Ночью на вокзале

Сборник рассказов

Предисловие

В сборнике двадцать три рассказа четырнадцати индийских писателей. Казалось бы, для знакомства с литературой, почти неизвестной русскому читателю, не так уж много. И все же, собранные вместе, рассказы эти дают достаточно полное представление о современной Андхре — одном из штатов Южной Индии, населенном пятидесятимиллионным народом телугу.

Перед нами проходят картины жизни современного большого индийского города и деревенского захолустья, возникают колоритные жанровые зарисовки, портреты людей, населяющих этот далекий край; мы знакомимся с их заботами и надеждами, с их семейным бытом и общественным укладом.

В сборнике представлено несколько поколений писателей: от «патриарха» литературы телугу, замечательного новеллиста Чалама (Гудипати Венкатачалам) до молодых, начинающих прозаиков (Смайл, Кету Висванатха Редди и др.).

Художественные манеры этих писателей и жанры, в которых они работают, разнообразны: есть у них и лаконичные, напряженно-психологические новеллы, и произведения с неспешным, спокойным ритмом повествования, и почти натуралистические бытовые очерки. Наряду с традиционным письмом с его устоявшимися формами и приемами, в сборнике отражены и поиски нового стиля.

Современная новелла телугу отзывается на все вопросы разнообразной и напряженной жизни сегодняшней Индии. Один из индийских писателей наших дней, бенгалец Субхас Мукерджи, так охарактеризовал современное положение в стране: «Жизнь… становится все сложнее, и все сложнее становятся взаимоотношения людей и их чувства». Все более обостряются контрасты социальные, психологические. Безработица, пережитки прошлого в бытовом укладе, растущее одиночество и отчуждение личности в капиталистическом обществе и неистребимое стремление человека к братству, к любви и добру — все эти разнообразные проблемы нашего трудного времени волнуют писателей телугу. «Калиюга, железный век, жестокий век!» — горестно констатирует один из персонажей рассказа Чалама «Исцеление от греха». Социальная несправедливость в этот жестокий век и ее жертвы — основная тема сборника, большинство рассказов которого посвящено тяжелой жизни крестьян-бедняков, безработных, людей «дна». Герой рассказа Д. Б. Тилака «Неисполненное желание» «с молодости ретиво брался за любую работу… Но на любой работе его жалованья хватало только на половину насущных нужд. Недостающая половина принимала форму бесконечных болезней жены, недоедания сына, вечного страха перед жизнью». В конце концов беспросветная нужда и отчаяние могут довести до физической или, что еще страшнее, до полной нравственной гибели («Лучик надежды» Тилака).

Душевный мир ребенка, лишенного самых простых радостей детства и вовлеченного в повседневную жестокую борьбу за существование, раскрывается в рассказе «Бабу» того же автора.

В рассказе Калипатнама Рамы Рао «Мест нет» повествуется о горькой судьбе гостиничного слуги Девуллу, всю жизнь ютившегося в тесной лачуге вместе с многочисленной родней, и молодого рабочего Нукарадзу, которые так и не осуществили своего желания хотя бы раз остаться со своими женами наедине.

Крестьянка Ченнамма из рассказа Висванатхи Редди, у которой потеря праздничного сари вызывает взрыв отчаяния, — один из многих образов индийских женщин, нарисованных в сборнике с симпатией и сочувствием к их нередко драматической судьбе в этом циничном, алчном мире, где, например, двенадцать пайс, деньги, за которые в Индии можно купить не более чем чашку чаю, могут стать причиной трагического конца («Пустые бутылки» Смайла).

А между тем в той же Индии 60—70-х годов растет роскошь «новых богачей», ловких дельцов, спекулянтов, мошенников. Эти общественные типы изображаются в новеллистике телугу резко сатирически. Такова самовлюбленная, богатая героиня рассказа Бинадеви «Вечный треугольник», таковы бездушные, циничные врачи из его же рассказа «Спасибо за услугу». Безжалостным пером изображен жулик и карьерист аптекарь Бхимуду (Р. В. Састри «Любовь Черной Радхи»). Яркий сатирический портрет политикана сегодняшней Индии рисует молодой писатель Содум Джаярам в рассказе «Идеализм и житейская мудрость».

Литература телугу, начиная с классиков новеллы Чалама, Трипуранени Гопичанда, Кодаватиганти Кутумбы Раб, всегда была проникнута ощущением социальной ответственности, сочувствием к судьбе «маленького человека». Для писателей-гуманистов Андхры нет незначительных людей. Будь то жалкая уличная проститутка в рассказе Смайла, голодная привокзальная нищенка (П. Самбасива Рао «Ночью на вокзале»), бедняки из «Пустячного дела» Бинадеви — каждый с точки зрения писателя, заслуживает участия и внимания, в каждом горит святой огонек человеческой души.

Сегодня в новеллистике Андхры появляется новая интонация, гуманизм приобретает более активный характер, писатели не ограничиваются жалостью и состраданием к человеку, а призывают бороться за право на лучшую жизнь. Герой рассказа Калипатнама Рамы Рао «Мест нет» Нукарадзу возмущается несправедливым устройством жизни. Правда, слепая ярость Нукарадзу обрушивается на неповинного человека, но в этом протест против покорности перед судьбой, против людской пассивности. В его же рассказе «Источник жизни» протест также рождается в результате невыносимых условий жизни: жителям рабочего поселка не хватает воды, даже чтобы умыться и сварить рис, тогда как рядом, на вилле богача, воды вдоволь и садовник уже без нужды поливает обширный сад. Отчаявшиеся женщины прорываются в ворота виллы, утверждая право бедняков приобщиться к «источнику жизни», к воде.

Писатели, представленные в сборнике, — это правдивые историки и критики эпохи, они отражают в своих произведениях ее живые черты, ее трудности и противоречия, рисуют прекрасный облик своего народа. Они ратуют за сохранение человечности в мире, их творчество продолжает и развивает демократические традиции литературы телугу. Познакомить советского читателя с творчеством этих писателей — наша добрая задача.

О. Баранникова, 3. Петруничева

О. Баранникова, 3. Петруничева

Чалам

Исцеление от греха

«Посадив на престол сына, раджа и рани жили потом долго и счастливо…»

Пожилой человек кончил рассказывать своим внукам фильм «Обет Мангаммы», и они ушли. На пляже осталось несколько человек. Они смотрели на вечернее море и изредка лениво перебрасывались фразами.

— Жили долго и счастливо… Да, только тогда и жили, наверное, спокойно и счастливо, в прежние времена, — заметил Рангам.

— И почему сейчас такая сумасшедшая жизнь? — отозвался Сурай.

— Калиюга, железный век, жестокий век!

— Эх, сколько же людей в нашем мире живет тяжело! — вздохнул Сурай.

— Бедность, дорогой мой, бедность — вот причина всех бед.

— Разве только бедность? А смерть, несправедливость, обман? Нет, все дело в судьбе. — Джон убежденно качнул головой. — От судьбы никуда не уйдешь. У каждого своя карма.

— Все это пустые слова — карма, бог…

— Вот я расскажу вам одну историю о карме, а вы послушайте, — сказал доктор Джозеф. — История подлинная, я услышал ее года четыре назад. Тогда я еще работал и только собирался уйти на пенсию. Однажды прихожу в больницу и вижу у дверей моего кабинета старую женщину, изможденную, с выражением отчаяния в глазах. У меня было много дел, и я прошел к себе, не заговорив с ней. Потом она так же сидела в коридоре и терпеливо чего-то ждала. Она молча смотрела, а мне все было недосуг. Наконец я спросил о ней сиделку. Оказалось, что эта старуха — мать тяжелобольного из моей палаты. Больной, мужчина лет сорока, запретил допускать ее к себе. Она входила к нему несколько раз, когда он спал, а остальное время сидела в коридоре. Я подошел к ней. Бедная женщина знала, что положение опасное. И когда я заговорил с ней, она зарыдала.

— А почему ваш сын не хочет вас видеть? — спросил я.

— Такова моя карма, — ответила она.

Я вошел к ее сыну:

— Твоя мать все время плачет, неужели тебе не жаль ее?

— Она грешница! Не говорите мне о ней!

— Что бы она ни сделала, неужели ты не можешь простить? Ведь она мать тебе!

— Моя жизнь из-за нее прахом пошла. Больше не говорите о ней! — И больной отвернулся.

Женщина почти все время находилась в больнице, она молила меня спасти ее сына. Денег у нее, видимо, не было, и время от времени она ходила на уборку в соседние дома, а ночевала в больничном саду.

Через несколько дней я взял выходной, чтобы встретить гостя.

— Какого гостя? — оживился Джон. — Мужчину или, может, женщину?

— А тебе все надо знать, — засмеялся доктор.

— Значит, больные в тот день были предоставлены заботам господа бога? — не унимался Джон.

— Да не перебивай, дай же послушать! — рассердился Рангам.

— Ну ладно уж, молчу.

Доктор продолжал:

— Гость мой так и не приехал, дома было скучно, и я пошел в больницу. Заглянул в палату, а потом вышел на веранду, пристроился в уголке и стал смотреть на море. Слышу, рядом, в ординаторской, собралась небольшая компания: студенты-медики и сиделки негромко разговаривают.

— Что это за тетка к тебе привязалась?

— Да из нашей деревни она…

— Ну и что?

— Ее сын с моим старшим братом в одном классе учился. Говорили, что у нее какая-то странная история была в прошлом…

Я заинтересовался: мне показалось, что разговор шел о той самой старой женщине. За марлевой занавеской, которая висела в дверном проеме, смутно виднелись в вечернем свете фигуры говоривших.

— А что за история?

— Да я ничего определенного не слышал. Они уже много лет назад уехали из нашей деревни.

— А что она от тебя хотела?

— Сын у нее лежит в двадцать первой палате.

— А, тот самый, что мать к себе не пускает?

В это время в ординаторскую вошел доктор Камешвара Рао.

— Что это вы тут рассиживаетесь? У двенадцатого кровь горлом идет.

— А что мы можем поделать? Лекарство уже давали…

— Видно, не читали вы статью министра здравоохранения в газете, — заметил доктор.

— Ну как же! И доклад читали, и лекцию старшей сестры слушали! Все усвоили. «Больные — наши дети», — важно сказала сиделка Баламма.

— Если больные — наши дети, то кто же мужья? — лукаво поглядывая на Камешвару Рао, спросила сиделка Элизабет. — Доктора, что ли?

— Да, кстати, доктор, — спросил Шринивас, — вы не знаете больного из двадцать первой палаты? Почему он свою мать прогоняет?..

— Почему? Это непростая история, могу вам ее рассказать.

Со мной в школе учился один парень, Канакая его звали. Очень способный был и неглупый. Родители — бедняки. Вдруг Канакая заболел — сильная лихорадка, отчего — неизвестно. Весь горит. Врач-англичанин лекарство прописал — не помогает. Жар не спадает, бред. На второй день еще хуже. А в деревне все Канакаю знали, любили: он то в одном, то в другом доме жил по обычаю, потому что отец был жрец-брахман, отца тоже все любили.

Тогда позвали к нему врача-индуса, чтобы по-старинному лечить, по Аюрведе[1]. Этот врач, Гопая, определил, что у мальчика болезнь от греха. Одно средство от нее: чтобы женщина, которая вовлекла Канакаю в прелюбодеяние и вызвала эту болезнь, сделала мазь с примесью своей менструальной крови и помазала ею глаза больного. Тогда наступит «исцеление от греха».

Все были поражены. Кто мог соблазнить парня? Совсем ведь еще молоденький мальчик, да и некрасивый — лицо рябое после оспы. Только что умный и к учению способный. Потом подумали: мальчик-то хороший, но какая-нибудь распутница действительно могла его соблазнить. Английский врач сказал, что это чепуха, такой «болезни от греха» не существует. Но в те времена своему врачу больше верили, чем английскому, и «болезнь от греха» никому не представлялась дикой или нелепой.

Вопрос для всех был только в том, чтобы найти женщину, виновницу болезни, и заставить ее вылечить мальчика. Но как ее найти?

Беда в том, что Канакая жил во всех семьях, все женщины его кормили, поили, причесывали, рубашки ему шили, за щеки щипали… Этак каждую можно было заподозрить в грехе! В то время в деревне была только одна женщина низкой касты наги — нагини, которая слыла особой легкого поведения, и разъяренные женщины направились было к ее хижине на окраине деревни, чтобы свести с ней счеты, но выяснилось, что у нее Раманна: он вышел навстречу женщинам с серпом в руке, и они разбежались по домам, не добившись толку.

Между тем пошли слухи, что Канакая в бреду все время называет Сарадамбу.

Это была уважаемая женщина, олицетворение Сарасвати, богини мудрости, достойной супруги бога Шивы. Сама она из хорошего дома, жена богатого человека. У нее были сын и две дочери. Канакая им приходился дальним родственником; после того как пошел в школу, три дня в неделю питался в их доме. И деньгами они ему помогали.

Никто про Сарадамбу ничего плохого не подумал. Она была воплощение добродетели, воплощение дхармы, богиня-мать нашего села. Как было ее заподозрить? И все женщины спрашивали больного: «Что ты все повторяешь — Сарадамба, Сарадамба?» Он не отвечал.

Болезнь усиливалась. Мать Канакаи в отчаянии отправилась к дому Сарадамбы.

— А, это ты! Ну, что Канакая? — спросила участливо Сарадамба.

— Плохо, матушка! Ничего не помогает; доктор сказал: не сегодня завтра… — И мать зарыдала, не договорив. Сарадамба утешала ее, прижав к своей груди. Вдруг мать упала на колени.

— Спаси моего сына! Ты можешь!

Сарадамба поглядела на нее с удивлением.

— Что ты? Молись богу… Я приду, навещу Канакаю.

— Нет, ты можешь спасти, можешь! Сжалься, сынок у меня один, — рыдала мать.

— Да что я могу? Я простая женщина. Бог тебе поможет, не допустит, чтобы мальчик умер. Молись… Мужайся…

— Да не простая болезнь… Поэтому и не помогает ничего! Это болезнь от греха!

— Что за глупости? Чему ты поверила? Мальчик-то совсем еще маленький.

— Нет, матушка, она и есть, болезнь от греха! Это уж точно. Вое приметы… А с тех пор как заболел, он только ваше имя в бреду называет!

— Милый мальчик! Он всегда меня любил… Такой добрый, хороший мальчик… — У Сарадамбы выступили слезы на глазах.

Но мать не отступалась.

— А почему он все время вас в бреду вспоминает?

— Почему? Может, я его обидела недавно? Сунула куда-то шесть рупий — в шкафу потом нашла — и забыла. Спрашивала, не дала ли ему… Вот и вспоминает в бреду.

Мать собралась с духом.

— Сарадамба-деви! Дай свою кровь. Спаси моего сына. Никому не скажу. Будет тайно, между нами. А я тебе отслужу, буду в твоем доме бесплатной служанкой до конца своих дней.

— Зачем? В больнице донорская кровь есть…

— Нет, нет! Для болезни от греха эта кровь не годится.

Только теперь Сарадамба поняла, в чем ее подозревают.

— Что ты говоришь? — оказала она, бледнея.

— Спаси моего сына!

— Замолчи сейчас же! Канакая мне как сын, как брат моего мальчика! Ты с ума сошла! Замолчи, уходи, сейчас же уходи!

С этого дня деревенские жители перестали заходить в дом, где лежал больной. Все боялись, что он в бреду назовет еще чье-то имя. А мальчику становилось все хуже. Мать снова бросилась к дому Сарадамбы, колотила в дверь, кричала.

— Зачем тебе понадобился мой невинный ребенок? Мужчин тебе мало было?

Сарадамба из дому не вышла. Ее муж спокойно выслушал брань и попреки, но злым наветам не поверил, а если и возникло у него в душе подозрение, виду не показал. Когда он вернулся в дом, Сарадамба кинулась ему на грудь со слезами.

— Что же это такое? Сумасшедшие! Бесстыдники!

— Тут надо подумать, — сказал он. — Если умрет мальчик, вся деревня на тебя накинется. Почему бы не дать им то, что они требуют? Если он все равно умрет, твоя невиновность будет доказана.

— Что ты говоришь! Если я соглашусь, все решат, что я виновата!

— Ну а как же быть? Подумай. Сделай, как я говорю. — И он убеждал ее на все лады, но она не соглашалась. В конце концов он сделал это насильно. Приготовил мазь, помазал мальчику глаза.

Через неделю Канакая уже ходил в школу.

Доктор Камешвара Рао прервал свой рассказ и вышел на веранду покурить. Меня он не заметил, стоял и задумчиво смотрел на море.

В комнате обсуждали удивительную историю.

— Значит, на самом деле бывает болезнь от греха? — недоверчиво спросил Венкатаппаи.

— Ну а как же, конечно…

— Почему же научные книги отрицают это?..

— Когда ты из студента станешь доктором и начнешь лечить людей, ты очень скоро разуверишься во многом, что написано в книгах, если ты не упрямый дурак, конечно.

— Зачем же тогда медицинское образование?

— Удивительно, как эта уважаемая женщина на такое решилась? — вставила Баламма.

— Подумаешь, невидаль. Сколько женщин грешат — и ничего! Просто не повезло ей.

— Но ведь из-за нее мальчик мог умереть, родители ее умоляли — и такая жестокость! Нет, она настоящая демоница.

— Ну, а окажись кто-нибудь из нас на ее месте?.. Каково признаться в таком постыдном деле! Ей ведь уже лет сорок было, почтенная, гордая женщина…

— Будь она почтенная и гордая, мальчишку соблазнять не стала бы…

— Подумать только, почти ребенок, ровесник ее сына!

— Кто знает, как возникает искушение? Разве в чужую душу заглянешь?

Доктор Камешвара Рао снова вошел в палату.

— Доктор, а что еще было? Расскажите, а то мне уходить надо, — попросила Баламма.

— Ну, что еще? Этому Канакае досталось, когда он вернулся в школу. Все школьники потешались над ним, дразнили Сарадамбой. Он не выдержал и недели, удрал из деревни, ничего не сказав родителям.

— Насовсем?

— Да. Но Сарадамбе от этого легче не стало. На нее все пальцами показывали, одни смеялись, другие возмущались. И муж в ней разуверился: он ведь думал, что Канакая умрет и тем самым будет доказана невиновность его жены. Представьте себе, как бы чувствовал себя Рама, если бы Сита не доказала своей невиновности, пройдя через огонь невредимой. Если бы она побоялась обжечься и сразу выскочила из огня? А ведь Рама был бог! Каково же было мужу Сарадамбы сохранить уверенность в ее безгрешности, даже после многих лет добродетельной супружеской жизни… Нет, никто не верил, что она чиста, и прежнее уважение к ней рассеялось как дым.

Конечно, она не вынесла такой жизни и вскоре тоже исчезла из деревни… Говорили, что поехала помогать при родах младшей сестры. Потом оказалось, что сестра ее и не рожала вовсе и Сарадамба к ней не ездила. Сын ее, Субраманьям, перестал ходить в школу: стыдился расспросов о матери. Через год муж Сарадамбы продал дом и землю и уехал с сыном из этой деревни. Хорошо, что двух дочек еще до всех этих событий замуж выдали и они жили уже в домах свекров, а то бы так и остались незамужними. Зато у сына вся судьба сломалась. Отец вскоре умер, имущество было прожито. Субраманьям остался один как перст — ни жены, ни детей… Вот и вся история. — Доктор Камешвара Рао зажег сигарету и стал в дверях.

— Интересно, куда же мать сбежала? — спросил кто-то.

— Ну, сговорилась, наверное, со своим Канакаей и приехала к нему. Да только парень со старухой долго ли вытерпит? Бросил ее вскоре, конечно, — авторитетно заявил студент Нагая Чаудари.

— Что за женщина! Ради какого-то мальчишки дом разрушила, мужа и сына погубила!

— А теперь плачет над сыном!

— Материнская любовь все-таки…

— Подумать только, через сколько лет вы эту женщину встретили и узнали, — заметила Баламма. — А Канакаю никогда не встречали?

— Канакаю? — обернулся к ней доктор Камешвара Рао. — Канакая — это я.

Наступило глубокое молчание. Потом все вскочили со своих мест и окружили доктора.

— Неужели это правда, доктор?

— Да.

— И что же, она в самом деле вызвала вашу болезнь?

— Глупости, конечно. Я сильно ушиб и рассадил большой палец на ноге, как это часто случается с мальчишками, он начал нарывать, в результате — септическая лихорадка.

— Значит, это не была болезнь греха?!

— Нет, конечно.

— И она… она вас не соблазняла?

— Да нет же. До того как я поступил в медицинский колледж, я был невинным юношей. Ни одной женщины не знал.

— Значит, она не виновата?.. Как же вы допустили, чтобы ее оклеветали?

— А что я тогда понимал? Я же не знал, в чем ее обвиняют! Когда я поправился, мать сказала, что меня спасло лекарство с ее кровью. Я бросился благодарить ее, но она закрыла передо мной дверь, как перед злым духом. Это перевернуло мне душу, а тут еще насмешки и издевки. Вот я и бежал из деревни. Кроме того, были и другие причины. Ведь она платила за мое учение, а теперь перестала. У родителей денег не было, а я хотел учиться. И отец и мать смотрели на меня как на выродка, хотя я и не понимал почему, только потом я обо всем узнал. Вот я и ушел из дому.

— И она ничего вам не сказала?

— Нет. Я уехал в Бенарес, переменил имя. Учился, зарабатывал где придется, чуть ли не милостыню просил. Ну, и вот…

— А сейчас вы говорили с ней?

— Она сначала меня не узнала, а когда я назвал ей себя, закричала и убежала, как безумная.

— За что же она на вас-то в обиде?

— Ну а как же? Я же всему причиной. Из-за меня вся жизнь ее разрушилась. Из-за моего бреда!

— Почему же вы в бреду о ней говорили?

— Почему? Она для меня лучше матери была, я ее как богиню почитал. Вот и звал ее, думал, если она придет, то снимет болезнь своей божественной силой и я поправлюсь.

Доктор Камешвара Рао ушел на дежурство, разошлись и остальные. Один я, никем не замеченный слушатель, остался размышлять об этой странной истории. Я и сейчас вспоминаю ее иногда и думаю, что же такое жизнь и каков ее смысл для таких злосчастных, как эта Сарадамба… За что она пострадала? За свою доброту, за то, что помогла бедному мальчику? Погибла сама, погибли ее муж и сын. Кто в этом виноват? Когда хозяин пнет собаку, она глядит ему в глаза, силясь понять — за что. А в чьи глаза смотреть человеку?

Кто творит зло в мире — бог ли, сам ли человек? Современные писатели пишут: общество — вот кто стирает в порошок несчастных. Но ведь общество — это мы сами. И люди в этой деревне были такими же людьми, как и мы. Что же, выходит, общество, цивилизация не могут провести границы между добром и злом?

Такова жизнь… Нет бога, нет справедливости — только слепой случай, это и есть карма. Брызги морских волн тоже имеют свою судьбу: одни как алмазы сияют на солнце, другие падают на песок и высыхают… Так и люди… И все-таки они борются, стремятся к лучшему, ищут истину. А что такое истина? Суждено ли людям познать ее?

Никто не ответил. Туча нависла над горизонтом, поднялся ветер. Посреди моря возникла полоса пены, как будто кто-то проложил белую дорогу морским властелинам. Море глухо зашумело; плеск волн слился с завыванием ветра. Надвигалась гроза.

Трипуранени Гопичанд

Свое поле

Джогая, опираясь на палку, доковылял до берега канала и сел в тени дерева нереду. Каждый день он сидел здесь и жадно смотрел на свое поле.

У Джогаи было три сына. Старший, Нарасая, возделывал отцовское поле. А два сына не оправдали надежд отца, мечтавшего, чтобы все трое работали на земле. Средний, Дарая, стал лавочником, жил в достатке. Отец его не винил, что он бросил землю. «Хороший малый, да во всем слушается жену — вот и свернул с правильного пути». Младший сын, Венката Суббая, захотел получить английское образование, уехал учиться. Кроме сыновей у Джогаи было две дочери. Детей он любил, но дороже всего на свете было ему его поле.

У Джогаи было сто акров земли. Большую часть ее он не унаследовал, а приобрел сам; поэтому она была ему особенно дорога. А сколько труда вложил в свою землю! Старший сын давно говорил: «Ты уже состарился, отец, читай священные книги, теперь без тебя справимся». Да разве он понимает, какая забота земле нужна!

Месяц назад умерла жена Джогаи. Несколько недель кашляла, стонала. В день ее смерти Джогая, как всегда, ушел на свое поле. Перед уходом дал лекарство, прописанное врачом: «Ну, теперь ты поспи, во сне все болезни проходят!»

Джогая ни одного дня не мог пропустить, не побывав на своем поле. Хорошо, что пошел и в этот раз: владельцы соседних полей отвели воду с поля Джогаи. Старший сын, мямля, не вступился за свои права, струсил. Джогая решительно направился к каналу и снова пустил воду на свое поле. Соседи — с палками, с досками — молча глядели на него, потом ушли.

— Как мать? — спросил Нарасая.

— Жива.

— Лучше ей?

— Да где уж там…

— Тогда пойдем домой! — заволновался сын.

— Нет, пока поле не польем, не уйдем, — твердо сказал отец.

— Дома же нет никого, — настаивал сын.

— Иди сам. Я тут останусь.

Сын понял, что отец сейчас нипочем поля не бросит, и молча ушел.

Вскоре крестьяне, работавшие на своих полях поближе к деревне, прокричали Джогае, чтобы он скорее шел домой. Джогая понял, что его жена умирает. Но часть поля еще не была орошена, и Джогая остался присматривать.

Вода медленно заполняла борозды, и вот наконец все жаждавшее, сухое поле было напоено, глинистая красновато-бурая земля стала темной, влажной. Теперь Джогая устало поплелся домой.

Жену он застал при смерти, но и в бреду она невнятно бормотала о домашних делах и заботах. То беспокоилась о младшем, любимом сыночке: «Женить его надо было — остался бы при нас, не послушали меня, вот и…» То ворчала на строптивую невестку, жену Дараи… То волновалась, как бы крысы не прогрызли соломенные корзины с зерном… То слабым голосом пыталась накричать на прачку — опять плохо стирает, всю одежду испортит!.. А как старшая сноха масло сбивает? «Это срам, половина масла в сыворотке остается, пропадает. Вот умру, так весь дом прахом пойдет! Молодые — их учить и учить.»

— Ну, ну, успокойся, помолчи! — урезонивал ее Джогая.

Но жена опять вспоминала то одно, то другое из бесконечных домашних дел, звала домочадцев, каждому что-то наказывала. Вдруг она с болезненным стоном крепко схватила мужа за руку — и умерла.

* * *

Со дня ее смерти прошел месяц. Все шло своим чередом.

Джогая по-прежнему каждый день сидел под деревом нереду на берегу канала. Смотрел на свое поле, освещенное солнцем, на работников, которые усердно выпалывали сорняки, распевая песни. Иногда дремал. На душе у него со дня смерти жены было смутно.

Однажды, закрыв глаза, он припомнил. Как-то пришел он на поле с внуком. Мальчик, держась за его руку, спросил: «Дедушка, где наше поле?» — «Вот это, вся земля вокруг нас, — с гордостью ответил Джогая. — Сто акров!» Показывая внуку свое поле, широкое, как море, Джогая преисполнился гордости. Когда-то давно он пришел в эту деревню продавать быков. Крестьянин, который купил у него быков, стал потом его тестем — сумел распознать его трудолюбие, деловую сметку. С тех пор он без устали работал. У тестя было всего пять акров. Десять лет Джогая эту землю своим потом поливал, зато еще пять акров смогли прикупить. Тесть в него верил, помогал во всем. И вот наконец у него сто акров! Тесть уже давно умер, и сам Джогая состарился. Что он теперь может? Дотащиться с трудом до своего участка, сидеть и глядеть на него. Раньше вид поля вызывал в душе ликование, теперь радость сменилась привычкой…

Джогая открыл глаза. Солнце стояло высоко и даже сквозь листву сильно жгло лицо. Никого на поле не было. Он с трудом поднялся и доплелся до купы деревьев. Работники были здесь: они развязали свои узелки и завтракали. Некоторые спали.

— Эй, подымайтесь! — закричал Джогая.

— Ладно, ладно, хозяин!

Со смехом и шутками поденщики вернулись на поле.

Джогая стал поглядывать в сторону деревни: обычно в полдень ему приносили завтрак, который он съедал, все так же сидя под деревом. Вскоре он увидел внучку с блюдом риса на голове. В это время набежала туча, закрапал дождь. Джогая-то дождя не боялся, но как бы девочка не промокла! Надо бы переждать в хижине. Эта хижина, стоявшая тут с давних времен, могла укрыть и от дождя и от солнца. Но дождь стал ослабевать… «Дедушка, возьми рис!» — задремавший было Джогая услышал голос внучки. Девочка поставила тарелку на землю и сняла покрывавший ее платок. Рядом с белой горкой ряса лежала кучка темных блестящих листьев съедобного гибиса и приправа авакая из манго, горчицы и растительного масла.

— Ешь, дедушка, а я на поле сбегаю, — сказала внучка.

Джогая, опираясь на палку, спустился к каналу, набрал в пригоршню воды, прополоскал рот и вернулся. Снова сел под деревом, положил палку рядом с собой, взял тарелку. Набрал авакаи, положил в рот, по привычке хотел прищелкнуть языком, но звука не последовало.

* * *

Поденщики в поле продолжали полоть. Внучка Джогаи повертелась около них и, придерживая рукой край юбки, побежала к дедушке. По дороге она увидела отца.

— Ну что, поел дедушка?

— Не знаю, я оставила ему рис.

— А где он?

— Под деревом сидит.

Они пошли вдвоем. Небо снова заволокло тучами. «Дождь пойдет, — подумал Нарасая. — Шестьдесят лет отцу, и зачем он на поле каждый день ходит?» Не по душе это Нарасае. Да разве отца уговоришь?

Блеснула молния, загремел гром. Застучали капли дождя. Девочка высунула язык, ловя их на ходу. Они дошли до дерева нереду, отец сидел там, но не обернулся к ним. Палка, тюрбан лежали рядом. Глаза закрыты: видно, задумался о чем-то или задремал. Правая рука сжата, что это в ней, табак? Нет, просто земля. Красноватая глинистая земля.

— Отец! — позвал сын. — Отец!

— Сынок… — слабо отозвался Джогая. Рука разжалась. Земля просыпалась на землю. Земля соединилась с землей…

— Что ты, отец?

Джогая не ответил.

Кодаватиганги Кутумба Рао

Укравшая пищу

— Ну и дела! — воскликнул доктор Шрихари Рао, входя в клуб. — Теща моя ночью ушла из дому, никому не сказавшись. Прихватила с собой большую миску риса с приправами и ушла.

— Хорошенькая история… — хмыкнул его приятель, оторвавшись от утреннего выпуска газеты.

* * *

Венкаямма родилась в зажиточной семье, замуж ее выдали рано.

В доме мужа железной рукой правила свекровь. Никто не смел ее ослушаться. Провинившиеся невестки не получали обеда, да сверх того муж колотил жену по велению матери. Или же свекровь приказывала невестке натаскать сто ведер воды из колодца, и та повиновалась безропотно. Слово свекрови было законом. Муж Венкаяммы никогда не защищал жену, во всем поступал по указке матери. Так же вели себя и остальные сыновья и дочери: ведь у свекрови Венкаяммы было немалое имущество, которым она могла распорядиться по своему усмотрению.

Венкаямма сначала считала рассказы о суровом нраве свекрови досужими сплетнями, но вскоре ей довелось убедиться в обратном. Пришлось и ей таскать те самые сто ведер воды — ладони в кровь стерла, а когда пожаловалась мужу, тот еще колотушек добавил.

После смерти матери муж оставался таким же угрюмым и неласковым к жене. Не видать бы ей радости в жизни, если бы не тайная любовь к молодому соседу, хоть и недолгой была она. Сердце Венкаяммы отогрелось, она стала нежнее относиться к сыну и дочке, появились какие-то смутные надежды на будущее.

Муж умер, когда сыну было двенадцать лет, а дочери — восемь. Был он еще не старый, да пил сильно — растратил и здоровье и деньги. Осталось поле в восемь акров, сданное в аренду. Арендатор был хороший, добросовестный. Дети учились, помогали по дому. Правда, боязно было временами: заболеешь, умрешь, на кого они останутся? Но эти мысли проходили, и жилось спокойно.

Скоро главной заботой Венкаяммы стало замужество дочери. Хотелось выдать девочку за красивого, доброго, образованного человека, в зажиточную семью. Такой жених нашелся. Но Венкаямме намекнули, что без приданого не обойтись. Три тысячи рупий! Да еще свадебные расходы. Как быть?

Сын согласился продать участок в четыре акра… Родственники осуждали за продажу дедовской земли, но ведь надо было выдать замуж девушку — это священный долг.

Вскоре и сын женился. Невестка Венкаяммы не знала тех унижений, которым подвергалась в семейной жизни она сама: нравы изменились к лучшему, но у сына не было постоянной работы, а земля была продана и отдана в приданое за дочерью. Семья сына впала в нужду.

Зато дочь жила в достатке. Когда Венкаямма навестила ее, то увидела, что дом — полная чаша, дочь — нарядная, ухоженная. Зять был врачом и имел солидную практику.

Мать прогостила неделю и почувствовала, что дочь ею тяготится. Когда приходили гости, Венкаямма сидела на кухне. Дочь и разговаривала с ней, как со служанкой. Вскоре Венкаямму стала точить мысль о беспросветной нужде сына. Ведь сестра могла бы ему помочь. Он-то себя обездолил, выдавая сестру замуж. Но едва мать робко заговорила об этом, дочь ответила резким отказом: «Пусть он обратится к моему мужу, я без его ведома и пайсы не потрачу!»

* * *

Праздновали день рождения дочери Венкаяммы. Собрался полный дом гостей, обед был роскошный, с утра суетились на кухне. В этот день Венкаямма получила записку от сына. Он писал, что захворала жена, денег на лекарства нет и несчастная совсем слабя от недоедания. Венкаямма показала записку дочери. «Разве ты не видишь, как я занята!» — кинула та на бегу. Ужин затянулся до полуночи. Наконец все разъехались, ушли и слуги, нанятые на вечер. Венкаямма, усталая и поникшая, сидела на кухне. Дочь даже не зашла спросить, поела ли мать. Горой громоздились остатки угощения. Венкаямма взяла большую медную миску, наполнила ее рисом и овощами, вышла в темноту и пустилась в путь к дому сына.

Часо

Скрипка

Раджьям не отвечала.

У Венкатаппаи перехватило дыхание от страха. Он внимательно вглядывался в лицо жены. Губы ее чуть заметно шевельнулись.

— Эй, Раджьям! — снова окликнул ее муж.

Но она не слышала: нежная музыка унесла ее куда-то вдаль.

На веранде подняли шум дети.

— А ну, замолчите! — прикрикнул на них Венкатаппая.

— Как ты меня испугал! — Раджьям пришла в себя. — Разве можно так кричать на детей?

Нахмурившись, она сердито смотрела на мужа.

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросил он.

— Прекрасно. Почему ты так странно смотришь?

— Я звал тебя, а ты не ответила.

— Я просто задумалась… — улыбнулась Раджьям.

Больно было видеть, как она исхудала. Но глаза на ее осунувшемся лице смеялись, и Венкатаппая тоже повеселел.

Раджьям только-только начала выздоравливать после тифа. Сыпь держалась целых три недели, и врачи уже потеряли надежду на выздоровление. Потом как будто стало лучше, но болезнь все еще не отступала. Снова поднялась температура, жизнь Раджьям еще долго висела на волоске, и Венкатаппая не знал ни минуты покоя. Даже теперь, когда Раджьям вышла из больницы и он ухаживал за ней и кормил точно по предписанию врачей, тревога не проходила. Когда жена спала, Венкатаппая то и дело подходил к ее постели. Он всматривался в ее лицо, вслушивался в ее дыхание и отходил, лишь убедившись, что ей не стало хуже.

— Я чувствую себя неплохо, — продолжала Раджьям. — Ем, сплю. Конечно, я еще чувствую себя очень слабой, но кто же может сразу оправиться от такой болезни? Перестань волноваться. С тех пор как мы переехали на эту квартиру, все пошло на лад.

— Хорошо, что мы переехали. И у меня на душе легче стало. Хотя платить придется больше…

— Где мы возьмем деньги — вот что меня беспокоит.

— О деньгах сейчас не думай, — прервал ее Венкатаппая.

Прежде они снимали крохотную каморку в старом, обветшалом доме. Окно выходило в грязный переулок. Соседи по дому вечно болели. В конце концов слегла и Раджьям.

Когда Венкатаппая уложил жену в больницу, на него сразу свалилась куча забот. А помочь было некому. Впрочем, Венкатаппая и дети оказались счастливцами: ведь Раджьям осталась жива.

Теперь переехали в квартиру из двух небольших комнат с верандой в недавно выстроенном каменном доме. Вокруг много новых зданий, а просторные дворы полны зелени.

— Ты выздоравливаешь — это главное. Остальное образуется, — добавил Венкатаппая.

— Но все-таки где же ты взял деньги?

— Прошу тебя, не говори о деньгах! Заботься о своем здоровье, ешь побольше.

— Да я только и делаю, что ем! Лежу без дела и ем то, что ты готовишь. Но если у нас долг, мы должны его отдать.

— Ты опять о своем!

Когда речь зашла о деньгах, Венкатаппая вконец расстроился. Хотя врач и не взял с них ни гроша, а Раджьям устроили в благотворительную больницу, расходов все равно оказалось очень много. Он попросил вперед двухмесячное жалованье, но и этого не хватило. Почти все эти деньги ушли на лекарства.

— Ладно, ладно, больше не буду, — примирительно сказала Раджьям. — Постепенно расплатимся. Хозяйство в моих руках. Как-нибудь выкрутимся.

— Вот это верно, — оказал Венкатаппая и спустился во двор.

Ему не хотелось продолжать этот разговор. Он умылся, переоделся и вышел на улицу.

Вернувшись, Венкатаппая подошел к постели жены. Мысли Раджьям снова витали где-то далеко. Комната погрузилась в полумрак, и только на лице Раджьям золотился луч заходящего солнца.

Венкатаппая немного успокоился. Наверное, Раджьям думала о чем-то приятном, может быть, вспоминала счастливые дни детства. Лицо ее так и светилось.

Уже давно Венкатаппая не видел у нее такого счастливого и безмятежного выражения лица.

В первые месяцы замужества она день-деньской смеялась и резвилась. Но не прошло и года, как судьба подарила ей ребенка, и для Раджьям началось плавание по бурному океану семейной жизни. Минуло шесть лет, и уже матерью трех детей Раджьям продолжала свой нелегкий путь.

Губы Раджьям приоткрылись. Она наклонила голову набок и чуть заметно покачала ею. Венкатаппая расхохотался.

— Над чем ты смеешься? — очнулась Раджьям.

— Ты так забавно потряхивала головой…

— А ты слышишь? Девушка поет в доме напротив.

Венкатаппая только сейчас сообразил, что доносящиеся снаружи звуки — это чье-то пение.

— Так ты слушала музыку? Вот оно что… Ведь когда-то ты прекрасно играла на скрипке.

Сквозь раскрытые окна в комнату проникал ветерок, напоенный ароматом цветов, словно колеблющийся в такт музыке.

— Дети, пойдите сюда, послушайте! — позвала Раджьям.

Старшие сыновья прибежали и остановились, прислушиваясь к пению.

— Я надеялся хоть здесь пожить спокойно, да чувствую, что вот-вот голова разболится, — проворчал Венкатаппая.

— Принеси веточку имбиря, я приготовлю тебе притирание.

Венкатаппаю передернуло от одного упоминания об этой жгучей мази. Он поспешно поднялся.

— Уже темно, куда это ты? Есть не будешь?

— Провозился до темноты. Но все равно пойду. Грехи добрым делом искупить надо.

— А ты грешил?

— Как можно жить и не грешить?

Притихшие дети внимательно слушали пение. Музыка доставляла им удовольствие. Ведь детские сердца открыты прекрасному.

— О, да вы в мать пошли! И вам нравится эта мешанина звуков…

С этими словами Венкатаппая вышел на улицу.

Раджьям медленно поднялась и повернула выключатель. Лампа дневного света на потолке, разгоревшись, ярко осветила комнату. В их прежнем жилище тусклые лампочки под покрытым плесенью потолком сгорали быстро. «Так и моя музыка, — подумала Раджьям, — недолго светила мне». Скрипка давно уже валялась в углу, смычок сломался, и его выбросили на помойку.

После стольких лет без музыки пение этой незнакомой девушки неожиданно доставило Раджьям радость…

А вообще-то в ее жизни не происходило ничего неожиданного. Все шло своим чередом.

Шесть лет назад Венкатаппая в сопровождении, родных пришел свататься. Раджьям попросили спеть. Настала минута, ради которой, как считал ее отец, Раджьям в течение четырех лет училась музыке и пению.

Раджьям подняла смычок и запела. Но от волнения она скоро сбилась, взяла неверную ноту и, совсем смешавшись, скомкала всю пьесу.

Она чуть не плакала, а гости ничего не заметили. Они наперебой расхваливали Раджьям.

— Твоему мужу и работать не надо, — пошутил один.

Венкатаппая очень понравился Раджьям, и вскоре они поженились. Раджьям считала, что ей повезло, ведь ее муж был не кто-нибудь, а выпускник университета Андхры, служил клерком в Мадрасе и получал семьдесят две рупии в месяц.

Первое время после свадьбы соседки, восхищавшиеся пением Раджьям, часто просили ее спеть. Только муж не попросил ни разу. Когда же Раджьям немного освоилась в семье свекрови и могла бы продолжать занятия музыкой, было уже поздно; она уехала рожать в родительский дом.

Дети снова расшумелись.

— Вы что, деретесь? Пойдите-ка сюда! — позвала Раджьям.

Сыновья подошли к матери.

— Малыш спит? — спросила она.

— Сопит вовсю, — ответил старший.

— Вы же могли его разбудить.

Дети виновато молчали.

— Садитесь и слушайте.

Девушка все еще пела. Мелодия то текла плавно, то поднималась ввысь, замирала на верхней ноте и водопадом обрывалась вниз.

— Тра-ля-ля! — раздался вдруг громкий мальчишеский голос.

Девушка прервала пение.

— Не мешай, а то отцу скажу, — проговорила она.

— Та-ра-ри-ла-ла! — мальчик передразнил сестру, но мелодию он повторил верно. Если музыка живет в доме, даже бамбуковая палка может запеть.

— Несносный мальчишка, — рассердилась девушка.

И в доме все стихло.

Досада охватила Раджьям. Ей так хотелось дослушать, ведь девушка пела то, что когда-то любила и Раджьям.

— Мама, почему она замолчала? — спросил старший сын.

— Слышал, пришел шалун вроде тебя и помешал ей. Она рассердилась и перестала петь.

— А почему она так хорошо пела?

— Она этому училась.

— А ты так умеешь?

— Умею. Хочешь, я и тебя научу?

— Ну-у! Мужчины не поют…

— Почему же не поют? Поют. Хочешь научу?

— Научи.

— Потом.

Раджьям вытянулась на постели.

— Ну-ка, разотри мне ноги, — позвала она старшего сына.

Сын присел на постель и стал постукивать кулачками по ногам матери.

— А я руки, хорошо? — спросил младший и тоже принялся за работу.

Раджьям тихо напевала, стараясь припомнить мелодию, которую так и не закончила девушка. Но голос не слушался ее.

— Ты поешь хуже, чем она, — разочарованно сказал сын.

— Да я уж все забыла…

С веранды донесся резкий грохочущий звук, словно что-то упало на пол.

— Наверное, собака. Пойдите-ка прогоните ее.

Мальчики убежали и тут же вернулись.

— Это кошка. Она скинула сито на пол, — сказал старший.

— Хорошо, что заново готовить не придется. Впрочем, сейчас такие времена, что впору и после собаки есть. Почему вы оставили открытой дверь на веранду?

— Ты же позвала нас слушать музыку!

— Да, конечно, но нужно было прежде закрыть дверь, — спокойно объяснила Раджьям.

В комнату вошел Венкатаппая.

— На дворе луна, и цветы так пахнут…

Раджьям внимательно посмотрела на мужа.

— Может, ты завел себе кого-нибудь, пока я болела? Ты как-то странно себя ведешь… А что это у тебя?

Раджьям заметила под мышкой у Венкатаппая бумажный сверток.

— Сейчас покажу. — Венкатаппая развернул бумагу.

Там оказалось сари с широкой золотой каймой и шелковый материал на кофточку.

— Решил истратить оставшиеся деньги на что-нибудь стоящее, пока они по мелочам не разошлись.

Но Раджьям не дотронулась до подарка.

— Где ты взял деньги?

— Обещай, что не рассердишься.

— Что, ты натворил что-нибудь?

— Когда тебе стало совсем плохо, я впал в отчаяние. Пришел мой приятель, посмотрел и посоветовал мне… Я и дал ему…

— Что дал?

— Ты еще не поняла… Этот человек сам пошел и продал ее за двести семьдесят рупий. Мне и во сне не снилось, что за нее дадут такие деньги. Я думал, она старая… А говорят, чем старее, тем ценнее…

Раджьям наконец поняла. Она обвела глазами комнату.

— Не ищи.

— Нет ее? — печально вздохнула она.

— Прости меня, я поступил неправильно, — подавленно произнес Венкатаппая.

Раджьям постаралась скрыть свое огорчение.

— Ты поступил верно. Любой на твоем месте сделал бы то же. Ведь ты не на себя деньги истратил!

— У нас только сыновья, вот я и решил…

— Не переживай. Я уж больше никогда играть не буду. Богиня музыки была благосклонна ко мне. Она ушла, но до последней минуты охраняла меня. Скрипка спасла мне жизнь и еще сделала прощальный подарок — это сари.

Глаза Раджьям наполнились слезами.

Венкатаппая развернул сари и накинул край ей на плечо:

— Сносу не будет!

— Да, память надолго останется, — задумчиво проговорила Раджьям.

Калипатнам Рама Рао

Мест нет

Луна еще не поднялась. Город был чужой и неуютный, словно дом свекрови.

— Мне нужен номер.

Администратор гостиницы поднял голову и взглянул на Нукарадзу. То, что он увидел, ему совсем не понравилось. Нукарадзу определенно не был преуспевающим дельцом или счастливым молодоженом, а деревенская девчонка рядом с ним совсем не была похожа на его жену. Следовательно…

— Нет.

— Чего нет?

— Мест нет.

Администратор был доволен собою: отказав этому проходимцу, он спас, так сказать, дворец от осквернения.

Нукарадзу и в голову не пришло, что его подозревают в каких-то неблаговидных намерениях. Он с недоумением посмотрел на администратора, а потом разозлился: кто он, собственно, такой, чтобы так разговаривать!

Но администратор уже погрузился в изучение своих бумаг. Нукарадзу понял, что его яростный взгляд не достигает цели, а впустую скользит по напомаженным волосам служителя, и повернулся к гостиничному слуге.

К сожалению, на том даже досаду нельзя было сорвать: настолько он был убог и грязен, что при взгляде на него злость Нукарадзу перешла в отвращение.

Нукарадзу повернулся и пошел к выходу. Ботинки его простучали по ступенькам. Девушка как тень выскользнула за ним.

Не успели они скрыться из виду, как администратор сказал:

— Каждый сукин сын тут будет…

Слуга испуганно взглянул на дверь: как бы не услышали. А то еще вернется да вмажет как следует за такие слова.

— Как ты думаешь, Девуллу, кто он? — продолжал администратор.

— Не знаю, кто он, а вот девчонка — точно его жена.

— Ты с ней знаком, что ли?

— Нет, но у нее на шее талиботту[2], — неуверенно сказал Девуллу.

— У каждой на шее талиботту! Разве на ней написано, кто именно ее надел?

«Можно подумать, что ты, мерзавец, перед тем как жене на шею талиботту надеть, написал на ней свое имя!» — подумал Девуллу. Но смолчал, накинул на плечи шарф и вышел.

Когда Девуллу спустился по ступенькам гостиницы, улица была запружена машинами, автобусами, рикшами. Кто возвращался из кино, кто спешил туда. У табачной лавки стояли те самые парень и девушка. Она с любопытством разглядывала это скопище людей, но взгляд парня все еще был прикован к гостинице. «Бедняги!» — подумал Девуллу.

* * *

Девуллу поел, закурил, обмотал голову шарфом, засунул под мышку одеяло и вышел из своей хижины. Луна уже поднялась высоко. Девуллу задумчиво взглянул на нее. «Наверно, уже половина одиннадцатого», — подумал он.

Каждый раз, выходя из дома, Девуллу старался определить время, а когда предоставлялась возможность, сверялся с часами. Обычно он не ошибался.

Девуллу взглянул с вершины холма на блестевший огнями город. «Да, половина одиннадцатого», — еще раз повторил он. Холм этот находился на северной окраине города. За хижинами, сгрудившимися там, виднелись виллы богачей. На западе, примерно в миле от границы города, была расположена фабрика, а сразу за ней — небольшой поселок. Среди холмов вилась дорога, ведущая от города к фабрике, а оттуда — на северо-запад, к железнодорожному разъезду. Сейчас по ней, то появляясь, то исчезая за поворотом, ехали два грузовика — один к городу, другой к станции.

Во многих домах уже погасили свет. Город погружался в темноту. Девуллу медленно плелся к гостинице. По дороге его обогнала пара: видимо, они возвращались из кино. На руках у женщины спал грудной младенец, мужчина нес на плечах ребенка постарше. Женщина задыхалась от быстрой ходьбы, но говорила без умолку, перебирая смешные сцены из фильма.

«Интересно, что с тем парнем и с девушкой? — подумал Девуллу. — Может, они нашли себе комнату в какой-нибудь другой гостинице? А может, и нет. Если они здешние, то сходили в кино и отправились домой, а если приезжие, то коротать им, горемыкам, ночь на улице. А впрочем, нынешние не такие глупцы, какими в свое время были мы».

Девуллу нравилось, что молодежь не унывает и относится к жизни легко и весело. Какой-нибудь парнишка, который работает всю неделю на бензоколонке, в воскресенье скидывает с себя промасленное тряпье, надевает чистую отглаженную рубашку и весь день проводит с друзьями. Они беседуют, слушают веселую музыку, а вечером идут в кино. И если нет дешевых билетов, то не моргнув глазом покупают дорогие, словно забыв о тяжелой неделе, ожидающей их.

Девуллу знал одного такого парня. Его звали Потирадзу. Он работал мастером на строительстве той самой гостиницы, в которой теперь служил Девуллу. Потирадзу и сам умел работать, и других заставить мог. Хотя Потирадзу не был старшим мастером, он заправлял всеми делами на стройке. Рабочие любили его; правда, он мог и накричать, но он же и защищал их, не оставлял в беде. Потирадзу прекрасно знал, что, как говорится, выше головы не прыгнешь и что рабочий, сколько б ни копил, на каменный дом не накопит. Но мириться с таким положением он не желал. Он убеждал их: «Мы не должны этим сукиным детям кланяться. Подумайте-ка, кто кому нужен — мы им или они нам? Мы строим дом. Подрядчик, мастера, рабочие — все вместе. А когда он будет выстроен, что нам достанется? Подрядчик-то с этого кое-что получит. Значит, мы ему нужны, верно? Ты, я, он — пока есть мы, рабочие, есть и подрядчик. Не было бы его — те, кому наши руки нужны, сами бы нас сыскали. Да этот паршивец нас бояться должен!»

Но хозяин знал этот мир немножко лучше и быстро раскусил Потирадзу; он тут же приставил к нему человека. Тот и чай приносил, и за сигаретами бегал. Каждый раз, когда хозяин приходил на строительство, он не забывал похвалить Потирадзу.

Одна из подсобниц, женщина прямая и ни перед кем не робеющая, как-то упрекнула Потирадзу: «Мастер, ты нам вон какие речи про подрядчика вел! А сам-то словно не догадываешься, почему тебе чай и сигареты на блюдечке подают».

«Если ты думаешь, что я работаю за их подачки, то и ты не умнее того кретина, что мне сигареты таскает», — ответил Потирадзу.

Он закурил и продолжал: «Мне платят гроши. Конечно, я мог бы работать спустя рукава за такие деньги. Но ведь я могу работать лучше! Я не хочу скрывать свои способности и умение. К тому же, если дом будет выстроен плохо, никто не станет подрядчика винить. Все скажут, что это я дела своего не знаю. Такова уж наша судьба. Соорудят здесь гостиницу, а тех, кто строил, и на порог не пустят. Они свою собственность так охраняют, что нам до нее не добраться».

Потирадзу сам работал не покладая рук и рабочим спуску не давал: и подбадривал их, и грозил, и уговаривал. Работали и днем и ночью, так что гостиница была сделана на славу и даже раньше срока.

Открытие гостиницы стало событием в городе. Все ходили смотреть на нее. Что это было за здание! Мозаичное панно, разноцветные стены, мраморные вазы с цветами, современное освещение и изящная мебель, сад на крыше — все вызывало восхищение.

Позже в городе выстроили еще одну гостиницу, потом еще и еще. Но пока дела шли неплохо, потому-то администратор и мог позволить себе отказать этому парнишке. А парнишка-то приоделся: черные брюки, ботинки, причесан аккуратно… Вроде все в порядке, да, видно, что-то не так. И это «что-то» администратор сразу углядел.

Его подружке было не больше шестнадцати, но одежда и украшения на ней были совсем старомодными. Так одевалась когда-то сестра Девуллу, в таком наряде впервые пришла к нему в дом после свадьбы его жена — Аппаямма.

Где была теперь его сестра, Девуллу не знал. А Аппаяммы уже не было на этом свете.

Воспоминания об этих ушедших от него навсегда женщинах железной рукой сдавили сердце Девуллу.

Выходя замуж, каждая женщина надеется, что муж принесет ей счастье. А тот зачастую не может дать ей ни крупинки радости. Сколько горя принес своей жене Девуллу!

В первые годы после свадьбы он часто придирался к жене по пустякам, просто чтобы на место поставить: согласится с ним — плохо, возразит — тоже плохо, не так встала, не так села — словом, без причины, лишь бы власть свою показать.

Шли годы, семья росла. Забот становилось все больше, денег не хватало. Он все чаще приходил домой пьяный, и, если случалось повздорить с кем-нибудь на улице или дома было что-нибудь не так, он, не говоря ни доброго, ни худого слова, хватал что под руку попадется и жестоко бил жену.

Потом он изменился. Сам не мот сказать почему. Один за другим умерли его родители. Потом пришло известие, что пропала его сестра: то ли погибла, то ли сбежала с кем-то, правды так он и не узнал. А тут надолго слегла Аппаямма. И все это — за четыре года.

С тех пор он ни разу не поднимал руки на жену. Ворчал иногда, и только. Ей было тогда тридцать пять, ему — сорок. Они прожили пять лет довольно мирно. Это было самое счастливое время в его жизни.

Как-то вечером они лежали на полу хижины. За дырявой занавеской спали дети. Там горел тусклый огонь: Аппаямма на время притушила его.

Аппаямма печально проговорила:

— Так я и умру, а мое желание не исполнится.

Девуллу не мог разглядеть ее лица, только глаза блестели в темноте.

— А что ты хочешь? — Он вытянул ноги и задел грязные тарелки в углу. Они звякнули.

Аппаямма испуганно вскочила и заглянула в дырку на занавеске. К счастью, никто из детей не проснулся.

— Потом скажу, — придерживая подбородком край сари, она торопливо застегивала кофточку.

Девуллу потянул ее за юбку, она упала на колени и чуть не вскрикнула: каждое резкое движение отзывалось сильной болью где-то в животе.

— Выйдем на улицу, скажу. — Она с трудом поднялась.

Аппаямма увеличила огонь в лампе, сняла занавеску, которую вешала, чтоб дети не увидели их, постелила себе на полу, а Девуллу — на улице, рядом с хижиной. Потом она поправила тряпки, которыми были накрыты дети, вышла и села недалеко от дома.

Луна светила тускло в ту ночь. Мир был погружен в сон.

Уже двадцать лет, как они живут вместе. После того как умерли его родители, у дома освободилось место для топчана. Но топчан отца после его смерти вынесли и сожгли, поэтому Девуллу спал прямо на земле.

Девуллу растянулся на подстилке, прикрывшись обрывками старого сари. Сон волнами наплывал на него.

Он повернулся к жене:

— Что ты хотела оказать?

Аппаямма некоторое время молчала, словно не решаясь заговорить.

— Я хотела бы всю ночь провести вместе с тобой в одной постели, — наконец сказала она так тихо, что он с трудом разобрал ее слова.

После свадьбы Девуллу и Аппаямма лишь три ночи провели наедине. Вся семья Девуллу — его отец, мать, братья с женами и незамужние сестры — ютилась тогда в этой жалкой лачуге. Бесконечные роды, болезни, ссоры и драки — и так день за днем, в холоде, в грязи, под дождем, сочившимся сквозь прохудившуюся крышу. Спали вповалку на полу, одетые. Среди ночи то одна, то другая супружеская пара просыпалась. Они прислушивались, все ли тихо кругом, тихонько подбирались к лампе и гасили свет. Под прикрытием темноты, спрятавшись за занавеской из мешковины или просто в углу за топчаном, задерживая дыхание, давя клопов и отмахиваясь от москитов, наспех утоляли они свою страсть, словно совершая что-то позорное и недозволенное.

Девуллу давно уже привык к этому, а вот Аппаямма, оказывается, мечтала о другом.

Она часто подолгу простаивала перед строящимися домами. Они поражали ее своими размерами. Однажды она подрядилась в богатый дом белить стены. Работала она там всего один день, но потом долго вспоминала: комнат столько, что и не перечесть, мягкие кровати, диваны, всюду чисто, и живут только муж, жена и двое детей.

В молодости Аппаямма еще надеялась, что и у них будет когда-нибудь свой, пусть совсем небольшой домик, но теперь ее мечта была намного скромнее.

Девуллу стало жаль Аппаямму. Он честно старался выполнить ее просьбу, но ничего не мог придумать. А вскоре Аппаямма умерла, и ей уже ничего не было нужно.

Девуллу тяжело вздохнул: нет на свете ничего страшнее бедности, нет ничего более жестокого. Он снова вспомнил сегодняшних парня и девушку.

Девуллу вышел на главную улицу. По бокам ее стояли каменные дома, словно демоны, присмиревшие после ночных безумств. Высоко в тихом небе висела луна. На перекрестке ярко светились огни лавчонок и кафе. В их свете тенями двигались люди. Подъезжали усталые рикши и выстраивались в очередь.

* * *

Нукарадзу понял, что получить комнату в гостинице нет никакой надежды, и пошел прочь. В душе его закипела бессильная ярость. Он не раз уже испытывал подобное чувство.

Когда он еще учился в школе, проводился конкурс детского рисунка к дню рождения Неру. Нукарадзу получил на нем премию.

Всех победителей выстроили в ряд. Среди нарядных, как куколки, мальчиков и девочек Нукарадзу показался себе пугалом. Он хотел выбежать из ряда, но учитель не пустил его.

Нукарадзу не помнил точно, кто был председателем на этом торжестве, но это был какой-то важный чиновник. Он вручал каждому подарок, а потом пожимал руку.

Подошла очередь Нукарадзу. Председатель, разговаривая с кем-то, взял со стола подарок, привычно улыбнулся и лишь тогда взглянул на Нукарадзу.

Мальчик увидел, как улыбка исчезла с лица председателя. В замешательстве Нукарадзу спрятал было руку за спину, но тут же, спохватившись, решительно протянул ее вперед. Но председатель не подал ему руки. Словно желая научить Нукарадзу хорошим манерам, он сложил руки в приветствии и быстро потянулся за следующим подарком.

Второй случай произошел в доме его друга. Нукарадзу в то время был вратарем футбольной команды, а капитаном был его друг, мальчик из брахманской семьи. Как-то после игры они вместе шли домой и разговаривали. Дойдя до их дома, Нукарадзу остановился. Ему очень хотелось пить. Он подозвал младшего брата своего друга, игравшего в саду, и попросил принести ему воды.

Через минуту он услышал голос их матери:

— Кому нужна вода?

Узнав, что вода для Нукарадзу, она закричала сыну:

— Поставь стакан на место, возьми кружку[3].

Друг рассказывал ему что-то, но Нукарадзу уже не слушал его. Он быстро попрощался и пошел прочь.

— Ты же воды просил! — кричал ему вслед мальчик, но Нукарадзу не обернулся.

Происходили в его жизни и другие неприятные события, но он легко забывал о них. Только эти два случая навсегда оставили рану в его сердце.

Нукарадзу рос в бедной семье и поэтому, не доучившись, пошел работать на фабрику. Место было хоть и скромное, но хорошее. Мысль об учебе он тоже не оставил: собирался в ближайшее время взяться за учебники и сдать экзамен за среднюю школу.

Нукарадзу дрожал от восторга, когда произносилось слово «родина», обожествлял Махатму Ганди и Неру. Он с благоговением относился к женщинам, очень любил музыку, часто ходил в кино.

Насколько соседям правились поведение и характер Нукарадзу, настолько же они пугали его мать. Отец его к этому времени совсем спился, старшие братья Нукарадзу тоже выпивали достаточно. Матери казалось странным, что он не пошел по их стопам.

Началась война с Пакистаном. Нукарадзу был как в горячке: говорил, что ради родины надо всем жертвовать, даже своей жизнью.

Мать была в ужасе. Она грозила, что повесится, если он вступит в армию, кричала, уговаривала. Наконец она согласилась, чтобы он вступил в ополчение, но решила побыстрее его женить. Нукарадзу сначала был недоволен, что за него сватают деревенскую девчонку, но, увидев ее, ворчать перестал. Через полгода после свадьбы Аммаду достигла зрелости и пришла в дом к мужу.

Война с Пакистаном начала затихать. После того как Нукарадзу начал служить в ополчении, патриотизм его немного поутих. Вскоре он перестал читать журналы и ходить в клуб.

После первой ночи с женой все мысли его были заняты одним — как бы провести вечер и ночь вдвоем с Аммаду. Ему не требовался номер в шикарной гостинице, подошла бы просто отдельная чистая комната.

Три месяца он отказывал себе во всем и копил деньги, уговаривал Аммаду, придумал какую-то небылицу, чтобы мать разрешила, им не ночевать дома одну ночь. И после всего этого…

Нукарадзу опомнился, лишь дойдя до окраины города. Аммаду послушно шла за ним.

Их обогнал рикша. Заметив запоздалую пару в этом глухом месте, он звякнул колокольчиком. Нукарадзу чуть было не обругал ни в чем не повинного рикшу, но вовремя сдержался.

Они сели в повозку:

— В кинотеатр «Венкатешвара».

Но ни в «Венкатешваре», ни в других кинотеатрах билетов не было. Нукарадзу совсем помрачнел.

— Есть будешь? — обернулся он к Аммаду.

— Нет, я не буду. Но ты поешь, если хочешь. — Она старалась успокоить его.

Нукарадзу не мог вынести ее сочувственного взгляда.

— Пойдем, — он направился к ярко освещенному кафе неподалеку. Может, удастся на худой конец посидеть в уютном уголке. Однако очутились они в переполненной столовке, скамейка под ними шаталась, и стол был покрыт склизкой грязью.

Напротив них сидели рикши. Они заказали три чая, разделили три порции на шестерых и громко смеялись чему-то. «И что они хохочут, — раздраженно подумал Нукарадзу. — Отколотить бы их хорошенько!»

Он расплатился, и они пошли к выходу. Проходя мимо рикш, он презрительно и вызывающе посмотрел в их сторону. Какие-то парни уставились на Аммаду. «Ну подойдите же! Вот я вас!» — подумал Нукарадзу и двинулся в их сторону. Но парни уже не глядели на них.

Аммаду снова шла за Нукарадзу по улице. Было уже совсем поздно. Кое-где на ступеньках домов лежали люди, кое-кто спал прямо на тротуаре. На ограде моста сидели нищий и нищенка.

— У них нет дома, а как же мужья опят с женами?

— Да так, как собаки!

Нукарадзу внутренне содрогнулся.

В этом городе живут тысячи бездомных людей. Многие спят под деревьями, едят на оградах мостов. Во время дождя или при сильном зное забираются в какой-нибудь закуток. Их гонят отовсюду как собак. Беспросветная жизнь в грязи и слякоти. Жены и мужья живут на улице, и негде им укрыться от посторонних, разве что соседи закроют глаза.

Не жалость, а гнев закипал в Нукарадзу. В каком-то кино он видел, как люди восстают против несправедливости и насилия. А эти готовы терпеть вечно. Свиньям грязь не грязь.

Прогрохотал грузовик, следом за ним медленно двигался новенький автомобиль. В нем сидела девушка в белом сари и алой кофточке. В пучке ее черных волос виднелись белые цветы жасмина. Ей-то было где ночевать!

Вдалеке на площади три кинотеатра стояли словно три камня в огромном очаге демонов. Эти кинотеатры всегда бывали полны. Пока люди смотрят кино, они не замечают ни своей грязной, пропотевшей одежды, ни укусов москитов, ни зловонного дыхания соседей. Зрители прекрасно знают, что, если с молоденьких героинь на экране снять грим, они окажутся ровесницами их бабушек, что эти актрисы не поют, а только раскрывают рот, но, зная это, тем не менее с удовольствием поддаются иллюзии. Они верят или делают вид, что верят в выдуманные чувства на экране, где случается то, чего никогда не бывает в их жизни.

Люди не знают настоящих чувств, даже не мечтают о них. Как взрослые хитростью отвлекают детей, как представители власти одурачивают народ лживыми обещаниями, так и производители иллюзий одурманивают людей вымышленными чувствами. А люди с готовностью поддаются на этот обман. Даже платят за то, чтобы быть обманутыми.

У них нет мужества посмотреть правде в глаза. Иначе разве они стали бы глядеть на придуманных героев и героинь, слушать их лживые речи и при этом глотать слюну и выражать свой восторг свистом?

Нукарадзу никак не мог успокоиться. Он злился все больше и больше: и на тех, кто смотрит кино, и на тех, кто его снимает.

Тем временем они подошли к площади, где находились кинотеатры.

* * *

— Девушка, вы откуда? — спросил Девуллу. Он заметил, что Нукарадзу раздражен, и поэтому обратился не к нему, а к его спутнице.

— Кто, я? — удивилась Аммаду. Она не узнала Девуллу.

— Да. Откуда вы, из какого города?

— Я из Анакапалли, — ответила Аммаду, но тут же спохватилась: — А вам-то что?

В это время Нукарадзу очнулся от своих мыслей и обернулся к Девуллу. Он тоже не сразу узнал его.

— Помните, вы приходили в гостиницу. Я там работаю, — оказал Девуллу.

Он хотел спросить, нашли ли они себе комнату, но вместо этого у него вырвалось:

— Кто вам эта девушка?

Это был, в сущности, невинный вопрос, и Девуллу задал его, желая выразить им свое участие.

Но Нукарадзу живо вспомнил взгляд администратора гостиницы и тот же вопрос в его глазах. Поэтому слова Девуллу показались ему оскорбительными.

Девуллу хотел было сказать еще что-то, но не успел: на него обрушился тяжелый удар.

— Ах ты мерзавец! Ты что к моей жене пристаешь! — закричал Нукарадзу.

Удары посыпались на Девуллу справа и слева. Потом Нукарадзу ударил его ногой, и Девуллу упал. Нукарадзу пинал его ногами и орал:

— А кто она, как ты думаешь? Что ты подумал, скотина?

Перепуганная Аммаду стояла рядом и бормотала:

— Убьет ведь, убьет он его. Помрет старик.

К ним уже подбегали разносчики и рикши. Они с трудом оттащили Девуллу от Нукарадзу и отвели его подальше.

Волосы Нукарадзу растрепались, рубашка была порвана. Цепочка от часов сломалась. Дрожащими руками он старался скрепить ее, не переставая выкрикивать:

— До смерти изобью! Сволочь! Увидит девушку на улице, так сразу думает, что она шлюха! А богач в вашу гостиницу шлюху приведет, так за жену почитаете! Муж со своей женой пришел! В вашу вшивую гостиницу! А вы!.. Всех перебью! И тебя, и администратора вашего!

Симпатии собравшихся были на стороне Нукарадзу. Последние сомнения исчезли, когда они увидели беспомощную, дрожащую всем телом девушку, которая без конца повторяла:

— Пойдем отсюда, послушай же меня! Что тебе этот старик! Пойдем… Пойдем…

В толпе не было ни одного человека, знающего Девуллу, и то, что он за все это время так и не открыл рта, не располагало в его пользу.

— Иди отсюда, ты и так старика до смерти избил. Иди своей дорогой, — оказал Нукарадзу какой-то человек средних лет.

— Старик? Да он мерзавец, а не старик. — Нукарадзу снова стал распаляться. Но тут Аммаду подошла и крепко взяла его за руки.

* * *

Перерыв во всех трех кинотеатрах начался почти одновременно. Зрители высыпали на площадь. Послышались крики: «Содовая, содовая!», голосили торговцы лепешками, зазывалы из кафе. Люди толкались, сновали взад и вперед, бросали окурки, ели, пили, глазели по сторонам. И, может быть, кто-то в этой толчее на мгновение, только на мгновение задумывался о том, кто же он сам.

А в стороне от толпы Девуллу с трудом опустился на какую-то ступеньку. Кто-то дал ему бутылку воды, кто-то нашел и принес его одеяло. Он поднял свое дряхлое, изможденное тело и поплелся к гостинице. Горькая обида душила его.

Нукарадзу остановил свободного рикшу, подъехавшего к площади, и они сели. Аммаду никак не могла унять дрожь, а Нукарадзу и не пытался сказать что-нибудь в свое оправдание. Он молча обнял ее одной рукой, а другой прижимал к разбитой губе платок.

Источник жизни

Утро. Нещадно палит солнце. Хижины у подножия холма безлюдны. Ветер с моря заглушает голоса женщин, собравшихся у колонки.

Колонка стоит у дороги, что проходит вдоль селения и теряется на вершине холма. Это единственный источник пресной воды на пятьдесят хижин. Воду дают по утрам на час-полтора. Обычно вначале женщины спокойны и дружелюбны, но, по мере того как стихает напор воды, страсти накаляются. Отталкивая друг друга, женщины стараются подставить свой кувшин под слабеющую струйку. Начинается перебранка.

Нередко в такой момент появляется полиция, и тогда особенно разбушевавшихся увозят в участок. Хорошо если все кончается штрафом, но порой дело доходит до суда.

Невдалеке есть еще одна, колонка, но она находите: в саду, окружающем виллу господина Рама Рао, член парламента. После того как наполняются все баки, вода течет прямо на землю. Потому-то деревья в саду покрыты густой и сочной зеленью.

— Нарасимхам, воду дали! — раздается женский голос.

Старый садовник подходит к колонке, открывает кран. Вода льется в бак.

Из общественной колонки у дороги тоже пошла вода. Замелькали кувшины. Женщины стараются не пролить ни капли воды из бурлящей, пенящейся струи, несущей им жизнь.

— Вот и Аммаджи пришла… Что это ты так рано — Самудралу не встретила?

Но Аммаджи было не до ехидных замечаний Сатьявати. Она увидела, что вокруг колонки стоит не меньше пятидесяти перевернутых вверх дном кувшинов, и поняла, что воды ей не достанется. «Если сегодня снова без воды придешь, из дома выгоню!» — вспомнила Аммаджи угрозу матери, и сердце тревожно забилось.

Мать и отец Аммаджи уходили из дома спозаранку а возвращались поздно вечером. Мать работала кухаркой, отец плотником. Из взрослых в доме оставались семнадцатилетняя Аммаджи и ее тетка с дочерью, ровесницей Аммаджи. Каждое утро двое из них уходили на приработки: носили в корзинах завтраки из кафе школу. Делали они это по очереди, и получалось, что каждая два раза в неделю оставалась хозяйничать в доме: готовить еду и смотреть за детьми.

В то утро Аммаджи поссорилась с сестрой из-за того, кому оставаться дома, вот мать и вмешалась. Что теперь будет? Конечно, из дома ее не выгонят, но отругают как следует. Аммаджи представила себе насмешки сестры и вконец расстроилась.

— Тетенька! — обратилась она к рослой женщине лет сорока, только что взгромоздившей себе на голову кувшин с водой.

— С каких это пор ты мне родней стала? Или племянник мой на тебе женился?

Все засмеялись. Женщина эта только что набрала три кувшина воды и поэтому была в веселом расположении духа. Она тоже ухмыльнулась своей шутке и ушла.

Аммаджи не знала, куда ей спрятать глаза. Она стояла, глотая слезы.

Этот гадкий Самудралу вечно попадается ей не вовремя и болтает часами. Потом ей каждый раз от матери достается. Следующий раз надо ему прямо сказать, чтоб не мешал.

— Что же это? Пока все они воду не наберут, нам и не подступиться?

К колонке подошла еще одна девушка. И по прическе, и по тому, как она носила сари, видно было, что приезжая. Раньше Аммаджи ее не встречала.

— А ты бы еще через час пришла! Тогда бы тебе больше всех досталось, — обернулась к новенькой Сатьявати, та самая, которая поддразнивала Аммаджи.

Тавитамма никак не могла прийти раньше. Она была одна дома с грудным ребенком. Пока она его кормила да укачивала, время и пролетело.

Но женщины у колонки давно уже наслушались подобных жалостных историй, и сердца их окаменели. Кто раньше подойдет к колонке, тот первый и наполнит свой кувшин звенящей водой. А если кто опоздает — не их забота.

— Аммаджи, пойдем на виллу, как в тот раз? — предложила Сатьявати.

Аммаджи и сама подумывала о том, чтобы попросить воду на вилле. Но идти туда с Сатьявати ей совсем не хотелось. Уж больно бойкая эта Сатьявати. К каждому пристает, вечно вперед лезет. Иногда, правда, это помогало, но чаще только портило все дело.

— Ты их знаешь? — спросила Тавитамма.

— Аммаджи туда ходила, — ответила ей Сатьявати.

— Сделай милость, возьми меня с собой! — Тавитамма умоляюще посмотрела на Аммаджи. — У меня в доме нет ни капли воды, даже риса не сваришь.

Аммаджи, не говоря ни слова, подняла кувшин пошла к вилле. Сатьявати и Тавитамма двинулись за ней.

По дороге Тавитамма рассказала, что ее муж уже полгода здесь. У себя в деревне он работал кули, теперь стал рикшей. Тавитамма приехала сюда с трехмесячной дочерью. Двухлетнего сына оставила у бабушки, пока не освоятся на новом месте.

— Когда ты сюда приехала?

— Двух недель еще нет.

— А мы уже десять лет здесь живем. Когда приехали, эту виллу еще строили.

— Какой они касты?

— У нас не в деревне, кастами не интересуются. Спрашивают, кто где работает, какое занимает положение, — пояснила Сатьявати. — Хозяин виллы — важный человек. У них две машины… Эй, Аммаджи, кто он? — окликнула она идущую впереди Аммаджи.

Аммаджи тоже не знала подробностей. Вроде служил управляющим в какой-то крупной английской фирме. Когда строили виллу, отец Аммаджи работал плотником. Однажды он взял с собой Аммаджи и попросил, чтобы ей дали воду. Вот и все знакомство.

Разговаривая, девушки подошли к воротам виллы. Внезапно раздался оглушительный лай: у самого вход на цепи сидели две огромные собаки. Почувствовав приближение девушек, они вскочили и теперь метались между столбами, к которым были привязаны.

Тавитамма испуганно вскрикнула и отскочила в сторону. Это было так потешно, что Аммаджи, хотя и был раздосадована неожиданным препятствием, расхохоталась, а Сатьявати даже поставила кувшин на землю от смеха.

Тавитамма растерянно глядела на девушек.

— Пойдем, чего ты боишься? — Аммаджи наконец успокоилась. — Они же привязаны.

Кто-то из глубины сада прикрикнул на собак, и он замолчали. Тавитамма поправила сари и подошла подругам, сердясь на себя за трусость.

Громадные, как львы, собаки лежали теперь совершенно спокойно, словно невинные котята.

— Так-то, деточка! Такой уж в наших местах обычай: сначала гостей собаки встречают, а потом уж хозяева выходят, — смеялась Сатьявати.

— Кто там?

Дверь дома открылась, и появился молодой человек лет двадцати трех. Аммаджи узнала Шешу, младшего сына хозяина виллы. Модные полосатые брюки, нейлоновая рубашка, журнал в руке — видимо, его оторвали от чтения.

Девушки не успели объяснить, что им нужно, как раздался нежный голосок.

— Шеша, кто это?

Из дома вышла девушка лет шестнадцати, тоненькая и изящная, словно золотая статуэтка. Она вопросительно взглянула на пришедших.

— Наверно, это за водой. Воды нет, уходите, — улыбнулся Шеша.

— За водой? — удивленно подняла брови девушка.

Сатьявати и Тавитамма кивнули.

— Воды нет, уходите, — повторила она слова Шеши и, увидев, как вытянулись у пришедших лица, хихикнула и, обернувшись к Шеше, заговорила по-английски.

— Перестань, — поморщился Шеша.

Но девушка продолжала сквозь смех что-то втолковывать ему. Шеша засмеялся и направился к дому. Девушка пошла за ним.

Дверь дома снова открылась, и выбежали двое детей. Они оглядели девушек с головы до ног и убежали обратно. Послышались возня, смех. Громко хлопнула дверь. В окно было видно, как Шеша, смеясь, бросился на диван, потом вскочил и принялся что-то говорить, размахивая руками.

Аммаджи и Сатьявати были в недоумении. Они посмотрели друг на друга, но не смогли понять причины такого безудержного веселья.

— Что это они? — Тавитамма была удивлена и немного испугана.

— О еде думать не надо, вот и развлекаются, — раздраженно ответила Аммаджи.

Рама Рао купил здесь участок десять лет назад. Тогда он занимал более скромное положение. Как-то вечером, поставив свою старенькую машину на обочине дороги, он направился к поселку.

— Эй, вы что ж, без воды и без света живете, словно так и надо? — обратился он к первому встречному.

— Да кому до нас дело! — ответил тот.

— Зови всех, — приказал Рама Рао.

Он присел у дороги, раскрыл портфель и начал писать.

Высокий холм отделял поселок от города. Город постепенно разрастался, а здесь дома не строили, потому что не было ни электричества, ни водопровода. По краю холма шла старая дорога. Здесь и купил землю Рама Рао.

Люди из поселка ходили за водой в город по ту сторону холма. Это бедственное положение Рама Рао описал подробно в прошении и собрал подписи с жителей поселка. Люди были очень довольны: «Ну, уж коли такой большой человек за это взялся, дело будет», — говорили они.

И действительно, поставили колонку, провели электричество. Через полгода после этого Рама Рао начал строительство виллы.

Все мужчины поселка работали на строительстве. И работали на совесть. Вилла была готова за три месяца.

Сейчас стоимость участка на холме возросла в пятнадцать раз. Город обступал холм уже почти со всех сторон. Только Рама Рао еще владел своим участком. Он говорил, что не продаст его, пока цена не поднимется в двадцать раз.

Когда строилась вилла, Рама Рао всех рабочих из поселка знал по именам. Но время проходило, и знакомства забывались. А многие и вообще уехали отсюда.

Как-то вечером Рама Рао с женой, гуляя, встретились с отцом Аммаджи, который возвращался с работы. «Наверно, он меня не узнает», — подумал отец Аммаджи и прошел мимо, не здороваясь, низко наклонив голову. Но Рама Рао сам окликнул, его по имени и вежливо поздоровался.

Весь вечер в доме Аммаджи только и было разговоров что об этом. На следующий день отец взял с собой Аммаджи и направился к ним в гости. Тогда Аммаджи впервые увидела Шешу.

— Помнишь его? — Рама Рао показал на Шешу. — Мой младший. Неужели не помнишь? Когда дом строили, я часто его с собой брал. Однажды они с твоей дочерью играли, и он порезал себе палец пилой. Эй, покажи палец! — позвал сына Рама Рао.

На указательном пальце Шеши до сих пор был виден шрам.

— Когда она придет, всегда давай ей воду, — приказал Рама Рао сыну.

Однажды, когда Аммаджи брела с пустым кувшином, ей повстречался Шеша. Он позвал ее и позволил набрать воды.

Но потом, когда бы она ни приходила, навстречу выходила эта девушка или дети. «Ах, это ты…» — презрительно говорили они и иногда позволяли набрать воды, а иногда говорили, чтобы она пришла позже. Бывало, что одна хозяйская дочь разрешала набрать воды, а другая тут же запрещала. Словом, играли с ней как кошка с мышкой. Поэтому она шла к ним только в крайнем случае.

Однажды, когда она пришла за водой, дочь хозяйки сказала:

— Это ты? А Шеши нет.

Аммаджи хотела было ответить ей как следует, но сдержалась: бедному человеку лучше держать язык за зубами.

— Может, куда-нибудь в другое место пойдем? — предложила Сатьявати. Но Аммаджи словно не слышала ее.

Куда ни идти, все не меньше километра. Да и дадут ли воды?

Сатьявати обернулась и посмотрела в сторону общественной колонки, где толпились женщины. Наверно, вода уже кончалась.

Жара усиливалась, и ветер уже не смягчал ее. Сатьявати отошла и присела на обочине дороги, где торчали чахлые пучки травы. Тавитамма и Аммаджи подошли к ней.

Отсюда хорошо был виден сад. Хотя деревья посадили всего десять лет назад, они были высокими и раскидистыми. Даже в это жаркое время ни один листочек не пожелтел. Густая зелень покрывала деревья.

— Садовник у них хороший. Нигде ни сорняка, деревья все ухоженные, — оказала Тавитамма.

— Подумаешь! Воды-то им хватает, — ответила Сатьявати, — У этих богачей кран не закрывается. В баки воду накачивают, моются три раза в день. Каждый день свежую воду набирают, а вчерашняя на поливку идет.

— Почему в таком саду нет ни одного фруктового дерева? — удивилась Тавитамма.

Действительно, кроме хлебных деревьев, в саду не было ни одного фруктового дерева. Эти хлебные деревья посадил отец Аммаджи. Их крона давала густую тень, а летом ветер нес с этих деревьев приятный аромат.

В каменных вазах у входа на балкон росли причудливые кактусы.

— Зачем это? — удивилась Сатьявати. — Лучше бы цветы посадили, как красиво было бы.

— У нас сады совсем не такие, — сказала Тавитамма. — Сад с одной стороны, дом — с другой. Если у кого есть такой громадный сад, они горя не знают. Все деньги приносит: и дерево, и трава, и листья, а по сезону и фрукты. Но растить его очень трудно. Два человек с утра до ночи должны работать не разгибая спины. А здесь, когда есть водопровод, можно поливать сад из шлангов и горя не знать.

Тут Тавитамма вспомнила, что прошло уже много времени и ребенок мог проснуться. Она забеспокоилась:

— Может, куда-нибудь в другое место пойдем?

— Куда ни пойдешь, все одно! — ответила Сатьявати. — Аммаджи, позови же их!

Аммаджи не могла решиться.

— Ладно, я сама позову, чего бояться? — собралась с духом Сатьявати и подошла к дому.

С грохотом открылась дверь, и вышла женщина средних лет.

— Вам было сказано: нет воды, уходите!

— Объясни ей. — Сатьявати подтолкнула Аммаджи!

— А что тут объяснять? Кто бы ни пришел, мы воду все равно не дадим. Уходите!

Сквозь открытое окно снова послышался девичий смех. Сатьявати не сдавалась.

— Хотя бы по одному кувшину, — упрашивала она.

— Уходите, а то подняли такой шум, что дети заниматься не могут, — сердилась женщина.

Сатьявати показала на Тавитамму:

— У нее грудной ребенок. Воды нигде не достать. Дайте хоть немного, и мы уйдем.

Умоляющий тон Сатьявати и жалобные лица стоящих за ней Аммаджи и Тавитаммы, казалось, смягчили женщину. Она уже готова была уступить, но тут из дома вышла старуха, мать Рама Рао.

— И не думай давать! Сегодня пожалеешь, так они завтра снова придут. Одной дашь — придется сотне давать. Лучше уж сразу отказать.

Женщина молчала, и старуха обратилась к девушкам:

— По добру уйдете или собаками вас гнать надо?

Собаки словно поняли ее слова. Они подняли головы и насторожились. Сатьявати вспыхнула:

— А ну, давай. Посмотрим, как ты на людей собак спускать будешь!

Подошел старик садовник. Узкие брюки цвета хаки, вероятно отданные ему хозяйским сыном, расползлись по швам, рубашка была непомерно велика.

— Уходите отсюда, не сердите хозяйку! Вам троим дать — и остальные заявятся. Посмотрите-ка!

Воду в колонке уже закрыли. Женщины с пустыми кувшинами разбредались в поисках воды.

Сатьявати поняла, что так они ничего не добьются.

— Эй, люди, тут нас собаками травят! — крикнула она идущим женщинам. Те остановились, посмотрели в их сторону и решив, что дают воду, побежали к вилле.

— Ты что же вытворяешь? — возмутилась хозяйка.

— И вправду собак на них спустить бы, — сказал садовник.

— Ну что же, давай, — вызывающе крикнула Сатьявати.

— А вот и спущу, тогда посмотрим. — И старик подошел к собакам.

Собаки вскочили и залаяли.

У Сатьявати забилось сердце, но она снова крикнула:

— Спускай, коли посмеешь!

Увидев, что положение становится серьезным, Шеша выскочил во двор, схватил садовника за руку и оттолкнул его. Отвернувшись, он резко оказал:

— Не лезь!

Сатьявати начала дразнить садовника:

— Эх ты, а еще мужчина: собак спустить не посмел!

В это время подошли женщины с кувшинами.

Возбужденные Сатьявати и Аммаджи стали рассказывать, как им отказали в воде, как их пугали собаками.

— Они тут скандал закатили, — вмешалась старуха, — вот мы и пригрозили им собаками, если они посмеют в дом войти.

— Вот врет-то! — возмутилась Сатьявати.

Из толпы вышла Аппаямма, жестом остановила спорящих:

— Не кричите.

Достоинство, с которым держалась Аппаямма, внушило уважение даже старухе хозяйке. Она обратилась к Аппаямме:

— Вот рассудите. Они пришли за водой. Но это не общественная колонка! Мы деньги платили, чтобы ее поставить, и каждый год с нас налог берут…

— Ну, коли так…

— Сначала дети вышли, сказали, что воды нет. Потом я, потом садовник мой… А эта, — она показала на Сатьявати, — ему и говорит: «Коли ты мужчина, спускай собак!» От горшка два вершка, а туда же! Жаль, что моего сына дома нет, он бы им показал!

— А если б дома был, схватил бы нас и в тюрьму засадил? Так, выходит? — взорвалась Сатьявати. — Что ж, зови полицию, наври, что мы тебя избить грозили, коли воды не дашь!

— Тут и врать нечего. В чужой дом врываетесь, мало этого? — не выдержал садовник.

— Помолчи, — остановила его старуха и обратилась к Сатьявати:

— Если тебе нужна вода, ты не к нам иди, а к властям.

— Стали бы мы у ваших ворот торчать, если б они нас слушали! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Воды нет, а вы деревья поливаете. Конечно, для нас не хватит, — продолжала Сатьявати.

— Что ты злишься? Хочешь — и ты деревья посади. Мы тебе слова против не скажем, — отвечала старуха.

— Помолчите же, — снова остановила их Аппаямма. Все затихли.

— Дашь воду или нет? — обратилась Аппаямма к старухе.

Старуха заколебалась.

— Будете задираться, не дадим, а по-хорошему попросите, еще подумаем, — ответила из-за ее спины внучка.

— Задираться? Да что у нас есть, чтобы гордыню свою перед вами показывать? — словно удивилась Аппаямма. — Чем мы можем похвастаться? Ни денег, ни земли — ничего у нас нет. Где уж нам важничать! Хоть бы что-нибудь было, хоть немножко. Тогда бы мы могли с вами спорить. Девчонки-то просто ничего не понимают в жизни.

— Правильно говоришь, — согласилась старуха.

— Дайте каждой по кувшину воды и скажите, чтобы они больше не приходили, — сказала Аппаямма.

Аппаямма сама открыла ворота, словно это был ее собственный дом, и впустила женщин. Только Аммаджи, Сатьявати и Тавитамма не тронулись с места. Аппаямма подмигнула им:

— Идите, идите! Вода… Она для жизни — самое главное. Где уж нам нос задирать.

Брать эту нищенскую подачку или нет? Но в любом другом месте тоже придется ругаться и просить, просить и ругаться. А потом принимать воду как милостыню.

Сначала двинулась Сатьявати, а за ней Тавитамма и Аммаджи.

* * *

— Пойдешь за водой? — Сатьявати поставила кувшин у входа и вошла в хижину. Тавитамма кормила ребенка.

— Сядь, подожди. Я сейчас, — ответила Тавитамма.

Сатьявати села на пол.

— Ну и жара, словно на сковородке жаришься, — она принялась обмахивать лицо краем сари. — Еще не меньше двух кувшинов воды нужно. Сколько порогов обивать придется, сколько брани наслушаешься!

— Здесь всегда так плохо с водой? — спросила Тавитамма.

— С тех пор как я себя помню, все одно. Такая уж напасть на эти места.

Ребенок оторвался от груди, сморщился и закричал, размахивая сжатыми кулачками.

— Ну-ну, не сердись, — Тавитамма вытерла мокрые от пота лицо, шею и грудь краем сари. — Пот в рот попал, вот он и раскричался, — объяснила она Сатьявати. Она снова дала ребенку грудь, и он довольно зачмокал.

Когда ребенок задремал, Тавитамма положила его в люльку. Аммаджи ждала на улице.

Девараконда Балгангадхар Тилак

Неисполненное желание

Лакшми Мохан Рао поднялся тихонько, стараясь не разбудить жену. Проснется жена — с ней проснутся все заботы и тревоги повседневной жизни. Сон — единственное, что дает счастье. Сон или укол новокаина. Когда-то Лакшми Мохана Рао укусил скорпион: ногу рвало, дергало. Врач сделал инъекцию, и нога как будто онемела, боль исчезла. Вот так же и сон… Правда, Мохан Рао давно уже не спал по-настоящему, глубоко… Его сон вроде онемения после инъекции. Действие новокаина проходит — и страдания возобновляются. Просыпаешься — и снова голова разрывается от забот и горестей. А самое страшное горе — это смерть четырехлетнего сына, его похороны, рыдания жены. Это случилось три дня назад… Боль не отпускает. Только иногда наступает недолгое оцепенение.

Выйдя во двор, Лакшми Мохан Рао почистил зубы веточкой вепы. Нахлынули воспоминания. Мать в детстве бранила его «нищим». А имя дала в честь богини счастья и богатства и жену подобрали с именем Лакшми. Мохан Рао усмехнулся. Когда мать говорила «нищий», она имела в виду лентяев и бездельников. Кто трудится, тот никогда не будет нищим! Лакшми Мохан Рао усвоил эту мысль и с молодости ретиво брался за любую работу. Сколько он их переменил — ведь на постоянную работу никак не удавалось устроиться. И счетоводом был в продовольственной лавке. И клерком в конторе работал. И лотерейные билеты продавал, выкрикивая: «Сто тысяч рупий за одну рупию!» И в кинотеатре контролером был… Но на любой работе его жалованья хватало только на половину насущных нужд! Недостающая половина принимала форму бесконечных болезней жены, недоедания, вечного страха перед жизнью.

Сын постоянно был голоден. На истощенном тельце выдавался круглый животик; он пестрел синими жилками, напоминавшими сеть рек на глобусе. Врач говорил, что это от увеличенной печени. Лакшми Мохан Рао знал, что люди упрекали его в смерти сына: дескать, врачей не звали, лекарств не давали. Это была неправда. И врача вызывали, и лекарства покупали, а иногда аптекарь в долг давал, но болезнь не отступала.

Пока мальчик был жив, жена лелеяла мечты о его будущем. «Может быть, он даже тахсилдаром[4] станет, как его дядя», — говорила она. Этот родственник — тахсилдар был предметом гордости Лакшми, жены Мохана Рао. Они его никогда не видели, никогда не получали приглашения ни на один семейный праздник, но все же при случае могли похвастаться именитым родственником.

Лакшми мечтала не только о блестящем будущем сына, но и об улучшении положения мужа. Четыре сотни рупий в месяц… Выигрыш в лотерее… Хороший домик… автомобиль… Сам Лакшми Мохан Рао так высоко не заносился: его желания и мечтания были совсем малюсенькими. Когда-то в детстве он мечтал, конечно, стать большим человеком… Ему хотелось быть знаменитым атлетом. Но для гимнастических упражнений нужно было особое питание, огромное количество яиц и миндаля. Вот и не осуществилась эта мечта — где было взять столько дорогой еды?

В детстве он очень любил цирк, особенно его восхищал дрессировщик лошадей — в черном фраке, щелкающий длинным хлыстом… А лошади резво бегут по кругу, и сердце мальчика замирает от восторга…

Дома Мохан Рао играл в цирк. Он ловил у себя во дворе бродячих собак, заставлял их прыгать через барьер. Щелкал самодельным хлыстом… Собаки выли, лаяли…

Отец Мохана Рао был клерком, не брезговал брать взятки. В общем, особой нужды в доме не было: и еды хватало, и в кино Мохан Рао мог ходить.

Однажды, когда Мохан Рао учился в десятом классе, он попал на представление куртизанок с танцами и музыкой. Главная певица была красивая, но не молодая. Потом начала танцевать и петь большеглазая смуглая девушка, тоненькая, грациозная; на ее ножных браслетах звенели колокольчики. У Лакшми Мохана Рао сердце так и затрепетало. «Вот бы поцеловать ее глаза, щеки», — подумал он.

А взрослому ему почему-то ни разу не случилось побывать на таком концерте, и он так больше и не видел ни одной куртизанки. Знал только, что в Раджмандри они живут на улице Мерака. Знакомые говорили: не поскупись — и получишь наслаждение высшего сорта. Но без денег или подарков и на порог не пустят.

И Лакшми Мохан Рао решительно отгонял от себя мысли об этих созданиях, убеждая себя в том, что они — зловредные паразиты общества, его позорное пятно.

Умыв лицо, Мохан Рао вошел в дом и сразу почувствовал себя словно в тюремной камере. После смерти сына ему трудно было находиться в доме. И сейчас он поспешил на улицу, пока еще не проснулась жена. Потом он вдруг вспомнил, как жена предлагала ему взять мангаласутру[5], заложить и купить лекарства и рис. А теперь лекарства уже не нужны… Но он все же вернулся, взял из шкафа завернутую в бумагу мангаласутру, положил ее в карман и снова вышел, кинув взгляд на спящую Лакшми. Лицо все в морщинах, худое, черное, как обгоревший листок бумаги.

Лакшми Мохан Рао шел по улице, не думая о том, куда он направляется. Улицы, переулки, лавки, люди… Хорошо, что Раджмандри такой большой город. Никто из этого множества людей не знает, что у него умер сын. Он в этой толпе словно капля воды в реке… Ему захотелось есть, он нащупал в кармане рупию, зашел в кафе, взял лепешки, чашку кофе, сладости. Мужчина за соседним столиком почему-то посмотрел на него с насмешливой улыбкой. Мохан Рао вспомнил, что не причесался утром… и одежда грязная… Ну да ладно! Несколько человек молились около храма. Мохан Рао тоже остановился. Подошла какая-то пышная женщина в дорогом сари, золотом ожерелье, следом за ней — муж. Лакшми Мохан Рао усмехнулся про себя, подумав: наверное, сам господь бог кинулся бы навстречу этой богачке с возгласом: «Пожалуйте, пожалуйте, махалакшми! Такие, как вы, обслуживаются в первую очередь». Мохан Рао пошел дальше, иногда останавливаясь и читая кинорекламу. Кучка людей столпилась вокруг уличного фокусника, Мохан Рао присоединился к ним. Фокусник положил в пустую корзину яйцо, закрыл ее, потом снова открыл — там пищал цыпленок. Дочь фокусника собирала деньги. Мохан Рао протянул ей четверть рупии; сосед его дал только анну, но посмотрел на Мохана Рао заносчиво.

Жара усилилась. Мохан Рао уже давно хотел есть, он еле передвигал ноги. Продавец лотерейных билетов выкрикивал: «Делай ставку, раджа, выиграешь!» Мохану Рао вспомнилось, как однажды в цирке он поставил две анны на лошадь. Да, он всегда любил цирк, лошадей… Тогда он выиграл четверть рупии. Снова поставил — проиграл… Мохан Рао рассмеялся.

— Ты что смеешься? — удивленно спросил продавец лотерейных билетов.

— Да нет сейчас лошадей хороших, не на кого ставить-то, — ответил Мохан Рао.

— Заткнись, это первоклассная лошадь. Ставь, раджа, выиграешь!

— Нет, не буду!

— Почему? У меня в лотерее всегда людям везет! У меня без обмана!

— Уж будто бы!

— Если найдешь, к чему придраться, десять рупий тебе заплачу! — кипятился продавец лотерейных билетов.

— Да отвяжись… Денег нет, потому и не играю, — вяло ответил ему Мохан Рао. Все кругом рассмеялись.

Мохан Рао побрел дальше.

— Как живете? — окликнул его знакомый лавочник. — Давненько не заходили.

— Дайте мне биди, пожалуйста, — сказал Мохан Рао.

— Да ведь вы не курите?

— Курю, — ответил Мохан Рао, затягиваясь. На самом деле никогда не курил, но сегодня ему хотелось как-нибудь забыться.

Мохан Рао знал, что при лавочке есть комнаты с койками — своего рода гостиница на короткий срок.

— Можно, я у вас прилягу? — спросил он лавочника и, кашляя с непривычки, прошел в комнату, растянулся на матрасе и мгновенно заснул. Проснулся он около шести часов вечера и не сразу сообразил, где он и как сюда попал. Поблагодарив лавочника, Мохан Рао вышел на улицу и направился на берег Годавари; он сполоснул в реке лицо и сел на ступеньках набережной. Вид широко и плавно, текущей Годавари вдруг пронзил его сердце ощущением одиночества. Медленно сгущались сумерки. Мохана Рао окружили воспоминания детства, юности. Отец с сигаретой в уголке рта; ежедневно молящаяся над грядкой священного базилика мать; бакалейная лавочка, где продавались сладости… Цирк… Учитель телугу… Праздник новолуния…

Состояние его было необычным, размягченным и в то же время каким-то лихорадочным. Хотелось куда-то идти, что-то делать. Откуда-то возникло скрытое, всегда подавлявшееся желание побывать у куртизанки… Приятели как-то рассказывали, что Пушпалата очень красивая, показали ее дом на улице Мерака. Сегодня он наконец решится.

Он поднялся со ступенек и побрел. В свете фонарей переулки Раджмандри мерцали, как дешевая проститутка, увешанная фальшивыми драгоценностями. Мохан Рао стоял перед домом Пушпалаты. Непричесанный, в грязной рубашке, он выглядел неважно. Наконец он нерешительно постучал в дверь. «Кто там?» — раздался недовольный голос. Мохан Рао не осмелился ответить, вышла женщина лет пятидесяти.

— Что надо?

— Пушпалата здесь живет? — запинаясь, спросил Мохан Рао.

— А кто тебя прислал?

— Никто, я сам пришел.

— Ты-то? — женщина засмеялась, обнажив неровные зубы.

— У меня золото есть, — пробормотал он.

— Ладно, пойду спрошу, — кивнула женщина. — Подожди тут.

Через минуту она вернулась.

— Приходи к восьми!

Лакшми Мохан Рао, приободрившись, направился на базар и вошел в парикмахерскую.

— Что угодно, сэр? Постричь? — спросил его хозяин.

— Нет, причесать и лицо освежить и масла немножко для волос. Деньги занесу потом.

Хозяин посмотрел на него с любопытством:

— Что, девчонку подцепили?

— Откуда вы знаете? — удивился Мохан Рао.

— Житейский опыт! Мне одного взгляда достаточно.

Мохана Рао покоробило от такой фамильярности, но он смолчал. Выйдя из парикмахерской, Мохан Рао сел на лавку и стал ждать назначенного времени. На душе было смутно, но в то же время росло чувство удовлетворения. Почему бы ему не исполнить своего желания? Кто этому помешает?

К восьми часам он снова был перед домом на улице Мерака.

Та женщина, что говорила с ним, сидела на ступеньках и делала ножную ванну из масла. «Поднимись по лестнице, тебя ждут наверху», — равнодушно бросила она. Мохан Рао поднялся. На плоской крыше в шезлонге сидела красивая молодая женщина. В длинных волосах хризантема. На шее ожерелье, на руках браслеты. Высокая грудь. Лицо светлое от пудры, руки золотистые.

— Ну что же, пойдем, — сказала она, улыбаясь.

Мохан Рао прошел за ней. Комната, куда они вошли, была маленькая, тесно заставленная мебелью: кровать с шелковым пологом, застеленная бархатным покрывалом, софа, низкий столик; на нем вазы со сладостями и фруктами, телефон. На стенах изображение Шивы, портреты кинозвезд, календарь.

Мохан Рао не отводил глаз от женщины. «Ну, что вы так смотрите, будто съесть меня хотите?» — засмеялась она. Подойдя к Мохану Рао, взяла его за руки и усадила на софу. Теперь она не показалась ему такой красивой, но ее близость волновала его.

— Вы Пушпалата? — спросил он.

Она звонко рассмеялась и села рядом с ним.

— Видно, вы первый раз здесь, что меня на «вы» называете!

— Разве с вами не нужно быть вежливым?

— Хм-м, — протянула она. — Вы что, не из этого города?

— Нет, — солгал Мохан Рао.

— Откуда же?

— Из Амалапурама.

— Чем занимаетесь?

— У меня земли… поместье… — совсем осмелел Мохан Рао.

Она посмотрела на него пристально и снова улыбнулась.

— Стало быть, вы — почтенный инамдар[6]. И много у вас земли?

— Пятьдесят акров…

— Что же вы ко мне пришли таким замарашкой? — насмешливо спросила она.

— Чемодан в дороге украли… — смешался Мохан Рао.

— Вот как… — рассеянно отозвалась она.

— Какое у вас красивое имя — Пушпалата! — снова расхрабрился Мохан Рао.

— А я не Пушпалата вовсе, — отозвалась она. — Меня зовут Хемалата, Хема… Пушпалата — моя старшая сестра. Ее один богатый инамдар взял на содержание, она у него живет…

— Вот как! — удивился Мохан Рао. «Не все ли равно, — подумал он, — что одна, что другая».

— А вы меня тоже возьмете на содержание? — с улыбкой спросила она.

— Я… вас?.. — растерялся Мохан Рао.

— Ну, ладно, оставим это. Вы обедали?

— Нет…

— Почему?

Он не ответил.

— А где золото? — спросила она.

— Золото?..

— Моя тетя сказала, что у вас с собой золото…

— Ох, конечно, совсем забыл… — Мохан Рао вытащил из кармана мешочек с мангаласутрой.

Хема взяла мешочек и вынула шнур с золотым брелоком. «Вот оно что!» — удивленно воскликнула она и внимательно поглядела на Мохана Рао.

— Здесь не менее половины касу[7], — уверенно заявил он. — Не сомневайтесь.

— Ладно, — сказала она, завязывая мешочек. — Подождите меня здесь. Ешьте сладости! — С этими словами женщина вышла из комнаты.

Мохан Рао расстроился. Должно быть, эта Хема сочла его бедняком. Но ведь он дал ей золото! «Все устроится, это я от голода упал духом», — подумал Мохан Рао и, подойдя к столику, стал жадно поглощать угощение. Снизу послышались громкие голоса. Наверно, Хема за что-то бранит свою тетку. Мохан Рао съел еще два засахаренных банана. Он почувствовал себя лучше и увереннее. Выпил ковшик воды и прилег на кровать. «Скоро сбудутся мои мечты», — подумал он и почувствовал приятное волнение.

Вдруг в комнату вошла женщина с неровными зубами.

— Эй, эй, господин, зачем на кровать лег, нельзя! — грубо сказала она.

— Это почему? — растерялся Мохан Рао.

— Мы узнали, что сейчас сюда инспектор придет… Идите, идите скорее из дома!

— Куда это я пойду? — закипая гневом, сказал Лакшми Мохан Рао. — С какой стати?

— Да говорю же вам, инспектор сейчас здесь будет. И нас и вас в тюрьму посадит. Пожалуйста, уходите, а золото свое заберите, — настаивала она, протягивая мешочек.

— Где Хема? Не уйду без нее!

— Хема и велела вас отослать. Идите, идите!..

Схватив мешочек, обиженный и рассерженный Мохан Рао спустился вниз по лестнице. Хема стояла на дороге.

— Почему я должен уходить, что за инспектор, с какой стати мне его бояться?

— Не сердитесь, господин, — улыбнулась Хема. — Не ходите сюда больше, не нужно. Вот, лучше возьмите, — сказала она, протягивая бумажку — десять рупий.

— Что это?!

Вдруг Мохан Рао почувствовал, что его гнев выдохся, как проколотый воздушный шарик, ему стало жалко себя и стыдно. Он попытался выкинуть банкнот, который Хема засунула ему в карман, но руки не слушались.

— Идите, господин, — мягко повторила Хема.

Лакшми Мохан Рао наконец трясущимися пальцами вынул из кармана банкнот, бросил его в Хему, повернулся и пошел. Сердце его жгло от унижения, улицы казались бесконечно длинными. Он шел через пригороды Лакшимиварампета и Туммалава.

Жалостливый взгляд, которым посмотрела на него Хема, врезался в память Мохана Рао. Она поняла, что он нищий, его решимость никого не обманула… Он не сознавал, куда он идет, сколько времени он бредет по улицам, пока не оказался вдруг перед своим домом. Ноги его подогнулись, он упал ничком на порог, закрыв лицо руками, и жалобно застонал.

Дверь открылась, вышла жена, Лакшми.

— Где вы были? Я чуть не умерла от страха…

Она ввела его в дом и нежно подтолкнула к кровати.

— Ложитесь, ложитесь…

Слезы выступили на глазах Мохана Рао.

— Отдохните немножко! — ласково сказала жена.

Бабу

1

— Как зовут?

— Бабу…

— Где раньше работал?

— В мастерской…

— В какой?..

— Ну… в этой… в мастерской…

— Толком отвечай, негодник!

Гауринатхам больно закрутил ухо мальчика. Лицо Бабу скривилось. Все засмеялись.

— В мастерской, где велосипеды чинят…

— Почему ушел оттуда?

Бабу испуганно уставился на широкое смуглое лицо Гауринатхама с длинными закрученными усами. Сквозь изорванную рубашку выпирали стальные бугры мускулов. Гауринатхама был суров и страшен, как сама жизнь.

— Ну, так почему, с работы ушел? — снова спросил он.

— Почему-у? — переспросил Бабу…

— Ну, скажи, сынок, чего ты боишься? — подбодрил его Виранна.

— Бил… чуть до смерти не убил… хозяин, сволочь! — гневно выпалил Бабу. Гауринатхам захохотал. Все работники столярной мастерской засмеялись вслед за хозяином.

— Сколько платили тебе?

— Четыре анны в день.

— Ишь ты, четыре анны! Такому паршивцу, — отозвался Гауринатхам, критически оглядывая Бабу. — Родители-то есть у тебя?

— Подохли, сволочи… — Все опять дружно рассмеялись, только Гауринатхам не улыбнулся. Он тоже потерял родителей в детстве.

— Буду тебя кормить, а жалованье не положу, — решительно сказал Гауринатхам.

— У-гу, — отозвался Бабу. Гауринатхам усмехнулся, поглаживая свой жесткий ус.

— Я в его годы, — обратился он к слушателям, — тоже учеником был в столярной мастерской. С утра до ночи работал. Брань до колотушки… Зато теперь в люди вышел! Усердно работать надо.

— Верно, верно, — одобрительно отозвались слушатели.

Прерванная работа возобновилась. Бабу стоял, с изумлением наблюдая, как из досок получаются стулья и шкафы. Мастерская Гауринатхама была довольно большой, и заказов было немало. Рабочие ютились с семьями в хибарках, выросших как грибы вокруг здания мастерской.

— Ну, пойдем, — позвал Гауринатхам Бабу. Тот подхватил свой узелок и поплелся следом за хозяином.

— Я мальчишку на работу взял. Накорми его, — буркнул Гауринатхам, обращаясь к жене.

Бабу поел и, положив свой узелок под голову, прикорнул в углу. В это время в дом вошла дочка Гауринатхама, Ганги. Она удивленно посмотрела на мальчишку:

— Ты чего такой лохматый?

— Не твое дело.

— А у меня игрушки есть интересные. Вот не покажу тебе!

— Ну и не надо!

— Спать так рано завалился — ха-ха!

— Иди, иди отсюда, спать хочу, — пробормотал Бабу и заснул.

2

В мастерской Бабу приходилось трудно, Гауринатхам то и дело напускался на него с руганью. Однажды к мастерской подошла Ганги. Она наигрывала какую-то мелодию на губной гармошке.

— Где купила? — с завистью спросил Бабу.

— На ярмарке в Гудеме.

— И я себе куплю.

— А у тебя деньги есть?

— Найдутся.

— И я с тобой пойду! — оживилась Ганги.

— Отец тебя заругает.

— А он уехал.

Лицо Бабу просияло.

— Вот здорово. Тогда давай завтра!

Дети шли по дороге в Гудем, взбивая босыми ногами красную пыль. Бабу солгал девочке: денег у него не было. Ну да ладно!

Ярмарка привела обоих детей в восторг, такая разноцветная, как радуга!

— А вот и гармошки, давай купим! — воскликнула Ганги.

Бабу придирчиво повертел в руках губную гармошку:

— Сколько стоит?

— Три анны.

Бабу похлопал ресницами и изобразил серьезное раздумье.

— Ну, покупаешь? — спросила. Ганги.

— Подожди здесь. Сейчас вернусь.

Бабу смешался с толпой, пристроился за спиной хорошо одетого господина и осторожно запустил руку в его карман.

— Вор, вор! — закричал тот, схватив Бабу за руку.

Ганги увидела, что вокруг Бабу столпились люди, услышала звук пощечин. Через некоторое время плачущий Бабу выскочил из толпы. Вся рубашка его была в пыли.

— Больно побили? — сочувственно спросила Ганги.

— Ничего, — мужественно ответил Бабу.

Они поплелись домой по той же, покрытой красной пылью дороге. Бабу был мрачен и молчалив, как низвергнутый с престола раджа. Когда они дошли до здания мастерской, Ганги протянула Бабу свою гармошку:

— Возьми, поиграй!

— Не надо.

— Ну, возьми! — жалобно повторила Ганги.

— А ты отцу ничего не скажешь?

— Не скажу.

— Верно?

— Честное слово.

Бабу поднес к губам гармошку и заиграл на ней бойкую, живую мелодию. В такт музыке качались ветви деревьев сарви вдоль дороги.

3

Работа в столярной мастерской кипела. Знойный ветер обдувал разгоряченные лица рабочих. Сам Гауринатхам, обливаясь потом, распиливал и обстругивал доски. Бабу усердно заколачивал большие гвозди.

Вдруг Гауринатхам яростно накинулся на пильщика, I криво отрезавшего брус. «О чем ты думаешь, негодяй, ведь этот брус сотни рупий стоит!» Хозяин схватил работника за горло, у того почернело лицо. Гауринатхам с сожалением выпустил пильщика и, злобно сопя, вернулся к своей работе.

Бабу до смерти напугался. Ему было плохо. Горячий ветер обжигал тело, мучила жажда. Работа сначала казалась нетрудной, но скоро Бабу почувствовал, что она ему не под силу. Ладони у него распухли и болели. Гауринатхам неслышно подошел к Бабу и сильно дернул его за волосы.

— Гвоздь у тебя согнулся, не видишь, что ли? Ты, должно быть, спишь за работой? — прошипел он.

— Бездельник, сын осла! Разве так работают? — откликнулся Виранна.

— Руки распухли, — оправдывался Бабу.

— Эта работа не по тебе, — решил хозяин. — Иди принеси распиленные брусья с улицы.

Жара палила. Бабу хотелось плакать. Ноша была тяжелой. Мальчик покачнулся и упал. Гауринатхам и Виранна подбежали к нему.

— Очень тяжелые! — робко пожаловался мальчик, глядя на раскатившиеся толстые обрубки.

Гауринатхам с искаженным от гнева лицом замахнулся черной волосатой рукой, Бабу съежился, но тут раздался громкий крик Венканны:

— Эй, Бабу, тут твоя тетка пришла!

— Ну, ладно, — прохрипел Гауринатхам, — на этот раз сойдет тебе с рук… Подбери, что рассыпал!

Малакшми, едва увидев Бабу, начала отчаянно браниться:

— Ах ты негодник! Сбежал из дому и вестей о себе не подаешь!

Гауринатхам посмотрел на нее удивленно. Он думал, что Бабу сирота и никто на него прав не предъявит.

— Коли так, возвращайся к тетке, — заявил он мальчику.

— Не хочу… И дом и еда там поганые… Тетка дерется, и муж ее тоже…

— Вот как ты! — захлебнулась гневом Малакшми. — За мое добро… Мать проститутка, его маленьким бросила, отец умер. Мы приютили, а он…

Женщина ушла, Бабу снова стал собирать и носить обрубки. Солнце склонялось к западу, стало прохладнее.

— А ну, скажи, сколько мужчин твоя мать имела? — ехидно спросил у Бабу Виранна.

— Ах ты…! — грязно выругался мальчишка.

— Ну, сколько их было, скажи-ка? — не отставал тот.

Мальчик снова выругался. Виранна вдруг оскорбился и пошел на него со сжатыми кулаками. Бабу в испуге убежал.

— Эй, Ганги, дай мне поиграть немного на гармошке! — выкрикнул он у порога дома Гауринатхама.

— Не дам… это моя!

— Ты же мне подарила!

— Ты плакал, вот я и подарила… понарошку…

— У-у… Подлая… — пробормотал Бабу, убегая.

Вечером Ганги нашла Бабу спящим на земле под деревьями сарви.

— Дурак… Почему на земле спишь? — спросила она тоном старшей.

— Нечаянно заснул… — Бабу сел, протирая глаза. — Смотри, что у меня есть, — сказал он, доставая из травы старый ржавый серп.

— Зачем тебе? — удивленно спросила Ганги.

— Виранну зарежу, — захохотал Бабу.

— А у меня есть большой нож. Он, наверно, лучше.

— Верно?

— Ага.

— Пойдем, дай мне его, Ганги.

Дети направились домой с твердым решением убить Виранну. И как ни велика была обида Бабу, от сочувствия и поддержки Ганги ему стало легче на душе.

4

Гауринатхам не спускал глаз с Бабу, поминутно одергивал его.

«Когда буйволенка в телегу запрягут, он тоже поначалу упирается, — говорил он Виранне. — Палки попробует — и будет знать дорогу».

Нечесаный, красный от натуги, Бабу таскал обрубки брусьев. Его точила мысль о том, что он отказался от убийства Виранны.

— Убьешь — полицейские тебя в тюрьму посадят, — сказала ему Ганги. Бабу испугался.

Однажды, вернувшись домой, Бабу заявил Ганги:

— Твой отец — подонок!

— Почему? — рассердилась Ганги.

— Такие тяжелые брусья таскать заставляет. У меня все тело ломит, — разрыдался мальчик.

Ганги сказала:

— И верно, подонок. А знаешь, если пальмового вина выпить, то всякая боль проходит.

— Кто тебе сказал?

— Мой отец тоже ведь на работе устает. Так он каждый день напивается.

— А где вино достать?

— Говорят, Полерамма продает в переулке за храмом… Рупию ей дай — нальет…

— И ты пила?

— Зачем мне?

Бабу проснулся в полночь. Ломило тело, особенно болело плечо, на котором он таскал брусья. «Если бы выпить вина, — подумал он. — Рупию надо…»

Все в доме спали бесшумно, только Гауринатхам храпел. Бабу встал тихонько, подошел к сумке, висящей на стене, запустил в нее руку. Пол заскрипел…

— Что такое! — вскочил на ноги Гауринатхам. — Вор в моем доме! Ты что делаешь?

— Мне рупию нужно…

— Зачем?!

Бабу молчал. Гауринатхам схватил мальчика за шиворот и стал трясти его. Вдруг Бабу схватил палку и замахнулся на Гауринатхама. Тот от неожиданности выпустил мальчика.

— Ах ты щенок паршивый! Убирайся!

Бабу выбежал из хижины. «Возьми мою губную гармошку!» — закричала ему вслед Ганги. Бабу не откликнулся.

Через некоторое время в хижине все опали; грозно храпел во сне Гауринатхам. Кругом сгустилась тьма, i в этой тьме растворилась маленькая фигурка.

Вор

Луна светила тускло, и под деревьями было совсем темно. Гопалан вышел из черной тени, небольшой ноя блеснул у него на бедре. Он был уверен в себе и настроен решительно: ведь предварительно он опрокинул пару стаканов дешевого вина для храбрости.

Гопалан хотя и не учился в школе, однако был не глуп — в такие дела никогда не пускался очертя голову, а действовал по хорошо обдуманному плану.

В этом доме муж приходил поздно. Гопалан следил уже целую неделю и убедился, что тот каждый день засиживается в клубе за картами. Жена спала в комнатке при кухне, которая выходила прямо в большое двор. Там можно было укрыться в тени деревьев. Проникнуть в кухню Гопалан задумал следующим образом: он поскребется в дверь; разбуженная хозяйка подумает что это кошка, и приоткроет ее; тут Гопалан мигом просунет в щель нож и потребует у нее браслет или ожерелье, а потом скроется в саду.

Гопалан твердо полагался на свой план. Район был отдаленный от центра, время позднее — уже кончился последний сеанс в кинотеатрах, закрылись лавки и кафе, на улицах было совсем безлюдно, в домах — темно.

Моральные соображения ничуть не беспокоили Гопалана: он не считал воровство ни грехом, ни преступлением. В тюрьму, однако, попасть боялся, поэтому так тщательно обдумывал планы своих предприятий.

Облюбованный им дом в тусклом лунном свете был похож на гигантскую черепаху. В соответствии со своим планом Гопалан вошел во двор и по дорожке среди банановых и кокосовых деревьев подошел к дверям кухни. Из дома слышались голоса. Гопалан, удивленный, остановился. Разговор был резким. Гопалан решил переждать: может быть, это любовник, явившийся в отсутствие мужа, тогда он побоится задерживаться и вскоре уйдет. В доме заговорили еще громче. В голосе женщины слышался страх, мужчина сердился и чего-то требовал. Гопалан подтянулся на ветке дерева и, толкнув приоткрытую створку окна, спрыгнул в кухню. Теперь он ясно слышал слова:

— Не надо, послушайте меня…

— Отдай, добром говорю.

— Вы ведь все проиграли в карты. С самой свадьбы ни покоя, ни счастья. Все мое приданое проиграли, в доме ничего нет…

— Ты что мне лекцию читаешь, шлюха?! Отдай!

— Ведь только этот браслет у нас и остался. Что со мной будет? А с вашим сыном? Пожалейте хоть его! Да и куда вам еще идти — уже двенадцать часов. Мне одной в доме страшно. Ложитесь лучше спать.

Мужской голос зазвучал еще грубее, еще жестче:

— Отдавай, а не то придушу!

— Не отдам.

— Не отдашь?!

— Ни за что не отдам. Это из моего приданого, моя собственность.

И женщина продолжала умолять то нежно, то жалобно. Голос ее проникал в самое сердце Гопалана. Что за скотина ее муж!

— Это все, что у нас осталось. Землю, которую мне родные дали, вы продали и пропили…

Гопалан услышал звук удара, женщина заплакала.

— Ну, бейте!.. Убивайте… Все равно не отдам.

— Задушу тебя, шлюха!

Женщина громко зарыдала. Заплакал проснувшийся ребенок.

— Отдавай браслет, а то и щенка придушу!

Гопалану представилось, что мужчина душит несчастную и младенца. Он распахнул дверь и увидел у стены женщину, прижимающую к себе ребенка.

— Его не трогайте! Берите браслет!

Мужчина выхватил протянутый ему браслет, обернулся и увидел Гопалана.

— Ты откуда взялся?

Гопалан с силой ударил его в челюсть. Муж упал.

— Лежи, не двигайся! Браслет мне отдай!

Муж протянул браслет и откатился от Гопалана по полу. Жена стояла, испуганно прижавшись к стене.

— Бросай пить! Работать надо, семью кормить, а не обирать! Ворюга проклятый! — с ненавистью прошипел Гопалан поверженному пьянице. Тот ответил грязной руганью.

— А ну, заткнись!

— Не бейте его! — жалобно воскликнула жена.

Гопалан оглянулся на женщину. Она была тоненькая, маленькая, стройная. Совсем юная. Волосы кудрявые, в огромных глазах стояли слезы. Она испуганно смотрела на Гопалана.

— Возьми свой браслет, — грубо сказал Гопалан протягивая его женщине. Мужчина на полу зашевелился. Гопалан вынул из-за пояса нож.

— Узнаю, что ты у нее отнял браслет или побил опять, прирежу. А ты ничего не бойся, — обернулся он к женщине.

Она глядела на него со страхом и признательностью.

Гопалан снова засунул нож за пояс.

— А как вас зовут? — робко спросила женщина.

— Меня? Гопалан! — Он шагнул за дверь и скрылся в темноте двора.

Кольцо

Ой, девушка, как славно-то! Это за все прежние беды теперь воздаяние. Как это она хорошо придумала и как это кольцо чудесно сияет на ее пальце! Теперь и жизнь настанет другая, счастливая. А как она раньше тяжко жила — вспоминать не хочется! Только и делала, что чистила, подметала комнаты, получала вместе с руганью немножко риса — и скорей домой, а там пластом лежит больная мать и тоже ругается, отчего поздно пришла. В хижине темно, грязно, угарно, все тело болит от тяжелой работы… А почему ей не жить, как другие, счастливо, беспечно? Почему не носить шелковые сари, как дочь Пантуламмы? А какие у Раванаммы щеки тугие, так и блестят — небось творог да масло ест! В косу цветы вплетет, глаза сажей подведет и в кино с мужем отправится. А у нее-то никогда ни цветов, ни денег на кино… И мужа тоже нет!

Всегда душа ее была полна несбыточных желаний, волшебных фантазий! В детстве ей хотелось летать. Она любила петь, танцевать… Она часто сидела на краю поля и пела песни из кинофильмов. А все смеялись и называли ее сумасшедшей, дурочкой…

Ей хотелось носить нарядную одежду, украшения… Но мать отвечала, что у нее денег нет, а отец грубо бранился: получаешь два раза в день еду — и хватит с тебя!

Люди говорят, что у нее ни красоты, ни ума. А вот когда в доме своего хозяина Суббаи-гару[8] она украдкой смотрелась в зеркало, то казалась самой себе красивой: блестящая кожа, ясные глаза — в тысячу раз лучше, чем хозяйская дочь Аччемма! А если бы лицо мылом помыть да вплести в косу цветы, то куда до нее этой толстогубой Аччемме с ее маленькими глазками… И кому такая нужна? Так ведь мужчины только о деньгах и думают, вот и для такой уродины хороший муж нашелся… А на нее только бесстыдники на улице пялятся. Сын Суббаи, например… Раз в комнате за руку схватил, рупию серебряную сует, глаза горят — Лакшми совсем перепугалась. Хорошо, отец его вошел вдруг…

Нет, она не о таком мечтает. В детстве она часто слушала рассказы садху, святого аскета… Белобородый отшельник жалел бедную девочку и утешал ее сказками о том, как она вырастет красавицей, и прекрасный принц на белой лошади, проезжая через деревню, увидит ее и влюбится и увезет с собой, и будет она жить во дворце, есть вкусные блюда, носить драгоценности…

А разве такое не случилось с Ситой из их деревни? Увез ее парень в город, женился на ней, теперь та в богатстве живет. В деревню приезжала показаться — в шелковом сари, золотых браслетах!

— Найди мне тоже кого-нибудь, чтобы меня увез, Сита! — жалобно попросила ее Лакшми. Сита презрительно рассмеялась в ответ.

— Да чем я тебя хуже? — обиделась Лакшми.

— Да ты посмотри на себя! Приоденься сначала, кому нужна такая замарашка! — ответила Сита.

Но сколько бедная служанка ни работай, на хорошую одежду не заработаешь, думала Лакшми. У хозяйской-то дочери Аччеммы полным-полно сари! Да разве она подарит? А тут вдруг подвернулся такой случай — просто замечательный! Младший сын Суббаи приехал из школы. На пальце кольцо блестит, золотое! Лакшми подозвала его, заговорила, конфету сунула, незаметно кольцо сняла и спрятала. Суббая с женой ни о чем не догадались, решили — потерял… «Продам это кольцо — двадцать рупий получу», — подумала Лакшми. На эти деньги сари куплю нарядное. Вот тогда-то юноша, красивый, как принц, приедет в нашу деревню, увидит Лакшми и влюбится.

Только она за всякого не пойдет. Пускай будет и добрый, и богатый, и сильный. Пусть скажет: «Я тебя люблю, жить без тебя не могу! Выходи за меня замуж, Лачми!»[9]. Тогда она согласится, в город с ним уедет, как Сита. Если когда-нибудь увидит сына Суббаи, обольет его презрением! И его и других, которые ее ни в грош не ставили, нищенкой называли. Считали, что никто на ней не женится. Сингаду как ее обидел — она тогда совсем еще девчонкой была. Сначала обхаживал, а потом на другой женился. Она плакала, а он говорит: «Да на такой, как ты, жениться грех!»

Да, ее жених будет светлокожий, а волосы черные, кудрявые, роста высокого. Дом у него будет богатый, красивый. Пока не женится, Лакшми ему и дотронуться до себя не даст. Зато потом… В косу цветы вплетет, во дворе будет сидеть, петь песни… Он сзади подойдет, зажмет ей глаза ладонью. К себе повернет, в щеку поцелует. И она его тоже за щеки притянет, поцелует! Каждый день она будет мыться душистым мылом. Запах-то какой! Недавно она стянула обмылок у зятя Суббаи-гару и помыла руки и лицо. Такой аромат был, что саму себя целовать захотелось! А кожа, как шелк, заблестела.

Так мечтала семнадцатилетняя девушка-служанка, сидя весной на опушке манговой рощи, вдали от своей деревни. В грязной, рваной одежде, со свалявшимися волосами, она уносилась в воображении далеко от настоящей тяжелой жизни. У всех бедняков и несчастных есть свои мечты, да мало кто верит, что они сбудутся. Лакшми верила, поэтому ее и считали в деревне дурочкой. Такие, как она, живут так, словно, зажмурившись, бегут по плохой дороге: если на пути яма, тут в нее и угодят.

Лакшми размечталась и не сразу заметила, как к ней подошел Нараяна. Кожа смугло-золотистая, рубашка белая, шелковая, брюки белые, сандалии черные. Волосы густые, зачесаны назад. До чего хорош — с хозяйским сыном и не сравнить, красивее даже, чем Сингаду. Похоже, что образованный. Сел рядом с Лакшми. Она смотрела на него и невольно улыбалась.

— Ты откуда? — спросил он.

— Что?.. — не сразу поняла Лакшми. Она еще не очнулась от грез. Опустив глаза, она начала вертеть кольцо на пальце.

— Как тебя зовут? — снова спросил Нараяна.

Лакшми снова робко улыбнулась и не ответила.

— Ты почему здесь сидишь? Не знаешь, чья эта роща? — сурово спросил Нараяна.

— Я не знала, бабу… Случайно сюда зашла… — испугалась Лакшми.

Вряд ли он на ней женится, такой сердитый.

Нараяна кашлянул и посмотрел на девушку мягче. Она обрадованно улыбнулась.

— Ну, как же тебя зовут?

— Лачми…

— Из какой ты деревни?

— Вон оттуда…

— Что ты делаешь?

Лакшми моргнула и растерянно посмотрела на Нараяну.

— Бедняжка, ты, наверное, служанка? — сочувственно спросил он.

Лакшми кивнула.

Нараяна потрепал ее по щеке.

— Да ты красивая!

Лакшми вся так и засветилась.

— Иди-ка сюда! — потянул он ее за руку в рощу.

— Зачем?

— А то увидят.

Лакшми побледнела.

— Нет, не пойду…

— Денег дам, иди.

За кого он ее принимает? Она-то думала, он признается ей в любви, пообещает жениться.

— Нет, я не такая… Не пойду.

— Так чего ты сюда притащилась? — сердито спросил Нараяма.

— Чтобы замуж выйти… — невинно ответила Лакшми.

— За кого? — изумился Нараяна.

— За красивого. За богатого. Которого полюблю…

Теперь Нараяна все понял. Он снова подвинулся к ней и нежно сказал:

— Так за меня и выходи, Лакшми!

— За вас?..

— Да.

— Правда?

— Ага…

— Поклянешься?

— Поклянусь!

— А то, как Сингаду…

— Кто такой Сингаду?

Лакшми рассказала.

— Нет, нет! Я не такой! Я за тебя умереть готов! Я тебя люблю, женюсь на тебе. Молиться на тебя буду!

— Правда? — прошептала Лакшми, глядя на Нараяну огромными сияющими глазами.

— Грамоте тебя научу!

— Ох!

— Танцевать научу!

— Ой, как хорошо!

— Ну, когда же мы поженимся? — спросил Нараяна.

— А разве мы не поедем в город? — спросила Лакшми, вспомнив Ситу.

— Ну, конечно, поедем, — отозвался Нараяна, — я ведь там и живу.

— А что вы в городе делаете?

Нараяна ответил не сразу. Как объяснить этой деревенской простушке? И в отеле служил, и мойщиком автомобилей работал, и по карманам лазал.

— Я — шофер.

— Что?

— Правлю такой повозкой с мотором — автомобиль называется.

— Правда?

— Ну да.

— А денег много зарабатываешь?

— Хорошо зарабатываю, хватит нам с тобой.

Лакшми счастливо улыбалась.

— Буду тебя по городу на автомобиле возить, — сказал Нараяна, прижимаясь к Лакшми, но она отодвинулась.

— А когда в город поедем?

Внезапно Нараяна увидел колечко на руке у девушки.

— Откуда у тебя это кольцо?

— Это мое… — пробормотала девушка.

— Неправда. Не обманывай меня!

— Мое, мое…

— Правду скажи… А то полицейские за тобой придут!

Лакшми все рассказала.

— Сумасшедшая, что же ты его на пальце носишь! Отдай мне, я завтра его переплавлю и продам, а деньги тебе принесу, — сурово сказал Нараяна.

— Я думала, красивую юбку куплю… — жалобно протянула Лакшми.

— Юбку? Куплю юбку. Конечно, нельзя тебе в город в такой одежде. Люди засмеют.

Лакшми неуверенно протянула ему кольцо.

— А ты на мне женишься?

— А как же, я ведь поклялся.

Лакшми кивнула, свято веря в нерушимость клятвы.

— А когда ты вернешься?

— Сегодня ночь где-нибудь переночуй, а наутро жди меня возле храма. Я все сделаю и приеду с деньгами. Сядем на поезд и поедем в Бомбей.

— Нет, не хочу.

— Почему?!

— А Сита в Мадрас уехала!

— К черту Мадрас! Бомбей тоже большой город, хороший.

Лакшми подумала.

— Завтра у храма?

— Да!

Лакшми кивнула. Фигура Нараяны скоро исчезла в сгущающихся сумерках. Лакшми побрела к храму. Голода она в своем смятении не чувствовала.

* * *

Шесть часов утра… Семь… Восемь… Поднялось солнце, стало жарко. Лакшми хотелось есть, но ей было приятно сидеть под смоковницей, глядя на окружающий простор, следя за полетом птицы над башенкой храма, вдыхая нежный запах каких-то цветов… Смутно вспоминалась мать, почудились хозяйские окрики Суббаи-гару.

Жрец Гаварая спросил, кто она и зачем здесь сидит. «Я иду в Боммай[10], только вот передохну», — ответила она. Тревога закралась в душу. Нараяны не было. Неужели обманул? Сердце забилось от страха. Нет, нет, обязательно придет! Как он нежно на нее глядел! А шея в вырезе белой рубашки какая красивая! А как целует — крепко-крепко!

От канала шли женщины во влажных сари, с кувшинами на плечах. В храме началось богослужение. Лакшми поднялась, чтобы войти в храм, и увидела перед собой Суббаю-гару и полицейского. Лакшми рванулась в сторону.

— Стой, воровка! — крикнул полицейский и схватил ее за руку.

— Отдай кольцо! — сурово сказал Суббая-гару.

— Какое кольцо?.. — спросила Лакшми слабым голосом.

— Стукни ее как следует! — сказал Суббая-гару полицейскому. Тот огрел Лакшми дубинкой по спине.

— Где кольцо, говори!

— Не знаю, — прошептала Лакшми. Полицейский снова ударил ее, Лакшми закричала. Собрались люди. Одни издевательски смеялись, другие брезгливо отворачивались.

— А ну-ка, пошли в участок! — заявил полицейский.

Лакшми тоскливо смотрела на дорогу, надеясь увидеть Нараяну, но его не было. Она зарыдала и упала на землю. Полицейский и Суббая-гару подняли ее.

Два месяца Лакшми находилась в тюрьме, а о Нараяне ничего не было слышно. Скверная пища, сырая камера.

Она часто плакала, началась лихорадка. Снились страшные сны, будто едет она с Нараяной в «Баммай», на ходу поезда он выталкивает ее из вагона. Она с криком просыпалась.

Однажды ее окликнули: «Лакшми!» Она озиралась в темной камере, как совенок, — никого не было. «Лакшми, вот же я!» — И она увидела у решетки окна улыбающегося Нараяну.

— Это я, твой Нараяна, Лакшми!

— Как ты пришел сюда?

— Вчера меня взяли.

— За что?

— Я в мастерской по ремонту велосипедов работал. Понадобились деньги, колесо продал. Вот полицейские меня сюда и доставили, — смеясь, рассказывал Нараяна.

— Так тебе и надо, — с горечью сказала Лакшми.

— Подумаешь, велика важность: пятый раз сюда попадаю, девушка, — гордо заявил Нараяна. — А тебе спасибо, кольцо твое я за двадцать рупий продал, погулял вволю!

— Ах ты подлец! — закричала Лакшми.

— Не бранись, девушка!

— Несправедливо это, несправедливо! Отольются тебе мои слезы.

— Весь мир на несправедливости стоит, Лакшми. Ты ведь тоже кольцо украла. А я у тебя украл.

— Уходи, мерзавец!

— Куда я пойду? Отсидеть придется. Вот выйдем из тюрьмы, женюсь на тебе. В Бомбей поедем.

Лакшми даже задохнулась от гнева.

— А пока вот тебе поцелуй! — И Нараяна чмокнул губами.

Лакшми швырнула в окно кувшин, он разбился о решетку. На шум выскочил полицейский и увел Нараяну. Лакшми уронила голову на колени и горько заплакала. Ее рыданиям вторил издевательский смех Нараяны.

Лучик надежды

Венкатешварлу до часу дня слонялся по улицам, но нигде не смог достать ничего съестного. Голод, слабость и полуденный зной совсем доконали его. Он вошел в лавку и уже открыл было рот, чтобы попросить у хозяина хоть немного риса, но вместо этого спросил:

— Сколько стоит мешок?

Хозяин лавки недоверчиво оглядел Венкатешварлу, но все же ответил:

— Восемьдесят рупий.

— Вот как? — Венкатешварлу повернулся и вышел.

Он присел на ступеньках сатрама[11], с завистью глядя, как нищие варят себе рис. Венкатешварлу закрыл глаза. В детстве хоть мать утешала его. А теперь… Жена ругается, дети молча смотрят голодными глазами. Он страдал не столько от голода, сколько от сознания своей никчемности. Но у него не оставалось сил даже расплакаться. Слезы лишь изредка скатывались у него по щекам — так беззвучно умирает дождевой червяк, раздавленный грубым сапогом.

Венкатешварлу вытер глаза, встал, дошел до моста, прошел берегом канала и повернул назад. Он боялся возвращаться домой с пустыми руками. Уж лучше бы все они — и жена, и пятеро детей — умерли наконец с голоду. Тогда бы никто больше ничего не требовал от него, не смотрел бы с укором.

Но они были живы. Подстелив под себя край сари, жена лежала у двери на полу. Когда Венкатешварлу вошел, она приоткрыла глаза, устало взглянула на него и снова закрыла. «Уф, пронесло», — облегченно вздохнул Венкатешварлу.

Старшая дочь, Джая, сидела, прислонясь к стене, взгляд ее отрешенно блуждал по крышам соседних домов. Младший сын Венкатешварлу спал у нее на коленях; остальных детей не было видно. Тихонько, чтобы дочь не заметила его, Венкатешварлу проскользнул во двор. Он достал из колодца воды, умылся и присел под деревом.

Силы с каждой минутой покидали беднягу. Колодец, дерево, ворона, сидящая на дереве, — все закружилось у него перед глазами. «А вдруг это конец?» — испугался он. Мысль о смерти не раз приходила ему в голову, но умереть так внезапно, не успев ничего обдумать, казалось ему кощунственным. «Я кретин, чертов кретин… — в отчаянии говорил он себе. — Почему я не попросил этого лавочника? Может быть, он дал бы мне хоть горсточку риса. Почему я не смог попросить? Потому что я никчемный, ни на что не годный дурак. Нищие ведь как-то живут, ослы, вороны тоже еду себе находят. Один я не могу ничего».

Неожиданная мысль пришла ему в голову. Почему все-таки жена промолчала, а не набросилась на него, как обычно, с руганью? Наверно, они поели, а он… Венкатешварлу встал и бесшумно прокрался на кухню. В кастрюле был рис! Венкатешварлу торопливо смешал его с подливкой и уже собирался запихнуть в рот, как открылась дверь и в кухню ворвалась жена. Она подбежала к нему и схватила за руку.

— Утром клялся, что без риса не вернешься! — закричала она. — А сам? Ты же знаешь, что мы с детьми с голоду помираем! Бедняжка Джая все утро попрошайничала по соседям. Если бы не она, мы бы уже околели тебе на радость! Сын пошел за простоквашей, на минутку от еды отошел, так ты пробираешься, словно вор, и его долю сожрать хочешь! Родного сына объедаешь!

Она разрыдалась. Венкатешварлу не мог видеть слезы жены. Его охватило чувство жалости к ней. Он помнил, какой милой и спокойной была она в первые годы после свадьбы, и понимал, почему она так изменилась. Он хотел утешить ее, сказать что-нибудь ласковое, но не смог подыскать нужные слова и молча вышел.

Венкатешварлу снова пошел к сатраму. Нищие сидели на полу и оживленно болтали о своих делах. Вокруг были разбросаны их пожитки. Грязная, драная одежда, спутанные волосы, бесстыдно выставленные напоказ уродливые тела — пиявки, кишащие в грязной луже. Венкатешварлу взглянул на свою одежду. Она мало чем отличалась от рубищ нищих. А ведь они как-то существуют! Откуда у них эта жажда жизни? Безрукие, безногие, ползают они по мостовой, выпрашивают милостыню, страдают, но живут. Чем больше Венкатешварлу думал об этом, тем яснее понимал, что все это подобие жизни. Кто-то одурачивает людей, ловит их на крючок, словно рыб, и держит в воздухе, заставляя нестерпимо мучиться, и лишь изредка окунает их в воду, создавая иллюзию жизни.

Венкатешварлу горько вздохнул. Он решился умереть. Жизнь была слишком тяжела и беспросветна. Он не в состоянии кормить свою семью. Он ничего не может. Зачем бог создает таких беспомощных, не приспособленных к жизни людей? Венкатешварлу прислонился к стене сатрама, закрыл глаза и задумался.

Все несчастья начались тогда, когда его выгнали с работы. Пока он работал учителем в школе, они еще как-то сводили концы с концами. Но он же дурак, кретин! Не будь он последним дураком, разве стал бы он дергать инспектрису за сари? Кто после этого поверит что у него не было дурных намерений? Инспектриса всегда улыбалась, разговаривая с ним, даже приглашала в гости, и он решил, что нравится ей. Но однажды раздав ученикам задания, он задремал в классе. И тут как на грех, вошла инспектриса. Ну и разоралась же она! «Разве вы можете быть воспитателем детей! Я сообщу о вас начальству…» Он перепугался, побежал за ней умоляя ничего не говорить, а она словно не слышала Тогда-то он и схватил ее сзади за сари, желая остановить и попросить прощения. Но он дернул так сильно что край сари свалился с плеча. Все остолбенели. «Негодяй», — бросила она и ушла. Так закончилась его работе в школе.

Разумеется, Венкатешварлу прекрасно понимал, что так поступать нельзя, но от волнения потерял голову. Такой уж он невезучий. Потому-то все, начиная с жены считают его ничтожеством.

Он несколько раз находил себе частные уроки, но ни один ученик не занимался с ним долго. Какие только работы он не перепробовал, однако нигде удержаться не смог. Устроился продавать билеты у кинотеатра, но скоро его уволили. Ходил по домам, разносил лепешки, да никто их не покупал. Не было, вероятно, в нем ловкости, которая необходима торговцу. В конце концов жена пошла служить кухаркой, но тут все соседи ополчились против него: «Лучше милостыню просить, даже воровать, чем жену к чужим людям в услужение посылать». Что же, в отчаянии он решился и на это. Пошел по деревням с протянутой рукой, но все лишь смотрели подозрительно и советовали убираться подобру-поздорову. Тогда он отправился на станцию, ходил по перрону, присматриваясь и не зная, как взяться за дело. Наконец собрался с духом, протиснулся в толпе перед входом в вагон и засунул руку в чей-то карман. Его тут же и схватили! Не случись поблизости знакомого — учителя из школы, в которой он когда-то служил, — избили бы до полусмерти. К счастью, учитель сумел убедить разъяренную толпу, что такой человек, как Венкатешварлу, не может украсть…

Ему сорок лет. Он перепробовал все, даже то, что явно не подходило ему ни по характеру, ни по образованию. Но на него сыпались все новые беды. Сколько он так еще протянет? Чем может он помочь семье? Венкатешварлу погружался в темные волны отчаяния.

Венкатешварлу дремал, прислонившись к стене сатрама, когда услышал, что кто-то зовет его.

Он открыл глаза. Старший сын стоял рядом:

— Мама зовет.

— Зачем?

— Лепешки есть.

Жена ждала его у входа.

— Иди скорей. Для тебя есть четыре лепешки, — радостно сказала она. — Нурамма пригласила нас. Мы все наелись. Теперь до завтра можно не беспокоиться. А эти лепешки мы незаметно для тебя спрятали, чтобы ты тоже поел.

«Как в этой измученной душе смогла сохраниться такая доброта?» — благодарно подумал Венкатешварлу, засовывая в рот кусок. Он так быстро проглотил свою долю, что даже не успел почувствовать их вкуса. Венкатешварлу запил их водой. Было уже темно. Сквозь ветки дерева проглядывали две звездочки. Из соседнего дома слышалась песня. Темнота и музыка словно растворяли его в себе. Венкатешварлу забылся сном.

Жена потрясла его за плечо:

— Уже девять, а Джая еще не вернулась!

— Угу, — недовольно пробурчал он.

— Тебе словно и дела до этого нет. Родная дочь пропала!

Опять ругается. Вечно одно и то же. Раз позаботилась о нем и снова кричит. Понятно: столько голодных детей! Они иссушили ее бедное сердце, оно окаменело, и теперь она, бросается на него, собственного мужа.

— Ей уже семнадцать, взрослая девушка, а что она в жизни видит? Ходит по домам, еду выпрашивает, с братьями возится, по хозяйству помогает. Разве легко это? Вот она и уходит. Что мне делать, скажи! Я даже кухаркой никуда устроиться не могу. — Она снова расплакалась.

У Венкатешварлу защемило сердце. Ему захотелось утешить жену, и он решил сказать ей о своем намерении умереть. Но испугался: вдруг она и в самом деле обрадуется? Это отравило бы его последние минуты.

В дом вошла Джая. Жена вытерла слезы и пошла к ней. Венкатешварлу смотрел в темноту и размышлял. Если бы удалось выдать Джаю замуж, может, хоть она была бы счастлива. Ее нельзя назвать красавицей, но сейчас она в расцвете юности, высокая, стройная. Однако кто женится на дочери такого неудачника? Разве что какой-нибудь вдовец? Впрочем, он горсточку риса достать не может, что уж о женихе мечтать!

Рядом пробежала мышь. Это было последнее, что он заметил. Венкатешварлу спал.

* * *

Венкатешварлу два дня не появлялся дома. Он не знал, что за это время его младший сын заболел, у него поднялась температура, потом начались рвота, судороги. Джая отвезла брата в больницу.

Когда Венкатешварлу вошел в дом, жена лежала ничком на полу и плакала.

— Поесть дашь? — как ни в чем не бывало, спросил он.

Прежде он вел себя иначе: покорно ждал, пока его позовут, или молча ложился спать. Ее взорвало: она чуть жива от страха за сына, а он…

— Мерзавец!

Она вскочила. Глаза ее горели, волосы растрепались. Она схватила миску и бросила в него.

Миска пролетела мимо и с грохотом ударилась о дверь. Венкатешварлу оцепенел.

— Сыночек мой! — Жена повалилась на пол, захлебываясь от рыдания.

«Должно быть, сын умер», — испугался Венкатешварлу. Ему сразу представилось, что его семья набрасывается на него с криками: «Ты убил его!», что приходит полиция и тащит его в тюрьму. Он повернулся и ушел.

Всю ночь Венкатешварлу бродил по улицам, время от времени присаживаясь отдохнуть. Куда бежать? От кого? Последнее его убежище — смерть. Только она даст ему покой, разрешит все его проблемы. Под утро он дошел до сатрама и лег. Все равно это не жизнь. Нет смысла влачить это жалкое существование. Завтра он положит голову под поезд.

Венкатешварлу проснулся оттого, что прямо ему в глаза светило солнце. Нищих уже не было. Венкатешварлу решил в последний раз взглянуть на детей. Он дошел до поворота на свою улицу и остановился. У него не хватало мужества идти дальше. А что, если жена не впустит его в дом? Он увидел, что по улице идет его старший сын, и окликнул его:

— Что, брат жив или умер?

— Жив. Его уже взяли из больницы, — ответил сын и пошел дальше.

«Все равно не пойду», — решил Венкатешварлу и повернул к сатраму. В детстве, если он заболевал, родители ухаживали за ним, кормили, утешали. А теперь кто о нем позаботится? И опять ему стало жаль себя.

В полдень служитель сатрама принес ему два банана. Он съел их, выпил воды и сел, прислонившись к стене. Близился вечер, и все больший страх охватывал его. Он должен покончить с собой. Это неизбежно. Он сидел, сжав зубы и закрыв глаза, и в который раз перебирал свою жизнь: детство, женитьба, дети, школа… Мимо сатрама шла погребальная процессия. Венкатешварлу отвернулся. Его снова начал мучить голод, и он с облегчением подумал о предстоящей смерти.

Когда стемнело, Венкатешварлу встал. Остался еще час до прихода поезда, до его смерти. Он миновал мост и вышел на тропинку в поле. Отсюда до станции больше мили, никто не увидит его. Если положить голову на рельсы там, где дорога делает поворот, то не заметишь, как подойдет поезд. Венкатешварлу решительно шел вперед.

Розовые облака постепенно темнели, жалобно стонал ветер, доносились неясные крики птиц. Природа словно торопила его.

— Эй, Венкатешварлу, погоди!

Сзади его догонял Сурьянараяна на велосипеде. Венкатешварлу остановился. Сурьянараяна был учителем в школе, в которой когда-то служил Венкатешварлу.

— Куда это ты? — спросил Сурьянараяна.

Венкатешварлу промолчал.

— Ты что, совсем из ума выжил? — сердито сказал Сурьянараяна.

Венкатешварлу непонимающе посмотрел на него.

— Ты всю нашу касту позоришь! Теперь из-за тебя нам и на улицу показаться стыдно будет! Совсем дочь распустил. Я сам видел, как она из гостиницы «Сурья» выходит, а тут Венкайю проходил, он-то мне и рассказал, что она с каким-то агентом за пятнадцать рупий сговорилась. Я так и остался стоять посреди улицы. Уж лучше голову под поезд положить, чем видеть, что родная дочь… Стыда у тебя нет!

Сурьянараяна с отвращением плюнул на землю, вскочил на велосипед и уехал.

Венкатешварлу минут пять остолбенело смотрел вслед удаляющемуся Сурьянараяне. Потом на его лице медленно стало появляться что-то похожее на улыбку. И вдруг он громко расхохотался. Его охватила безумная радость, захотелось обнять кого-нибудь, поделиться своей удачей. Наконец-то ему повезло. Теперь можно и не умирать!

Венкатешварлу весело и довольно шатал назад. Усталость его как рукой сняло. У дома никого не было видно. Он заглянул в комнату: жена и дети спали. Вот как! О нем никто и не подумает! Словно забыли, что он есть на свете…

Венкатешварлу, надувшись, уселся под деревом.

Небо было совершенно темным, и только две звездочки по-прежнему светили сквозь ветки дерева.

— Папа, иди есть!

Венкатешварлу поднял голову: младшая дочь. Она наложила ему полную тарелку риса, дала папар, подливку… Ой, как вкусно! Впервые за долгое время Венкатешварлу наелся до отвала. Посреди ночи Венкатешварлу проснулся и радостно ощутил давно забытое чувство приятной тяжести в желудке. Ему хотелось разбудить жену и поболтать о каких-нибудь пустяках или послушать музыку. Он замурлыкал песенку. И вдруг он вспомнил, что даже не сказал спасибо старшей дочери, благодаря которой он испытывает сейчас это блаженство. Но как это сделать? Нельзя же подойти к ней и сказать: «Дочка, я так рад!» Но нельзя и не поблагодарить ее. Он огляделся. Джаи в комнате не было. Венкатешварлу выглянул во двор. Еле видная в свете луны, дочь сидела под деревом, уткнув лицо в колени. Венкатешварлу шагнул было к ней, но услышал тихий плач. Минуту он растерянно глядел на нее, потом повернулся и пошел в дом. «Не сейчас. Когда-нибудь в другой раз», — подумал он, лег и закрыл глаза.

Содум Джаярам

Идеализм и житейская мудрость

Я из таких людей, для которых молоко всегда белое, а сажа черная. Потому-то я нередко попадаю впросак, оцениваю людей неверно. Наивность, конечно, не смертельный грех, но беда в том, что без посторонней помощи я своих ошибок не пойму. Много раз мой приятель Нараяна раскрывал мне глаза на истинную природу вещей и людей. Вот уж кто не ошибется в жизни! Бывалый человек! Житейской мудрости у него в избытке. Об остальных его качествах суждения разноречивы. Такие люди, как судья, главный врач, муниципальный советник, как зайдет речь о Нараяне, просто исходят восхищением: «Молодчина! Любое дело ему можно поручить — все будет исполнено!»

Людишки пониже рангом отзываются о Нараяне по-другому: «Ну и пройдоха, ну и мошенник…» Но зачем принимать в расчет болтовню таких людей! В наше-то время! Да ведь те же самые, которые ругают Нараяну, обращаются к его услугам, если надо провернуть какое-либо дело у власть имущих. Я расскажу о небольшом случае, который лишний раз убедил меня в непогрешимости житейской мудрости Нараяны.

Однажды я сидел, углубившись в запутанный судебный иск, когда Нараяна, как всегда веселый и громогласный, ворвался в мою комнату.

— Эй ты, почтенный адвокат, собирайся-ка, поедем в Рамапурам.

— Это с какой стати? — недовольно спросил я.

— Я своему сыну там невесту присватал, надо окончательно договориться. Живей заводи свой джип.

Здесь надо кое-что пояснить. Я вовсе не был близким другом Нараяны, готовым помочь в любой момент и чем угодно. Однако мне было ясно, почему он решил воспользовался моим джипом: Нараяне выгодно приехать на смотрины в машине — это сразу повысит его акции в глазах невестиной родни. А я в долгу перед Нараяной за то, что в начале моей адвокатской практики он рекомендовал меня богатым клиентам. Помощь ловкого человека — неоценимая вещь. Нараяна прекрасно знал, что ни один знакомый не откажет ему, рассчитывая в дальнейшем на его услуги. На этом и основаны теперь отношения между людьми — на взаимной выгоде, а не на любви и приязни.

В три часа дня мы отправились. До Рамапурама было недалеко, часа полтора езды, и мы рассчитывали в тот вечер вернуться домой. Но тут начался дождь, джип забуксовал, и мы прочно завязли в грязи возле какой-то деревни. Уже темнело.

— Что делать, Нараяна? — с досадой спросил я.

— Переночуем в этой деревне, а утром поедем дальше, — ответил он.

Несмотря на дождь, к машине подошли жители деревни. Не обращаясь к нам, они невозмутимо беседовали между собой. Наконец появился каранам[12], который встревоженно спросил нас:

— Вы из налогового управления?

Получив отрицательный ответ, он тотчас удалился. Никому не было дела до нашего бедственного положения. Нараяна вышел из джипа и обратился к худому, долговязому крестьянину:

— Вы видите, сейчас джип не вытащить, к утру подсохнет, тогда легче будет. Где бы нам переночевать и молока выпить, что ли. Ужина не надо…

Долговязый проявил сочувствие:

— Да, конечно… Ночевать можно у Рамеша-гару, он все для вас сделает…

— А где его дом? — спросил Нараяна.

— Пойдемте, я вам покажу!

— Кто такой, этот Рамеш-гару? — спросил по дороге Нараяна.

Наш проводник воззрился на него с таким удивлением, как будто Нараяна спросил, кто такой Махатма Ганди.

— У нас тут все его знают, — сказал он. — Вряд ли найдется в наших краях другой такой бессребреник, настоящий слуга народа! Он даже и не женат, знаете.

Очевидно, наш проводник считал, что служение народу предполагает безбрачие.

— В самом деле? — вежливо удивился Нараяна.

Мы вошли в дом Рамеша-гару; хозяин сидел у лампы и читал. Он приветливо поздоровался с нами. Услышав о наших обстоятельствах, он пригласил нас переночевать и хотел приготовить ужин. Но мы поняли, что в доме нет служанки, и не позволили хозяину разжечь кухонный очаг. Тогда он принес два стакана молока. Завязался разговор, который, как водится, перешел на политику. Рамеш-гару ругал и конгрессистов и коммунистов.

— Вот Махатма Ганди показал истинный путь служения народу, чтобы слово с делом не расходилось, — закончил он.

— Какая же партия вам нравится, Рамеш-гару? — спросил Нараяна.

— Все эти партии стране ни к чему. Нужны люди, которые бы служили народу, не думая о себе, — заявил он.

Нараяна заспорил с ним, а я склонен был согласиться. В самом деле, побольше бы бескорыстных людей, и стране была бы польза.

Наша беседа была прервана приходом нескольких крестьян. Рамеш-гару встал, накинул верхнюю одежду и оказал нам:

— Ложитесь, отдыхайте! А я пойду на митинг.

— И мы с вами! — встрепенулся неугомонный Нараяна.

Мы отправились вслед за крестьянами, один из них нес фонарь. По дороге Рамеш-гару рассказал нам, что митинг созывается для дополнительного сбора средств на строительство школы. Рамеш-гару удалось собрать уже пять тысяч, строительство было начато, но, чтобы завершить его, нужно было еще тысячи четыре.

«Да, — подумал я, — если в каждой деревне Индии найдется такой энтузиаст, как Рамеш-гару, то за будущее страны можно не беспокоиться». Я высказал свою мысль вслух; Рамеш-гару был польщен, но смутился.

— Я только следую своей дхарме, — возразил он, — не за что меня хвалить. Здешние жители меня восхваляют, даже школу хотят моим именем назвать. Но мне не слава нужна, а помощь. А помогать никто не хочет. Самые богатые землевладельцы ничего не дали на школу. Как тут быть?

Рамеш-гару обратился к собравшимся жителям деревни с горячей и убедительной речью, но результат был плачевный. Все помалкивали, переглядывались между собой, а на подписной лист смотрели как на гадкую гусеницу. Тут случилось нечто совершенно неожиданное: на помост вскочил мой друг Нараяна и произнес короткую, но пламенную речь, закончив ее обещанием предоставить необходимые деньги. «Только пусть школа будет названа моим именем», — заявил он.

Изумленные жители деревни зашептались между собой, а я не знал, что думать: Нараяна или сошел с ума, или у меня галлюцинации. Я знал, что Нараяна вовсе не такой богач, чтобы с ходу выложить четыре-пять тысяч.

Рамеш-гару первый пришел в себя и заговорил спокойно и внушительно:

— Уважаемый Нараяна! Вы — замечательный человек, и мы счастливы, что нам выпала честь знакомства с вами. Стране нужны такие люди, как вы. Идите, отдыхайте, а нам здесь надо еще кое-что обсудить. Утром обо всем договоримся.

— Ты чего так разошелся? — спросил я Нараяну, укладываясь спать. — Где деньги-то возьмешь?

— Там видно будет, — хитро улыбнулся Нараяна. Через пять минут он уже беззаботно похрапывал.

Наутро, когда мы пили кофе, пришли каранам и несколько крестьян. Они почтительно отказались от дара Нараяны.

— Вы горожанин, приезжий, посторонний человек здесь, — оказал Рамеш-гару. — Если школа будет построена благодаря вашей щедрости, это будет позором для нас. Мы сами должны оправиться с нашими трудностями. Так мы решили вчера вечером…

— Ну что ж, главное, чтобы школа была построена, — согласился с ним Нараяна.

Все жители деревни собрались нас провожать. Джип мгновенно вытащили, и мы отправились.

— А как бы ты раздобыл деньги, если бы они не отказались? — спросил я по дороге, сидя за рулем джипа.

Нараяна усмехнулся:

— Никакого риска не было. Я знал, что так случится, почтенный господин адвокат! Такие идеалисты, как этот Рамеш-гару, все хотят сделать своими руками, без чужой помощи. А как охотно эти простаки помогли нам после моего широкого жеста!

Педдибхотла Суббарамая

Под знаком Шани[13]

— Да что ты увязался? Преследуешь меня, словно Шани! Сказано: и сегодня и впредь без твоих услуг обойдусь! Не трогай мой велосипед! Ступай прочь! Опаздываю из-за тебя! — кипятился Перишастри.

Я стоял совершенно растерянный. Перишастри вскочил на велосипед и уехал.

Невыносимо палило солнце, с самого восхода его лучи обдавали жаром, будто горящие в печи дрова. Ветер совсем стих и до вечера не шелохнул даже листочка.

Тяжело вздохнув, я пошел к храму, расстелил пайпанче[14] и лег в тени деревьев. Надо мной в ветвях чирикали воробьи. Напротив храма, у киоска с газированной водой, пил воду мальчик лет десяти. Бедняга! Еще месяц назад отец этого ребенка был здоров, ни на что не жаловался. Про таких говорят: крепок, как камень. И вот тебе — совсем неожиданно умер. Мальчик был мал и не мог совершить погребальные обряды. Перишастри поручил мне заняться этим, и я заработал на этом деле около двадцати пяти рупий.

Однако что же мне теперь делать? Со вчерашнего дня во рту ни крошки. Вот уже пять-шесть дней в доме инспектора происходит грахашанти[15]. Вчера была пурнахути[16]. Перишастри удалось убедить инспектора и его родных, что они недостаточно умилостивили планеты, поэтому их желания не исполняются. И вот так он выманил у них навадханьялу[17] и деньги. Есть у этого Перишастри сноровка, ничего не скажешь… Если во время обрядов он и совершит оплошность, то не покажет виду, и у окружающих создается впечатление, что все идет как надо. О, Перишастри палец в рот не клади! Дай ему в руки куриное яйцо, он из него волосы вытянет.

Когда принимали навадханьялу, разгорелся спор. Пшеницы сейчас на рынке не найти, поэтому Перишастри и Нарасимха повздорили, каждый из них норовил взять зерно себе. Смолчи я, все обошлось бы хорошо. Сам не знаю, что на меня нашло, я не удержался и вставил словцо в их перебранку. У Перишастри лицо перекосилось. Он вытаращил на меня глаза и прорычал:

— И этот туда же! Не твое это дело! Помалкивай лучше, знай свое место.

Я испугался и замолчал. Потом очередь дошла и до меня. Мне нужно было принять шаниданам и мрутьюнджаяданам[18]. Должен сказать, что в этом деле нет мне равных. Вот уже лет семь-восемь в этом небольшом городе никто, кроме меня, этим не занимается. Я вошел в дом, слегка встряхнул пайпанче, накинул его на плечи и сел. Хозяева дома, обмыв мои ноги, положили, передо мной на тарелке из листа банана шаниданам — немного риса, семена кунжута, одну рупию… Приняв шаниданам, я произнес:

— О господин, будьте счастливы вы и ваши дети! Да обретете вы все богатства. Бог злосчастия не будет стоять на вашем пути. Принеся мне эти жертвоприношения, вы направили взгляд Шани на меня. Несчастья, посланные вам Шани, обрушатся на мою голову…

Вслед за шаниданам подали мрутьюнджаяданам. Немного риса, столько же хлопка, погруженный в растительное масло железный гвоздь, опять рупия… Я принял и это, воскликнув:

— О господин! Если кому-либо в вашей семье предназначено было умереть раньше времени, то теперь вы направили смерть ко мне. Будьте же вы счастливы!

Несколько минут спустя я аккуратно собрал полученный мной рис и, завязав в узелок, уселся на веранде. Перишастри все время злобно поглядывал в мою сторону: как видно, не мог простить моих слов. Ох, зачем мне надо было вмешиваться? Это бог злосчастия говорил моими устами. Плохо мне придется в ссоре с Перишастри.

Я повернулся на другой бок. Перед храмом с грохотом прокатил автомобиль со щитами кинорекламы. И опять все стихло, только слышалось чириканье воробьев. Напротив, в аптеке, какая-то женщина покупала лекарство… Я сначала принял ее за Ганги, но, когда она повернулась, увидел, что ошибся. Я лежал и вспоминал Ганги. Кожа у нее очень темная. Ну и что с того? Зато она вся крепко сбитая, стройная. А как смеется! Какой звонкий голос! А взгляд ее прямо обжигает! Ганги торгует сладким пальмовым вином в лавке. Вчера, когда уже совсем стемнело, я зашел к ней в лавку. Увидев в моих протянутых руках узелок с рисом и две рупии, она расхохоталась.

— Ну, что окажешь, господин брахман? Решил промотать свой заработок? Да что ты такой несмелый! Отведай-ка рюмочку и поешь. Не убегай, я мигом приготовлю и накормлю тебя до отвала, — сказала она, взяв узелок с рисом и пряча монеты в складки сари. При этом она изогнулась, и пайта[19] почти соскользнула у нее с плеча, приоткрывая грудь. Кровь во мне закипела, когда я увидел это. Мне вдруг на память пришла строчка из поэмы, запомнившаяся в школьные годы: «Золотое ожерелье бросает блики на смуглую грудь».

А все-таки как же теперь быть? Солнце уже взошло. Голод усилился. Видно, сегодня так и не придется поесть. Поэтому-то старшие и советуют, когда заводятся деньги: «Спрячь! Сбереги!» Но у меня от моего заработка никогда ничего не остается…

Я лежал, подперев рукой подбородок, смотрел вдаль и думал. Каким я был лет семь-восемь назад? Кожа тогда у меня была смуглая, золотистая. Глаза ярко блестели, не было вокруг глаз этих темных кругов. А теперь и глаза тусклые, и лицо черное, как головешка…

Видно, Перишастри здорово разозлился на меня. Признаться, я действительно виноват. Не все ли равно мне было, кто возьмет пшеницу — Перишастри или Нарасимха? Это бог злосчастия заставил меня вмешаться в их спор. Мало ли что мне приходилось видеть? Все брахманы втихомолку многое себе позволяют. Рамамурти, например, чуть только стемнеет, надевает свой тюрбан и тайком крадется к лавке, чтобы выпить рюмочку водки. А сколько раз я видел, как Вишванатха заигрывает с Ганги в темном закоулке! Сам Перишастри рано утром до молитвы заказывает себе лепешки и ест. Венкатешам покуривает украдкой, хотя, по правде оказать, мне это все равно. И вообще лучше помалкивать.

Однако что же я буду сегодня есть? Я лежу и смотрю на воробьев, которые клюют рис. Вот воробьиха-мать схватила зернышко и летит к своим птенцам. Те нетерпеливо ждут с раскрытыми клювами. А вот большая ящерица застыла на стене. Увидев жучка, она с быстротой молнии набрасывается на свою жертву и глотает ее.

Солнечные лучи упали на мои ноги. Я закрыл глаза, нежась в тепле. Кто-то сел рядом. Я открыл глаза и спросил, который час. Оказалось, уже было одиннадцать. Глаза мои слипались… Я подумал о том, что хорошо бы сейчас уснуть и проснуться только на рассвете: когда спишь, голода не чувствуешь. Завтра в доме у какого-то чиновника должна состояться пурнахути. Дадут не меньше килограмма риса, две рупии, накормят обедом. А до тех пор придется голодать. Но разве это впервой? Ох, и наголодался я за свою жизнь!

Когда я проснулся, уже темнело. Я быстро встал, вытряс пайпанче, накинул его на плечи и, спустившись вниз по ступенькам храма, вышел на улицу.

Повеяло прохладой — это с моря подул ветерок. Глядя на заходящее солнце, я подумал: «О всемогущее! Возвращайся поскорее!»

Я медленно направился к каналу. Лучи заходящего солнца отражались в воде, и гладкая поверхность ее напоминала ярко-красную фольгу. В ветвях дерева на берегу канала каркали вороны. Я вошел в воду, наклонился и увидел бородатое лицо! Я зашел поглубже и взбаламутил воду — отражение исчезло. Прохладная вода приятно ласкала тело.

Я вышел на берег, вытерся пайпанче и долго сидел, глядя вдаль. Когда я собрался уходить, уже совсем стемнело. Вокруг не было ни души, стояла полная тишина.

Я едва волочил ноги и вдруг на пороге винной лавки увидел Ганги. Она стояла, лениво потягиваясь. Узнав меня, хлопнула в ладоши и воскликнула:

— О господин брахман! Почему не заходишь?

Я нерешительно вошел в лавку. На Ганги было легкое белое сари. Поверх сари надета белая кофточка. Сквозь тонкую ткань просвечивала грудь.

Открывая в улыбке ровные белые зубы, она сказала:

— Ну что, выкупался и решил зайти? По тебе видно, что ты сегодня ничего не ел. У меня готов обед. Будешь есть? — спросила она.

Отрицательно качая головой, я пробормотал:

— Нет, не буду… Ты ешь сама… Я посижу немного…

— Не пойму, что это ты бормочешь… Ладно, посиди немного… Не бойся, посетители так поздно не заходят.

Ганги принесла тарелку с едой и начала есть. Я сидел и смотрел на нее.

Ганги, смеясь, сказала:

— Сколько раз ты отдавал мне свой рис! А у меня ничего не брал взамен. Нечаянно коснешься моей руки, так убегаешь, словно скорпион укусил. Послушай меня хоть сегодня… Ты голоден, я знаю. Здесь никого нет. Съешь один кусочек… Рыбу не хочешь — не надо. Ну отведай хоть подливки с луком… Вкусно…

Ее слова смутили меня. Ничего не ответив, я вышел, а вслед мне доносился звонкий смех Ганги.

На следующий день я пришел в дом, где должна была состояться пурнахути. Это было большое здание, на веранде — полно народу. Церемония уже началась. Перишастри читал молитвы. Хозяин дома опустил в сосуд с растительным маслом лист, затем со словом «сваха» бросил его в огонь.

Никто не обратил на меня никакого внимания. Я уселся на веранде, прислонившись к столбу. Рядом, изредка почесывая спину, сидел Вишванатха. Нарасимха повторял вслед за Перишастри молитву. Рамамурти и остальные молча сидели, прислонившись к стене.

Внезапно я увидел незнакомого смуглого человека с бородой, который находился рядом с ними. На вид ему можно было дать лет двадцать пять. На нем было розовое дхоти. Он сидел закрыв глаза.

Какое-то смутное подозрение закралось мне в душу. Стараясь отогнать его, я уставился в потолок.

Наконец церемония пурнахути закончилась. Начали раздавать подаяния. Вишванатха, Нарасимха, Рамамурти и другие складывали их в узелки.

— Рамешам… Скорей иди сюда… — крикнул Перишастри.

Незнакомец быстро встал и поспешил к Перишастри. Мои опасения оправдались. Вот он сел, опустив в тазик с водой ноги: должна была состояться падапракшалана[20].

Я не удержался и громко крикнул:

— Перишастри! Но ведь это несправедливо. Вы же всегда меня для этого звали…

Перишастри удивленно посмотрел на меня и оказал:

— Ты еще будешь мне объяснять, что справедливо, а что несправедливо… Ступай вон…

Я почувствовал, что бледнею. Не зная, что делать, я обратился к хозяину дома:

— О господин! Смилуйтесь надо мной! Почему он взял человека со стороны?

Хозяин недовольно посмотрел на Перишастри и спросил:

— В чем дело?

Перишастри перебил его:

— Не слушайте его, господин! Надо закончить падапракшалану, а то поздно будет…

Хозяин промолчал. Жена его взяла кувшин с водой и, помыв ноги Рамешама, брызнула несколько капель на свой лоб. Затем, как всегда, начались жертвоприношения. Рамешам получил рис, немного кунжута… одну рупию… Затем стали давать мрутьюнджаяданам. Внутри у меня все кипело. Я чувствовал свое бессилие и только и смог, что выкрикнуть:

— Разве это честно? Что я вам плохого сделал?

Но кричи, не кричи — делу не поможешь. Вот уже собраны рис, хлопок, железный гвоздь, рупия. Церемония мрутьюнджаяданам закончилась.

Я сел, прислонившись к столбу, подумал: «Ладно, что поделаешь… Хоть бы поесть дали…»

Рамешам аккуратно завязывал рис в узелок. Он, должно быть, видел, какой ненавистью и завистью горели мои глаза. Поэтому он старался не смотреть в мою сторону.

«И откуда ты только взялся на мою голову! — подумал я. — Неужели другого занятия не нашел, а ведь, похоже, грамотный».

Меж тем Перишастри заглянул на веранду и, увидев меня, заорал:

— Как! Ты еще здесь? А ну, убирайся отсюда!

Я еле выдавил из себя:

— Мне бы поесть хоть что-нибудь.

Он прямо взвился:

— Еще чего захотел! Немедленно убирайся!

— Но за что? Я ничего плохого вам не делал!

— Не пререкайся, ступай вон и чтобы я не видел тебя здесь больше!

Ища поддержки, я посмотрел на хозяина дома. Перехватив мой взгляд, Перишастри, обращаясь к нему, сказал:

— О господин! Вы должны слушать меня. У вас ведь нет опыта в подобных делах. Свяжешься с такими, так потом хлопот не оберешься.

Хозяин согласно кивнул головой и вошел в дом.

Вытряхнув пайпанче, я накинул его на плечи.

— Ах, так… Ты что же, Перишастри, считаешь, что, если ты лишил брахмана куска хлеба, это тебе сойдет? Берегись! Ты взял грех на душу, и ты, и твои дети за это поплатятся, — сказал я и вышел на улицу.

— Твое брахманство сгорело в тот миг, когда ты ночью переступил порог винной лавки… И ты еще смеешь о чем-то говорить! Пошел вон!.. — кричал мне вдогонку Перишастри.

Я вышел на дорогу, нагретую, как сковородка на горящей плите. Невыносимо палило солнце. Ветра не было. Желудок мой ныл от голода. Сворачивая, я вдруг почувствовал пронзительную боль: что-то острое впилось мне в подошву. Я одной рукой оперся о стену, другой вытащил из ступни старый, ржавый гвоздь; кровь брызнула фонтаном. Машинально зажав в руке гвоздь, хромая, я еле дошел до ступенек храма и рухнул на землю.

* * *

Вечером, проснувшись, я почувствовал, что тело мое горит как в огне.

Вспомнив, что возле станции есть аптека, я направился туда. Я еле волочил ноги, временами жгучая боль пронзала тело.

Я остановился на пороге аптеки и заглянул внутрь. В кресле за столом неподвижно, как статуя, сидел старик. Увидев меня, он даже не пошевелился.

Я поздоровался и сказал:

— О господин доктор! Я проколол ногу гвоздем. Старым, ржавым гвоздем…

Он задвигался в кресле и поправил очки в черной оправе, съехавшие на нос.

— Проколол гвоздем? Да еще ржавым? Ай-ай, это очень опасно… — сказал тихо. Затем он крикнул:

— Эй, внучка! Принеси-ка сюда немного теплой воды да поскорее!

Он повернулся ко мне, разворачивая пакетик с каким-то лекарством, бормотал:

— Ах, какая беда! Это очень опасно. Ржавый гвоздь!.. Так можно и без ноги остаться.

Внучка принесла воду. Взяв стакан, он проглотил лекарство и, запив водой, вытер рот. А я-то думал, что это лекарство для меня.

Старик закрыл на несколько секунд глаза, а открыв их, удивился:

— Вы еще здесь? Проткнуть ногу старым гвоздем — это очень опасно. Разве я не сказал вам, что может быть заражение крови? Сначала будет жар, затем нога опухнет…

Он хотел добавить еще что-то, но снова вошла внучка и сказала:

— Успокойтесь, дедушка! А вы уходите, — обратилась она ко мне, — аптекой заведует мой отец, а его нет в городе.

Я долго сидел около храма. Вдруг среди прохожих увидел Рамешама. Я подошел к нему и схватил за плечо. Тот остановился.

Я торжественно обратился к нему:

— Рамешам, ты еще молод. Ты совсем не знаешь этих обрядов. На твою беду Перишастри вовлек тебя в это занятие. Этим делом не занимается тот, кто желает покоя и счастья. Посмотри на меня. Лет семь-восемь назад я был моложе и свежее тебя, а теперь взгляни, во что я превратился! Того, кто совершает эти обряды, на каждом шагу подстерегают несчастья и смерть. Мы попадаем во власть Шани и Мрутьюву. Низменные желания овладевают нами… Все пороки осаждают нас…

Юноша пытался уйти, но я не отпускал его.

— Глаза померкнут, станут как стекляшки. Ты потеряешь власть над собой. Ты будешь вести себя так, как это будет угодно богу злосчастия, не будешь знать заранее, что скажешь и что сделаешь. Ты погибнешь…

Он перебил меня:

— Но я молюсь утром, днем, вечером… Молитвы охраняют меня…

— Ты не знаешь Шани и Мрутьюву, — закричал я. — Твои молитвы бессильны, они не помогут тебе. Кроме того, ты взял грех на душу: ты лишил меня куска хлеба. Ты повинен в том, что я оказался на улице и вот уже два дня ничего не ел.

Он растерянно молчал.

— У тебя есть кто-нибудь из близких? — спросил я.

— Да. Есть младший брат. Он учится, и я должен каждый месяц посылать ему деньги.

— О! И эти деньги ты намерен посылать? Думаешь, что он сможет спокойно учиться и счастливо жить? Ты и на него навлечешь беду!

На глазах у него появились слезы, губы дрожали. А я кричал хриплым голосом:

— Брат твой станет черствым, бессердечным. Вот увидишь, он погрязнет в пороках и станет никчемным человеком. Ты знаешь, что у меня во всем мире нет ни одной родной души? Берегись! У тех, кто собирает эти подаяния, ничего и никого не остается.

Он ничего не ответил, повернулся и пошел, едва передвигая ноги. Я ликовал.

— Ты обидел брахмана. Это тебе даром не пройдет! Ни тебе, ни твоему брату, ни Перишастри, — кричал я ему вслед.

Он уходил, время от времени оглядываясь назад.

Я снова вернулся к храму. Когда стемнело, я лег спать. Ночью проснулся от жгучей боли в ноге… Меня знобило, горела голова. Потом сознание помутилось, показалось, что сотни, тысячи железных гвоздей устрашающе пляшут вокруг меня.

* * *

Когда я наконец начал приходить в себя, я почувствовал, что кто-то бережно укрывает меня одеялом, потом кто-то дал мне лекарство, сделал укол… Все это я сознавал очень смутно и не понял, кто же был этот человек.

Мало-помалу лихорадка проходила. Я увидел, что лежу на циновке из листьев финиковой пальмы в хижине рядом с храмом. Под головой подушка, на ноге повязка… Рядом стоят две бутылки с лекарством. У дверей чья-то тень…

Я с трудом попытался приподняться. Человек у дверей спросил:

— Что-нибудь нужно? Вам нельзя еще вставать, — и подошел ко мне.

Рамешам! Это был он. Я лег и закрыл глаза. Он сел рядом со мной, потрогал рукой лоб и сказал:

— Кажется, жар проходит. Три дня вы метались в бреду и ничего вокруг себя не замечали. Вы даже не почувствовали, как доктор сделал вам укол…

Мне стало очень горько и стыдно.

— Прости меня! Я мерзко вел себя в тот раз.

Рамешам налил в стакан лекарство.

— Вот выпейте — сразу поправитесь. А я схожу к доктору, еще лекарства принесу, — говоря это, он влил мне в рот какое-то питье. — Сегодня от моего брата пришло письмо. Пишет, успехи в школе хорошие. Ему осталось учиться еще один год… Потом станет большим человеком… Недавно послал ему тридцать рупий. А как он красиво пишет по-английски!.. — сказал Рамешам, уходя.

Тьма окутала город. На крыше храма жалобно пискнула какая-то птица. Сердце мое отчего-то сжалось. Сделав усилие, я поднялся и вышел на улицу.

На улице прохожие взволнованно переговаривались:

— Где? Где это случилось?

— Да, говорят, на главной улице.

— Вот беда какая!

— Несчастный!

Спотыкаясь, я побежал туда. Посреди дороги, истекая кровью, лежал Рамешам. Шофер не сумел вовремя затормозить грузовик…

Я наклонился над Рамешамом. Слезы капали из моих глаз. В одной руке он сжимал какую-то бумагу. Я взял измятый клочок. Это было письмо от его брата… В тусклом свете фонаря я прочитал строчки, написанные ровным, красивым почерком:

«Я учусь хорошо. На следующий год приеду домой. Я отблагодарю тебя, мой старший брат».

Я закрыл глаза.

Вокруг суетились полицейские, выспрашивали подробности происшествия.

Семейный портрет

«И это называется жизнь на покое!» — думал я, собирая осколки стекла от разбитого семейного портрета. Конечно же, один из них впился в мой палец, потекла кровь. Маленький негодник, который на бегу свалил с комода эту фотографию в красивой окантовке, глазел на меня с безмятежной улыбкой.

— Убирайся! — заорал я.

Я был раздражен до предела. Только ушел в отставку, а тебя уже ни в грош не ставят! С детьми сладу нет, только что крышу с дома не срывают.

Шесть озорных мальчишек, старшему, Раджу, двенадцать лет. Встрепанная шевелюра и задумчивый взгляд. Я думал, что он станет поэтом или философом, но он обнаружил склонность к технике. Однажды за ужином перегорели пробки, Раджу вскочил и в одну минуту, светя себе карманным фонариком, вставил новые пробки и с гордым видом уселся на свое место. Я заметил, что, видно, надо ему бросать школу (отметки — хуже некуда) и работать монтером.

— Не грех бы похвалить парнишку! — мягко упрекнула меня жена.

Другие члены семьи стали благодарить мальчика, а он, как ни в чем не бывало, заявил:

— Это пустяк! А на дедушку я не обижаюсь. Он старый, и я его уважаю, пусть говорит, что хочет.

Все сидящие за столом разразились смехом, а я вконец расстроился и замолчал.

Шесть сорванцов — один уймется, так другие нашкодят. Вот сцепились двое младших, раздался дикий вопль, и я кинулся их разнимать.

Я поднял с пола семейную фотографию и стал ее рассматривать. Вот мой сын Раджасекхар, который получил «эм-эй» — степень магистра искусства; его жена Рама — очень мила, ничего не скажешь. Рядом с ней — Суджата, моя старшая дочь. Она живет в Бхилаи, ее муж работает на заводе. Вторая дочь — Ванаджа, ее муж преподает в колледже в Бангалуре. Это по случаю ее родов уехала моя жена. Лучше бы Ванаджа сюда приехала. Но муж ее не отпускает. В результате вместо дочери и жены я имею стопку нежных писем.

А вот и третья дочь, она еще не замужем. Сдала на «эм-эй» и преподает в женском колледже. Сверх того в газетах сотрудничает. С разговором о замужестве к ней не подступиться — обольет презрением. А у отца из-за этого сердце не на месте.

Пожалуй, с момента отставки я ни разу не чувствовал себя спокойно. Буквально ни минуты покоя. Когда жена дома и дети ходят в школу, еще куда ни шло. Но теперь? Я даже не в состоянии дочитать до конца утреннюю газету.

К десяти часам мой сын и невестка уже уходят на работу (невестка — школьная учительница). Я остаюсь один в доме и с тоской вспоминаю мою жену, ее доброе лицо, ее стройную фигуру. Я написал ей неделю назад. Жаловался, что никто меня не слушает. Ответа от нее не было. Видно, даже ей до меня дела нет.

Да, дети взрослые, живут сами по себе. От моей денежной поддержки отказались, а я ведь получаю хорошую пенсию. Хотел подарить младшей дочери золотое ожерелье, так она раскричалась на меня. Дескать, просто неприлично покупать такие дорогие вещи в нынешние тяжелые времена.

Тогда я решил снять деньги со своего банковского счета. Три тысячи рупий — немало! Придя домой, я сказал об этом сыну, но он и не подумал о чем-нибудь меня спросить. Я обиделся и закричал:

— Да, я снял деньги, чтобы отдать их первому встречному! Раз никто в них не нуждается…

Сын нисколько не был обескуражен моей вспышкой. Он спокойно обратился к жене:

— Отец что-то сердится. Свари ему кофе, пожалуйста…

На следующий день я положил деньги обратно. Банковский служащий заметил, что он так и думал: к чему, дескать, мне такая сумма. У меня ведь хорошие дети, стоят на собственных ногах, не то что у него — все из отца тянут…

Дома опять бесчинствовали дети. Раджу-то занят делом — чинит граммофон. А его два брата вырезали картинки из журналов и крошили их на мелкие клочки — весь пол был замусорен. Еще двое выдували мыльные пузыри. А тот негодник, что разбил семейный портрет, выдавливал из тюбика зубную пасту и разбрызгивал ее кругом. Он был весьма увлечен своим делом.

Я не мог оставаться безучастным и выставил на улицу всех до одного, включая безвинного Раджу. На улице была палящая жара, но какое мне дело. Я должен был их наказать.

Я слышал за дверью, как Раджу утешал детей. Куда поведет их этот негодный? Играть с соседними детьми? Но те в это время спят.

Нет, сердце не на месте. Перегреются на солнце дети, заболеют. И в другой раз дочери не пришлют внуков на каникулы.

Я вышел из дому. Они все стояли шеренгой у стены. Раджу дерзко спросил меня, почему я долго не шел. Я посмотрел на младшего озорника, перемазанного зубной пастой, и протянул к нему руки, он кинулся в мои объятия, другие — следом.

Раджу снова уселся чинить граммофон. Моя третья дочь пришла из колледжа и спрашивает:

— Письма есть для меня?

— Что я, сторож здесь или слуга?

— И от мамы нет писем? — спросила она.

Я не ответил.

Послышался шум мотороллера: вернулись с работы сын и невестка. Сын примет душ и отправится в клуб. А сейчас его окружили дети и рассказывают ему, как они провели день. Он повернулся ко мне и сказал спокойно:

— Наверное, они сегодня весь дом разнесли. Ведь недаром вы их выставили на палящее солнце.

Я был вне себя:

— Да. Я бесчеловечен. Верно?

Он был удивлен, но не потерял выдержки.

— Да что вы сердитесь, папа? — сказал он.

Я продолжал неистовствовать:

— Меня задвинули в угол. Я в отставке. Никому я не нужен.

Он повернулся и ушел. Ну, раз со мной так обращаются, я не буду есть сегодня. Но меня никто не звал к ужину, и я незаметно задремал.

Проснулся я от звука голосов в холле. В комнате было темно. Они оставили меня одного! Но нет, входят сын и невестка, зажигают свет, просят меня выйти к столу. Не пойду!

Но тут я ощущаю нежный аромат жасмина и слышу звон запястий. Это моя жена. Приехала! Она осунулась, но на губах улыбка, голос нежный.

— Пойдемте, невестка совсем расстроилась, не хочет есть без вас…

— Почему ты не написала? — спрашиваю я. — Я бы встретил тебя на станции.

Оказывается, зять забыл дать телеграмму.

Я спускаюсь к ужину, потом иду в детскую, где наконец угомонились мои внуки, потом к себе в спальню. Какой тяжелый был день — сущий ад! А теперь на сердце спокойно, отрадно. Жена ласково улыбается мне. Я засыпаю.

Кету Висванатха Редди

Праздничное сари

— Ой! Мое сари! Мое праздничное сари! — закричала, внезапно вскочив с места, Ченнамма, молоденькая крестьянка лет восемнадцати. Встревоженный криком матери, ребенок, сосавший под пайтой грудь, громко заплакал. Пайта сползла, и из-под расстегнутой кофточки показалась грудь. Прижимая к себе плачущего ребенка, Ченнамма жалобно причитала:

— Мое сари! Мое сари!

В шуме автобуса, в гомоне пассажиров на вопли Ченнаммы никто не обратил особого внимания. Кое-кто даже засмеялся, так как рывок Ченнаммы не отличался особым изяществом, а голос — мелодичностью. Вирая, зажатый в угол, узнал голос своей дочери. Не расслышав, о чем она кричала, и не понимая, в чем дело, Вирая попытался пробраться к женской половине. Он встал на цыпочки и, вытянув шею, громко спросил:

— Что случилось?

Ченнамма услышала голос отца. Едва сдерживая рыдания, она ответила:

— Ой, отец! Когда мы с вами делали пересадку, я забыла в том автобусе узелок с вещами, а там было мое праздничное сари.

Кондуктор собирал деньги за билеты, рассаживал пассажиров, одновременно переругиваясь с ними. Крик Ченнаммы его разозлил, и он раздраженно прикрикнул на нее:

— А ну, садись!

Тем временем Вирая с большим трудом, сопровождаемый бранью, проталкивался к дочери, как пастух, спешащий защитить свою овцу. Уразумев, в чем дело, он стал просить кондуктора остановить автобус.

Кондуктор рассвирепел:

— Еще чего — остановить автобус! Может, прикажешь еще подождать, пока не найдешь свой злосчастный узелок? А может, и вовсе вернуться назад? Да ты кто такой? Может, начальник или автоинспектор?

Вирая смутился. Кондуктор был прав. Ну, конечно, никакой он не начальник и не автоинспектор. Не зная, что делать, Вирая накинулся на дочь:

— И куда ты только смотрела? Где ты его забыла?

— В автобусе забыла, которым ехали из нашей деревни. В такой толчее и голову можно потерять, отец. Да к тому же ребенок орал, прямо закатывался. В суматохе я и забыла. Если сойти, поискать в том автобусе, может, и найдется?

Она переводила взгляд то на отца, то на кондуктора, пугливо озиралась на пассажиров.

— В каком автобусе? — рявкнул кондуктор.

— В автобусе из Кадапы, — испуганно ответила Ченнамма.

— С почтенными господами никогда хлопот не бывает. А вы тут свалились на мою голову со своими узелками, — злился кондуктор.

Что ему Ченнамма? Она не красавица, которую хочется утешить, выразить сочувствие. Она не жена какого-нибудь сослуживца, не родственница владельца автобуса.

Кто-то из пассажиров, сочувствуя Ченнамме, сказал:

— Трудно тебе, что ли? Останови автобус. Пусть выйдут. Может, и отыщется узелок.

Вирая, немного осмелев, проговорил:

— Сердце у тебя есть? Верни нам деньги за билеты и высади нас здесь. Найдем узелок — в другом автобусе поедем.

— Ты в своем уме? Билет получил? Получил. Автобус уже две мили проехал? Проехал. А ты требуешь деньги вернуть? Ты что? Если каждому деньги отдавать — и обанкротиться недолго.

Вирая умолял:

— У нас денег не хватит назад возвращаться. Совесть-то у тебя есть? Высади здесь и верни деньги.

— Да я из-за таких, как ты, могу лишиться работы, так что деньги я тебе не верну, не надейся, а если хочешь сойти, так и быть, пожалуйста! — немного смягчился кондуктор.

Вирая беспомощно посмотрел на дочь.

— Сойти сойдем, а денег-то на обратные билеты нет. Что делать?

— У меня осталось три рупии. Хватит на билеты. Сойдем, — сказала Ченнамма.

— Ну что за народ! Останови! — крикнул кондуктор водителю.

Автобус остановился. Ченнамма и Вирая вышли. Ченнамма с сыном на руках зашагала в обратную сторону. Вирая уныло плелся за ней.

«О сари, о праздничное сари! Тридцать рупий уплатили. Сколько трудов стоило накопить денег, чтобы приобрести его. Она его так любила. Красное сари с широкой черной каймой. Оно так нравилось мужу. В таком сари не стыдно было и на людях показаться. Она его так берегла, боялась лишний раз надеть. А как родился ребенок и вовсе не надевала. Так всем нравилось ее сари. Что она скажет мужу? Что теперь наденет в праздник? В чем пойдет в кино? Как быть? Как накопить денег на новое?»

Душа Ченнаммы была переполнена горем. В глазах ее стояли слезы. Горькие слезы бедности.

Наконец Вирая и Ченнамма пришли на остановку.

— Отец! Вот он, автобус! Тот самый, с красным верхом, — обрадовалась она, как будто сари уже нашлось.

— Ты устала. Побудь здесь с ребенком, а я поищу.

Вирая устроил дочь в тени деревьев и отправился на поиски. Он обыскал весь автобус — посмотрел на сиденьях, внизу, вверху. Узелка нигде не было. Он спросил у мальчика, подметавшего в автобусе. У людей на остановке. Бесполезно. Никто ничего не видел. Тогда он решил спросить у водителя и у кондуктора. Но водитель уже отправился домой, а кондуктор пошел сдавать выручку хозяину. Вирая, потеряв надежду, вернулся к дочери.

— Может, и найдется еще, дочка, — утешал он ее. — Таким нищим, как мы, нужно быть осторожным. Потерять легко, а вот купить — не тут-то было. Ну да ладно, не расстраивайся!

Вирая успокаивал дочь, проклиная в душе нищету.

Вдруг мимо них пробежал какой-то пьяный, спотыкаясь и бранясь. В руке он держал что-то красное. За ним следом бежал другой и тоже ругался.

— Стой, сукин сын! Никуда ты от меня не уйдешь! Что, задаром поил тебя, что ли? — Он пытался вырвать вещь, которую крепко держал пьяный.

— Отец! Да это же мое сари. Вот оно, мое сари, мое праздничное сари! — радостно воскликнула Ченнамма и побежала к мужчинам. Вирая поспешил за ней.

Те двое уже дрались. Вокруг них сразу же собралась толпа.

— Ты что, хочешь надуть меня? Подсунул мне какое-то барахло, а сари взял себе. Ишь ты! Или отдавай, подлец, или верни мне мою водку, которую выпил!

— Мое сари, вот оно, мое сари. Остальные вещи — детские, моего ребенка, — горестно бормотала Ченнамма.

Вирая протиснулся сквозь толпу и просительно сказал:

— Это сари моей дочери. Она забыла его в автобусе.

— Я так и думал! Так вот откуда у тебя взялось это сари! Значит, украл в автобусе. Отдай!

Пьяный бормотал:

— Ты что, не знаешь меня? Это сари моей жены.

Они снова ухватились за сари и с криками и бранью стали вырывать сари друг у друга. Вирая тоже ухватился за краешек. И вдруг материя треснула. Красное сари Ченнаммы превратилось в несколько лоскутов. А пьяные продолжали драться. Вирая беспомощно смотрел на разорванное сари, любовь, гордость и радость Ченнаммы, праздничное сари, которое превратилось теперь в жалкие лохмотья.

— Мое сари, мое праздничное сари, — повторяла сквозь рыдания Ченнамма, подбирая валявшиеся куски. Младенец вторил ей.

Рачаконда Висванатха Састри

Этот день

Шантамма в детстве обожгла лоб; след на виске остался на всю жизнь. Также навеки отпечатался в ее душе этот день. Тогда минуло два года со дня свадьбы Шантаммы и уже год она жила в доме свекрови. Как раз в этот самый день Шантамме исполнилось четырнадцать лет. То, что случилось, она запомнила навсегда. Как будто в мозгу непрерывно прокручивался фильм о событиях того страшного дня.

В этот день, рано утром, когда Шантамма встала, навстречу ей метнулась грязно-серая полосатая кошка с крысой в зубах. Шантамма застыла на месте, уставившись на кошку; ей стало не по себе. Кошка на миг остановилась, испуганно вздыбила спину, свирепо посмотрела в глаза Шантамме и выбежала из комнаты.

В этот день, рано утром, молочник накричал на свекра Шантаммы, сидевшего на крыльце дома:

— Молоко берешь, а денег не отдаешь! Пусть это молоко у тебя горлом выйдет!

Свекор ушел и до вечера не возвращался.

В этот день, когда Шантамма вытаскивала воду из колодца, с кокосовой пальмы упал орех. Раскололась красноватая скорлупа, обнажилась зеленая сердцевина. Шантамме при виде этого ореха почему-то стало тревожно. Она тихонько его откатила.

За развалившейся стеной дворика несколько грязных псов гнались за больной шелудивой собакой, злобно кусая ее на бегу. У колодца возилась в грязи большая, как слоненок, свинья. Громадная ворона вдруг спланировала на разбитый кокос и ударом клюва расколола его на мелкие кусочки. У Шантаммы при виде этой вороны сердце так и покатилось куда-то.

Уже с утра стояла невыносимая жара, обычно в это время солнце светило мягким, неярким светом, а сегодня палило немилосердно.

— В сезон дождей и такая жара! Видно, времена Кали настают… — бормотала старуха в соседнем дворе.

В этот день, когда Шантамма вышла из дому за водой с медным кувшином на плече, во дворе навзрыд плакал ее двенадцатилетний деверь. Учитель выгнал его из класса за то, что у мальчика не было английского учебника.

— Да где же я возьму? А он-то плачет! Ну что мне делать, доченька? — пожаловалась Шантамме свекровь.

Мальчик сидел, прислонившись к стене, и рыдал в голос; увидев свояченицу, он застыдился и начал плакать беззвучно. Его бледное личико покраснело и исказилось. В этой безграничной вселенной, в одном из миллиардов миров, на маленькой планете, у стены жалкой хижины глухой, захолустной деревушки, горько плакал красивый, как звездочка, маленький мальчик. Шантамма почувствовала всю глубину этого горя; она поставила на землю кувшин, взяла мальчика за руки и увела его в дом.

Муж Шантаммы стал утешать братишку:

— Да не бойся ты этого учителя! Я ему задам! Если он тебе что-нибудь скажет, уж я его отделаю! Знаешь, какой я сильный? Вот я его и побью, а он тогда горше тебя заплачет. — И муж Шантаммы стал изображать безутешный плач учителя. Шантамма вспомнила, как развеселился мальчик. Соседка Суббалакшми, заглянувшая к ним в дом в это время, одобрительно сказала:

— Вот какой молодчина твой муж, Шанта!

Шантамма радостно и гордо покраснела от этих слов.

Шантамме вспомнилось, как она огорчилась, что не могла напоить кофе мужа, собравшегося в поле: не было молока. Она помнила все до мельчайших подробностей.

В этот день была такая жара, что могли бы расплавиться алмазы. На заднем дворе хрипло каркали вороны. Кошка, которая утром тащила крысу, безмятежно спала. Увидев ее серую полосатую шкурку, Шантамма боязливо отвернулась.

Муж долго не шел обедать. Невестка и свекровь, голодные, сидели в комнате. На дворе сушилось красное сари, и солнечные лучи, проходя сквозь него, освещали темную комнату кровавым светом.

Потом Шантамма задремала. Во сне пылающий солнечный свет превратился в серебристую прохладу лунных лучей, красное сари побелело, его складки сияли, как жемчуг. Из-за белого сари знакомое дорогое лицо, как месяц из-за облачка, радостно улыбнулось Шантамме. «Какой у меня красивый муж!» — сквозь сон подумала Шантамма. Он отодвинул сари и притянул ее к себе: «Шанта, Шанта! Меня назначили министром бенаресского раджи, поедем туда скорее!» Белое сари превратилось в паланкин, они сели в него и понеслись, понеслись… и вдруг опрокинулись…

Шанта проснулась и вскочила; сердце ее стучало быстро и громко.

— Шанта, кошка кувшин с перченой водой[21] опрокинула, — воскликнула свекровь.

— Ничего, — отозвалась Шантамма.

— Что-то они долго с поля не идут… А пора бы обед разогреть, — сказала свекровь.

— Сейчас поставлю, — сказала Шантамма, но продолжала сидеть в каком-то оцепенении, а красное сари во дворе дразнило ее, как язык демоницы. Веки ее слипались, она снова задремала.

В это время послышался шум шагов.

— Шанта, принеси свекру воды ноги помыть, — позвала свекровь.

Во дворе стояло старое ведро с водой, горячей от палящего солнца. Зачерпнув серебряным ковшиком, Шантамма понесла воду свекру.

Свекру было лет пятьдесят. Худой, высокий, с согнутой спиной. Пока он мыл ноги, обедал, а потом устало растянулся на грязной сломанной складной кровати, он ни разу не поглядел ни на жену, ни на сноху, не сказал ни слова. На его лице застыло выражение безнадежности и вины, как будто он, только он был причиной и этой грязи, и этой скудной еды, как будто он был навсегда и безнадежно виноват во всем перед женой и детьми.

Было два часа дня, а муж Шантаммы все не шел. Шантамма встревожилась. В комнате стало темно. Или это у нее в глазах от голода потемнело?

— Дождь начался, Шанта! Дождь! Белье сними! — закричала свекровь.

Шантамма быстро выбежала во двор и схватила в охапку рубашку мужа, свое сари, дхоти свекра. Вещи уже намокли от дождя. Остановившись на пороге, Шантамма посмотрела на небо. Вместо белых облаков по небу стремительно неслись тяжелые, черные тучи. Шантамму охватила дрожь.

— Ветер холодный, Шанта, иди в дом!

Шантамма внесла белье в дом, положила на сундук и села у дверей, напряженно высматривая мужа на потемневшей улице, по которой пронизывающий холодный ветер гнал потоки дождя. Наконец она увидела понурую, шатающуюся фигурку, медленно приближающуюся к дому.

Войдя в комнату, муж Шантаммы выжал мокрую куртку и, сунув руки между колен, съежился в уголке. Невысокий и щуплый, он казался мальчиком, хотя ему было двадцать лет.

Шантамма быстро подала мужу полотенце.

— Как ты промок! Почему не переждал где-нибудь дождь?

— В поле-то в жару тени не найдешь и в дождь укрыться негде, — ответил он, вытирая голову.

— Дай ему скорей переодеться в сухое, Шанта! — вмешалась свекровь.

Шантамма схватила одежду с сундука; она оказалась мокрой. Сквозь незаметную дыру в крыше дождь узкой струйкой лился в комнату. Шантамма стояла растерянно, держа влажное дхоти.

— Давай же, Шанта, — протянул муж руку. — Ох, мокрое совсем, — поежился он, натягивая рубашку и дхоти. Шантамма выжала и повесила снятую одежду.

Было совсем темно. Дождь не прекращался. Холодный ветер врывался в окна и наполнял комнату сыростью. На кровати, низко опустив голову, сидел свекор Шантаммы. Его понурая фигура и изможденное лицо по-прежнему выражали чувство вины и ответственности за этот дождь, этот ветер, этот холод, за промокшего и озябшего сына.

— Хорошо бы огонь развести, Шанта, — промолвила свекровь. — Мальчик согреется.

— Да не надо, — возражает муж Шантаммы; он расстелил в углу циновку и лег.

— Ты же не поел! — всполошилась мать.

Шантамма чувствовала, что мужу не до еды; она видела, что ему плохо, тоскливо. Ей хотелось подойти к нему, успокоить его, укрыть в своих объятиях от беды, если она грозила ему. Хоть бы бог осветил эту сгустившуюся тьму, хоть бы изгнал из этого дома страдание и печаль!

— Я не хочу есть. Знобит меня, — ответил сын.

— Разве ты не голоден?

— Плохо мне что-то.

Шантамма подошла и обняла мужа; тело его было горячим как огонь.

Холодный ветер все усиливался. Лил дождь, вспыхивали молнии. Темнота сгустилась, и тяжесть на сердце стала невыносимой.

Свекор поднялся со складной кровати.

— На кровать лучше ляг, а, сынок? — уговаривали сына отец и мать.

Он наконец согласился. Шантамма укрыла его простыней и села в ногах.

— А ты ела? — слабым голосом спросил муж.

— Не ела она, — отозвалась свекровь.

Шантамма взяла немного риса с простоквашей, но есть не могла, а лишь через силу выпила немного простокваши.

Потом она снова села у кровати, прижав колени к ногам мужа, горячим как огонь.

— Младшенький как из школы доберется, дождь-то все льет и льет… — сказала свекровь.

Было три часа дня. Дождь не прекращался, темнота сгущалась. Зажгли керосиновую лампу.

— Я пойду за доктором и заодно мальчика из школы приведу, — сказал отец.

— Не надо доктора, и так пройдет, — отозвался сын.

«Хорошо бы врача», — подумала Шантамма. Ей вдруг вспомнилась смерть матери. Акушерка с черной как смоль кожей, пронзительные вопли матери, вдруг наступившее после этих криков страшное молчание, а потом рыдания, донесшиеся из дома… Худое мертвое лицо матери, трупик ребенка рядом…

Шантамма захлебнулась рыданиями и судорожно обхватила ноги мужа. «Надо доктора, надо доктора!» — взмолилась она в душе, обращаясь то ли к свекру, то ли к богу. Но тут же она припала в мыслях к ногам бога, повторяя: «Умрет ли он или будет жить — твоя воля» и испытывая высшую радость от своего безграничного смирения.

И бог как будто бы внял ее мольбе: сквозь шум дождя она услышала, как возле дома остановилась джатка. Из джатки вышел молодой человек в черных туфлях, белых брюках, цветном пиджаке, промокший насквозь, — муж сестры Шантаммы, врач.

Он нес в руках кожаный чемоданчик и сумку с лекарствами.

Шантамма вздохнула с невыразимым облегчением, посылая богу тысячу благодарностей.

Все в доме пришло в движение; всем казалось, будто солнце взошло. Даже муж Шантаммы сел и заулыбался.

— Входи! Входи! Что ж ты не написал, что приедешь?

Оказалось, что он ехал в город по делам и по пути у автобуса отказал мотор.

— И надо же, я оказался как раз у вашей деревни!

Ему подали стул, полотенце, задавали множество вопросов.

Он раскрыл чемодан и переоделся в сухое. Начали готовить ужин; тем временем врач тщательно осмотрел и выслушал своего баву[22], поставил ему градусник. Температура была сто три с половиной градуса[23].

— Ну, ничего. Прими-ка вот две таблетки аспирина, завтра утром будет «ол райт». Только ты ослаб очень, выпей-ка тонизирующее лекарство.

Муж Шантаммы с трудом улыбнулся. С приездом бавы как будто стало светлее; он велел подложить углей в кумпати[24], и в комнате потеплело. Ветер и дождь за стенами дома приутихли. Свекор Шантаммы согрел воду и заварил кофе на пять чашек. Бава, сидя у кумпати, рассказывал новости. На другом кумпати свекровь варила рис, чтобы накормить дорогого гостя.

— Когда ты вошел в наш дом, бава, как будто сломанный трамвай вновь пошел по рельсам! — тихо сказал муж Шантаммы.

Сердце Шантаммы переполнилось радостью. Несмотря на лихорадку, лицо мужа светилось, как золотой флаг, развевающийся на прохладном утреннем ветерке. В свете углей кумпати кожа его блестела, как бронза. Шантамме хотелось обнять его, прижаться головой к его груди, гладить его нежные щеки. Глядя неотрывно на мужа, она вспоминала все самое прекрасное на земле: побеги цветущего жасмина, стройные рощи кокосовых пальм, цветение манго, серебряные, как лунный свет, ручьи с прохладной, прозрачной водой, луга с нежной зеленой травой, ясное, сияющее утро, прохладные краски вечера, колосящиеся золотые поля… Ей подумалось, что сын ее родится таким же красивым, как отец, таким же ласковым, с таким же звонким смехом… И снова Шантамме стало отчего-то страшно…

Но что же это? О божества лесов, рек и гор! О солнце и луна! О Брахма, Вишну и великий Шива! Вы покровители бедного люда! Почему в этом маленьком, хрупком теле такой ураган огня? Почему в этом коротком прекрасном сне вдруг такой ужас? Почему в этом гнездышке ядовитая змея? Почему в этом несчастном сердце такой яд?

— Ох, бава, забыл я тебе сказать. Посмотри-ка мою правую ступню. Я ее ушиб, крови не было, я и не обратил внимания. А сейчас как-то странно: щиплю сильно, а боли почти нет, прямо смешно, — улыбаясь, рассказывал муж Шантаммы. Он улыбался в последний раз в жизни.

— Как это «странно»? — встревоженно спросил врач.

— Да вроде онемела она, нога-то, — ответил муж Шантаммы. И, сказав эти слова, муж Шантаммы вдруг понял, что значит это странное отсутствие боли. Его золотисто-смуглое лицо стало свинцово-бледным; побледнел и врач. Он подошел к больному и стал тщательно осматривать его ступню.

Пока происходил осмотр, в комнате все трое — отец, мать и жена — застыли, как безмолвные статуи. Они как будто ждали, что небо вот-вот расколется и упадет на них. Они прочли все на лице врача, который громко говорил, обращаясь к больному:

— Не волнуйся! Ничего особенного! Есть хорошие лекарства, новые средства! Я тебя вылечу, не бойся!

Дождь наконец прекратился. До этого было темно от густых туч, затянувших небо; теперь уже наступил вечер.

В тот момент, когда Шантамма увидела сокрушенное лицо врача, вошедшего в комнату, время для нее сначала остановилось, а потом понеслось с бешеной скоростью. Горе заполняло ее душу, как вода разливающейся реки, которая сначала вкрадчиво трогает ноги путника, стоящего на берегу, и вдруг неудержимым потоком затопляет все дома до самых крыш, весь город. Она задрожала. Как будто дитя в ее чреве испепелилось в жестоком пламени, как будто рожденный ею прекрасный, как божество, ребенок укусил ее в шею и высосал кровь… Как будто она рухнула на землю и разбилась вдребезги… Как будто все тучи и молнии проникли в ее душу… Как будто все кошмарные сны стали явью и под издевательский хохот явились ей… Как будто кто-то превратил ее молоко в гнилую воду, ее надежды, ее восторги обратил в ядовитых сороконожек и змей… Горе охватило ее душу, как пламя охватывает дом, и она упала как подкошенная.

Но через миг Шантамма вскочила и бросилась к мужу. С рыданиями она судорожно обняла его, как сына, ожегшегося у печки, как сына, продрогшего на холодном ветру, с такой любовью, с такой жалостью.

И муж горько зарыдал на ее груди.

— Не плачь! Я с тобой, я твоя Шанта! Пусть твоя боль станет моей, пусть уйдет от тебя! («Бог не имеет права быть таким жестоким! Это несправедливо, это против дхармы!») Нет, нет! Не плачь же! Бог поможет нам! («Бог, который бросил нас в этом темном лесу, обрушил на нас эти каменные скалы, вверг нас в отравленную реку, кинул в змеиную нору, в огненный колодец!») Я тебя спасу! Если бог не поможет, я сама тебя спасу! Я жизнь за тебя отдам! Не плачь же! — с рыданиями выкрикивала Шантамма.

Муж Шантаммы встал, опираясь о стену. Горестный плач жены придал ему мужества. Он отстранил от себя Шантамму.

— Хватит, Шанта! Не прикасайся ко мне! Отец, мать, не подходите ко мне! Сожгите мою одежду, мои книги, мою постель, мое тело, мою жизнь — все предайте огню! Не касайтесь меня! Отойди, брат! Как ты промок под дождем — иди скорей вытрись, только мое полотенце не трогай… Брат, отец, мать, Шанта — все покиньте этот дом. Бегите куда-нибудь! Ты, Шанта, возвращайся к своим родителям. Я не муж тебе больше. Пусть бог станет тебе отцом, матерью и братом, раз он сотворил такую несправедливость. Он, а не я! Нет, Шанта, бог не спасет нас! Не подходи ко мне, Шанта! Прощай!

И муж Шантаммы выбежал из дома и скрылся за стеной вновь хлынувшего ливня.

Наутро тучи рассеялись, засияло солнце. Птицы радостно щебетали в ветвях деревьев на берегу озера, покрытого цветущими лотосами. Капли воды дрожали на их лепестках, как алмазы. Мир был прекрасен, как картина великого художника.

Только всплывший со дна озера труп мужа Шантаммы нарушал красоту этой сияющей картины.

— Все тщета! — говорило мертвое лицо прокаженного.

Но разве лица мертвых когда-нибудь говорят что-либо иное?

* * *

После смерти мужа Шантамма вернулась в родительский дом и три месяца лежала пластом, с помутившимся сознанием. Ее свекор скончался через несколько недель после смерти сына, свекровь с младшим сыном поселилась у замужней дочери. Однажды мальчик подрался со своим племянником, сестра побила его, он убежал из дому и пропал неизвестно где. Вскоре умерла и свекровь Шантаммы.

Шантамме исполнилось четырнадцать лет, когда умер ее муж. Через шесть месяцев она родила сына. Его назвали Бхавани Шанкар Прасад.

Любовь Черной Радхи

К пятидесяти годам аптекарь Бхимуду был красив и опасен, как хищный зверь или горная змея. У него было много любовных связей, но только Радха отдалась ему всей душой.

У нее была такая темная кожа, что все звали ее Черной Радхой. Звали ее еще Длинноногой Радхой за длинные, стройные ноги. Несмотря на черную как смоль кожу, она была на редкость привлекательна. Доброта и нежность притягивали к ней многие сердца.

Но Радха ни на кого, кроме Бхимуду, и смотреть не хотела. Была она акушеркой. В четырнадцать лет ее выдали замуж, в двадцать она стала вдовой с пятилетней дочерью. Замуж Радху выдали не по любви, и брак ее был несчастливым. Через три года муж бросил жену и дочь, еще через три года умер. Супружеская жизнь вспоминалась Радхе как далекий сон. Дочка повадилась в шутку звать ее вместо «амма»[25] — «акка»[26], и Радха стала звать дочь не Мангой, а Челлеммой — младшей сестренкой.

Потом она встретила аптекаря Бхимуду и прикипела к нему намертво. Она любила его больше, чем жена, — как служанка, как рабыня. Аптекарь Бхимуду извлек все выгоды из этой преданной любви. Длинноногая Радха не считала свою любовь грехом. Она твердо верила, что навязанный ей родителями брак не был истинным браком и тот муж не был предназначен ей судьбой. Поэтому бог и забрал его к себе, а ей даровал истинного супруга. Она вложила в эту любовь всю свою душу, и без Бхимуду жизнь для нее не имела бы никакого смысла.

Любовь Черной Радхи вполне устраивала аптекаря. Почти все деньги, которые Черная Радха получала как повитуха, она отдавала на развлечения Бхимуду, лелеяла его, пылинки сдувала и пять лет считала себя счастливицей.

Потом Черная Радха узнала о связях аптекаря с другими женщинами. Это было в тот год, когда его выдвинули в муниципальный совет; во время выборов он совсем редко приходил к Черной Радхе. Радха и так была в тревоге, что, став муниципальным советником, Бхимуду получит доступ к богатым женщинам. Узнав, что у него действительно есть другие любовницы, она как бы омертвела. Ничего не делала — не могла себя заставить. Однажды ее позвали принимать роды. Она сказала, что идет, а сама с места не могла сдвинуться. Когда ее все-таки привели, ни матери, ни ребенка уже не было в живых. Неделю после этого Радха лежала пластом. Две жизни погибли из-за нее. Когда она пришла в себя, весь мир показался ей враждебным, а жизнь — невыносимым бременем.

Она молила бога, чтобы аптекарь Бхимуду провалился на выборах; обещала за это отрезать свои длинные косы.

Когда аптекарь Бхимуду все-таки был избран, у нее будто руки-ноги отнялись. С этого дня она все худела и часто плакала.

Когда-то Черная Радха любила читать мелодраматические истории о любви. Так же как и героини этих романов, она готова была на любые жертвы, чтобы вернуть своего возлюбленного. «Если он вернется, я отдам в больницу литр своей крови, — решила она. — Или совершу жертвоприношение богине!»

В ту ночь аптекаря Бхимуду не было рядом с Черной Радхой. Была только Манга.

Манге к тому времени исполнилось восемнадцать лет, она кончила школу. Она была тоже темнокожая, как и мать, но посветлее, будто в настой из черного перца подбавили молока. Подрастая, Манга становилась красавицей. Она была похожа на бронзовую статуэтку, на которую надели белое сари. Однажды аптекарь Бхимуду, поглядев на нее, сказал:

— Радха! Да твоя Челлемма весь город покорит!

Манга была статной и видной. Она была полна сил и здоровья. Жизнь сверкала в ее глазах, кипела и бурлила в ее сердце, рвалась смехом с губ. Те, кто видел эту цветущую девушку, как будто подносили в жару к губам кувшин холодной, свежей воды. Ее красота была как прохлада летом, как солнечное тепло зимой. Из-за нее уволили двух учителей школы, где она училась, а двое других получили строгое предупреждение.

В эту ночь при виде беспечно спящей рядом с ней Манги, своей «Челлеммы», у Черной Радхи вдруг возникла странная, очень странная мысль. Эта мысль захватила ее. Почему бы ей не выдать свою Челлемму за Бхимуду?

Черная Радха всю ночь не сомкнула глаз.

Радха боялась, что сойдет с ума. Тысячи голосов кричали в ее мозгу: «Это грех! Грех! Грех!»

«Нет, нет, не грех — это жертва, жертва!» — уговаривала она себя. Она плакала и рыдала, рвала на себе волосы, билась головой о спинку кровати.

Но другого пути, чтобы сохранить для себя Бхимуду, она не видела. Весь мозг ее пылал при мысли, что он попадет в объятия красивых женщин и будет потерян для нее навсегда. Надо отдать ему Челлемму!

Пережив в эту ночь муки ада. Черная Радха немного успокоилась. Теперь при виде красивых женщин она не терзалась от ревности, а с удовлетворением думала, что ее дочь гораздо красивее.

Трудно было Радхе решиться на этот разговор. Улучив момент, когда Челлеммы не было дома, Черная Радха сказала аптекарю:

— Чем путаться со всякими потаскухами, возьми мою Челлемму.

Черная Радха твердо произнесла эти слова, затаив в сердце стыд и боль.

Бхимуду зажал ей рот рукой:

— Ты что говоришь, пусть твой язык отсохнет! Да разве можно! Грех-то какой!

Все мечты Радхи развеялись как дым. С того дня Бхимуду к ней ни ногой. Вскоре он был избран муниципальным советником и после этого даже на улице от нее отворачивался.

Радха горько плакала. Возникший в ее уме замысел казался ей теперь чудовищным, и она чувствовала себя ужасной грешницей, которую бог покарал по заслугам. Но через некоторое время истина открылась ей. Она узнала, что Бхимуду изнасиловал Мангу, а потом разыграл добродетельное возмущение планом Радхи и развязался и с надоевшей матерью, и с совращенной дочерью. Больше Радха не плакала. Вскоре она умерла. Манга поступила сиделкой в больницу.

Смайл

Пустые бутылки

Он вышел из больницы и направился к воротам. Выцветшая синяя рубашка болталась на нем, брюки висели мешком, лицо было цвета старой, пожелтевшей бумаги. В свои двадцать пять лет он выглядел на все сорок.

Правая рука нащупала в кармане брюк какую-то мелочь. Две монетки, словно лягушки, спрятавшиеся на дне грязной лужи: десять пайс и пять пайс.

Я — человек с пятнадцатью пайсами. На эти пятнадцать пайс мне нужно купить пустую бутылку. Медсестра в больнице сказала:

— Принеси какую-нибудь посуду, я отолью тебе лекарства.

А когда я спросил, не найдется ли у нее какой-нибудь баночки, разозлилась:

— Я торгую ими, что ли?

Э, господин доктор в отглаженных брюках! Ты живешь спокойно и счастливо. У тебя есть деньги. А у меня нет. Для тебя — все, для меня — только небо над головой. Я с рождения беден. И отец и дед тоже бедняками были.

Эй, кокетка! Как важно выглядывает собачонка из твоего автомобиля! Как надменно смотрит она на уличных собак!

Девушка! Кто ты? Откуда? Которая хижина в трущобах твоя? Почему волосы твои не чесаны, милая? Что тебя мучает? Есть у тебя родные? Какое горе согнуло твои плечи, затуманило взор?

Эй, свинья! Сделала свой обход, все дерьмо перепробовала? Ну, и какие диагнозы, у кого понос, у кого холера, у кого несварение желудка?

Эй, красотка-студенточка! Не дразни меня лучше. Встречал я одну такую у кинотеатра. Рикши клялись, что она здорова. Взяла рупию, приласкала, а потом я к врачу побежал уколы делать. Оказалось, подхватил от нее дурную болезнь. Вот ведь шлюха! А что мне делать? Разве у меня есть деньги на дорогих женщин?

Вблизи от ворот на старых, обшарпанных лотках были выставлены пустые бутылки всех цветов и размеров, а рядом на радость бесчисленным мухам были разложены засохший хлеб, подгнивший виноград, сморщенные апельсины, заплесневевшие лепешки.

Вдоль больничной стены шла сточная канава, полная черной, вонючей воды, в которой плавал мусор. На берегу, среди всей этой грязи, словно не замечая ее, мочились трое ребятишек. Они поддразнивали друг друга, стараясь пустить струйку как можно дальше. Рядом ковырялись в отбросах свиньи.

Напротив, на склоне холма, стояли каменные дома, гостиницы, магазины. По улице ехали машины, автобусы, шли люди: одни — весело и беззаботно, другие — неуверенно, словно боясь чего-то.

— Слышь, парень, тебе бутылка нужна? Иди сюда. Тридцать пять пайс.

Слева от ворот торговка — в сари без кофточки, лет тридцати, крепкая, ладная…

Сколько человек, сколько рук, сколько пальцев, ласковых, страстных, жадных, за годы вдовства щупали, мяли, сжимали все еще соблазнительные груди, еле прикрытые краем сари.

Поколебавшись, он сделал шаг в ее сторону.

Ох-оххо! С утра ничего не продала. Сказала тридцать пять пайс, так, может, хоть за четвертак возьмет. На эти двадцать пять пайс можно сестренке две тетрадки купить. Сукин сын Рангаду прошлой ночью всю измял, истерзал, дал две рупии, а через полчаса вернулся и говорит:

— Полицейский пришел, денег требует. Дай мне, потом сочтемся.

Взял деньги и ушел. А она хотела купить какой-нибудь дешевенькой материи сестренке на кофточку. Девчонка такая хорошенькая. Выучится, вырастет, найдет себе богатого, красивого мужа, будет жить, как кинозвезда. Ей всего одиннадцать, а все замечает! Вчера сказала:

— Почему этот Рангаду и другие по ночам приходят?

Что она понимает! Для нее стараюсь, чтобы какие-нибудь свиньи не сожрали ее жизнь, словно отбросы. Хотела я начать торговать, да для этого и деньги и смекалка нужны. Полицейские всегда начеку. Чуть что — взятку требуют. Лучше уж себя продавать. А может быть, и мне попадется приличный человек. Тут уж теряться нельзя. Когда постарею, поздно будет.

— Иди сюда, парень! Тебе какая бутылка нужна, большая?

Ишь ты, за пустую бутылку тридцать пять пайс просит, на самой даже кофточки под сари нет. Но у меня всего пятнадцать пайс. Я — обладатель пятнадцати пайс.

— За пятнадцать отдашь? Такая большая мне не нужна.

— Двадцать пять. Ни пайсы больше не скину.

— Эй, парнишка! Иди сюда! За двенадцать отдам. Смотри какую большую!

Справа от ворот еще одна торговка — тоже без кофточки, сари все в заплатах, сама худая, страшная.

Хоть двенадцать дай. С утра даже чаю не пила. Мой-то ночью взял все, что было, — семьдесят пайс — и ушел. Напился, небось, и валяется сейчас где-нибудь в канаве, а может, и помер уже. Старшие дети на автобусной остановке милостыню просят. Дочка поет, а сын на жестянке такт отбивает. Им бы бегать, прыгать, а они попрошайничают. Младшего кормить надо, вон он в грязи лежит. Ручонки вверх протянул, словно у неба милостыни просит. А молока у меня нет. Грудь вся высохла. Сосет ее, словно резиновую пустышку — ничего, кроме горя, высосать не может. За двенадцать пайс хоть чашку чаю купить можно. Все-таки легче будет. Ой, как жить трудно. Наняться в какой-нибудь дом посуду мыть — так не возьмут. Я когда-то по глупости украла у одних: с голоду подыхали… Муж? Напьется и бьет нас. Рикшей работает да все пропивает. Дети у меня, голодные дети.

Говорит, за двенадцать отдаст. А зачем мне три пайсы? Дам уж ей пятнадцать.

— Покажи свои бутылки. — Он повернулся к ней.

— Смотри, милый, вот они.

Он дал деньги и с пустой бутылкой поплелся к больнице.

А за его спиной…

— Эй ты, Нукаламма! Отбила покупателя! Он ко мне шел. Сука бесстыжая! — разозлилась Пайди.

— А ну заткнись, а то дам по роже, все зубы вылетят. На меньшую цену и богач позарится. Еще сукой меня называет, шлюха поганая, и сестра твоя такая, — не осталась в долгу Нукаламма.

Пайди в ярости бросилась на нее и со всего размаху ударила по лицу.

Нукаламма схватила Пайди за волосы и стала тянуть к земле.

— Дрянь! Ну я тебе покажу!

— Отпусти, убью! — вопила Пайди.

— Ой, мерзавка! Перестань, стыда у тебя нет! Посмотрите, люди, она с меня сари стянуть хочет! — Нукаламма упала на землю, обеими руками стараясь удержать сари. — Помогите!

Но Пайди уже сдернула с нее сари и, размахнувшись, бросила вниз, в сточную канаву.

На мне нет сари. Мужчины, женщины — все видят меня совершенно голой.

— Шлюха! Что ты сделала?

Нукаламма укусила Пайди за руку. Пайди вскрикнула от боли. Нукаламма левой рукой трепала Пайди за волосы, а правой вцепилась в ее сари. Сари не снималось. Она изо всех сил трясла Пайди, крутила, кусала, тянула за сари.

— Кусается, как бешеная собака!.. — визжала Пайди.

Нукаламма наконец стянула с Пайди сари и, размахнувшись, бросила в сторону канавы, но сари, не долетев до сточной канавы, упало в грязь на берегу.

Пайди, как была, голая, бросилась на Нукаламму. Они сцепились, упали и стали кататься по земле. Вдруг Нукаламма ловко выскользнула из рук Пайди, вскочила и помчалась к канаве.

— Бросила мое сари в канаву, так я твое надену. А ты подыхай здесь голой, шлюха!

Нукаламма схватила сари, быстро обмотала его вокруг бедер и бросилась наутек.

Вся драка заняла несколько минут.

Пайди вскочила, хотела было бежать за Нукаламмой, но та была уже далеко…

И тогда…

Пайди вдруг осознала, что стоит у всех на виду совершенно голая. Глаза ее наполнились слезами. Зачем она встала! Лучше уж было оставаться лежать. Она прикрыла грудь руками, словно наседка, прячущая цыплят под крылья. Потом, спохватившись, быстро опустила руки ниже. Обнаженные груди были подставлены ветру. Тогда она снова подняла одну руку и постаралась прикрыться. И тут она увидела…

Люди, люди, люди, люди, куда ни глянь — люди.

Их головы, головы, головы.

Глаза, глаза, глаза…

А в сточной канаве, словно издеваясь над ней, плавало сари Нукаламмы — мятое, черное от грязи, вонючее.

Чтобы достать сари, нужно спуститься вниз, наклониться.

Сколько взглядов — сочувствующих, испуганных, возмущенных, презрительных, похотливых. Сколько глаз, разных глаз!

Все смотрят на меня. В пылу драки я обо всем забыла. И вдруг — словно хлыстом по голому телу: я, женщина, стою посреди улицы совершенно раздетая. Боже! Приди мне на помощь! Явись, чтобы спасти меня! Все эти мужчины смотрят на мое тело, на мою обнаженную грудь, в их глазах желание, похоть. Парень! Если бы твоя сестра или мать были на моем месте, смотрел бы ты так на них? Девушка! А ты могла бы выдержать это? Из-за этих жалких нескольких пайс мы потеряли свою гордость, забыли, что мы женщины. Эй, полицейский! Ты стоишь и спокойно куришь. Говорят, вы следите за порядком, защищаете людей от несправедливости. Что же ты молчишь и смотришь на меня, на меня, продажную, на меня, дающую себя напрокат, словно велосипед?

Но я осталась женщиной. Я горю от стыда и позора. Как я буду жить дальше?

Пайди хотела выкрикнуть все это так громко, чтобы раскололось небо, чтобы разверзлась земля, но не смогла: в горле комом стояли рыдания.

Вдруг, будто посланный богами, из-за поворота выехал автобус. Словно рыба, беспомощно бьющаяся на берегу и вдруг отчаянным рывком прыгающая в воду, Пайди бросилась под колеса автобуса.

Крики ужаса, изумления.

Как вода из разбившегося стакана, кровь Пайди была бессмысленно разбрызгана по земле.

О каком горе могла рассказать земле эта кровь, какие мысли таил этот безжизненный теперь мозг, какой путь указывала автобусу исковерканная рука, кого проклинали остановившиеся глаза?

Может, об этом знают нежный ветерок, цветущие деревья, теплое солнце, ревущее вдалеке море или небо, саваном прикрывшее тело Пайди.

А может, и они не знают.

Адивишну

Служба

Он скрылся из виду. Я вздохнул. Слова его еще звучали у меня в ушах.

Ко мне подошла племянница:

— Ты что, плачешь?

Я торопливо вытер глаза.

* * *

Я никогда не смеялся. Наверное, смеяться умеют лишь те, кто вырос в атмосфере родительской любви и ласки. На мою долю не выпало такого счастья. За все время, которое я прожил в доме старшего брата, мне не случалось даже улыбаться.

Соседи с одобрением наблюдали за тем, как растит меня брат. Жену его тоже хвалили: перед людьми они ловко прикидывались, что любят меня.

Прежде моя старшая сестра тоже жила в их доме. Как она страдала от их грубости и равнодушия! А когда она решилась выйти замуж по своему выбору, брат взашей вытолкал ее из дома.

Я был мал и слаб, иначе не потерпел бы такого издевательства над сестрой. Никогда не забуду чувство беспомощности, охватившее меня.

После того как сестра моя выбралась из этого ада, заботы, лежащие на моих плечах, удвоились. Мне одному приходилось делать всю грязную работу по дому. Жена брата вечно жаловалась на здоровье. Чуть что, она ложилась в постель на целый день, и на меня сваливались все домашние дела: бежать за лекарствами, готовить обед, кормить брата. Вздохнуть, бывало, некогда.

Брат и его жена постоянно бранили мою стряпню, а заодно и меня. Тем не менее готовил обычно я. Накормив всех, я проглатывал что-нибудь наспех и бежал в школу. А когда возвращался, то снова начинались попреки.

Как я мечтал выучиться и выйти в люди! Но брату это было ни к чему. Когда я не сдал один экзамен, он сказал, что больше не пустит меня в школу. Я молчал, пока были каникулы; выслушивал придирки брата и невестки и прятал обиду глубоко в сердце. Но перед началом занятий я решился.

— Пусти меня в школу! — попросил я.

Брат разозлился, а его жена закричала:

— Мы тебя вечно содержать должны? Что у нас, золотые горы? Мало нам твоей сестры, теперь ты семью позорить будешь?

— Я не сдал экзамен потому, что целый день на вас работаю, весь дом на себе тащу! — не выдержал я.

Брат набросился на меня с побоями. Невестка заплакала: конечно, не потому, что жалела меня, а с досады на мою строптивость.

С тех пор мне стало совсем худо. Я подумывал о том, чтобы убежать из дома и пойти просить милостыню, ведь найти работу было мне не под силу.

Так шло время. И вот неожиданно судьба улыбнулась мне. Из Хайдарабада пришло письмо от моего дяди, богатого, преуспевающего человека. Он обещал найти мне работу. «Присылай его немедленно», — писал он брату.

Я не верил своему счастью. Все мои мечты воскресли вновь. Я уже видел себя взрослым и образованным.

В белой рубашке, с аккуратно причесанными волосами, с портфелем в руках я важно вышагивал на вокзал рядом с братом. Внезапно я остановился.

Сестра! Как я мог забыть о ней! Я не мог заступиться за нее, когда брат выгонял ее из дома, но я выучусь и непременно отыщу ее. Я стану ее верным помощником и защитником на всю жизнь.

Я стоял, прижимая к груди письмо дяди — залог моего будущего счастья. Подошел брат:

— Опять мечтаешь о чем-то? Так обрадовался, словно тебе у нас плохо жилось, — сказал он обиженно.

Но я видел, как рад он был избавиться от меня. Хорошо иметь безгласного слугу, но терпеть дерзкого мальчишку… Расставаясь, я напрасно искал в глазах брата добрые чувства или сожаление.

С трепетом входил я в роскошный дом дяди в Хайдарабаде. Как вести себя, как достойно принять от него помощь? Но дядя встретил меня ласковой улыбкой, словно желая ободрить меня и дать почувствовать, что я у себя дома. Тетушка мало говорила со мной, зато их дети, Вену и Сугунамма, сразу приняли меня как родного.

Они оба были такие умные и образованные, не чета мне. Вену уже получил высшее образование, а Сугунамма училась в колледже. Но я не чувствовал разницы между нами, настолько они были приветливы. Мысленно я благодарил бога за удачу.

Прошло два месяца. Дядюшка был по горло занят какими-то своими делами, и я боялся подойти к нему и напомнить о его обещании найти мне работу. Как-то Вену сказал мне:

— Ты прекрасно сварил кофе.

Я смущенно молчал.

— Да-да! Где ты научился так прекрасно готовить? Баклажаны, которые ты приготовил вчера, были просто замечательные. Даже у мамы не получается так вкусно.

— В доме брата стряпал. Но они никогда не хвалили меня.

— Да что они понимают!

Я был горд собой. Вероятно, поэтому я решился сказать:

— Дядя обещал устроить меня на работу, может быть, ты напомнишь ему? Я сам боюсь.

— Чего тут бояться? Съест он тебя, что ли? Да уж ладно, я спрошу.

Я пошел на кухню. Проходя мимо комнаты Сугунаммы, я услышал доносящийся оттуда смех. Сугунамма позвала меня. У нее сидели две ее подруги.

— Вот, познакомьтесь. Это он сварил кофе, который вы так нахваливали. Он мой кузен. Но я не могу выйти за него замуж, потому что он младше меня, да и по образованию мне не подходит, — шутливо представила меня Сугунамма.

Девушки засмеялись. Я выскочил из комнаты. «Младше меня и по образованию не подходит». Ну, это ерунда. Сугунамма хорошо ко мне относится — этого мне достаточно.

На следующий день справляли день рождения Вену. Я с раннего утра принялся за стряпню.

Вечером явились друзья Вену. Дом наполнился веселыми голосами. Я подал приготовленные мною кушанья. Праздник вышел на славу.

Какой-то молодой человек в очках обратился к Вену:

— Что случилось с вашим поваром? Сегодня, если я не ошибаюсь, готовил не он?

— Да, тот ушел от нас. А этого мы взяли из нашей деревни, — ответил Вену.

— Несомненно, этот лучше прежнего.

С одной стороны, я был рад, что очкарик похвалил меня, но мне стало больно и неприятно, что Вену так говорит обо мне, да еще при всех. Разве я приехал в Хайдарабад для того, чтобы служить у них поваром? Разве это серьезная работа, о которой я мечтал? Я ушел подальше от гостей и забился в какой-то угол, чтобы меня никто не видел. Вдруг на плечо мне легла чья-то рука. Я вздрогнул.

Бхаскарам!

Бхаскарам был известным в городе врачом и другом Вену. Он часто приходил к ним в дом и всегда приветливо здоровался со мной. На этот раз он заговорил со мной серьезно.

— Я предчувствовал, что ты дойдешь до такого унизительного положения. Ты стал игрушкой для богатых детей. Не нужно было тебе приезжать в этот дом. Конечно, тебе обидно. Но не переживай, я постараюсь помочь тебе. Если тебе что-нибудь будет нужно, сразу обращайся ко мне, — проговорил он и ушел.

В тот вечер я набрался храбрости и подошел к дяде:

— Я хочу работать.

Он с удивлением посмотрел на меня:

— Ты чем-то недоволен?

— Не в этом дело. Но я приехал сюда, чтобы устроиться на работу.

— А зачем люди работают, ты знаешь? Чтобы было на что есть! Сейчас ты не работаешь, но всегда сыт. Что тебе еще надо? Ты у нас как член семьи, ешь то же, что и мы. Тебе этого мало?

Я понимал, что дядя хитрит. Но что было ответить ему?

— Зачем же я в таком случае уехал от брата? Там я тоже был сыт. Но я не хочу прислуживать вам. Я мечтаю о другом. Я хочу жить как человек. Помогите же мне!

— Как ты разговариваешь со старшими! — вспыхнул дядюшка. — Сестра твоя тоже когда-то важничала, а теперь вон до чего докатилась! Пишет, что муж при смерти, просит денег прислать. Тогда ни я, ни брат не нужны были. А теперь, вишь, понадобились. Вот, почитай, какая у нее собачья жизнь, может, ума наберешься. Я тебе предлагаю: оставайся здесь и живи, как жил. А нет — убирайся и подыхай под забором. Подумай и завтра ответь мне.

* * *

Назавтра я сообщил дядюшке о своем решении.

Когда я приехал к сестре и увидел, как болен ее муж, у меня сердце защемило. Он был прикован к постели. С каждым днем ему становилось хуже. Сестра тоже сильно изменилась. Голос не звенел уже, как прежде, глаза погасли. Она не отходила от постели мужа.

С тех пор как я поселился у них, у меня не было ни минуты отдыха. Я готовил, следил за ребенком, бегал за лекарствами — словом, делал все, что мог.

Но как отличалось мое положение в этом доме от того, что было раньше! У брата и у дяди я «прислуживал», мне приходилось подавлять свою гордость, подавлять желания. А это был дом моей сестры, которую я горячо любил. Ради кого мечтал я выучиться и получить хорошую работу? Ради себя и своей сестры. Я готов был отдать всего себя, лишь бы мой зять выздоровел.

Однажды я встретил на улице Бхаскарама. Он подошел ко мне:

— Что же ты не сказал мне, что уезжаешь?

Я молчал.

— А здесь что ты делаешь? Слуга в доме сестры?

— Доктор, не говорите так! — крикнул я.

Он взглянул мне в глаза и немного смягчился. Мне стало неловко за свою вспышку. Ведь он так по-доброму хотел помочь мне.

— Простите меня. Не могли бы вы посмотреть моего зятя? Это совсем недалеко…

По дороге я, как мог, объяснил Бхаскараму происшедшее. Когда мы пришли, Бхаскарам осмотрел зятя, потрепал по щеке племянника и вышел. Я последовал за ним.

— Ты много раз говорил, что хочешь закончить школу. Мне стало жаль тебя, и я устроил так, чтобы ты мог учиться, а ты уехал.

Он хотел сказать еще что-то, но я прервал его:

— Не надо, я больше не хочу учиться. Единственное, чего я хочу, — это чтобы моя сестра была счастлива. Вы осмотрели моего зятя. Помогите ему, чем можете. Помогите ему выздороветь. Этого для меня достаточно.

Он похлопал меня по плечу:

— На земле есть много несчастных, помочь которым не в человеческих силах.

И ушел.

Кого он имел в виду? Меня или моего зятя?

Боже, скажи, что этот несчастный — я!..

Бинадеви

Спасибо за услугу

Дорога плавно огибает виллу — каменную глыбу, застывшую на берегу моря. Вокруг виллы раскинулся огромный сад. Пляж залит лунным светом.

Черный автомобиль бесшумно подкатил к дому. Молодой человек в темном костюме вышел из машины, прошел по саду и поднялся на веранду. Луч карманного фонарика упал на спящего слугу. Человек вошел в дом и стал подниматься по лестнице на второй этаж. Было тихо.

Он почти добрался до второго этажа, когда внезапно столкнулся с кем-то, спускающимся вниз.

— Мэтью! Вор!

На лестнице зажегся свет, и несколько человек выбежало на площадку.

— Регги? Ну и напугал же ты нас!

— Простите, друзья, я немного опоздал, — рассмеялся Регги.

— Мы только начали, присоединяйся, — пригласил Мэтью.

Они поднялись в комнату.

Вечеринка удалась на славу. Приятели повеселились от души и уже собирались расходиться, когда Чалапати, которого после выпивки всегда тянуло ко сну, зевая, спросил:

— А, собственно, по какому это поводу мы собрались?

— Какая разница? Мэтью пригласил, мы все и пришли.

— Нет, почему все-таки?

— Вот пристал! Не будь занудой. Шел бы ты лучше спать?

Но Чалапати заупрямился:

— Пока не скажете, не отстану!

— Почему мы сегодня собрались… — Мэтью посерьезнел, прикурил сигарету. — Вчера вечером, видишь ли, случилась такая история…

* * *

Камала проснулась: сын дышал неровно, его широко раскрытые глаза смотрели в пустоту.

— Что с тобой, сынок? — она потрясла его за плечо.

Сын шевельнул губами, силясь сказать что-то. Камала испугалась. Накануне ему слегка нездоровилось, но сейчас… Словно богиня смерти потянулась к нему.

— Что с тобой, сынок? Ну скажи мне: «Мама, я здоров». Скажи! Я никогда не оставлю тебя одного, никогда не уйду… Прости меня… Я всегда буду с тобой, только скажи, что ты здоров, что у тебя ничего не болит, — повторяла и повторяла Камала.

Они тряслись в повозке рикши. Мальчик безжизненно повис у нее на руках.

— Боже, когда мы приедем, когда?

Звенела цепь на велосипеде рикши.

— В прошлом году он тоже болел, но ведь обошлось…

Полосы лунного света мелькали на черной спине рикши.

— Боже, убей меня, смерть будет для меня счастьем! Это не жизнь, а огненная река. Я не могу, не хочу больше жить, — молилась Камала.

* * *

В кинотеатрах начался последний сеанс. Улицы опустели. Из окон приемного отделения виднелось серебристое здание самой больницы. Сейчас здесь тихо и пусто. На крыльце спит пьяный слуга Симхачалам. В комнате громко отстукивают время настенные часы. Медсестра Сароджи с упоением читает книгу. Книга полна любовных перипетий, и сердце Сароджи трепещет и бьется.

— Дяденька! Дяденька! — слышится снаружи робкий голос.

Симхачалам не просыпается.

— Родимые, помогите!

— Что случилось? — из отделения выходит Сароджи.

— Сыночек мой заболел, помогите…

Сароджи внимательно оглядела Камалу: тощая, как смерть, в отрепьях, она показалась ей дурным сном, вдруг обернувшимся явью.

— Не могла отвезти его в другое место? — недовольно пробурчала Сароджи. — Ну, заходи.

Сароджи растолкала Симхачалама и послала его за дежурным врачом.

— Сестра, сынишке хуже…

— Врача нигде нет. Может, он в кино ушел? — вернулся Симхачалам.

— Кто сегодня дежурит? — спросила Сароджи.

— Господин Мэтью.

Мэтью и на самом деле пошел было в кино, но по дороге встретил свою давнюю приятельницу, и они отправились прогуляться по пляжу. Поэтому, сколько Симхачалам ни искал, он не смог найти его.

Был уже час ночи, когда в дежурное отделение зашел Регги. Он тоже работал в этой больнице. Глядя на его открытое и доброе лицо, каждый понимал, что этот человек не может солгать, не может поступить дурно.

Камала отрешенно сидела на кушетке рядом с сыном. Когда вошел врач, она вскочила. Регги подошел к ребенку, пощупал пульс.

— Готовьтесь к операции! Когда вы наконец поймете, что все люди одинаковы! Ведь мальчик мог умереть, — отчитывал он Сароджи.

Регги быстро поднял ребенка с кушетки и понес его в операционную.

Больница проснулась, ярко засветились лампы.

В глазах Камалы то вспыхивала надежда, то металось отчаяние. Стараясь не плакать, она закусила край сари. Прошло десять долгих минут.

В комнату деловито вошел Регги. На шее его висел стетоскоп, в руках он держал блокнот.

Камала шагнула ему навстречу.

— Как… — она не могла говорить.

— Нужно лекарство, в аптеке напротив.

— Господин… — простонала Камала.

— Ах, да, — спохватился Регги. — Деньги…. Я должен был понять это. — Он торопливо вытащил из кармана бумажник.

Симхачалам побежал за лекарством. Регги присел рядом с Камалой, заглянул ей в глаза.

— Кто отец мальчика? — участливо спросил он.

— Он умер.

— Вот как? А кем вы работаете?

— Я танцовщица…

Вернее, была когда-то танцовщицей. Но этого Камала не сказала.

Симхачалам принес лекарство, и Регги ушел в операционную. С этого момента время как будто остановилось.

«Боже, спаси моего сына», — шептала Камала.

Перед началом операции сестра пощупала пульс больного.

— Доктор! — испуганно вскрикнула она.

— Молчи! Делай, что тебе велят, или убирайся! — прошипел Регги.

Первый укол, первый разрез — все как полагается.

А Камала думала о том, что все-таки на свете есть хорошие люди, и надежда теплилась в ее душе.

В операционную повезли баллоны с кислородом. Пробежала еще одна медицинская сестра, неся бутылочку с кровью.

«Сколько людей… Сколько лекарств! А какой хороший врач! И все ради моего мальчика…»

Из операционной вышел доктор Регги и подошел к Камале. Он мягко положил руки ей на плечи.

— Закатилось твое солнышко, — тихо и ласково, словно отец, сказал он. — Я сделал все, что мог, но…

А потом Регги послал Симхачалама привести рикшу, усадил Камалу, бережно положил тело сына ей на колени, дал денег на дорогу.

Сердце Камалы разрывалось от боли, но порой она вспоминала доктора. «Хоть бы один из сотни богачей был таким, как этот доктор!» — думала она, и ей становилось немного легче.

* * *

— Не спаси меня Регги, проклятые писаки мое имя уже по всем дворам бы трепали, — закончил свой рассказ Мэтью.

— Да ладно тебе. — Регги стряхнул крошки с брюк.

— Так все-таки по какому же поводу мы собрались? — Чалапати все еще не понимал.

— В честь Регги. Тысяча благодарностей ему за вскрытие.

— Как — за вскрытие?

— А вот так: мальчишка-то умер еще до операции, раньше, чем пришел Регги.

Пустячное дело

Сатьям отдыхал, развалившись на сиденье в коляске велорикши, задрав ноги, и курил дешевую сигарету.

Рядом, в такой же коляске, громко храпел Симхачалам. Сатьям ногой толкнул его коляску:

— Просыпайся, гуру[27]! Рикши и проститутки по ночам не спят. Вставай!

Симхачалам от толчка проснулся, открыл глаза: «Чего тебе?» Взгляд его уперся в фотографию какой-то красотки, висящую в витрине магазина напротив. Такая красавица и святого не оставила бы равнодушным. Сари на ней словно усыпано звездами. И повязано с таким расчетом, чтобы прикрыть лишь половину тела. Дорогое сари — двадцать рупий стоит. Точно такое он видел в кинофильме «Трое мужей». Симхачалам вчера вечером ходил с женой Раджаммой на эту картину. Там на главной героине фильма было такое же сари ослепительной белизны и так же усыпанное звездными блестками. Ни одна женщина не отказалась бы от такого. И как было бы приятно подарить такую красоту своей возлюбленной.

Когда возвращались из кино, Раджамма не выдержала:

— А сари-то какое! Мечта! Ведь правда?

— Да-да, — только и смог ответить Симхачалам, а про себя подумал: «Хорошее-то оно хорошее. Только ведь и цена не плохая. Нас с тобой обоих в заклад отдать, и то столько денег не дадут».

После того кино Симхачалам всю ночь не мог уснуть. «Какой я муж? В кои веки раз не могу купить своей жене красивое сари». И горько становилось у него на душе, и стыдно за самого себя.

Они с Раджаммой живут вместе уже, считай, пятнадцать лет. Ни разу еще она ничего у него не просила и не жаловалась. Даже когда судебный пристав уводил за долги корову — ее приданое, Раджамма и тогда не убивалась.

Она у него легко несет бремя жизненных невзгод. Родилась в крепкой крестьянской семье. Замуж вышла за него, такого же крестьянина. Но жизнь сложилась так, что они лишились всего, покинули свою деревню, теперь они живут в городе, далеко от родных мест. Раджамме приходится мыть посуду для чужих людей. Но все равно она не падает духом. «Одно у меня богатство осталось — это ты», — не раз говорил жене Симхачалам. Раджамма вся светилась от этих слов мужа.

И вот теперь, когда его Раджамме — может быть, единственный раз в жизни! — захотелось такое сари, он, Симхачалам, только и смог ответить «да-да»! У него не только на сари денег нет. Ему не наскрести и десяти пайс на мелкие расходы. Уже семь лет, как он крутит педали велорикши. Да и то коляска не его, а хозяина. Уже три года, как Симхачалам ютится в лачуге. Лачуга тоже чужая — принадлежит одной из тех женщин, что торгуют собой.

Когда-то Симхачалам имел пять акров своей земли. Был у него хороший дом. Теперь это уже не его дом. Был Симхачалам в почете у людей. Была у него твердая вера в будущее. Были друзья, родные. Теперь ничего нет, всего лишился. Есть только боль в сердце: «Дожил, хоть подаяние собирай». И еще жалеет он, что не выступил тогда свидетелем в деле ростовщика. «И чего отказался?» — ругал себя Симхачалам.

В родной деревне Симхачалама есть один ростовщик. Для всех тамошних он — бог и царь. Нет человека, который не был бы ему должен. Весь ли долг человек вернет или только часть долга, ростовщик расписок никому не возвращает. Даже своей родной матери не пожалел бы. Много земли уже принадлежит ему, и еще больше он отберет у тех, кто не выкупит у него закладные.

Тем, кто ему покоряется, ростовщик может какую-то часть долга и скостить. Ну а если кто противится, он и за десять рупий долга может потянуть в суд, тут уж и десяти тысяч на судебные расходы не пожалеет.

Был в деревне один упрямец — Аппаланаюду. Не склонил голову перед ростовщиком, так тот отсудил всю его землю в пользу своего сына. Помог ему в этом судебный пристав. После суда на сына ростовщика было совершено нападение. Когда он ехал на мотороллере, кто-то швырнул в него камень, а когда он остановился, кто-то (предполагали, что Аппаланаюду) набросился на него и пырнул ножом прямо в сердце, а потом скрылся. Но никто этого не видел, разве что деревья в лесу. Сбежался народ, привели судебного пристава, пришел и Симхачалам. Они увидели лежавший на земле мотороллер, а возле него — мертвый сын ростовщика. В раскрытых глазах убитого застыл ужас.

Потом началось следствие. Ростовщик не скупился на расходы. Обещал озолотить тех, кто скажет, что видел то, чего на самом деле не видел. Судебный пристав родился и вырос в отравленной, порочной атмосфере города. Он ничему не удивлялся — ни убийствам, ни подлогам. Не считал странным, если жена бросала старика мужа и десятерых детей и убегала с любовником. Не поражался, если находились сластолюбцы, у которых на содержании были и мать и дочь одновременно. Не возмущался он, когда узнал, что хирург в государственной больнице не стал оперировать больного, не давшего «в лапу». Судебный пристав не видел ничего необычного, когда за какие-нибудь десять рупий давали ложные показания в суде. Удивить судебного пристава могло бы только явление какого-нибудь божества да еще, пожалуй, правдивость свидетеля в суде. Для него самого лжесвидетельство стало моральным принципом.

А Симхачалам в отличие от судебного пристава на сделку с совестью пойти не смог.

— Не могу я сказать, что видел, коли не видел, поклясться в суде не смогу. У Аппаланаюду дети. Как же я причиню такое горе его жене? Ради бога, не заставляйте, — умолял он ростовщика. Тот уговаривал и так и этак, убеждал, уверял, что сына мог убить только Аппаланаюду — больше некому. Втолковывал, что за содеянное зло надо наказывать, даже если для этого потребуется сказать неправду. Посулил:

— Скажешь, что видел, как Аппаланаюду убил моего сына, избавлю тебя от долга.

А Симхачалам по закладной на свою землю должен был ростовщику тысячу рупий.

— Не скажешь, — пригрозил ростовщик, — те четыре тысячи, которые ты мне уже отдал, присвою. Я ведь тебе расписку не давал. В суд подам, заплатишь мне еще пять тысяч. Понял! Нищим тебя сделаю!

И сделал.

— Дотла разорил нас, — горько рыдала Раджамма, с сынишкой на руках навсегда покидая родной дом.

— Господь все видит. Не один, десять таких домов нам даст, — ответил Симхачалам, подбадривая, пожалуй, скорее самого себя.

Но господь не увидел… Уйдя в тяжелые воспоминания, Симхачалам не заметил, что Сатьям внимательно смотрит на него. Симхачаламу тридцать пять лет. А дашь ему сорок пять. Ростом бог его не обидел. Но выглядит Симхачалам слабым, пришибленным. Когда он крутит педали велорикши, его и вовсе примешь за немощного старика. Сила у него, правда, есть, но во взгляде что-то беспомощное и робкое. Симхачалам весь зарос густой черной шевелюрой. Из-за слишком коротких рукавов рубашки руки его под палящим солнцем загорели до черноты. Подвернутое до колен дхоти — прореха на прорехе. Лоскут материи прикрывает голову.

Симхачалам и Сатьям познакомились при необычных обстоятельствах. Одним солнечным утром Симхачалам, посадив в свою коляску нарядно одетого, важного господина, привез его к базару.

— Скоро вернусь, жди, — сказал господин и ушел. Однако тут же вернулся с видом человека, которого постигло огромное несчастье. Он сразу как-то слинял, осунулся, усы обвисли. Рядом с ним шагал здоровенный полицейский констебль, готовый любого скрутить, стереть в порошок. Взгляд у констебля был тяжелый, суровый. А возле него семенил ногами парнишка, весь съежившись от страха, как побитая собачонка. Это и был Сатьям.

Вид парня вызывал жалость и неприязнь одновременно. В глазах недоверчивость человека, сроду не встречавшего сочувствия в людях. Нечесаные космы всклокочены. Одежда, похоже, ни разу не была в стирке. На лице ярко-красное пятно от только что полученной оплеухи.

Увидев их, Симхачалам подогнал свою коляску.

— Что случилось? — обратился он к своему седоку.

— Кошелек! — простонал тот в ответ.

— Что, потерялся? Ай-ай! — И Симхачалам хлопнул ладонью по сиденью. От его хлопка откуда-то из коляски вылетел кошелек и, как подбитая птица, упал к ногам своего владельца. Все кончилось хорошо. Констебль, довольный, что пропажа нашлась, хлопнул парня по плечу:

— Твое счастье. Можешь идти. — И констебль удалился вместе с владельцем кошелька.

Когда они ушли, Симхачалам спросил у Сатьяма:

— Где живешь?

Сатьям, никогда не имевший своего дома, молча смотрел на него.

— А где мать? — спросил Симхачалам. Сатьям уставился в землю.

— А отец? — Сатьям все так же молчал.

— Что, умерли?

— Не знаю.

Симхачалам привел мальчика к себе домой.

Мать Сатьяма, зачавшая его в грехе, даже не взглянула на своего младенца. А отец безжалостно бросил его на берегу канала. Наверное, от такой несправедливости содрогнулась вселенная, разверзлись небеса, хлынул ливень, который и обмыл тельце новорожденного. А утром, словно спохватившись и пожалев, ласковое солнышко обсушило его.

А потом на Сатьяма наткнулся старый Венканна, нищий. Венканна с утра до вечера не переставая кашлял. Вечерами он ходил побираться. Его сопровождали помощники, двое мальчишек-калек: один — колченогий, другой — слепой.

Венканна подобрал младенца и дал ему имя Сатьям. Он не жалел, что приходится кормить младенца, принял его как дар божий.

Венканна задумал со временем сделать Сатьяма главным среди нищих. Он долго решал, что лучше: сломать ему ноги или выколоть глаза? Так и не успел решить. Прокашляв два года, однажды ночью он умер. Хромоножку и слепого тут же как ветром сдуло. А Сатьям, не ведая, что такое смерть, сначала спал, положив голову на живот покойника. Потом проснулся. Было темно, лишь где-то далеко-далеко в деревне виднелись огоньки. Единственное, что понял Сатьям, проснувшись, — это то, что ему хочется есть. Он долго просил об этом Венканну. Однако тот, лежавший с жуткой гримасой на лице, не откликался. Ребенку стало страшно, и он стал громко плакать. На крик прибежали бездомные нищие, коротавшие ночь под деревьями поодаль. Утром они потащили тело Венканны в деревню в надежде поживиться за счет пожертвований на его похороны. Место под деревом, числящееся за Венканной, заняла одна нищенка. С этим местом перешел к ней и Сатьям. Через два года та побирушка за десять рупий отдала Сатьяма в поводыри одному слепому нищему. Сатьям помнит, как он водил слепца по улицам, держась за его палку, и громко кричал:

— Подайте слепому, безглазому!

Когда подаяний не было, слепой этой же палкой лупил Сатьяма.

Сатьяму было почти двенадцать лет, когда слепой умер. Побирушка заявила было свои права на Сатьяма, но он отверг ее притязания и остался свободным. Некоторое время собирал милостыню. Потом зарабатывал медяки, перенося кто что прикажет. Продавал коровий навоз. Мыл автобусы. Если удавалось, мошенничал, при случае шарил по чужим карманам. Если попадался — били, а то и сажали за решетку.

Много испытал Сатьям. Узнал, что есть на свете справедливость и обман, великодушие и жестокосердие, доверие и предательство, любовь и ненависть, плохого больше — в этом он убедился твердо.

Сейчас Сатьяму уже двадцать два года. В нем кипит жажда жизни. Когда он впервые появился в доме у Симхачалама, тот жил с женой, сыном и своей младшей сестрой Виджрой. Ей было тогда восемнадцать лет. Девка в соку. Увидел ее Сатьям и остолбенел, очарованный ею.

В тот вечер Симхачалам рассказал Сатьяму историю своей горькой жизни. Выслушав его, Сатьям, давно потерявший веру в людскую доброту, изрек:

— Ну и дурак же ты!

Помолчал немного и продолжал:

— Я согласен, человек должен быть добрым. Только ведь когда? Если бьют по одной щеке, зачем же подставлять и другую? Хорошего человека надо почитать, это верно. А негодяя бей, не то он тебе житья не даст. От злодея добра не жди, он тебя со свету сживет. Ты на него первый налетай, тогда он тебя бояться станет…

Вот так Сатьям и остался жить у Симхачалама.

А сейчас Сатьям стоит и наблюдает, как зачарованный Симхачалам не отрывает взгляда от витрины магазина.

— Ну, чего смотришь, гуру? Купи своей жене такое сари, — поддразнил его Сатьям. — Если есть на что.

Симхачалам смущенно вывернул карманы. Несколько сигарет, коробок спичек, полторы рупии мелочью — вот и все. Сатьям засмеялся.

— Не густо, и к тому же полторы рупии не твои — ты их отдашь хозяину коляски. А за сигареты сари тебе никто не продаст. Радуйся, если коробок спичек дадут.

Симхачалам тоже засмеялся, хотя ему хотелось плакать. Сатьям, задумавшись на минуту, произнес с видом полководца, решающего исход сражения:

— Доверь это дело мне.

На следующее утро он отправился в государственную больницу и сдал кровь. Заработал на этом семь рупий. С тех пор как он перестал облегчать чужие карманы, такие деньги у него не водились. К вечеру и Симхачалам по совету Сатьяма пришел в ту же больницу — сдавать свою кровь. После осмотра его провели в ярко освещенный электрическими лампами кабинет, посреди которого стоял стол ослепительной белизны. В открытое окно дул мягкий, освежающий ветерок. Медсестры в хрустящих, как новые ассигнации, халатах, уложили Симхачалама на стол. Через двадцать минут он с заработанными деньгами уходил из кабинета.

Едва Симхачалам вышел за ворота больницы, как увидел быстро мчавшегося на своей коляске Сатьяма. Тот с бешеной скоростью крутил педали, словно спасался от преследователей. Подъехав, Сатьям соскочил и, с трудом переводя дыхание, сказал:

— Беда, гуру! Твоего сына грузовик сбил. Отвезли в больницу. Там сказали, что нужна кровь. Вот, держи.

Он протянул Симхачаламу записку с указанием группы крови. Они оба кинулись в больницу, откуда Симхачалам только что вышел. На дежурство заступили уже другие медсестры. Симхачалам показал им записку. Сестры прочитали, затем посмотрели на наклейку на стоящем на столе флаконе с кровью.

— Повезло тебе. Крови нужной тебе группы у нас в холодильнике нет. А вот здесь, на столе, как раз такая кровь. Плати тридцать рупий и забирай.

— Да это же моя кровь, — чуть не плача, сказал Симхачалам. — Мне только что дали за нее семь с половиной рупий. У меня больше нет денег. Если надо, всю кровь у меня возьмите. Спасите, родимые, моего сына! Всю жизнь буду бога за вас молить!

Симхачалам упал на колени. Медсестры равнодушно, как манекены, взирали на него. Одна из них презрительно бросила:

— Все они такие. Не умеют вести себя. Скоты.

Услышав эти слова, до сих пор стоявший в стороне Сатьям молнией метнулся к столу, левой рукой рванул к себе флакон с кровью Симхачалама, а правой схватил за горлышко какую-то пустую склянку. В мгновение ока он ударом об стол разбил ее — во все стороны разлетелись осколки — и остался стоять, сжимая в руке отбитое горлышко. Медсестры завизжали.

— Будете вопить — убью! — прорычал Сатьям. Сестры приутихли.

— Помешай только кто — дух вышибу! — пригрозил он еще. Мешать никто не стал.

* * *

Идет суд. В зале судебных заседаний темно и прохладно, как в пещере. Важно восседает господин судья. Грозно возвышается господин прокурор. Зорко бдят полицейские. Робко жмутся свидетели. Подсудимому дали молоденького, только-только начинающего адвокатскую практику защитника.

На скамье подсудимых — Сатьям. Члены суда рассматривают его так же, как зоологи рассматривали бы редкого, невиданного зверя. Судебное разбирательство, обвинительная речь прокурора — все закончилось очень быстро. Затем поднялся защитник. Посмотрел в сторону прокурора. Тот покровительственно, по-отечески поглядывает на юного коллегу. Защитник начал речь:

— Дело это представляется мне простым и понятным. Материалы дела я читал много раз.

Прокурор одобрительно смотрит на юнца-защитника, как смотрел бы дед, радующийся успехам своего внука в овладении азами грамоты. Защитник развивал свою мысль:

— Видеть то, что лежит на поверхности, — это может каждый. А вот подмечать скрытое от глаз дано немногим.

При этих словах во взгляде прокурора можно было прочесть уже не только одобрение, но и гордость за молодого коллегу.

— Сколько я ни изучал это дело, — продолжал адвокат, — под каким углом зрения ни рассматривал его, мне видится тут только одна проблема, только один вопрос. Причем здесь важно не то, собирался ли обвиняемый действительно убить кого-нибудь. Вопрос заключается в том, почему обвиняемый и другие, подобные ему, оказываются не в состоянии заплатить тридцать рупий за лечение своих близких. Не являются ли предосудительными обстоятельства, лишающие их такой возможности? И если эти обстоятельства предосудительны, то кого следует винить в их возникновении? Вот в чем заключается главный вопрос.

При этих словах защитника прокурор вскочил как ужаленный и заговорил с явным намерением одернуть молодого ослушника:

— Здесь у нас не выборы и не лекционный зал. Нашему молодому другу стоило бы учесть, что его популярная лекция для малограмотных вызовет только насмешки у высокого суда.

Прокурор сел на свое место.

Защитник невозмутимо продолжал:

— Я не политик. И здесь не зал для чтения лекций, я это знаю. Я прекрасно понимаю, что мы в суде и что суд призван, отсеяв правду от лжи, установить истину. Однако я твердо уверен: человека надо судить за то, что он перестает быть человеком. Мы все должны осуждать бесчеловечность. Судить же кого-либо только за то, что он не бог и поведение у него человеческое, судить за это никто не вправе — ни суд, ни даже сам всевышний. На месте моего подзащитного и в тех же условиях я и сам едва ли поступил бы иначе. Да и каждый присутствующий в этом зале сделал бы то же самое. Следовательно, если какой-то человек в какой-то определенной ситуации поведет себя так же, как поступили бы все другие люди, то его поведение преступным не является. Осуждать надо те обстоятельства, в которых человек находится. Преступниками являются скорее те, кто создал такие условия. А людей, невольно оказавшихся в такой ситуации, обвинять, я думаю, не за что. Виновен подсудимой или не виновен? Если виновен, то какую меру наказания определить? Эти вопросы может решить только судья.

Защитник закончил свою речь. Прокурор, не вставая с места, поспешно сказал:

— Ну что же. Дело действительно незначительное. Пустячное дело. Можно его закрыть.

Вечный треугольник

Падма была раздражена — никак не могла выбрать подходящее сари из груды разложенных на прилавке. Продавец был раздражен — до чего же привередливая покупательница. Хозяин магазина был раздражен — продавец неумелый, а эти богатые женщины сами не знают, что им нужно.

Грязная девчонка, стоявшая у дверей магазина, совсем приуныла: ни один из прохожих не подал ей ни пайсы.

Это был магазин «Хан и Хан». Магазин самой дорогой одежды. Падма — постоянная покупательница в роскошных магазинах. На ней сари, стоимость которого обеспечила бы жизнь десятка бедных семей минимум на полгода. А на драгоценности, украшающие Падму, можно было бы выдать замуж с хорошим приданым десяток бедных девушек. У ее мужа — три фабрики, капитал в десяток миллионов рупий.

Падме двадцать пять лет. В двадцать пять лет богатые женщины красивы и надменны.

Живет Падма без забот и хлопот. А совсем без забот иногда жить скучно. Поэтому Падма, проспав до полудня, отправляется в магазин, чтобы купить шелковое бенаресское сари с золотой вышивкой. Но, бог ты мой, в этой нелепой стране, даже имея деньги, не купишь ничего хорошего. Вот если бы поехать в Америку! Да нечего и мечтать — муж не согласится. Хоть он и любит Падму, но деньги любит еще больше и от своих дел никуда не уедет.

Ну а чем здесь заняться? Можно, конечно, построить больницу для детей, и чтобы ее назвали именем Падмы. Но муж ее ни детей, ни больниц не любит. Построить школу, колледж? Тоже можно. Только, пожалуй, ни к чему увеличивать безработицу образованных в стране.

Хорошо бы сниматься в кино, стать прославленной кинозвездой. Или писательницей… Падма вздохнула и рассеянно поглядела в окно. Машины, рикши, прохожие. У дверей магазина — грязная девчонка-нищенка… Лет пятнадцати… Вдруг Падму словно осенило! К чему Америки, больницы, колледжи… Взять эту девчонку, удочерить, дать образование. Она окажется способной, получит золотую медаль. О талантливой девушке и ее приемных родителях напишут в журналах… Министр просвещения устроит прием… На сцене — сам министр, видные чиновники и почетные гости, Падма и Прабхакар Рао, ее муж. Он красив и великолепно одет. Волнуется — снимает очки, протирает их, снова надевает. Кто-то зачитывает имена награжденных, и на сцену поднимается тоненькая девушка. Она получает высшую награду, все аплодируют. Падму и Прабхакара Рао фотографируют. Торжественная часть окончена, они спускаются со сцены, девушка со слезами на глазах бросается на шею Падме. Потом подходит к Прабхакару Рао и протягивает ему свою медаль. Он гладит ее по волосам… А вот они выдают девушку замуж. Полный дом гостей, все восхищаются добротой Падмы и Прабхакара Рао и радуются счастью их приемной дочери. Свадьбу снимают для кинохроники; Падма — в центре внимания. Она благословляет молодоженов, невеста плачет: ей жаль покидать свою добрую маму…

Падма почувствовала, что у нее на глазах выступили слезы. Она встала и стремительно вышла из магазина. Шофер подал машину к дверям. Грязная девчонка жалобно клянчила, протягивая руку:

— Хоть одну анну, амма[28]!

Падма схватила ее за руку и втащила в машину. Шофер тронул с места. Перепуганная девчонка молча забилась в угол.

Машина подъехала к дому. Падма кликнула служанку и велела ей вымыть и переодеть девчонку.

В это время вошел Прабхакар Рао, красивый, стройный.

— Что купила, моя рани? — спросил он. Падма загадочно усмехнулась. Что эти мужчины понимают: начнешь ему объяснять свой великолепный замысел, а он расхохочется. Ну что ж, она сумеет настоять на своем. Прабхакар Рао сел на софу и развернул газету.

— Ну, так какие же новости? — снова обратился он к жене.

За дверью послышались шаги. Падма обернулась и застыла в изумлении.

«До какой красоты отмыли эту грязнулю! А если ее приодеть, так глаз не оторвешь!»

На шум шагов обернулся и Прабхакар Рао. Он уронил газету, глаза его заблестели: «Вот так красотка!» У Падмы упало сердце. Она переводила взгляд с девушки, стоящей в дверях, на мужа и снова на девушку; потом встала и выбежала из комнаты. Прабхакар Рао пожал плечами и снова взялся за газету. Падма не возвращалась. Через несколько минут появилась служанка, сунула в руку девушки бумажку в пять рупий и выставила ее за дверь.

Потукучи Самбасива Рао

Ночью на вокзале

Двор Сикандарабадского вокзала залит ярким белым светом неоновых ламп, вокруг же — густая тьма. У стены — люди в лохмотьях, кто сидит и курит, кто спит. Поздний вечер, одиннадцать часов.

Двое негромко разговаривают.

— Ну, как ты сегодня? — спрашивает женщина.

— Ни пайсы, — уныло отвечает он.

— Вот беда! Ну, не унывай. Покурить хочешь? — Она дает ему окурок и подзывает продавца чая.

— На, выпей! — Она протягивает чашку Нарае. Потом развязывает узелок на поясе сари, платит за чай и снова прислоняется к стене, расчесывая пятерней свалявшиеся волосы.

— Эге, да ты при деньгах сегодня, — замечает Нарая, прихлебывая чай.

— Да, у меня целая рупия!

— Чемодан поднесла кому-нибудь?

— Да нет, стащила у одной… Старушка тут деньги считала, чтобы купить билет, уронила… Я помогла ей собрать, в спешке она и не заметила, что я на одну рупию наступила, а потом нагнулась и незаметно подняла.

Нарая смеется.

— А потом еще чемодан ей поднесла, четыре анны получила.

К женщине подходит мальчонка и таращит на нее глаза. Она не обращает на него внимания, закуривает сигарету и мурлычет песенку.

Старик нищий, еле дотащившись до стены, падает в изнеможении.

— Ну что, нашлись добрые люди, подали что-нибудь? — участливо спрашивает женщина.

— Ох, лучше помереть, чем так жить, — отвечает он едва слышно.

— Зачем умирать? Разве ты один на свете? — Она подзывает парнишку, дает ему денег и велит купить бананов для старика.

— И мне тоже! — звенит он мальчишеским дискантом.

— Ладно уж, возьми и себе… Ну а я пока постель тебе приготовлю, — снова обращается она к старику.

Тот улыбается.

— А у тебя есть матрас и подушка?

— О, ты не знаешь, как мягко здесь, на цементном полу!..

Она раскладывает старое стеганое одеяло на полу и подталкивает к нему старика. Сама идет в другой угол двора и, сняв рваную накидку, расстилает ее и с наслаждением вытягивается на ней.

— Эй, не будите меня! — обращается она к окружающим — рикше, носильщику, продавцу жареных орешков.

Она засыпает, несмотря на свистки локомотивов, звон колокольчиков, выкрики рикш, шум шагов. Кто-то, в коричневых шортах, лохматый, с лоснящимся лицом, подходит к ней. Это Нарая.

— Эй, ты… — Он толкает ее. Не просыпаясь, она поворачивается на другой бок. Нарая наклоняется, развязывает узелок на поясе ее сари, вынимает три монетки по четыре анны. Опускает в свой карман. Оглядывается — никто не видел. Уходит в другой угол двора и ложится.

Вдруг раздается пронзительный вопль. Бродяги окружают Нараю.

— Что случилось?

— Кто-то укусил меня! — Все видят уползающего большого скорпиона. Нарае туго перевязывают палец. Женщина проснулась и тоже подходит.

— Что такое?

— Я у тебя деньги украл, и вот бог наказал меня, — всхлипывает Нарая. — Скорпион…

Она смотрит на развязанный узелок на поясе и достает монетку из-за пазухи.

— Надо лекарство!

Аптекарь смотрит на покупательницу недоверчиво.

— Дайте лекарство от укуса скорпиона! Вот деньги!

Аптекарь выносит мазь.

Боль у Нараи стихает, и он засыпает, парнишка похрапывает рядом с ним. А женщине уже не спится. Сыро, холодно. Она натягивает на голову край сари, съеживается в комочек. Ей становится грустно, слезы выступают на глазах. Голодная, иззябшая… А что впереди? Все то же…

Она вспоминает детство. Многолюдный храмовой праздник. Она пробирается с матерью в толпе. На ней нарядное сари, в носу — золотое колечко с красным камешком. Что же случилось потом? Она потеряла родителей… Побежала за какой-то женщиной в сари с синей каймой, как у матери… Искала, искала… Заблудилась, попала к нищим, бродягам. Шестнадцать лет скитаний, нищенства. Что она теперь? И сколько лет такой мучительной голодной жизни ей еще предстоит?

Этот мир не знает жалости. Лучше умереть. Лучше умереть.

Она всхлипывает. Кто-то окликает ее — Нарая.

— Не спишь?

— Нет…

Он протягивает ей кусок хлеба.

— Я поднес одному багаж, заработал полрупии… Возьми!

— А ты сам?

— Возьми, возьми!

Они смотрят друг на друга. Она откусывает кусок. Черный щенок вертится около нее, заискивающе помахивая хвостом.

— Голодный, небось. Давай поделимся! — Она сует ему кусочек хлеба. Щенок мигом проглатывает и заливается радостным лаем.

Она улыбается. Вокзальные часы отбивают полночь.

Примечания

1

Древнеиндийский свод знаний по медицине.

2

Золотая цепь, которую жених надевает невесте на шею во время свадьбы.

3

Брахманы не пользуются посудой, которую употребляют представители низших каст.

4

Глава администрации района (тахсила), районный сборщик налогов.

5

Священный шнур замужества (как правило, с золотым брелоком), который одевается женихом на шею невесте во время свадебной церемонии (носится до самой смерти мужа).

6

Крупный землевладелец.

7

Старинная золотая монета.

8

Приставка к имени собственному, выражающая почтение, уважение.

9

Искаженное «Лакшми».

10

Искаженное «Бомбей».

11

Платформа с навесом, где отдыхают нищие и паломники.

12

Деревенский писец, после старосты — главное должностное лицо в деревне.

13

Планета Сатурн, по поверьям приносящая несчастья.

14

Традиционная одежда брахманов: кусок материи, который носят, накинув на плечи или обмотав вокруг тела.

15

Церемония, проводимая с целью умилостивить планеты, которые приносят несчастья, неудачу. Сопровождается чтением молитв и жертвоприношениями.

16

Церемония большого жертвоприношения, проводимая с той же целью, что и грахашанти.

17

Девять видов зерна (рис, пшеница, ячмень, красный горох, зеленый горох, черный горох, бенгальский горох, бобы и семена кунжута), которые приносят в дар брахманам.

18

Жертвоприношения, приносимые Шани, божеству злосчастья, и Мрутьюву, богу смерти, с целью избежать несчастья либо направить его к другому.

19

Край сари, перекинутый через плечо и закрывающий грудь.

20

Омовение ног.

21

Перченая вода подается в конце обеда, ужина.

22

Двоюродный брат, а также муж сестры.

23

По Фаренгейту.

24

Переносная печка.

25

Мать.

26

Старшая сестра.

27

Учитель (здесь — почтительное обращение к старшему).

28

Госпожа, также «матушка».

Content

Ночью на вокзале
Сборник рассказов

Предисловие

Чалам Исцеление от греха

Трипуранени Гопичанд Свое поле

Кодаватиганги Кутумба Рао Укравшая пищу

Часо Скрипка

Калипатнам Рама Рао Мест нет

Источник жизни

Девараконда Балгангадхар Тилак Неисполненное желание

Бабу

Вор

Кольцо

Лучик надежды

Содум Джаярам Идеализм и житейская мудрость

Педдибхотла Суббарамая Под знаком Шани

Семейный портрет

Кету Висванатха Редди Праздничное сари

Рачаконда Висванатха Састри Этот день

Любовь Черной Радхи

Смайл Пустые бутылки

Адивишну Служба

Бинадеви Спасибо за услугу

Пустячное дело

Вечный треугольник

Потукучи Самбасива Рао Ночью на вокзале

Примечания