценности аудитория не любит. Ей изюминку подавай…

Однако насчет русалок миллионер прав. Не бывает их. Все выдумал Темка.

* * *

Электричка опоздала, последний автобус уже ушел, и Лизе пришлось идти от станции пешком. Красота, конечно, теплынь, птицы чирикают, по небу стремительно несутся облака, пахнет летом и ленью… Если бы еще не сумка тяжеленная! Да и мама будоражила, каждые десять минут звонила на мобильный: «Лиза, ты где? Лиза, только смотри: ни на какую попутку не садись, у нас здесь всякие ездят!» И Темка, она слышала в трубке, все рвался ее встречать. А разве можно его отпускать, когда уже почти ночь на дворе? Поневоле позавидуешь миллионерам — тем, кто мчится навстречу своим детям на «Мерседесе»… Впрочем, Лиза быстро отогнала мрачные мысли. Совсем и неплохо она живет. Работа интересная, сын замечательный, квартира в Москве, теперь вот еще дача появилась, пусть и в глуши… По столичным меркам, достижения, конечно, скромные, зато здесь, в деревне, ее уважают. Соседка, Мария Ильинична, сколько раз вздыхала:

— Молодец ты, Лизонька! Молодая, красивая… И сама жизнь свою построила.

С соседкой они почти ровесницы. Но та, хотя тоже еще сорока нет, выглядит абсолютной старухой — глаза потухли, лицо в морщинах. Муж пьет, доходов нет, дети хулиганят. Да еще и со здоровьем проблемы — заработала на своем бесконечном огороде артроз, еле ходит. Грустная история. И помочь бы хотелось — только как? Разве что терпеливо выслушать очередную жалобу…

И сегодня, очень некстати, едва Лиза миновала неизбежное на окраине любой деревни кладбище, навстречу показалась Мария Ильинична. Губы скорбно поджаты, глаза заплаканы. Опять что-то случилось. И не объяснишь ведь, что ей хочется побыстрее домой, Темку обнять, а не выслушивать рассказ о чужих проблемах. Однако куда было деваться?

— Добрый вечер, Маша, — вежливо поздоровалась Елизавета.

— Да что ж тут доброго… — ожидаемо вздохнула та.

И сразу начала жаловаться. Ноги — видно, на завтрашний дождь — болят так, что абсолютно нет мочи; мужа опять выгнали с работы — из сторожей на ферме, а дальше уж падать некуда; дети совсем отбились от рук… Грустно, конечно, но ничего нового. Лиза только в самом конце заинтересовалась, когда соседка вдруг просительным тоном произнесла:

— Еще и Темушка твой… Ты бы поговорила с ним, а? Я понимаю, конечно, он у тебя… как это… фантазер. Но сейчас уж совсем через край.

— А что он натворил? — поневоле забеспокоилась Лиза.

— Да с русалкой своей на Черном озере. Всю деревню перебаламутил, — вздохнула соседка. — И до чего лихо врет! Мужики даже искать ходили… Мой под утро пришел.

— И как, нашли? — Лиза еле сдерживала смех.

Собеседница покачала головой:

— Сама же знаешь: им только повод дай, чтоб набраться…

Едва дойдя наконец до дому, Лиза тут же напустилась на Тимофея:

— Темочка, я тебя очень прошу: успокойся ты со своей русалкой! Пошутил — и хватит!

— Но я совсем не шучу! — обиделся сын. — Она действительно живет в Черном озере! А когда мы с тобой туда приходили, просто пряталась. А потом мне объяснила, что является только детям. И разговаривает с ними одними.

Мама, стоя за Теминой спиной, только руками развела. А Лиза устало произнесла:

— И о чем вы с ней… разговариваете?

— Да обо всем! — оживился сын. — Она и мультики все знает, и про то, где какие грибы растут, и что у папоротника есть такие корни… как вагончики, из них можно поезд сделать. И еще она может желания исполнять, вот! Я ей загадал, чтобы мы с тобой в августе на море поехали.

— Мы поедем на море. Обязательно! — твердо произнесла Лиза. — Если не в этом августе — то в следующем. Только уверяю тебя: русалка здесь абсолютно ни при чем.

— А еще я ей рассказал, что ты любишь сидеть за компьютером, но он у тебя очень старый, и ты давно ругаешься, что железка примитивная и тупая. И русалка пообещала, что обязательно подарит тебе новый! — радостно закончил Тимофей.

— Что ж, буду ждать с нетерпением, — усмехнулась Лиза. — Только давай сначала чаю попьем. Я твоих любимых пирожных привезла!

Русалочья тема была вроде исчерпана. Вечер прошел в болтовне и милых семейных заботах. И только уже засыпая, Лиза подумала: «Тема, конечно, известный выдумщик. Но в этот раз уж слишком складно рассказывает. Надо бы разобраться с той русалкой. А то время сейчас неспокойное, мало ли что…»

* * *

А назавтра мама ее разбудила, едва только рассвело. Ворвалась в комнату встрепанная, в одной ночнушке:

— Лиза! Я во двор вышла, а там — вот!

Елизавета в изумлении увидела влажный от утренней росы кожаный кейс.

В нем оказался лэп-топ. В серебристом корпусе. Изящный. Легкий. И явно очень дорогой.

* * *

Будить Тему Лиза не стала. Ждать, пока сын проснется сам, тоже. Отправилась на Черное озеро немедленно. Одна. Сказка — шутка? розыгрыш? — зашла, на ее взгляд, слишком далеко. Она по-прежнему не сомневалось: никакой русалки нет. И быть не может. Как там тот миллионер, Святослав Юрьевич, сказал? Русалки по вызову есть, а бескорыстных русалок-волшебниц не существует.

Но только кому могло понадобиться ее разыгрывать? Первое апреля давно прошло, да и шутят у нас известно как: «У вас вся спина белая!» А вот чтобы компьютер подарить анонимно, да еще с помощью мифической русалки…

Мама, правда, не сомневалась:

— У тебя, Лизочка, наверное, тайный воздыхатель появился.

Однако никакого воздыхателя у Елизаветы в данный момент не имелось. Ни тайного, ни явного. Ну, звукорежиссер на работе симпатизирует… Ну, сосед по московской квартире иногда поболтать на кофеек забегает… Только оба — взрослые, разумные люди. В ресторан приглашали оба, а сосед даже (наверное, дурака валял) предлагал объединиться и капитальную стену меж их квартирами разломать. И цветы дарили. Компьютер теоретически тоже могли бы подарить. Но — Лиза абсолютно не сомневалась — подарили бы как положено . Допустим, на день рождения. И с дальним расчетом — мол, уж после такого подарка точно не откажет! А тут — цирк какой-то: русалка, да еще и Тимошу зачем-то втянули…

До Черного озера Елизавета добралась быстро. Вот уже и роща, а за ней — безбрежная, беззаботная гладь. Как ни озабочена была она своими мыслями, а все равно на пару секунд замерла: до чего же красиво! На воде — легкая рябь, важно подкрякивают утки, лениво трепещут на ветру кувшинки. Будь Лиза художником, точно попыталась бы передать на бумаге эту тихую гармонию… Впрочем, некогда сейчас видами природы наслаждаться. Тема говорил, русалка появлялась вон там, на песочной отмели…

Елизавета поспешила к небольшому пляжику. Людей здесь, естественно, не было — деревенские предпочитали плескаться в ближайшей речке, а для москвичей — слишком далеко, да и проезжей дороги к озеру нет.

На песке никаких следов — одни птичьи росчерки. Одинокое перышко — серенькое, кажется, кукушкино… А вот тут что?

Лиза присела на корточки, копнула песок: смятая, скрученная в шарик наклейка. С латинскими буквами: «BETACAM». Слово знакомое. Очень интересно…

Лиза принялась тщательно, миллиметр за миллиметром, обследовать пляжик. И вскоре нашла еще кое-что. Пластиковую коробку. Из-под салата. Состав: капуста, крабы, кукуруза, майонез. Производитель… И в самом низу этикетки наполовину стертый штамп: «Кинокомпа…» Когда-то она уже видела точно такие коробки. С подобным же штампом.

Хм, «кинокомпа…» То есть — по заказу кинокомпании. Или, в обиходе, — кинокорм. Еда, что подвозят киногруппе на съемочную площадку. А рядом на пляжике валялась наклейка от профессиональной видеокассеты. Здесь фильм, что ли, снимали? Но только после съемок на натуре обычно страшный бардак остается, следы шин и поломанные ветки, а здесь — чистота и порядок, если не считать коробки из-под салата и оторванной наклейки. Да и не подъедешь сюда на автомобилях… Но кто-то из киношников, а не мистическая русалка, здесь явно побывал. И этот кто-то, похоже, имеет отношение к ней. И к ее сыну.

В тот же момент в голове молодой женщины мелькнула догадка.

Версия была слабенькой, хлипкой, но Лиза ухватилась за нее обеими руками. Просто ей очень хотелось — поверить в чудо.

* * *

С Дэном Лиза рассталась девять лет назад — сразу после рождения Темки.

Дэн. Денис. Ее радость — и ее боль. Когда-то он казался ей самым идеальным, самым лучшим в мире мужчиной. Божественная фигура, мужественный подбородок, все понимающие ярко-васильковые глаза… Он был смелым. Веселым. Остроумным. Надежным. Лиза ни секунды не сомневалась: такого человека может ждать только самое блестящее будущее. Дэн закончил ВГИК (актерский, разумеется, факультет) и теперь активно пробивался на большой экран. А она изо всех сил старалась его великолепное будущее приблизить. Не учла лишь одного: что, когда Дэн добьется успеха, в его новой, яркой и блистательной жизни для нее просто не окажется места.

Последний раз Лиза виделась с бывшим мужем год назад. На Темкин день рождения. Груда подарков, шампанское, хохот, шутки, счастливые глаза мальчика… «Тимофей, я сейчас один большой проект заканчиваю. Еще месяца два буду занят. А потом — все, — говорил Дэн. — Попросим мамулю тебе липовую справочку для школы организовать — и махнем с тобой куда-нибудь в интересное место. Куда ты хочешь? Париж? Рим? Диснейленд? Загранпаспорт у тебя, кстати, есть?»

Лиза честно оформила сыну заграничный паспорт. И даже, на всякий случай, заранее начала прикармливать, ради справки, педиатра в детской поликлинике. Но только миновали и два месяца, и три, и четыре — а Дэн так и не позвонил. И на жалобные послания, что ребенок оставлял на его домашнем автоответчике, тоже не отвечал.

«У папы что-то случилось», — беспокоился сын. И требовал от нее разыскать его, узнать, помочь. А Лиза, когда навела справки, выяснила: у бывшего мужа всего лишь новый проект. И новая подружка-красотка. В его наконец состоявшейся, блестящей жизни места ни для нее, ни для сына не оставалось.

Хотя никаких совсем уж фантастических высот Денис не достиг. Он, как и мечтал, стал актером. Довольно востребованным — постоянно мелькал в сериалах. Но до статуса звезды не дорос — в титрах его фамилия шла от силы пятой по счету. Впрочем, папа-актер, пусть не самый известный, — для Тимоши все равно было круто. И мальчик до сих пор продолжал надеяться, что мама с ним помирится… Да и Лиза (в самой глубине души, конечно) мечтала, что Дэн одумается. Поймет, наконец, что ребенку нужен отец. И что вихрь впечатлений, съемок и одноразовых подружек — это же элементарно мелко.

Похоже, сейчас момент отрезвления и настал. Дэн решил вернуться.

А что, весьма в его духе: обставить все эффектно, не просто: «Тима, Лиза, я вернулся!» — хотя сынуля и подобному сценарию был бы безумно рад, но придумать сказку с русалкой. Так ведь куда интересней! Тимоша заинтригован, Лиза растрогана… Жаль, она даже не включила подаренный «волшебницей» компьютер. В заставке наверняка написано что-нибудь очень трогательное. Например, I will always love you. Когда они жили вместе, Дэн часто ей это говорил…

И, повинуясь внезапному импульсу, Лиза вытащила мобильник. Телефона Дэна у нее не было — тот говорил, что постоянно меняет номера, чтобы не доставали поклонницы. А поклонницы, скорее, были и ни при чем — просто боялся, что бывшая жена позвонит в неподходящий момент. «Если понадобится меня срочно найти — звони в актерское агентство. Там всегда подскажут, где я и как со мной связаться».

Хоть и глушь, Черное озеро, а мобильник, к счастью, был в зоне приема. И в агентстве ответили сразу — несмотря на то что суббота.

— Дэн Беликов? Он сейчас на съемках. Натуру снимают. В Подмосковье.

Лизино сердце трепыхнулось:

— В Подмосковье? А где конкретно?

— Долгое Ледово. Это по Ярославке.

Долгое Ледово. Всего километрах в тридцати от их деревни…

* * *

Возвращаться на дачу Лиза не стала. Едва вышла на грунтовку, тут же поймала попутку — очень пьяного тракториста. Ох, видела бы ее сейчас беспокойная мама! А когда добралась до шоссе — бесстрашно погрузилась в разбитую «копейку» с игривым джигитом за рулем. Гость с востока мчался, словно на пожар, и уже через полчаса триумфально затормозил у Долгого Ледова. А дальше совсем просто. Первый же местный охотно показал поляну, где расположились киношники.

И тут Лиза наконец начала нервничать. А что она, собственно, скажет Дэну? Мол, я разгадала твою игру с русалкой, ты очень трогательно, просто восхитительно, обставил свое возвращение, я тебе благодарна — и приехала сказать, что согласна все вернуть… Так, что ли? Но куда девать все те годы, что они с Темой прожили одни? Приятно, конечно, одним махом забыть — и безденежье, и бессонные ночи, и одиночество, и отчаяние, — только удастся ли? Это ведь только в красивых фильмах получается — он и она бросаются друг к другу после долгой разлуки и забываются в горячих объятиях… Но получится ли такое в реальной жизни? И потом: Дэн, как актер, любит выстраивать мизансцены сам. А тут вдруг неожиданно появится она…

Лиза сбавила спешный, предвкушающий темп. Может быть, не следует пороть горячку? Просто вернуться домой — и пусть бывший муж сам делает следующий шаг?

И в этот момент увидела его. Все такого же безупречно красивого. С ослепительной белозубой улыбкой. Мужественного. Сильного. Но только почему, завидев ее, он меняется в лице? Украдкой оглядывается, спешит к ней, хватает за руку, волочет за собой? А когда оба скрываются за деревом, недовольно шипит:

— Ты чего сюда явилась?

— Я… — На Лизиных глазах выступили слезы. — Я… просто…

А от припаркованного неподалеку вагончика слышится капризное женское:

— Дэ-эн! Ты где?

Очередная блондинка. Судя по всему — весьма нахальная. А она-то надеялась…

— Я сейчас, зая! — выкликает Денис и досадливо обращается к бывшей жене: — Вечно ты не вовремя… Быстро говори: что стряслось? Тимофей?..

— С ним все нормально, — взяла себя в руки Лиза. — С русалкой подружился.

— С русалкой? — ухмыляется Дэн. — А не рановато?

— Это позитивная русалка. Компьютер мне подарила… — Елизавета внимательно взглянула на бывшего мужа.

— Так ты зачем приехала? Ерунду про русалок рассказывать? — Он был явно раздражен.

Оставалось только пожать плечами.

— Нет, Дэн. Я просто проезжала мимо.

И поспешить прочь.

Еще две попутки, вернуться на дачу, расстроенный Темка, перепуганная мама… Включить злосчастный компьютер. И прочитать, наконец, заставку: «ЛИЗА, ТВОЯ ЖИЗНЬ СКОРО ИЗМЕНИТСЯ».

* * *

Самые тщательные расспросы Темки ничего не дали. Он упорно придерживался прежней версии: русалка, сто процентов, волшебная. У нее самый настоящий хвост, а голос абсолютно ангельский. И никого, кроме нее, утверждал Тема, на Черном озере не было. Никаких киношников. И вообще никаких людей, кроме самой кудесницы…

Впрочем, что взять с девятилетнего мальчика? Да и следователь из Лизы плохой. Одно дело — «расколоть» человека во время интервью, и совсем другое — раскрыть преступление. Хотя преступление — сильно сказано. Никто ведь не пострадал, наоборот — загадочная русалка преподнесла ей приятный и дорогой подарок. Радоваться надо, а не расследовать! Кстати, компьютер оказался самой последней модели, со всеми положенными наворотами и очень удобной, прямо под ее руку, клавиатурой.

И, хотя мама продолжала настаивать, что сию сомнительную, неизвестно откуда взявшуюся вещь надо выкинуть или как минимум ею не пользоваться, Лиза оставила предостережения без внимания. Тем более что на послезавтра наконец назначен эфир с ее миллионером, на радиостанции уже вовсю идут анонсы.

Елизавета считала делом чести — сделать передачу, чтоб все ахнули. Чтоб никаких общечеловеческих ценностей, а интересный, легкий, острый разговор. Потому в воскресенье вечером попросила сына к ней не приставать и уселась за новый компьютер. Еще раз пробежалась по своим весьма провокационным вопросам, задумалась, как на них станет отвечать легендарный Святослав Юрьевич, прикинула, как она будет, если понадобится, его осаживать…

А ближе к десяти вечера у нее вдруг зазвонил мобильник. Номер высветился незнакомый. И этот мужской голос Лиза тоже слышала впервые:

— Елизавета Сергеевна? Скажите, пожалуйста, куда вам подать машину.

— Какую еще машину? — опешила она.

— Если вас интересует марка, то «Мерседес», — усмехнулся собеседник. И наконец объяснил: — Я водитель. Мне Святослав Юрьевич велел вас на эфир привезти.

Что еще за непонятная забота? Она прекрасно и сама доберется, на электричке. Хотя… если миллионер решил вдруг проявить галантность — глупо отказываться.

И Лиза не без злорадства произнесла:

— Я вообще-то в ста километрах от Москвы. И если на машине, то отсюда выезжать надо часов в шесть утра, чтобы до пробок успеть.

— Ничего страшного, у меня работа такая, — спокойно откликнулся водитель. — Ехать, кажется, по Ярославке?

Что ж, с ветерком промчаться на «Мерседесе» будет совсем неплохо. Одна беда: как раз в шесть утра бедолага-соседка Мария Ильинична в свой огород выходит. Она, конечно, тетка не злая, но совсем расстроится, что ей, с ее болячками, приходится биться в огороде за жалкий урожай, а за москвичками шикарные иномарки приезжают…

Но утром Мария Ильинична, добрая душа, завидев Лизу и «Мерседес», совсем не расстроилась. Наоборот, воскликнула:

— Какая ты умница, Лизонька! Так и надо жить, так и надо! Вот если бы и мне так…

И мечтательно улыбнулась.

* * *

Готовилась к передаче Лиза не зря. Она не дала миллионеру и пары слов о себе любимом сказать, сразу перебила:

— Святослав Юрьевич! А давайте мы с вами в одну игру поиграем… Вот представьте: вам, как сейчас, сорок два. И вы такой же обаятельный, умный, уверенный в себе мужчина. Но только никаких миллионов у вас нет. Обычная зарплата. Но зарплата — кого? Инженера? Учителя? Врача? Кем бы вы работали — не сложись ваша жизнь так, как сложилась?

Толкая свою вдохновенную речь, Лиза видела: большой человек нахмурился. Еще бы: не привык, чтобы не по его было. Однако хозяйка на эфире — она. И играть здесь Святославу Юрьевичу придется по ее правилам…

И миллионер ответил. Довольно трогательно. Что в детстве он, оказывается, знаменитым хоккеистом мечтал стать. Да у родителей денег не было, чтобы купить экипировку и его в хорошую секцию водить.

— Я расстался с мечтой о хоккее. Но утешал себя тем, что уж мои дети, если захотят, будут хоть в Канаде тренироваться. Только, увы, их хоккей совсем не интересует…

И тут аудиторию как прорвало.

— Звонки сплошным потоком! — сообщила в Лизин наушник продюсер.

Значит, пахнет неплохим рейтингом. Надо только изо всех сил держаться за проникновенный, искренний разговор. Чтобы ни капельки на стандартное, формальное интервью не походило — пусть будет так, словно двое одноклассников после долгой разлуки случайно встретились.

Святослав Юрьевич интересный ведь человек. А зачем-то вечно цепляет на себя маску железного да ледяного…

* * *

— Ну, Лиза, вы даете… — проворчал миллионер, едва эфир закончился. — Какой-то базарный треп получился вместо серьезного разговора.

— Зато нас слушали, — пожала плечами она.

Ее тут же поддержала продюсер:

— Да вы что?! Все гениально! Просто супер! Народ рыдает!

Да и прихлебатели, которых притащил с собой миллионер, дружно разразились аплодисментами.

Миллионер же холодно взглянул на Елизавету и, не прощаясь, двинул вон из студии. Приспешники поскакали за ним.

— Обиделся, — вздохнула Лиза.

— Забудь! — усмехнулась продюсер. — Главное — рейтинг. Кофе хочешь?

— Домой хочу, — опять вздохнула Лиза. И пожаловалась: — Сегодня три часа от силы спала.

— Неужели перед эфиром волновалась? — подмигнула продюсер.

— Да при чем тут эфир! — хмыкнула Лиза. — У меня, понимаешь ли, с русалкой проблемы…

— С кем? — опешила собеседница.

И Лиза рассказала. Все, без утайки. И даже лэп-топ в роскошном кожаном чемоданчике продемонстрировала.

— Ох, ничего себе! — восхищенно охнула продюсерша. Рассмотрела компьютер, вынесла вердикт: — Самое новьё. Тысяч пять зеленых, как минимум… Слушай, а может, твой миллионер так шутит?

— Ты обалдела, что ли! — рассердилась Елизавета. — Мы с ним знакомы-то недели две!

— А русалка когда возникла?

— Вообще-то примерно тогда и возникла, — задумчиво кивнула Лиза. — В позапрошлые выходные…

— Ну вот! Это он тебя подкупал! — триумфально выкрикнула продюсерша. И ухмыльнулась: — Поэтому будь добра: сдай компьютер в бухгалтерию. Как гонорар за пиар.

— Да при чем здесь пиар? — возмутилась Елизавета. — Ты сама подумай! В пятницу я договорилась со Святославом Юрьевичем об интервью, а уже в субботу он каким-то образом выяснил, где у меня дача, и отправил туда русалку? Полный бред!

— А по-моему, очень логично, — не смутилась продюсерша. — Бизнюки всегда стараются журналистов подкупать.

— Но не такие, как Клюев, — отрезала Лиза. — Не его уровень. За ним журналисты сами бегают.

— А может, ты ему как женщина понравилась? — выдвинула новую версию продюсерша.

— Совсем с ума сошла! — ахнула Лиза.

— А чего? Он ведь, кажется, сейчас не женат. Вот и решил тебя красиво обольстить. Сказку тебе устроить…

— Он серьезный человек, — покачала головой Елизавета. — И если еще раз женится, уж точно на фотомодели. И безо всяких сказок — по брачному контракту. К тому же русалка даже не мне являлась, а Темке.

— Да права ты, конечно… — протянула продюсерша. — Я просто так, дурака валяю.

— Но откуда тогда компьютер? — продолжала удивляться Лиза.

— Откуда бы ни был, а теперь твой, — припечатала собеседница. Но все же посоветовала: — А если хочешь узнать, кто подарил, — ищи в своем окружении психа.

— Психа?

— А кого еще? Сама сказала: Святослав Юрьевич — умный. А умные шоу с русалкой устраивать не будут. Тут явно клиент дурдома постарался. Есть у тебя такие знакомые?

* * *

А ведь действительно один подобный знакомый у Лизы был. Не сумасшедший, конечно, но парнишка с большими причудами. На пять лет ее младше. Звали его Эдик.

…В Москве они жили по соседству. Оба в неполных семьях. Лиза — с мамой, и Эдик — тоже. Впрочем, на том сходство и исчерпывалось. Лиза с малых лет была известной озорницей и хулиганкой. В учебе не блистала, кружки и секции, куда ее постоянно пристраивала мама, откровенно прогуливала. Зато жилось ей весело — большая компания друзей и подружек, всякие приключения — то отправиться к железной дороге, монетки на рельсы подкладывать, то в привидения нарядиться и народ пугать или просто собраться да поболтать, посмеяться. И всегда знаешь, что друзья, в случае чего, тебя и прикроют, и заступятся.

Эдик же, сосед-малолетка, — тот совсем другой. Типичная мамина радость — в очочках, всегда тихонький, забитый, в допотопных одежках чуть ли не девятнадцатого века. Во дворе вообще не гулял — сразу после школы его мама на всякие кружки вела. Драться, разумеется, и не пытался. Да еще и, к вящей ярости дворовых хулиганов, вечно со скрипкой ходил. Или с шахматами.

В общем, идеальная мишень для насмешек, тычков и прочих издевательств. Многие долгом своим считали подкрасться к отрешенному, задумчивому Эдику и залепить ему кто подзатыльник, кто саечку.

И только Лиза несчастного маменькиного сынка никогда не обижала. И даже, если встречала случайно у метро, провожала до дома — против нее-то во дворе никто не восставал. Посмеивались, конечно, что она убогому покровительствует, но, по крайней мере при ней, Эдика не трогали. А чудному мальчику внимание симпатичной, да еще и старшей девчонки ужасно льстило. Пока совсем мал был, все ей свои игрушки дарить пытался. Не машинки, как у нормальных мальчишек, а всякие развивающие. Вот смех! А когда подрос — первая любовь его осенила. К ней. Начались и цветочки, и стихи… Над Лизой весь двор посмеивался, а самый старший из их компании, хулиган Серега, пугал, что ее привлекут за совращение малолетних.

Лиза с мнением товарищей, конечно, считалась — но не настолько, чтоб отступиться от несчастного Эдика. Тем более что тот, когда совсем подрос, лет до четырнадцати, окончательно в жалкого человечка превратился. Сутулый, в прыщах, стекла у очков толстенные… Как такого на произвол судьбы бросить? Совсем ведь пропадет!

Однако убогие — они тоже с характером. И однажды, когда Лиза уже вовсю к свадьбе со своим блестящим, восхитительным Дэном готовилась, Эдик подкараулил ее во дворе и заявил:

— Лиза, ты делаешь большую ошибку.

— О чем ты, Эд? — усмехнулась она.

— Твой Дэн — он пустой. И никчемный. Ты будешь несчастлива с ним. Поверь.

Эдик был — для своих, конечно, лет — умненький. И образованный. Но не настолько, чтобы решать, за кого ей выходить замуж.

И Лиза беспечно улыбнулась:

— Спасибо, тебе, Эд, за заботу, но я уж как-нибудь сама решу, ладно?

А Эдик — будто не слышит. Смотрит на нее своими несчастными близорукими глазами и просит — вроде даже совершенно серьезно:

— Зачем тебе спешить, Лиза? Ты такая красивая, обаятельная девушка… Подождала бы… совсем чуть-чуть…

— Подождала — чего? И «чуть-чуть» — это сколько?

— Три года, шесть месяцев и четыре дня. Мне как раз исполнится восемнадцать, и тогда мы…

Да он бредит, что ли?

И девушка расхохоталась. А потом решила — обидится не обидится, а надо раз и навсегда все точки над «i» расставить:

— Эд, ты на себя в зеркало вообще-то смотрел?

И мальчик сразу сник. Опустил голову… А когда она уже уходила, крикнул вслед:

— Ты просто дура, Лиза! Ты видишь только то, что на поверхности! А я… я совсем не тот человек, каким кажусь! Ты никогда не догадаешься, кто я на самом деле! Ведь только я могу полностью изменить твою жизнь!

Тогда она не отказала себе в удовольствии: остановилась, с презрением взглянула на парня и припечатала:

— Не знаю, кто ты? Да знаю, и прекрасно! Ты — полное ничтожество! Понял?

И долго еще вспоминала с раскаянием его потерянный, опустошенный взгляд.

А потом они с Дэном сыграли свадьбу. Переехали в его квартиру. Родился через пару лет Тимка… В старом дворе, у мамы, Лиза бывала только наездами. Иногда встречала Эдика — все такого же несчастного, прибитого. Потом мама тоже переехала, и больше Лиза Эдика не видела. По крайней мере, лично. Только по телевизору однажды, в городских новостях: тот с каким-то феноменальным баллом поступил в столичный университет. Но звездой парень от этого не стал — как и раньше понурый, сутулый, а стекла в очках уже словно лупы. Настоящий клиент дурдома — хоть и со студенческим билетом престижного вуза…

«Сейчас ему должно быть около тридцатника, — быстро прикинула Елизавета. — Наверное, закончил университет, работает. И, скорее всего, не женился — кто за такого блеклого пойдет? Так может… может, весь цирк с русалкой — его рук дело?.. Заработал хоть какие-то деньги и решил меня наконец завоевать?»

Лиза взглянула на часы: пять вечера. Дел на сегодня у нее больше нет. И завтра — отгул. Можно прямо сразу рвануть на дачу. Но только в электричках сейчас самый час пик. Придется стоять чуть ли не всю дорогу. Может, разумнее будет потратить пару часов и проверить, замешан ли Эдик в истории с русалкой?

* * *

Лиза возвращалась на дачу на восьмичасовой электричке. Час пик еще не закончился — плюхнуться на жесткую скамью удалось только в Абрамцеве. Никакого сравнения с утренним мягким и комфортабельным «Мерседесом». И настроение, в отличие от утреннего, было совсем паршивым.

Эдик оказался ни при чем.

Лиза не придумала ничего лучше, как просто подняться в его квартиру — и задать вопрос напрямую.

Открыла дверь Эдикова мама — постаревшая, с тяжелым дыханием. И она, стоя на пороге, не здороваясь, злорадно выпалила:

— А-а, пронюхала!

— О чем вы? — растерялась Лиза. — Я просто хотела узнать… С Эдиком все в порядке?

— А то ты не знаешь? — хмыкнула старуха. И добавила: — Жалеешь небось, что пробросалась?

Затем с нескрываемым удовольствием бывшая соседка рассказала: Эдик, оказывается, теперь в Америке. Работает в солидной компьютерной компании, на большой должности, и доход его исчисляется сотнями тысяч в год. Ну и женился, конечно. На симпатичной студенточке. Сейчас дочку ждут, через пару недель должна родиться…

— Что ж. Передавайте ему от меня большой привет, — вздохнула Лиза.

Она, конечно, нисколько не жалела, что когда-то отвергла Эдика. Но все равно было грустно. И еще — немного боязно. Потому что Лиза твердо решила: ночью, когда Темка уснет, она отправится на Черное озеро. Одна. Елизавета почему-то не сомневалась: пресловутая русалка сегодня обязательно должна появиться.

* * *

Лес у них вокруг деревни не очень удачный — сосен почти нет, одни осины да кривые березки. Но летней ночью даже в таком красиво. Хотя и полночь уже, а настоящей темноты нет, и птицы до сих пор подчирикивают, и воздух теплый, напоенный ароматами трав. Лиза даже подумала: а не устроить ли ей ночное купанье? В Черном озере вода, правда, прохладная, но если вытереться, а потом еще и пробежаться — заряд бодрости получишь на неделю вперед.

«Что-то совсем я… самостоятельная стала, и бесстрашная, — с легкой грустью подумала она. — Одна, глухой ночью, иду через лес… Собираюсь купаться в темноте… И считаю, будто так и надо. А ведь когда-то не сомневалась, что женщине только за крепким мужским плечом место…»

Впрочем, может, оно у нее и есть, это плечо. Ведь явно русалка действует не сама, а с подачи какого-то мужчины. Но только кто он, кто? Не Дэн, не Эдик, не Святослав Юрьевич…

Лиза про себя хмыкнула: «Может, Колян, муж Марии Ильиничны? А что — тот, как напьется, всегда норовит облапить. И говорит, что я — баба как раз про него, Ильинична еще всегда переживает…»

Но вот, наконец, и озеро. И никакой, конечно, русалки.

Лиза села на пляжике. Бездумно уставилась на озерную гладь. Мерцали звезды, шептали ветвями березы, тихонько плескала вода. Купаться расхотелось. Она подождет еще несколько минут — и пойдет домой.

И вдруг Лиза услышала за своей спиной тихий, какой-то бесплотный голос:

— Ничего не бойся.

Попыталась повернуться — но ей на плечо легла чья-то абсолютно ледяная рука. И тот же голос, уже с угрозой, произнес:

— И не оборачивайся. Иначе пропадешь.

Она попыталась закричать — но голос не слушался, сердце колотилось словно сумасшедшее. А рука надавила ей на плечо еще сильнее, и невидимый собеседник произнес:

— У тебя есть одна минута. И единственное желание. Желание может быть любым. Время пошло. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь…

— Кто… кто вы? — прохрипела Лиза.

— Не трать время. Помни: желание. Одно. Только одно.

— Это вы… Это вы… являлись Темке?

— У тебя осталось пятьдесят секунд.

— Это вы мне подарили компьютер?

— Сорок. Любое желание. Тебе нужны деньги? Любовь? Власть?

— Пожалуйста. Отпустите меня…

— Тридцать секунд. Говори. И все, что ты пожелаешь, исполнится.

— Какой бред!

— Это не бред, Лиза, это шанс. Используй его.

Ерунда. Никто в мире никогда не дает посторонним людям шанса — особенно бескорыстно.

И Лиза выпалила первое, что пришло ей в голову.

Пусть русалка помучается.

* * *

Сбить с шефа маску бесстрастия невозможно, это Громов давно усвоил. Чего только тому не приходилось переживать — закрытие его первой кинокомпании, бегство за границу, арест счетов, бесконечные интриги, смерть жены… Сам Громов в сложных ситуациях психовал конкретно. А у Святослава Юрьевича всегда лишь губы белели. Да брови сходились у переносицы.

Но сегодня ему, кажется, удалось выбить босса из колеи.

Святослав аж красными пятнами пошел, когда Громов доложил ему об итоговой съемке. Вскочил, глаза чуть не молнии мечут:

— Как ты сказал? Чего она попросила?

И Громов с удовольствием повторил:

— Она попросила, чтоб у ее соседки, Ильиничны, было все хорошо.

— В каком смысле — хорошо?

— В самом прямом. В житейском. Чтобы муж пить перестал и работу нашел. Чтобы дети в школе нормально учились. И еще — чтобы этой Ильиничне путевку дали от собеса. В санаторий съездить.

— Ты шутишь… — покачал головой босс.

— А чего мне шутить? Вот диск. Хотите, смотрите сами, — усмехнулся Громов. И от себя добавил: — На мой взгляд, вообще не кандидатка. Такую в первом туре сожрут.

— Ничего не понимаю… — пробормотал босс. Сурово взглянул на Громова: — Вы элементарно не доработали. Не смогли нормально инсценировать. Она просто не понимала, что может просить все, что угодно.

— Все она понимала! — возмутился Громов. — Можете сами убедиться: на диске все есть. Ей ясно сказали: желание может быть абсолютно любым. А она… Ничего типа не нужно. Только той Ильиничне помочь…

И еще раз насладился растерянным — словно у мальчишки, впервые встретившего отказ, — лицом всемогущего шефа. И с удивлением выловил нотки неуверенности в его голосе:

— И как прикажешь все это понимать?

— А чего тут понимать? — буркнул Громов. — Только зря время потратили. Говорил я вам: пусть директор по кастингу кандидатами занимается. А вы заладили: идеальная, идеальная… — Он с вызовом взглянул в глаза Святославу Юрьевичу. — Я вам сразу сказал: Лизе вашей в проекте не место. Вот будете шоу про детский дом делать — тогда ее позовете.

— Можно подумать, кто-то будет смотреть шоу про детский дом… — дернул плечом Святослав Юрьевич. И цепко взглянул на Громова: — Значит, ты предлагаешь…

— …сбросить Елизавету со счетов, — твердо произнес тот. — Нам она не подходит.

Но босс все еще колебался:

— Такая умная, хваткая девушка… Интервью со мной просто талантливо провела…

— А вам нужны не талантливые, а стервы, — ухмыльнулся Громов. И успокоил: — Найдем еще. Страна большая.

Прошел месяц .

Лиза уже и думать забыла о русалке. Ну, розыгрыш и розыгрыш. Тем более что слова своего волшебница не сдержала. Муж у Марии Ильиничны как пил, так и пьет. А старшего сына на учет в милицию поставили. Да и путевки в санаторий женщине в собесе не дали. Сказали, будь дети дошкольниками, еще могли бы, а в ее случае — в порядке общей очереди. Годика через три, может, подойдет…

Зато самой Елизавете повезло. Ее передача про Святослава Юрьевича собрала рекордный за всю неделю рейтинг, и руководство радиостанции расщедрилось на премию. Не бог весть какие деньги, но съездить в августе к морю в Туретчину вместе с Темкой хватило. Соседка, добрая душа, только вздохнула: «Умеешь ты жить, Лизонька!» — когда оба, загорелые и счастливые, вернулись с курорта.

…А первого сентября Лиза проводила нарядного Темку в школу. Эфир у нее был только в два, и потому получилось спокойно подремать, одним глазом поглядывая в телевизор. Торжественные линейки, заседание в правительстве, неожиданный снег в Заполярье, гастроли стареющей американской поп-звезды… А потом вдруг на экране мелькнула яркая заставка: «СКОРО! «НАГРАДА ЗА ПОДЛОСТЬ!» — НОВЫЙ ПРОЕКТ НАШЕГО ТЕЛЕКАНАЛА!»

«Ну и название…» — буркнула Лиза. Но все же начала слушать.

— Самый эпатажный телевизионщик России Святослав Клюев продолжает поражать зрителей, — сыпала словами журналистка. — Его новый проект «Награда за подлость», безусловно, станет самым жестким — и зрелищным! — в истории отечественного телевидения. Суть взрывного реалити-шоу такова: на тропический остров отправляется группа участников. И чтобы выжить — и заработать главный приз в сто тысяч долларов, — им нужно будет не банально участвовать в конкурсах и выгонять проигравших, но — быть готовыми на все. Интриги, подставы, любые подлости — вплоть до физического воздействия… Святослав Клюев не скрывает: победит в его шоу самый беспринципный человек. Только тот, кто действительно готов ради приза на все.

На экране появилось знакомое лицо.

— Я надеюсь, конечно, что до настоящего членовредительства дело не дойдет, — возвестил Святослав Юрьевич. — Однако все участники предупреждены, что во время съемок возможны любые, даже самые серьезные травмы… И все дали согласие и готовы к тому, что победит отнюдь не самый смелый и не самый удачливый. И не самый благородный, конечно. На моем шоу в почете совсем иные ценности.

Камера выхватила лицо журналистки — та выглядела растерянной, все заранее заготовленные вопросы, похоже, вылетели у нее из головы.

— А с точки зрения гуманности… тут вообще как? — пробормотала она.

— Каждый получает ровно то, что заслуживает, — отмахнулся магнат. — Когда вы начнете смотреть шоу, убедитесь сами: жалеть участников нечего. Каждому из них нужны сто тысяч долларов, и каждый прекрасно понимает: либо соперники уберут его — либо он должен убрать их. Тяжело, конечно, придется — но насильно мы никого в проект не тащим.

— А как вы набирали игроков? — проблеяла журналистка.

— Кастинг проходил по всей стране, — с удовольствием произнес Лизин знакомец. — Причем его нельзя назвать кастингом в полном смысле этого слова. Никаких анкет, никаких собеседований. Будущие герои шоу даже не знали, что их тестируют… Мы ставили их в неожиданные, порой очень опасные ситуации. Они вставали перед необходимостью выбора. И мы, в свою очередь, отбирали тех, чье решение шокировало даже нас…

— С какими ситуациями сталкивались кандидаты в шоу? — наконец справилась с растерянностью и стала отрабатывать заготовленные вопросы журналистка. — И какого рода решения они принимали?

— К примеру, мы заявляли, что можем исполнить самое заветное желание. О, знали бы вы, что заказывали самые скромные с виду персонажи! Убийство близких им людей — это еще самое безобидное.

— Я бы никогда не попросила ничего подобного… — Интервьюерша снова и уж окончательно растерялась.

— Значит, вам никогда не заработать тех ста тысяч долларов, — отрезал Святослав Юрьевич. — Была у нас одна кандидатка. На первый взгляд идеальная по всем статьям — цепкая, решительная. Я, признаться, думал ее вне конкурса взять, но все же решил на всякий случай проверить. И знаете, что она попросила? Чтобы мы ее соседку от артроза вылечили! Разве не смешно? Конечно, кандидатка тут же попала в брак.

Клюев взглянул на журналистку, ожидая реакции, но та лишь потерянно смотрела на него. Лизу же бросило в краску. А Святослав Юрьевич, окончательно взявший ситуацию под контроль, закруглил интервью:

— В общем, смотрите на нашем канале реалити-шоу «Награда за подлость». И гадайте, кто из скромных, добропорядочных с виду людей наиболее удачно пройдет через все интриги и выиграет сто тысяч долларов. Вот они, герои!

И на экране телевизора замелькали фотографии вкупе с краткой информацией: «Анжела — менеджер, Тюмень… Кирилл — детский врач, Москва… Антон — системный администратор, Владивосток… Все они готовы ради ста тысяч долларов на все, что угодно».

Приличные, с виду интеллигентные люди.

«Галина — художник…» И вдруг: «Мария — безработная, Подмосковье».

А на фотографии — заботливая, несчастная и забитая соседка Лизы по даче. Только теперь ее лицо выглядело уверенно и жестко. Ильинична! Значит, «русалка» со своим предложением об исполнении желания являлась и к ней! И соседушка кастинг благополучно прошла! Интересно, что она загадала? Чтоб алкоголик-муж не проснулся после очередной попойки? А может — чтобы дом задавак-москвичей сгорел?

Лиза ахнула.

— Все они сейчас находятся на тропическом острове архипелага в Индийском океане и уже начали ради личного блага уничтожать ближних своих. Смотрите незабываемое шоу на нашем канале! — триумфально произнес Святослав Юрьевич.

— Вот это будет рейтинг… — пробормотала Елизавета.

Ей, с ее скромными интервью, такой и не снился.

Мороз по двойному тарифу

— Мамочка! У нас на Рождество концерт, и меня выбрали Снегурочкой! Из всех девчонок в классе!

Дочкины глаза сияли.

— Как замечательно, милая!

Катя обняла дочь, нежно пригладила ее светлые — настоящая Снегурочка! — волосы.

— Только мне нужен костюм. Самый красивый. С блестками!

— Ну конечно, он у тебя будет, — твердо сказала Катя.

Сердце засаднило. Ох, опять траты…

Подбежал сынишка. Он едва начал говорить — но про Деда Мороза уже прекрасно знал.

— А ты какой подарок хочешь? — спросила его Катя.

— Папу, — твердо сказал сын.

Катя только вздохнула.

— Нельзя? — огорчился малыш. — Ну, тогда — грузовик. Только самый-самый большой.

— Я обязательно передам Деду Морозу, — пообещала Катя.

— Только пусть он к нам сам приходит! — захлопала в ладошки дочь. — С мешком подарков. Хорошо?

…Приближался Новый год. Их первый Новый год без папы.

Он ушел совсем недавно. Бросил их. Променял на новую семью. «На тех, кто принадлежит к моему кругу» — так сказал он на прощание.

И теперь у него совсем другая, куда более сытая и беспроблемная жизнь.

Бывший Катин муж еще с института стремился к успеху. Потому она его и выбрала. Самоуверенного, амбициозного, решительного. А обычный , безответно в нее влюбленный Мишка получил отставку и после института — исчез, потерялся и даже на встречи выпускников не приходил…

И вот сейчас она осталась одна. С двумя детьми и смешной зарплатой школьной учительницы. А совсем близко — Новый год, к праздничному столу нужны икра и утка, фаршированная яблоками, и детям — подарки.

На следующий день Катя поехала в центр решать невыполнимую задачу — как купить все, если в кошельке нет почти ничего. Город жил веселой предпраздничной суетой. Бесконечные елки, мишура, радостный блеск в глазах молодых девчонок — какое платье купить для новогодней ночи? Где и с кем ее встретить?..

Катя, в сравнении с ними, чувствовала себя усталой и старой. Какие могут быть наряды, если она на самое необходимое еле-еле наскребла…

И когда уже возвращалась домой, на одном из красивых, украшенных иллюминацией домов вдруг увидела вывеску: «ОФИС ДЕДА МОРОЗА». Массивные двери и мраморная лестница пугали — но Катя все-таки вошла внутрь. Вдруг остатков ее сбережений хватит, чтобы заказать для детишек настоящего Санта Клауса? С бородой, посохом и мешком, откуда он извлечет ее немудрящие подарки?

— Слушаю вас, — кривя губы, обратилась к ней надменная секретарша.

Мгновенно, в один взгляд, оценила и ее старенькую дубленку, и нахлебавшиеся зимней слякоти сапоги.

— Мне бы пригласить Деда Мороза… Для детей… — робко произнесла Катя.

— Вот прайс-лист. Ознакомьтесь, — секретарша презрительно швырнула на стойку отпечатанные на плотной бумаге расценки.

И Кате чуть дурно не стало — да здесь один визит Дедушки дороже всех ее подарков раз в пять!

— Спасибо. Я подумаю, — Катя сунула прайс-лист в свою обтрепанную сумочку.

— Думайте, — ехидно кивнула секретарша. — Только имейте в виду: за два дня до Нового года расценки удваиваются.

— Придется, наверно, мне быть Дедом Морозом самой… — пробормотала Катя, покидая негостеприимный офис. — Самой. Все — самой…

Она не заметила, каким пораженным и сочувственным взглядом ее провожают из окна.

…И вот наступил Новый год. Утка, купленная на дешевом рынке, оказалась жестковатой, шампанское — чересчур сладким, дочкин Снегурочкин наряд — слишком скромным, а грузовик для сына — маленьким. Но все равно их крошечной, но дружной семье было весело. Точнее, Катя старалась веселить детей, придумывала им игры, пела песни — а сама изо всех сил скрывала черную, всепоглощающую тоску на душе.

И так теперь будет всегда? Она и затейница, и хозяйка, и мать?

А к часу ночи в дверь позвонили.

— Дед Мороз! — радостно закричал сын.

«Соседка. Я у нее тысячу до Нового года занимала», — мелькнуло у Кати.

Дочка распахнула дверь и пискнула:

— Ой…

На пороге и правда стоял Дед Мороз. Но совсем не похожий на тех поддатых, плохо пахнущих дедов, что приходили в их школу и к соседским детишкам. У этого — и борода была окладистой, и шапка роскошной, и шуба — с натуральным мехом, и пахло от него лесом и свежим морозцем…

— Здра-авствуйте, ребята! — нараспев произнес он.

И вывалил перед растерявшимися детьми мешок подарков — где оказался и роскошный наряд Снегурочки, и огромный, вызывающе красный грузовик, и конфеты, и книги, и еще множество милых, но недоступных Кате вещей.

Дети с восторгом кинулись разбирать подарки. А Катя строго обратилась к незнакомцу:

— Извините, но я не смогу все это оплатить.

— Тсс… — Дед Мороз приложил палец к губам. — Не надо, чтобы дети слышали.

Поманил Катю за собой в кухню, скинул свою роскошную шапку, отцепил бороду — и впился в ее губы жарким, совсем не снежным поцелуем.

— Мишка… — отцеловавшись, пробормотала Катя.

Ее отставленный еще в институте поклонник.

— Но откуда ты про нас узнал?!

— Ты приходила ко мне в офис, — усмехнулся он.

— Я к тебе? В офис?!

— Ну да. Офис Деда Мороза на Тверской. Это моя фирма. Я увидел, как ты выходишь, бросился за тобой… но ты была такая расстроенная… ничего не замечала. И я просто шел за тобой до самого дома, узнал, в какой квартире ты живешь, а твоя соседка рассказала мне, о каких подарках мечтают твои дети, зря ты, что ли, соль у нее занимала… — Он вновь обнял ее, прижал к себе, зарылся лицом в волосы: — Господи, Катя!.. Я нашел тебя! Нашел! — И вдруг, неожиданно: — Выйдешь за меня? Станешь моей Снегурочкой?

Ответить Катя не успела — на кухню прибежала дочь. Недоуменно взглянула на растрепанного, без бороды и шапки, Деда Мороза и строго сказала:

— Но Снегурочка — это ведь я, правда, мама?!

— Правда, правда! — засмеялась Катя.

А Мишке, Деду Морозу, шепнула:

— Пойдем пока что есть утку. И шампанского выпьем.

Белые ночи, синие дни

Я погибла в прошлую пятницу.

А все потому, что меня никто не ждал.

Впрочем, расскажу свою историю по порядку. Несмотря на посттравматический синдром, я сохранила способность излагать мысли последовательно. И прекрасно помню, с чего мое дикое приключение началось.

Итак, я возвращалась в Москву из командировки…

По большому счету, во всем виноваты командировки. Денис давно зудел, что ему надоели мои бесконечные мотания по стране. Что он безумно хочет, чтобы я сидела дома. Хотя бы вечерами. И чтобы в нашем доме пахло свежеприготовленной едой: «Ладно, пусть не пирогами, я уже устал просить тебя испечь пироги… Делай мне по вечерам хотя бы, я не знаю, яичницу!..» — «Ну, яичницу ты и сам можешь себе приготовить», — возразила я ему тогда. И, наверно, зря, потому что тут он совсем взбеленился: «Вот именно! Именно, что сам!.. Я сам готовлю себе яичницу, сам глажу себе рубашки, потом один ложусь в холодную постель — где тоже обнимаю себя сам!.. Тогда позволь узнать, дорогая Ксения , — бог знает, сколько яду вложил он в эти последние два слова, — зачем ты мне нужна?!.»

В общем, после ссоры — а я как раз собирала сумку для той, последней, поездки — он ушел. А те слова, что он сказал напоследок, оказались самыми злыми и самыми для меня горькими: «Раз ты не хочешь быть рядом — всегда! — может, мне поискать на это место другую женщину ? Чтобы не я ее вечно ждал, а — она меня? »

Он ушел и даже дверью не хлопнул. И это было ужасно. Денис ведь уже дважды пытался убегать от меня. И оба раза шарахал дверью так, что штукатурка сыпалась. А я понимала: раз злится, значит, вернется. И он действительно оба раза возвращался. И приносил охапку цветов, и падал на колени, и просил прощения… Теперь же тихо затворившаяся за ним дверь означала, что случившееся — всерьез. И на сей раз он, пожалуй, ушел навсегда.

Всю неделю, что я провела в городе К***, на душе у меня скребли кошки. Несмотря на роскошную погоду, я отвергала все предложения местного руководства, которое пыталось зазвать меня то в ресторан на свежем воздухе, то на барбекю на брегах водохранилища. Я возвращалась в свой номер, смотрела старые фильмы по спутниковому каналу, иногда плакала и рано ложилась спать.

Командировка, наконец, кончилась — в пятницу вечером.

До аэропорта меня проводил директор одного из местных магазинов, из числа принадлежащих нашей мега-сети — я для него все-таки большое начальство. Когда я распрощалась с ним и прошла предполетный контроль, тут же позвонила к нам на квартиру. Разумеется, номер не отвечал — как не отвечал все последние пять вечеров. И тогда я набрала мобильный Дениса — чего не делала ни разу за те пять дней, что провела в К***.

Голос Дениса, звучавший в телефоне, был холоден и отчужден — хотя он прекрасно видел, чей номер высветился на определителе. А в трубке слышался гомон, веселые женские голоса, переливчатый смех.

— Да! Говорите! — сухо, безлично бросил Денис, и тогда я повесила трубку. Он своего добился. Вот теперь уж точно — с ним у меня все кончено.

А может, мой номер не определился на его мобильнике? При междугородных звонках такое бывает… Может, позвонить ему еще раз?

«Ну уж нет, — сказала я себе. — Все! Хватит! Баста! Я не буду перед ним заискивать и его добиваться. Кончено — значит, кончено. Прощай, мой дорогой Денис, прощай навсегда!..»

И знаете, что? Когда я приняла это решение, мне вдруг сразу стало легче. «Да кому ты нужен!.. — чуть не вслух сказала я, адресуясь к своему теперь уже экс-любовнику. — Бездарь, никчемный художник, мазила!.. Ты думаешь, на тебе свет сошелся клином?.. А не кажется ли тебе, что свет сошелся клином, скорее, на мне — двадцатипятилетней, ответственной, много зарабатывающей, а главное — такой красивой и сексапильной?!.»

И я пошла по лестнице на второй этаж, в предпосадочный зал. Волнующая походка, небрежные взмахи сумкой от настоящего «Вюиттона» — меня провожали не один и не два мужских взгляда… А я еще, дура, переживала из-за того, что меня бросил этот неудачник!

В зале отлета аэропорта К*** имелся уютный барчик — я знала о его существовании по своим прошлым визитам, когда приезжала сюда школить персонал местных магазинов, входящих в нашу сеть. Сейчас мне просто необходимо было слегка выпить. И для того, чтобы отпраздновать свое внутреннее освобождение от Дениса, — а в тот момент я верила, что оно наконец наступило, и для того, чтобы потом не страшно было лететь. Из К*** в столицу фланировали столь жуткие таратайки, они так тряслись (или, как выражались аборигены, трусились) при взлете, а также в воздухе, не говоря уж о посадке, что путешествовать на них следовало только под легким (а может быть, даже под тяжелым) наркозом.

Я заказала в баре порцию коньяку. Все столики были заняты — пассажиры не хуже меня знали о летных качествах воздушных судов и усердно старались впасть в анабиоз. Пришлось устроиться на высоком табурете у стойки. Я сделала первый глоток, и почти сразу меня охватила неслыханная легкость. Как хорошо, что с Денисом покончено! Я готова была прокричать, пропеть: «Свободна! Свободна! Свободна, наконец!..»

Рядом со мной на барный стул плюхнулся парень с большой кожаной сумкой в руках. Он был вполне симпатичным: рослым, загорелым, брутальным, и пил двойной виски со льдом.

— Ваше здоровье, — обратился он ко мне.

— И ваше, — я приветственно приподняла бокал.

Дурак Денис, не понимает, сколь легко я могу найти ему замену.

Парни просто рыщут вокруг, желая прийти ему на смену!

— Куда летим? — спросил меня сосед с вискарем.

— В Москву, — безыскусно сказала я.

— Счастливая… — с явной, ничем не прикрытой завистью протянул незнакомец. Словно я назвала в качестве пункта назначения не Москву, а Венецию, или Париж, или Мальдивы.

Я со смехом бросила:

— Можно подумать, вы отправляетесь куда-нибудь в Оймякон!

Чувствовала я себя великолепно. Коньяк и мысль о том, что я теперь свободна от Дениса, стали оказывать свое волшебное действие.

— Да нет, я лечу в Питер, — бросил парень.

При этом он весь сморщился.

— В Питер? И вы еще недовольны?!

— А что делать?

— Да вы были когда-нибудь в Питере?! Это же чудесный город!.. Лучший, наверно, город на земле!.. Боже, как же я люблю Питер! Разве можно его сравнить с нашей Белокаменной!..

— Возможно. Но мне-то надо в Москву.

— Тогда зачем вы, простите меня, летите в город на Неве? Кто вас туда гонит?

— Местные авиалинии. На Москву у них, видите ли, нет билетов. Ни на сегодня, ни на завтра, ни на послезавтра. Поэтому буду добираться кружным путем. Бешеной собаке шестьсот верст не крюк… «Там, где Нева становится морем, вижу я Крымский мост!..» — приятным баритоном пропел он.

— Да, — глубокомысленно заметила я, — с современными средствами транспорта северная столица становится пригородом Первопрестольной. Или наоборот.

— Вот именно!.. Так что прилечу и рвану сразу из Пулково на Московский вокзал, а там уж найдется хоть один билет на паровоз до Белокаменной.

— Вы настоящий авантюрист, — глубокомысленно изрекла я. И уточнила: — В хорошем смысле этого слова.

— А что остается делать? Мне завтра утром обязательно надо быть в Москве.

— А вот мне не надо, — вздохнула я, вспоминая свою пустую квартиру.

— Да? Что ж, — философски заметил собутыльник, — складывается ситуация, которая может служить аллегорией жизни вообще, в самом широком смысле этого слова.

— Это как? — не поняла я.

Парень усмехнулся.

— Те, кому не слишком нужно место в самолете (или другое благо — безразлично), фактически отнимают его у того, кому оно позарез необходимо.

— А вы философ, — вслух заметила я, а про себя подумала: «Хайдеггер, блин!.. Деррида!..»

— Нет, я психолог.

Коньяк был допит, виски незнакомца тоже. Однако посадку еще не объявляли.

— Еще один коньяк и одно виски, — бросил парень барменше и пояснил: — Позвольте мне угостить вас.

В его глазах блеснул азартный огонек.

А когда барменша поставила перед нами бокалы, он вдруг молвил:

— Давайте поменяемся!

— Поменяемся? Чем?

— Нашими рейсами. Я полечу в Москву, а вы, раз уж вам так нравится Северная Пальмира, — отправитесь по моему билету в Питер.

— Что за ерунда! — воскликнула я, пригубив вторую порцию коньяка.

— Абсолютно не ерунда! — горячечно выдохнул незнакомец. И заторопился: — Понимаете, все документы — паспорт, билет — у нас с вами уже проверили. На руках у каждого — только посадочный талон. По нему и пускают в самолет. Вы мне дадите свой посадочный, а я вам — свой. И вы полетите в Питер, а я в — Москву.

— А багаж?

— А у вас есть багаж?

— У меня нет. Все свое ношу с собой.

И я кивнула на сумку от «Вьюиттона». Пусть она куплена с дикой скидкой на супер-распродаже — не хватало еще, чтобы ее швыряли аэропортовские грузчики. Поэтому всеми правдами и неправдами я стараюсь протащить ее в самолет под видом ручной клади.

— У меня тоже нет никакого багажа!.. Поэтому давайте махнемся, а?.. Ваш самолет — на Питер — кстати, вылетает даже раньше моего, на Москву.

— Ну вы и жулик!.. — засмеялась я. — Ладно: вам-то надо в столицу. Но объясните, пожалуйста, зачем этот чейндж [3] нужен мне?

— Как?! Вы же только что сказали, как любите Петербург. А там сейчас — белые ночи. Красота — неописуемая. Разводят мосты. Ночью светло, как днем…

— Не надо мне рассказывать. Я очень хорошо знаю Питер.

— Тем более! Соглашайтесь, милая девушка. А я вам оплачу обратную дорогу из Петербурга до Москвы. В вагоне «СВ». И еще, знаете, — у моего друга в Ленинграде совершенно пустая квартира. На канале Грибоедова. Я позвоню ему, и вы сможете поселиться там. С видом на канал, и в двух шагах от Мариинки.

— Ну, это уж слишком. Как-нибудь я смогу оплатить себе гостиницу в Питере.

— Значит, в остальном вы согласны, — весело подытожил мой новый знакомый и шлепнул о стойку посадочный талон, а сверху — пятитысячную купюру. — Это вам на дорогу в Москву.

— Ну, вы наглец! — рассмеялась я, а рука уже сама потянулась в сумочку за посадочным талоном.

То, что я в итоге согласилась, вряд ли можно считать заслугой парня с его беззастенчивым напором. Скорее, мое согласие было связано с тем, что в столице меня ждала моя пустая квартирка в Свиблово. А еще — мне ужасно захотелось сорваться. Внезапно, вдруг — уехать. Причем сорваться именно в Питер — как срывалась я туда на выходные и семь, и шесть, и пять лет назад. Неожиданно, стремительно, не предупредив никого — и даже Георгия — о своем приезде. Сесть в поезд и умчаться. И упасть ему как снег на голову. Обрушиться наглым звонком и рухнуть в его объятия прямо в коридоре…

Ужасно грустно, что в один прекрасный день срываться в Питер мне стало совершенно не нужно… И я подумала: вдруг еще можно что-то изменить?..

Меня захлестнула теплая волна ностальгии, и страшно захотелось, чтобы все стало, как прежде: я — желторотая студентка, и он, петербуржец, взрослый, сильный, мужчина моей мечты, и мы идем с ним в обнимку по Мойке, а потом выходим на Дворцовую и садимся в «Ракету», и она мчит нас в Петродворец… И его объятия, и соленый ветер с моря…

Я даже не заметила, как мы с наглецом обменялись нашими посадочными талонами.

— Объявили посадку на рейс, — напомнил он мне. — На ваш рейс. В Петербург.

— Умеете вы уговаривать. — Я покачала головой.

— Работа такая. — Незнакомец не скрывал своей радости.

Мой посадочный исчез в кармане его летнего пиджака.

— Скажите хотя бы, почему вы так стремитесь в Москву?

— Меня там ждет невеста.

— Ах, вот оно что! — Я сползла со стульчика и подхватила свою сумку.

И против воли вспомнила, как Георгий однажды примчался ко мне из Питера — билетов не было — на трех перекладных электричках… В другой раз он гнал свой «Форд» по трассе Е-95 всю ночь, с вышедшей из строя печкой, а дело было ранней весной. И какой он приехал тогда ко мне замерзший, и как я отогревала его… Он тоже в пору нашей любви обожал срываться…

— Пожалуйста, дайте мне свой телефончик, — брякнул на прощание мой собеседник.

— Зачем? Вас же ждет не дождется в Белокаменной ваша невеста!..

— Ну, невеста — невестой, а такие очаровательные девушки, как вы, исключительно редко встречаются.

— Летите уж к своей милой, Казанова. Так и быть. Помните мою доброту.

Я поспешила к выходу на посадку на питерский рейс.

А тут объявили и мой бывший, столичный: «Начинается посадка на рейс шесть два — два шесть «Южных авиалиний» до Москвы…»

…В следующий раз я услышала упоминание об этом рейсе уже в аэропорту «Пулково». Я выходила из зала прилета. За окнами аэропорта, невзирая на десять вечера, шпарило солнце. И вдруг телевизор где-то на периферии моего сознания произнес: «…после взлета в аэропорту К*** потерпел аварию самолет «Южных авиалиний», следующий рейсом шестьдесят два — двадцать шесть до Москвы…»

Я остановилась как вкопанная. Сделала пять шагов по направлению к висящему под потолком телевизору. А дикторша оттуда невозмутимо вещала: «…По предварительным данным, все пассажиры и члены экипажа погибли. Как сообщили нашему корреспонденту в аэропорту города К***, самолет упал с высоты примерно трех тысяч метров на окраине станицы Т***ой. Из жителей станицы никто, к счастью, не пострадал. Число погибших и их имена сейчас уточняются. Мы следим за развитием событий, и к следующему выпуску ждем подробности трагического инцидента от нашего корреспондента, который срочно выехал на место аварии…»

Ноги мои подкосились. Я без сил опустилась на пластиковый стульчик.

…Наверное, пулковский таксист еще никогда не возил столь странную пассажирку. Всю дорогу от аэропорта в центр я плакала. Плакала так горько, словно у меня погибла вся семья. В каком-то смысле так оно и было. Я оплакивала пассажиров рейса шесть два — два шесть, и моего нового знакомого — я даже не успела узнать, как его зовут, который своим дурацким обменом словно заслонил меня собой… Прикрыл, спас… И я оплакивала себя, оказавшуюся на волосок от смерти…

Но все-таки — я выжила. Чудом — спаслась. Продолжала жить. И когда я, наконец, осознала это, я начала истерически хохотать и никак не могла остановиться. Таксист посматривал на меня в зеркало заднего вида, словно на сумасшедшую. Он с облегчением высадил чокнутую пассажирку у Московского вокзала.

Я вышла на площадь Восстания, и тут меня вдруг охватила такая эйфория!.. Невозможно даже передать словами всю глубину моей тогдашней радости. Я жива, жива!.. Народу на Невском полно, солнце только опустилось за крыши, но светло как днем — и я все это вижу, чувствую, наслаждаюсь!..

Я шла, сама не зная куда. Я прочесала пол-Невского, не понимая ничего, испытывая только бурлящую радость и небывалый подъем. Я не понимала, что мне сейчас надо делать и что будет дальше. Порой, в прогале Литейного или Фонтанки, меня освещало солнце, не упавшее еще за горизонт. Его мягкий свет ласкал мою кожу, Адмиралтейство горело путеводной звездой, а пение троллейбусов и шум моторов звучали, как восхитительная музыка.

Наконец, где-то уже в районе Мойки, я вдруг ощутила дикую усталость и решила присесть в уличном кафе. В конце концов, помимо того, чтобы отдохнуть, надо было определиться. Понять: кто я, где я и что делать дальше.

Я заказала два вкуснющих питерских пирожных — какое значение имеют лишние калории по сравнению с тем необратимым, что могло со мной случиться всего пару часов назад!

В кафе оказалось полно народу. Много иностранцев. Все предвкушали белую ночь. Било двенадцать, а солнце только сваливалось за горизонт.

Прожевав восхитительные пирожные, запив их еще вчера запретным — диеты, диеты! — молочным коктейлем, я спросила себя: «Что же мне теперь делать?»

Первой мыслью было позвонить в Москву. Объявить, что я жива-здорова и со мной ничего страшного не случилось. Но потом я подумала: а кому, собственно, прикажете звонить? Денису? Но какое, спрашивается, теперь он имеет ко мне отношение?..

Вот интересно, что он станет делать, когда увидит мою фамилию в списке погибших? Ну, для начала всплакнет, конечно. Он ведь человек эмоциональный — художник… А вот что будет потом, когда пройдет первый шок и к нему вернется способность здраво мыслить? Наверное, вздохнет — как ни печально это осознавать, — причем с облегчением. И про себя подумает: «Теперь я смогу на законных основаниях, без угрызений совести, искать себе более подходящую пару… Девочку милую, послушную, домашнюю… Чтобы в моей квартире постоянно пахло пирогами…»

Мысль о сем была немножко горькой, однако, если быть честной перед самой собой, ведь и для меня Денис — не любовь всей моей жизни. Совсем не то, что мой давний питерский Георгий. Георгий — шквал, Денис — легкий ветерок. Я оказались рядом с Диней почти случайно. Просто потому, что мы оба любили Кундеру, джаз и хороший кофе. Но этого разве достаточно, чтобы всю жизнь просидеть бок о бок и, как говорится, умереть в один день? И если б я остановилась на Денисе… Если б моя дальнейшая жизнь ограничилась только им… О, это было бы ужасно…

Бог с ним, с Диней, решила я. Умерла так умерла. Не буду я ему звонить — во всяком случае, пока.

Может, поставить в известность о моем чудесном воскрешении коллег, так сказать, товарищей (и товарок) по работе? Ну, во-первых, по всем правилам делового этикета сейчас уже явно поздно, за полночь. Во-вторых, скажем прямо, вряд ли известие о том, что я не скончалась, а жива-здорова, многим доставит радость. Уж точно не Машке. И не Серафиме — обе заклятые подруги, не скрываясь, метят на мое место. Воображаю, какая между ними грызня начнется, когда придет весть о моем безвременном отлете на небеса!.. Да и начальница отдела, Урсула, тоже вряд ли прольет много слез по неуживчивой и все оспаривающей подчиненной…

Остается мама… Но мама моя ох, как далеко — аж в Сан-Франциско. После смерти отца она вышла замуж за патлатого миллионера и умотала с ним за океан. Ведет она там, судя по всему, совершенно рассеянный образ жизни. Две открытки, что она прислала мне за семь лет американской жизни — тому порукой. И это при всех тех возможностях общения, которые предоставляют нам нынче телефон, Интернет и IP-телефония…

Итак, подведем итоги. С грустью можно констатировать: никто в Москве по мне особо не заплачет… Если не считать, конечно, дежурные слезинки и фарисейские всхлипывания, положенные на похоронах…

Но ведь и я… Ведь и я тоже, если разобраться, не стану плакать — убиваться по моей прошлой жизни…

Какой-то важный вывод следовал из данной мысли — а вот какой именно, я не могла пока для себя сформулировать: сказывались напряжение и стрессы сегодняшнего дня.

Я расплатилась в кафе и опять побрела куда глаза глядят — на этот раз по Мойке.

Вот кто бы по-настоящему заплакал по мне… Как и я по нему… Разумеется, в те дни и годы, когда мы по-сумасшедшему были влюблены друг в друга… Георгий, моя питерская любовь…

Какие страсти тогда кипели на улочках Москвы, на проспектах града Петра, в акватории Финского залива, в поездах дальнего следования!.. Я была восторженная второкурсница, он — суровый двадцатисемилетний мореман, яхтсмен и яхтостроитель. В первый же день знакомства, когда я, наплевав на все принципы, позволила ему меня целовать на лавочке на Марсовом поле, он сказал, что любит, и предложил выйти за него замуж.

А потом началась жизнь на колесах, бешеные прыжки из Питера в Москву и обратно, раскаленные телефонные линии, безумие встреч и депрессуха расставаний. Мы не сомневались, что должны быть вместе, но никак не могли поделить столицы.

— Георгий, где мы с тобой будем жить?

— Ты же понимаешь, Ксенчик, я не смогу существовать в вашей Москве. Там нет моря — а значит, нет для меня работы. А следственно, нет и жизни. Для меня работа — это жизнь…

— А я?

— И ты, конечно. Но с одной тобой и без работы я буду скучен и неинтересен даже тебе.

— Ты мог бы строить яхты, например, на Пестовском водохранилище. Или на Клязьминском. Там полно яхт.

— На водохранилище?! Ты что, смеешься?!. Ты еще скажи — на Яузе! На реке Пехорке! Нет уж!.. Во все время жена следовала за мужем. Таков закон, таков порядок, и ни один двадцать первый век его не отменял! Поэтому переезжай-ка ты ко мне в Петербург.

— А институт? Ты даже не представляешь, с каким трудом я поступила! Сколько я занималась! Сколько денег мама потратила на репетиторов!

— Ты можешь перевестись. У нас в Питере полно хороших вузов.

— Да ты смеешься, что ли! Разве все они сравнятся с моим!..

После споров и ссор и даже швыряний друг в друга предметами обычно следовали жаркие объятия. А после жарких объятий мы опять искали консенсус. И вот однажды, в таком расслабленном состоянии, мы приняли стратегическое решение. Стратегически неверное, как впоследствии оказалось. Оно заключалось в следующем.

Во-первых, мы ждем, пока я не получу диплом. А потом я прошу распределения в северную столицу, мы меняем на Питер мою квартирку и счастливо здесь живем-поживаем. Георгий по-прежнему строит свои яхты, а уж я-то, с дипломом престижнейшего вуза, как-нибудь найду работу и в Северной Пальмире.

А до тех счастливых времен мы решили оставить все как есть. И жить пока как жили — с регулярными наездами-налетами. То моими в Питер, то Георгия — в Москву.

План был хорош… Даже идеален… Да вот только, как все идеальные планы, в один прекрасный день он дал страшный сбой…

Однажды, когда я уже вышла на диплом и сорвалась к Георгию без предупреждения, в середине недели на «ЭР-200», и заявилась в его квартиру на Васильевском — дверь мне открыла другая женщина. В халате. И он, в одних трусах, яростно уписывал на кухне котлеты…

Тогда я была максималисткой. Я отвергла все извинения, покаяния и даже его стояние на коленях перед моей дверью — назавтра он примчался вслед за мной в Белокаменную…

Простила бы я его сейчас? Наверно, да. Я стала менее строгой и принципиальной? Нет, но теперь мне двадцать пять, а не двадцать один. А в двадцать один кажется: будут в дальнейшей жизни еще такие Георгии, и даже еще лучше будут. А вот в двадцать пять уже отчетливо понимаешь: он был лучшим, и никого, сравнимого с ним, у меня так и не появилось…

…Сама не замечая как, я добралась до Марсова поля. Мне хотелось найти ту лавочку под сиренью, где он, дурачок, впервые меня поцеловал, и признался в любви, и сделал предложение — все с промежутком в три минуты, в первый же день знакомства…

Но лавочек на Марсовом больше не было. Ни одной. Да и кусты сирени повырубили. Видимо, чтобы не создавать искушений влюбленным, выпивохам и бомжам…

В сумерках, в молочной пелене виднелись деревья Летнего сада и шпили Михайловского замка. И я вдруг ощутила такую дикую усталость — прямо хоть ложись у вечного огня и засыпай. Сумка от «Вюиттона» тянула меня долу. Я даже не пожалела ее: поставила на пыльную землю.

Часики показывали половину второго ночи, и я поняла, что мне надо срочно подумать о крове, постели, ванной…

Отыскать частника в белую ночь не представило проблем.

Гораздо труднее пришлось с гостиницей. Уже стемнело, а потом снова рассвело — а мы с водилой все гоняли по городу. Я, кстати, в очередной раз заметила, до чего же «наше все» Пушкин был в своих стихах точен в мелочах. Писал два века назад товарищ про питерские ночи: «…Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса…» — и вправду, ровно полчаса прошло между петербуржским закатом и новым рассветом…

А я за эту короткую питерскую ночь успела прочесать пяток гостиниц — от понтовых на Невском до семейной в районе Лиговки. Мест не оказалось нигде.

Я была почти готова сдаться и проситься ночевать в зал транзитников на Московском. А еще там, говорят, какие-то вагоны-гостиницы имеются… Однако у дверей отеля «Октябрьский» ко мне подошла мягкая старушка. Она мне сразу понравилась.

— Что, девонька, комната нужна?

— Ох, нужна.

— Так пойдем ко мне. Не бойся, миленькая, я тебя не обижу. И денег лишних не возьму. А белье у меня все чистенькое, и ванну только что помыла, и вода горячая есть…

…Словом, утро следующего дня я встретила на шестом этаже доходного дома близ Московского вокзала.

Солнце беззастенчиво — словно и не работало ночь напролет — билось в окна, и даже плотные портьеры не были ему помехой. Я вскочила с кровати, раздвинула их, и светило ворвалось в комнату, сопровождаемое звоном трамваев на Лиговке.

Я по-прежнему пребывала в эйфории. Настроение было — лучше некуда. И я, наконец, сделала тот вывод, который внутренне готова была сформулировать еще вчера, но из-за стресса и усталости не могла его выразить.

Итак, если уж судьба (или Всевышний) подарила мне новую жизнь, зачем возвращаться к старой? Я всю жизнь любила город на Неве — зачем мне тусклое Свиблово? Меня с детства тянуло к небу и морю, я мечтала стать капитаном дальнего плавания или стюардессой — и только взрослые во главе с мамой уверили меня, что это блажь, и засунули в правильный институт: престижный, обещавший в будущем денежную работу и карьеру, но ужасно, между нами, скучный…

В прошлой жизни я была обречена на офисные будни и неспешное продвижение по карьерной лестнице. Сперва, через пару лет, я стану начальником отдела контроля качества, затем — вице-президентом компании. Потом я буду первым вице-президентом, а когда-нибудь, к пенсии, превращусь в партнера… Но где, спрашивается, в этой жизни небо и море? Простор, путешествия, соленые брызги, новые города и страны? Небо и море — то, что я любила с детства и во что меня повторно влюбил Георгий?

Неужели мне, с моей внешностью, мозгами и дипломом, не найдется местечка, скажем, на круизном судне? Или хотя бы на пароме, курсирующем в Хельсинки, Таллин или Киль?.. Или, может быть, на той новой яхте, что строит сейчас для кого-то Георгий?

В мою дверь осторожно постучали.

— Да-да? — бодро откликнулась я.

— Проснулась, деточка? — раздался голос старушки. — Тогда умывайся и приходи завтракать.

— А что, будет завтрак?

— Конечно! В настоящих гостиницах в нынешние времена ведь кормят завтраком! А у меня чем хуже?

Брекфаст у моей хозяйки превзошел любой гостиничный: омлет с ветчиной, оладушки с вареньем, овсянка, сыр с колбасой. Я уплетала, не задумываясь о калориях: что значит лишний килограмм веса или лишний сантиметр талии в сравнении с тем, что ни эти килограммы, ни эта талия могли уже вовсе не существовать на свете?!

— Ну, как, детонька? — осторожно спросила меня старушка после того, как я горячо поблагодарила ее за завтрак. — Дальше куда поедешь или у меня останешься?

— Конечно, у вас!

И я с легким сердцем оставила у хозяйки своего «Вюиттона» и отправилась заново осваивать мой любимый город. Мой новый город.

Город, в котором я теперь буду жить.

И еще хотела я совершить одно дельце…

Город меня не разочаровал. Точнее, очаровал снова. И очаровал — со страшной силой. Только в Питере можно нынче услышать такие обрывки разговоров в толпе:

— Ты знаешь, ведь счастье, я полагаю, является некой вневременной категорией…

— Мне кажется, Льоса наконец написал свой лучший роман…

— Может, наш равнинному городу как раз и не хватает какого-нибудь небоскреба?..

И все это — с промежутком в семь минут, в толпе на Невском!.. Какой разительный контраст с Москвой, где все разговоры — только о деньгах, и о понтах, и все вокруг — деньги или понты!..

Только в Питере можно увидеть дядьку в пижаме (!), прогуливающего на Литейном болонку.

Только в Питере мужик может устроиться в одиночку на гранитных ступеньках набережной с воблой и пивом и блаженно вкушать свой неспешный обед, подставляя лицо июньскому солнцу…

Только в Питере болельщики, словно где-нибудь в Севилье, едут на стадион, высунувшись из окон машин со своими знаменами и непрерывно сигналя…

Да, я знала, что здесь бывает зима, и ледяной ветер, высекающий слезы, и солнца не видно в мглистом тумане, а светло лишь три часа в день — но это не мешало мне находиться в эйфории и с каждым шагом уверяться в мысли, что сей град — мой!..

Однако со вторым пунктом моей новой жизни дело обстояло сложнее.

По домашнему телефону Георгия мне ответили, что он давно здесь не живет и его нового номера никто не знает. Его мобильный четырехлетней давности оказался наглухо отключен.

Наступило время обеда. Наш с Георгием любимый «лягушатник» на Невском был превращен в магазин — и я уселась в кафе, тоже с видом на Казанский собор — но на втором этаже свежеотреставрированного Дома книги. Тут-то ко мне и подсел редкостный красавец.

— Вы извините, но все столики заняты…

Я исподволь разглядела его: да, красавец, но при этом совсем не прекрасный во всех отношениях метросексуал, а брутальный мужчина в духе Бандероса. От него пахло незнакомой мне, но обвораживающей туалетной водой. И еще почему-то — морем…

И сердце вдруг толкнулось: а что, если он, этот незнакомец, — достойная замена моему, кажется, утраченному навсегда Георгию?

Через десять минут мы болтали с ним как старые приятели. Его взгляд был обволакивающим, как и его одеколон. От него так и исходили флюиды мужественности. Казалось, их могло хватить на всех теток в книжном кафе — однако его корпускулы любви имели единственный адрес, и атаковали одну меня.

Я не стала раскрывать перед незнакомцем карты: просто туристка, приехала на выходные развеяться в северную столицу. Он сказал, что работает в автобизнесе, и это могло означать все, что угодно. Может, он впаривает в крутом салоне новые «Вольво». А может, чинит старые «Жигули». Впрочем, какое это имеет значение — когда руки у него сильные, а пальцы тонкие, с ухоженными ногтями. И говорил он тоже как обволакивал: тембр голоса, как у Высоцкого, а слова — нежные. Я почувствовала, что у меня замирает под ложечкой и холодеет внизу живота.

Он сказал:

— Хотите, я покажу вам Питер, какой вы ни разу не видели?

— Такого Питера нет. Я здесь была тридцать восемь тысяч раз, и видела все.

— Вы себе льстите. А памятник Носу? А дом, где жил Раскольников? А котельная, где работал Цой?

Да пусть хоть котельная, с такими-то руками и голосом!.. И через пять минут мы сидели в его машине, очень достойной «Ауди» с кожаным салоном, и он пришпорил своих лошадей вдоль да по Невскому…

А когда был осмотрен — каюсь, изнутри кондиционированной прохлады авто — дом Раскольникова и уже назревал первый поцелуй, у моего рыцаря зазвонил телефон. Он взял трубу и вдруг гаркнул:

— Че ты мне звонишь?! Сам ни черта решить не можешь?!

Превращение ласкового кавалера в вопящего смерда оказалось столь стремительным, что я даже вздрогнула.

А дальше — не стесняясь ни меня, ни канала Грибоедова — он вдруг обрушил на своего собеседника — по-видимому, подчиненного — такой поток злобного мата, что у меня аж дыхание перехватило. Мой принц брызгал в трубку слюной, и на его лбу от злобы вздулась жилка. Казалось, он готов от ярости выпрыгнуть и из кожаного сиденья, и из льняных штанов. Таких зверских ругательств я не слышала даже от грузчиков нашей магазинной сети на всех просторах СНГ.

А когда он закончил, то преспокойно бросил трубку на «хэндс-фри» и почти ласково обратился ко мне:

— Ну, что — погнали дальше?

Мы объездили с ним еще штук шесть неизвестных питерских памятников — но я отклонила его предложение поужинать. И никаких поцелуев в авто больше у нас не назрело. С моей стороны и не могло назреть, как он ни ерзал.

По отношению к своему новому знакомому я вдруг стала холодна, как лед, а когда он однажды дотронулся до меня своими сильными длинными пальцами — даже вздрогнула. Нет, я вовсе не пай-девочка, могу и сама для придания речи сочности запулить ненормативной лексикой — но я терпеть не могу хамелеонов. Со мной он, значит, ластится, как котик; на подчиненного орет, как разгневанный буйвол, а с начальством или с крутыми, наверно, скулит, как поджавшая хвост собака?..

Может, я слишком требовательна и несправедлива, но мы расстались просто друзьями (и даже обменялись телефончиками), но ни отвечать на звонки моего нового знакомого, ни встречаться с ним мне больше не хотелось…

…А потом начались будни. Я по-прежнему проживала у милой старушки на Лиговке. И оказалось, что в Питере — как, наверно, в любой точке на земле — жизнь далеко не столь безоблачна, как кажется в первый день, когда утреннее солнце ломится в окна.

Я наведалась в порт. Меня манили синие просторы. У пирса стоял белоснежный паром. В криках чаек мне чудилось: «Плыви! Плыви!..» Но когда я, с третьего захода, добилась аудиенции в кадрах, мне предложили место буфетчицы на сухогрузе, уходящем в Арктику. И преподнесли сие как величайшее одолжение, за которое я должна расплатиться — желательно натурой, не выходя из начальственного кабинета.

Я уже планировала совершить инкогнито налет на столицу — за дипломом и трудовой книжкой — и снизить уровень своих притязаний до дилера в плавучем казино — как однажды на выходе из порта все-таки столкнулась нос к носу с ним…

— Ты… — только и произнес Георгий.

Я подтвердила:

— Да, это я.

— Как ты здесь?

— Вот хочу попроситься юнгой на твою яхту.

— Яхту?! — поразился он.

— Ты что, не строишь больше яхт?

— Нет.

— Что же ты делаешь в порту?

— Собираюсь в Барселону. Представителем «Роскомфлота».

Он нетерпеливо глянул на часы.

— Что, летишь на всех парусах? — спросила я.

— Признаться, да. На послезавтра куплен билет, а жене до сих пор еще визу не дали.

— Ты давно женат?

— Года четыре. А ты?

— А я только собираюсь, — соврала я.

— За кого?

— За одного яхтсмена.

Врать — так по-крупному!

— Я его знаю? — нервно спросил он.

— Нет, — сказала я.

Он сразу успокоился. И кажется, даже, сволочь, искренне порадовался.

— Поздравляю. На свадьбу пригласишь?

— Мы лучше вместе с ним придем к тебе в Барселону на своей яхте.

— О, давай! Жена будет очень рада. И старший сын — тоже. Они скучают без яхт.

— А ты — скучаешь?

В вопросе был двойной смысл. Я имела в виду: скучаешь — по мне. А он услышал: скучаешь — без яхт.

— Я?.. Я, признаться, нет. Наверно, в молодости парусами объелся. Ну, ты извини, мне пора бежать. Еще куча дел осталась.

И Георгий, не оглядываясь, умчался куда-то мимо пакгаузов.

«Вот и все, — сказала я себе. — А я-то, идиотка, думала, что прошлое можно вернуть…»

Выходит, то, ради чего (если положить руку на сердце) я приехала в Питер, не случилось. И что мне здесь теперь делать, на продуваемых всеми ветрами — морскими ветрами! — проспектах?

Ветер с моря выбивал из глаз слезы.

…Но я уже не могла просто вернуться в Белокаменную, и явиться к Денису и на работу, и заявить всем: «Здравствуйте, это я. Я не умирала, я воскресла!» Я не хотела старой жизни!

И кто сказал, что в новой жизни будет легко? Я не должна оставлять попыток. Я буду сражаться, биться и строить ее, мою новую жизнь — с солнцем, небом и морем.

А пока… Пока… Что ж, я могу расслабиться… Деньги есть — я сняла со своих кредиток все наличные — бог его знает, что там, в банках, делают со счетами безвременно ушедших… Белые ночи не кончились, и у меня есть время подумать: каким путем я все-таки могу добраться до той синевы — неба ли, моря, — которая с детства манит меня… Ведь океан прекрасен, даже если рядом нет Георгия.

Назавтра, решила я, объявляется День Забвения и Избытия Горечи. А это значит — поход в салон красоты, и шопинг, и новые визиты в «Идеальные чашки» и «Сладкоежки». Я буду делать все, чтобы развеяться, забыть Георгия, теперь уже навсегда, и поднять себе настроение…

Однако у бабулиного подъезда на Лиговке я увидела нечто, от чего у меня в пятки ухнуло сердце.

Первой моей мыслью было бежать, но ноги приросли к асфальту.

А тут и он повернулся. И увидел меня.

И бросился ко мне. И заключил в объятия. И заплакал. А потом стал медленно сползать по мне, становясь на колени, но по-прежнему не отпуская меня из кольца своих рук.

— Боже мой… — простонал он.

Да, это был он. Денис.

— Боже мой, это ты. Это правда. Ты жива.

Мне оставалось только глупо улыбаться и плакать — от его слез и его верности.

— Я нашел тебя, — только и шептал он. — Боже! Ты жива.

— Да, это я, и я жива, — по-идиотски ответила я.

— Как хорошо! — продолжал бормотать он. — Я не верил, не верил, не верил!.. Господи, как же я тебя искал!.. Я бы умер, если б не нашел тебя… Тебя не опознали… Слава Богу… А потом та самая барменша… В зале отлета в аэропорту… Она слышала краем уха ваш разговор с тем парнем и рассказала мне о вашем обмене… Ксюшечка моя, милая! Ты жива!..

Денис то смеялся, то плакал, стоя на коленях и уткнувшись лицом мне в лоно.

— Надо мной все смеялись, а я бросился в Питер… Все гостиницы обошел, все кафе… А потом мне подсказали про бабу Зину… Господи, зачем ты со мной это сделала? Почему ты хотя бы не позвонила? Ты совсем не любишь меня, да?..

— Встань, — сказала я сквозь слезы, но он ничего не слышал и только бормотал:

— Я тебя нашел, и теперь неважно, любишь ли ты, я буду любить тебя так, что хватит на двоих, и я никуда не отпущу тебя, и даже рук никогда не разниму… Ты моя, моя, моя!.. Слышишь: теперь ты навсегда моя!..

А я не могла ничего ответить Денису, потому что тоже плакала — и молча пыталась поднять его с колен, потому что было ужасно неудобно: мы стояли ровно посреди питерского двора-колодца, и кое-где в окнах уже стали появляться первые любопытствующие лица.

— Динька, а ты стал совсем другой… — пробормотала я.

Он обнял меня еще крепче, а я выдавила:

— И, наверно, проголодался ужасно… — И сквозь слезы улыбнулась и запустила руки в его шевелюру: — Пойдем, я тебе что-нибудь приготовлю… Баба Зина разрешит… Для начала хотя бы яичницу…

Игра на миллион

Крошки не сомневались: это они выбрали место рядом со мной.

Девушки продолжали беспечно щебетать, не обращая на меня никакого внимания. Совсем юные, обе в коротких юбках, только одна — писаная красотка, а вторая — страшилка, типичный мышонок.

Я еще раз скользнул по ним нарочито равнодушным взглядом и незаметно набрал «готовность плюс два». Им осталось болтать две минуты, ровно до следующей станции.

* * *

Мы с Катькой — полные антиподы, до такой степени разные, что однажды на улице к нам какой-то извращенец подвалил и позвал в порнушке сниматься. Классный, сказал, будет контраст: она — блондинка, тощая, как жердь, и я — темно-русая толстушка. Катька вечно ржет и стреляет направо-налево голубыми глазищами. А я смотрюсь букой, и глаза у меня скучные, карие. В общем, она — роскошная колибри, а я — самый обычный воробей.

Мы с ней дружим с первого класса. И в школе-то все удивлялись, что у нас общего: у нее одни мальчишки на уме, а у меня — сплошь учеба. А сейчас, когда выросли, живем и вовсе по-разному. Только все равно общаемся. Ну и пусть Катька ярким мотыльком скачет из клуба в клуб, от одной «любви до гроба» к еще более сильной и страстной. Я не обращаю внимания, что она до сих пор глупо мечтает, как станет крутой, известней Летиции Касты, фотомоделью и будет разъезжать по всему миру в сопровождении восхищенной свиты фотографов и поклонников. Я все равно ее люблю. Тем более, что в моей собственной распланированной и упорядоченной жизни мне часто бывает скучно. Вечные учеба — работа — дом — скромные джинсы… И только феерическая Катька мне помогает хотя бы иногда вырваться из этого опостылевшего, «как положено», круга.

Вот и сегодня мы обе, в коротких юбках и на высоченных каблуках, на одном из последних поездов метро возвращались из клуба. Время провели потрясно: флиртовали, хохотали, позволили себе изрядно коктейлей, набрали немало роскошных мужских визиток и сейчас занимались их сортировкой. Решали, кому позвоним, а кого без всякой жалости спустим в унитаз… Так весело! Только безумно жаль, что через полчаса мы разбежимся по домам, у меня завтра тяжелый день и послезавтра тоже, и, конечно, никому из этих шикарных мужчин я так и не решусь позвонить…

Поезд затормозил. «Станция «Октябрьская», переход на кольцевую линию», — равнодушно объявил диктор. Двери разъехались, кто-то вышел, кто-то зашел… К нам приблизились двое мужчин, кокетка Катька наградила их автоматически ласковым взглядом… и вдруг жалобно, подбитым птенчиком, вскрикнула. Потому что один из вошедших схватил ее за предплечье, а второй — грубо сдернул с сиденья.

— Эй, вы что!.. — начала было я.

Но Катьку уже вытащили из вагона, а на меня вдруг налетел еще один мужик. Третий. Он сидел по соседству с нами и умело притворялся, что спит. Грубо прижал меня к спинке сиденья, прошипел: «Сидеть!..»

— Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Шаболовская», — провозгласил репродуктор.

— Нет! — заорала я.

И он неожиданно меня отпустил. Метеором ринулся к выходу, разомкнул уже захлопывающиеся двери и был таков. А я, растерянная и дрожащая, осталась в вагоне.

Поезд тронулся.

— Ни фига себе фига! — прокомментировали инцидент сидящие напротив подростки.

* * *

…Слушать меня никто не стал.

Машинист поезда, которого я вызвала по громкой связи, посоветовал выйти на следующей станции и обратиться в милицию. А милиционер, которого я с трудом нашла на «Шаболовской», скептически оглядел мою короткую юбку, приправленную высоченными каблуками, принюхался (сколько ни жуй жвачку, а запах «Мохито» она не забивает) и скептически изрек:

— Подружку похитили, говоришь? А ну, ехай в УВД и заявляй!

— Да вы что? — возмутилась я. — Это ж время! Пока я ездить буду, с ней что угодно может случиться!

— А я че сделаю? — пожал плечами милиционер. — Вертолет на «Октябрьскую» пошлю?

Действительно, что может сделать наша милиция… Тем более, я по глазам вижу: он мне совсем не верит. Мало ли, читаю по его лицу, шляется в метро сумасшедших поддатых дамочек… И в УВД к моей истории отнесутся аналогично. К тому же как в это УВД добираться? Метро закрывается, автобусы уже не ходят, а денег на такси у меня нет.

И я побитой собакой поехала дальше. К нам с Катькой, в «Беляево». Но, выйдя из метро, помчалась не к себе — к подруге.

Дверь открыла Катина мама. Как всегда, уставшая, с потухшими глазами.

— Здравствуй, Маруся… — вяло кивнула она. — А Кати еще нет…

— В том-то и дело! — горячо выкрикнула я.

И рассказала, что случилось.

Но Катина мама даже за валерьянкой на кухню не пошла. Только тяжело вздохнула:

— Ох, Маруся, да не забивай ты себе голову! Кому Катька нужна, чтоб ее похищать! Небось, дружки очередные… Резвятся… Нагуляется — придет. Иди, отдыхай. — И с легкой завистью поинтересовалась: — Тебе ведь завтра в институт?

— А вечером на работу, — кивнула я.

— Вот молодец, девочка, — грустно кивнула Катина мать.

И я поплелась домой. Бедная Катька… До такой степени мотылек, что ее даже родная мама искать не захотела.

* * *

Следующий день у меня вышел нелегким. Четыре пары с восьми утра. Потом я коротко пообедала и еще два часа сидела в библиотеке — надвигался тяжелейший коллоквиум по анатомии. А к восьми вечера я поехала на работу — мне сегодня в ночную смену.

Работа у меня, студентки-медички, не самая типичная — я служу дилером в казино. И не надо морщить нос: служба в казино тяжелее и порой противней, чем работа санитарки в больницах. Хотя платят дилерам гораздо больше, чем младшему персоналу в клинике. К тому же намного интересней — хотя бы в плане психологии. Игра — она до такой степени маски срывает, чего только не насмотришься! Я даже серьезно подумываю сменить специализацию и вместо педиатрии удариться в психиатрию. А диплом писать об игромании.

Только сегодня, после ужасной ночи и трудного дня, мне было совсем не до наблюдений за игроками. Я автоматически швыряла рулеточный шарик, собирала фишки и только хмурила брови, если кто-то из посетителей пытался завязать со мной разговор. Даже супервайзер на меня цыкнул:

— Веселей, Маруся! А то без премии останешься!

Я автоматически, резиново, улыбнулась. Да плевать мне на премию, когда все мысли непутевой Катькой заняты. Как там она? Где? Что с ней делают?!

…Ближе к полуночи меня перебросили на покер, в VIP-зал. Стоять там никто из наших не любит. Во-первых, игроков почти ноль — попробуй, найди дурака, чтоб минимум по пятьсот ставил! — и приходится просто тупо переминаться с ноги на ногу за пустым столом. А если кто к тебе и сядет — еще больше наплачешься. Потому что ждать не приходится, что по диким ставкам явится играть интеллигентный профессор — которых, кстати, можно часто встретить в «бомжатнике», в зале, где разрешено ставить от доллара. Нет, в VIP-зале — одни братки. И «сука» здесь самое нежное обращение.

Однако сегодня я VIPу обрадовалась. Подумаешь, останусь без чаевых — зато отдохну спокойно!

Но не вышло — за мой стол тут же плюхнулся краснорожий, руки в татуировках, господин. Вывалил перед собой немалую гору фишек. Заказал черной икры и сигару. Явно устроился надолго. Ох, хоть бы у тебя игра не пошла!

Среди постоянных игроков бытует мнение: будто есть дилеры счастливые и несчастливые. Первые, ясное дело, регулярно сдают себе пару двоек, а клиенту — сплошь каре. Вторые — наоборот. На самом деле, это полная чушь. Любая игра у любого — у игрока, у крупье — идет полосами. Но, конечно, хотелось бы сдать краснорожему раз пять «без игры» — чтобы побыстрей отвалил.

— Делайте ваши ставки, — дежурно улыбнулась я.

И игрок барским жестом водрузил на «ante» сразу пять тысяч.

Супервайзер оживился, а у меня мелькнуло: «Ох, ну и козел!» Неужели не знает непреложного правила: сначала посмотри на минимальной ставке, везет тебе с этим дилером или нет. А потом уже роскошествуй. Но этому, видно, все по фигу.

— Еще мне официанта позови! — барским тоном обратился краснорожий к супервайзеру.

Я еле заметно пожала плечами, перемешала карты, протянула ему подрезать — он, в стиле истинного братка, резанул так, что я еле успела руку отдернуть. Начала сдавать — и вдруг услышала тихий-претихий шепоток:

— А не сдашь нормально, тварь, твоей Катьке бошку отвинтим!

Я вздрогнула. Краснорожий беспечно улыбался, супервайзер звонил в колокольчик, призывая официантку… Что делать? Останавливать игру, вызывать службу охраны? Дядя Борисыч, шеф, тут же прибежит, в VIP-то зал. Но только что я ему скажу? Тихую реплику краснорожего видеокамеры точно не записали, они у нас на голоса почти нечувствительны. А если я расскажу ему, что вчера случилось в метро, Борисыч мне точно не поверит — как вчерашний мент не поверил. И я же виноватой окажусь, что игру сорвала, выгодного клиента рассердила. Не просто премии лишат — еще и попрут без выходного пособия…

И я начала сдавать.

А если краснорожий думает, что я каким-то чудесным образом вдруг сдам ему каре или флэш, — он просто дурак. Потому что людей, на это способных, в мире единицы. Ценятся они на вес золота — и уж в обычных казино, даже за VIP-столами, точно не стоят.

…Судя по гневной физиономии, сдала я краснорожему сущую ерунду. Скорее всего, мелкую пару. Он оставил две карты, три велел поменять (очередные пять тысяч баксов), комбинацию явно не улучшил, но все равно поставил. И прошипел:

— Туз-король, сука!..

Типа, открывай самую слабую комбинацию — против которой даже пара двоек выигрывает.

Но я, увы, продемонстрировала ему три пятерки.

Краснорожий гневно швырнул в меня своими картами. Замечания ему никто делать не стал — за такие деньги крупье, типа, может и потерпеть.

— Уходи! Уходи! — мысленно молила я.

Но он остался. И водрузил на «ante» уже десять тысяч баксов. А когда я жалобно взглянула ему в глаза, вдруг демонстративно поднял левый мизинец. И я увидела: на нем красуется Катькино колечко. Знакомое мне еще со школы. Тоненькая золотая полоска с вкраплением скромного фианита…

И снова еле слышное шипение:

— Последний шанс у тебя… Неужели не жаль подруги?..

И я опять, как завороженная, взялась перемешивать карты. В голове билось: Катька, бедная Катька… Господи, почему я даже учиться не пыталась сдавать карты «на заказ»? Не смогу ведь, опять ему ерунду сдам, а себе — игру!

Я протянула ему колоду подрезать.

— Сама, — рявкнул краснорожий.

Сама так сама. Но, судя по первой сдаче, сегодня везет не ему, а мне. Краснорожий опять проиграет. И, значит, судьба подруги предрешена…

…Он открыл свои карты с каменным лицом. Менять ничего не стал — сразу поставил. Я открыла свои — и обмерла: у меня флэш. Пять карт одной масти. Такую комбинацию перебить — легче застрелиться… Сейчас краснорожий опять запустит в меня своими фишками… Но он сидел молча. Я открыла его пять карт и почувствовала, как сердце ухнуло в пятки: каре! Четыре туза! Первая такая сдача в моей карьере.

И — миллион долларов чистого убытка для нашего казино.

* * *

Меня тут же сменили. Я, как в тумане, добрела до комнаты отдыха. Без сил упала в кресло. Вокруг шумели коллеги — обсуждали событие, предрекали на мою голову различные беды. Формально я, конечно, не виновата, и пусть видеозапись хоть сто раз смотрят, я сдавала чисто, не мухлевала — но казино-то все равно разорила!

А через десять минут меня, как и следовало ожидать, вызвал директор.

С порога зловеще начал:

— Скажу, Маруся, сразу: ты доигралась.

— Арсений Петрович, клянусь вам — я ни при чем! Я этого мужика впервые увидела! — взмолилась я. — И подтасовывать я не умею, вы сами видеозапись посмотрите — обычная сдача! Не повезло просто…

— Миллион долларов, — задумчиво произнес директор. — Наша месячная прибыль…

Рассказать ему, что ли, про Катьку? И про ее кольцо на мизинце краснорожего мужика? И про те его слова, что не записала видеокамера?

Хорошо, расскажу. Но разве это поможет?.. Только хуже будет, ни в чем разбираться не станут, а меня в сговоре с краснорожим обвинят…

— Что ж, Маруся, — директор неожиданно улыбнулся. — Я тебя поздравляю. Тест ты прошла.

— Тест? Какой тест? — опешила я.

Арсений Петрович снова улыбнулся. Звякнул интеркомом. И в кабинет вдруг ввалился давешний краснорожий игрок. Только теперь в его облике не было ничего хищного — обычная, в меру хитрая, физиономия. Он тут же кинулся ко мне и, уже без всякого мата, заговорил:

— Да, лапонька, такие результаты я вижу впервые! Каре! Со второй попытки! Да с минимальным стрессом! Мы ж тебя особо и не пугали. Подумаешь, подругу похитили. Некоторые, даже когда с родителями беда, и то ничего толкового сдать не могут!

— Что вы мелете… — растерянно пробормотала я.

А краснорожий снисходительно пояснил:

— Зайка, ты ведь по будущей профессии — медик. Неужели не знаешь, что экстрасенсы — это не чудо, не блеф, а самая что ни на есть реальность? Только во многих из нас паранормальные способности до определенного времени дремлют. А мы, в смысле я и Арсений Петрович, — пытаемся их, так сказать, разбудить. Загоняем человека в стрессовую ситуацию и смотрим, на что он под жестким давлением способен. Вот и тебя в ряду других проверяли. И ты со своим каре показала лучший результат!

— А Катька? — тупо спросила я.

— А что — Катька? — еле заметно скривился краснорожий. — Получила твоя подруга за содействие сто долларов да еще сотню за колечко свое несчастное — и дело с концом. Мы ее прямо там, на «Октябрьской», и отпустили. Только велели еще два дня дома не появляться. Она и радехонька, умчалась.

Да. Это вполне в Катькином духе.

— А что будет со мной? — спросила я.

— А это уж как сама решишь. — усмехнулся краснорожий. — Хочешь, оставляй все как есть. Учись в институте и ночами карты сдавай. А хочешь — будем твои способности развивать. Целенаправленно, серьезно. И через пару лет ты таких дел сможешь натворить — весь мир у твоих ног будет.

— Да ладно вам… — слабо улыбнулась я. — Какой там мир у ног? Я — самая обычная…

Но по тому, как восхищенно переглянулись директор с краснорожим, поняла: они считают меня совсем другой. Уникальной.

Вот и у меня, оказывается, обнаружился талант.

И жизнь моя предстала предо мной совсем в ином свете.

Ангел на бреющем

Бог любил своих детей. Но и огорчали они его, надо сказать, безмерно.

За ними-то, когда их двое было, уследить было трудно. А уж теперь, как стало семь миллиардов, — и не пытайся. Не говоря уж о том, чтобы выполнить их просьбы. А ведь просят беспрерывно. Так и зудят в уши: дай, дай! Принеси им того, сего, пятого, десятого! Семь миллиардов душ, да у каждого на день по десять желаний, да все противоречивые — с ума сойдёшь, если только захочешь выслушать. Не говоря уж вникнуть в их заклинания — а тем более исполнить. Поэтому давно уж властелин всего сущего решил, и постановил, и печатью своею огненной пришлёпнул: просьбы людские не исполняются!

Но нет правил без исключения. Даже у бога. Попустил он воплощать людские желания любимому своему святому — зимнему Николе. (Или, как на западе его называют, Санта Клаусу. Или, совсем уж в просторечии, Деду Морозу.) И когда Никола в положенный ему зимний месяц заступает за порядком на планете следить, ему просьбы людские исполнять — дозволяется. Особливо ночью, предновогодней или рождественской. Не все, конечно, пожелания — те, которые особо настойчивы. Ну, или те, что святой расслышит. От тех людей поступившие, кто, конечно, хорошо себя ведёт. Или тех, кому просто повезёт.

Одному-единственному святому с ворохом людских челобитных, разумеется, не справиться. И Николай (сиречь Дед Мороз) обычно мобилизововал себе в подмогу из рая святые души (или, в людской терминологии, ангелов). Те души сами людьми недавно были. Смысл и контекст человеческих пожеланий им более понятен. А то юное поколение завалило небеса просьбицами, в которых и не разберёшь, чего им надо-то: «Хочу планшетник! Айфон! Игровую приставку!» Сам чёрт (ой, простите, сорвалось) не поймёт.

Вот и отправился однажды рождественской ночью отряд ангелов, прикомандированный к святому Николаю, выполнять на Землю людские просьбы.

Среди новичков в отряде был тёзка Деду Морозу — Николай. Это было его первое боевое задание.

В то же самое время Мария Петровна возвращалась домой из магазина. С некоторых пор она разлюбила Новый год. Главным образом, конечно, после того, как ушёл Николенька. Вроде бы и надоел он ей за все сорок семь лет совместной жизни своими капризами и фокусами безмерно — а без него скучно стало. Тускло как-то. И поговорить не с кем. Хотя они, и когда были вместе, не особо-то разговаривали. Бывало, только начнёт он что-нибудь излагать — а она уж знает: что он скажет, о чём и даже с какой интонацией. И перебивает его: «Да знаю я!» — а он обижается. Точнее, обижался.

Зато сейчас захочешь какой-нибудь мыслью или планом поделиться — а не с кем. Дочка не то чтобы далеко — близко, в том же городе, а особо не поговоришь. Зять Марью Петровну не любит, внуков они ей так и не принесли, дочурка всё бизнесом занята, отделывается: «Ну, как ты, мама? Как здоровье? В порядке?» — «В порядке, милая, в порядке».

А еще с кем пообщаешься? Друзья, подруги? Конечно, но ведь на разных концах города живут. Раз в год встретятся — и хорошо. Да ведь и каждый день им названивать не будешь. А внимания хочется. Никогда б Мария Петровна не думала, что станет она по магазинам ходить не просто за продуктами-лекарствами, а с тайной мыслью: пообщаться-поговорить, хоть с продавщицами, хоть с такими, как она, потребителями.

А ещё одна печаль: жизнь вроде бы тянулась долго-долго, а пролетела быстро. И вот она уже не озорная девчонка, не весёлая девушка, не деловая, но привлекательная женщина — а бабуля. В зеркало даже смотреть не хочется, и странно: она ли это, за которой бегали все мальчишки, а потом — парни, и ухаживали многие сокурсники и сослуживцы? А она всё равно тогда выбрала самого весёлого и красивого — Николеньку. Ах, Николенька! Поговорить бы сейчас с тобой!..

Вот и шла она одна домой: в пакете бутылочка шампанского, шпроты, эклеры — а на душе печаль.

Сводный отряд ангелов десантировался в Энский район и разлетелся в свободном поиске по заранее намеченным квадратам. На долю новичка, как всегда с салагами бывает, достался самый тяжелый район. Не центр с его шикарными квартирами и офисами. Не пригород с роскошными двух— и трёхэтажными особняками, где богатеи живут. У них уже и желаний-то вовсе не осталось: и без того всё есть. Однако ангелу-новичку выпал спальный район с панельными пяти— и девятиэтажками. Людей здесь проживало множество, достаток и здоровье не ахти, отсюда — просьб огромное количество.

А ещё тут автострада пролегала. Ангел пронёсся вдоль неё. Здесь стояла глухая автомобильная пробка, оттого ещё более противная и нервная, что в преддверии Нового года у всех имелось огромное количество дел, и домашних, и служебных, а делать их никак было нельзя. На бреющем полёте невидимый людям ангел пролетел над стадом автомобилей, услышав мощную многоголосную мольбу: «Гос-споди, ну прекрати ты эти пробки!!!» — «Э-э, нет, — усмехнулся призванный ангел. — Не в моей компетенции. Вы сами их создали — вам с ними и поканчивать».

Однако среди общего антипробочного вопля имелась парочка молений, к которым небесный посланник всё ж таки прислушался. В маленьком автомобильчике девушка заклинала: «Господи, я так хочу эту работу! Я просто создана для неё! Неужели я на собеседование опоздаю!? Пожалуйста, пожалуйста, не дай мне опоздать!» И тогда ангел подлетел к девушке поближе и дунул в уши: «Брось ты машину, наплюй на гордость, езжай на метро!» — И отлетая, увидал, как девушка распрямилась, вдохновилась и порулила к обочине, там и свободное местечко как раз образовалось.

А ещё он услышал, как в пробке несколько других девиц, столь же, как первая, молодых, просили небеса: не просто научиться водить машину, а чувствовать себя за рулём уверенно и спокойно. От неожиданности (это было что-то новенькое, во времена, когда ангел ещё был человеком, подобных желаний не водилось) он и эти моления выполнил. А потом, совершив крутой вираж, ушёл от автострады в сторону многоэтажных жилых домов.

Если б ангел сейчас вдруг заметил Павлика, предстал перед ним и спросил, чего он хочет, мальчик ответил бы, что он, во-первых, хочет есть, во-вторых, погреться, а в-третьих, чтобы мама поскорей пришла. Но мамы не было — она, наверно, начала уже встречать Новый год в гостях у дяди Гриши, или дяди Эльдара или какого-нибудь другого дяди — а ключа от квартиры Павлику не оставила. И о нём, наверное, забыла. Вот и сидел Павлик на подоконнике в подъезде: мёрз, грустил и хотел есть.

Ангел в ту ночь хорошо потрудился. Особенно если учесть, что он новичок и то было его первое боевое задание. Он соединял поссорившихся влюбленных (восемь пар), примирял супругов (тридцать одна семья), вразумлял родителей: что, по-настоящему, хотят получить в подарок их дети (пятьдесят восемь человек минус двое не внявших). Он сделал так, чтобы сорок два мужчины и три женщины разглядели наконец в толпах вокруг — среди коллег, сокурсников или просто прохожих — своих подлинных суженых. Он подкидывал хорошим людям кошельки (три штуки), организовывал выигрыши в лотерею (два раза) и просто подкладывал детишкам подарочки (сто шестьдесят четыре). Наконец, имелись у него также отдельные, эксклюзивные свершения. Юной студентке-актрисе он организовал встречу с режиссёром, который, безо всяких проб, пригласил её на главную роль. Молодой географ получил работу смотрителя маяка в Новой Зеландии. Архитекторы сумели сдать придирчивым заказчикам новейший, авангардный проект. В итоге отчёт о проделанной работе выглядел замечательно. Ангелу было с чем предстать перед всевышним, в чём отчитаться перед ним. Да, начальству, пожалуй, придраться будет не к чему, и сам ангел был доволен. Поэтому он позволил себе маленькую вольность: спикировал на тот самый дом, к подъезду которого подходила Мария Петровна.

«Ну, здравствуй, любимая, — прошептал он, невидимый, женщине прямо в ухо. — Времени у меня мало, поэтому скажу одно: то, что здесь, внизу, — мгновенно и даже внимания не стоит. Настоящее — там, наверху. Поэтому меня не жалей и не скучай. А здесь ты найдёшь пока, о ком заботиться и с кем поговорить. И еще: ты очень красивая». И ангел отпорхнул, заложил вираж и свечкой ушёл в небеса.

В подъезде Мария Петровна встретила Павлика и сказала: «Мальчик, а пойдём со мной чай с пирожными пить. У меня и подарочек для тебя есть». А мальчик доверчиво сказал: «Пойдёмте, тётя» — и протянул ей свою ладошку. А когда они вошли в квартиру, Мария Петровна глянула в зеркало и поразилась: какая же она стала красивая!

Ангел Николай поднимался в небеса всё выше, и сердце у него пело. Пусть он устав и нарушил — зато, считай, как будто дома на побывке побывал. …В небесных сферах коррупции, конечно же, не существует. Но вот злоупотребления своим служебным положением порой еще встречаются.

Кликни Деда Мороза

После полдника дети уселись писать письма Деду Морозу. Старший выводил буквы сам, прикрывался рукой, чтоб не увидели. Но Катя без труда разглядела в неуверенных печатных письменах: КОНЬКИ.

Малышам пришлось помогать. Под несуразным рисунком (его трехлетний Василек изобразил) она подписала: ВЕЛОСИПЕД. Под мазней дочки: КУКЛА.

Дети запечатали послания в конверты, старший сын убедился, что получатель действительно Дед Мороз. И вдруг спросил:

— Мамуль, а чего ты сама у Дедушки попросишь?

— Чтоб завтра снег пошел! — бодро заявила Катя.

— Ура, ура! Мы тогда крепость построим! — обрадовался Василек.

А дочка серьезно спросила:

— Дед Мороз не обманет?

— Конечно, нет, — улыбнулась Катя.

Она уже успела прочитать в Интернете: на Новый год грядет снегопад.

Но что с подарками-то делать?

Не объяснишь малышам, что папа прислал «на праздник» жалкие три тысячи рублей. Упустила она мужа. Искренне верила: тот счастлив в семье. Старалась не замечать, что командировки у него становятся все чаще, а эсэмэски из отлучек все холоднее. Вот и осталась с детьми одна. И без профессии: вместо того, чтобы карьеру делать, детей рожала.

Катя крутилась как могла: сидела диспетчером на домашнем телефоне, вязала на заказ и даже играла на Форексе, но доход ее занятия приносили смешной.

С голоду не умирали, и только.

Вот и пришлось, чтоб детей порадовать, шубку продавать. Выручила за годичную норку немного, но все желания их исполнила. И даже на праздничный стол осталось.

* * *

В новогоднюю ночь на режим наплевали. Малыши, перемазанные тортиком, весело носились по квартире. Катя бегала за ними, разрешала споры, утешала, грозила, мимолетно целовала, а в редких паузах потягивала шампанское.

И была счастлива. Хотя, если со стороны посмотреть, — полный дурдом, ни секунды покоя. Василек сцепился со старшим братом, пока их разнимала — дочка разворошила ее косметичку, появилась: губы ярко-алые, и щеки тоже в помаде. Катя повела ее в ванную умывать, старший вызвался помогать — зато Вася без надзора остался и тут же за компьютер уселся. Упоенно колотит по клавишам, кричит радостно: «Мама, я р-работаю!»

Катя непедагогично ругнулась, наградила негодника подзатыльником. Прогрессивное поколение: три года всего, а успел за пять минут с десяток файлов открыть! Впрочем, она сама виновата, что компьютер не выключила.

…За полчаса до Нового года дети наконец угомонились, мирно клевали носами за разоренным праздничным столом. А Катя никак не могла отделаться от грустных мыслей: впереди — десять дней выходных. Юное поколение, конечно, будет проситься на елки, в парк, в цирк, на каток. Прежде их отец с удовольствием выдавал ей деньги на развлечения — а сам расслаблялся в пустой квартире. Всегда еще и в ресторанчик захаживали. А теперь что делать? Штудировать книгу «Игры для детей на свежем воздухе»?

И когда начали бить куранты, Катя загадала самое пошлое в мире желание: денег! Раньше всегда считала кощунством просить у высших сил материальное . Загадывала только здоровья — детям, себе и мужу. Но сегодня иного выхода у нее не было. Хотя, конечно, она не сомневалась: пошлые желания Дед Мороз не исполняет. Принципиально.

* * *

— Заявки на покупку есть?

— Откуда? Новый год на дворе. Одна только дурочка кредит открыла на миллион. Юани решила купить.

— Да уж, глупей не придумаешь. На ревальвации юаня лучшие умы пытались сыграть — все потеряли.

— А нам что? Деньги ее.

* * *

Дети первого января разоспались, и Катя с удовольствием позавтракала в полной тишине. Шампанское, остатки икры, телевизор бормочет про фейерверки и новогодние приятности. Экономические новости пустили в самом конце, и комментатор держался виновато — будто извинялся, что мешает празднику своей скукотищей.

Катя потянулась за пультом — переключить канал. Но слух зацепил юань. Ревальвация. Правительство Китая все-таки провело ее в первый день нового года!

Она переключила канал и грустно вздохнула. Пыталась и сама несколько раз на повышении курса юаня сыграть — позорно проиграла. А теперь уже поздно… Интересно, а как себя пара доллар — евро сейчас поведет? Может, рискнуть, сделать ставку — пока дети все равно спят?

Катя включила компьютер. Вошла в торговую систему. И первое, что увидела: Ваша заявка исполнена.

Брокеры, конечно, работают и в новогоднюю ночь. Только она не давала им никаких заявок!

Тревожно всмотрелась в экран монитора. Изумленно потерла глаза. Машинально подняла с пола детскую игрушку. Она дала поручение купить юани? И теперь стала богаче на тридцать тысяч долларов?!

— Мама, ты почему в праздник сидишь за компьютером? — раздался из-за спины обиженный голос.

Старший. Еще не проснулся, трет глазки.

А вот и Василек несется:

— Мам! Я тоже пор-р-работать хочу!

И тянется к самой большой клавише, enter.

— Ты уже поработал. — Катя нежно поцеловала сына в макушку.

Всего-то и нужно было случайно выбрать из списка валютных пар «доллар — юань». Выставить количество лотов на покупку. И нажать на «исполнить». А торговую систему она вчера выключить забыла. В ней в том числе Василек и пошуровал. Юный трехлетний брокер случайным тыканьем в клавиши заработал миллион рублей! А что будет, когда он вырастет! Вот уж воистину: порой и от детей бывает польза!

Значит, впереди любые елки! А летом — отпуск на море!

Все-таки Дед Мороз исполняет любые желания. Даже самые пошлые.

Примечания

1

Командир эскадрона.

2

Подробнее и о судьбе Вари Кононовой, и о деятельности комиссии читайте в романах Анны и Сергея Литвиновых «Прогулки по краю пропасти» и «Пока ангелы спят», издательство «Эксмо».

3

Обмен (англ.)

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Дар экстрасенса (сборник)

Пыль на ветру

Лягушка Летняя сказка

Сердцем на восток

Нагадали убийство

У ночного костра

Ремейк Нового года

Русалка по вызову

Мороз по двойному тарифу

Белые ночи, синие дни

Игра на миллион

Ангел на бреющем

Кликни Деда Мороза

Примечания