Игорь Градов

«Хороший немец — мертвый немец». Чужая война

Часть первая

Часы немецкого лейтенанта

Глава 1

Мальчишка продавал часы возле сельского магазина. «Типичный деревенский пацаненок», — подумал Максим. Драные джинсы, выцветшая майка, сандалии на босу ногу. Только худой, ребра торчат.

Макс пришел в магазин за продуктами — жена уехала с дочкой на несколько дней в город, а готовить он не любил. Да и не умел, если признаться. Вот и заглянул в местную торговую точку, чтобы купить кое-что съестное. Консервы, скажем, колбасу, пиво. На первое время хватит, а там и жена вернется. Покажет дочку врачу — и сразу назад, на дачу. К свежему воздуху, парному молоку и полезным (прямо с грядки!) овощам…

В магазине народа не было — время полуденное, дачники (точнее, дачницы) уже отоварились, а местные подойдут ближе к вечеру, после работы. За прилавком одиноко скучала дородная продавщица.

Тетка лениво обмахивалась газеткой и с неудовольствием взирала на единственного покупателя — чего копается? Максим долго не мог ничего выбрать. Колбаса на витрине выглядела вполне аппетитно, но сколько ей на самом деле лет? Не хочется всю ночь в сортир бегать… Наконец он решился:

— Дайте, пожалуйста, пару банок тушенки, батон белого и полкило копченой колбасы. И большую бутылку воды.

Продавщица отлипла от прилавка и медленно поплыла к весам. Через минуту Максим вышел на крыльцо, за его плечами был рюкзак с продуктами. Пиво он брать не стал — по такой жаре лучше обойтись.

Он осмотрелся — до дачи почти четыре километра, а на площади никого. Значит, придется пылить до дома пешком, попутку в этой глуши не найдешь. Деревня Брошки находилась в самой глухомани — Смоленская область. От Москвы далековато — полдня на машине пилить, ближайший город — Гагарин, бывший Гжатск, чуть дальше — Вязьма, на север — Ржев.

Зато были в этом и свои плюсы — чудесная природа, свежий воздух, прохладная речка Гжать с отличной рыбалкой. И главное — москвичей практически никого, можно отдохнуть от навязчивых и шумных столичных соседей. Так хочется после суетной, дерганой, нервной Москвы деревенской тишины и покоя…

Дом в Брошках достался жене от деда — тот в нем родился и вырос. Дед Маринки, Иван Белоусов, всю жизнь проработал в местном колхозе и был похоронен на кладбище за околицей. Почти вся его семья погибла во время войны, а сам он пятнадцатилетним мальчишкой удрал на фронт и воевал как раз в этих местах. Был тяжело ранен, контужен, но после госпиталя вернулся в строй и продолжил драться, закончив войну уже где-то в Германии.

Заслуженный человек, фронтовик, ветеран. Пользовался всеобщим уважением и почетом, хотя и работал простым трактористом. Вырастил детей, воспитал внуков… Но после его смерти, а в особенности после смерти жены, бабы Нюры, родственники не захотели продолжить деревенскую жизнь и разъехались кто куда. Большинство подалось в соседнюю Вязьму, и старый дом стал никому не нужным. Продавать его было невыгодно — больно уж далеко от Москвы, потому и стоит копейки.

Так он и стоял, всеми забытый (живи — не хочу), пока Марина однажды не предложила Максу провести в нем отпуск. Он сначала отнекивался — дикая глушь, что там делать, но потом сдался — недавно родившейся Машке нужны были свежий воздух и здоровое огородно-овощное питание.

Поехали, привели дом в относительный порядок, пожили немного. И неожиданно Максу понравилось — спокойный, неспешный деревенский быт, минимум забот и волнений (что при его-то нервной работе!), дневное купание в Гжати и рыбалка (до которой он был большой охотник) на вечерней зорьке…

На следующее лето он уже сам предложил Марине перебраться в Брошки и провести все лето. Приятное, полезное дело, к тому же очень дешево: овощи и ягоды стоили в деревне копейки, а других расходов практически не было. Продукты привозили в основном из Москвы, а чего не хватало, закупали в местном сельмаге. Правда, магазин находился в селе Победное, что в пяти километрах от Брошек, но на машине — всего десять минут по проселочной дороге. Или полчаса своим ходом напрямки через колхозное поле и соседний лесок. В общем, и Максу, и Марине, и, самое главное, Машке деревенский быт очень понравился.

Поэтому в мае, едва потеплело, Макс отвез сам семью в Брошки — на летнее жительство. Работа пока не отпускала его, но на выходные и праздники он регулярно приезжал — привозил запасы продуктов и общался с женой и дочкой. А когда наступил долгожданный отпуск, то быстренько перебрался в деревню. Чтобы как следует расслабиться в тишине и отдохнуть…

Но вчера Марина уехала в Москву — показывать дочку врачу. Обследование предстояло сложное, записались на него заранее, поэтому отложить не представлялось возможным. В общем, взяла машину Макса, посадила дочку, чмокнула любимого мужа в щечку и укатила. Но обещала сразу вернуться, как только они пройдут консультацию у врача…

Так Макс остался один. Сегодня, чтобы убить время до рыбалки (не все же валяться на диване и пялиться в телевизор), решил сходить в сельский магазин. Купить продуктов и пива, чтобы потом употребить с жареной рыбой и молодой картошкой…

* * *

На крыльце сельмага Максим заметил мальчишку.

— Дядя, купи часы! — тихо произнес паренек. — Хорошие, немецкие!

Макс посмотрел: в руке парнишка сжимал небольшие мужские часы в тусклом металлическом корпусе. Блеклый циферблат, длинные, тонкие стрелки, непривычные крупные цифры. Такие сейчас не делают, это точно.

Он повертел часы в руках и понял, что мальчишка не врет. Это действительно были немецкие часы. На циферблате отчетливо был виден фашистский орел со свастикой в когтистых лапах.

— Сколько хочешь? — поинтересовался он.

— Тыщу! — выпалил мальчишка.

— Тысячу рублей? — присвистнул Макс. — Ну, ты, брат, даешь! Пятьсот я бы дал, и то по доброте душевной.

На самом деле часы Максиму были не нужны, он подобными раритетами никогда не интересовался, но через месяц должен был быть день рождения у его приятеля, Костика. Вот тот как раз обожал подобные штучки и активно собирал их.

Костик был прямо повернут на военных трофеях, скупал всё, что мог достать, и особенно ценил «гансючий хабар»: офицерские и солдатские нагрудные знаки, медали, ордена, фляжки, кинжалы. Немецких часов у него в коллекции точно не было, это Макс знал. Значит, представлялся отличный шанс сделать ему отличный подарок, причем недорого. Тут в голову Максиму пришла одна мысль:

— А ты, случаем, не спер их из школьного музея? — поинтересовался он у мальчишки.

Не хотелось бы становиться участником криминального дела…

— Что вы, дядя, — обиделся паренек, — нашел их!

— И где же? — прищурился Максим. — На дороге, что ли, валялись?

— Так я вам и сказал, — хмыкнул мальчишка. — Места надо знать!

Макс повертел в руках часы и сделал вид, что размышляет. Парнишка занервничал.

— Да вы, дядя, не думайте, они настоящие! Только почистите немного, и они как новенькие будут. Может, даже заработают…

— Тысяча рублей… — протянул Максим. — Дороговато! На что тебе столько?

— Мобильник хочу купить, — тряхнул головой мальчишка, — а самый дешевый не меньше трех тысяч стоит. Я уже узнавал… Тысяча у меня уже есть — бабка на день рождения подарила, еще пятьсот мать обещала дать. А если эти часы продам, то совсем ничего собрать останется.

Максим подивился недетской рассудительности мальчишки и кивнул:

— Ладно, часы я у тебя покупаю.

И протянул тысячную купюру.

— Еще столько же дам, если покажешь то место, где нашел.

Парнишка замялся. Макс вынул из бумажника две бумажки по пятьсот рублей.

— Видишь? Твои будут. Сможешь купить мобильник сегодня же, и не какую-нибудь дешевку, а модель получше, подороже.

— Дадите, не врете? — недоверчиво посмотрел на него мальчишка.

— Честное пионерское, — твердо ответил Макс. — Покажешь, где нашел, и деньги твои.

Паренек решился:

— Ладно, давайте деньги.

— Вот тебе пятьсот рублей, — сказал Макс, протягивая одну купюру, — как задаток, а остальное получишь, когда приведешь меня на место.

Мальчишка ловко спрятал деньги в карман:

— Идемте!

Они дружно зашагали по пыльному проселку.

— Зовут-то тебя как? — поинтересовался Максим.

— Пашка.

— А мать не хватится, что нет дома?

— Нет, — покачал головой паренек, — она допоздна работает. Сейчас дома одна только бабка, но она старая, ей все равно, где я.

Они шли довольно долго. Сначала миновали бесконечные поля, потом прошли через какой-то лесок, и наконец мальчишка махнул рукой — сюда! Вошли в маленькую рощицу. Пашка свернул на едва заметную тропинку и быстро пошел по ней.

— Мне бабка говорила, — начал он, — что во время войны здесь немецкие траншеи были. Два года между нашими и фрицами война шла. Убитых на полях лежало — ужас! Хоронить даже не успевали. А лес был весь блиндажами да дотами утыкан. Наши сюда не ходят — место, говорят, нехорошее, людей много здесь погибло. А мне ничего… Зато грибов много!

Они прошли по узкой, извилистой тропинке и спустились в оплывший овраг. «Здесь, наверное, и были немецкие укрепления, — решил Максим, — сразу видно — окопы в полный рост, до сих пор еще следы остались…»

— Наши с той стороны наступали, — пояснил Пашка, — из-за Гжати, а фашисты тут сидели. Пушек у них, говорят, было много, пулеметов! Но наши их все равно отсюда выбили и погнали!

В голосе мальчишки зазвучала неподдельная гордость.

— А ты зачем сюда ходишь? — поинтересовался Макс.

— Я же говорил — за грибами, — пожал плечами Пашка, — наши здесь не бывают, дачники тоже — далеко. А я соберу, а потом на шоссе продаю. Мой заработок, законный.

Через минуту они дошли до места. Пашка показал ничем не примечательный, заросший кустами холмик.

— Вот тут я в дырку и провалился.

Максим присмотрелся: у основания холмика виднелся черный провал. Подошел, заглянул внутрь. Ничего, конечно, не увидел — темно было, надо лезть внутрь с фонариком.

— Я туда по самый пояс провалился, — пояснил Пашка, — сначала сильно испугался, а потом пригляделся — вроде землянка старая. Интересно мне стало. Нагнулся, залез поглубже, а там — скелет!

— Какой скелет? — не понял Максим.

— Фашистский! — выпучил глаза Пашка. — Землей его засыпало, но одна рука и череп — снаружи. Я пошарил вокруг, вроде нащупал что-то, вылез, смотрю — а это часы немецкие, с орлом! Вот и решил продать…

Максим задумался. Скорее всего это был немецкий блиндаж, его завалило снарядом или бомбой. Вместе с немцем…

— Я слово свое сдержал, давайте деньги! — потребовал Пашка.

— Держи, — протянул Максим обещанную купюру, — заработал.

Мальчишка кивнул и побежал обратно. Макс остался стоять один. Закурил, заглянул еще раз в дырку. Интересно, что там внутри? Надо бы залезть посмотреть…

* * *

Он вернулся в дом, нашел лопату, электрический фонарик, взял еще фляжку с водой и матерчатые перчатки. Хоть была жара, но надел на всякий случай крепкие ботинки (мало ли что там внутри) и плотные брюки. На голову — бейсболку, вместо легкой футболки — рубашку с длинными рукавами. Все, теперь можно идти.

К счастью, стало прохладнее, жара уже не так давила. Но в лесу было еще душно, воздух казался каким-то застывшим, мертвым. Дорогу до блиндажа он нашел быстро — была хорошая зрительная память.

У холмика Макс сбросил рюкзак и приступил к работе. Лопатой немного расширил дырку, осторожно пролез внутрь. Резко пахло сырой землей, как в глубоком погребе. Макс зажег фонарик, осмотрелся. Стены блиндажа сильно оплыли, чудом сохранившиеся бревенчатые перекрытия, казалось, могли рухнуть в любую секунду. Очень, скажу вам, неприятные ощущения…

В углу, как и сказал Пашка, лежал немец. Точнее, то, что от него осталось. Из земли торчали желтоватые человеческие кости, а у стены валялся череп с остатками волос. Видно, фашист пытался выбраться наружу, да не смог. Голову и руку высвободил, а на остальное уже сил не хватило. Может, раненый был или контузило сильно…

Макс присел рядом с останками, осторожно разгреб землю лопаткой. Увидел часть сгнившего мундира и знаки различия. Судя по ним, это был лейтенант вермахта. Среди костей он обнаружил круглый медальон. Необычный — маленький и, кажется, позолоченный.

Макс аккуратно очистил тусклый, желтый кругляш, поддел ножом плоскую крышечку. Внутри оказалась блеклая фотография, а на ней — молодая женщина с ребенком, девочкой лет четырех-пяти.

«Почти как моя Машка», — подумал Макс. Немец, судя по всему, был молодым, возможно, даже его ровесником. В медальоне нашлась крошечная записка на тонкой бумаге. Максим сначала хотел развернуть ее дома, чтобы не повредить, но любопытство взяло верх. Медленно развернул листочек и стал разбирать едва заметные буквы. Спасибо родной немецкой спецшколе — выучили языку. Прочитал: лейтенант Петер Штауф просил, чтобы медальон в случае его гибели передали жене Эльзе, проживающей с дочкой Мартой в Берлине по адресу: Кроненштрассе, дом двадцать пять, квартира шесть.

Макс посидел, подумал, потом положил медальон в карман и вылез из блиндажа. На воздухе присел на холмик и закурил. И твердо решил — как только представится возможность, напишет в Берлин. Если родственников Петера Штауфа по данному адресу не окажется (семьдесят с лишним лет прошло!), попытается найти их с помощью архивов. В Германии, как правило, они хорошо сохраняются, немцы в этом деле — большие педанты. Надо передать родным медальон и часы. А потом пригласить в Россию и показать место, где погиб лейтенант Штауф. Пока же… Ни к чему было оставлять блиндаж открытым, мало ли что. Не надо тревожить покой мертвых, они свое уже отвоевали. И наши, и те.

Макс наломал толстых веток и заложил провал в земле, а сверху еще накидал листьев. Если не приглядываться, ничего не видно. Вот и славно.

* * *

Дома Макс еще раз внимательно рассмотрел трофеи. Медальон был в неплохом состоянии — скорее всего Петер Штауф бережно носил его в кармане кителя (немцы так сентиментальны!), вот он и сохранился. Маленький позолоченный корпус с плотной крышкой, к счастью, оказался непроницаемым для воды…

Часы тоже не очень пострадали от времени — стекло не разбито, циферблат чистый, стрелки неполоманные. Ремешок, конечно, давно сгнил, да и корпус потускнел, но это дело поправимое. Почистить, поправить — и будут как новенькие. Родственники Петера наверняка обрадуются находкам. Все-таки память об отце-деде-прадеде. Если, конечно, он отыщет их. Но попытаться-то, конечно, стоило.

Дочка Штауфа, если жива, уже пожилая женщина, вряд ли сможет приехать в Россию на место гибели своего отца, но внуки и правнуки — наверняка. Для них это тоже интересно — реальная история войны. В Германии, как знал Макс, сейчас был большой интерес к подобным раритетам.

У него в Берлине, кстати, имелся близкий друг — Борька Меер. После окончания института он уехал в Берлин, закончил магистратуру и остался в Германии навсегда. Устроился в хорошую фирму, женился на немке, стал настоящим бюргером. И был по-своему счастлив. По крайней мере, обратно на родину не рвался. Макс с ним часто перезванивался — и по делам, и просто так, по старой дружбе. К Борьке, пожалуй, и можно обратиться. Пусть запросит архивы, наведет справки, узнает все о судьбе Эльзы и Марты Штауф. Можно и газетчиков с телевизионщиками подключить — для них это тоже интересно, отличный сюжет, живая тема.

Макс убрал часы и медальон в ящик стола и стал готовить себе нехитрый ужин. Поел, посмотрел телевизор. Но очередной сериал быстро надоел ему. Одна и та же мура про бандитов и практически неотличимых от них стражей порядка. Спать еще не хотелось, а читать он не особо любил. Чем бы заняться?

Он встал с кресла и подошел к столу. Открыл ящик, взял в руки часы, посмотрел. Металлический корпус тускло сверкнул при свете настольной лампы. Надо же, даже ржавчины практически нет! Тут в голову Максу пришла сумасшедшая мысль. А что, если… Он осторожно оттянул заводное колесико и слегка покрутил его. Когда-то давно у него были почти такие же часы — только советские. Тоже с круглым циферблатом и в белом металлическом корпусе. Ему подарил их дядя Миша, брат отца.

Часы были семейной реликвией. Дед, Максим Петрович, приобрел их на толкучке еще до войны, а потом, уходя на фронт, вручил старшему сыну, Мишке. Тот часы сберег — даже в трудные, голодные годы не обменял на еду или сигареты, а аккуратно и бережно хранил в ящике письменного стола. Вернувшись с фронта, Максим Петрович навсегда отдал их сыну — у него уже были другие, немецкие, трофейные.

Дядя Миша долго носил отцовские часы, почти двадцать лет, а потом подарил на день рождения любимому племяннику, Максимке (своих детей у него не было) — пусть дальше хранит семейную реликвию. Макс их немного поносил, а потом спрятал в стол — они были старые, потертые и, главное — давно немодные. Часы уже перестали быть дефицитом, их легко можно было купить в магазине. Причем любые, даже в тяжелом золотом корпусе.

Дядю Мишу давно похоронили на воронежском кладбище, а вот часы остались. Макс их не выбросил, а сохранил как память о героическом деде и любимом дяде. Сам он носил кварцевые часы, а потом жена на день рождения преподнесла хороший подарок — настоящие швейцарские ходики. Не самые дорогие, конечно, но тоже ничего…

Дедовы часы теперь хранились у матери. Когда Макс переезжал на новую квартиру, то оставил ей на память вместе со всеми старыми вещами. Не тащить же их с собой! Новая квартира хотя и была весьма просторная, но все же не резиновая. И вот теперь эти часы внезапно вспомнились…

«Хорошо бы найти их, — подумал Макс, — и починить — тоже ведь семейная реликвия». Его самого назвали в честь деда, Максима Петровича, геройски прошедшего всю войну…

Макс осторожно завел немецкие часы — разумеется, никакой реакции. Все правильно, столько лет прошло… Тогда слегка их встряхнул — всегда так делал, когда требовалось привести в чувство старые ходики. Обычно срабатывало, сработало и сейчас — большая стрелка неожиданно чуть дрогнула…

* * *

— Петер, куда ты лезешь!

Чья-то сильная рука сдернула его вниз. Макс упал на сырую, холодную землю и больно ударился локтем обо что-то твердое. Оказалось — деревянный ящик с немецкими гранатами. При бледном, мерцающем свете осветительной ракеты Макс отчетливо разглядел темно-зеленые цилиндры с характерными длинными деревянными ручками. А над ним нависало чье-то сердитое лицо:

— Совсем, что ли, с ума сошел, прямо под пули лезешь! — кричало лицо. — Сиди тут и не высовывайся, пока обстрел не закончится.

При очередной ракете Макс с удивлением обнаружил, что находится на дне длинной траншеи, а рядом с ним стоит мужик в военной форме. Причем в немецкой. Точнее — в фашистской. Судя по знакам различия, обер-лейтенант вермахта. Снаружи стоял страшный рев — над ними что-то с оглушающим грохотом взрывалось, а еще противно пахло какой-то кислой, едкой дрянью. Обер-лейтенант наклонился и прокричал в самое ухо Максиму:

— Не высовывайся, я сказал! Когда русские полезут, тогда и показывай свою храбрость, а пока нечего тут… И прикажи своим ребятам приготовить побольше гранат — иначе не отбиться. В общем, держись!

Обер-лейтенант ободряюще хлопнул Макса по плечу и, пригнувшись, побежал куда-то дальше. Макс потряс головой, пытаясь прийти в себя, но странное видение почему-то не исчезало. Посмотрел направо, затем налево — вокруг сидели солдаты. В такой же, как у него самого, зеленовато-серой немецкой форме. В стальных касках и с карабинами в руках. И каждый старательно вжимался в земляную стенку, пытаясь укрыться от осколков, время от времени залетавших внутрь траншеи. Один из них протянул Максу пачку сигарет и что-то ободряюще произнес.

Макс не расслышал, что именно — из-за грохота над головой. Сверху на него летели комья земли, уши постоянно закладывало. И еще невозможно было дышать из-за противного, тяжелого дыма. Макс узнал характерный запах взрывчатки, который запомнил еще с военных сборов…

Что именно сказал немецкий солдат, Максим не расслышал, но отчетливо осознал, что это было сказано по-немецки. Он механически взял протянутую пачку, достал сигарету и поблагодарил — разумеется, тоже на дойче. И сам удивился, насколько легко и свободно у него это получилось — как будто говорил на нем с самого детства, а не мучительно зубрил в немецкой спецшколе. Сосед (судя по погонам — фельдфебель) кивнул в ответ и зажег спичку. Макс с наслаждением затянулся. Сигарета была дешевая, мятая, но выбирать, увы, не приходилось…

Между тем обстрел начал понемногу стихать — грохотало уже не так сильно и часто, разрывы переместились куда-то дальше, за линию траншей. «Сейчас иваны полезут, станем отбиваться, — весело произнес все тот же фельдфебель, — командуйте, герр лейтенант».

Командовать? Кем, зачем? И вообще — что тут происходит? Куда он попал, черт возьми? Надо бы разобраться…

Макс в две затяжки докурил сигарету, привстал и осторожно выглянул за бруствер. Темноту ночи то и дело разрывалась бледным светом ракет, и Макс разглядел, что впереди лежит большое черное поле. Непосредственно перед окопами была натянута колючая проволока (во многих местах, впрочем, уже порванная), а дальше начиналось открытое пространство, усеянное черными воронками. Кое-где возвышались останки сгоревшей военной техники — похоже, танков или бронетранспортеров.

С противоположной стороны поля велся густой огонь — мелькали короткие, острые вспышки выстрелов. Сухой винтовочный треск то и дело прерывался резким, длинным треском пулеметных очередей. Дружно и тяжело бухали пушки — их снаряды то и дело с противным свистом проносились над головой и рвались где-то позади. Макс посмотрел по сторонам — повсюду змеились траншеи, в которых, скрючившись, сидели немецкие солдаты.

— Ну, герр лейтенант, — улыбнулся знакомый фельдфебель, — пора, вроде бы наступают. Слышите — уже команды кричат.

Точно — сквозь грохот взрывов Макс отчетливо расслышал приказы на русском языке. «Вперед, в атаку!» — орал кто-то в метрах трехстах от него. Вслед за приказом раздалось нестройное, недружное и какое-то неуверенное «Ура!», и из темноты полезли черные фигуры. Пригнувшиеся, страшные, с длинными штыками наперевес.

«К бою!» — крикнул кто-то справа от него, и Макс автоматически повторил команду. Ее тут же продублировал и фельдфебель. Солдаты нехотя поднялись со дна и приготовились стрелять. Пулеметчики заняли места в гнездах. Значит, сейчас будет бой, понял Макс, и ему придется воевать. И атакуют его, судя всему, красноармейцы. Свои, русские…

Макс еще раз потряс головой, надеясь, что этот бред пройдет, но ничего не изменилось: окоп остался на месте, и он в нем тоже. Более того — справа и слева затрещали выстрелы — это солдаты начали стрельбу. Нервно, с захлебами, забили тяжелые пулеметы, послышались визгливые звуки мин — по атакующим лупили из всех видов оружия. Перед красноармейцами вставали желто-огненные столбы, они падали, поднимались и упорно продолжали бежать. Вот первые из них достигли колючей проволоки, упали, в воздух полетели гранаты.

Сильный взрыв оглушил Макса. Он закрыл голову руками и рухнул на дно окопа, по спине заколотили сухие комки земли. В голове тяжело загудело, уши опять заложило. Фельдфебель что-то проорал ему, но Макс не понял — видел лишь искаженное криком лицо. Немец помог Максу подняться и показал рукой вправо — очевидно, там происходило что-то важное.

Максим не мог сдвинуться с места — вообще с трудом стоял на ногах. Оперся рукой о стенку траншеи и потряс головой, однако гул так и не прошел. Фельдфебель наклонился и прокричал в самое ухо. Макс с трудом понял: «Русские прорвались на правом фланге, сейчас будут здесь! Надо отбиваться, герр лейтенант!»

Макс автоматически нашарил на правом боку кобуру с пистолетом и негнущимися пальцами расстегнул ее. Кажется, «вальтер», стандартное оружие немецких офицеров. Костик как-то рассказывал ему, что пользоваться им очень просто. Надо лишь снять с предохранителя и сразу можно стрелять…

При очередной ракете Макс нашел слева от затвора флажок, оттянул кверху. Вроде бы так, кажется… Надо проверить. Он направил ствол пистолета куда-то в сторону и нажал на курок. Выстрел оказался громким, руку с непривычки отбросило в сторону. «Придется держать тверже, — решил Макс, — как учили на военных сборах». Тогда им, студентам-четверокурсникам, показали, как следует обращаться с «макаровым». Поставили мишени на двадцати пяти метрах, вручили каждому по пистолету, и вперед…

Макса удивила тяжесть невеликого, казалось бы, оружия, а также довольно сильная отдача. Инструктор-лейтенант посоветовал сильнее напрягать руку и целиться сверху вниз — чтобы легче вести. Макс поразил цель три раза — ровно на «зачет». И вскоре забыл о своем недолгом военном опыте. Он не был фанатом оружия и вообще не любил ничего армейское…

На военную кафедру он пошел по тем же причинам, что и все его однокурсники — чтобы избежать армии. Отсидел положенные часы на нудных, скучных занятиях, сдал зачеты и экзамены, прошел летние военные сборы. Ему понравилось стрелять из «калашникова» — короткие очереди приятно ложились в цель. Неплохо пробежал кросс, выполнил упражнения по метанию гранат и даже стал отличником по матчасти. В общем, претензий к нему со стороны военной кафедры не было, и после окончания института он получил свой офицерский билет.

И сразу же засунул его глубоко в стол — чтобы не напоминал о бездарно потраченном времени. Пригодился билет только раз — когда устраивался на первую работу. Без него никуда не брали, отдел кадров в этом смысле был весьма строг. И вот теперь ему предстояло вспомнить все прошлые навыки. Причем как можно быстрее.

Немцы пока держали оборону и успешно отбивали атаку, но среди них уже имелось немало убитых и раненых. Тела не убирали — некогда было. Но ситуация внезапно резко изменилась: справа послышались какие-то громкие крики — видно, противник все же прорвал оборону, и началась рукопашная схватка. Максу стало не по себе — драться со своими?

Как быть? Поднять руки и сдаться? Мол, Гитлер капут и все такое прочее… Так фрицы пристрелят же. Вон как фельдфебель на него смотрит, не поймешь — то ли следит, то ли его команды ждет. Макс зло сплюнул — черт, не разберешься, кто тут свой, а кто — чужой. Атакуют вроде бы свои, русские, но они хотят убить его, а защищают чужие, немцы… Вот проблема-то!

И еще одна мысль пришла ему в голову: даже если он сдастся, не факт, что выживет. Кто поверит ему? Как доказать, что он из будущего? Случайно попал из двадцать первого века… На нем же форма лейтенанта вермахта, а в кармане кителя наверняка лежит немецкая офицерская книжка. Выслушают, посмеются и отправят в дурку — мол, рехнулся фриц со страха. Или пристрелят по-быстрому, чтобы не возиться. Это, похоже, не выход…

Между тем крики усилились. Фельдфебель тревожно смотрел на него, ожидая команды. «Берите людей — крикнул Макс, — и дуйте на правый фланг, отбивайтесь!» Фельдфебель кивнул и с несколькими подчиненными побежал направо. Но не успел — навстречу неожиданно выскочили красноармейцы.

Завязался короткий ожесточенный бой, в котором перевес оказался на стороне русских — они брали напором и силой. Здоровый, высокий красноармеец с совершенно безумными глазами на бледном лице одним ударом приклада снес стоявшего на его пути фельдфебеля и повернулся к Максу. Еще мгновенье — и тот вонзит в него длинный, острый штык…

Макс инстинктивно сделал два шага назад, споткнулся об ящик с гранатами и упал. Закрываясь, неловко выставил вперед правую руку с пистолетом и, не глядя, нажал на курок. Потом еще раз… Резко грохнули выстрелы, красноармеец, дернувшись всем телом, рухнул на дно окопа.

К счастью, подоспела подмога — обер-лейтенант с двумя десятками солдат. Очень вовремя… Положение было восстановлено, враг отбит.

— Жив, Петер? — спросил, ухмыляясь, обер-лейтенант. — Молодец! Кстати, это ты русского медведя завалил?

И показал на лежащего ничком красноармейца.

— Так точно, он, — произнес неизвестно откуда взявшийся фельдфебель, — господин лейтенант сам убил, я видел.

Фельдфебель был без каски, с разбитой головой, но все же живой.

— Герр лейтенант спас меня, — продолжил он свой рассказ. — Этот медведь как двинул меня прикладом по голове, так я сразу отлетел в сторону, подумал — все, конец мне пришел. Упал, даже карабин из рук выронил… Еще бы секунда — и все, прикончил бы меня. А герр лейтенант взял и выстрелил в него из пистолета! Два раза, и оба — в цель!

— Отлично, Петер, — кивнул обер-лейтенант, — я обязательно доложу о твоем подвиге командиру батальона. Мало того, что ты лично участвовал в рукопашной схватке, так еще спас своего фельдфебеля. За это положено награждать Железным крестом. Так, Загель?

— Так точно, — улыбнулся фельдфебель.

— Хорошо, собирай своих людей и восстанавливай порядок, — приказал обер-лейтенант. — А я побежал дальше, надо и в другие взводы наведаться, посмотреть, как там.

Он скрылся в темноте, а благодарный Загель бросился поднимать Макса:

— Как вы, герр лейтенант, не ранены? Что-то больно бледные…

Макс покачал головой — нет, не ранен, а про себя подумал: «Будешь тут бледным, когда тебя чуть не убили. Причем свои же, русские. И он только что человека застрелил. Впервые в своей жизни…»

— Все нормально, — повторил Макс, поднимаясь. — А вот вам надо в госпиталь. У вас кровь течет по лицу…

— Потом, после боя, — отмахнулся Загель. — Сначала нужно порядок навести… Разрешите, герр лейтенант?

И стал отдавать приказы, и Макс получил небольшую передышку. Тяжело опустился на ящик, достал из кармана брюк мятую пачку сигарет, нервно закурил. Вот ведь попал, бог знает куда провалился, да еще приходится воевать со своими. Прямо как кино, только, похоже, этот фильм нельзя остановить и перемотать назад. И поставить на паузу, чтобы пойти на кухню и сварить себе кофе.

Макс плотно закрыл глаза и стал повторять, как заклинание: «Я сплю, этого ничего нет и быть не может…» Но через минуту понял — бесполезно, война никуда не делась, более того — постоянно напоминала о себе. Взрывы стали ближе, перестрелка усилилась…

Очередная волна атакующих навалилась на окопы, и почти к самым ногам Макса упала граната. Он даже не успел испугаться, просто подумал: «Все, кажется, отвоевался». Грохнул взрыв, его бросило на дно, завалило землей. Макс сначала ничего не почувствовал, не было даже боли, но потом какая-то черная, вязкая темнота нахлынула на него, и он потерял сознание.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно, какими-то толчками. Сначала Макс услышал голоса, попытался приоткрыть один глаз и посмотреть, кто же находится рядом. Увиденное его не обрадовало — возле кровати стояли двое, и оба — в серо-зеленой немецкой форме. Они что-то живо обсуждали. Так, кошмар, кажется, продолжается…

А ведь была у него смутная надежда, что все, что с ним случилось, — наваждение, морок, галлюцинация. Макс согласился бы даже на «белочку», лишь бы очутиться снова в своем времени и в своем доме. Впрочем, откуда было «белочке» взяться, если он человек почти непьющий и ничего крепче пива обычно не употребляет? Максимум, что может себе позволить, — пара бокалов сухого вина. От водки и других серьезных напитков у него сразу начиналась жуткая головная боль. Прямо как сейчас…

Макс постарался прислушаться к тому, что говорили. Первый мужчина (очевидно, врач) докладывал второму:

— У лейтенанта Штауфа сильная контузия, но серьезных ранений, кажется, нет.

— Повезло Петеру, — констатировал второй, высокий, седоватый мужчина с жестким, властным лицом, — русская граната прямо у его ног взорвалась. Двоих покалечило, а он практически цел и невредим.

— Зато контужен, — напомнил врач.

— Несмертельно, — отмахнулся седой. — Подумаешь, контузия! Через пару дней оклемается. Меня сколько раз контузило, и ничего, живой!

Макс попытался приподняться, но голову пронзила дикая боль, и он со стоном повалился обратно на подушку.

Заметив, что пациент очнулся, врач наклонился и спросил:

— Ну, как вы себя чувствуете?

— Пить! — чуть слышно попросил Макс.

Доктор сделал знак, и немолодая костлявая медсестра подала кружку с водой. Макс благодарно кивнул и припал к краю. Ничего вкуснее, кажется, он в своей жизни никогда не пил, хотя это была самая обыкновенная вода.

Врач подождал, пока пациент утолит жажду, и произнес:

— Мне нужно вас обследовать…

И быстрыми, точными движениями проверил его реакцию, зрачки, осмотрел голову, потом с удовлетворением сказал:

— Так и есть — контузия, но, кажется, ничего больше. Полежит немного в госпитале, поправится — и обратно, на передовую.

Седоватый нагнулся к кровати, и Макс заметил у него на плече серебряный витой погон. Значит, майор вермахта.

— Видишь, Петер, не зря говорили, что ты у нас везунчик, — улыбнулся офицер. — Из взвода больше половины людей погибло, а ты, можно сказать, ерундой отделался. Мне обер-лейтенант Нейман доложил о твоем подвиге — как ты фельдфебеля Загеля спас. Проявил хладнокровие, выдержку, застрелил того русского… Я, кстати, видел его — настоящий великан! Просто чудо, что ты с ним справился. Нейман просит представить тебя к награде, и я, пожалуй, подам рапорт — такие дела надо поощрять. Буду просить о награждении тебя Железным крестом.

Макс не знал, что отвечать. Он уже понял, что находится в немецком госпитале, но почему, зачем? И кто этот майор?

Тот, кстати, внимательно посмотрел на него:

— Что с тобой, Петер? Ты будто меня не узнаешь…

— Никак нет, э… господин… майор, — с трудом выдавил из себя Макс.

Врач тут же наклонился к нему:

— Скажите, что вы помните последнее?

— Ну, была атака, — начал перечислять Макс, — русские прорвались на правом фланге. Вдруг появился этот здоровый красноармеец с винтовкой… А дальше — ничего. Взрыв гранаты — и темнота.

— Ясно, — кивнул врач, — а если более общий ответ? Скажите, какое сегодня число?

Макс пожал плечами — не знаю.

— Месяц, год? — стал допытываться доктор.

— Не помню.

— Номер вашей части?

Макс сделал вид, что пытается вспомнить, но потом отрицательно покачал головой.

— Дело плохо, — огорченно протянул врач, — намного хуже, чем я предполагал. Контузия, очевидно, привела к временной амнезии…

— Но Петер может вернуться в строй? — озабоченно спросил майор. — Не хотелось бы терять такого отличного, перспективного офицера.

— В физиологическом смысле у лейтенанта Штауфа нет серьезных повреждений, — подумав, ответил врач. — Он, можно сказать, почти здоров, но, боюсь, сильная контузия замедлит его восстановление. К тому же еще и эта амнезия… Впрочем, посмотрим. Временная потеря памяти при взрыве — не такое уж редкое явление на фронте, скорее даже обычное. Человек, как правило, приходит в себя и возвращается в строй, на это уходит две-три недели, иногда больше — месяц, два. Хотя могут быть и более сложные случаи. Вот, например, у меня в прошлом году был одни интересный пациент…

И врач начал рассказывать про какого-то гауптмана Хальце, который тоже потерял память и никого не узнавал. Даже имени своего не помнил. Три месяца мучился, бедняга, но потом, благодаря своевременной помощи и должному уходу, не только полностью восстановился, но продолжил службу и получил повышение — теперь командует батальоном…

Макс сделал вид, что ему плохо — закрыл глаза и слегка застонал. Врач тут же заботливо произнес:

— Не будем вам мешать, лейтенант Штауф, спите спокойно, это лучшее лекарство. Завтра утром я вас еще раз осмотрю, и тогда решим, что с вами делать. Надеюсь, что результаты окажутся более положительными.

Врач и майор удалились. Макс слегка приподнялся и осмотрел комнату. Крошечная палата, четыре железные койки. Слева лежал молодой белобрысый парень, у противоположной стены — еще двое раненых. Все спали. Комната слабо освещалась керосиновой лампой под темно-синим абажуром, окно было плотно зашторено. Противно пахло лекарствами, камфорой и мочой — обычными запахами больниц и госпиталей. За окном, судя по всему, стояла ночь.

К его кровати подошла та же пожилая медсестра, спросила, не хочет ли он чего. Макс, немного стесняясь, попросил утку. Металлическая посудина была тут же ему предоставлена. Макс подождал, пока сестра выйдет, и сделал свое дело. И без сил повалился на кровать — голова раскалывалась от боли. «Интересно, — подумал он, — есть ли у немцев анальгин или какое-нибудь другое обезболивающее средство? По идее, должно быть, но кто его знает. Надо бы завтра спросить…»

С этой мыслью он провалился в тяжелый, беспокойный сон. Снилась ему дочка — как они играли на даче в Брошках. Макс качал Машку на руках, а она весело смеялась и что-то ему рассказывала. Вот только что — он потом никак не мог вспомнить…

* * *

Проснулся Макс с дикой головной болью и шершавой сухостью во рту. Вдобавок его еще и тошнило — верный признак сотрясения мозга. Да, здорово его все-таки приложило… В палате было светло — шторы раздвинуты, в окне сияло яркое солнце. Из больничного сада доносилось веселое щебетанье птиц. Значит, пора вставать…

Некоторое время Макс лежал, закрыв глаза, пытаясь придумать, что же делать дальше. Понятно, что он каким-то образом провалился в прошлое и очутился на фронте. Причем с немецкой стороны. Но почему? Вопросов было больше, чем ответов.

И еще его очень интересно, почему его называют лейтенантом Штауфом. И тут внезапная догадка обожгла мозг. Точно, лейтенант Петер Штауф! Макс вспомнил все: и мальчишку у сельского магазина, и немецкий блиндаж, и часы. Так вот оно что!

Конечно, вчерашнее происшествие мало что объясняло, но хотя бы становилось понятно, откуда что взялось. Очевидно, это было как-то связано с погибшим немецким лейтенантом и его часами. А он, Максим Соколов, непонятным образом оказался в его теле.

В теле убитого семьдесят с лишним лет назад Петера Штауфа. Выходит, сейчас лето 1942 года и он находится в госпитале в Гжатске. Макс припомнил: во время войны в городе действительно располагался немецкий госпиталь, ему жена Маринка об этом рассказывала. А той говорил ее дед, Иван Белоусов.

Госпиталь находился на самой окраине Гжатска, в двухэтажном кирпичном особняке — кстати, неплохо сохранившимся до нашего времени. Маринка показала ему дом, когда они однажды проезжали мимо. Типичный купеческий особняк, вокруг — большой заросший сад, в котором немцы хоронили своих погибших и умерших от ран. После войны гитлеровское кладбище уничтожили, чтобы ничто не напоминало об оккупации, найти его теперь довольно трудно. В здании долгое время работал физкультурный диспансер, а потом его закрыли. Когда физкультура стала ненужной. Нынче она не в моде…

Нынче… Макс усмехнулся: странное это понятие — «нынче», если подумать. Что это такое для него? Настоящее, в котором он находится, или будущее, откуда провалился? И куда, возможно, никогда не вернется? Что же это такое — прошлое, настоящее или будущее? От этих мыслей голова заболела еще сильнее, и Макс решил отложить эти вопросы на потом. А пока имелись более насущные проблемы. Например, очень хотелось пить…

Он оглянулся — медсестры нигде не было видно, зато на соседней койке сидел молодой парень с забинтованным правым плечом и доброжелательно ему улыбался.

— Доброе утро, Петер! — произнес парень. — Как ты себя чувствуешь? Полегче стало?

Макс ничего не ответил. Лучше делать вид, что ничего не помнишь. Амнезия — очень полезная штука. Иногда.

— Не узнаешь? — огорчился парень. — Доктор Миллер мне сказал, что у тебя амнезия… Ладно, давай знакомиться заново: я лейтенант Генрих Ремер, командир первого взвода второй роты. Твой товарищ по службе, а сейчас — сосед по палате. Видишь, меня тоже зацепило…

И показал на свое плечо. Макс протянул руку:

— Лейтенант Штауф. Петер Штауф…

— Ну, ты даешь! — весело рассмеялся Генрих. — Я отлично помню, кто ты такой, у меня, слава богу, амнезии нет. Плечо только болит… Доктор Миллер вчера из него русскую пулю вырезал, мне на память оставил. Хочешь, покажу?

И, не дожидаясь ответа, полез в тумбочку, откуда достал длинную винтовочную пулю. Макс покачал ее на ладони:

— Тяжелая…

— Да, — усмехнулся Ремер, — стукнула меня так, что на пару метров назад отлетел. Хорошо еще, что кость не задета, а то бы пришлось всю руку резать. А так вроде должна скоро зажить… Когда буду в отпуске, обязательно покажу эту пулю матери и сестрам. Трофей!

Генрих весело рассмеялся, обнажив отличные белые зубы. Макс тоже улыбнулся и решил поддержать разговор — вдруг что-нибудь интересное узнает? Надо в первую очередь уточнить, какое сегодня число и какое положение на фронте…

— Я похвастался бы чем-нибудь, — сказал он с видимым сожалением, — но пока нечем…

— Да ты у нас герой! — горячо возразил Генрих. — Майор Хопман рассказал, что ты фельдфебеля Загеля спас…

— Майор, который у нас вчера был? — уточнил Макс.

— Да, он самый. Клаус Хопман, наш батальонный командир. Так вот, он говорил, что ты совершил подвиг. Что, впрочем, меня нисколько не удивило — ты же у нас настоящий офицер, храбрый, твердый, уверенный в себе. Прекрасный командир и отличный товарищ. Твой взвод считается лучшим у нас в батальоне…

Макс отмахнулся — ты, наверное, преувеличиваешь!

— Нет, точно, — продолжил Генрих, — ты хороший взводный, и солдаты у тебя умелые, отважные. Жаль, погибли вчера многие…

— Кстати, а чем закончилась атака? — поинтересовался Макс. — Я же почти ничего не помню…

— Отбились кое-как, — вздохнул Генрих. — И слава богу, а то бы нас с тобой здесь не было. Валялись бы мертвыми где-нибудь в овраге или еще где-то… Еще бы минута, и русские нас смяли. До рукопашной дело дошло, а в этом они большие мастера, силы и умения им не занимать. Дрались, как черти! К счастью, обер-лейтенант Нейман со своими людьми подоспел…

Макс кивнул — помню этот момент. Перед глазами вновь возник здоровый красноармеец с безумными глазами и длинным штыком. Макс невольно поежился: да, правду говорят о войне — у нее неженское лицо. Скорее мужское — жестокое, страшное. И еще одна мысль пришла ему в голову — он убил человека! Вот ужас-то! Впрочем, немедленно нашлось и оправдание — другого выхода не было. Или ты, или тебя. Война, мать родна…

Генрих между тем все говорил:

— У нас тоже жарко было, но не так, как у тебя, потери — треть личного состава. Много раненых, они, кстати, здесь лежат, на первом этаже. Из твоего взвода тоже кое-кто… А нас с тобой сюда поместили — считается, что это офицерская палата, с особыми удобствами.

Он улыбнулся, Макс тоже — удобства явно особые: голые желтовато-зеленые стены, тощий полосатый матрас на скрипучей, продавленной сетке и серое белье. Хорошо, что форточка открыта — не так противно пахнет. Точнее, не воняет — запахами страданий и смерти…

Палата была рассчитана на четырех человек, но две соседние кровати в данный момент пустовали — очевидно, их хозяева пошли на перевязку или просто вышли покурить. Макс подумал: «Надо бы тоже поболтать с ними, выведать кое-что… Информация лишней никогда не бывает».

Он облизнул сухие губы — ужасно хотелось пить, а еще — курить. Генрих заметил, спросил:

— Хочешь попить?

Макс кивнул. Генрих слез с кровати, прямо в носках протопал к металлическому баку в коридоре, зачерпнул металлической кружкой воду, принес. Макс выпил до дна. Генрих сходил еще раз. Наконец Макс утолил жажду и почувствовал себя немного легче. Теперь бы еще покурить …

Он точно знал, что у него (вернее, у Петера Штауфа) имеются сигареты — остались в брюках, но где они сейчас? И вообще — где все его вещи? Он лежал на кровати в одном нижнем белье. Придется, видимо, подождать, пока принесут форму. В самом деле, не может же офицер вермахта разгуливать по госпиталю в одних кальсонах? Неприлично как-то…

* * *

Через полчаса пришел доктор Миллер. Все такой же аккуратный, внимательный и строгий. Он осмотрел Макса и приступил к расспросам.

На большинство из них Макс отвечал одинаково — не помню. Упорно (и, кажется, успешно) имитировал амнезию. Доктор кивал — все правильно, диагноз подтверждается. Макс, в свою очередь, старался узнать для себя что-нибудь важное и полезное.

Из расспросов выяснялось, что его зовут Петер Штауф (он и так догадался), служил лейтенантом в 342-й дивизии вермахта, командует первым взводом в первом же батальоне 698-го пехотного полка. Дивизия входит в 46-й танковый корпус, который сейчас подчиняется 9-й армии генерал-полковника Моделя. На календаре — 15 июня 1942-го. Уже почти год, как идет русская кампания…

342-я пехотная дивизия занимает оборону недалеко от районного центра Карманово, под Гжатском, прикрывает правый фланг Ржевско-Вяземского выступа. За этот кусок Смоленской земли уже многие месяцы идет упорная борьба. Русские то наступают, то отходят, то пытаются взять 9-ю армию в клещи и разгромить по частям.

Пару раз прорывались клиньями в глубокий тыл, но каждый раз положение удавалось восстановить. Потери в германских частях были огромные, пополнение не успевало прибывать. В некоторых ротах осталось по пятьдесят-шестьдесят человек — вместо списочных ста восьмидесяти…

Большевики атаковали целыми армиями, с сотнями танков и самоходок, но германские дивизии, по словам Миллера, твердо держали удар, а иногда даже переходили в контрнаступление. После каждого такого боя его госпиталь под завязку заполнялся ранеными, на краю сада уже выросло целое немецкое кладбище. И постоянно пополнялось. Однако большие потери имелись и у Красной Армии…

Четыре месяца назад, в феврале и марте, бои были особенно тяжелыми. Большевики бросили в прорыв сразу три свои армии, да еще несколько танковых корпусов, ситуация накалилась. На некоторых участках фронта мясорубка была такой, что убитых (как с той, так и с другой стороны) не успевали хоронить, трупы лежали в несколько слоев. А весной, когда снег сошел, на полях невыносимо завоняло. И до сих пор пахнет так, что ближе чем на несколько километров к линии фронта не подойдешь…

Но несмотря на страшные потери Ржевский плацдарм еще оставался за вермахтом. Сейчас наступило временное затишье, уставшие за зиму и весну большевики тоже, похоже, отдыхали и набирались сил. Или готовились к новому наступлению. Иногда они предпринимали попытки прорвать оборону в том или ином месте, но эти атаки, как правило, ничем не заканчивались. Свидетелем одной из таких попыток и стал позавчера лейтенант Петер Штауф.

А сегодня сильно поредевшие немецкие батальоны приводили себя в порядок, отправляли в тыл раненых и ждали очередного пополнения. Но, по едкому замечанию доктора, вряд ли оно прибудет. Говорят, что на юге России, под Харьковом, началось новое грандиозное наступление и туда якобы кинули все имеющиеся силы. Так что придется отбиваться самим, с тем, что еще осталось…

Макс внимательно слушал и пытался понять, как ему вылезти из данной ситуации. Ясно было, что он влип по самое не балуй, но надо как-то и выбираться! И не сидеть же сложа руки. Плыть по течению — не его жизненная позиция, он привык сам управлять своей судьбой.

Пока же, чтобы выиграть время, он успешно играл роль человека, потерявшего память. Переспрашивал, уточнял, старательно морщил лоб, пытаясь якобы что-то вспомнить. Старик Станиславский был бы им доволен… Миллер терпеливо объяснял, растолковывал, иногда его рассказ дополнял Генрих Ремер — теми подробностями, которые доктор знать не мог.

Макс скоро выяснил все, что Петер Штауф с отличием закончил пехотное училище в Потсдаме, прошел, как полагается, все армейские ступени — от фаненюнкера до оберфенриха. Лейтенанта получил всего год назад, на фронте. Считался в полку образцовым молодым офицером, даже ходил у начальства в любимчиках. Сослуживцы его ценили, солдаты уважали. В общем, карьерные перспективы были самые радужные. Вот только служить в вермахте Максу совсем не хотелось. В отличие от настоящего лейтенанта Штауфа…

Когда доктор завел речь о семье, то он снова старательно наморщил лоб — извините, доктор, ничего не помню. Миллер вздохнул и достал из кармана знакомый медальон. Макс открыл его: фотография была четкой, новой, очевидно, сделанной совсем недавно.

— Кто это? — спросил Миллер.

— Не знаю, — пожал плечами Макс.

— Это ваша жена Эльза и дочь Марта, — тихо произнес доктор.

Макс долго смотрел на фотографию, потом сказал:

— Извините, господин доктор, не могу вспомнить. Мелькает что-то такое в памяти, но что именно…

Миллер огорченно покачал головой:

— У вас серьезная потеря памяти, это плохо. Положение даже хуже, чем ожидалось. Ладно, отдыхайте, я решу, как вам помочь.

Вскоре дежурный санитар принес в палату завтрак — куски серого хлеба с маргарином, вареные яйца, эрзац-кофе в металлических кружках. Макс без всякого аппетита проглотил еду, выпил кофейный напиток (ужасная гадость, если правду сказать) и попытался встать, но не вышло — перед глазами все закружилось. Сделал еще попытку, и с помощью Генриха она удалась. Держась за стены, прошаркал к окну, сел на широкий, низкий подоконник, выглянул в сад.

Яблони подходили к самому дому, их ветви упирались в стены. Макс распахнул створки окна пошире, высунулся почти весь — подышать свежим воздухом. Он так и не смог привыкнуть к едкому запаху, стоявшему в госпитале…

Погода была отличная — тепло, ясно, солнечно. «Сейчас бы на речку Гжатку, — подумал Макс позагорать, покупаться, порыбачить на зорьке…» И даже зажмурился от такого удовольствия, но тут же грубо оборвал себя: «Не смей думать об этом! Расслабишься, раскиснешь и уже никогда отсюда не выберешься. Тогда конец…» К окну подошел Генрих, пристроился рядом.

— Хорошо-то как, прямо как у нас в Эрфурте, и зелени тоже много…

— Эрфурт — это на юго-западе Германии? — уточнил Макс. — В Тюрингии? Не зря их в школе мучили географией Германии!

— Точно, — кивнул Генрих, — на юге. Летом у нас очень хорошо — сады зеленые, улочки в цветах, над городом плывет колокольный звон — это в нашем кафедральном соборе к обедне звонят. Красотища!

— Да ты поэт, — усмехнулся Максим.

— Что ты, — отмахнулся Генрих, — какой там! Так, писал стишки в школе, но как только в военное училище поступил, так сразу и бросил. Ты же знаешь, там не до этого…

— А кем ты раньше был? — поинтересовался Макс. — Я имею в виду — до войны?

— Школяром, — пожал плечами Генрих, — больше никем побыть не успел. Хотел после окончания школы в университет поступать, на медицинский факультет, но потом передумал. Учиться на врача долго, целых пять лет, да еще ординатуру надо проходить. Несколько лет служить ассистентом у какого-нибудь врача. Конечно, дело это полезное и нужное, но… Не скоро тебе разрешат самому лечить! А свою практику заимеешь вообще не раньше чем лет через пятнадцать-двадцать, когда себя хорошо зарекомендуешь. А мне родных кормить надо…

Генрих залез в карман и достал небольшой кожаный бумажник. Вынул оттуда несколько фотографий, показал. На одной было целое немецкое семейство: статная, представительная фрау со строгим лицом и пятеро детей. Четыре девочки и один мальчик.

— Моя мама с сестренками, — сказал Генрих, — и я с ними. Дружная семья Ремеров…

— А отец? — спросил Макс.

— Умер, — вздохнул Генрих, — в тридцать восьмом. У него было тяжелое ранение в легкое, долго кровью харкал. Между прочим, тоже в России получил, правда, еще в ту, первую войну. Отец мне часто рассказывал, как сидел в сырых окопах, как с русскими дрался, а потом с ними же братался, когда они своего царя Николая скинули. А ранили его в пятнадцатом году. Русские тогда начали большое наступление, вот он и получил в грудь штыком. Долго валялся в госпиталях, лечился, думал, что комиссуют подчистую, но не вышло. Залатали кое-как и снова отправили на фронт — солдаты тогда очень нужны были. Пришлось ему почти до самого конца воевать, до восемнадцатого года. Но ничего, выжил, демобилизовался, вернулся домой, в Дюссельдорф. А там работы никакой не было, родные голодали, по продуктовым карточкам давали лишь брюкву да черный хлеб. В общем, подался он на юг, где теплее и сытнее. В Эрфурте утроился плотником на стройку, да там и остался. Освоился, работу хорошую нашел, встретил мою маму — она дочь пастора была. Женился, обзавелся своим хозяйством. Потом и мы родились, пятеро детей, один за другим. Хорошо жили, счастливо, хотя и небогато. Отец часто болел, ходил с трудом, иногда по два-три дня с постели встать не мог. Но все равно работал — на ветеранскую пенсию не проживешь. А четыре года назад, зимой, сильно простудился, заболел и умер. Я, собственно, поэтому и на медицинский факультет пойти хотел. Видел, как ему плохо, вот и подумал: выучусь на доктора, стану всех лечить. Но не вышло, пришлось пойти в военное училище…

Генрих грустно посмотрел в окно, а затем продолжил:

— После смерти отца надо было на что-то жить. Старшая сестра, Хельга, уже работала, но ей тяжело одной было. Вот и подался я в училище — во-первых, казенные харчи и одежда, а во-вторых, у офицеров хорошее жалованье. Я со своего оклада каждый месяц часть денег домой отсылаю, помогаю матери и сестрам. Так вот и оказался на фронте…

Макс понимающе кивнул — простая, типичная история. Судя по всему, Генрих неплохой парень, честный, трудолюбивый, жаль только, родился он не в то время.

— Я не жалею о своем выборе, — закончил рассказ Генрих. — Как видишь, уже лейтенант, может, и дальше пойду.

— Если нас не убьют здесь, — мрачно заметил Макс.

— Не убьют, — уверенно произнес Генрих, — за меня мама и сестры каждый день молятся. Вот смотри, что они мне пишут…

Следующие полчаса были посвящены чтению посланий от Ремеров. Генрих достал целую пачку ученических тетрадных листов и стал читать. Ему писали и мама, и сестры, он получал как минимум пять-шесть писем в месяц. Макс вежливо слушал и кивал — не хотелось огорчать такого хорошего, отзывчивого парня. Веселого, работящего, заботливого — короче, настоящего немца.

* * *

Вскоре вернулись с перевязки соседи по палате — крепкий, почти квадратный оберфельдфебель и такой же, только чуть повыше и потолще, штабс-фельдфебель. Макс помотрел на них и подумал: «Вас что, под копирку делают? Прямо как родные братья».

Юрген Хайн и Отто Бауэр оказались из его же полка, только из другой роты. Макс привычно сослался на амнезию — извините, ребята, но я вас не помню. Фельдфебели понимающе кивали — слышали о вашей беде, герр лейтенант, поэтому представились по полной форме.

Хайн и Бауэр попали в госпиталь после той же русской атаки — один с осколком в руку, другой — в ступню. К счастью, оба отделались легкими ранами, их быстренько зашили и через неделю обещали отправить обратно на передовую. Нечего валяться в госпитале, места нужны для новых пациентов. Война-то идет, у нее не бывает антрактов и перерывов…

В госпиталь постоянно кого-то подвозили — бои не прекращались ни на минуту, хотя интенсивность их за последнее время заметно снизилась. Русские ограничивались лишь небольшими вылазками и перестрелками. Все отдыхали и готовились к новым сражениям.

* * *

Максу в плате делать было совершенно нечего, поэтому он вышел в сад. Надев, разумеется, свою лейтенантскую форму, постиранную и даже аккуратно выглаженную. Ее принесла утром миловидная медсестра Бригитта, сменившая на дежурстве старую костлявую Герду. Девушка смущенно улыбнулась и, потупив глаза, сообщила, что она сама привела в порядок его китель и брюки. Неприлично герру лейтенанту ходить в таком грязном виде…

«Будешь тут грязным, — подумал Макс, — когда на дне траншеи поваляешься». Он вежливо поблагодарил сестру Бригитту и предложил ей деньги — за услугу. Бумажник, слава богу, нашелся тут же, в тумбочке. Как и часы.

Макс криво усмехнулся, когда взял их в руки. Часы были практически новыми и нисколько не облезлыми — в блестящем металлическом корпусе и с черным кожаным ремешком. На белом циферблате отчетливо виднелся орел с распростертыми крыльями, сжимающий в когтях фашистскую свастику. Они исправно тикали, отсчитывая время, стрелки двигались. Макс тяжело вздохнул, покрутил заводное колесико и надел на руку. Пришлись как раз впору, по запястью.

Бригитта от денег отказалась, сказала, что постирала вещи господина лейтенанта просто так, из уважения к доблестному германскому офицеру, а не ради заработка. Потом густо покраснела и убежала.

Генрих дружески толкнул Макса в бок: «Ты не деньги ей предлагай, а своди в офицерский клуб. Есть тут в городе, на главной улице. Вечерами бывает музыка, все танцуют. Можно посидеть с девушкой, выпить и закусить. Бригитта на тебя запала, это ясно, сделай ей приятное».

Макс поморщился — до того ли сейчас, война! Какие, на фиг, девушки… Генрих пожал плечами — а почему нет? Живем один раз, вот и надо ловить момент. Кто его знает, что там дальше будет…

Макс не мог не согласиться с его доводами — на войне действительно надо ценить каждое мгновение, особенно когда это связано с любовью… А Бригитта была вроде бы недурна — хорошая фигурка, миловидное личико, искренняя улыбка. Не сказать, чтоб такая красавица, но что-то в ней было…

«Черт, да я же женатый человек! — тут же вспомнил Макс. — Причем дважды!» Два времени, две семьи. Он еще раз открыл медальон и посмотрел на фотографию. Молодая, симпатичная женщина и прелестная белокурая девочка. Действительно, очень похожа на его Машку. Теперь это сходство еще четче бросалось в глаза. Впрочем, многие маленькие дети похожи друг на друга…

Макс захлопнул крышку, убрал медальон на место. Проверил бумажник: почти двести рейхсмарок и какая-то мелочь. А также две фотографии. На одной — пожилые герр и фрау, видимо, родители Петера Штауфа. Интересно, что с ними? Надо бы узнать… На другой — молоденькая девушка в белой блузке с черным галстуком и в длинной темной юбке. Кажется, это форма Гитлерюгенда. Кто она? Сестра, просто знакомая? Вопросов становилось все больше.

Макс засунул бумажник в карман кителя и осторожно спустился по скрипучей деревянной лестнице вниз, на первый этаж. По госпиталю деловито сновали санитары, доставляя раненых, ходили выздоравливающие. Из операционной послышались громкие стоны — кажется, там кого-то резали. Макс поморщился и постарался побыстрее выйти на улицу.

Он спустился с крыльца, завернул за угол и оказался в прохладном, тенистом саду. На скамейке под старым толстым тополем курили несколько солдат. При его приближении они вскочили. Макс махнул рукой — сидите. И сам опустился рядом на шаткую лавочку. Но не успел он достать пачку сигарет, как к нему подлетел старый знакомый — фельдфебель Курт Загель. Он счастливо улыбался:

— Рад видеть вас в добром здравии, герр лейтенант!

— Спасибо, — кивнул Макс. — А как вы?

— Почти нормально! — расплылся Загель. — Голову перебинтовали, все в порядке. Здорово же мне тогда этот русский варвар врезал, чуть черепушку не прошиб! Но ничего, башка у меня крепкая, заживет.

Фельдфебель слегка прикоснулся к бинтам, видневшимся из-под серого кепи, поморщился и обратился к Максу:

— Разрешите узнать, герр лейтенант, скоро ли вы к нам вернетесь? А то взвод без командира — что баба без мужа. В узде держать надо… Боюсь, без вас ребята совсем разболтаются, дисциплина упадет.

— Ничего, найдется кому в узде держать, — беспечно махнул рукой Максим. — Не мы же одни воюем…

Фельдфебель как-то странно посмотрел на него, и Макс понял, что сказал что-то не то. Сморозил явную глупость.

— В смысле, — быстро поправился он, — как только доктор Миллер позволит мне вернуться, так сразу. Но, боюсь, не скоро. У меня тяжелая контузия, да еще частичная амнезия…

— Вот оно как, — понимающе кивнул Загель. — Ну, лечитесь. Впрочем, доктор Миллер у себя людей держать не любит, говорит, нечего вам койки занимать, ваше место — на фронте. Война быстрее любого лекарства лечит. И то правда — чего на кровати валяться? Заштопали тебя, поставили на ноги — и вперед, к своим. Так ведь, господин лейтенант?

— Так, — согласился Макс, — к своим…

«Только где они, свои?» — с тоской подумал он, а потом сказал:

— Вы, Курт, пока за взводом следите, а то и правда — распустятся ребята. Я, когда смогу, вернусь. Постараюсь, конечно, побыстрее, но обещать ничего не стану. Вы пока командуйте, а я потом вернусь и все проверю!

Макс постарался придать своему лицу строгость и даже суровость, как и положено настоящему германскому командиру, Загелю это понравилось.

— Все, теперь вижу, что вы поправляетесь! — произнес он. — Не волнуйтесь, герр лейтенант, я за ними прослежу. Правильно вы говорите, солдатам поблажки давать нельзя, а то боевой дух упадет. Уж я их!

Загель стал что-то говорить по поводу службы, Макс кивал и даже отвечал, стараясь, правда, не вдаваться в подробности. Он думал, как бы быстрее отделаться от слишком усердного фельдфебеля. Конечно, чтобы не вызвать подозрений. Он пока плохо ориентировался в реалиях армейской службы, тем более немецкой, точнее, практически ничего не знал… Только бы снова не лопухнуться!

К счастью, вскоре подошла сестра Бригитта:

— Господин лейтенант, вас ждет доктор Миллер, в кабинете.

Макс тут же затушил сигарету и простился с Загелем.

— Надеюсь, скоро увидимся, — кивнул он. — А пока держите ребят в узде. Никому и никакой поблажки!

Курт вытянулся во фрунт, и Макс со спокойной душой пошел за сестрой Бригиттой в здание. Кажется, ему удалось неплохо сыграть свою роль… Петер Штауф, оказывается, был большим любителем дисциплины, надо это учесть. Ну да, ведь Генрих сказал: лейтенант Штауф — образцовый германский офицер. Придется поддерживать имидж…

* * *

Доктор Миллер принял его в своем кабинете — маленьком закутке на втором этаже. Все свободные комнаты в госпитале приспособили под палаты, даже коридоры, подвал и чердак. Доктор показал на шаткий стул у стола, а сам стал просматривать какие-то бумаги. Наконец произнес:

— У вас, лейтенант Штауф, серьезная амнезия, я считаю, что вам полезно побывать дома. В семье, среди родных и близких, вы быстрее поправитесь. Ваша потеря памяти, судя по всему, носит временный характер, причин для беспокойства нет, однако… Я уже поговорил с майором Хопманом, и тот согласился предоставить вам три недели отпуска по ранению. Полежите пока пару дней у меня, а потом, когда документы будут готовы, в Берлин. Полагаю, этого времени вам хватит, чтобы полностью восстановиться.

Макс молчал, не зная что ответить, и вообще — радоваться или печалиться. С одной стороны, ему давался шанс удрать с фронта (пусть и на время) и забыть о войне, но с другой — впереди была встреча с семьей Петера Штауфа, о которой он тоже ничего не знает.

Миллер истолковал его молчание по-своему:

— Понимаю, что вам не терпится вернуться на передовую, к своим солдатам. Знаю, что вы ответственный и храбрый офицер, так и рветесь в бой… Но все же настаиваю на отпуске. Поверьте, это лучше для вас. Контузия — весьма коварная штука, могут быть самые неожиданные последствия, в том числе связанные с головой…

Миллер многозначительно постучал себя по лбу.

— Полагаете, что я могу свихнуться? — чуть не подпрыгнул от удивления Максим.

— Нет, что вы! — протестующе замахал руками Миллер. — Вы абсолютно нормальный человек, вам ничто не угрожает. Но лучше все же подстраховаться. Провалы в памяти у вас имеются, это факт. И весьма печальный. Пребывание же в домашней обстановке позволит вам быстрее реабилитироваться и вспомнить все, что надо. Да и разве вам самому, лейтенант Штауф, не хочется побывать дома, увидеть своих родных — жену, дочку, родителей?

— Конечно, хочется, — соврал Макс, — но обстановка на фронте сейчас такая… Я не имею права оставлять своих солдат, причем в этот тяжелый, ответственный момент!

— Бросьте, — слегка улыбнулся Миллер, — вы же не на всю жизнь уезжаете! Побудете немного в Берлине и вернетесь. У нас, слава богу, пока достаточно офицеров, чтобы временно заменить вас, так что я могу с чистой совестью отправить вас на лечение. Русская кампания вряд ли скоро закончится, навоюетесь еще. Мы, думаю, застряли здесь надолго, еще на год — как минимум…

«На два с половиной, — поправил доктора (разумеется, про себя) Максим, — только в конце 1944 года территория Советского Союза будет полностью освобождена от фашистов, а затем война придет в Польшу и в Германию. Да и в другие страны тоже…»

Он неплохо знал историю, всегда с удовольствием учил в школе и, конечно, помнил все основные даты и моменты. Но до Победы еще дожить надо было… И желательно носить к тому времени форму лейтенанта Красной Армии, а не вермахта. А вообще — вернуться домой, в свое время, и навсегда забыть об этом кошмаре. И больше никогда не лазить ни по каким блиндажам и никакие немецкие часы не покупать…

— Спасибо, доктор, — вежливо поблагодарил Макс, — я действительно очень соскучился по своим родным. Особенно по жене и дочке…

— Вот и отлично, — кивнул Миллер, — поезжайте. Уверен, вы меня потом благодарить станете. Всегда слушайте своего доктора, он вам плохого не посоветует.

«Где-то я уже слышал это, — подумал Макс, — по-моему, в нашей же районной поликлинике. Похоже, у всех врачей одни и те же присказки». Он еще раз сердечно поблагодарил Миллера и вернулся в свою палату. Лег на скрипучую кровать и решил подремать до обеда — голова страшно болела.

«Черт, совсем забыл про анальгин, — запоздало подумал он, — впрочем, наверняка его еще не изобрели. Но какие-то таблетки у них должны быть, так ведь? Лечат же они чем-то своих больных!»

Глава 3

Лежать в госпитале было скучно, тем более что на дворе стояло лето. Да и никакого лечения, собственно говоря, особого не было — не считая ежедневных визитов доктора Миллера. Но они проходили рано утром, а потом Макс был предоставлен сам себе.

Ему надоело валяться в душной палате, и он стал проводить большую часть времени в саду, среди новых знакомых. Во-первых, веселее, а во-вторых, полезнее — можно узнать что-то новое и важное. При этом Макс старался прилежно играть роль лейтенанта Петера Штауфа, — простого парня, хорошего товарища и отличного офицера.

Он скоро понял, что среди его сослуживцев эта военная кампания особой популярностью не пользуется. Многие солдаты и даже офицеры скептически относились к заявлениям доктора Геббельса о скорой победе над большевиками и недоверчиво хмыкали, когда какой-нибудь хмырь начинал с пеной у рта доказывать, что к зиме русские будут окончательно разбиты и доблестные немецкие дивизии войдут в Москву. «Как же, входили уже, — ворчали старые вояки, — почти у самых кремлевских стен стояли. А потом быстренько назад побежали — когда русские по нам ударили. И больше ходить что-то не хочется…»

Опытных солдат в вермахте называли «старые зайцы». Но не потому, что те были трусливы — нет, в этом прозвище не было ни малейшего намека на оскорбление. Наоборот, была дань уважения их умению выживать и сражаться в любой ситуации. Эти солдаты хорошо знали все трюки и хитрости противника, могли обороняться и наступать в любых условиях. Разумная осторожность и осмотрительность ценились на фронте гораздо выше, чем безумная храбрость и слепая отвага. Хороший солдат — живой солдат, мертвые драться не в состоянии…

Трусов, конечно, не любили, при первой возможности от них избавлялись — сплавляли куда-нибудь подальше в тыл, чтобы своим страхом и истерией они не заражали остальных, а вот твердость и стойкость, присущие старым, опытным солдатам, ценились очень высоко.

«Старые зайцы» часто ругали фюрера — но, разумеется, вполголоса и только среди своих. В основном они были недовольны тем, что Гитлер не угадал со сроками Восточной кампании. Думали, что все закончится быстро, за несколько месяцев, а застряли в России до самых холодов. И пришлось им на своей шкуре испытать все прелести суровой зимы.

Грозный «генерал Мороз» для многих стал опаснее, чем танки и пушки. Но долг был превыше всего, и они продолжали сражаться, служить своему фюреру и Германии. «Deutschland, Deutschland über alles, über alles in der Welt…» Германия превыше всего…

Старшие офицеры вермахта, как заметил Макс, чаще всего происходили из семей потомственных военных, нередко с приставкой «фон» перед фамилией. Белая кость, элита, соль земли прусской. Прекрасно образованные и великолепно обученные, они являлись основой германской армии, ее опорой и стержнем. С подчиненными держались просто, по-товарищески, с младшими по званию — по-дружески, но, разумеется, никакого панибратства не допускали.

Младшие командиры происходили из семей попроще, как говорится, родом из народа. Тот же Генрих Ремер, например. Отец — обычный плотник, мать — дочь пастора, домохозяйка, сам поступил в пехотное училище не по призванию или семейной традиции, а по обстоятельствам. А солдаты были вообще из самых обычных семей — и крестьян, и тех же рабочих…

А вот кого в армии действительно не любили, так это эсэсовцев. Если какой-нибудь «черный чин» случайно появлялся в курилке (дивизия СС «Дас Райх» тоже принимала участие в боях на Ржевском выступе), разговоры разом смолкали и офицеры старались незаметно исчезнуть.

— Не люблю я этих парней, — морщился при их виде Генрих, — высокомерные, наглые. Нет, конечно, отличные вояки, храбрые, умелые, прекрасно вооруженные, но… Одно дело — драться с противником, и совсем другое — воевать против мирных жителей. А тем более проводить среди них карательные операции…

Макс кивнул — кто бы спорил. Им еще в школе рассказывали про зверства фашистов на оккупированных территориях. Палачи, изверги… Однако свои чувства Макс старался держать при себе — чтобы не ляпнуть чего лишнего, не выдать себя. По большей части он вообще молчал и только слушал.

Он очень сошелся с Генрихом, стал проводить с ним почти все свободное время. Тот рассказывал о своей семье, жизни в Германии, об учебе в школе. Макс мотал на ус — могло пригодиться. Тем более что все это было для него внове…

Разговоры с Генрихом очень скрашивали серые больничные будни и помогали убивать время. Ведь лежать в госпитале — такая скукотища! Действительно, сам запросишься на фронт…

* * *

На третий день пребывания Макс решил побриться — щетина стала уже неприличной. Он провел ревизию личных вещей и нашел бритвенный прибор — картонный пенал с острым лезвием, алюминиевый стаканчик для пены и кисточку-помазок.

И слегка впал в ступор. В той, другой, жизни он пользовался только электробритвой, с самой ранней юности, когда над верхней губою впервые появился пушок. А тут… Конечно, он теоретически знал, как этим пользоваться и даже видел в реале. Но одно дело — наблюдать со стороны, и совсем другое — попробовать самому. Услужливая память тут же показала картинку — вот бреется дядя Миша… Тот признавал лишь опасное лезвие — острейший немецкий «золинген».

Немецкая бритва досталось дяде от отца, Максима Петровича, деда Макса. Тот привез ее с войны в качестве трофея. Вместе с дорогим аккордеоном, красными бархатными занавесками и иголками для швейной машинки «Зингер» — большим тогда дефицитом. Занавески тут же пошли на парадное платье для бабушки, иголки обменяли на Тишинке на хлеб и маргарин, а аккордеон стал любимым развлечением самого Максима Петровича.

Он играл на нем на всех праздниках, свадьбах и семейных торжествах, никому не отказывал, всегда с удовольствием исполнял любимые народные песни и мелодии. Но после его смерти, в смутные постперестроечные годы, аккордеон пришлось продать — жить стало не на что. Тем более что никто из детей и внуков играть на нем так и не научился…

А немецкая бритва сохранилась. Дед попользовался ею несколько лет, а затем подарил своему старшему сыну, Мишке. Тому как раз пришло время бриться. Дядя Миша до конца жизни предпочитал немецкую опаску всем электробритвам, презрительно называя последние «жужжалками».

— Машинкой разве хорошо побреешься? — иронически спрашивал он, проводя острейший золингеновской сталью по намыленной щеке. — Ерунда это, баловство. Чтобы лицо было по-настоящему чистым, нужно настоящее лезвие, опасное. И лучше всего — немецкое, оно острее. Хотя и наши вроде бы тоже ничего…

Макс мысленно видел: вот дядя Миша разводит толстым, щетинистым помазком пену в металлическом стаканчике, вот обильно наносит ее на лицо, берет в правую руку опаску и начинает медленно, осторожно водить ее по щекам и по шее, одновременно натягивая кожу на лице пальцами левой руки. Эта процедура занимала у него не менее пятнадцати минут, и дядька ее строго соблюдал. И никогда не выходил к завтраку плохо выбритым.

После окончания процедуры слегка смачивал кожу одеколоном, как правило, дорогим «Шипром». Макс до сих пор помнил его чуть резковатый, но приятный запах.

Мама смеялась над дядей: «Ты просто жених, любишь пофорсить». На что тот строго ей отвечал: «Настоящий советский офицер должен выглядеть молодцевато и хорошо пахнуть. Чтобы женщинам нравиться. И утреннее бритье для этого — самое оно. Во-первых, чистоту и опрятность лицу придает, во-вторых, бодрит, а в-третьих, приятный запах остается. Да и твердость руки развивает, точность движений…»

Дядя Миша был настоящим советским офицером. Рано пошел служить, в семнадцать лет поступив в военное училище. Выучился на лейтенанта-связиста, долго мотался по дальним гарнизонам. Семьей так и не обзавелся — не каждая женщина согласится жить в деревянном бараке на самом краю земли. Но он по этому поводу не печалился и говорил, что у него и так есть семья — любимый младший брат с женой и племянником, Максимкой.

Так и промотался дядька тридцать лет по казармам и казенным квартирам, а в начале девяностых, когда его окончательно турнули из армии, сильно затосковал и запил. А потом и умер. Не принял он новой российской реальности, не вписался в рыночную экономику. Золингеновская бритва досталась Максу, но он ею никогда не пользовался — предпочитал удобные электробритвы, желательно — импортные. И теперь бритва была на квартире матери…

Макс задумчиво потер физиономию и решил все-таки начать бритье. Нехитрое дело, освоится как-нибудь. Тем более что другого выхода все равно не было: образцовый немецкий офицер не может ходить с трехдневной щетиной на лице. Макс налил в алюминиевый стаканчик немного теплой воды, аккуратно развел мыло, нанес пену на щеки. Ну, что же, осторожненько…

Провел пару раз лезвием по левой щеке и, разумеется, порезался — выступила кровь. Вот черт! Так, еще разочек… После третьего пореза он в сердцах отшвырнул бритву — что за мучение! И как только ею пользуются? Но потом взял себя в руки и героически довел дело до конца. Офицер он или нет, в конце концов? Качество бритья, правда, оставляло желать много лучшего — там и сям виднелись тонкие порезы. Ладно, для первого раза сойдет…

Кстати, когда он впервые увидел свое лицо в маленьком круглом зеркальце, то слегка опешил. Что это за небритая морда? Потом усмехнулся — это его же! Точнее, Петера Штауфа. Морда в общем и целом оказалась очень даже ничего — красивая, мужественная, с волевым подбородком. Могло быть гораздо хуже…

Ему вообще крупно повезло с внешностью: она у лейтенанта Штауфа оказалась вполне пристойной — светлые волосы, голубые глаза, высокая, стройная фигура. Настоящий ариец, мать его….

Вернувшись в палату, Макс пояснил Генриху по поводу порезов — рука, мол, дрожала, вот и результат. Проклятая контузия! Тот понимающе кивнул и посоветовал обратиться к армейскому брадобрею — имелся в госпитале, как раз для подобных случаев. И брал за услуги недорого — всего полмарки. Макс с удовольствием воспользовался его советом. На следующий день он выглядел просто замечательно — лицо сияло, как начищенный медный таз, а щеки светились свежевыбритой синевой. Красота!

* * *

К трудностям армейского быта Макс привык довольно легко. Умываться холодной водой? Без проблем. Чистить зубы порошком вместо привычной пасты? Пожалуйста! Пользоваться жесткой немецкой газетой вместо мягкой туалетной бумаги? Легко. Вот что значит провести полтора месяца на военных сборах! Правда, тогда у него была с собой хорошая электробритва…

А вот что весьма напрягало — так это отсутствие информации. О том, что делается на фронте, приходилось судить лишь по слухам да сообщениям «солдатского телеграфа». Ни телевидения, ни Интернета. Газеты и журналы имелись, но приходили с большим запозданием, регулярно поступала лишь партийная «Фелькишен беобахтер». Макс однажды пробежал ее наискосок и решил, что она годится лишь для одной цели — для сортира. Где ею в основном и пользовались…

Радио в госпитале отсутствовало, зато пару раз привозили кинохронику, крутили после ужина в столовой. Но разве можно было верить геббелевской пропаганде? Многие его сослуживцы весьма иронически относились к тому, что говорили с экрана. «Очередная крупная победа германского оружия… героическое наступление победоносных частей вермахта… несгибаемая воля немецких солдат… исключительный героизм и стойкость… полный разгром большевиков… тысячи пленных, сотни единиц уничтоженной военной техники…», — радостно вещал диктор. И, разумеется, ни слова о потерях.

Текст сопровождался мелькавшими кадрами: вот немецкие солдаты идут по Украине, полыхают неубранные пшеничные поля и деревенские дома, чернеют в поле разбитые тракторы… И тянутся по пыльным дорогам серые, нескончаемые колонны пленных. Бои на Украине были тяжелые, кровопролитные, а впереди уже виднелся Сталинград…

И неизбежный, страшный разгром 6-й армии генерала Паулюса. Но рассказать об этом кому-то (хотя бы тому же Генриху Ремеру) Макс, разумеется, не мог. Да и не хотел. Зачем? Пусть все идет так, как идет…

Генрих хмыкал, когда диктор называл число разгромленных русских дивизий и количество подбитых танков: «Если верить доктору Геббельсу, то мы дано полностью уничтожили всю Красную Армию. Причем как минимум три раза. Поголовно, вместе с тыловиками и ополченцами. Но русские по-прежнему держатся и, похоже, капитулировать не собираются. Да и техники у них много новой появилось, тех же Т-34…»

О русских танках Генрих отзывался с уважением и даже со страхом. «Их ничто не берет, никакие противотанковые орудия, — говорил он, — одни 88-миллимиметровые зенитки, наши «ахт-ахт». Но где их взять в нужном количестве? И кто даст их обычной пехотной роте? Хорошо, если пара штук в полку найдется, отобьемся, а если нет? Все, считай, конец. Гранатами да «колотушками» Т-34 не остановить…»

Того же мнения придерживались и другие сослуживцы Ремера. Оберфельдфебель Юрген Хайн, в частности, говорил:

— Сижу я как-то в окопе, а на меня русский танк прет. А у нас в роте — одни «колотушки», сами знаете, совершенно против него бесполезные. Долбанешь из них по Т-34, а ему — хоть бы хны, ни дырки, ни вмятины. Словно деревянным молотком по двери стучишь, звук есть, а толку — никакого. Думал я тогда — все, сейчас меня гусеницами в пыль разотрут. Хорошо, наши панцеры успели подойти, отбились, а то бы…

«Колотушками» немцы называли 37-мм противотанковые орудия, действительно, довольно слабенькие против грозных «тридцатьчетверок». Сослуживцы Макса часто рассказывали о своих военных подвигах, и особенно — о минувшей зимней кампании. Штабс-фельдфебель Отто Бауэр, например, очень гордился тем, что смог разглядеть в полевой бинокль звезды на кремлевских башнях. Он стоял на самых подступах к Москве, на Волоколамском шоссе, где, собственно, и закончилось его наступление — попал после сильного обморожения в госпиталь.

— «Генерал Мороз» убил больше наших солдат, чем русские, — уверенно говорил он. — Когда на градуснике минус тридцать пять, а на тебе — лишь одна летняя шинелишка без подкладки да тонкие штаны, какая к черту, служба? Не сдохнуть бы! А сапоги, сами знаете, с картонными подметками, отлетают за пару дней. На морозе же ноги — главное. Если снег случайно попадет в сапог или намочил ступни — все, считай, на следующее утро у тебя их уже нет. Просушиться, по сути, негде. В окопе огонь не разведешь — русские сразу замечают и стрельбу начинают, вот и сидишь, дрожишь, как заячий хвостик…

— Как же вы грелись? — поинтересовался Макс.

— Газетами сапоги набивали, — усмехнулся штабс-фельдфебель, — зимой — это первое дело. К счастью, «Фелькишен беобахтер» нам всегда привозили. Вот и шла на утепление… Еще некоторые снимали с пленных русских валенки и теплые носки. Конечно, это не по уставу, даже мародерство, но жить-то хочется! Вот и спасались, кто как мог. А русские валенки — самая лучшая зимняя обувь в мире, в любой мороз в них тепло.

Оберфельдфебель Юрген Хайн кивал и добавлял:

— Еще вши нас страшно заедали, спаса никакого не было. Слава богу, переняли у русских один способ — жаровню устраивали. Берешь железную бочку, ставишь на огонь, наливаешь на дно немного воды, а сверху закрываешь плотной крышкой. Внутри — деревянные полочки, на которые кладешь нижнее белье. И прожариваешь вместе со вшами. Да тщательно! А иначе никак не избавиться. Иногда мы баню русскую делали, парились, мылись. Но это когда совсем спокойно было, а во время боев, сами знаете, не помоешься и не прогреешься. Так и ходили по несколько недель — грязные, вонючие, завшивевшие. Самим было противно!

Слово «баня» Юрген Хайн, кстати, произносил по-русски и довольно засмеялся — вот как выучил чужой язык! «Интересно, — подумал Макс, — а я могу говорить по-русски, не исчезло ли знание родного языка? Надо бы проверить…»

— Мне за ту зиму «мороженое мясо» дали, — гордо и в то же время иронично произнес Хайн.

— Что? — не понял Макс.

— Медаль «За зимнюю кампанию на Востоке», — пояснил оберфельдфебель, — вот…

И показал на небольшой кругляш у себя на груди. Темно-красная лента с черно-белой полоской была небрежно продета через петлицу серо-зеленого кителя.

— Мы ее «мороженым мясом» потому называем, что лента по цвету очень похожа на замороженную говядину, — пояснил Юрген. — Или свинину… Хотя, говорят, красный цвет обозначает кровь, которую мы пролили на полях сражений…

Макс с интересом разглядел медаль. Эх, Костика бы сюда, вот он бы таким трофеям обрадовался…

— Эти две белые полоски, — продолжил объяснение оберфельдфебель, — символизируют русский снег под Москвой, а черная между ними — скорбь по нашим павшим товарищам.

— «Мороженым мясом» мы еще потому зовем, — перебил его Юрген Бауэр, — что ее давали за отмороженные задницы. И другие части тела…

И довольно захохотал. Смех подхватили и прочие участники разговора — все, кто находился в курилке. Макс снисходительно улыбнулся — пусть шутят… Он понимал: солдаты стараются скрыть за смехом свой страх, никому не хочется умирать в далекой России, каждый мечтает вернуться в свой дом. Живым и желательно — одним куском.

«Только не у всех это получится, — подумал Макс, — война еще долго продлится…»

* * *

Густой утренний туман заполнял траншеи. «Черт, ничего не видно, — выругался про себя Макс, — как сквозь парное молоко идешь».

Он чуть было не налетел на своего караульного — Йозефа Ранке, укрывшегося от сырости под серой плащ-палаткой. Ефрейтора била мелкая дрожь — несмотря на лето по утрам было довольно холодно. Река Гжатка протекала близко, и от нее наползал клочковатый, липкий, противный туман, из-за которого нельзя было ничего разобрать далее двух-трех шагов.

Макс обходил свои позиции. Сегодня ожидалась очередная атака, и надо было к ней подготовиться. Главной его заботой были пулеметы — чтобы работали как часы. Иначе не отбиться…

Во взводе их было четыре — два легких и два тяжелых, на треногах. Собственно говоря, только благодаря им удавалось удерживать эти позиции. Десятизарядный немецкий карабин — конечно, вещь хорошая (хотя против «калаша» не тянет, решил Макс), но пулемет лучше. Безотказная немецкая машинка выкашивала наступающих, как траву. Целыми рядами…

Макс невесело усмехнулся: надо же, называет русских солдат «противником». И сражается, по сути, против своих дедов-прадедов. Причем хорошо сражается, грамотно, деловито, как и положено образцовому немецкому офицеру. Макс плотно втянулся в армейскую службу и старательно тянул лямку. Что было для него довольно странно. Он — и вдруг армия? Несовместимые понятия. Он избегал военной службы и вообще всего армейского. Но вот пришлось же. Как говорится, зарекалась ворона…

Если бы кто-нибудь сказал, что он будет носить лейтенантскую форму, да еще немецкую… Ни за что бы не поверил! Но факт остается фактом — он в армии, да еще в вермахте. И никуда от этого не деться. Приходится служить, причем старательно. Как заметил оберфельдфебель Хайн, война — лучший в мире учитель, быстро всему учишься. Наказание за ошибки одно — смерть.

А быть убитым в планы Макса не входило. В душе он очень наделся вернуться. И навсегда забыть о военном кошмаре! Какого черта он купил эти проклятые часы? Каждое утро, заводя их, Макс ругался про себя: если бы не эта глупость, ничего бы не случилось. Жил бы сейчас счастливо, рыбачил, загорал, купался, ждал Маринку с Машкой…

Интересно, как они там? Наверняка Маринка сильно удивится, когда вернется и не застанет его дома. Начнет обзванивать друзей, знакомых, расспрашивать всех… Может, полицию на ноги поднимет. Будет искать…

А он в это время находится всего в нескольких километрах от нее, по другую сторону Гжатки. Только на семьдесят с лишним лет до того, в 1942 году. И никакой знак не подашь, не скажешь, что живой и здоровый. Оставалось одно — надеяться. Надеяться и ждать.

Отпуск по ранению Макс так и не получил — ситуация на фронте резко обострилась, русские пошли в очередное наступление. Всех, кто мог держать оружие, погнали на передовую. Прежде всего — офицеров, так как за последние месяцы убыль среди них образовалась весьма значительная. А пополнение почти не поступало…

Так Макс и оказался вновь в «родном» взводе. К месту службы вернулись все его знакомые — Генрих Ремер, Юрген Хайн, Отто Бауэр. Тоже служили рядом с ним, в соседних ротах. Макс иногда навещал их, когда выпадала недолгая минутка затишья.

Фельдфебель Курт Загель очень обрадовался ему: наконец-то прибыл любимый командир! Так и засиял от счастья и начал всем повторять: «Вот погодите, герр лейтенант наведет порядок, научит вас, как родину любить!»

К ним, к счастью, все же пришло небольшое пополнение, но какое… Молодые, необстрелянные ребята, только что из пехотных школ. Конечно, за шесть месяцев их кое-чему научили: оружие они знали, стрелять умели, даже гранаты неплохо метали, но одно дело — учебка, и совсем другое — реальная война. После первых же обстрелов большинство, по образному выражению Загеля, наделало в штаны. Испугались, растерялись, долго не могли прийти в себя и взять в руки оружие. А за обстрелами следовали русские атаки, и надо было их как-то отбивать…

Противник наступал, как правило, рано утром, по одной и той же схеме: сначала мощный артобстрел, потом сама атака. Красноармейцы незаметно подбирались к окопам и разом, по команде, вскакивали и бросались в бой. Почти не пригибаясь, с громким «ура». И их срезали длинными пулеметными очередями и залпами из карабинов. Вносили свою лепту и минометчики с артиллеристами — основательно перепахивали поле боя. Потом оно все было усеяно трупами, и долго еще слышались крики раненых и тяжелые стоны умирающих… Но никто им не помогал.

Максу иногда хотелось крикнуть наступающим красноармейцам: «Кто же так в атаку идет?» Надо же короткими перебежками, пригибаясь, используя рельеф местности и естественные укрытия. Как учили на военных сборах. А лучше — подобраться ночью, в темноте, и ударить внезапно. Молча, без шума… Вырезать караульных, закидать гранатами пулеметные гнезда, захватить блиндажи. Вот как надо воевать!

Вот сейчас, например, идеальные условия для атаки. Туман местами такой, что даже протянутой руки не видно. Почему бы не ударить? Он бы сам именно так и поступил. На месте красных командиров, конечно…

Поэтому, кстати, он и вышел проверить позиции — не спят ли караульные, не слышно ли где подозрительно шума? А то действительно — нагрянут, закидают гранатами. Перебьют всех, и его в том числе. А погибать очень не хочется, особенно за Третий рейх.

Макс вздохнул и пошел на левый фланг, смотреть новобранцев. Не дай бог, уснут. Что-то больно тихо у них там, осветительные ракеты давно не взлетают. Хоть в тумане и пользы от них почти никакой, но хоть создают видимость бдительности. Как говорили «старые зайцы», солдат на войне должен спать одним глазом. А вторым — бдить…

Глава 4

Бой начался в восемь утра. Макс как раз успел позавтракать (опять дрянной эрзац-кофе и надоевшие бутерброды с маргарином), побриться (уже прилично и без чьей-либо помощи) и выслушать доклад Курта Загеля.

Фельдфебель доложил, что за ночь ничего существенного не произошло: русские спали, как медведи в берлогах, даже обычных тревожащих обстрелов не было. Видимо, тоже устали после многодневных боев и решили отдохнуть.

Макс усмехнулся: вряд ли это похоже на отдых, скорее — на скрытую подготовку к наступлению. Условия для этого уж очень хорошие: в немецких ротах — значительные потери, опытных солдат почти не осталось, а новобранцы — еще не обстрелянные. И русские не могут об этом не знать…

Долгие и упорные бои не прошли для вермахта даром — личный состав растаял, как снег. У людей накопилась усталость, появились безразличие, апатия, вялость. Из-за потерь служить приходилось фактически за двоих… Причем убыль возникала не только из-за боев, но и из-за обычных болезней, и особенно дизентерии. Воду для питья приходилось брать в болотистой речушке, и, как ее ни кипяти, но все равно какая-нибудь зараза да оставалась. Вот и не вылезали доблестные солдаты Рейха из нужников.

В наиболее сложных случаях приходится отправлять таких «засранцев» (по точному выражению Загеля) в госпиталь. Настроение у всех было хуже некуда, эмоции — почти на нуле, а тут еще промозглые туманы и муторные дожди. Все промокло — одежда, одеяло, плащ-палатка. Как ни сушись, а все равно в мокром как следует не выспишься. Да еще ожидание наступления…

Очень выматывало, действовало на нервы, некоторые срывались и начинали беспорядочно палить в сторону противника, тот открывал ответный огонь. Кончалось все это новыми убитыми и ранеными, и это еще больше осложняло ситуацию…

Поэтому, когда началась русская атака, Макс даже обрадовался — наконец кончилась неопределенность, можно действовать. Ждать и догонять — хуже некуда, это все знают.

Как положено, сначала был мощный артобстрел, затем в дело вступили знаменитые «сталинские орга́ны». Так немецкие солдаты называли русские «катюши». Действительно, заунывное, протяжное вытье очень напоминало звуки музыкального инструмента. Макс, кстати, однажды слышал, как играют на настоящем орга́не, когда их водили в кирху. Было это в Берлине, в восьмом классе, во время его первой поездки в Германию.

Тогда его и других ребят отправили на неделю в столицу Германии, в туристическую поездку. Макс впервые оказался за границей, да еще в Берлине, о котором им все уши прожужжала их училка Гертруда Карловна. Натуральная, между прочим, немка, дочка бывшего гэдээровского партийного функционера.

Ее отец еще во время войны перешел на сторону Красной Армии, добровольно сдался в плен под Москвой. Сказал, что является убежденным коммунистом, ярым противником Гитлера и не хочет воевать против русских товарищей. Карл Виллер активно участвовал в работе антифашистского комитета, а после войны стал одним из партаппаратчиков в новой Германии.

Еще в СССР он женился на русской девушке Татьяне, и его семья долго и счастливо жила в ГДР. Но потом что-то у них не заладилось, жена с дочкой вернулись домой. Но связь со своим бывшим мужем не потеряла, регулярно бывала в Дрездене, привозила хрустальные люстры и крайне модные тогда джинсы. Которые и продавала с большой выгодой своим друзьям и знакомым. На эти деньги, собственно говоря, семья и жила в СССР.

Гертруда, естественно, немецкий язык знала в совершенстве. После окончания пединститута пошла работать учительницей и стала успешно делать карьеру. В двадцать пять лет была уже завучем, и все пророчили ее в директоры. Но потом Гертруде сильно не повезло — мама попалась на спекуляции (сдал кто-то из своих), разразился скандал, слухи, естественно, дошли до учебного заведения. И ей пришлось уволиться…

Гертруда Карловна проработала несколько лет в районной библиотеке, пока все не стихло, а потом вернулась в школу. Но обычной учительницей… Долгие годы она упорно тянула педагогическую лямку и была страшно обижена на всех и вся, и особенно — на своих бывших учеников, многие из которых в постперестроечные времена смогли неплохо «подняться». Одни уехали за границу и устроились в хорошие фирмы, другие организовали свое дело и разбогатели… И все забыли о своей бывшей учительнице и никак ей не помогали. Гертруда Карловна вела весьма скромный образ жизни, существовала, по сути, на один оклад. А ведь она столько сил и таланта в них вложила, столько им дала!

К счастью, не все оказались такими неблагодарными, одна бывшая ученица помогла Гертруде Карловне попасть в престижную спецшколу. И та сразу ожила, воспряла духом. Стала вывозить учеников в Германию (тех, разумеется, кто смог оплатить поездку), организовала занятия в летнем языковом лагере, в общем, занялась педагогическим бизнесом. И уже на бедность не жаловалась. Благодаря ей многие ребята из спецшколы Макса (и он сам) попали в Германию и смогли напрактиковаться в дойче.

Берлин, кстати, Максу совсем не понравился: серый, скучный город с длинными, прямыми улицами. Все слишком правильное, скучное, расчерченное по линеечке, на прусский манер. Бездушно, рационально, зато с большими удобствами для жителей и туристов. Транспорт ходил по расписанию, по электричкам можно было сверять время. Станции метро, куда попадали прямо с улицы, без всяких длинных эскалаторов, были через каждые полкилометра, а то и чаще. По аллеям красивейшего Тиргатен-парка чинно гуляли молодые дамы с колясками. Почти как в кино.

Макса очень удивил Восточный Берлин — до сих пор в нем имелись проплешины, оставшиеся от войны. Никто их почему-то не застраивал — эти обширные пустыри и провалы между домами почти в самом центре города. Кажется, столько лет уже прошло, пора бы…

В общем, Максу немецкая столица не приглянулась, и если бы не Зоосад с его забавными животными и не Кудамм со сверкающими магазинами, полными самых модных товаров, то и смотреть бы было нечего. Даже костел с настоящим орга́ном Макса не особо заинтересовал. А музыка Баха показалась печальной и унылой, одни завывания. Единственная польза от поездки в Берлин заключалась в том, что он хорошо выучил дойче и потом не знал с ним проблем до самого конца школы.

В спецшколу, кстати, его устроила мама — она мечтала, чтобы сын получил гуманитарное образование. В английскую, очень престижную, попасть не удалось — все места оказались уже занятыми, а вот в немецкую его взяли без проблем. Максимка был умен и хорошо подготовлен — в шесть лет свободно читал, легко складывал и вычитал числа до ста, знал таблицу умножения. К изучению иностранных языков он особо не стремился, его больше интересовала техника, но раз мама сказала… Отец был не против — знание иностранного языка еще никому не помешало.

Особых талантов к лингвистике у Макса не обнаружилось — так, средние способности, но он был усидчив и аккуратен, а потому всегда числился среди хорошистов и отличников. Помогло в учебе и то, что Макс с детства привык доводить дело до конца, а его исполнительность и обязательность высоко ценились в школе. Эти качества ему, кстати, досталась от отца, большого педанта и аккуратиста.

Отец был инженером-конструктором и обожал технику, особенно самолеты (работал в одном из авиационных КБ). Он мог часами объяснять Максу, как устроен лайнер, что и как в нем работает. Мама, врач-терапевт, такому общению не мешала (мальчик все-таки), но втайне надеялась, что сын после окончания школы поступит в мединститут и станет хирургом. Или, по крайней мере, врачом-терапевтом, как она сама. Продолжит, так сказать, семейную традицию…

Отец на это скептически хмыкал — у мальчика явный интерес к технике, пусть идет в авиационный! Будет конструктором, инженером, разработчиком новых систем. Да и конкурс в технический вуз намного ниже, чем в медицинский.

Макс не хотел становиться ни инженером, ни врачом, его привлекало иное — живое общение с людьми, организация и управление. Поэтому, подумав, выбрал менеджмент — престижную и модную тогда профессию. Конкурс на соответствующий факультет был большой, но Макс напрягся и поступил — причем без всякого блата. И даже без репетиторов — сам все вызубрил и сдал. Пять лет честно отсидел на студенческой скамье, считался хорошистом, вовремя сдавал все экзамены и зачеты. В конце пятого курса написал неплохую дипломную работу и наконец получил заветный документ об образовании.

И пошел устраиваться на работу. Вот тут и выяснилось, что таких, как он, менагеров, пруд пруди. Точнее — как собак нерезаных. И все с дипломами. Часто даже с более крутыми, чем у него. Максу пришлось немало побегать, прежде чем устроился на первую работу. От помощи отца и матери он принципиально отказался — сам могу.

И смог — нашел, устроился. Проработал несколько месяцев, потом понял — надо валить, глухое место, перспектив никаких. Перешел в другую фирму, но через пару месяцев опять уволился — зарплата низковата.

Так прыгал с места на место несколько лет, пока наконец не нашел нынешнюю службу — менеджера по продажам в крупной компьютерной фирме. Работа чистая, престижная и главное — хорошо оплачиваемая. Макс добился уважения коллег и понимания со стороны начальства. Со временем надеялся занять место заместителя главного или даже открыть собственное дело. А почему нет? Опыт-то у него есть, и очень немалый…

* * *

Да, вздохнул Макс, все у него было: и красавица жена, и милая дочка, и дом полная чаша. Чего еще желать? И если бы не эти часы…

А сейчас сидит он в траншее, и его обстреливают свои же, русские. Через минут десять-пятнадцать доиграют на своих «орга́нах» и пойдут в атаку. С криком «ура» и винтовками наперевес. Вот тогда ему придется открывать огонь…

Артиллерия особого вреда его взводу не доставляла, снаряды рвались далеко позади, осколки в узкие, извилистые траншеи почти не залетали, но на нервы обстрелы действовали изрядно. Особенно пронзительные, изматывающие душу завывания «сталинских орга́нов».

Макс усмехнулся: надо же, называет родные «катюши» на немецкий манер. Дожили… Прав был все-таки классик — ко всему-то подлец человек привыкает, ко всему приспосабливается. Можно, наверное, приспособиться и к этой действительности. К немецкой форме, службе в вермахте и к войне со всеми ее опасностями… К гулкому грохоту взрывов, противному дрожанию земли, острым, горячим кусочкам металла, залетающим в окопы. А также к ощущению своей полной беспомощности перед огненной стеной, неумолимо надвигающейся спереди.

Верно говорят: худшие минуты — перед атакой, они тянутся вечно. Во время обстрела Макс обычно сидел рядом с фельдфебелем Загелем и курил. Неунывающий, разговорчивый Курт скрашивал ожидание своими байками. Его анекдоты и простые, незамысловатые шутки-прибаутки очень помогали расслабиться и на время забыть о предстоящем бое.

— Подходят как-то к фельдфебелю два солдата, — травил очередной анекдот Курт, — просятся в отпуск. Жениться, значит. Но один хочет уехать на две недели, а другой — на целый месяц. «Почему просишь на две недели больше?» — спрашивает фельдфебель у второго. «А мне еще найти невесту надо!» — отвечает тот.

Все смеются, в том числе и сам Макс. Юмор у Загеля был простой, армейский, но действовал хорошо, успокаивающе. И тема для разговоров после этого сразу находилась — дом, семья, отпуск. Все хотели вырваться из русского ада хотя бы на пару недель, побывать в Германии, но мало кого отпускали. Какой там отпуск, когда большевики прут! Вот и сидели в окопах, готовились к очередному бою…

Обстрел наконец закончился, Макс привстал, осторожно выглянул. Так, теперь жди наступления… Достал бинокль, посмотрел: так и есть, справа по полю медленно ползли пять «тридцатьчетверок», а за ними, пригнувшись, бежала пехота. «Хоть не в полный рост на сей раз, — подумал он с удовлетворением, — не лезут под пули. За танками больше шансов уцелеть…»

Макс убрал бинокль на место и приказал Курту Загелю: «Стрелки и пулеметчики — на позиции». Тот продублировал команду, солдаты заняли свои места. Готовили карабины, раскладывали гранаты, вставляли длинные ленты в пулеметы…

В обязанности Макса, к счастью, не входила борьба с танками, надо было лишь отсечь русскую пехоту. С «тридцатьчетверками» боролись полковые орудия, стоявшие позади роты. Они и должны остановить грозные русские машины, а потом помочь своим панцерам завершить разгром. Четыре Т-III спрятались за невысоким пологим холмом в паре километров от передовой. Ждали своего часа.

Ему надо было лишь пропустить русские танки через себя и отсечь пехоту наступающих, не дать подобраться к траншеям. И уж тем более не дать захватить и закрепиться. А то потом не выкуришь. Основной удар принимала на себя артиллерия, она уничтожала танки. Панцеры были в резерве и предназначались для контратаки.

Когда красноармейцы отходили, они и вступали в бой. Под их прикрытием вперед шли уже немецкие роты. Требовалось как можно быстрее добежать до траншей противника и захватить трофеи, желательно побольше. А потом сразу назад, пока русские не очухались и не организовали новое наступление. Вот так они и сражались — вперед-назад, как маятник.

Среди германских солдат весьма ценились советские ППШ, которые Макс по привычке называл автоматами. Пистолеты-пулеметы Шпагина были проще и надежнее, чем немецкие МР-38, и солдаты ими охотно пользовались. Даже уважительно называли ППШ «маленьким пулеметом», хотя и жаловались, что диск трудно и долго набивать. Зато патронов — целых семьдесят штук! Так же высоко ценились русские снайперские винтовки — за силу и точность, но попадались они крайне редко…

Макс вел наблюдение. Мины с противным чавканьем рвались перед его окопом, поднимая маленькие фонтанчики земли, к обстрелу подключилась и артиллерия. Тут же ответили немецкие орудия…

«Тридцатьчетверки» пошли зигзагами, стараясь уйти от плотного огня, красноармейцы залегли. Красно-черные взрывы вставали среди них все чаще и чаще. Взвод Макса вел плотный пулеметный обстрел, внося свой вклад в отражение атаки. Русские били по ним из танков. Звонкое уханье башенных орудий то и дело перекрывало резкий треск МР-38. Взрывы перепахивали позиции взводов. Немецкие солдаты пригибались и с проклятиями падали на дно окопов…

Макс следил, чтобы никто не поддался панике и не побежал. «Один за всех, все за одного» — этот девиз французских мушкетеров как нельзя лучше отражал отношения в роте. Да и во всем вермахте тоже. Солдаты и офицеры понимали — только вместе можно противостоять сильному и хорошо вооруженному противнику. Или все погибнут, или все победят.

Солдаты уважали своих командиров, понимали, что те честно получили свои погоны, прошли все ступени службы. Начинали рядовыми, сидели, как и они сами, в окопах, кормили вшей, мерзли, голодали. И лишь потом, послужив, проявив себя, заслужили офицерское звание. Макс был абсолютно уверен, что, если его ранят, его вынесут с поля боя и доставят в госпиталь. А не бросят умирать в грязной воронке…

Это немного радовало. Курт Загель однажды сказал, когда они устало курили после очередной атаки: «Я уважаю вас, герр лейтенант, потому что вижу, что вы из того же теста, что и я. Как все в нашем взводе… Пусть вы образованнее и умнее, но вы свой, солдат. И я буду драться за вас».

— Не боитесь быть убитым? — поинтересовался тогда Макс.

Каждый день в их взводе кто-то получал тяжелое ранение или погибал — активно действовали русские снайперы.

— Жизнь — сложная штука, — философски ответил Курт. — От судьбы никуда не денешься. Как бы ни старался… Чему быть, того не миновать.

Фатализм был присущ многим немецким солдатам. И еще, как заметил Макс, его подчиненные никогда не говорили о политике, зато часто и охотно ругали партийных бонз. «Они сидят там, в Берлине, в полной безопасности, — говорили они, — а мы гнием здесь, в окопах. И каждую минуту можем быть убиты. Разве эти жирные свиньи могут понять нас? Эти зажравшиеся партийные чиновники… Их сюда бы, к нам на передовую, пусть повоюют». Впрочем, все разговоры велись, как правило, перед очередной атакой. Чтобы немного отвлечься и расслабиться…

* * *

Русские танки разошлись веером и медленно наползали на немецкие траншеи. Макс прикинул — основной удар придется по соседнему взводу, где командовал оберфельдфебель Франц Фурбах.

Макс его хорошо знал — тот был приятелем Загеля и часто бывал у них. Оба они считались ветеранами, воевали с 1939 года, прошли французскую и польскую кампании, крепко держались друг друга. Загель и Фурбах любили покурить, поболтать за кружкой кофе, а то и выпить шнапса, если была такая возможность. Табак для трубок они получали из дома (оба — земляки, из Вестфалии) и предпочитали его любым немецким и даже французским сигаретам. Домашние посылки, а также письма, теплые вещи, шоколад и курево, получаемые на Рождество, были самыми ценными вещами на фронте. Разумеется, после еды, оружия и боеприпасов.

Макс тоже получил из дома два письма. Конечно, не он, а лейтенант Петер Штауф. От жены Эльзы и от матери. Макс со странным чувством прочитал оба послания. С одной стороны, ему было как-то неловко — ведь эти письма предназначались другому человеку, а с другой — этим другим человеком являлся он сам. Вот такой получился парадокс…

Мать Петера спрашивала, почему он давно не пишет, не случилось ли что. Она передавала приветы от родных и близких, в том числе от отца и сестры Инги. Та чрезвычайно гордилась своим старшим братом и мечтала после школы пойти учиться на медсестру. Чтобы потом служить на фронте, в госпитале. Инга, кстати, недавно стала командиром отряда…

«Значит, девушка на фотографии — это родная сестра Петера, Инга, — понял Макс. — Заканчивает сейчас школу и, естественно, состоит в Союзе немецких девушек. Тот же Гитлерюгенд, только женский». С одной фотографией вроде бы разобрались. Логично было предположить, что на второй запечатлены родители Петера.

Теперь Макс знал, как выглядят отец, мать и сестра лейтенанта Штауфа, что было уже неплохо. Не пройдет мимо, если что. Хотя все можно было списать на амнезию…

Отвечать им Макс не стал — не знал, что и как обычно пишет лейтенант Штауф, какие слова и выражения употребляет. Ведь письма родным и близким — это особые послания, очень личные. Если напишешь не так — родные сразу поймут, что это другой человек. И могут возникнуть вопросы…

По той же причине он не стал отвечать Эльзе — кто его знает, как обращался к ней Петер. Эльза спрашивала, не ранен ли он, не контужен ли, а также сообщала о Марте и ее успехах. О себе почти ничего не писала, лишь мельком упомянула, что у нее все в порядке. К письму был приложен небольшой рисунок, сделанный детской рукой — Марта постаралась. Кривоватый домик под лучистым солнцем, яблони в саду и мужчина в военной форме возле него. Очевидно, это он сам, Петер Штауф…

Обычные детские каракули, но они напомнили Максу о Марине и Машке. И опять он затосковал. Весь день ходил, как в воду опущенный, что заметили все. Курт Загель посоветовал послать домой фото в доказательство того, что с ним все хорошо, Макс воспользовался этим советом. За две марки сделал снимок у полкового фотографа и выслал Эльзе.

Чтобы не вызвать подозрений, адрес написал крупными печатными буквами, а на самой карточке красивым готическим шрифтом (учили в школе) тщательно вывел: «С любовью, твой Петер». Точно не ошибешься…

Вот только как бы послать весточку, хотя бы самую короткую, своей собственной жене, Маринке? Эта проблема оставалась неразрешимой.

«Хорошо, что не на меня прут, — подумал Макс, глядя на танки, — а то опять пришлось бы зарываться в землю по самые уши». И молить судьбу, чтобы его не засыпало, как в прошлый раз.

Такое с ним уже случалось: три дня назад одна «тридцатьчетверка» прорвалась на его позицию, но, вместо того чтобы быстро проскочить через траншею и рвануть дальше, вдруг развернулась и стала его утюжить. Макс едва успел рухнуть на дно и забиться в какую-то щель, его завалило тяжелыми пластами земли. К счастью, вовремя подоспели свои солдаты, откопали, помогли вылезти. Однако ощущение осталось крайне неприятное. Как будто заживо похоронили…

«Свои», — усмехнулся Макс… Немцы, в смысле. Которые, по идее, должны быть врагами. Он же русский, даже советский… Но за три недели, что он пробыл в окопах, многое в его сознании переменилось. Он уже не воспринимал немцев как врагов. Более того, многие стали ему почти друзьями — боевыми товарищами, камераденами. И спали, и ели они вместе, вместе отбивали атаки противника. А они, кстати, с каждым днем становились все упорнее и продолжительнее.

Вот как сейчас, например. Пять русских танков и не менее батальона пехоты, по самым скромным прикидкам, и все — на одну роту. Обер-лейтенант Отто Нейман находился позади его взвода, на своем КП, и руководил минометным огнем. Вся надежда оставалась на артиллерию и панцеры, спрятавшиеся за холмом.

Полковые 75-миллиметровые пушки, стоявшие за окопами, конечно, могли остановить русские танки, но лучше все-таки T-III и T-IV. Хотя «тридцатьчетверки» часто выигрывали в дуэли с ними — благодаря своей броне и скорости. А полковые орудия они уничтожали с ходу…

Так было и на этот раз. Танки успели довольно близко подойти к немецким позициям и даже поразили одно из орудий. Макс увидел в бинокль, как засуетилась артиллерийская прислуга, пытаясь поставить на колеса перевернутую пушку. Это удавалось с большим трудом — мешал сильный огонь «тридцатьчетверок». По ним вплотную били из танков…

Оставшаяся пушка вела судорожный огонь, посылала один снаряд за другим, но существенного вреда русским машинам не наносила. «Да, дела неважные, — подумал Макс, — еще пять минут, и от нашей доблестной артиллерии ничего не останется. А потом примутся за них». В роте было всего два орудия, и этого оказалось крайне мало. А «колотушки» против «тридцатьчетверок» вообще были малоэффективны.

Русские танки с ходу проскочили траншеи и подошли вплотную к артиллеристам. «Ну вот и все, — решил Макс, — сейчас раздавят гусеницами, сотрут их в мелкую пыль. А тех, кто не успеет убежать, расстреляют из пулеметов». К счастью (хотя какое оно счастье, если разобраться?), на пригорок быстро выкатил немецкий вездеход с 88-миллиметровой зениткой, «ахт-ахт». Орудия прозвали так за звук, издаваемый при стрельбе. Расчет с ходу отцепил пушку, развернул и навел на ближайший танк.

Эффект от стрельбы превзошел все ожидания: первым же выстрелом удалось перебить гусеницу машины. Та завертелась на месте, а затем резко сдала назад, попала в какую-то канаву и замерла. Экипаж успел покинуть ее за секунду до того, как в башню угодил второй снаряд. По броне побежали яркие змейки пламени, а затем изнутри повалил жирный, чадящий дым. Экипажу другой машины повезло меньше — попадание оказалось роковым. Раздался страшный взрыв, и башня отлетела в сторону. Вряд ли кто уцелел… Оставшиеся танки открыли по зенитке огонь. Та стояла практически на открытом месте и представляла собой отличную мишень.

Перестрелка оказалась недолгой — прямой выстрел угодил в цель. Зенитку и расчет сразу накрыло, во все стороны полетели обломки металла и куски человеческой плоти…

Макс с ужасом увидел, как в метре от него шлепнулась чья-то оторванная нога в солдатском сапоге. Земля тут же окрасилась кровью. Он невольно поежился и почувствовал во рту противный металлический вкус страха. Пересохло в горле, а язык прилип к небу. Как в каком-то ночном кошмаре… Но это была реальность, и от нее невозможно было никуда деться…

Зенитчики спасли роту от уничтожения: русские танки, потеряв две машины, отошли, за ними стала отступать и пехота. Настало время для немецкой контратаки. Макс вздохнул и стал ждать приказа «вперед». И попробуй его не выполнить…

Глава 5

Четыре панцера с крестами тяжело перевалились через немецкие окопы и начали ответное наступление. Прибежал с командного пункта обер-лейтенант Нейман, приказал — в атаку! Макс вздохнул, вытащил из кобуры «вальтер» и крикнул: «За мной!»

Первые сто метров он бежал пригнувшись, а потом распрямился — танки отогнали красноармейцев далеко назад, можно было не опасаться случайной пули. Но вот скоро опять вступит в бой русская артиллерия… Макс прибавил ходу: лучше не отрываться от своих танков, держаться прямо за ним. Все-таки прикрытие, так безопаснее…

Того же мнения придерживалось и большинство его солдат. Дружно бежали впереди лейтенанта, стараясь тоже не высовываться. Возглавлял атаку, как всегда, верный фельдфебель Загель. Макс подгонял своих подчиненных и смотрел, чтобы никто не отстал и не залег.

Бежать приходилось зигзагами — все поле было перепахано снарядами. От свежих воронок противно несло кислым, удушливым запахом, в старых стояли тухлые лужи. Там и сям валялись трупы, которые не успевали убрать, их тоже приходилось обегать. В крайнем случае — перепрыгивать. Некоторые тела раздулись от жары и воняли нестерпимо. Что поделаешь, обычный запах войны. Запах страха, крови, смерти и разложения. И еще гари — от подбитых танков…

Макс старался дышать через рот, но все равно его чуть не стошнило. Впереди завязался небольшой бой — его солдаты достигли передовой и вступили в схватку с противником. Громыхнули гранаты, защелкали пистолетные и винтовочные выстрелы. Отборный мат звучал вперемешку с немецкими ругательствами.

Макс сбавил ход — пусть разберутся сами, без него. Укрылся за разбитой «тридцатьчетверкой» и стал ждать, пока все кончится. Хватит с него личного участия в рукопашной…

К счастью, схватка была недолгой — русские отошли, немецкие солдаты заняли окопы. Макс добежал до них и спрыгнул вниз. И чуть было не споткнулся об убитого красноармейца. Молодого, светловолосого, лет двадцати, не больше. Мертвые глаза с удивлением и болью смотрели в ясное синее небо, а на губе запеклась капелька крови. Макс отвел взгляд и постарался не думать о том, что происходило здесь всего минуту назад.

Он не был храбрецом, наоборот, всегда, с самого раннего детства старался не ввязываться в драки. Не был заводилой, лидером, не стремился во всем первенствовать и вести за собой. Можно сказать, был трусоват. Он также не любил скандалов и выяснений отношений, предпочитая по возможности решать все мирным путем, без крика и драки. Был осмотрителен, осторожен, а потому, как правило, неплохо ладил с людьми и ни с кем не конфликтовал.

Что весьма помогло в работе, ведь главными для менеджера по продажам являлись хорошие отношения с клиентами. Коммуникабельность, покладистость, умение найти разумный компромисс — это помогало наладить контакт и быстро реализовать товар. Причем с приличной выгодой. За это его ценило начальство и даже ставило в пример остальным сотрудникам — вот как надо работать! Те ему завидовали и тихо ненавидели…

Эти же качества помогли ему выстроить правильные отношения с Маринкой. С ней у него не было конфликтов, лишь в самом начале брака, когда они только привыкали друг к другу и притирались, имели место быть некоторые недоразумения и шероховатости. Но Макс легко сгладил их. В спорах с женой он обычно уступал, сдавался, поднимал лапки кверху. Зато потом, поостыв, Маринка платила ему любовью и благодарностью. Особенно в постели.

Она, в отличие от него, была по натуре лидером, вожаком, человеком упрямым, своенравным. Очень любила показать себя и всегда стояла на своем. Иногда до тупой упертости… Максу приходилось это учитывать. Но он не страдал от таких отношений. Ему проще и легче было согласиться с Маринкой, чем спорить и ругаться. Ни к чему хорошему семейные конфликты не вели, и сиюминутная победа в спорах не стоила потрепанных нервов и испорченного настроения.

А с тещей отношения у него сложились отличные, причем сразу. Лидия Васильевна приняла его мгновенно и безоговорочно. Она не раз говорила Маринке, как ей повезло с мужем. «Максик просто золото, а не человек, — неустанно повторяла она, — заботливый, нежный, внимательный, умеет выслушать и понять. Это такая редкость среди современных молодых людей! К тому же почти не пьет, по бабам не бегает и деньги не ветер не бросает. Наоборот, все домой, все в норку». В спорах теща, как правило, вставала на его сторону, что весьма способствовало созданию крепких семейных отношений. Маринка любила проявлять характер, стремилась всегда и во всем доказать свою правоту, но мать ее сдерживала и сглаживала конфликты.

После рождения Машки Лидия Васильевна стала просто незаменимой для семьи — всегда могла помочь, посидеть и погулять с малышкой. Маринка не хотела надолго оставлять работу (вела рубрику в гламурном женском журнала), а потому часто просила мать побыть с дочкой. Та охотно соглашалась. В общем, в некотором смысле у них в семье была идиллия. Или почти что…

Тут, на фронте, от него требовались иные качества. Петер Штауф, как выяснилось, был храбрецом, отчаянным парнем и всегда первым несся в атаку. Это мешало Максу — он-то совсем не рвался в бой, не стремился подставлять свою голову под пули. Но следовало соответствовать образу и так же проявлять храбрость. Хотя бы для вида…

А у него во время очередной атаки внутри все сжималось и в буквальном смысле тряслись поджилки. Когда бежишь по открытому полю, а по тебе бьют из танковых орудий… Но что делать, приходилось старательно играть свою роль. Не скажешь же: «Извините, ребята, но я трус». Не поймут, мягко говоря…

Макс обычно первым вылезал из траншеи и подавал пример остальным, воодушевлял, так сказать, на бой. Но все это — стиснув зубы и зажмурив от страха глаза. Единственное, что он никогда не делал, — не участвовал в рукопашной. Первый опыт навсегда остался у него в памяти, и повторять его не хотелось. Макс притормаживал перед окопами противника, предоставляя право первыми ворваться в них своим подчиненным. И лишь потом появлялся среди победителей.

Так было и на этот раз. Бой закончился, солдаты выбили красноармейцев и теперь собирали трофейное оружие и боеприпасы — пригодятся. Санитары относили убитых и раненых в свои траншеи, а фельдфебель Загель наводил порядок. Все шло своим чередом.

— Господин лейтенант, что делать с мальчишкой? — обратился к нему унтер-офицер Хельфнер.

Немолодой унтер держал за шиворот парнишку лет четырнадцати-пятнадцати. Тот был сильно напуган и легко ранен — из разодранной щеки обильно текла кровь.

Мальчишка был одет в красноармейскую форму, явно слишком большую для него. «Скорее всего сын полка», — решил Макс.

— В блиндаже его обнаружил, — пояснил Хельфнер, — забился в самый угол и сидел там. Думал, наверное, не заметят. Куда его, к остальным пленным?

Макс посмотрел на паренька: тот был тощим, кожа да кости, если отправить в плен, точно не выживет. Макс знал, как обращаются в лагере с пленными красноармейцами — не кормят по несколько дней. А если и дают еду, то жидкую баланду из тухлых капустных листьев. О медицинской помощи и речи не было. Лишь через неделю тех, кто остался в живых, отправляли под конвоем в тыл. Что-то в душе Макса дрогнуло, и сердце его странно сжалось…

— Подождите, — сказал он, — я сам допрошу пленного.

Унтер кивнул — конечно. Он оставил мальчишку на попечение Макса, а сам побежал дальше — устанавливать пулеметы на случай русской контратаки. Макс отвел парнишку в одно из боковых ответвлений окопа, усадил на разбитый деревянный ящик и тихо спросил по-русски: «Как тебя зовут?» Мальчишка вздрогнул — очевидно, не ожидал услышать родную речь от немецкого офицера.

— Ваня… Белоусов… — так же тихо ответил он.

«Черт! — подумал Макс. — Не тот ли это Иван Белоусов, дед Маринки?» Он точно знал, что героический предок его жены пацаненком удрал на фронт и воевал как раз в здешних местах, де еще в это же время — летом 1942 года. Вряд ли это случайное совпадение… Но на всякий случай уточнил:

— Ты откуда родом, парень, из какой деревни?

— Здешний я, из Брошек. Недалеко тут…

«Так, все верно, тот самый Иван Белоусов, понял Макс. Что же с ним делать? В плен отправлять никак нельзя — наверняка погибнет. Значит, тогда и Маринка не родится? И он на ней не женится, и не появится дочь Машка?»

Макс верил, что всякие изменения в прошлом непременно влияют на будущее, поэтому боялся что-то сделать не так, что-то непоправимо изменить. По той же причине он старался вообще ни во что не вмешиваться — пусть все идет так, как положено. Война продлится четыре года и закончится в Берлине, Советский Союз обязательно победит. Третий рейх падет в мае 1945-го, безоговорочную капитуляцию подпишет гросс-адмирал Карл Дёниц. Все правильно.

А тут такое дело! Событие было напрямую связано с его собственной судьбой. Макс привстал, осторожно оглянулся: солдаты занимались своими делами — кто-то проверял трофейное оружие, кто-то собирал боеприпасы, кто-то курил или делился впечатлениями от недавней атаки. Удобный момент. Макс приказал мальчишке: «Иди за мной!»

— Дяденька, не убивайте меня! — захныкал паренек, размазывая грязной ладошкой слезы по щекам.

— Не убью, — встряхнул его, чтобы привести в чувство, Макс, — наоборот, отпущу. Скажи нашим… В смысле, своим…

Что он мог передать? Что вермахт подтягивает резервы и скоро начнет большое наступление на Сталинград и на Северный Кавказ? Или что через полгода у немцев появятся новые танки — «тигр» и «пантера»? И что не стоит верить союзникам и их обещанию по поводу Второго фронта, который откроют лишь в 1944 году? Так ведь примут за попытку дезинформации. Причем не очень умелой…

Кто ему поверит, немецкому офицеру? Нет, уж лучше ничего никому не говорить. Макс отвел Ваню подальше, выбрал удобный момент, подсадил и помог вылезти их окопа. «Ползи, — приказал он, — быстро!» Тот кивнул и заскользил по земле. И вскоре скрылся из вида. Макс облегченно вздохнул — кажется, никто не заметил.

Затем вернулся во взвод и начал отдавать привычные команды. Унтер-офицер Хельфнер заметил, что он пришел без пленного, но ничего не сказал и ни о чем не спросил, лишь как бы невзначай обронил: «У меня тоже есть сын, Эмиль. Ему всего семнадцать лет, но он уже хочет на войну. Собирается поступать в танковое училище, рвется на фронт, дурачок. Я же считаю, что дети не должны воевать, это не их дело. Так ведь, господин лейтенант?»

Макс ответил — конечно, так. Хельфнер удовлетворенно кивнул и отошел в сторону. У него были свои дела…

* * *

На следующий день Макса неожиданно вызвал к себе командир батальона майор Хопман. Курьер на мотоцикле с коляской передал приказ и отвез его в село Покровское. Штаб батальона располагался в большой деревенской избе, в которой до войны, скорее всего, был сельсовет. Макс с Маринкой заезжали как-то сюда и даже ходили в местную церковь. В своем времени, конечно…

Храм в Покровском был большой, каменный, очень красивый. И пользовался особой популярностью среди местных жителей. Алтарная икона Покрова Божьей Матери, по слухам, помогала женщинам в семейных делах. Многие верили, что если искренне помолиться и попросить Богородицу, то она окажет любую помощь. Вот Маринка и захотела побывать в этом храме. Она не была верующей (как, впрочем, и сам Максим), но в церковь регулярно ходила и положенные обряды соблюдала.

Маринка решила попросить у чудесной иконы помощи — Машке предстояла сложная операция, и она очень волновалась. К счастью, тогда удалось обойтись без хирургического вмешательства, дочка поправилась. Маринка на радостях еще раз ездила в церковь и искренне благодарила Богородицу. Сейчас, в 1942 году, храм, разумеется, не действовал — до оккупации в нем располагался какой-то колхозный склад, а немцы устроили в здании полевой лазарет.

Макс вошел в штаб и, как положено, отдал честь майору. Немолодой, седоватый, подтянутый Хопман являл собой пример настоящего прусского офицера, причем старой закалки. Он вырос в Восточной Пруссии и начал карьеру еще в Первую мировую. Сражался на Восточном фронте и прошел все ступени — от рядового до лейтенанта. Был дважды ранен и дважды же награжден за храбрость Железным крестом. Но после войны его, как и многих других офицеров, отправили в отставку.

Хопман сильно тосковал по армии, долго не мог найти себе место, пока наконец не устроился управляющим в большое поместье. Быстро навел там порядок, установил почти военную дисциплину, и владелец латифундии был им очень доволен. Чего не скажешь о местных крестьянах — те возненавидели «проклятого пруссака». В конце концов после нескольких стычек ему пришлось уйти, и майор опять затосковал. Но тут, к счастью, началось формирование новой армии и о Хопмане вспомнили.

Вместо позорного Рейхсвера шло создание вермахта, и бывший лейтенант вновь оказался при деле. Хопман был счастлив — снова оказался в привычной и любимой армейской среде. В новых войсках он довольно быстро сделал карьеру — уже во время французской кампании был майором, командиром батальона. Все прочили его в оберсты и командиры полка, но как-то на офицерской пьянке майор нелестно отозвался об умственных и полководческих способностях фюрера, что весьма пагубно повлияло на его дальнейшее продвижение по службе.

Сказано было примерно следующее: «Гитлер будет просто идиотом, если начнет войну с русскими. Я хорошо знаю их, четыре года сражался на Восточном фронте. Могу с полной ответственностью заявить — победить Россию нельзя. Конечно, шавка может укусить слона, но загрызть — никогда».

Разговор происходил во время грандиозной пьянки по случаю победы над Францией, все нажрались до поросячьего визга, но кто-то относительно трезвый запомнил и донес наверх. Неосторожное высказывание майора странным образом достигло ушей фюрера, и тот пришел в ярость. Особенно его возмутило сравнение с шавкой.

Гитлер потребовал немедленного увольнения Хопмана, причем с позором, но начальство было другого мнения — не хотело терять способного боевого офицера. Тем более в преддверии новых кампаний… Кое-как удалось замять скандал и отстоять не слишком осторожного в высказываниях офицера. Да и, прямо скажем, многие в штабе разделяли точку зрения майора по поводу полководческих способностей Гитлера…

В общем, Хомпан остался на службе, но его карьере пришел конец. Он храбро сражался в Польше, его батальон первым вошел в Варшаву, но опального майора больше не повышали и не награждали. Когда же Германия напала на Советский Союз, то злопамятный фюрер лично проследил, чтобы болтливого офицера немедленно отправили на Восточный фронт. Пусть воюет там, где был когда-то. Раз так хорошо знает русских…

Хопман безвылазно торчал на фронте — ему не разрешалось даже выезжать из части. А вдруг снова напьется и брякнет что-нибудь не то? Выпить же майор, прямо скажем, любил. Он искренне считал, что крепкие спиртные напитки, и в особенности русская водка, укрепляют характер офицера и делают его тверже. К водке, кстати, он пристрастился еще в Первую мировую и предпочитал ее всем напиткам, даже традиционному шнапсу.

Майор мог спокойно уговорить целую бутылку «беленькой» за вечер (чем не раз приводил в изумление собутыльников), но при этом оставаться относительно трезвым и на ногах. А на следующий день он как ни в чем не бывало командовал солдатами. Сослуживцы в шутку звали его «железной башкой» — потому что у него практически никогда не болела голова с похмелья. Вот такой был майор Хопман…

* * *

— А, наш герой! — радостно приветствовал он Макса и церемонно представил его какому-то штатскому. Шпаку, по-нашему, по-армейски…

Гостем оказался корреспондент берлинской газеты «Дойче альгемайне цайтунг» Гейнц Битнер, у которого имелось чрезвычайно важное задание — написать о молодом офицере, недавно совершившем на Восточном фронте подвиг. Битнер прилетел из самого Берлина и обладал большими полномочиями, а армейское начальство обязано было ему всячески помогать. За этой командировкой стоял сам Геббельс — он что-то задумал по поводу очередной пропагандистской кампании…

Из штаба армии корреспондента немедленно направили к Хопману — рассчитывали, что тот как следует напоит заезжего шпака и наврет ему с три короба. Уж что-что, а говорить майор умел. Более чем отлично…

Однако Хопман на сей раз оказался не в настроении и решил переложить эту почетную обязанность на кого-то другого. Подумал и вспомнил о лейтенанте Петере Штауфе, буквально на днях совершившем героический поступок. Спасти от русского великана фельдфебеля — чем вам не подвиг?

К тому же Штауф являл собой образец настоящего германского офицера — мужественный, исполнительный, аккуратный. Уже год как доблестно сражается с большевиками и имеет знаки отличия. Гордость полка, пример для молодых офицеров и вообще — чистокровный немец, ариец, убежденный сторонник национал-социализма. Блондин, высокий и стройный, с правильными чертами лица, на фотографиях получится очень хорошо. А это также важно. Читатели должны видеть гордость своей армии, а особенно — читательницы.

Хопман вызвал Макса в штаб, представил корреспонденту и вкратце объяснил задачу — рассказать о подвиге. И затем оставил их наедине. Битнер достал фотоаппарат, безотказную «лейку», и сделал несколько снимков. В полный рост, отдельно — портрет, а также постановочно — на фоне сгоревшего русского танка. И начал расспрашивать.

Макс все рассказал, опустив, разумеется, подробности. Например, о своей растерянности и страхе. Зато упомянул о тяжелой контузии и амнезии — на всякий случай, если Битнер вдруг решит задавать какие-нибудь неудобные вопросы. Поведал о быте простого немецкого офицера и трудностях жизни на передовой. В общем, наговорил на пять с лишним блокнотных листов. На этом они и расстались. Битнер улетел в Берлин — писать статью, а Макс собрался обратно в роту.

Но Хопман пригласил его отобедать — суп, картошка с мясом и кофе. Накормил от пуза и предложил выпить водки. Макс от алкоголя благоразумно отказался, сославшись на разные дела, которые предстояло еще сделать. Майор одобрительно кивнул:

— Правильно, авторитет в армии — главное, он достигается личным примером. У иного засранца на плечах офицерские погоны, а присмотришься — дерьмо дерьмом. Настоящая штабная сволочь…

Хопман говорил так про всех, кто не был на передовой. Штабных офицеров он презрительно называл «тыловыми крысами» и замечал, что, будь его воля, погнал бы всю эту сволочь в атаку. Тогда немецкая армия взяла бы Москву еще осенью, а не торчала бы сейчас под каким-то Гжатском. И его солдаты не кормили бы русских вшей в окопах…

Майор пил и рассуждал о войне. Он, похоже, никого не боялся. В том числе и доносчиков. «А что мне они сделают? — самодовольно ухмыльнулся он, когда Макс на всякий случай напомнил об осторожности — и у стен есть уши. — Дальше передовой не пошлют, меньше взвода не дадут. А я и так на самом краю ада…»

В конце обеда Макс как бы невзначай спросил:

— Как вы думаете, герр майор, война скоро кончится? А то моя жена сильно соскучилась…

— Мы не можем остановить войну, — пожал плечами Хопман, — от нас это не зависит. Это дело политиков, а у них, похоже, иные планы. Так что мы, судя по всему, увязли здесь крепко…

Он обращался к Максу (вернее, к Петру Штауфу) на «ты», выказывая тем самым особое расположение. И был весьма откровенен с ним…

«Что ж, это неплохо, — решил Макс, — по крайней мере, будет к кому-то обратиться, если понадобится помощь. И рассказать обо всем, если уж совсем невмоготу станет. И не страшно, если майор все же решит кому-то доложить о странных словах лейтенанта Штауфа. Кто же ему поверит — он же алкоголик, все знают. Да и сам давно под подозрением…»

* * *

Макс вернулся во взвод и забыл о берлинском корреспонденте. Но, как выяснилось, зря. Через четыре дня его снова вызвали в штаб батальона, где улыбающийся Хопман показал ему свежий номер газеты «Дойче альгемайне цайтунг».

На первой полосе под заголовком «Простой герой Рейха» красовался портрет Макса — то есть, конечно, Петера Штауфа. Статья занимала три столбца на первой странице и еще столько же на второй. Ее сопровождали две фотографии — лейтенант Петер Штауф в полный рост и на фоне сгоревшего русского танка.

— Смотри, что этот говнюк про тебя написал, — усмехнулся майор. — Как расхвалил! Мне даже завидно стало…

Статья оказалась довольно яркой и насквозь ура-патриотичной. Битнер в красках описал подвиг Петера Штауфа, убившего в бою десять красноармейцев (откуда такие сведения?) и спасшего жизнь фельдфебеля Загеля (почти правда). Он получил тяжелую контузию, но вернулся в строй, потому что понимал, что его солдатам без него придется трудно… Для Петера Штауфа долг перед Рейхом и фюрером — превыше всего, превыше даже семьи (а это, позвольте, откуда взялось, о семье же они даже не говорили?)…

В общем, клюква получилась развесистая, сочная. В конце Битнер подчеркивал, что такие офицеры, как Штауф, — гордость Германии, ее лучшие сыны, и все должны гордиться ими. Возможно, прозрачно намекал Битнер, что лейтенант скоро получит высокую награду…

Макс знал, что Хопман подал рапорт о представлении его к Железному кресту, но решение пока не было принято. Где-то там, наверху, еще размышляли. Макс перечитал статью и пожал плечами — ничего, нормально, обычный журналистский треп. Хотя ему, если честно, было очень приятно — слава, что ни говори, сладкая штука. Потом он вернулся в роту, к своим каждодневным обязанностям.

Но через два дня его снова вызвали в штаб, но теперь уже полка. Вот тут Макс по-настоящему удивился — такого еще с ним не бывало. Хопман решил также поехать с ним — для поддержки.

Командир полка, оберст Герман фон Беловиц, принял их и объявил, что за храбрость, стойкость и героизм, проявленные в борьбе с большевиками, лейтенант Петер Штауф удостаивается высокой награды — Железного креста. И, что самое приятное и важное, вручит его лично Адольф Гитлер.

Как выяснилось, броская статья была частью плана доктора Геббельса — провести мощную патриотическую акцию под названием День героя. Через неделю в торжественной обстановке фюрер наградит наиболее отличившихся молодых офицеров вермахта. Произойдет это в самой Рейхсканцелярии, в присутствии генералов, чиновников и высших партийных бонз.

Разумеется, все германские газеты осветят это важное патриотическое мероприятие. О награжденных снимут фильм, чтобы потом показывать во всех частях и соединениях. В качестве примера для подражания. Потому Петера Штауфа срочно вызывают в Берлин — на церемонию…

Хопману приказали проследить, чтобы все документы были подготовлены и оформлены. Ему также вменили в обязанность обеспечить лейтенанта Штауфа новой формой. Негоже герою Рейха красоваться перед фюрером и гостями, среди которых, несомненно, будут дамы, иностранные дипломаты и журналисты, в старом, потертом и кое-где заплатанном кителе. И тем более — в стоптанных, разбитых сапогах, давно потерявших свой вид. Нет, пусть ему выдадут новую форму, с иголочки.

После награждения лейтенанту Штауфу предоставят небольшой отпуск — на лечение и восстановление. Скорее всего на месяц, не считая, разумеется, дороги туда и обратно. Месяц с семьей, вдали от фронта… Ему выдадут некоторую сумму в рейхсмарках — в качестве наградных. Вполне хватит, чтобы отдохнуть самому и купить жене и дочери подарки. Пусть тоже порадуются…

Макс был весьма удивлен, но старался не показывать свои чувства. Кто знает, как следует себя вести в подобных ситуациях, опыта-то никакого…

— Лейтенант, вы, кажется, не очень-то и рады? — поднял брови Герман фон Беловиц.

— Что вы, господин полковник, очень, — четко ответил Макс. — Только я думал, что сейчас не время для отпусков. Большевики каждый день наступают, и ребятам без меня придется очень трудно. Может, провести награждение прямо здесь, в полку?

— Вы что, не поняли? — рассердился оберст. — Намечается большая пропагандистская акция. Доктор Геббельс хочет показать, что его чиновники не зря едят хлеб, а он не зря получает большое жалованье. Рейхсминистр выбрал вас и еще нескольких молодых офицеров в качестве плакатных героев. Для примера и подражания. Чтобы поднять дух солдат, внушить им уверенность в победе, вдохновить на подвиги… И прочая чушь, что говорят в подобных случаях. Собственно, День героя задуман как агитация для молодежи. Вы станете примером для юношей и девушек, идеалом, к которому они должны стремиться. Надо сказать, что выбор доктора Геббельса оказался весьма удачен, вы отлично подходите: и внешностью, и биографией, и военной карьерой. У вас все просто образцово-идеально. К тому же вы честно заслужили свой Железный крест. Все в один голос утверждают, что лейтенант Штауф действительно спас фельдфебеля Загеля. Так что я искренне рад за вас: вы получите награду и месяц отдыха. Конечно, вам придется ездить, выступать перед молодежью, но, надеюсь, это не слишком вас утомит. Нередко на подобные собрания приходят девушки, и они любят героев. Вы окажетесь в весьма приятном обществе…

— Я женатый человек, — скромно потупил глаза Макс.

— Ерунда, — отмахнулся фон Беловиц, — я не говорю, что вы должны переспать с каждой, это, конечно, глупости, но оказать чуточку внимания, улыбнуться лишний раз, пожать руку… Вас от этого не убудет, а им будет приятно. В конце концов, наши девушки и женщины много сделали и делают для победы. Так что постарайтесь, лейтенант Штауф. Вам ясно?

— Так точно, господин полковник, ясно! — рявкнул Макс.

— Вот и отлично, — закончил фон Беловиц, — готовьтесь к отъезду. Сдавайте дела во взводе заместителю и получайте новую форму… Можете идти.

Макс отсалютовал, развернулся и покинул штаб полка. Его сопровождал донельзя удивленный, но весьма довольный майор Хопман. Как же, это честь для всего его батальона!

Глава 6

«Красивая все-таки у фрицев форма, — думал Макс, оглядывая себя в большое зеркало. Новенький мундир сидел на нем, как влитой. Черные сапоги блестели, словно зеркало, а фуражка придавала лицу мужественность и решительность. Настоящий боевой офицер, красавец!

Макс еще немного полюбовался на себя, потом кивнул «ротной мамочке», гауптфельдфебелю Дитеру Бергу: спасибо, все отлично. «Шписс» довольно улыбнулся — выполнил задание господина майора на «отлично», приодел господина лейтенанта, подобрал форму тютелька в тютельку, даже ничего ушивать и укорачивать не надо. Теперь не стыдно показаться самому фюреру. И то правда — герой должен и выглядеть по-геройски.

— Вам надо оформить проездные документы в штабе, — напомнил Берг. — Я все подготовил, пойдемте.

Они вышли со склада и направились к зданию бывшего сельсовета. Майор Хопман уже ждал их. Он отпустил «ротную мамочку» и еще раз придирчиво осмотрел Макса. Отлично — представительно и даже немного щегольски.

Впрочем, по замечанию того же «шписса», у Макса никогда не должно быть проблем с формой — его фигура была стандартной и точно подходила под соответствующий размер. Точнее, размер подходил под фигуру. Берг озаботился еще и тем, чтобы выдать Максу новый комплект нижнего белья, две пары носков и прочие необходимые мелочи. А также посоветовал купить хороший одеколон — чтобы приятно пахнуть после бритья. «У женщин очень тонкое обаяние, — заметил он, — а боевые офицеры, особенно после фронта, не всегда благоухают розами…»

Макс согласно кивнул и решил последовать его совету. Тем более что «шписс» знал, что говорит. Он был опытным солдатом и провел на фронте уже три года — служил с французской кампании. Свою должность Дитер Берг получил год назад и весьма прилежно выполнял обязанности «ротной мамочки». Он был настоящим «длинным носом», лез буквально во все дыры, вникал во все подробности. А дел у него было много, и все важные. Берг аккуратно заполнял ротные бумаги, получал из штаба и просматривал списки прибывших и убывших, пересылал приказы и отчеты, сообщал семьям погибших о последних минутах их родных и близких, раздавал письма, следил за следованием отпусков и т. д. и т. п. А также знал всё и обо всем.

Ну, и конечно, он обеспечивал роту всем необходимым — чтобы солдаты и господа офицеры ни в чем не нуждались. Насколько, разумеется, это было возможно в фронтовых условиях. Дитер, пожалуй, был самым полезным человеком в роте, и без него жизнь личного состава стала бы гораздо тяжелее. Кроме того, в случае необходимости он мог заменить командира, возглавить один из взводов. Просто незаменимый человек!

Макс получил от «шписса» продукты на дорогу (мясные консервы, сардины, шпик, копченая колбаса хлеб, маргарин и мармелад), а от батальонного казначея — сто марок на проезд. Как ему уже было известно, это неплохая сумма, на которую можно купить что-то приличное. Не являться же домой с пустыми руками! Макс по совету полковника решил приобрести для Эльзы и Марты подарки. По словам того же Берга, лучше всего это было сделать в Варшаве.

Максу предстояло добраться на машине до Смоленска и уже оттуда ехать поездом до Польши. В Варшаве же была пересадка на берлинский экспресс, который обычно отправлялся вечером, вот так и получилось немного свободного времени. Можно было прогуляться по городу и что-нибудь приобрести.

Берг рекомендовал посетить исторический центр Варшавы и район Краковское предместье, где находились многочисленные маленькие магазинчики и лавки. В крайнем случае, если ничего подходящего он не найдет, можно зайти на центральный рынок. Там у спекулянтов было все, причем по весьма доступным ценам. Можно даже не тратить ценные рейхсмарки — обменять часть продуктов и сигареты. Поляки охотно их покупают и меняют. Но на рынке следовало опасаться военных патрулей — те регулярно устраивали облавы, искали подпольщиков. С ними лучше не связываться, не зря же их называют «цепными псами».

Майор Хопман довез Макса до Вязьмы (машину дал сам полковник фон Беловиц), а дальше Макс добрался до Смоленска на грузовике. Его посадили в кабину санитарного фургона с ранеными, и он с относительным комфортом доехал до города.

Военный Смоленск произвел на него тягостное впечатление — от многих домов остались одни головешки, здания зияли провалами окон, вместо городских кварталов — кучи щебня и битые кирпичи, площади и улицы заросли травой и бурьяном… Но все же чувствовалось, что это крупный военный узел. Город был буквально наводнен солдатами и офицерами вермахта, и Максу приходилось чуть ли не через каждые пять шагов отдавать честь или отвечать на приветствие.

На вокзале он прождал около четырех часов (бо́льшую часть времени проведя, разумеется, в буфете, где имелся неплохой чай и даже домашние пирожки) и уже ночью, в темноте, сел на поезд, идущий в Варшаву. В купе вместе с ним оказалось еще три человека — два военных чиновника из штаба 9-й армии и гауптман Гельмут Хассель из 3-й танковой. Все также ехали в Берлин. Максу как молодому (и по возрасту, и по званию) досталась левая верхняя полка — против хода.

* * *

Вагон был старый, советский — узкие, неудобные проходы, деревянные койки, все скрипело и трещало, того гляди — развалится. С непривычки Макс все никак не мог устроиться на своем жестком ложе — привык ездить в более комфортных условиях. Вертелся и так и сяк… Его мучения прервал гауптман Хассель — предложил вместе выпить и закусить. Макс согласился — самому уже давно хотелось что-нибудь проглотить.

К ним тут же присоединились и остальные попутчики — майор-казначей Зикманн и его помощник, обер-лейтанант Шульц. Постелили на маленьком откидном столике газету, достали закуску, выпивку. У штабных, как заметил Макс, еда была более богатой, чем у него с гауптманом. Имелась в наличии копченая свинина, консервированное мясо и очень хорошая финская колбаса. Как положено, первый тост был за победу, затем выпили за фюрера и за успехи вермахта.

Макс только делал вид, что пьет, а сам лишь едва пригублял. Во-первых, не любил шнапс (сильно напоминает обычный российский самогон), а во-вторых, не хотел пить за фюрера, вермахт и его успехи. Но отказаться, естественно, не мог, вот и приходилось хитрить. После третьей рюмки начались обычные армейские разговоры. Беседа, само собой, крутилась вокруг недавно начавшегося наступления германских войск на юге России.

— Гитлер правильно сделал, что отдал приказ идти на Сталинград и Кавказ, — рассуждал захмелевший майор. — Если их захватить, то можно отрезать большевиков от нефти, и они тогда скоро потерпят поражение. Это стратегически важное и верное решение…

— Точно, — вторил ему обер-лейтенант. — Сталинград — ключ к нашей победе. И в России, и вообще на Востоке. Если возьмем Сталинград — то конец кампании, можно по домам.

— Почему это? — иронически спросил гауптман Хассель. — Прошлой зимой, помнится, фюрер утверждал, что война закончится, как только мы возьмем Москву…

Он, похоже, лучше представлял ситуацию на фронтах. Судя по нашивкам и двум Железным крестам, Хассель успел изрядно повоевать, да и выглядел вполне по-боевому — без лишнего лоска, зато со свежим багровым шрамом через всю левую щеку.

— Очень просто! — махнул рукой майор. — Кавказ — это нефть, ее в основном добывают в Баку. Ну, и еще немного в Грозном. А затем по Волге баржами переправляют на перерабатывающие заводы в центре России. Возьмем Сталинград, перекроем Волгу — и поставки прекратятся. А без топлива русские танки — не более чем груда мертвого металла То же самое — другая техника: самоходки, грузовики, тягачи… А русская авиация без бензина — лишь мишень для нашего доблестного Люфтваффе.

— Так-то оно так, — задумчиво заметил Хассель, — только большевики тоже не дураки, всё понимают и будут драться за Сталинград упорно, до последнего. Тем более что этот город носит имя их вождя, Сталина, а это многое значит. Когда надо, русские умеют воевать, стоят насмерть, их ничем не возьмешь. Если не верите, спросите у лейтенанта. Он только что с передовой, наверняка знает, что такое русский фанатизм…

Хассель кивнул в сторону Макса. Гауптман вначале с некоторым недоверием отнесся к нему — очевидно, из-за щегольского вида, новенького мундира и начищенных до блеска сапог. Принял, наверное, за «штабную сволочь» — по образному выражению майора Хопмана. Но, когда увидел, что у лейтенанта уже две нашивки за ранение, то переменил свое мнение. После небольшой беседы (где, когда воевал?) он общался с Максом уже вполне по-дружески. К тому же выяснилось, что гауптман слышал о подвиге лейтенанта Штауфа и даже читал статью в газете.

Хассель сражался севернее Гжатска, сравнительно недалеко от полка Макса. Его 20-я танковая дивизия вела тяжелые бои на самом сложном участке обороны. Гауптмана отпустили на неделю домой после тяжелого ранения в одной из контратак.

* * *

Макс включился в разговор и поведал пару историй из своей недолгой военной жизни — когда русские проявляли невиданное упорство. Штабного майора это, впрочем, не убедило:

— Подумаешь, бились до последнего! Они боятся своих комиссаров, вот и воюют, чтобы не быть расстрелянными своими же. А могли бы просто сдаться и спасти свои жизни… Но я убежден — Красная Армия без топлива долго не протянет. Генерал-полковник Модель как-то заметил: «У русских слабая пехота, они не идут в атаку без поддержки танков. А при обороне не могут противостоять нашим панцерам — сразу паникуют и бегут». Это верно, я много раз слышал об этом. Война — это прежде всего горючее, не будет его, не будет и русских танков…

— Хорошо бы так, — пробурчал Хассель. — А то один из них недавно уничтожил мою машину. А мне досталась эта отметина на лице.

Хассель показал на свой шрам. Грубый багрово-красный рубец пересекал всю его левую щеку. Понятно было, что заживет шрам не скоро, а след останется на всю жизнь.

— Снаряд пробил башню, — начал рассказывать Хассель, — и мне осколком разворотило полщеки. Но, считай, еще повезло — успел выскочить из машины, а вот все ребята сгорели. Отличные были солдаты, умелые, храбрые… Мы атаковали русские позиции, а три «тридцатьчетверки» вылетели нам навстречу, лоб в лоб. Ни увернуться, ни уйти. Тогда я и понял, что такое настоящий фанатизм. Русские таранили нас и горели вместе с нами… Нет, не хотел бы я снова попасть в такую передрягу. Еще бы немного — и от нашего батальона ничего не осталось. И столько людей погибло!

— Значит, вы должны понимать всю гениальность замысла фюрера, — продолжал майор, — без топлива русские нам не будут страшны. Кроме того, есть еще одна важная причина, почему обязательно надо взять Кавказ: через него Сталин получает помощь от союзников. Американская и английская техника поступает в Иран и оттуда через Закавказье идет прямо на фронт. Это новенькие самолеты, танки, бронемашины, тягачи… Не говоря уже о стратегических материалах — стали, каучуке, взрывчатке, алюминии и всем прочем. Добавьте сюда грузовики, станки, паровозы, вагоны, рельсы — и вы поймете, какое значение имеет Кавказ для России. Правильно говорил генерал Гудериан — это война моторов. И победит в ней тот, у кого они окажутся мощнее и в большем количестве. А к ним нужно горючее и запчасти. Вот поэтому взятие Кавказа имеет решающее значение, а Сталинград — ключ к окончательной победе…

— Может, и так, — согласился Хассель, — только у русских и помимо ленд-лизовской техники найдется чем воевать. Взять хотя бы те же «ратш-бумы» или их ужасные «раты». Тоже весьма опасное оружие…

«Ратш-бумами», как уже было известно Максу, в вермахте называли советские 76-миллиметровые орудия — за особый звук, издаваемый при выстреле, а «ратами» — штурмовики Ил-2 за их невероятную живучесть и неучтожимость. Сбить защищенные броней «летающие танки» было невероятно трудно, хотя действовали они на крайне низкой высоте, буквально над самыми головами немцев.

«Илы» доставляли германским войскам немало хлопот — поливали из пушек и пулеметов немецкие траншеи, уничтожали артиллерийские позиции и технику. Штурмовики не боялись почти никого, кроме, разумеется, юрких и быстрых «мессершмиттов». Только те могли противостоять им. Немецкие Ме-109, красивые и стремительные, как рассерженные осы, налетали на «Илы» и заставляли их отступать. И тогда немецкие солдаты получали небольшую передышку…

* * *

Пьянка закончилась далеко за полночь. Штабной майор и обер-лейтенант наконец уснули, Макс с Хасселем вышли в тамбур покурить. А заодно подышать свежим воздухом — в купе было душно.

Окно, несмотря на жару, было плотно закрыто — боялись привлечь светом партизан. Говорили, что русские часто нападали на проходившие поезда: сначала взрывали железнодорожное полотно, а потом расстреливали из пулеметов вагоны. Из-за чего приходилось соблюдать светомаскировку.

Макс и гауптман стояли в полутемном тамбуре. Хассель долго мял в руках сигарету, а потом спросил: «Петер, ты веришь, что война может закончиться в этом году?»

Во время застолья они как-то незаметно перешли на «ты».

— Нет, — отрицательно покачал головой Макс, — не закончится, знаю.

— И я тоже в это не верю, — согласился гауптман. — В Берлине полагают, что достаточно взять еще два-три города, Сталинград и Кавказ — и все, долгожданная победа! Но даже со взятием Москвы ничего не изменилось бы! Русские упорны и фанатичны, они будут драться за Уральскими горами и в Сибири. Если мы туда, конечно, дойдем. Кстати, я никому не рассказывал, но меня спасла одна русская девушка…

Хассель сделал несколько нервных затяжек и стал рассказывать:

— Когда я выбрался из горящего танка, то вокруг был настоящий ад. Наши стреляют, русские тоже… А у меня сильное рассечение щеки, кровь заливает лицо. И остановить ее нечем — медикаменты и бинты осталась в танке. Залез я в какую-то воронку, решил подождать, пока стрельба немного утихнет, а потом ползти к своим. Кровь все течет… Лежу и думаю, что же делать? Если не удастся остановить, все, помру. И тут ко мне в воронку скатывается девушка в русской форме, вижу — медсестра. С санитарной сумкой… Тоже, наверное, решила обстрел переждать в безопасном месте. Она смотрит на меня, я — на нее, и оба молчим. У меня в кобуре имеется пистолет, но я даже не подумал его доставать — не стрелять же в русскую медсестру! Вот так и сидели, ждали, пока бой закончится. Тут девушка мне говорит, причем по-немецки и довольно чисто: «Давайте я вам щеку перевяжу». Я, разумеется, согласился — жить-то хочется. Она достала бинты, марлю, наложила повязку, закрепила. Все сделала очень хорошо и вовремя — я уже много крови потерял, сильную слабость чувствовал. Я ее поблагодарил: спасибо, фройляйн, и все такое… Она кивнула, вылезла из воронки и исчезла. А я стал дожидаться темноты, чтобы ползти к своим. Ночью добрался, сказал, что потерял сознание во время боя и не помню, что со мной было и кто меня перевязал. Вроде бы поверили… Вот так русская девушка спасла мне жизнь. Хотя, заметь, я об этом не просил и более того — был ее врагом. Могла спокойно дождаться, пока я потеряю сознание, и убить. Или позвать своих, чтобы те взяли меня в плен. Однако спасла, и совершенно бескорыстно…

Макс курил и думал — еще один пример загадочной русской души. Естественно, любая германская девушка поступила бы наоборот — оставила бы умирать раненого офицера противника от потери крови. И была бы по-своему права…

— Нет, русских победить нельзя, — закончил свой рассказ Хассель. — Зря мы вообще ввязались в эту войну…

«Тогда почему, — зло подумал Макс, — вы, такие умники, продолжаете воевать в России?» И тут же сам себе ответил — дело в немецком менталитете. Для германского солдата, и особенно офицера, верность долгу, присяге — не пустые слова, а клятва. Немец не может не выполнить приказ, даже если это противоречит его личным убеждениям. Германские солдаты слепо верят в орднунг, иначе жизнь потеряет для них всякий смысл. Пусть мир катится ко всем чертям, но порядок должен быть. В этом суть немецкой нации. И тут уж ничего не попишешь.

Макс вздохнул, загасил сигарету и пошел спать — хватит разговоров на сегодня, завтра будет напряженный день.

* * *

В Варшаву они прибыли только через день. Сразу за Борисовом их обстреляли. К счастью, Макс не успел раздеться и лечь, а потому, прихватив пистолет, одним из первых выскочил из вагона и залег между рельсов. Самое надежное место — не подстрелят. Рядом тут же шлепнулся Хассель, и тоже со своим пистолетом.

— Что, партизаны? — спросил он.

Макс пожал плечами — наверное. А кто еще может стрелять по ним из небольшого леска? Не лешие с кикиморами же! Охрана поезда забегала, засуетилась, послышался звук устанавливаемого пулемета, зазвучали лающие, отрывочные команды. Тем временем по ним продолжали вести огонь — не слишком чтобы сильный, но довольно неприятный.

— Хорошо, что у партизан нет артиллерии и минометов, — заметил Хассель. — А то бы перебили нас, как цыплят.

Действительно, поезд представлял собой отличную мишень — стоял на открытой местности. Стреляй не хочу, как по уткам в тире. Наконец охране удалось организовать что-то вроде обороны и открыть ответный огонь. Макс участия в этом не принимал — во-первых, не хотел сражаться со своими, а во-вторых, он находился в отпуске. Хватит, имеет право но отдых…

Хассель придерживался того же мнения — лежал и не высовывался. Минут через десять пальба стихла — партизаны решили, что свою боевую задачу выполнили, и отошли. Охрана еще немного постреляла, но так, для вида, и тоже успокоилась. Отбились — и слава богу, можно продолжить путь. Преследовать партизан, разумеется, никто не стал — ночью, да еще по лесу? Самоубийц нет.

Проверили личный состав — у двоих легкие ранения, убитых нет. Можно сказать, отделались легким испугом. Но ехать дальше сразу не получилось — партизаны разобрали пути. Пришлось ждать, пока с ближайшей станции пришлют моторную дрезину с ремонтной бригадой. Дорогу починили, но тут оказалось, что поврежден паровозный котел, давление пара резко упало. Новый локомотив прибыл только под утро…

Майор Зикманн и обер-лейтенант Шульц, кстати, так и не проснулись — накачались шнапсом и дрыхли, как убитые. Случись что, их бы точно взяли в плен. Причем тепленькими. Гауптман Хассель усмехнулся: «С такими офицерами мы не скоро эту войну закончим…»

Вернувшись в купе, он, не раздеваясь, прямо в одежде, завалился спать. А вдруг опять нападут? Макс последовал его примеру.

Утром они наконец прибыли в Минск, но стоянка оказалась недолгой — из-за ночного нападения поезд сильно выбился из графика. Прицепили другой паровоз и погнали дальше, на Запад. Макс мельком увидел полуразрушенный вокзал, сожженные дома, разбитые улицы. Да, не скоро еще город будет освобожден, много еще предстоит вынести белорусскому народу…

За завтраком майор Зикманн был весьма неразговорчив — очевидно, маялся с похмелья, Шульц тоже в основном молчал. Зато Хассель оторвался по полной — в ярких красках описал ночное нападение и особенно те страшные минуты, когда, по его словам, сотни бородатых мужиков с винтовками окружили поезд и чуть позже ворвались в вагоны. Они, по словам гауптмана, бежали по вагонам и безжалостно расстреливали мирно спящих офицеров… Ему с лейтенантом (кивок в сторону Макса) пришлось туго — еще бы немного — и всех бы убили или взяли в плен. Чудом отбились…

Майор слушал и нервно дергался — видимо, ему очень не хотелось в плен. Лучше смерть, чем Сибирь… Обер-лейтенант Шульц тоже был бледен и с трудом сдерживал дрожание рук. Хотя, может, они у него тряслись от вчерашней пьянки?

Оба, разумеется, выразили горячую признательность Хасселю и Максу за твердость и мужество, проявленные при отражении партизанской атаки, и пообещали, что непременно доложат начальству. Чтобы героев наградили… Хассель довольно улыбался — здорово он напугал этих штабных крыс, отвел, что называется, душу. Пусть знают, что такое настоящая война! Никому не удастся отсидеться в тылу, все ее попробуют…

Без особых приключений они добрались до Бреста, где пришлось три часа ждать, пока поменяют вагонные тележки. Дальше начиналась уже узкая европейская колея. Макс вышел из вагона размяться. Железнодорожные пути были заняты составами — на Восток шли длинные эшелоны, забитые военной техникой, обратно — санитарные поезда и товарняки с пленными.

Вдоль поезда ходили старушки, меняющие вареную картошку и огурцы на сигареты и мясные консервы. Охрана делала вид, что не замечает. Для вида, правда, некоторые грозно покрикивали, но женщины воспринимали это спокойно — привыкли уже. Отходили в сторону и шли дальше. Макс подозвал одну из старушек и за пачку сигарет выменял миску горячей картошки с укропом и еще три огурца. Та была довольна — более чем щедрая оплата…

Как же был рад Макс снова поесть любимой молодой картошечки, да еще со свежим укропчиком! На даче он в огороде особо не возился — считал, что глупо тратить время и силы на копание в земле, а вот Маринка любила повозиться на грядках. Сажала она в основном зелень — укроп, лук, салат, иногда — морковку и чеснок. В общем, то, что не требовало особого ухода и росло как бы само по себе. Зато они часто покупали молодую картошку у соседей и потом наслаждались прекрасным обедом.

На фронте немецким солдатам тоже давали вареный картофель, причем довольно много — целую миску, но вкус у него почему-то был совсем другой. То ли немцы готовили его как-то по-своему, то ли еще что… Макс так и не понял.

Он принес молодую картошку с огурцами в купе и угостил соседей. Как раз подошло время обеда, все достали консервы, шпик и колбасу. Перекусили и даже немного выпили. Но без вчерашнего излишества, конечно. Хватит…

Затем Макс и Хассель завалились спать — наверстывать упущенное. Майор и обер-лейтенант ушли в соседнее купе — играть в карты. В общем, тихая, мирная поездка. Если бы не война — прямо командировка, мечта мужчин…

Макс несколько раз вставал покурить, но в основном провел остаток дня и почти всю ночь на койке. Впервые за последний месяц ему удалось как следует выспаться…

Глава 7

Варшава встретила их ярким солнечным днем и перезвоном колоколов. Было воскресенье, к тому же — какой-то католический праздник, вот и раззвонились.

Макс вышел на перрон и временно простился со своими попутчиками до вечера — пока не подадут берлинский экспресс. У него в запасе имелось восемь часов, вот и решил их потратить на покупки и осмотр культурных и исторических достопримечательностей польской столицы. Точнее — главного города генерал-губернаторства. Во-первых, он никогда раньше не бывал в Варшаве, а во-вторых, интересно было посмотреть, как она выглядела в 1942 году. Можно сказать, почти историческое кино…

Макс вышел из здания вокзала и огляделся — движение вокруг довольно оживленное. Ездят легковые машины, в основном немецкие, стоят, ожидая седоков, извозчики, катятяся по улицам велосипедисты, причем в изрядном количестве. Последнее, впрочем, было понятно — почти весь бензин шел на военные нужды, заправляли в основном немецкие машины. Или автомобили тех, кто сумел достать разрешение на горючее…

Макс жестом подозвал извозчика и приказал (по-немецки, разумеется) везти себя на Старе Място. Поляк, немолодой, пышноусый дядька в каком-то длиннополом старомодном сюртуке, вежливо снял шапку и поклонился: «Слушаюсь, господин офицер!»

Город произвел на Макса приятное впечатление — чистый, опрятный и даже не слишком пострадал от войны. Макс знал, что немцы в 1939 году при взятии Варшавы все же сожгли часть зданий, да и советская авиация слегка подпортила его архитектуру, но этого почти не ощущалось. Не было таких страшных разрушений, как в советских городах. И, если бы не заклеенные крест-накрест окна и многочисленные военные патрули на улицах, то можно было бы подумать, что никакой оккупации нет. Веселый, мирный, спокойный европейский город…

На каждом углу продавались яркие цветы, работали уличные кафе и пивные, а жители привычно торопились по своим делам. Варшавяне, заметил Макс, были неплохо одеты, многие женщины — в красивых платьях, кокетливых шляпках и на высоких каблуках. Выглядели они довольными — и собой, и жизнью…

В общем, хороший город — старый, известный, с более чем шестисотлетней историей. И почти миллионным населением. Крупный узел на восточной окраине Третьего рейха, важный промышленный и культурный центр. Заметив, что Макс с интересом оглядывается по сторонам, извозчик обернулся и спросил на ломаном немецком:

— Герр офицер впервые в Варшаве?

— Да, — кивнул Макс.

— Не желает ли герр офицер, чтобы я показал город?

— Нет, — покачал головой Макс, — отвезите меня в центр, хочу немного погулять и сделать кое-какие покупки.

— О, так герру офицеру нужны вещи? Я рекомендую ему очень хороший магазин, где все есть и по очень низким ценам. Отвезу герра офицера туда бесплатно!

Макс улыбнулся — извозчики и таксисты везде одинаковы, во всех странах и во все времена.

— Вези, — согласился Макс.

Он решил сэкономить время на покупках — пусть везет туда, где, по его словам, все есть, а там посмотрим. Макс уже несколько раз ездил с женой и дочкой на отдых в Турцию и Египет и умел мастерски торговаться. Уж что-что, а заниматься покупками он может…

Извозчик заметно повеселел и хлестнул по спине старую кобылку: «Но, холера ясна!» Затем снова обратился к Максу, кивнув на его офицерский чемодан:

— Прощу прощения, может, у герра офицера есть что-нибудь и для продажи? Сигареты, шоколад, консервы, шелковые чулки? Мой шурин купит все и по очень хорошей цене. Лучше вам не найти, будьте уверены! Поверьте пану Войцеху!

Макс улыбнулся — конечно, купит, а потом перепродаст с большой выгодой. Бизнес есть бизнес, даже во время войны. И у него действительно имелся с собой небольшой запас сигарет и консервов (приобрел в полковой лавке по совету ротного «шписса»). Они как раз и предназначались для обмена. Но на всякий случай Макс неопределенно протянул: «Поехали, там посмотрим…»

Через пятнадцать минут Войцех привез его к длинному кирпичному дому. На первом этаже здания располагались какие-то лавки, а внутри был устроен склад. Войцех сбегал куда-то и вскоре вернулся с чернявым, вертлявым типом, одетым в пеструю рубашку и яркий жилет. «Мой шурин Марек, — сказал он, — управляющий на складе. Он подберет для герра офицера все, что тот пожелает». Макс небрежно кивнул — давай показывай.

Марек с бесконечными «проше пана» и поклонами повел его куда-то в подвал. Там оказалось просторное помещение, буквально под потолок забитое самыми разными вещами. Тут было все — начиная от рубашек и костюмов и заканчивая люстрами и мебелью. Макс решил приобрести для Эльзы какое-нибудь платье, правда, не знал, какое. Он не имел ни малейшего представления о ее размере, а также о вкусах и предпочтениях. Вдруг купит что-нибудь не то?

Вот и решил начать с более простого — выбрать подарок для Марты. Тут он не боялся ошибиться — хорошо знал, чем порадовать маленькую девочку. Он по-немецки стал объяснять, что хочет приобрести для своей дочки какую-нибудь мягкую игрушку. К сожалению, шурин понимал по-немецки еще хуже, чем пан Войцех.

Максу пришлось несколько раз повторить одно и то же, активно помогая себе жестами. В конце концов он не выдержал:

— А русский вы знаете? — спросил он у поляка (разумеется, с сильным немецким акцентом).

— Конечно! — расцвел Марек. — В Варшаве половина жителей говорит по-русски. Я и не думал, что господин офицер так хорошо знает этот язык. Наверное, вы учили его в военной академии?

Макс принял надменный вид и ничего не ответил — пусть думает что хочет. Зато дальнейшее общение пошло легко и быстро, нужно было только следить за акцентом и вставлять время от времени немецкие фразы. Через пять минут Макс выбрал из кучи принесенных игрушек коричневого плюшевого мишку с забавной мордой. То, что надо. Так, одно дело сделано…

Гораздо сложнее было с подарком для Эльзы. Марек приволок из глубины склада целую гору платьев, юбок, блузок, жакетов, женских костюмов, всех расцветок и размеров. Макс надолго задумался.

— Могу я узнать у пана лейтенанта, — вежливо обратился к нему Марек, — какой размер у вашей супруги?

— Она… стройная, — не очень уверенно ответил Макс, — среднего роста, красивая. Вот…

И достал из кармана медальон. Марек взглянул на фото и кивнул:

— Тогда я точно знаю, что вам надо.

Он вытащил из кучи вещей очень неплохое синее бархатное платье, а также темно-бежевый костюм. К нему прилагались жилетка и белая блузка. Макс кивнул и доверился вкусу продавца — уж в чем-чем, а в шмотках поляки действительно хорошо разбирались.

— Пану офицеру не нужно приодеться? — вкрадчиво поинтересовался Марек, когда выбор был окончен. — Я подберу для вас очень приличный костюм, и совсем недорого…

— Нет, — отрицательно покачал головой Макс, — пану офицеру еще, видимо, долго придется носить военную форму. Обойдемся пока тем, что имеется.

Поляк понимающе кивнул. Дальше началось самое занятное — торг. Как и предполагал Макс, поляк заломил несусветную цену, но он с ходу резко сбил ее. Марек принял обиженный вид и стал бешено торговаться. Макс несколько раз задумчиво брал в руки и откладывал вещи и один раз даже сделал вид, что уходит. После этого цена тут же упала вдвое. Через десять минут им удалось прийти к компромиссу, и довольный поляк стал упаковывать вещи в плотную бумагу.

Макс раскрыл свой чемодана, достал сигареты и консервы. Он знал, сколько стоят они на черном рынке (спасибо тому же «шписсу»), поэтому сразу предупредил, что задешево не отдаст. Марек пожал плечами, поторговался немного, больше для вида, и купил все. После расчета Макс стал даже богаче на целых пять рейхсмарок (от предложенных злотых он благоразумно отказался). А поляк был тоже не внакладе — светился от счастья, как кот, только что слопавший целую миску сметаны. Уж он свое точно получит…

Макс загрузил покупки в коляску и приказал Войцеху везти себя куда-нибудь обедать. Тот сказал, что знает отличное место, где кормят вкусно и недорого. Аппетитные, сочащиеся соком домашние колбаски и нежный свиной окорок. И еще неплохое пиво. Макс небрежно махнул рукой — вези. Гулять так гулять…

* * *

В крошечном кабачке на одной из узких, кривых улочек краковского предместья действительно оказалось очень уютно — маленький зал в полуподвальчике, всего четыре стола, цветущая герань на окнах, милые пейзажики на стенах.

В нем обедали три человека, судя по внешнему виду и разговору — все местные, поляки. На вошедшего офицера они неодобрительно покосились, но ничего, конечно, не сказали. Пан Войцех перекинулся парой слов с хозяином (еще один родственник, понял Макс), и тот расплылся в любезной улыбке. Усадил за лучший стол и лично подал меню — разумеется, на немецком. Макс выбрал хваленые колбаски и копченый окорок. В качестве напитка — светлое пиво. Хозяин смахнул полотенцем пару крошек с белоснежной скатерти и быстро удалился. Войцех получил свою порцию супа и уселся в углу, вместе с поляками.

Макс расстегнул ремень и немного расслабился. Наконец-то удастся пообедать в нормальной обстановке. Можно не спеша насладиться едой, а заодно и подумать. Завтра ему предстоит встреча с Эльзой. Как она пройдет? Не почувствует ли она, что перед ней чужой человек? Ведь недаром же говорят о женской интуиции…

Он практически ничего не знал о семейной жизни лейтенанта Штауфа, о его отношениях с родителями, сестрой, а главное — с женой. С дочкой Петера, Мартой, наверняка будет проще — у него есть опыт общения со своей Машкой, почти ровесницей, найдет общий язык и с ней.

А вот с Эльзой предстоит не только жить вместе, но, очевидно, и спать. Вряд ли ему удастся отговориться тем, что не хочется… Не поверит и правильно сделает: трудно представить, что нормальный, здоровый мужик не мечтает о близости с красивой женщиной (а Эльза, скажем прямо, была очень даже ничего), причем с законной, любимой супругой, да еще после долгой разлуки!

Ему и самому трудно будет сдерживаться, организм-то своего требует. У Макса не было женщины уже больше месяца. Сначала Маринка укатила с дочкой Машкой в Москву, а потом он сам попал в эту передрягу. В окопах, прямо скажем, о сексе не думаешь, зато после боя иногда так хочется… Аж до зубовного скрежета. Макс, с одной стороны, очень хотел оторваться по полной, но с другой… Скажем так, боязно было.

Он, будучи человеком взрослым и уже достаточно опытным, прекрасно понимал, что у каждой семейной пары есть свои, устоявшиеся сексуальные игры и любовные ласки. Намеки, взгляды, поглаживания, поцелуйчики. Любимые слова и поведение в постели. Вдруг Эльза привыкла к какому-то определенному виду секса или, наоборот, любит разнообразие? А может, у нее с Петером практиковалась только одна поза, да и та — строго под одеялом и в ночной рубашке до самого горла. А он на нее полезет… Испугается ведь, не поймет.

Ладно, как-нибудь разберемся, решил Макс. Главное, не сделать поначалу какой-нибудь грубой ошибки. В крайнем случае, можно сослаться на амнезию, благо в его военной книжке имелась соответствующая запись. И не обознаться бы еще при встрече… Макс достал из бумажника снимки и еще раз внимательно просмотрел их — вот родители Петера Штауфа, а вот его сестра. Потом проделал то же самое с фотографией в медальоне. Вроде всех хорошо запомнил.

Принесли обед, и Макс на некоторое время забыл о своих сексуальных страхах. Он ел и наслаждался почти домашним уютом. Обед, кстати, оказался действительно хорошим, а пиво — сносным. Макс заказал еще одну кружку, а к ней — маленькие соленые сухарики, фирменную варшавскую закуску. В общем, весьма неплохо провел час. Потом еще покурил, поболтал с хозяином (так, ни о чем), расплатился и вышел. Войцех терпеливо ждал на улице.

— Куда пан лейтенант изволит дальше ехать? — спросил он.

— Покатайте меня по городу, покажите интересные места, — приказал Макс.

В конце концов, почему бы и не осмотреть достопримечательности? Раз уж выпала такая возможность, надо бы посмотреть Варшаву. Войцех кивнул и стеганул свою кобылку: «Пошла, холера ясна…»

* * *

На Дворцовой площади было многолюдно — шла бойкая торговля с лотков, установленных прямо напротив старинного Королевского замка. На первых этажах красивых средневековых зданий ждали покупателей открытые магазинчики и кафе, а из булочной на углу приятно пахло свежим хлебом. Шумно летали над колонной короля Сигизмунда сизые голуби, суетились, возле столиков и ловили крошки вездесущие воробьи. В общем, нормальная городская жизнь. Макс даже немного почувствовал себя туристом.

Разумеется, среди прохожих то и дело мелькали немецкие мундиры цвета фельдграу, но на них никто не обращал внимания. Макс заметил, что некоторые солдаты и унтеры шли под руку с симпатичными польками, и те весело смеялись. Война, как говорится, войной, но молодость-то одна.

Он немного походил по серой брусчатке, полюбовался на колонну Сигизмунда (жаль, не было фотоаппарата, снялся бы на ее фоне), посидел на лавочке и покормил голубей. Распаренные кукурузные зерна продавали у Королевского замка чопорные старушки, одетые по моде минимум начала двадцатого века. А то и конца девятнадцатого… Очень вежливые и чуть-чуть надменные. Они презрительно поджимали тонкие губы, когда общались с ненавистным «швабом», но предложенные рейхсмарки брали охотно. Что было понятно: имперские деньги ценились в Польше гораздо выше, чем местные, оккупационные марки или злотые.

Макс неплохо провел время и вернулся к своему извозчику — Войцех ожидал его в одном из переулков. «Покажите какой-нибудь красивый польский костел», — попросил Макс. Войцех несколько удивился, но ничего не сказал — видимо, исповедовал старый как мир принцип: любой каприз за ваши деньги. Коляска сделала небольшой круг по Старому городу и остановилась перед светлым кирпичным домом с высокой двускатной крышей. «Святой Ян», — почтительно произнес Войцех и набожно перекрестился. «Собор Иоанна Крестителя, — перевел для себя Макс. — Что же, посмотрим».

Внутри костела было пусто и гулко. Высокие окна с яркими цветными витражами освещали длинный, узкий зал с двумя рядами деревянных скамеек. Деревянный алтарь с изображением Мадонны и младенца был выполнен в итальянском стиле, рядом находилось традиционное католическое распятие. Все, как в тех соборах, которые он посещал вместе с Маринкой во время туров по Италии и Испании. Да, красиво, торжественно, но как-то холодно и бездушно, нет той особой атмосферы, которая есть в православных храмах, особенно в небольших, деревенских…

При входе в костел Макс снял фуражку, но креститься не стал — не по православному же обряду это делать! А как правильно, по-католически, он не помнил. Кажется, надо преклонить колени и сполоснуть пальцы в чаше с водой… Но вид немецкого офицера, стоящего на коленях в польском костеле, мягко говоря, несколько странен. И Макс решил ограничиться одной лишь снятой фуражкой.

Постоял, посмотрел, потом не спеша пошел в глубь костела. Откуда-то сбоку показался церковный служка — седой, худощавый старик с умными, внимательными глазами и в скромном, поношенном костюме.

— Что угодно герру офицеру? — обратился он по-немецки к Максу.

— Мне бы хотелось поставить свечку за здоровье своих родных и близких.

— Пан католик или протестант? — вежливо осведомился старик.

— Ни то ни другое, скорее ортодоксальный христианин, — осторожно ответил Макс.

Старик бросил на него быстрый взгляд, но ничего не ответил. Лишь кивнул — идите за мной. И повел к алтарю, справа от которого имелся свечной ящик.

— Вот, — показал старик, — вы можете взять свечку отсюда и зажечь у алтаря. А потом помолиться, если хотите…

— Сколько стоит свечка? — деловито осведомился Макс.

— О, сколько дадите, — слегка улыбнулся старик, — мы не торгуем свечами, но принимаем пожертвования. Деньги можете оставить здесь же, у свечного ящика.

— Спасибо, — кивнул Макс, — могу ли я отблагодарить лично вас? За оказанную помощь?

— Нет, — покачал головой старик, — это моя обязанность — помогать людям. Но если вы хотите помочь бедным и нуждающимся, мы возражать не станем. Положите деньги на блюдо…

После чего старик церемонно поклонился и медленно, с большим достоинством удалился. Макс постоял немного у алтаря. Подумал, взял две свечи из ящика, зажег и поставил в подсвечник. Одну — за свое собственное здоровье, вторую — за здоровье Марины и Машки. Он всегда так делал, когда бывал в церкви.

И еще незаметно перекрестился — по православному обряду, как положено. Но перед тем на всякий случай оглянулся — не следит ли кто за ним? Кажется, никого. В костеле было по-прежнему гулко и пусто. Макс оставил на блюде для пожертвований две рейхсмарки и вышел на улицу.

* * *

День был отличный, теплый, таким же обещал быть и вечер. Макс постоял немного, покурил, потом направился к ожидавшей его коляске. Войцех издали заметил пассажира и стеганул лошадь — подать бричку поближе.

В это время откуда-то из-за дома выскочил невысокий тощий паренек в сером пиджачке и заплатанных брюках. По виду — типичный гимназист. В руке он судорожно сжимал черный «парабеллум». И целился в Макса. Длинный ствол с крупной мушкой смотрел прямо ему в грудь…

Макс замер и меланхолично подумал: «Хорошее оружие, бьет точно. Да и вообще трудно промахнуться с нескольких метров».

Пистолет плясал в руках мальчишки, но сам он имел вид весьма решительный — лицо бледное, губы плотно сжаты, глаза горят. Настоящий фанатик. И с криком «Ешче польска не сгинела!» нажал на спуск. Грохнули два выстрела. Но еще раньше Макс по благоприобретенной фронтовой привычке присел, а потом нырнул под прикрытие вовремя подъехавшей коляски. Пули просвистели в нескольких сантиметрах от его головы. «Черт, меня опять пытаются убить, — подумал Макс. — И что я им всем сделал?»

Войцех, бледный, как смерть, натянул вожжи, кобылка дернулась и встала на дыбы, закрыв стрелку обзор. Макс воспользовался этим обстоятельством и юркнул в коляску. «Гони!» — крикнул он кучеру. Тот резко хлестнул лошадку, но та с испугу все никак не могла сдвинуться с места — только ржала и била копытами. На улице началась паника — люди побежали в разные стороны, раздались громкие, пронзительные крики.

Мальчишка, поняв, что промахнулся, со злости бросил пистолет на мостовую и бросился бежать. И очень правильно сделал — со стороны Дворцовой площади уже несся военный патруль. Несколько солдат во главе с унтер-офицером спешили к месту события, вскидывая на ходу карабины и передергивая затворы.

Макс хлопнул Войцеха по плечу — стой на месте, опасность миновала. Поляку наконец-то удалось справиться с кобылкой, и та встала как вкопанная. К коляске подбежал запыхавшийся унтер-офицер:

— Что случилось, герр лейтенант? — выдохнул он.

— Ничего, — пожал плечами Макс, — в меня только что стрелял какой-то польский фанатик. Вон там его пистолет…

Унтер подобрал брошенное оружие и осмотрел его.

— Пусто, — констатировал он, — патронов больше нет.

— Значит, мне повезло, — заметил Макс. — Парень сделал два выстрела, и оба мимо. А потом бросил оружие и скрылся.

— Куда он побежал? — спросил унтер. — Может быть, мы его догоним…

— Не стоит, — сказал Макс, — парнишка наверняка уже далеко. Вы его не поймаете, а шуму наделаете много…

— Но мы можем оцепить весь район, — предложил унтер-офицер, — а потом устроить облаву. Возьмем всех поляков, похожих на стрелявшего, и покажем вам. И вы его опознаете…

— Нет, — покачал головой Макс, — это займет слишком много времени, а я очень спешу. У меня сегодня вечером берлинский экспресс.

— Но мы должны наказать преступника, — возразил унтер-офицер, — чтобы другим неповадно было. Нельзя же оставлять безнаказанным подобное покушение! И так эти паны чувствуют себя слишком вольно…

— Мне надо в Берлин, — настойчиво и твердо повторил Макс, — я не имею права опаздывать. Всего хорошего, унтер-офицер.

И толкнул Войцеха в спину — давай. Тот вздрогнул и тронул вожжи: «Но, холера!» Кобылка послушно побежала вперед. Макс обернулся и козырнул унтеру. Тот растерянно смотрел вслед, не зная что предпринять. То ли ловить стрелявшего мальчишку, то ли действительно махнуть на все рукой и продолжить патрулирование.

И благоразумно выбрал второе — поди поймай пацана в большом городе! Наверняка уже спрятался где-нибудь и ждет, пока все успокоится. К тому же не стоит лишний раз злить этих поляков, они и так люто ненавидят немцев. Еще бы — в 1939-м так больно щелкнуть их по носу, да еще на виду у всего мира! Унизить заносчивых панов, поставить их на колени… Такое не прощается.

* * *

В поезде Макс со смехом рассказал попутчикам о своем приключении. Впрочем, теперь их осталось трое — гауптман Хассель по какой-то причине задерживался в Варшаве.

— Все-таки вы не правы, — важно произнес майор, выслушав рассказ. — Нельзя спускать полякам такие вещи. Они должны знать свое место, понимать, что теперь мы здесь хозяева. И они обязаны служить нам, а не стрелять в наших офицеров. И вообще — Польши как страны больше нет, а есть Варшавское генерал-губернаторство. Германская территория, наша восточная колония. И обращаться с поляками нужно по-новому — так же, как англичане обращаются со своими индусами. То есть как с прислугой. Это нормально и правильно. Они работают, а мы, немцы, ими руководим…

— Не думаю, что поляки согласятся на это, — задумчиво произнес Макс. — Слишком они гордые. И, судя по мальчишке, который стрелял в меня, настроение у них боевое, решительное. У поляков, насколько я знаю, есть даже целая подпольная армия вроде русских партизан. Кажется, называется Армия Крайова…

— А, вы говорите о так называемом польском Сопротивлении? — протянул майор. — Ерунда все это. Серьезного вреда они нанести не могут — силенок маловато. Только шум один и показуха.

— Однако один из этих «показушников» чуть было не убил меня, — напомнил Макс.

— Глупый мальчишка, — пожал плечами майор, — которому основательно задурили голову. И я даже знаю, кто подбил его на этот дурацкий и жестокий поступок. Премьер Сикорский, глава так называемого «польского правительства в изгнании». Союзники требуют отчета о тех огромных средствах, которые на него тратятся, вот он и старается — подталкивает молодых, неопытных парней к совершению совершенно бессмысленных акций. Сам-то сидит в Лондоне, в полной безопасности, а обманутые им ребята гибнут здесь, в Варшаве. И в других местах Польши… И, что самое печальное, уносят с собой жизни наших доблестных солдат и офицеров.

— Но в глазах самих поляков они выглядят героями, — возразил Макс. — Патриоты, сражающиеся за освобождение своей Отчизны…

— Надутые паны! — презрительно махнул рукой майор. — Поляки никак не могут примириться с тем, что проиграли эту войну. Они очень гордятся своей давней и славной историей, а мы за три недели полностью разгромили их армии и взяли Варшаву. Причем, заметьте, с минимальными потерями. Поэтому правительство Сикорского готово пожертвовать тысячами молодых жизней, лишь бы потешить свое самолюбие и показать, что оно тоже чего-то стоит, что тоже сражается! Премьер хочет, чтобы с ним считались, чтобы принимали за равного, вели переговоры, как с другими. Но Сталин никогда его не примет. Он прекрасно понимает, что вся борьба польского правительства — одна лишь видимость, пшик. Другие союзники это тоже понимают, но дипломатично молчат. Им выгодно, чтобы поляки убивали нас, немцев, а мы — их. Таскать каштаны из огня чужими руками — излюбленная тактика британцев. Да и американцы не прочь ее перенять…

Майор презрительно фыркнул, показывая свое отношение к полякам, а обер-лейтенант тонко рассмеялся. «Но этот пшик, — грустно подумал про себя Макс, — чуть было не прикончил меня».

У него пропала всякая охота разговаривать с майором, и он сделал вид, что читает — залез на верхнюю полку и включил маленькую лампочку на стене. Макс накупил на варшавском вокзале кучу немецких газет и теперь с интересом их просматривал. Надо же знать, что делается на любимой Родине.

Глава 8

В Берлине шел дождь — за окном было пасмурно и сыро. Да и сам город производил унылое впечатление — серое с коричневым. Серые дома, такого же цвета брусчатка, темно-коричневые автомобили и автобусы.

В целом — однообразно и скучно, ничуть не лучше того Берлина, который Макс знал со своего первого посещения. В своем времени. Правда, тогда было много рекламы, город буквально сверкал разноцветными огнями, переливался названиями магазинов и модных ресторанов. И повсюду висели яркие биллборды, рекламирующие очередной голливудский блокбастер.

А в Берлине образца 1942 года улицы и дома украшали лишь военные бумажные плакаты. На них бравые солдаты Рейха, застыв с высоко поднятой головой, горделиво смотрели куда-то вдаль. На фоне любимого фюрера или паукастой свастики…

«Слишком топорная агитация, — решил Макс, — прямолинейная, в лоб. Тоньше бы надо, креативней. Сюда бы наших ребят из рекламного отдела, вот бы они показали класс! Пропагандисты из ведомства доктора Геббельса удавились бы от зависти…»

Макс вышел из здания вокзала Хауптбанхоф и осмотрелся: прямо перед ним лежала площадь, через которую проходили трамвайные пути. В принципе, на трамвае или автобуме он мог добраться до места. До дома Петера Штауфа… Но выбрал другой маршрут.

Макс переложил чемоданчик в левую руку и направился в сторону подземки — очень хотелось еще раз прокатиться на ней, освежить в памяти школьные воспоминания. Когда он впервые оказался в берлинском метро…

По пути Макс обратил внимание, что на всех зданиях висят указатели ближайшего бомбоубежища. Берлин регулярно бомбили, причем в основном ночью. «Надо бы не забыть об этом, — подумал Макс, — а то попадешь под раздачу союзников…»

Станция находилась, разумеется, на том же месте, что и в его время, только была оформлена по-другому. Максу всегда нравилась берлинская подземка — никаких тебе длинных, кишкообразных переходов и бесконечных эскалаторов с торопливо бегущими людьми, лишь небольшие лестницы, которые вели с улицы прямо на перрон. Или на эстакаду, если поезд двигается над землей.

Составы, несмотря на войну, ходили регулярно и даже с завидной точностью, народу было немного — человек десять-пятнадцать в вагоне, в основном пожилые бюргеры и мамаши с детьми. Это потому, понял Макс, что день будничный, а время — самое рабочее. Пассажиры ему приветливо улыбались — всем нравился молодой, симпатичный офицер, да еще с боевыми наградами на новеньком кителе.

Макс доехал до станции «Потсдамерплац», сделал пересадку и уже через десять минут был на месте. Вышел на Лейпцигерштрассе и осмотрелся. Он неплохо знал центр Берлина, выучил еще с того раза, когда им, московским школьникам, в последний день пребывания в германской столице разрешили самим погулять по городу. Учителя поехали за покупками в какой-то модный торговый центр, а почти все одноклассники отправились смотреть новый американский фильм. Макс с ними не пошел — он хотел побыть один, погулять по Берлину и лучше узнать его.

Когда бежишь вместе со всеми по музеям или едешь в экскурсионном автобусе, города не почувствуешь, его можно по-настоящему понять лишь одним способом — передвигаясь на своих двоих, вышагивая километры по улицам и площадям. Макс тогда добросовестно облазил весь центр и был весьма разочарован — ничего примечательного, в основном — скучные жилые дома и стеклянные офисы. Зато план города навсегда остался в его памяти.

Поэтому он сейчас без особого труда нашел Кроненштрассе — небольшую улочку, параллельную центральной Лейпцигерштрассе. Вот и дом двадцать пять, а в нем — квартира шесть, в которой живет его семья. То есть семья лейтенанта Штауфа, конечно.

Макс немного постоял на углу, пытаясь прийти в себя и унять волнение. Кто знает, как пройдет эта встреча? Вдруг Эльза почувствует, что перед ней не тот человек? Женщины очень проницательны, нутром все чуют… А уж своего мужчину — и подавно, тем более если замужем не один год. Петер Штауф был женат на Эльзе уже пять лет, дочке Марте — четыре… Вот тоже проблема — а вдруг не признает? Что тогда? Как ей все объяснить?

Макс докурил сигарету и бросил окурок на тротуар. На него тут же с строго посмотрела проходившая мимо пожилая фрау. «Черт, — вспомнил Макс, — я же немец! Нельзя себя вести, как свинья…» Он нагнулся, подобрал окурок и аккуратно кинул его в урну.

Затем поправил фуражку, одернул китель и решительно направился к зданию.

* * *

Дом был большой, шестиэтажный и относительно новый — для своего времени, конечно. Имелся и лифт — железная клетка с двумя решетчатыми дверьми, которые следовало отодвигать и задвигать последовательно. Так, на каком этаже живет семья Петера Штауфа? Макс посчитал, выходило — на третьем. Нажал нужную кнопку, лифт медленно пополз вверх. С легким толчком остановился, замер. Макс отодвинул решетки, вышел.

Ничем не примечательная светлая дверь с металлической шестеркой наверху, круглый электрический звонок. Макс глубоко вздохнул и нажал на кнопку. Где-то в глубине квартиры раздалось мелодичное треньканье. Тут же послышались быстрые, легкие женские шаги.

— Кто там? — спросил из-за двери звонкий голос.

— Это я…

Дверь немедленно распахнулась, перед Максом стояла изящная, стройная, белокурая женщина в легком домашнем халате. Та самая, что была на фотографии в медальоне.

— Петер! — выдохнула она и радостно бросилась на шею.

Макс одной рукой обнял ее (вторая была занята чемоданчиком) и почувствовал запах ее духов — приятный, волнующий, чуть дразнящий. И неожиданно почувствовал, что у него слишком давно не было женщины. Даже в жар бросило…

Эльза два раза быстро поцеловала его и потащила в квартиру. Макс перешагнул порог «своего» жилья. Довольно просторная прихожая, направо, за стеклянной дверью, большая комната, очевидно, гостиная. Дальше по коридору — еще две двери, скорее всего спальня и детская. Из кухни доносился вкусный запах — там, очевидно, что-то готовилось.

— Боже мой, Петер! — вскликнула Эльза, отходя на шаг и рассматривая его (казалось, она никак не могла поверить своему счастью). — А мы ждали тебя только к вечеру!

Она еще раз крепко прижалась к нему, потом охнула: «Горит! Я сейчас!» — и унеслась на кухню. Оттуда послышалось шипенье — очевидно, что-то переворачивали.

Макс стоял посреди коридора и оглядывался — привыкал к обстановке. Светлые, в цветочек обои, вешалка с плащами и несколькими зонтами, женские туфли и детские ботиночки в галошнице, чьи-то тапочки… На стене — большое зеркало, старинное, в темной бронзовой оправе.

Из гостиной вылетела маленькая, светлая девчушечка и с криком: «Папа, папа!» повисла на Максе. Он зарылся носом в ее теплые волосы и чуть не расплакался — его Машка пахла точно так же и выглядела очень похоже: легкая, подвижная, с забавными кудряшками. И такая же цеплючая — Машка тоже любила висеть на нем, когда он возвращался домой.

— Марта, дай папе раздеться! — послышался строгий голос Эльзы. — Не видишь, он только вошел!

Девочка отрицательно помотала головой и еще крепче прижалась к нему. Макс не мог говорить — ком стоял в горле. Казалось, совершенно чужая семья, а вот поди ж ты…

Эльза наконец отцепила от него Марту, та недовольно заверещала, но подчинилась. И осталась стоять тут же, взирая на папу сверкающими от счастья глазами.

— Петер, поставь чемодан на пол, что ты в него так вцепился? — с улыбкой произнесла Эльза.

— Тут это… Подарки. Вещи разные. Для тебя и Марты, — с трудом выдавил из себя Макс.

— Отлично! — рассмеялась Эльза. — Значит, у нас будут обновки!

Макс поставил чемодан на пол, огляделся в поисках домашних тапочек. Эльза нагнулась, достала их из-под галошницы:

— Вот твои, ты что, забыл? Проходи в гостиную, я как раз готовлю обед. У нас сегодня будет великолепная жареная картошка с салом!

— У меня тут продукты, — опомнился Макс. — В чемодане, консервы там разные, сардины, мармелад. Возьми. Но сначала — подарки…

Он нагнулся, расстегнул чемодан и достал плюшевого медведя.

— Вот, Марта, это тебе…

Девочка радостно взвизгнула и снова бросилась ему на шею, и Эльзе пришлось оттаскивать ее. Затем Макс достал свертки с платьем и костюмом для самой Эльзы.

— Взгляни, как тебе?

Эльза чуть развернула бумагу, посмотрела, ахнула:

— Боже мой, где ты купил эту прелесть?

— В Варшаве, — честно признался Макс, — в магазине.

Эльза чмокнула его в щеку и побежала в спальню — рассматривать обновки и примерять. На ходу бросила:

— Отнеси, пожалуйста, продукты на кухню!

Макс подхватил чемоданчик и в сопровождении Марты, которая ни на шаг от него не отставала, проследовал на кухню. Железная плита, эмалированный рукомойник, небольшой стол, белые кафельные стены и деревянные полки. Никакого холодильника, разумеется. Макс выгрузил продукты из чемодана прямо на стол — пусть сама разбирается что куда. Затем вернулся в коридор.

Снял сапоги, надел домашние тапочки, прошел в ванную — тоже белый кафель, чугунная ванна, умывальник, ящичек с одеколонами и бритвенными принадлежностями. Ага, это мое… Три щетки в стаканчике, зубной порошок в круглой бумажной коробочке, какие-то кремы в баночках. Семейный уют…

— Папа, а ты почему молчишь? — спросила Марта.

Макс нагнулся к ней:

— Папка очень устал, он только что вернулся. Сейчас немного отдохнет, а потом он с тобой обязательно поиграет. Договорились?

Марта согласно кивнула — совсем как его Машка.

В гостиной царил идеальный порядок — круглый обеденный стол под белоснежной скатертью, шесть стульев, накрахмаленные салфеточки на этажерке, блестящая посуда в пузатом буфете, тяжелые шторы и гардины на окнах. На стенах — полки с книгами и многочисленные фотографии в красивых деревянных рамочках. Макс стал их разглядывать.

Люди на снимках были ему, разумеется, незнакомы, но кое-кого он все же узнавал — например, родителей Штауфа, сестру Ингу. Имелись несколько общих семейных фотографий — Петер с женой и дочкой в парке, кажется, это Тиргатен, на фоне Бранденбургских ворот и возле здания Рейхстага.

Очевидно, Эльза любила фотографироваться — на снимках позировала с удовольствием. Кокетливо смотрела в камеру, чуть откинув голову назад, чтобы больше открыть лицо. Очень правильное и красивое, кстати. «Надо бы попросить у нее семейный альбом и полистать вместе, — подумал Макс, — она сама все расскажет. Женщины очень любят показывать семейные фотографии и комментировать их, обожают болтать о родственниках и знакомых».

Макс подошел к окну, выглянул во двор — унылый квадрат брусчатки, запертый со всех сторон серыми стенами соседних домов. Ни качелей, ни детской площадки. В комнату вошла Эльза:

— Ну, как я тебе?

Она была в новом платье, которое удивительно шло ей. Синий бархат отлично сочетался с голубыми глазами и светлыми волосами.

— Великолепно! — совершенно искренне восхитился Макс. — Ты прямо красавица!

— Ах, милый! — растроганно произнесла Эльза и прижалась к нему.

Последовали очередные объятия и поцелуи.

— Наверное, оно дорогое? — как бы невзначай поинтересовалась Эльза. — А костюм? Такой же я видела недавно в магазине на Кудамме, он стоил целую кучу денег. Представляешь — триста пятнадцать марок! Сумасшедшая цена!

— Мне для тебя ничего не жалко, — честно ответил Макс. — Для тебя и для дочки.

Он всегда так говорил жене, Маринке, когда та пыталась выведать стоимость очередного подарка. Женщинам лучше не знать, сколько денег на них тратят мужчины. Пусть думают, что много…

Эльза чуть отодвинулась и внимательно на него посмотрела.

— А ты очень изменился, Петер, стал каким-то другим…

— Видишь ли, — произнес Макс вдруг внезапно севшим голосом, — у меня была очень тяжелая контузия. После взрыва русской гранаты. Я лежал в госпитале, в Гжатске, и доктор Миллер сказал, что у меня временная амнезия. Некоторых людей я могу не узнавать, могу забыть какие-то события, факты, детали. Даже казаться странным… Но доктор Миллер сказал, что со временем все это пройдет.

— Я знаю о твоей контузии, — серьезно ответила Эльза. — Мы читали о твоем подвиге и ранении в газете. Я очень горжусь тобой, Петер, и все твои родные тоже. А у Инги в гимназии все только и говорят, как ей повезло с братом. Настоящий герой, фронтовик… Подумать только, тебя наградит сам фюрер!

— Ты уже знаешь? — удивился Макс.

— Конечно, — кивнула Эльза. — К нам позавчера приходил человек из Министерства народного просвещения и пропаганды, герр Штольц. Он сообщил, что ты удостоен особой чести — Железный крест вручит лично Гитлер. Боже мой, я так рада за тебя! Кстати, герр Штольц оставил номер своего служебного телефона и очень просил, чтобы мы, как только ты вернешься, сразу же позвонили. Надо что-то согласовать в министерстве…

Макс кивнул — хорошо, позвоним. Затем, чтобы немного прийти в себя, поинтересовался:

— Так мы будем есть или нет? Я очень голоден…

— Конечно! — воскликнула Эльза. — Я мигом! А ты позвони родителям, они очень ждут, да и Инга тоже… И, кстати, я пообещала, что вечером мы придем к ним в гости. Будет большой семейный ужин…

— Черт, я забыл все номера телефонов, — принял огорченный вид Макс.

— Ничего страшного, — успокоила Эльза, — для этого есть телефонный справочник. Вон там, на столике, возле аппарата.

«Как хорошо, — подумал Максим, что немцы так аккуратны и предусмотрительны. «Ordnung muss sein», порядок во всем, любимая национальная поговорка. Надо будет, кстати, переписать все телефонные номера…

Разговор с родителями Штауфа не занял много времени — мать Петера сразу узнала его и после обычных в таких случаях всхлипов и расспросов пригласила в гости — с Эльзой и Мартой. Вечером вернется из университета отец, а из гимназии — Инга, они все вместе посидят, поговорят. Макс сказал — конечно, придем.

Эльза принесла супницу, настало время семейной трапезы. И тут Макс чуть было опять не прокололся — перед началом еды полагалось вознести благодарность Господу. Макс уже взял в руки ложку и собрался хлебать суп, как вдруг заметил, что Эльза с удивлением смотрит на него. А Марта сложила вместе ладошки и чуть опустила голову. Он мгновенно нашел выход:

— Дорогая, не могла бы ты прочитать молитву вместо меня? А то я забыл все слова…

Эльзя кивнула и произнесла положенную молитву, Макс постарался ее запомнить — пригодится. После чего все наконец принялись за еду — жидкий супчик, почти одна вода. Свою порцию Макс выхлебал за две минуты.

За супом последовало основное блюдо — жареная картошка с салом. Марта, как заметил Макс, ела с большим аппетитом, а вот Эльза едва ковыряла вилкой в своей тарелке.

— Почему ты плохо ешь? — удивился Макс. — Все очень вкусно, честное слово!

— Спасибо, — слегка улыбнулась Эльза, — но сегодня ночью я должна дежурить в бомбоубежище, и мы не сможем побыть вдвоем. А я так по тебе соскучилась…

— А ты не можешь с кем-нибудь поменяться?

— Нет, — покачала головой Эльза, — подошла моя очередь, потому меня и отпустили сегодня пораньше со службы.

— Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? — философски заметил Макс.

— Ладно, я тогда сразу после обеда уложу Марту, — просияла Эльза, — и у нас будет немного времени.

— Не хочу спать! — захныкала Марта. — Хочу играть с папой! Он обещал!

— Обещал, — согласился Макс, — и мы обязательно поиграем, но чуть позже. Ты должна слушаться маму — раз сказала, значит, нужно. А я перед сном расскажу тебе какую-нибудь сказку.

— Правда? — расцвела девочка.

— Честное пионер… — чуть было не брякнул Макс, — то есть даю слово германского офицера!

— Ну, тогда хорошо, — смилостивилась Марта. — Но чтобы сказка была длинной! И обязательно с принцессой и драконом!

— Непременно, — кивнул Макс.

После обеда Эльза пошла мыть посуду, а он вышел на балкон покурить. Хорошо все-таки окунуться в домашний уют, особенно после целого месяца войны. Пусть даже и чужой. Хотя, если подумать… Раз он стал (случайно и против своей воли) Петером Штауфом, то и все, что тому принадлежит, теперь должно принадлежать ему. Следовательно, это уже его дом и его семья. Со всем, что ему причитается.

Эльза уложила Марту в кровать, а Макс пошел к ней рассказывать сказку. Так, значит, про принцессу и дракона… Ладно, есть одна такая, как раз то, что нужно.

— В одном далеком-предалеком сказочном королевстве, — начал он, — на большом, мрачном болоте жил зеленый тролль. Был он с виду страшный, но в душе очень добрый. И вот однажды он встретил говорящего осла…

Сказка понравилась, и вскоре Марта заснула. Макс заботливо укрыл ее одеялом и отправился в спальню.

Эльза уже ждала его. Выглядела она чрезвычайно соблазнительно — в легком кружевном пеньюарчике, с длинными, распущенными волосами… Макс не стал медлить — он действительно очень соскучился по женской ласке.

* * *

Вечером они пошла в гости к родителям Петера. Эльза надела новый бежевый костюм, который ей шел не меньше, чем синее бархатное платье, а Марта захватила своего медведя — похвастаться. Макс был очень доволен своей супругой — та оправдала все его постельные ожидания. Даже очень…

Эльза тоже выглядела удовлетворенной — очевидно, ее порадовала близость с мужем. В постели, вопреки опасениям Макса, она ничего особенного от него требовать не стала, но и от сексуального разнообразия не отказывалась. И скромницей, прямо скажем, не была. В общем, он получил всё, что хотел.

Затем вновь настало время будничных забот и хлопот. Макс позвонил герру Штольцу, и тот настойчиво попросил прийти завтра, в десять утра, на Вильгельмплац, где располагалось Министерство народного просвещения и пропаганды, чтобы получить необходимые перед награждением инструкции.

По его словам, церемония предполагалась особо торжественная, на ней помимо фюрера и руководства Рейха будут присутствовать многочисленные журналисты и иностранные дипломаты, поэтому все должно пройти на высшем уровне. Рейхсминистр, доктор Геббельс, хочет лично поговорить с каждым из офицеров и убедиться, что те достойны Железного креста. И еще, очень важно: у награждаемого должна быть образцовая внешность. Сами понимаете — фото— и киносъемка, поэтому необходимо, чтобы офицер был чистокровным арийцем. Желательно — высоким, стройным, голубоглазым блондином. Но вы, лейтенант Штауф, можете не волноваться, у вас все в полном порядке…

Макс обещал прийти точно в срок. А сам подумал: «надо же, предстоит встреча с Геббельсом, а потом и с Гитлером. Мечта любого историка — увидеть живыми тех, о ком читал в учебнике. Но он-то не историк…»

Ужин у родителей прошел в тесном семейном кругу. Иоганн Штауф, профессор Берлинского университета, седой, полноватый мужчина с академическими привычками, очень гордился своим сыном и без конца повторял: «Мой дорогой мальчик!» Фрау Штауф (Макс с большим трудом заставил себя называть ее мамой) украдкой утирала слезы и выговаривала ему за то, что мало писал. Даже о его контузии они узнали из газеты…

Сестра Инга, симпатичная семнадцатилетняя гимназистка в форме Союза немецких девушек, хотела, чтобы он выступил у них в школе и рассказал о своем подвиге. И вообще о том, как германские солдаты сражаются на Восточном фронте. Макс улыбнулся, но ничего не обещал — не хватает еще быть фашистским агитатором!

Пришли соседи и тоже стали расспрашивать. Макс повторял, что он получил серьезную контузию и немного не помнит. Все кивали — конечно, понятно. Амнезия действительно оказалась очень удобной штукой — он мог списать на нее практически все свои промахи и ошибки. Которые, надо признать, случались довольно часто. То он вдруг «забыл», где в родительской квартире находится туалет, то никак не мог «вспомнить» имя лучшего друга, с которым десять лет просидел за одной партой в школе… В этих случаях он виновато улыбался и разводил руками — извините, такое дело, амнезия. Ему стали незаметно помогать — и мать, и жена, и Инга подсказывали имена и фамилии друзей и знакомых, напоминать факты из его биографии. В общем, старались, чтобы он вспомнил как можно больше.

Макс наматывал информацию на ус и не стеснялся спрашивать о том, чего знать не мог. Наконец фрау Штауф достала семейный альбом, и все стали разглядывать снимки. В общем, из гостей он с семьей ушел только перед самым комендантским часом.

Один из знакомых подкинул их на машине домой, где Эльза быстро переоделась, чмокнула Макса в щеку и побежала на дежурство. А он уложил Марту спать (предварительно досказав историю про зеленого болотного тролля, дракона и принцессу), а потом сам лег отдыхать. День сегодня был длинный и очень напряженный.

Засыпая, Макс думал о том, что все-таки хорошо в доме, пусть даже в немецком…

* * *

Эльза вернулась под самое утро и сразу же юркнула к нему под одеяло. Прижалась всем телом, замерла, наслаждаясь теплом. Макс ее обнял, стал потихоньку поглаживать… Но тут громко, противно заверещал будильник и пришлось вставать. Черт, как не вовремя!

Эльза приготовила завтрак — по яйцу каждому, бутерброды с маргарином и эрзац-кофе для Макса. Сама она пила чай. Потом одела Марту и повела в детскую группу. Как понял Макс, это было что-то вроде детского сада. Марта начала хныкать и отказывалась идти — не хотела расставаться с любимым папочкой, но Эльза была непреклонна — надо! Облачила девочку в какие-то синие штанишки на длинных лямках, белую рубашечку и потащила в ненавистное детское учреждение. Не забыв перед уходом напомнить мужу, что того ждут в Министерстве народного просвещения и пропаганды.

Макс тяжело вздохнул — ужас как не хотелось идти… Но тоже надо, иначе это будет выглядеть странно. Эльза пообещала прийти пораньше, часов в пять (она, как выяснилось, заведовала отделом в университетской библиотеке), и приготовить что-нибудь вкусненькое на ужин. Может, даже испечь пирог с яблоками. Потом дежурно чмокнула его в щеку и унеслась. Макс остался один.

Он тщательно побрился, погладил брюки (помялись в дороге) и начистил до блеска сапоги. Если уж быть идеальным офицером, то во всем. Закрыл квартиру и вышел из дома.

До Имперского министерства народного просвещения и пропаганды было семь минут неспешного хода, можно не торопиться. Макс и не торопился — постоял, покурил, посмотрел на яркое синее небо без единого облачка. Хорошая сегодня погода, по-настоящему летняя. Эх, сейчас бы на речку Гжатку… Но вместо этого ему предстояло идти на встречу с доктором Геббельсом.

Наконец часы показали без пятнадцати десять. «Пора», — решил Макс и бодро зашагал по Кроненштрассе в сторону центра. По пути он насвистывал популярную немецкую мелодию, которую услышал сегодня утром по радио: «Вен ди зольдатен дурш ди штадт марширен…» Вот прилипла, зараза!

Глава 9

Министерство народного просвещения и пропаганды располагалось в небольшом кирпичном здании, облицованном светлым мрамором. Типичный стиль «новой архитектуры» — торжественный, классически строгий и без излишнего украшательства.

Макс поднялся по ступенькам в просторный холл и показал дежурному офицерскую книжку. Тот кому-то позвонил, и вскоре за Максом спустился немолодой, солидный господин в строгом деловом костюме. «Фридрих Штольц, старший советник министерства», — церемонно представился он и протянул руку. Макс ее, разумеется, пожал. Они вместе пошли по широкой лестнице. Большинство сотрудников министерства, как заметил Макс, тоже были в штатском, хотя время от времени встречались и мундиры.

Макс и Штольц миновали большую приемную с двумя секретаршами, непрерывно строчащими на пишущих машинках, и вошли в просторный, светлый кабинет с большими окнами. За массивным письменным столом их уже ждал сам рейхсминистр Йозеф Геббельс. Макс на минуту засмотрелся на гигантский портрет Гитлера за его спиной (в полный рост, вполоборота, в своей любимой желто-коричневой рубашке штурмовика и с красно-черной свастикой на рукаве) и чуть было не забыл поприветствовать хозяина кабинета. Но во время опомнился и по-армейски отдал честь. Рейхсминистр небрежно вскинул правую руку в партийном салюте и вылез из-за массивного стола. Геббельс тоже оказался в костюме, но светло-песочном.

В кабинете был еще один человек — молодой обер-лейтенант Люфтваффе. Как заметил Макс, обладатель серебряного знака за ранение. Умное, худощавое лицо, светлые глаза, обаятельная улыбка и очень цепкий, внимательный взгляд.

— Наш лучший пилот, Ганс Рибель, — представил его рейхсминистр, — как и вы, тоже представлен к награде.

— Лейтенант Петер Штауф, — слегка наклонил голову Макс.

Рибель крепко пожал его руку.

— Всего награжденных будет пять человек, — сказал Геббельс. — С тремя я уже побеседовал, остались вы двое. Прошу!

И указал на глубокие кожаные кресла возле стола, Макс и Рибель сели, герр Штольц скромно устроился на стуле у стеночки.

— Господа, вам оказана высокая честь, — начал Геббельс. — Железные кресты вам вручит сам Гитлер. Но я хочу, чтобы это была не просто церемония, каких было уже немало, а целая акция. Не стану от вас скрывать — кандидатуры мы отбирали особенно тщательно. Я просмотрел ваши дела и навел соответствующие справки. Вы — достойные офицеры, верные сыны Рейха, храбрые воины и отличные товарищи. Проявили на фронте доблесть, совершили подвиги…

Рейхсминистр немного прошелся по кабинету, потом снова опустился в кресло за столом.

— После награждения вам предстоит важная миссия, — продолжил он, — служить образцом для подражания. Молодые немцы должны брать с вас пример. О вас напишут в газетах, снимут фильм… После церемонии вам предстоит общаться с журналистами, и не только с нашими, германскими, но и иностранными. Само собой, из дружественных нам изданий. Вы должны подробно и по возможности ярко рассказать о жизни германского офицера на Восточном фронте, не забывая при этом всячески подчеркивать ту высокую и благородную миссию, которую вы выполняете. Помните: вы спасаете европейские народы от большевизма, в том числе и самих восточных славян. Избавляете от кровавой тирании Сталина… Можно упомянуть о зверствах комиссаров, которые гонят несчастных русских крестьян под наши пули и заставляют воевать против своей воли… Иваны мечтают сдаться нам в плен и счастливо жить при новой власти, без евреев и коммунистов, но жестокие комиссары обрекают их на гибель. Поэтому прошу вас — побольше красок и убедительности. Держитесь уверенно, говорите твердо, громко, решительно.

Ганс Рибель слегка поморщился.

— Господин рейхсминистр, — перебил он доктора Геббельса, — я не совсем понимаю… Я вот, например, простой летчик, уничтожаю русские доты, мосты, артиллерию, бронетехнику. Комиссаров, о которых вы говорите, я и в глаза не видел. Как я могу что-то о них рассказывать? Или об их зверствах? Мое дело — выйти на цель и разбомбить ее. А все прочее, в том числе освобождение славян от ига большевизма, не моя задача.

На тонком, нервном лице Геббельса проступила досада:

— Правильно, — обернулся он к летчику, — не ваша. Но вы своими отличными действиями на фронте приближаете нашу победу, следовательно, способствуете освобождению восточных славян. Вы прекрасный пилот, истребили немало русских танков и другой техники, вот и рассказывайте об этом. А о большевиках будет говорить лейтенант Штауф.

— Я? — у Макса от удивления вытянулось лицо. — Я же о них ничего практически не знаю…

— Бросьте, — нетерпеливо махнул рукой рейхсфюрер. — Вы, по моим сведениям, убили одного из них, спасли своего фельдфебеля. Так ведь?

— Ну, да, — поморщившись от неприятных воспоминаний, ответил Макс, — было такое. Однако я вовсе не уверен, что этот боец был большевиком. То есть членом коммунистической партии… По-моему, он был обыкновенным красноармейцем, причем самым простым.

— Но теоретически он мог являться большевиком? — с напором произнес Геббельс.

— Ну, если только теоретически… — вздохнул Макс.

— Вот и отлично, вопрос решен, — отрубил Геббельс. — Вы убили большевика, и точка.

— Господин рейхсминистр, — сделал еще одну попытку Макс, — я хочу признаться: свой подвиг я совершил совершенно случайно. Просто испугался за свою жизнь, когда этот русский попер на меня, вот и выстрелил. И случайно его убил. И даже не думал о спасении фельдфебеля Загеля…

— Ну и что, — пожал плечами Геббельс, — вы же этого большевика все-таки застрелили, а своего фельдфебеля спасли, значит, подвиг был. Мне без разницы.

— Но это как бы неправда… — промямлил Макс.

— Правда никого не интересует, — резко ответил Геббельс. — Запомните, лейтенант Штауф, правда — это то, во что вы сами верите. И в чем убеждаете остальных. Ваша задача — заставить всех поверить, что вы совершили подвиг, что лично застрелили опасного большевика. Вот и все. Больше от вас ничего не требуется. И не забывайте, что рассказ должен выглядеть правдоподобно, поэтому больше деталей, описаний! И пусть вас не волнует, что он как бы не совсем соответствует действительности. Пропаганда, да еще в военное время, это всегда ложь. Или почти ложь… По определению она не может быть правдой. Ясно вам?

— Так точно, господин рейхсфюрер! — вытянулся Макс.

Геббельс удовлетворенно произнес:

— Ну, вот и хорошо. Надеюсь, господа, вы поняли меня и нас не подведете. Кстати, на церемонии будет присутствовать сама Лени Рифеншталь, ей поручили снять фильм, поэтому, пожалуйста, постарайтесь ей понравиться. У Лени удивительное чувство кадра, она умеет делать потрясающие картины. Я хочу, чтобы этот фильм увидели миллионы зрителей, и не только в Рейхе… Побольше улыбок и обаяния! Вы же молодые и красивые офицеры, проявите галантность, учтивость, обходительность. Вы должны обаять Лени, и тогда она сделает отличный фильм. Не стесняйтесь, позируйте ей и фотографам. Пусть ваши снимки окажутся в каждой германской квартире, на столе у каждой германской девушки…

Геббельс махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, Макс и Рибель поднялись со своих мест.

— Всего хорошего, господа, надеюсь, все пройдет отлично, — произнес на прощание рейхсминистр. — Детали церемонии вам объяснит старший советник Штольц. Хайль Гитлер!

Макс отдал честь по-армейски. Не хватало еще «хайлькать»!

В коридоре господин Штольц сказал им:

— Давайте заглянем ко мне в кабинет, я проведу инструктаж.

Объяснение много времени не заняло, и уже через пятнадцать минут Макс и Рибель были свободны. Они вместе вышли на улицу.

— Надутый индюк! — буркнул Рибель. — Учит еще! Его бы к нам на фронт, месяца на два-три. Посмотрел бы я, что он тогда бы запел!

— Это вы о Геббельсе? — осторожно осведомился Макс.

— А о ком еще? — скривился Рибель. — Он только и может, что чушь всякую говорить. Как послушать его — так у нас кругом одни победы, а на деле… Да вы и сами все знаете! Я слышал, что у вас подо Ржевом совсем недавно очень жарко было…

Макс кивнул:

— Да уж, совсем не холодно, и особенно в последний месяц…

— Ну вот, видите, — потянул Рибель. — А Геббельс врет, что все у нас прекрасно. Еще несколько последних усилий, две-три победы — и мы окончательно разобьем большевиков. Не верю я ему. Прошлой зимой наша часть стояла под Ленинградом, и я сам видел, с каким остервенением дерутся русские. Бьются за каждый клочок земли, за каждое дерево, каждый дом. Никаким голодом и бомбежками их не возьмешь. Трудно нам еще придется, уж поверьте.

— Верю, — искренне произнес Макс, — и полностью разделяю ваше мнение.

Они дошли до угла Вильгельмштрассе.

— Ну, до завтра, — протянул руку Рибель, — до встречи в Рейхсканцелярии. Придется нам побыть некоторое время парадными куклами…

Макс пожал ему руку, и они расстались. «Надо же, вполне нормальный парень, — подумал он, — никакой не нацист. И к Геббельсу относится весьма критически. Но при этом воюет за Гитлера…»

Он вспомнил слова гауптмана Хасселя, когда они курили ночью в тамбуре поезда: «Сначала ты воюешь за фюрера, потом за родину, а потом за себя и своих товарищей. В войне нет правды и нет добра, это паршивая и грязная работа. На ней трудно остаться человеком. Война — это дерьмо, что бы ни говорил о ней наш дорогой доктор Геббельс. А фюрер — явно безумен, раз втянул нас в это дело. Увидишь — Гитлер кончит очень плохо…»

Макс тогда кивнул, соглашаясь, а сам подумал: «Жаль, что таких, как ты, еще мало, было бы побольше — глядишь, и война бы закончилась гораздо раньше. На год или даже на два…»

И вот то же самое сказал ему и обер-лейтенант Рибель…

* * *

Эльза исполнила обещание — испекла вечером «шарлотку», пирог с яблоками, миндалем и корицей. Вкуснотища необыкновенная, пальчики оближешь! Максу как герою дня достался самый большой кусок, Марте она отрезала совсем немного — чтобы не привыкала к сладкому, это вредно для зубов. Хозяйкой Эльза оказалась великолепной — в отличие от Маринки, которая стоять у плиты не любила. Макс искренне поблагодарил Эльзу — он никогда не ел ничего вкуснее. Та слегка покраснела — видно было, что ей очень приятно.

Весь вечер в их квартире не смолкал телефон — звонили друзья и знакомые Петера Штауфа. Макс привычно ссылался на амнезию и переспрашивал у Эльзы, кто это. Затем извинялся и продолжал разговор. Многие знакомые, как оказалось, читали о нем в «Дойче альгемайне цайтунг» и хотели поздравить лично. Предлагали встретиться, отметить это дело, поговорить, вспомнить прошлое…

Макс благодарил, но неизменно отказывался — не хотел встречаться с совершенно незнакомыми людьми и говорить о том, о чем он не имел ни малейшего понятия. Школьные и юношеские воспоминания Петера Штауфа, которые, очевидно, были дороги его собеседникам, для него ничего не значили. А какой тогда смысл пить пиво и шнапс с чужими людьми и делать вид, что тебе с ними хорошо и приятно? Кивать и глупо улыбаться, когда кто-нибудь в очередной раз произнесет заветную фразу: «А ты помнишь, Петер, как когда-то мы с тобой…»

Исключение составляли родственники — от них не отвертишься. Однако Макс старался отложить неизбежные визиты на потом, желательно, на самый конец отпуска. Он надеялся, к тому времени разберется, кто кем приходится в семьях Штауфов и Юнгов, и будет вести себя соответствующим образом.

Юнг — это оказалась фамилия его любимой тетушки Магды, младшей сестры Иоганна Штауфа, отца Петера. Она была замужем за Генрихом Юнгом, важным чиновником в Министерстве путей сообщений, и души не чаяла в своем племяннике, его жене и их дочке.

У нее имелись два своих собственных сына, Франц и Йозеф, и они учились в пехотной школе в Потсдаме — в той самой, которую окончил Петер Штауф. Молодым людям вскоре предстояла поездка на Восточный фронт, и они очень хотели встретиться со своим прославленным кузеном, поговорить о войне. Тем более что у них уже был свой небольшой боевой опыт — они служили полгода в одной из дивизий в группе армий «Юг».

Макс от встречи не отказывался, но ссылался на то, что в ближайшее время будет сильно занят: сначала награждение в Рейхсканцелярии, а потом ему предстоит много ездить, встречаться с жителями Берлина и рассказывать о подвиге. Такова просьба самого рейхсминистра Геббельса. Родственники понимающе хмыкали — да, конечно, это очень важно.

Эльза поощряла его стремление побыть дома, с семьей — тоже соскучилась по мужу. Она, кажется, по-настоящему любила Петера Штауфа и хотела насладиться каждой минутой общения с ним… Дочка Марта от него вообще не отходила — требовала, чтобы он с ней играл, читал книжки, гулял. Макс старался быть внимательным отцом и ласковым мужем — все-таки на войне так мало места для нормального человеческого чувства…

Эльза бросала на него удивленные взгляды — например, когда он вдруг решил помочь ей с посудой или сел читать с Мартой сказки братьев Гримм. Это была большая книжка с очень красивыми картинками, и Макс целый час листал ее вместе с девочкой. И сам при этом получал большое удовольствие. Наконец Эльза не выдержала:

— Ты и правда очень изменился, Петер. Раньше тебя было невозможно заставить что-либо сделать по хозяйству или поиграть с Мартой…

— Война очень меняет людей, — пожал плечами Макс. — После тех ужасов, что я видел на фронте, хочется семейного покоя и уюта. Это все, о чем я мечтаю. Разве это так много? За то, что я сделал для вас и для страны…

— Нет, конечно, — улыбнулась Эльза, — ты заслуживаешь гораздо большего. Но я о другом: раньше друзья были для тебя на первом месте, дороже меня и даже дочери. Ты приезжал в отпуск и первым делом шел с ними в пивную и сидел там допоздна. А теперь…

— Я соскучился по тебе, — искренне произнес Макс. — Ты для меня дороже всех…

— Ах, милый, — тихо вздохнула Эльза, — я так благодарна тебе! И постараюсь сегодня же доказать это!

Она игриво кивнула в сторону спальни. Макс не имел возражений — он быстро уложил Марту спать и пошел исполнять супружеский долг. Раз надо, значит, надо…

* * *

Для новой Рейхсканцелярии Гитлер построил большое помпезное здание — длинное, тяжелое, занимающее целый квартал. Двойные колонны, строгий фасад, четкие вертикальные линии — подлинный имперский стиль. «Лучшее творение архитектора Альберта Шпеера, любимца фюрера, — вспомнил Макс. — Мрамор и гранит, сделано, как говорится, на века. Символ тысячелетнего Рейха. Вот только простоит он недолго, до мая 1945-го…»

Новая канцелярия состояло из нескольких корпусов, соединенных длинными коридорами-переходами. «Потолки, должно быть, там метров десять, не меньше», — подумал Макс, входя в Рейхсканцелярию. И не ошибся. Но еще выше оказались потолки в Мозаичном зале, самом большом и красивом в здании. В нем проходили наиболее торжественные приемы. Именно там и должно было пройти сегодняшнее награждение…

Макс, войдя в зал, удивленно задрал голову вверх — из-под высокого стеклянного купола лился поток солнечного света. Яркие лучи отражались от надраенных до блеска мраморных полов и искрились на перьях золотых орлов, раскинувших широкие крылья над дубовыми дверями. «Впечатляет, — с уважением подумал Макс, — хотя против наших кремлевских дворцов все же не столь богато — те попышнее будут».

Перед тем как попасть в зал, ему пришлось долго идти по длинным коридорам Рейхсканцелярии и миновать три поста охраны. Сначала его документы проверили при входе, затем — во внутреннем коридоре и наконец в небольшой круглой ротонде, где дежурный офицер сдал его с рук на руки герру Штольцу. Тот лично проводил Макса до места. Они поднялись на второй этаж, миновали широкую светлую галерею с небольшими столиками, возле которых скучали в ожидании приема герры офицеры, и оказались в Мраморном зале.

По пути Макс обратил внимание на старинные средневековые шпалеры и бронзовые светильники, придававшие Рейхсканцелярии особую красоту и торжественность. Все это никак не вязалось с тем образом, который сложился у него по старым советским фильмам. Там Рейхсканцелярию показывали в виде мрачного, темного, сурового «логова фюрера», как нору, в которой затаился фашистский зверь. В реальности же это оказался почти дворец, великолепно спланированный и богато декорированный.

Мозаичный зал был выдержан в строгих красновато-коричневатых тонах, панели сплошь покрывали мозаики (отсюда и его название) — сложные переплетения с лентами, факелами и орлами. Пилястры и колонны, подпиравшие гладкие стены, вознося свои капители высоко вверх, прямо к стеклянному потолку. В квадратах мраморного пола отражались, как в зеркале, неспешно прохаживающиеся гости. В большинстве своем — военные, но были и гражданские — дипломаты и чиновники. Строгое мужское общество приятно разбавляли женщины — в длинных красивых платьях и кокетливых шляпках. Очевидно, жены дипломатов.

На их пестром фоне резко выделялась Лени Рифеншталь, одетая в простые светлые брюки и легкую белую блузку. Она вместе с оператором возилась у кинокамеры, отлаживая ее перед съемкой. Самая известная в мире женщина-режиссер, казалось, не обращала никакого внимания на генералов и высокопоставленных партийных бонз, которые с любопытством наблюдали за ее действиями. Ее больше интересовало, как лучше выстроить кадр…

Отдельно стояли журналисты и фотографы — их пасли чиновники Геббельса, бдительно следя, чтобы они не расползались по залу. В нужный момент их построят в линейку и дадут возможность вдоволь наснимать фюрера и его гостей.

Герр Штольц подвел Макса к кучке молодых офицеров, ожидавших, как и все, начала церемонии. Представил и вежливо отошел в сторону. Макс поздоровался за руку с Гансом Рибелем, остальных поприветствовал общим коротким кивком. Офицеры ответили ему тем же. После чего возобновился прерванный разговор. Речь, как понял Макс, шла о наступлении германских войск на юге России.

— Как вы думаете, — обратился к нему молодой майор в черной танкистской форме и с «мертвой головой» в петлице, — сколько времени понадобится генералу Паулюсу, чтобы разгромить большевиков у Сталинграда? Я слышал, что наш фюрер поставил перед ним грандиозную задачу — не только окружить три русские армии, но и полностью уничтожить их.

— И выйти еще к Волге, — добавил пехотный гауптман, опирающийся на деревянную трость (видно, еще не совсем оправился от ранения), — чтобы залить ее воду в моторы наших машин…

— Думаю, это будет весьма непростая задача, — дипломатично ответил Макс, — сопротивление Красной Армии постоянно возрастает, основные сражения еще впереди…

— Для нас очень важна эта победа, — не дослушал его майор. — Взятие Сталинграда имеет не только военное, но и большое политическое значение. Все увидят, что русские сломлены, что у них уже нет сил сопротивляться. И тогда многое на Восточном фронте переменится.

— Что, например? — скептически поинтересовался Макс.

— Ну, скажем, японцы наконец вспомнят о своих обещаниях и объявят войну Советам, — ответил майор. — Нам очень пригодился бы второй фронт на Дальнем Востоке. Это отвлекло бы часть сил Красной Армии с нашего фронта и приблизило бы победу.

— Думаю, это вряд ли, — покачал головой Макс.

— Что «вряд ли»? — не понял майор.

— Вряд ли японцы решатся напасть на Советский Союз, — пояснил Макс. — Они уже получили хорошую взбучку в 1939-м, на реке Халкин-Гол и, понятно, не захотят ее повторения. Они умеют извлекать уроки из прошлого. Кроме того, у японцев под боком находится американский флот, который представляет весьма существенную опасность. У США осталось еще много крупных кораблей, хотя нападение на Пёрл-Харбор нанесло ее флоту огромный урон. Но Америка быстро восстанавливает свои силы и, кажется, не собираются прекращать войну. Наоборот, начинает активно отвоевывать утраченные территории. Поэтому, думаю, вряд ли стоит ждать скорого открытия второго фронта на Дальнем Востоке…

— Но если мы возьмем Сталинград и проведем успешное наступление на Москву, — заявил майор, — то, возможно, японцы и передумают. Им тоже захочется получить свой кусок большевистской России. А для этого придется вступить в войну, причем весьма активно. Иначе окажется слишком поздно — мы им ничего не отставим. И Сибирь, и Дальний Восток — все будет нашим.

— Но сначала следует разбить русских у Сталинграда, — напомнил Макс. — А этого трудно. И Кавказ нами еще не взят, хотя фюрер и обещал. Не слишком ли рано говорить о скорой победе? Это попахивает авантюризмом…

— А ваши слова попахивают пораженчеством! — огрызнулся майор. — И, если бы я точно не знал, что вы тот самый Петер Штауф, о котором написали все наши газеты…

— Господа, не ссорьтесь, — примирительно произнес Рибель. — Мы здесь не для того, чтобы вести политические споры, а для того чтобы получить наши награды. Наша верность фюреру и Рейху ни у кого не вызывает сомнения. Не так ли, господин майор?

— Да, — согласился танкист, — так точно. Простите, господа, я, кажется, немного погорячился.

— Что вы думаете о перспективах дальнейшего хода войны? — спросил пехотный гауптман, чтобы переменить тему.

— После того как мы захватим Сталинград и Кавказ, — продолжил рассуждать майор, — можно будет не беспокоиться по поводу победы над Советами. Взятие Москвы и окончание войны — лишь вопрос времени. Русские не смогут долго сопротивляться без донбасского угля и кавказской нефти, а мы лишим их и того, и другого. Москву, полагаю, можно вообще не брать — блокируем ее со всех сторон, как Ленинград, и пусть ее жители и защитники умирают с голоду. Для Германии гораздо важнее Урал с его металлом и Кузбасс с углем. Хотя, с политической точки зрения, взятие Москвы, конечно, очень важно. Это изменит всю расстановку сил в мире… После капитуляции большевистской России англичане наверняка согласились бы пойти с нами на мировую. Без своего главного сухопутного союзника они не могут продолжать войну. Премьер Черчилль наконец уйдет в отставку, и его место займет более лояльный к нам политик. И тогда мы заключим с Британией долгожданный почетный мир…

— А как же Соединенные Штаты? — напомнил Рибель. — Они тоже союзники Сталина и Черчилля и также участвуют в войне. Не будем же мы оккупировать Штаты, высаживаться на американский континент!

— Нет, конечно, — слегка улыбнулся майор, — в этом нет необходимости. Оккупация США, как и Британии, кстати, — слишком сложное и затратное дело, достаточно одного мира. Американцы — очень практичные люди, для них бизнес гораздо важнее политики. Вернее, бизнес и есть политика. Они скоро поймут все выгоды торговли с нами и пойдут на уступки. На Уолл-стрит сидят умные, деловые люди, они давно уже все просчитали. Во-первых, платить за поражение в этой войне в основном придется англичанам — своими заморскими территориями, главным образом в Юго-Восточной Азии, а во-вторых, выгода от будущего сотрудничества с Рейхом и его союзниками намного превысит те репарации, которые США придется все же заплатить. Подумаешь, потеряют часть денег! Зато получат мир. И скоро, я уверен, наверстают упущенное и даже получат прибыль. Торговать намного выгодней и приятней, чем воевать…

— А мы после нашей победы займемся колонизацией Украины и России, — продолжил гауптман. — Правильно — солдаты должны получить достойную награду за свою тяжелую и опасную службу. Большой надел земли, например… Многие мои ребята давно мечтают об этом.

— Нам нужно освоить не только славянские земли, — продолжил с воодушевлением майор, — а гораздо большую территорию. Смотрите шире — за Россией лежит Средняя Азия, а за Кавказом — бывшие английские колонии, Палестина, Иран, Ирак, Аравия, Индостан… Вот где огромное поле для нашей деятельности! Богатейшие природные ресурсы и лояльное население. Не то что эти русские… Азиатам, в принципе, все равно, кто ими управляет, лишь бы была твердая власть. Они привыкли подчиняться и работать на хозяев, так что, полагаю, проблем с ними не будет. И, конечно же, не следует забывать о Тибете — родине древних ариев. Над ним тоже должен развеваться гордый германский флаг. Ближний Восток, Северная Африка — вот тоже простор для нашей деятельности…

Майор разошелся не на шутку — уверенно жестикулировал, демонстрируя на воображаемой географической карте, какие части света должны отойти Третьему рейху. Остальные офицеры вежливо слушали, хотя и с весьма скептическими улыбками на губах.

Им, солдатам, только что вернувшимся с фронта, отлично было известно, что проблема с местным населением может стать как раз основной. В той же России, например, партизаны ни на минуту не дают германским войскам расслабиться, ведут боевые действия практически на всей оккупированной территории. Что же тогда говорить о диких, воинственных бедуинах Северной Африки или пуштунских племенах в Афганистане! Англичанам за двести лет так и не удалось их покорить…

Макс смотрел на майора с недоумением — неужели тот не понимает, что несет откровенную чушь? У Германии не хватит ни сил, ни средств, ни людей, чтобы завоевать полмира, пусть даже с помощью европейских союзников и тех же японцев. Это бред, причем очень опасный! Но, похоже, майор искренне верил в то, о чем говорил. Он тоже был фанатиком в своем роде. И, пожалуй, почище доктора Геббельса…

Глава 10

К счастью, рассуждения майора о германской геополитике прервало появление фюрера. Гитлер быстрым шагом вошел в зал и одним коротким, энергичным кивком поприветствовал всех. Разговоры разом смолкли.

Фюрер был в скромном сером костюме, лацкан пиджака по обыкновению украшал красный круглый значок НСДАП со свастикой. Гитлера сопровождал Геббельс, также в штатском. Он нашел глазами Штольца и слегка кивнул — можно начинать. Засуетились чиновники, расставляя гостей и журналистов по местам, включился яркий свет, застрекотала кинокамера — Лени Рифеншталь начала съемку.

Макса и других офицеров выстроили в центре зала, Гитлер вышел вперед, адъютант, лощеный и прилизанный штурмбаннфюрер, встал за ним, держа на специальной подушечке приготовленные Железные кресты.

Фюрер обратился к гостям с небольшой речью. Он, разумеется, говорил не столько для них, сколько для собравшихся журналистов и дипломатов (собственно, для того их и пригласили). Гитлер произносил фразы громко, уверенно, напористо, его слова долетали до каждого в зале (акустика была великолепной):

— Наконец наступил тот великий миг, которого мы все так ждали. Несколько дней назад началось наступление на юге России. Оно, я уверен, определит исход Восточной кампании. Мы собрали все наши силы в кулак и нанесем по большевикам сокрушающий удар, который, несомненно, потрясет их до основания. Наши армии обрушат на них огонь и смерть, окружат и полностью уничтожат. Русские дивизии уже сейчас отступают, бегут и скоро окажутся далеко за Волгой. Не сомневаюсь, что летняя кампания завершится окончательным разгромом Красной Армии, а к осени мы прогоним ее жалкие остатки далеко за Уральские горы. Впереди нас ждет победа и только победа! Успех нынешнего наступления — это будущее Третьего рейха и всего мира! Наша победа больше, чем когда-либо, убедит остальные страны, что сопротивляться вермахту бесполезно и бессмысленно.

Гитлер на секунду прервался и обвел гостей сверкающими глазами. Все напряженно слушали, журналисты лихорадочно записывали речь в своих блокнотах, а Лени Рифеншталь снимала. Макс и другие офицеры стояли навытяжку и молча ждали продолжения. Фюрер бодро взмахнул правой рукой:

— Я хочу, чтобы вы запомнили этот миг. Сегодня мы чествуем наших героев — верных сынов Рейха, проливших кровь на полях далекой России. А в их лице славим несгибаемую волю немецкого солдата, его исключительный героизм и мужество. Эти офицеры завтра вернутся в свои части и продолжат нелегкий труд — будут защищать европейскую демократию от большевиков и освобождать восточных славян, а также другие народы России от ига евреев и комиссаров. Это трудная и очень опасная миссия, за которую им, возможно, придется заплатить самой дорогой ценой — своими жизнями. Поэтому самое малое, что я могу для них сделать, — это вручить награды, которые они, несомненно, заслужили. Надеюсь, наша молодежь будет брать с них пример, равняться на них, подражать им во всем, ибо нет ничего важнее того дела, которое они сейчас делают. Слава нашим храбрым воинам и спасителям Европы!

Все зааплодировали, Гитлер сделал знак адъютанту, и тот приблизился к нему. Фюрер пошел вдоль ряда офицеров, вручая каждому Железный крест. Наконец он приблизился к Максу. Взглянул на него и слегка улыбнулся — видимо, ему понравились выправка и безупречная арийская внешность молодого лейтенанта.

«Эх, пистолет бы сюда, — с тоской подумал Макс, — честное слово, пожертвовал бы жизнью, чтобы убить этого гада…» Но пистолета не было — пришлось сдать при входе в здание. И даже ножичка малейшего не имелось: охранники быстро и очень профессионально обыскали его, изъяв даже металлическую расческу — тоже ведь оружие, при определенной сноровке и умении.

Макса поразило, каким старым Гитлер выглядел вблизи. Ему было чуть больше пятидесяти лет, но под глазами уже образовались тяжелые мешки, скулы резко очертились, а глубокие морщины пересекли лоб. Если бы не приметная щеточка усов и характерные жесты, Макс, пожалуй, не узнал бы его. Правда, глаза Гитлера смотрели уверенно и ясно, а губы были плотно сжаты, выражая решительность и твердость.

Фюрер протянул Максу Железный крест и пожал руку — ладонь его была твердой и сухой. Макс, как положено, отсалютовал. Гитлер закончил обход и повернулся к Геббельсу:

— Оставляю наших героев на растерзание журналистам. Я приму их чуть позже, в своем кабинете.

В зал внесли высокие узкие бокалы с шампанским, гости задвигались, заговорили, стали подходить к награжденным, жать руки, поздравлять с орденами. Подбежали фотографы, защелкали аппаратами. Макса ослепило сразу несколько вспышек — его внешность привлекала внимание, все вдруг захотели снять высокого, стройного, белокурого лейтенанта в новенькой, с иголочки форме. Прекрасный портрет, как раз на первую полосу!

Макс отошел чуть в сторону, чтобы не принимать участие в общем безумии, но его попросили встать вместе со всеми, чтобы сделать парадный снимок. Затем каждого по отдельности запечатлела Лени Рифеншталь и попросила сказать несколько слов для фильма. Макс отделался общими фразами — о героизме немецких солдат на Восточном фронте, о важности их дела и неизбежной будущей победе. Короче, повторил ту чушь, которую чуть раньше произнес сам Гитлер.

Но именно этого от него и ждали — все остались очень довольны. И журналисты, и Лени, и герр Штольц, который неприметно стоял рядом и бдительно прислушивался к тому, что говорят награжденные офицеры. Не дай бог, ляпнут что-нибудь не то. Вдруг начнут рассказывать об ужасах войны или больших потерях, которые несет германская армия… Тогда он должен будет вмешаться и как-то исправить ситуацию.

Через пятнадцать минут герр Штольц отогнал прилипчивых журналистов и повел награжденных офицеров в глубь Рейхсканцелярии. Снова начались длинные коридоры, устланные бордовыми дорожками. Здоровенные эсэсовцы стояли у каждой двери и бдительно следили за всеми входящими. Настоящие цепные псы! Наконец офицеров привели в просторную, со вкусом обставленную комнату.

Это был личный кабинет Гитлера. Макс обратил внимание на низкий, широкий письменный стол, заваленный бумагами, рабочее место фюрера. Возле него стояло несколько тяжелых кожаных кресел. Еще один стол, с бронзовыми светильниками и великолепным письменным прибором, находился у высоких стрельчатых окон, выходивших прямо в сад.

В саду, как было известно Максу, скоро построят подземный бункер, в котором Гитлер и проведет свои последние дни. Там же он покончит жизнь самоубийством — 30 апреля 1945 года. Через три года… В кабинете имелся также изящный мраморный камин, возле которого полукругом стояли диваны, кресла и торшеры — очевидно, место для общей беседы и отдыха.

У камина на медвежьей шкуре небрежно развалилась черная немецкая овчарка — любимая собака фюрера. При виде гостей она слегка приподняла морду и навострила уши, Герр Штольц жестом успокоил ее: «Спокойно, Блонди, все свои!» Овчарка зевнула во всю розовую пасть и снова опустила морду на лапы — очевидно, привыкла к такого рода визитерам.

Пол кабинета покрывали толстые ворсистые ковры, заглушающие шаги, на стенах, отделанные красноватым мрамором, висели старинные шпалеры. Над темными дубовыми дверями, ведущими в соседние помещения, красовались позолоченные имперские орлы и геральдические щиты с рыцарями. В общем, весьма помпезно.

Одна из дверей, прямо позади письменного стола, открылась, и в кабинет вошел Гитлер. Он был в очень хорошем настроении.

— Господа, — радостно сообщил он, — я только что получил хорошее известие — наша 24-я танковая дивизия прорвала оборону русских! Сегодня утром она успешно переправилась через Дон и сейчас ведет наступление на Сталинград. Еще неделя, максимум две, и город, носящий имя Сталина, будет взят. Мы выйдем к Волге! Предлагаю всем выпить за это.

По знаку фюрера адъютанты открыли пару бутылок с коньяком и наполнили маленькие стеклянные стопочки. «За победу!» — провозгласил тост фюрер, и все дружно выпили. Макс, вспомнив старый советский фильм про подвиг разведчика, дождался, пока все поставят стаканчики на стол, и тихо произнес про себя: «За нашу победу!» И только после этого выпил. Коньяк, кстати, оказался, очень хорошим, выдержанным. Приятная, терпкая, ароматная жидкость тепло и плавно растеклась по всему телу.

Фюрер, как заметил Макс, только делал вид, что пьет, сам же лишь едва пригубил напиток. «Ну да, — вспомнил Макс, — он же вина не употребляет и мяса не ест. Вегетарианец, мать его, здоровье бережет, надеется прожить долго. Однако не выйдет». И злорадно усмехнулся про себя.

Гитлер предложил гостям перейти поближе к камину — для беседы. Сам он занял центральное кресло (верная Блонди тут же легла у его ног), а все остальные расселись по диванам и креслам вокруг него. Герр Штольц и адъютанты встали позади.

Гитлер начал расспрашивать каждого о службе, интересоваться настроениями в частях, и особенно — среди солдат. Офицеры отвечали по возможности подробно, но без излишних деталей — чтобы не отнимать времени. За исключением майора-танкиста — тот разошелся не на шутку, в мельчайших деталях стал описать наступление под Харьковом, за которое он получил свой Железный крест. Герр Штольц с неудовольствием покосился на майора, но промолчал. Фюрер дипломатично сделал вид, что ему действительно интересно…

Макс не хотел привлекать внимания к своей персоне, поэтому сидел тихо и отвечал на вопросы по возможности односложно и кратко. Ему был неприятен разговор и вообще весь этот прием. Но что делать — приходилось терпеть. Макс был вынужден играть роль лейтенанта Петера Штауфа, другого выхода не было.

Через пятнадцать минут Гитлер закончил беседу и поднялся, офицеры тут же вскочили. Фюрер проводил их до дверей и каждому пожал на прощание руку. Снова начались длинные, бесконечные коридоры, лестничные марши и переходы. По пути Макс думал: «Надо же, увидел сегодня самого Гитлера, более того — находился у него в кабинете и даже сидел с ним у камина. Да еще мирно беседовал… Если кому-то рассказать, не поверят. Скажут: гонишь, брат. Как можно разговаривать с трупом? Он же семьдесят лет как мертвец! Посмеялись и покрутили бы пальцем у виска — совсем рехнулся парень. И были бы абсолютно правы…»

Макс нащупал в кармане квадратную коробочку. В ней, на бархатной подушечке, лежал его Железный крест. Точнее, лейтенанта Петера Штауфа. «Видимо, придется мне привыкать к этой действительности, — сказал Макс про себя. — Кажется, я застрял здесь надолго…»

* * *

Дома его ждали родственники — все пришли поздравить с высокой наградой. Отец Петера Штауфа, мать, сестра Инга. Прибыла также тетушка Магда со своим высокопоставленным мужем.

Генрих Юнг выглядел как типичный немецкий чиновник — строгий, сухой, желчный, неразговорчивый. Сыновья тетушки Магды, Франц и Йозеф, тоже хотели прийти, но их не отпустили в увольнительную — были еще какие-то дела в пехотной школе.

Эльза пораньше отпросилась со службы и приготовила праздничный обед. Она хлопотала на кухне вместе со свекровью, им по возможности помогала и Инга. Марта весело носилась по квартире, радуясь, что сегодня можно целый день быть дома с папой и мамой. А еще с бабушкой, дедушкой и кучей других любимых родственников.

Макса заставили подробно, во всех деталях описать церемонию награждения, а также пересказать разговор с Гитлером. Макс вздохнул, но выполнил их просьбу. Хотя, собственно, рассказывать было особенно нечего — он обменялся с фюрером едва ли парой-тройкой фраз. Всех очень заинтересовало, как выглядит Рейхсканцелярия изнутри. Судя по всему, там мало кто побывал, что, впрочем, было вполне понятно — это же главное правительственное учреждение Рейха, самое сердце. Отсюда и повышенная секретность…

Для Макса, как и для всех советских людей, символом фашистской Германии всегда являлся Рейхстаг со своим знаменитым стеклянным куполом, и именно его взятие официально считалось завершением штурма Берлина и символом Победы, но на самом деле немецкий парламент никогда не был центром политической жизни Третьего рейха. Все важнейшие вопросы решались в Имперской канцелярии, точнее, в ее новом корпусе, построенном специально для Гитлера. Именно там проходили заседания правительства, обсуждались и утверждались военные, экономические и политические планы…

Макс красочно обрисовал Мраморный зал, другие помещения Рейхсканцелярии, а также кабинет Гитлера, не забыв упомянуть и о том, что сидел у камина почти рядом с фюрером. Все ахали и всплескивали от удивления руками — нашему Петеру оказана такая честь!

По требованию Эльзы Макс нацепил на китель новый орден и сфотографировался на память. Дядя Генрих специально для этих целей захватил с собой фотоаппарат. Сделали также общий снимок всей родни — семейная традиция. Потом по отдельности он снялся с Эльзой и Мартой — как счастливая немецкая семья. Фотосессия продолжалась минут двадцать, потом все приступили к торжественному обеду.

В честь важного события открыли бутылку французского коньяка, запасенную дядей Генрихом, щедро плеснули всем по рюмкам. Выпили, заговорили, перебивая друг друга. Началось приятное общение в тесном родственном кругу.

Макс мрачно наливался коньяком — ему не хотелось предаваться всеобщему веселью. Праздновать, по сути, было нечего. Его наградили за то, что он убил человека, причем своего же, русского, да еще красноармейца… Что тут веселого и радостного? Эльза заметила его настроение и поинтересовалась:

— Петер, почему ты такой грустный? Ты должен бы радоваться! Такое событие случается очень редко. Наверняка оно станет главным в твоей жизни…

— Главное событие в моей жизни случилось, когда я встретил тебя, — неожиданно для самого себя ответил Макс.

Эльза покраснела и улыбнулась — ей было очень приятно.

— Но все же? — продолжала допытываться она.

Макс повертел в руках рюмку и вздохнул: ну как ей все объяснить? Рассказать правду? Что он не ее муж, не Петер Штауф, а Максим Соколов, русский, который случайно провалился к ним из двадцать первого века? Что у него есть своя семья и своя жизнь? Глупо, не поймут. Да и зачем портить семейный обед — Эльза ведь так старалась! Потому он решил соврать:

— Скоро мне опять на фронт, мы надолго расстанемся…

— Но война скоро закончится, — возразила Эльза. — Так сказал наш фюрер…

— Нет, — резко поставил рюмку на стол Макс, — не закончится, что бы ни говорил этот ваш бесноватый фюрер! Я точно знаю. Она продлится еще почти три года и завершится в мае сорок пятого, причем здесь же, в Берлине. Полным военным поражением Германии и безоговорочной ее капитуляцией. А Гитлер покончит жизнь самоубийством в своем собственном бункере…

В комнате воцарилась гробовая тишина, все смотрели на него, как на сумасшедшего. Со страхом и даже ужасом. К нему подошел Иоганн Штауф:

— Петер, мальчик мой, ты, наверное, очень устал. Мы понимаем — война, фронт, тяжелая контузия… Очевидно, ты переволновался и перенервничал во время приема. К тому же, кажется, слишком много выпил. Может, тебе лучше прилечь?

— Да, — вздохнул Макс, — я и правда очень устал. А все эта проклятая война…

Он тяжело поднялся и, пошатываясь, пошел в спальню, где, не раздеваясь, рухнул на кровать и сразу же заснул. Позабыв, как обычно, завести часы. Те отстукали еще несколько минут и встали.

* * *

…Макс стоял у стола и держал в руках часы немецкого лейтенанта. За окном был поздний вечер, а он находился в своей комнате, на даче. Люстра мягко освещала круглый обеденный стол, потертый диван, телевизор в углу и женские глянцевые журналы на тумбочке… Макс осмотрелся — да, точно, это его дом, никаких сомнений. Но на всякий случай крепко зажмурился, а затем с опаской приоткрыл один глаз — ничего не изменилось, все осталось по-прежнему. Он был в своем времени, в двадцать первом веке. Причем в тот самый миг, когда решил впервые завести эти проклятые часы…

Макс осторожно положил часы на стол и даже отодвинул подальше от себя — на всякий случай. Затем без сил упал на стул. Несколько минут у него ушло на то, чтобы еще раз осмотреться и понять, что все вокруг было точно таким же, как он запомнил перед самым своим переносом в прошлое. Даже муха по-прежнему тупо билась в оконное стекло. Прыжок туда, потом обратно — и он снова у себя дома. На том же месте и в тот же час. Как ни в чем не бывало.

«Так, значит, я снова дома, — подумал Макс. — И что же дальше?» Он взял со стола сигареты (свои, любимые, российские), закурил и пошел на кухню. Там, в холодильнике, имелась водка — осталась после праздников. Включил свет, вынул бутылку, налил себе полстакана. И залпом выпил. Удивительно, вроде бы только что был пьяный в стельку, а сейчас ни в одном глазу. Но ничего, он быстро исправит ситуацию. Раз уж такое дело…

Макс вернулся в комнату и подошел к столу. Немецкие часы были точно такими же, какими он запомнил при покупке — старыми, в тусклом металлическом корпусе и, разумеется, без черного кожаного ремешка. Стрелки неподвижно замерли на месте.

«Значит, — стал медленно соображать Макс, — все дело именно в них, в этих часах. Если их завести, то перенесешься в прошлое, в 1942 год. И попадешь в тело немецкого лейтенанта Петера Штауфа. А потом, когда они остановятся, вернешься назад, в свое время. Интересное получается кино. Выходит, он может прыгать туда-сюда. В прошлое и обратно. По своему собственному желанию…»

Макс почувствовал безумную радость — он мог сам управлять своей судьбой, планировать ее и больше не зависеть от внешних обстоятельств. А тот кошмар, который его мучил на протяжении последнего месяца, теперь навсегда исчез. Остался далеко позади, точнее, далеко в прошлом. Он избавился от войны, от дикого страха быть убитым, от ужасов окопного бытия… Все, что с ним было в 1942 году: тяжелая контузия, госпиталь, кровавые бои, покушение в Варшаве, встреча с Эльзой, награждение в Рейхсканцелярии — все исчезло, испарилось без следа. И он может теперь навсегда забыть о лейтенанте Петере Штауфе и его семье, Эльзе и Марте…

«Ну и что же, — пожал плечами Макс, — это не моя семья, а его, Штауфа. Да, немецкий лейтенант погибнет в сентябре 1942 года, и Эльза останется вдовой. Но так и должно быть, тут ничего не изменишь. Судьба, одним словом! А мне нужно жить своей жизнью. Любить Маринку и растить Машку. И выполнять свои обязательства перед ними… И еще нужно отдать родственникам Штауфа медальон и часы. Может, Эльза еще жива, а если нет — то Марте». А пока нужно кое-что сделать…

Макс выпил еще водки (хотя и не особо любил ее), взял мобильник и позвонил Маринке. Как же он давно не разговаривал с ней, не слышал ее голос! Кажется, целая вечность прошла… Хотя в реальности — всего месяц (по времени 1942 года, разумеется).

Жена звонку несколько удивилась — вроде бы утром разговаривали, чего звонить-то? Но Макс сообщил, что у него имеется необычная новость. И рассказал о немецком блиндаже и медальоне. Разумеется, ни словом не упомянув о часах и о том, что сам провалился в сорок второй год. Незачем ее грузить фантастическими историями…

Маринка, конечно, любила байки и сама не прочь была что-нибудь такое загнуть, но не до такой же степени! Еще подумает, что у него крыша поехала от жары. Приедет, устроит допрос с пристрастием… Уж это-то она умеет, не отстанет, пока все из него не вытянет. А ему это не нужно. Хочется побыть одному и спокойно все обдумать, без лишней суеты. Понять, что с ним произошло, и решить, как после этого жить дальше.

Макс немного поговорил с женой, пожелал Машке спокойной ночи и выключил телефон. И решил сразу же лечь спать — недаром говорят, что утро вечера мудренее. Может, что-нибудь завтра и придумается…

Часть вторая

Чужое время

Глава 11

Макс проснулся от какого-то настырного, противного, въедливого верещания. Что это за странный, но в то же время такой знакомый звук? И где он вообще находится?

Макс открыл глаза — какая-то деревенская изба. А куда же делась знакомая спальня с желто-белыми обоями в мелкий цветочек? И где его любимая Эльза? Неужели уже ушла на службу? А почему его тогда не разбудила и завтраком не накормила?

Но потом вдруг вспомнил, что с ним произошло вчера, и радостно улыбнулся — слава богу, он наконец дома! На своей даче, в своем времени. Какое счастье! Макс нашарил на тумбочке мобильник и нажал на кнопку, чтобы ответить на звонок:

— Дорогой, — мягко, но настойчиво произнесла жена, — тебе придется еще немного побыть одному. У Машки нашли в анализах что-то не очень хорошее, придется сдать их еще раз. Врач говорит, что беспокоиться пока рано, скорее всего это ошибка, но на всякий случай лучше перестраховаться. В общем, сегодня нас не жди. Мы записались на прием, сдадим анализы еще раз. Пробудем в больнице скорее всего целый день. А затем я хочу с Машкой сходить в зоопарк, давно ей обещала. Ты же знаешь, как она любит разных зверушек! Если все будет нормально, то вернемся через день к вечеру. Все, целую, пока.

И отключилась. Вот так всегда: Маринка не спрашивала, не просила совета, а ставила перед фактом и отдавала распоряжения — сделай то-то и то-то. И сразу после этого — все, пока, целую, жди. Не возразишь даже…

С одной стороны, такая самостоятельность жены избавляла Максима от кучи проблем — не надо было возиться с ней, постоянно опекать, но с другой… Хотелось (хотя бы иногда!) почувствовать себя этаким самцом, мудрым вожаком стаи, от которого зависела судьба всех членов рода. Но такая возможность ему почти не представлялась.

Характер у Маринки был решительный, твердый, и если что-нибудь было очень нужно, то она всегда добивалась своего. Преодолевая все препятствия и сметая всех и вся на своем пути. Классическая русская женщина — и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Хотя по внешнему виду и не скажешь — хрупкая фигура, небольшой росточек. Тем не менее она была настоящей железной леди и предпочитала руководить семьей сама. А также распоряжаться его жизнью. Вела все семейство в светлое будущее твердой рукой и возражений не терпела…

Не то что его Эльза — нежная, мягкая, податливая… «Черт, — тут же вспомнил Макс, — она не моя, а Петера Штауфа!» Нечего думать о чужих женах! Но услужливая память тут же нарисовала соблазнительную картинку: вот Эльза лежит на постели в воздушном, легком пеньюарчике…

Макс почувствовал сильное возбуждение. Надо же, вчера только с ней расстался, а уже страстно хочется. Вчера? Да, это было вчера. Но — по его собственному времени, объективно же — семьдесят с лишним лет назад. «Запутаешься с этими перемещениями туда-сюда, — решил Макс, — лучше не думать об этом. Вернулся к себе, и все, хватит».

Макс поднялся, умылся и с большим удовольствием надел любимую футболку и привычные джинсы. Немецкая армейская одежда, пока он к ней не привык, ужасно раздражала его, особенно — эти нелепые подтяжки. Они просто бесили! И еще сплошные пуговицы — пока все застегнешь, на кителе и на брюках, намучаешься. Молнии были бы гораздо удобнее, жаль, что их еще не ввели в армии. Хотя, кажется, он видел металлические «змейки» на кожаных куртках у летчиков Люфтваффе…

«Хватит, — снова оборвал себя Макс, — не смей думать о прошлом. Замяли, забыли. Лучше думай о настоящем. Например, о завтраке». Макс прошел на кухню, включил электроплитку (летом они печь не топили) и сделал себе яичницу с бутербродами. И тут же поймал себя на том, что мажет хлеб маргарином. Черт, опять привычка! Именно так он делал каждое утро в немецкой армии… Но у него есть нормальное масло, сливочное, причем очень хорошее.

Макс достал из холодильника твердую, замерзшую пачку и соорудил отличный, толстый бутерброд. Закипел чайник, и он с аппетитом позавтракал. Запил яичницу большой кружкой настоящего кофе. Хоть и растворимый, но всё же не та бурда, которую им давали в вермахте. И которую он вынужден был хлебать на протяжении целого месяца. Вспомнить страшно!

После завтрака Макс вышел на крыльцо покурить. Достал из пачки сигарету, привычно посмотрел на прозрачное синее небо — не летят ли русские штурмовики? Погода хорошая, как раз удобно… Ну, вот, опять! Как бы и в самом деле не пришлось обращаться к психиатру.

Деревня жила своей обычной жизнью: бабки возились в огородах, дети бежали купаться на речку Гжать. День обещал быть отличным, жарким, и Максу захотелось окунуться в прохладную воду, поплавать в свое удовольствие, позагорать, поваляться на мягкой траве. А почему бы и нет?

Сказано — сделано. Он захватил полотенце, пару журналов, бутылку пива и поспешил на речку. Возле воды уже расположились местные жители и дачники. Взрослые по преимуществу загорали, дети весело плескались на мелководье. Красота — яркое солнце, водные брызги, детский смех! Как раз то, что нужно.

Макс быстро разделся, окунулся, сплавал на тот берег (благо Гжать в этом месте была не слишком широкой) и блаженно растянулся на траве, подставив тело летнему солнышку. Вот так бы всю жизнь…

— Слышь, парень, — раздался рядом хриплый голос, — сигареткой не угостишь? А то я без курева сегодня…

Макс приподнялся на локте, посмотрел — рядом с ним сидел местный сумасшедший, Леха-Дуреха. Старый, сутулый, седой, давно опустившийся и безучастный к собственной судьбе человек. В деревне говорили, что у него не все в порядке с головой — свихнулся во время войны, когда фашисты на его глазах убили мать. Леху старались избегать — слишком уж вонял и отнюдь не одеколоном…

Леха давно не следил за собой, а близких и родных у него не осталось. Дурехой же его прозвали потому, что он несколько раз лежал в местном сумасшедшем доме, дурке. Обычно это был тихий, незлобивый человек (правда, любил сильно выпить), но иногда он становился злобным, агрессивным и нес такую чушь…

Тогда его отправляли полежать в психушку, но через несколько месяцев он возвращался. Болезнь была неизлечима… Леха на какое-то время делался смирен и тихо влачил свое жалкое существование. До следующего припадка. Дуреха получал небольшую пенсию и иногда подрабатывал — вскапывал дачникам огороды и колол дрова. Все деньги он тратил на водку. Пил по-черному, пока все не пропивал.

Макс протянул Лехе сигарету, тот с благодарностью взял. Но, вместо того чтобы по обыкновению встать и уйти, неожиданно сказал:

— В то лето тоже жара была, как сейчас, и стрекозы низко летали, над самой водой. Много их тогда было… Я хорошо запомнил, хотя маленький был. Помню, как фашисты через Гжать переправлялись, как к нам в дом пришли. Тогда, в сорок втором году…

Максим внимательно посмотрел на Леху — что-то в его словах задело его, показалось интересным.

— Мне пять лет было, — продолжил рассказ Леха. — Мы вчетвером в избе жили — бабка, мать, я и сестренка, Танька. Но она еще совсем маленькая была, в люльке спала. А к нам в избу немцы вошли…

— Они твою мать убили? — спросил Максим.

Он уже слышал эту историю, но решил поддержать разговор.

— Да, — кивнул Леха, — гад один, фашистский… Здоровый такой немец, толстый, как боров, и в стальной каске. Когда фрицы нашу деревню взяли, то сразу по домам побежали, раненых искать. Чтобы добить, значит. И к нам вломились…

Леха сделал паузу, затянулся сигаретой, затем продолжил:

— Заходят они в избу, проверяют, кто есть. Двое их было, один — бугай, как я сказал, а второй — обычный, неприметный, я его даже не запомнил. Вошли, значит, осмотрелись. А у нас на стене фотографии висели, под стеклом, в рамочке. В том числе и отца. Он в Красной Армии служил, танкистом, вот и прислал. Фриц как увидел ее, так сразу в ярость пришел. И со всей силы вдарил прикладом! Фотка со стены слетела, стекло — вдребезги. А я глупый был, маленький совсем, ничего не понимал, вот и закричал: «Не смей моего папку бить!» И кинулся на него в драку. Бугай меня толкнул, я аж в дальний угол отлетел. Ударился головой и заплакал. Фриц фотографию стал топтать и все «швайне, швайне» повторял, «свинья», значит, по-ихнему. Мать закричала, стала меня закрывать, а бугай и по ней — прикладом. И сапогом еще, под дых… Бабка меня в охапку — и держать, чтобы не лез, а то убьет ведь. Тут в избу немецкий офицер вошел, молодой такой, красивый. Посмотрел он на нас внимательно, а потом спрашивает бугая — что, мол, тут происходит? А тот ему на фотографию показывает — это семья красного командира. И снова мою мать бьет, а заодно — и меня. Бабка меня прижала к себе, закрыла, да куда там! Разве с таким бугаем справишься… Офицер что-то сказал строго и пистолет из кобуры вынул, но бугай уже в раж вошел, ничего не слушал, все бил меня и бил. Еще бы минута — и все, конец бы мне пришел. Тогда офицер и выстрелил. В него, фрица этого. Вот такие дела — своего застрелил, а меня, русского мальчонку, значит, спас. Мамка же моя через день умерла от побоев, так и не пришла в себя. А у меня после этого голова сильно болеть начала, и никакие таблетки не помогают. Только водка…

Леха замолчал. Он сидел, нервно мял в руках давно погасшую сигарету и смотрел куда-то вдаль. Смотрел невидящими глазами…

— Лето жаркое было, — снова сказал он, — и стрекозы низко летали. Как сейчас. Много их было…

Потом встал и, сильно сгорбившись, побрел по своим делам. Одинокий, никому не нужный старик…

Макс посмотрел на него и тоже закурил. Вот ведь судьба… Он хорошо теперь знал, что такое война и какие дела на ней происходят. Еще и дня не прошло, как он вернулся с фронта. Вот только вспоминать об этом очень не хотелось…

* * *

Вечером Макс включил телевизор. Как давно он его не смотрел! Даже нудные ментовско-прокурорские телесериалы и тупые ситкомы не так уже напрягали и раздражали. Поправка — пока не напрягали и не раздражали. Через день-два, конечно, снова будут вызывать рвотный рефлекс, но пока… Смотреть можно, ну и ладно.

Макс немного понажимал на кнопки, переключая каналы. Ну да, ничего нового. Впрочем, ничего измениться и не могло, здесь же войны не было. Это он сам изменился. Его взгляды на жизнь, семью, любовь — все изменилось.

Он понял, что больше не сможет верить тому, что показывают в наших (и в большинстве зарубежных тоже) фильмах про Великую Отечественную. Ему непременно захочется сказать: «Не так все было, совсем не так». Да только кому и зачем? Сценаристам, которые придумывают тупые сюжеты, или режиссерам, которые их снимают? Так у них вполне определенная задача — освоить бюджет. Им правда войны не нужна, была бы яркая, сочная картинка, и желательно — побольше крови и взрывов…

Макс еще раз вздохнул и достал ноутбук. В большом и разнообразном виртуальном мире также ничего не изменилось. Те же кумиры и те же мелкие дрязги в социальных сетях и форумах. Он прошелся по знакомым сайтам, поискал новости. Знакомые в основном болтали об отпусках — где, как и с кем отдыхали. Или собирались отдыхать…

Макс подумал: «Вот бы сейчас запустить инфу, что он воевал целый месяц, да еще на стороне вермахта! Но ему непременно напишут в ответ: «Старик, ты загнул, врешь, как писатель. Такое напридумывать!»

А что, может, и правда — написать о своих приключениях? Рассказать, как все было — с именами, фамилиями, званиями и датами? С подробностями и суровой окопной правдой? Как бы взгляд на Ржевские события, но с другой стороны, с противоположной…

Можно, допустим, выдать это за воспоминания некоего немецкого ветерана, сражавшегося под Вязьмой и Гжатском. А он, Максим, их, так сказать, записал и художественно обработал. Пусть проверят — ни слова лжи, абсолютная, чистая правда, подтвержденная всеми архивами и документами. Настоящая, подлинная война…

«Нет, не выйдет — решил Макс. — В издательстве обязательно потребуют разрешение на публикацию — от самого ветерана или его родственников. Но где его взять? А если выдать это за свой первый роман, чисто художественное произведение, то редактор непременно скажет: «Слишком буйная фантазия, молодой человек, нереально все это, быть такого не могло. Идите учите матчасть!» И попробуй что докажи. Нет, пусть уж лучше все остается так, как есть».

Но немецкие часы нужно непременно спрятать и больше к ним не прикасаться. Никогда и ни за что. Маринке же он скажет, что отдал медальон родственникам погибшего, и все. Кстати, а что случилось с семьей Петера Штауфа в реальной истории? Очень хочется узнать…

Макс набрал номер своего друга, Борьки Меера. И после обычных в таких случаях приветствий и расспросов («Спасибо, все нормально, а как у тебя?») перешел к главному. Вкратце рассказал, что случайно обнаружил в засыпанном немецком блиндаже останки убитого лейтенанта вермахта Петера Штауфа. А рядом — медальон с запиской. И теперь нужно его вернуть семье погибшего. Детям или внукам, если удастся их найти. Может, поможешь?

Борька хмыкнул — ладно, помогу, постараюсь найти родственников. Благо сейчас многие архивы уже открыты и находятся в свободном доступе. Надо знать, где что искать. Да и в Интернете полно всякой полезной информации. Впрочем, и неполезной тоже…

Макс поблагодарил друга и намекнул, что с него причитается. Поставит, как обычно. Затем отключился и с досадой хлопнул себя по лбу — Интернет, конечно же! Как он сам не догадался! Открыл ноутбук и принялся за работу.

Так, посмотрим… Наверняка имеются какие-то списки берлинцев за 1942 год. Через десять минут нашел — регистрационные карточки с полными адресами жителей столицы Германии. Хвала прославленной немецкой педантичности и бюрократии! Из карточки, заведенной на Эльзу Штауф, следовало, что она с дочерью Мартой в самом конце 1942 года выехала из Берлина к родственникам в Дрезден. Имелась также пометка — «вдова офицера Рейха».

Поиски в дрезденских архивах ничего не дали — многие документы сгорели во время страшного пожара в середине февраля 1945 года. Тогда во время налетов союзной англо-американской авиации погибло более двадцати пяти тысяч жителей, многие здания (в том числе официальных учреждений) были разрушены… Дрезден фактически превратился в руины. Естественно, после той жуткой бомбежки все думали о спасении живых и помощи пострадавшим, а не о сохранении архивов. Поэтому не было ничего удивительного в том, что данные отсутствовали. Но их не было и в более позднее время, в послевоенные годы. А вот это было уже плохо — могло статься, что Эльза и Марта погибли во время того налета. Или позже, при взятии города советскими войсками. Бои-то были ожесточенными…

Макс решил пока не ломать голову над этим вопросом, а дождаться звонка Борьки. У того, при всех его недостатках, было одно очень ценное качество — дотошность. Если уж пообещал добыть информацию, то непременно достанет, хоть из-под земли. Но потом следует его отблагодарить. Борька очень любил коньяки, надо будет купить ему бутылочку…

Перед тем как лечь спать, Макс еще полил цветы в палисаднике — Маринка очень их любила. Сам он к дачной растительности был абсолютно равнодушен, а вот она обожала тюльпаны, пионы, гладиолусы и астры. Яркие цветы радовали глаз до поздней осени, а потом еще долго стояли в вазах по всей квартире.

«Интересно, что сейчас делает Эльза, — подумал Макс, подходя к столу. — Наверное, уже укладывает Марту спать…» Он машинально взял немецкие часы и автоматически завел. По старой привычке.

И только потом понял, что наделал. Когда большая минутная стрелка едва заметно дрогнула…

* * *

Голова страшно болела и ужасно хотелось пить. Макс перевернулся на бок и осознал, что лежит на постели, причем почти одетый. В кителе и тех самых брюках с подтяжками, которые так ненавидел. Так, кажется, он снова в 1942 году. В Берлине и квартире Петера Штауфа… Что за чертовщина!

Макс громко застонал. Тут же зажегся свет и в комнату вошла Эльза. В руках она держала стакан с водой. Макс приподнялся и жадно выпил все до дна. Затем попросил еще. Эльза вышла и скоро вернулась с целым кувшином. Макс выпил еще два стакана — кажется, немного полегчало. Но в голове по-прежнему дико гудело, и еще сильно ломило виски.

— Анальгина! — попросил он.

— Что? — не поняла Эльза.

— Таблетку от головной боли, — пояснил Макс.

Разумеется, на немецком…

Эльза вынула из шкафчика небольшую бумажную коробочку: «Вот, прими сразу две штуки». Макс попытался прочитать название лекарства, но перед глазами все плыло. Ладно, доверимся Эльзе, вряд ли она захочет отравить непутевого мужа.

Макс закинул в рот две таблетки, глотнул воды и тяжело откинулся на подушку. Да, надо меньше пить… Коньяк, да еще в таких дозах, ни к чему хорошему привести не может. Нажрался, как свинья, и провалялся без памяти на кровати… Кстати, а который теперь час?

Макс поднял руку, взглянул на запястье — часы, разумеется, были на месте. Новенькие, с отчетливо видным хищным орлом на белом циферблате. В глазах снова все поплыло, цифры он разобрать не мог, а потому просто спросил:

— Сколько сейчас времени?

— Почти девять вечера, — сухо ответила Эльза. — Ты проспал шесть часов.

— Гости?

— Давно разошлись, — поджала губы Эльза, — после той безобразной выходки…

— Прости меня, пожалуйста!

Макс нашел ладонь Эльзы, прижался к ней губами.

— Дорогая, прости меня, не знаю, что на меня нашло. Ты же знаешь, я так много не пью. А тут вдруг нахлынуло что-то… Я, наверное, вел себя как свинья?

— Да уж, — горько усмехнулась Эльза, — очень похоже. После твоего странного заявления о поражении Германии и самоубийстве фюрера тетя Магда подхватила дядю Генриха под руку и быстро умчалась прочь. И правильно сделала — дядя бы не понял твоих слов. И это еще мягко сказано… Слава богу, что во время твоего спича он был в ванной комнате и ничего не слышал. А то бы мог такое подумать! Ты всех нас очень удивил, Петер. Скажи, что это было? Что с тобой случилось?

— Стресс, — пожал плечами Макс, — что же еще. Война, знаешь ли, фронт, смерть, бесконечные русские атаки… Вот меня и заклинило.

— Заклинило? — не поняла Эльза. — Это как?

— Ну как тебе объяснить… Представь себе механизм, который внезапно сломался. Вот так и я. Наверное, это следствие недавней контузии…

— Мы тоже так и подумали, — кивнула Эльза. — Ты не понимал, что говоришь. Твои родители и Инга, к счастью, тут же ушли, чтобы ты мог спокойно отдохнуть и прийти в себя. А я занялась Мартой, уложила ее спать, чтобы не мешала тебе…

Макс нежно поцеловал руку Эльзы:

— Спасибо, дорогая, что бы я без тебя делал! Ты даже не представляешь, как я соскучился по тебе.

— За те несколько часов что ты спал? — удивилась жена. — Никогда не поверю!

— Честное слово, соскучился, — совершенно искренне произнес Макс. — К тому же время — вещь весьма относительная, поверь мне. Иногда несколько часов кажутся длиннее нескольких суток…

— Хорошо, — кивнула Эльза, — будем считать, что ты все понял и извинился. Но я хочу, чтобы ты впредь был более осмотрителен и аккуратен в своих высказываниях. Конечно, многое можно списать на тяжелое ранение, но не все! Не все прощается, помни об этом… И не дай бог, кто-нибудь мог услышать и донести в гестапо. Ты знаешь, чем это может кончиться. А у тебя семья — я и Марта. Ты должен думать о нас. Не говоря уже о твоих родителях и об Инге. Им тоже несладко придется, если тебя, не дай бог, арестуют…

— Прости, дорогая, я правда очень виноват — и перед тобой, и перед всеми остальными, — Макс нежно посмотрел на Эльзу и тихо пожал ее руку. — Обещаю, что впредь буду вести себя более осторожно. И клянусь — больше никакого коньяка, только пиво! И только самое светлое.

Эльза слегка наклонила голову в знак прощения и вышла из комнаты. Макс поднялся с кровати и подошел к окну. Да, тот же знакомый пейзаж — унылые серые стены соседних домов. Ну вот, опять он в Берлине. И снова на войне. Впрочем, можно в любой момент вернуться обратно — достаточно не заводить часы. Они через какое-то время остановятся, и он вернется к себе. На свою дачу, к своей семье.

Макс немного подумал и решил не спешить с обратным переносом. У него было еще время, чтобы побыть здесь. Можно остаться до конца отпуска. А почему бы и нет? Он ведь заменяет Петера Штауфа на фронте, в вермахте, значит, заменяет его и во всем остальном — как мужа и как отца. Значит, должен проявлять заботу об Эльзе и Марте, выполнять семейные обязанности. И супружеские в том числе…

Глава 12

Слава — вещь приятная, но тяжелая. В этом Макс убедился уже на следующий день: рано утром позвонил герр Штольц и напомнил, что его ждут в десять часов в министерстве, откуда повезут на встречу с активистами НСДАП и работницами одной из фабрик. Надо поднимать патриотизм членов партии, а также простых граждан Германии…

«Вот наглядный пример «геббельсовской пропаганды в действии», — подумал, бреясь в ванной, Макс. — И ведь не откажешься. Просьба самого рейхсминистра! Точнее, приказ».

Он попытался с ходу сочинить какую-нибудь отмазку, чтобы не участвовать в мероприятии, но ничего в голову не приходило — нельзя же вдруг сказаться больным и немощным! Слава богу, он пока не при смерти. Хотя, если хорошенько подумать…

Неожиданная идея озарила Макса. У него же вчера был тяжелый нервный срыв, все видели — и родители, и сестра, и жена, и тетя Магда со своим любимым мужем. Если что — свидетелей достаточно, к тому же дядя Генрих — ответственный чиновник министерства, член НСДАП с бог знает какого года, человек солидный и всеми уважаемый. Такой врать не станет…

Макс быстро закончил бритье, оделся, чмокнул Эльзу в щеку (та тоже спешила на службу) и вылетел из квартиры. У него был в бумажнике адрес одной берлинской клиники, куда следовало обратиться в случае осложнений. Как раз нужный вариант… Адрес дал славный доктор Миллер из гжатского госпиталя.

В больнице, по словам доктора, имелось специализированное отделение для таких, как он — людей, страдающих амнезией. Работали в нем лучшие берлинские профессора, светила немецкой медицины. «Вот и отлично, — подумал Макс, — пусть меня обследуют. Может, поставят какой-нибудь сложный диагноз и освободят от общественных обязанностей. От встреч с партийными членами и прочими идейно озабоченными товарищами. То есть геноссе. А еще лучше, если вообще комиссуют по ранению. Есть же у него такой шанс? Хотя это вряд ли — офицеры очень нужны, подлечат немного и опять отправят на Восточный фронт. Воевать-то кому-то надо…»

До госпиталя Макс добрался довольно быстро, благо ехать совсем недалеко. Несколько остановок на подземке, затем десять минут на автобусе (двухэтажном!), который довез его прямо до места. Оказывается, даблдекеры ходили не только в столице туманного Альбиона, но и в Германии. Их, похоже, было даже больше, чем обычных, одноэтажных машин. Что и говорить, удобный вид транспорта — даже в час пик в салоне достаточно просторно, можно не давиться в узких проходах и не висеть на поручнях. Места хватает всем, особенно если подняться на верхнюю «палубу».

Макс заплатил десять пфеннигов и с комфортом расположился на втором этаже, откуда открывался прекрасный вид на город. Почти как в туристическом автобусе… Кондуктор прилежно объявлял остановки, и Макс немного расслабился — рассеянно смотрел в окно и любовался берлинскими пейзажами. Через десять минут он вышел на тенистой, засаженной старыми тополями улице — Ораниенштрассе. А вот и наша больница…

Большое кирпичное трехэтажное здание в готическом стиле скрывалось за деревьями в глубине сада, по аккуратным и тщательно пометенным дорожкам неспешно прогуливались пациенты в одинаковых коричневых халатах. За ними внимательно наблюдали санитары в халатах. Круглые клумбы и деревянные лавочки делали больничный сад похожим на городской парк, но гулять в нем почему-то не хотелось…

Макс вошел в приемный покой и объяснил дежурной медсестре цель своего визита — нужна срочная консультация у врача. При этом сослался на рекомендацию доктора Миллера, упомянул свой нервный срыв и сильную головную боль (и то, и другое — чистая правда). Пожилая, чопорная немка завела на него карточку, тщательно записала все данные и лишь потом важно кивнула и неспешно скрылась в глубине корпуса.

Макс остался ждать в длинном, полутемном коридоре, стены которого украшали военные плакаты. На одном из них карикатурно нарисованный Сталин с выражением растерянности и ужаса на лице пытался спрятаться за Уральскими горами, а торжествующий германский солдат с победной улыбкой водружал красное знамя со свастикой над горящим Сталинградом. Надпись на плакате гласила: «К осени — в Сталинграде, к Рождеству — в Москве!» «Как же, размечтались, — хмыкнул Макс, — будет вам Сталинград. Да такой, что потом еще сто лет помнить будете…»

Вернулась медсестра и повела в кабинет врача. Старенький седой профессор Брюкер, чрезвычайно похожий на доктора Айболита из детской книжки, стал подробно его расспрашивать — о контузии, амнезии, лечении в гжатском госпитале и приступах головной боли. Макс старательно отвечал, но особо в тему не вдавался, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнее. Опять сослался на мнение доктора Миллера — по поводу временной потери памяти, описал в общих чертах вчерашний приступ и дал телефоны родственников, чтобы те могли засвидетельствовать случившееся. Упомянул также о Генрихе Юнге, высокопоставленном дяде, который очень беспокоится о здоровье своего любимого племянника. Ложь, конечно, но что поделать…

Макс высказал тревогу в связи с тем, что приступ не позволит ему выступать перед жителями Берлина — вдруг случится очередной нервный срыв? Как он будет тогда выглядеть? Несчастный калека, не способный контролировать свое поведение? Может, доктор выпишет ему пару-тройку лекарств, а еще лучше — выдаст какой-нибудь документ, освобождающий от подобных мероприятий. А то мало ли что…

Доктор кивнул, что-то записал в медицинской карточке и понимающе хмыкнул. Затем начал осмотр: проверил зрачки, реакцию, заставил несколько раз поприседать, пройтись по линеечке, коснуться пальцами кончика носа. Еще постукал молоточком по коленям и пару раз уколол какими-то острыми иголками. Макс мужественно терпел все издевательства, понимая, что это для его же блага.

Наконец доктор завершил осмотр, записал опять что-то в медицинской карточке и велел подождать в коридоре. Макс уселся на жесткую скамью и стал опять рассматривать военные плакаты. Все равно делать нечего… Мимо него то и дело проводили пациентов, часто в сопровождении санитаров. Несчастные калеки едва переставляли ноги и смотрели на всех отсутствующим взглядом. Не слишком приятное зрелище…

Через десять минут его пригласили в кабинет. Доктор Брюкер важно сообщил, что позвонил родным и получил полное описание вчерашнего приступа. Личный осмотр подтвердил диагноз — переутомление и нервное перевозбуждение. В связи с этим он, профессор Карл Брюкер, настоятельно рекомендует молодому человеку временно воздержаться от каких-либо публичных выступлений и мероприятий. Соответствующий документ он сейчас приготовит…

— Видите ли, молодой человек, — произнес доктор, — человеческий мозг — штука довольно сложная и, к сожалению, малоизученная, мы пока только подбираемся к его тайнам. Любое грубое воздействие, а тем более контузия, очень и очень опасно. Скажу честно: никто не сможет предугадать, как контузия отразится на вас в дальнейшем. И чем это грозит… Я могу лишь приблизительно предположить, но не более. Контузия, скорее всего, сильно повлияет на ваше здоровье. А что с вами будет… Может, вы поправитесь, восстановитесь, такие случаи были, и довольно часто, а может… Не хочу вас пугать, молодой человек, но некоторые люди с вашим диагнозом иногда утрачивают связь с внешним миром. Понимаете, о чем я говорю? Медицина, к сожалению, во многих случаях бессильна…

Доктор огорченно развел руками, Макс кивнул — да, медицина, к сожалению, может далеко не все. И не скоро еще сможет. Даже в начале двадцать первого века…

Доктор Брюкер выписал ему успокоительные таблетки — для снятия напряжения и стресса, а также, по его просьбе, сочинил целое письмо на имя рейхсминистра Геббельса, в котором категорически не рекомендовал задействовать лейтенанта Петера Штауфа на публичных мероприятиях — выступлениях, митингах и встречах. Во избежание, так сказать, повторения нервного срыва и тяжелых последствий для его здоровья…

— Побольше общайтесь с родными, — посоветовал доктор. — Это поможет вам скорее прийти в норму. Отдыхайте, чаще бывайте на свежем воздухе. Я бы посоветовал съездить за город или сходить куда-нибудь в парк. Природа очень благотворно влияет на здоровье!

Макс сердечно поблагодарил доброго доктора и поспешил в министерство — передать заветную бумагу и навсегда избавиться от скучных и неприятных обязанностей.

Он мысленно представил себе, как скривит физиономию герр Штольц, и мстительно усмехнулся: ничего, потерпит, против бумаги с подписью известного доктора не попрешь. Особенно против такого документа — это как приговор, обжалованию не подлежит. А у него останется больше времени, чтобы побыть с Эльзой и Мартой. Может, действительно сходить куда-нибудь, погулять, отдохнуть? Чего все время дома сидеть?

* * *

На следующий день Макс торжественно объявил семье, что они идут в Зоологический сад. Благо день был воскресный, выходной. Эти слова вызвали искренний восторг у Марты и легкое недоумение у Эльзы.

— Дорогой, ты правда себя хорошо чувствуешь? — с некоторым подозрением спросила она.

— Да, а что? — не понял Макс.

— Ну, ты раньше никогда не ходил с нами гулять, считал, что это пустая трата времени. А в Зоосад тебя вообще невозможно было вытащить — ты же не любишь животных…

— Да, не люблю, если они содержатся в клетках, — нашелся Макс. — Мне их просто жаль. А если они свободно гуляют в вольерах — почему бы нет? И вообще, хватит рассуждать — собирайтесь, идем!

Макс хорошо помнил свое первое посещение берлинского Зоосада. Он до того полагал, что все будет так, как в аналогичном московском заведении — много людей, несчастные животные в клетках, длинные очереди за мороженым и водой. Макс два раза был с родителями в столичном зоопарке, и ему там страшно не понравилось — слишком шумно, суетливо, ничего не видно, к клеткам вообще не пробиться…

Поэтому, когда во время пребывания в Берлине им предложили сходить в Зоосад, он особого энтузиазма не высказал. С гораздо большим удовольствием осмотрел бы, допустим, остатки подземного бункера Гитлера. Но все, что касалось фюрера и его самоубийства, находилось тогда под запретом. Немецкие экскурсоводы считали, что не стоит лишний раз напоминать о трагических страницах российско-германских отношений, а потому на все вопросы о Рейхсканцелярии и бункере Гитлера отвечали довольно уклончиво: при штурме Берлина в 1945-м все здания (как надземные, так и подземные) были разрушены, а затем власти ГДР решили их не восстанавливать. А затем их окончательно сровняли с землей, чтобы ничто больше не напоминало о позорном прошлом Германии…

Макс самостоятельно отыскал бункер — по тем описаниям, которые нашел в военных мемуарах. Он точно знал, что оба здания Рейхсканцелярии (и новое, построенное при фюрере, и историческое, старое) находились по адресу: улица Вильгельмштрассе, дом 77, а подземный бункер располагался прямо за ними, в саду.

В последний день пребывания в Берлине, когда его одноклассники и учителя затоваривались модной одеждой в пассаже, он нашел нужный адрес. Дошел до Вильгельмштрассе, за многоэтажным серо-желтым зданием с красивыми стеклянными лоджиями свернул на маленькую Фоссштрассе и оказался на месте.

Разумеется, никаких останков Рейхсканцелярии и бункера не было. На месте Имперской канцелярии стоял большой жилой дом, а там, где некогда находилось подземное укрытие Гитлера, была разбита симпатичная детская площадка. Вот и все, что осталось от некогда знаменитых зданий.

Макс вошел во двор и осмотрелся — вон там, где сейчас небольшой зеленый холмик, очевидно, и находился вход в бункер. Макс знал, что советские саперы так и не смогли взорвать толстые стены и четырехметровые бетонные перекрытия, а потому просто завалили все входы строительным мусором и засыпали сверху землей. Значит, где-то здесь сожгли в воронке тела Гитлера и Евы Браун…

Но ничто уже не напоминало о тех страшных событиях — перед ним лежал совершенно обычный, ничем не примечательный городской двор. Чуть дальше был скучный, заросший травой пустырь. Еще — несколько гаражей, небольшая спортивная площадка, окруженная металлической сеткой…

Пожилые фрау сидели на лавочках и обсуждали свои дела, маленькие киндеры возились в песочнице или играли возле качелей. Абсолютно ничем не примечательный двор, пройдешь мимо — и не заметишь. И даже в голову не придет, что здесь некогда находилось «логово фашистского зверя». Макс поднялся на зеленый холмик, осмотрелся. Попытался представить, как этот район выглядел в 1945-м, но не смог. Слишком все изменилось: немцы со свойственной им педантичностью и основательностью перестроили весь квартал, не оставили ни единого ориентира, ни одного указателя. Как будто и не было Рейхсканцелярии, не было и самого бункера.

«В принципе, наверное, правильно, — подумал Макс, — не надо напоминать людям о войне. Хотя, с другой стороны, кто не помнит своего прошлого, тот обречен на его повторение». Эту фразу известного американского философа часто повторял на уроках их школьный учитель истории, Марк Соломонович, и Макс хорошо ее запомнил. Но смысл ее понял только сейчас, когда стоял на обломках (воображаемых, конечно) Третьего рейха…

А за день до того, как он нашел бункер, их все-таки повели в Зоосад. Экскурсия полностью перевернула все его представление о том, как следует содержать животных в неволе. Он никогда не думал, что Зоосад может быть таким необычным и интересным…

Начать хотя бы с того, что все животные (даже, казалось бы, самые дикие и опасные) содержались не в металлических клетках, как в большинстве зоопарков мира, а в свободных вольерах. И границы их были практически незаметны. Из-за этого у посетителей создавалось впечатление, что животные гуляют как бы сами по себе, на свободе. Разумеется, между обитателями Зоосада и людьми имелись преграды — небольшие бетонные стенки или рвы с водой, но они так искусно сливались с ландшафтом, что были почти невидимы. И, главное, совершенно не мешали наслаждаться свободным видом животных и наблюдать за их поведением. Эти преграды, надо полагать, больше защищали животных от людей, чем наоборот.

Максу понравилось практически все: и необычайно красивые входные Слоновьи ворота, выполненные в старинном китайском стиле, и оригинальные павильоны, где содержались слоны, зебры и жирафы, и тщательно продуманная планировка вольеров, позволявшая незаметно переходить из одной части света в другую. Вот только что они были в Африке и смеялись над неуклюжими бегемотами, купающимися в бассейне, как вдруг оказались в Арктике — белые медведи и строгие пингвины, напоминающие официантов, символизировали собой холодные области Земли. А чуть дальше уже была Северная Америка — могучий гризли лениво развалился на скале и грелся на теплом солнышке…

Три часа, проведенные в Зоосаде, пролетели почти незаметно. Макс был очень доволен экскурсией и, покидая чудесный парк, обещал себе, что обязательно вернется в него…

И вот он снова в берлинском Зоосаде. Только в другое время да еще в чужом теле. Впрочем, это было неважно. Главное, что он мог вернуться и снова окунуться в детские воспоминания. А заодно устроить для Эльзы и Марты прекрасную семейную прогулку.

Народу было довольно много — выходной день все-таки, но все равно у билетных касс не было никакой давки и толчеи. Все чинно, спокойно и с достоинством. По аккуратно выложенным серым булыжникам и посыпанным желтым песком дорожкам бродили почтенные немецкие семейства, многие с маленькими детьми.

Нередко встречались группы мальчишек в одинаковой униформе — короткие темные штаны на лямках и желто-коричневые рубашки с черным галстуком. Или девчонки, одетые в длинные синие юбки и белые блузки. «Молодые члены Гитлерюгенда и Союза немецких девушек», — понял Макс. Их сопровождали ребята постарше — командиры, наставники.

Пожилые бюргеры приветливо улыбались ему и даже приподнимали шляпы — приветствовали молодого офицера. Герой Рейха, с новеньким Железным крестом на груди. Гордость нации!

Эльза утром настояла, чтобы он непременно нацепил награду на китель. Макс чувствовал себя с ней несколько неловко — будто носит что-то чужое, ему не принадлежащее. Наверное, в определенном смысле так оно и было — ведь Железный крест вручили Петеру Штауфу, а не ему, Максиму Соколову. Хотя кем он был сейчас — сразу и не разобрать…

Зато Эльза чувствовала себя великолепно — откровенно наслаждалась вниманием, которое им оказывали, буквально купалась в лучах его славы. Ей очень нравилось, что на них все смотрят, им улыбаются, их приветствуют. Она демонстративно взяла Макса под руку и плотно прижалась к нему, как бы говоря: смотрите, я его жена!

Макс сначала немного стеснялся, а потом махнул рукой — пускай, что ему, жалко, что ли? Раз так хочется славы… Сделаем женщине приятное, тем более что ему это ничего не стоило.

Приятное он сделал и для Марты — купил большущую порцию мороженого ценой в целую рейхсмарку. Эльза немного поворчала — больно уж дорого, но Макс беспечно махнул рукой — ладно, в конце концов, живем один раз и последний. После чего купил мороженое себе и Эльзе. Оно, кстати, оказалось очень вкусным — в вафельном хрустящем рожке и с маленькой кремовой розочкой наверху. И чрезвычайно напоминало тот советский пломбир за девятнадцать копеек, который Макс очень любил в детстве. Пока не начались смутные времена и мороженое не исчезло — как и многие тогда товары с полок. А когда вернулось, то вкус у него оказался совсем другой. Вроде бы похожий, но все-таки не то. То ли Макс вырос и вкус у него изменился, то ли действительно прежний рецепт был утерян, а восстановить не удалось… Но прежнего удовольствия почему-то уже не было. И вот теперь — позабытый вкус.

День был солнечный, яркий, и Макс радовался отдыху. Он с интересом рассматривал животных, обсуждал с Мартой их поведение и охотно фотографировался на фоне вольеров — дядя Генрих одолжил свой фотоаппарат.

Они вместе не спеша прогулялись по Зоосаду, посмотрели на слонов, понаблюдали за игрой бурых медведей, полюбовались на красивых павлинов в стеклянном павильоне и покормили смешных рыжих мартышек, забавно выпрашивающих лакомства у посетителей. После чего двинулись по аллее на выход — пора домой, обедать.

* * *

К обеду ждали гостей — сестру Ингу с сыновьями тети Магды, Францем и Йозефом. Те наконец-то получили увольнительные и решили перед отправкой на фронт пообщаться со своим знаменитым кузеном. А заодно поделиться своими впечатлениями от войны. Им, похоже, тоже было что рассказать.

У квартиры Макса ждал сюрприз — на подоконнике сидел и курил его приятель, лейтенант Генрих Ремер. «Петер!» — радостно воскликнул он, как только Макс вышел из лифта.

— Отпустили на две недели домой, — объяснил Генрих свое появление. — В Берлине у меня пересадка на эрфуртский поезд. Вот и подумал — заскочу-ка я к Петеру, поздравлю с наградой!

— Правильно сделал, что зашел, — улыбнулся Макс. — Давай, пообедаешь с нами. А потом мы спокойно поговорим. Знакомься — это моя жена Эльза, дочь Марта…

Макс действительно обрадовался Ремеру — ему нравился этот веселый, неунывающий парень. После госпиталя их дружба только окрепла — несмотря на тяжелые бои они находили время заскочить друг к другу в гости (благо сражались рядом) и поговорить. Выпить кофе, покурить, обсудить последние фронтовые новости…

Через пять минут пришла и Инга, а вслед за ней — оба кузена. Они абсолютно не походили на своего чопорного и сухого папашу — непоседливые, шумные, живые. Макс представил им своего друга, а затем, по их настойчивой просьбе, стал рассказывать, как и за что получил свою награду. Кузены в свою очередь поделились воспоминаниями о фронте — оба уже имели небольшой военный опыт. Вскоре разговор стал общим — Ремер также принял в нем активное участие.

Обед прошел очень хорошо, все остались довольны, даже Эльза, с тревогой следившая за мужем, чтобы не прикладывался к рюмке. Макс, как и обещал, воздерживался от алкоголя — поднимал рюмку, когда произносили очередной тост, но потом решительно ставил на стол. Так и не пригубив. На недоуменный вопрос Генриха отвечал — после контузии появились некие нежелательные последствия, и доктор посоветовал пока спиртное не употреблять. Друг понимающе кивнул.

Кстати, Ремер, заметил Макс, часто поглядывает на Ингу и даже оказывает ей небольшие услуги — помогал расставить посуду на столе, разложить ложки-вилки, принести блюда. Та вроде бы не возражала и даже, казалось, поощряла.

После обеда Макс вышел с Генрихом на балкон покурить.

— Хорошо как у тебя, — искренне произнес Ремер, — хозяйственная жена, симпатичная дочка, приятные родственники. Настоящая дружная немецкая семья. Я бы не прочь с тобой породниться…

И игриво кивнул на Ингу, которая помогала Эльзе расставлять чашечки для кофе. Инга заметила его взгляд и слегка улыбнулась в ответ.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Макс. — Если Инга не против…

— Ну, тогда я продолжу атаку? — слегка, покраснев, сказал Ремер. — Пока есть такая возможность… А то мне скоро на вокзал. Я хочу попросить у Инги разрешения писать ей. Как ты думаешь, даст?

— Конечно, — кивнул Макс, — она, кажется, симпатизирует тебе. Действуй смелее. Жизнь коротка, а счастье — еще короче. Ты даже не представляешь себе, насколько…

«Что-то сегодня меня тянет на философию, — подумал Макс, — наверное, действует вид чужой влюбленности». Хотя у него самого при виде Эльзы появлялось в груди приятное и очень теплое чувство. Такое, что хотелось иногда петь во все горло.

Такое чувство он давно уже не испытывал. Даже по отношению к жене Маринке…

Глава 13

Все хорошее когда-нибудь кончается, подошел к концу и отпуск Макса. Ну, Петера Штауфа, конечно.

Месяц пролетел незаметно, и снова встал вопрос — а что дальше? Можно, конечно, было вернуться — достаточно подождать, пока часы сами остановятся. И он окажется снова у себя на даче, с женой Мариной, дочерью Машкой и всеми теми классными вещами, к которым так привык и которых ему так не хватало в 1942 году — с компьютером, Интернетом, телевизором, мобильником, холодильником, электроплитой, стиральной машиной и многим-многим другим, что делает быт человека удобным, легким и приятным.

Не говоря уже о том, что это будет мирная, спокойная, сытая жизнь. Ни смерти, ни крови, ни страданий, одна тишь да благодать. Но в ней не будет и Эльзы, вот ведь в чем беда.

А без нее Макс уже не мыслил своего существования, привязался очень. Да чего уж там… Если говорить прямо и называть вещи своими именами, то он ее полюбил. Да так, что… Вот ведь как бывает: вроде бы уже имеется законная жена (и красивая, и умная, и хозяйственная), но встретил другую — и все, пропал! Влюбился, как мальчишка.

И самое печальное заключалось в том, что он не знал, как справиться с этой проблемой, как разрулить ее. Он не мог (да и не хотел) расставаться ни с одной из женщин — ни с той ни с другой.

Его влечение не было той банальной любовной интрижкой, которые часто случаются с женатыми мужчинами. Особенно если в браке они уже не первый год… Тогда все было бы просто и понятно — захотелось новых ощущений, эмоций, впечатлений, некоторого сексуального разнообразия, в конце концов, дабы освежить привычную, устоявшуюся и уже немного скучную семейную жизнь. Здесь же все было по-другому, все очень серьезно.

Макс любил и очень уважал Маринку, чувствовал ответственность за нее и за Машку, но, с другой стороны… Он не мыслил своей жизни без Эльзы. Но тогда он должен находиться и в ее времени…

Выбор, по сути, был простой: выбирая женщину, ты выбираешь время. Но если ты живешь в 1942 году, с Эльзой, то должен как лейтенант вермахта сражаться на фронте — чего делать решительно не хотелось.

Можно было, конечно, в любой момент вернуться в свое время, к Маринке, и жить с ней долго и счастливо, без всяких проблем, но уже без Эльзы. И без Марты, к которой он тоже очень привык… Вот такая дилемма.

Так что же выбрать? Это была та самая ситуация, когда любое из двух решений вело к проигрышу. А также к потерям. Выбрать меньшее из двух зол не получалось. Либо ты там, либо ты здесь, либо одна семья, либо другая. Но в любом случае придется чем-то жертвовать и резать по живому…

Последнюю свою отпускную ночь в Берлине Макс провел без сна — все прикидывал, как лучше. Но ничего не мог придумать. Ну не мог он сделать окончательный выбор! А прыгать туда-сюда уже не хотелось.

Макс долго стоял на балконе берлинской квартиры, курил, смотрел на ночное небо и думал. А потом решительно взял со стола немецкие часы и завел их. Чтобы, не дай бог, не остановились. И быстро скользнул под одеяло к теплой, сонной Эльзе. Надо выспаться, а то утром рано вставать и ехать на вокзал, а потом — на фронт…

Дорога в часть заняла три дня и две ночи и ничем особенным не запомнилась — даже партизаны почему-то не беспокоили проходившие мимо немецкие поезда. Макс берлинским экспрессом добрался до Варшавы, где еще раз прогулялся по городу (слава богу, без всяких проблем), а потом в военном эшелоне доехал до Вязьмы, откуда на попутной машине отправился в Гжатск.

Дороги были основательно разбиты, сплошные воронки да ямы, так что его изрядно потрясло, пока прибыл в город. Отбил всю задницу, хотя и сидел в кабине… На каждом ухабе грузовик высоко подпрыгивал или резко заваливался в сторону, когда пытался неуклюже объехать очередную выбоину. Родные русские дороги! Наша любимая беда…

В Гжатске Макс нашел штаб 46-го танкового корпуса и выяснил, что 342-я пехотная дивизия находится немного севернее города и теперь обороняет подступы к районному центру Карманово. Туда он и направился.

До места добрался уже ближе к вечеру и тоже на очередном грузовике с боеприпасами. Деревянные ящики занимали весь кузов небольшого полуторатонного «фиата», а сверху были навалены еще какие-то доски. Максу показалось, что машина сильно перегружена, он даже опасался, что она вообще не доедет. Уж больно сильно приседала на старых рессорах и натужно кряхтела, взбираясь на крутые подъемы. Однако они все же добрались и даже без серьезных потерь.

Макс поблагодарил шофера, вылез из кабины и огляделся. Он впервые был в Карманове. Это был типичный российский районный центр, представляющий собой, по сути, сильно разросшееся село. Карманово состояло в основном из одно-двухэтажных зданий и дощатых бараков. В нем, как и положено в российском селе, имелась церковь, занятая сейчас под немецкий госпиталь, школа, где разместились армейские службы, а также клуб с библиотекой — местное офицерское собрание. Был и кинотеатр, в котором по вечерам крутили фильмы и кинохронику для рядового и обер-офицерского состава дивизии.

Штаб находился в здании бывшего райисполкома — красном кирпичном особняке в центре города, на площади, носящей, само собой, имя Ленина (теперь, конечно, Гитлера). Традиционного памятника вождя мирового пролетариата уже не было — его снесли в самом начале оккупации, как и грандиозную скульптуру Сталина в городском парке. На их месте сиротливо торчали полуразрушенные бетонные блоки с кусками ржавой арматуры.

Макс вбежал в штаб и доложил дежурному офицеру о своем прибытии. Тот сообщил начальнику — оберсту фон Аубецу. Полковник встретил его приветливо (как же, герой Рейха!), проявил внимание и даже выделил свою машину. Легковушка быстро довезла Макса до места — в родной батальон, который, как оказалось, занимал позиции северо-восточнее Карманова, в деревне Крутое.

Майор Хопман, несмотря на позднее время, еще не спал и был искренне рад видеть своего лучшего офицера.

— А, Петер, — встретил он Макса на крыльце деревенского дома, — приехал-таки! Молодец!

Затем взглянул на его новенький Железный крест и важно заметил:

— Это надо отметить!

Он пригласил Макса в «штабную избу», как иронически называл свою резиденцию, разделить с ним скромный ужин. На грубо сколоченном столе уже стояла початая бутылка шнапса и лежали куски сала. В чугунке дымилась вареная картошка, а на тарелке была выложена колбаса, нарезанная ровными кружочками. Макс не был голоден (успел пообедать в Гжатске), но от перекуса не отказался — всегда полезно заправиться впрок, когда еще получится нормально поесть… Но предложенную рюмку шнапса решительно от себя отодвинул.

— Нельзя, — коротко объяснил он майору, — врач строго-настрого запретил. Говорит, что от алкоголя могут быть очень серьезные последствия, вплоть до нервного срыва и психического припадка…

— Ладно, — легко согласился Хопман, — нельзя так нельзя. Мне больше достанется. А ты давай рассказывай, как все прошло…

Хопман лихо опрокинул в себя полную рюмку и закусил салом. Макс проглотил пару кусков колбасы и стал рассказывать. Он вкратце описал визит к Геббельсу, церемонию награждения в Рейхсканцелярии, прием у Гитлера. Майор удивленно хмыкал и запивал услышанное шнапсом.

Через некоторое время он задумчиво произнес:

— Да, Петер, повезло тебе — в Берлине побывал, Железный крест получил, да еще с женой повидался. Правильно, так и надо — постарался для Рейха, получил для себя. Но, боюсь, следующий отпуск тебе выпадет очень не скоро…

— Почему? — деланно поднял брови Макс. — Фюрер же сказал, что к Рождеству мы обязательно победим и к Новому году все вернемся домой…

— Фюрер! — скривился Хопман. — Тоже мне, стратег нашелся… Много он знает там, у себя, в Рейхсканцелярии! Здесь назревает что-то очень серьезное. Иваны в последнее время зашевелились, почти в открытую подтаскивают к передовой тяжелую артиллерию. А это верный признак — скоро будет большое наступление. Они идут в атаку только после мощного артобстрела, так велят все их уставы. А вообще-то русские ведут себя очень странно — практически не маскируются, не скрывают своих намерений, все делают напоказ. Как будто говорят: смотрите, скоро мы начнем наступление, и вы ничего с этим поделать не сможете. Странная бравада…

— А вдруг это ложные приготовления? — предположил Макс. — Чтобы отвлечь наше внимание? А удар нанесут совсем в другом месте, где мы и не ждем?

— Вряд ли, — покачал головой Хопман. — Наши самолеты-разведчики засекли передвижение крупных сил русских — танков, самоходок, артиллерии. Много грузовиков и подвод с боеприпасами. И все идут к нам, к нашей линии фронта! Такое впечатление, что под Ржев и Гжатск стягивается вся Красная Армия. А у нас в ротах, сам знаешь, лишь половина от списочного состава. Это в лучшем случае. Давно обещали подкрепление — так до сих пор шлют. Недавно пригнали молодняк, необстрелянных новичков. Какие это солдаты! Смех один. Желания много, а умений — ноль. На фронте же выживает не самый храбрый, а самый опытный. Жалко мне их — мальчишки, девятнадцать лет всего, жизни совсем не знают, а попадут под русский каток. И все, конец. Говорят, что русские гонят сюда целую танковую армию…

Майор замолчал и мрачно посмотрел в рюмку — на дне еще оставалось немного шнапса. Потом скривился и решительно допил — одним глотком. Закусил и, слегка покачнувшись, поднялся.

— Ладно, Петер, хватит тебя пугать. Ты офицер боевой, опытный, все сам понимаешь. И про русские танки, и про их атаки… Сейчас уже поздно, ночуй у меня — все удобней, чем на топчане в блиндаже. Прикажу постелить тебе в углу, вон там, на лавке. А утром поедешь к своим…

С этими словами майор вышел из избы, и Макс услышал, как он пьяным голосом отдает распоряжения. Вскоре прибыл фельдфебель, принес тощий полосатый матрас, одеяло и подушку. Постелил на лавке.

«Конечно, это не мягкая семейная кровать, — думал Макс, устраиваясь на ночлег, — но и не голый топчан в блиндаже, на котором ему не раз уже приходилось ночевать. Вполне терпимо. И даже по-своему приятно — широкая русская лавка, лунный свет из окна, нескончаемая песня сверчка за печкой. Если закрыть глаза, то можно представить, что находишься у себя дома, на даче…» С этими мыслями Макс и заснул.

* * *

Утро началось с обстрела. Как только слегка рассвело, русская артиллерия стала методично долбить по деревне, в том числе — по штабу батальона. При первых же разрывах Макс инстинктивно вскочил с лавки, схватил китель, кобуру с пистолетом, ремень и пулей вылетел из избы. Очень вовремя — следующий же снаряд ее накрыл. Дом резко осел набок и опасно накренился. Макс инстинктивно шлепнулся в какую-то канаву и постарался как можно глубже зарыться в землю.

«Здравствуй, Родина, — мрачно думал он. — Неласково же ты меня встречаешь. Ох, как неласково». И тут же сам себе ответил: «А что ты хотел, гад фашистский? Чтобы встречали с цветами, песнями и танцами? «Кричали женщины ура и в воздух чепчики бросали»? Ты же немец, фриц, оккупант, захватчик, одним словом — враг. Вот и получай свое».

От этих мыслей стало очень грустно, но предаваться им было некогда. Макс знал, что после артобстрела начинается русская атака. А ему еще надо было добраться до своей роты…

Взрывы методично сотрясали землю, из-за дыма и гари невозможно стало дышать, едкий, противный запах разъедал легкие. К счастью, обстрел скоро закончился — противник, судя по всему, решил, что с фрицев пока достаточно.

Возле разрушенного штаба тут же появился Хопман — тоже очень вовремя выскочил из избы. Майор был без кителя, без фуражки, но зато с пистолетом в руках и настроенный очень решительно — громким голосом отдавал приказы. Макс выбрался из канавы, кое-как привел себя в порядок и подбежал к Хопману — получать распоряжения.

— Ну что, Петер, — усмехнулся майор, — видишь, я оказался прав. Иваны начали-таки свое наступление. Твоя рота в полукилометре к северо-востоку от деревни, принимай командование.

— А как же обер-лейтенант Нейман? — спросил Макс.

— Убит, — мрачно ответил Хопман, — только что доложили. Так что поздравляю тебя с повышением. Командира первого взвода назначишь сам — кого сочтешь нужным. Позже направлю к тебе какого-нибудь лейтенантика из новеньких, если, конечно, прибудет. Ну а если нет, сам понимаешь…

Майор развел руками, показывая — выкручивайся, как можешь. Макс кивнул — не в первый раз. И побежал к своей роте. На ходу прикинул, кого назначить на должность командира первого взвода. Пожалуй, лучше всего — гауптфельдфебеля Дитера Берга, а ротным «шписсом» сделать фельдфебеля Загеля. Все по справедливости — оба заслужили повышение. Лишь бы добраться до места…

Макс подтянул ремень и припустился мелкой рысцой к окраине деревни, где, судя по выстрелам, уже шел жаркий бой. Оттуда слышались частые винтовочные выстрелы и длинные пулеметные очереди, прерываемые время о времени гулкими разрывами гранат.

* * *

— Что, Петер, несладко тебе пришлось?

Макс поднял голову и увидел майора Хопмана. Тот на удивление был трезв и даже весел.

— Вот, подкрепление тебе привел, — кивнул майор на небольшую группку солдат и пару унтер-офицеров у себя за спиной, — с самим собой во главе, так сказать. Все, что удалось собрать, почти весь мой резерв…

Макс попытался привстать и поприветствовать своего командира, но Хопман махнул рукой — сиди. И сам опустился рядом с ним на черную влажную землю. Его подчиненные быстро спрятались на дне окопа — чтобы не попасть под шальной осколок. Перед ними бушевал огненный смерч — взрывались мины и снаряды. Черно-желтые столбы вставали возле самых траншей, засыпая солдат комками земли.

«Сорок шесть человек, — горько думал Макс, — плюс небольшая группа Хопмана. Это все, что сейчас имелось в его распоряжении. А у противника — целый батальон! Как минимум батальон, а то и стрелковый полк, усиленный тяжелыми орудиями и гаубицами. Да еще танки и самоходки в придачу! Ему же сражаться почти нечем — пушки давно разбиты. Однако перед его ротой поставили четкую задачу — вернуть деревню Круглое, из которой их вчера успешно выбили…

За три дня боев в роте Макса не осталось ни одного фельдфебеля. Дитер Берг погиб в первый же день русского наступления, его накрыл близкий разрыв, а фельдфебель Загель получил тяжелейшее ранение вчера, был срочно отправлен в госпиталь. Не довелось Курту побыть ротным «шписсом», хотя так мечтал. Так радовался своему повышению…

Два других его фельдфебеля были убиты сегодня утром, во время первой атаки противника. Командирами взводов Макс назначил оставшихся унтер-офицеров, но все они были из новеньких, недавно прибывших. Разве могли заменить опытных, обстрелянных бойцов?

Макс зло сплюнул и поправил металлическую каску, постоянно съезжавшую на лоб. Тяжелая она была и неудобная, но без нее никак — лучшее средство защиты от мелких осколков и шальных пуль. Хотя, как говорят бывалые солдаты, от своей пули все равно не убережешься.

Майор Хопман почувствовал настроение ротного и решил немного подбодрить:

— Ничего, Петер, крепись. Нам бы только пару дней продержаться, а там обещали прислать батальон на замену. Нас же отведут в тыл, на отдых и пополнение. Генерал Модель, я слышал, приказал перебросить к нам на участок 2-ю танковую дивизию. Это большая сила!

— Верно, — согласился Макс, — большая. Только русские наступают целой армией — 20-й, а это как минимум пять-шесть стрелковых дивизий да еще несколько танковых бригад.

— Откуда такие сведения? — удивился Хопман.

— Все говорят, — туманно ответил Макс. — Да еще освежил за время отпуска структуру боевых соединений Красной Армии, пока было немного свободного времени. Почитал кое-что, посмотрел. Правильно — чтобы хорошо драться, надо знать своего противника. Вот и пополнил свою копилочку.

И постучал по лбу — вот откуда сведения. Плюс донесения дивизионной разведки… Майор одобрительно кивнул:

— Правильно, Петер, учиться никогда не поздно. Если останешься в живых, рекомендую тебя на новую должность. Ротой ты уже командовал, и неплохо, значит, пора расти дальше. Думаю, скоро тебе присвоят обер-лейтенанта, а затем пошлют в Оберхольц, на переподготовку. После чего, глядишь, и назначат на должность начальника штаба батальона. А через годик-полтора, если все будет нормально, станешь уже гауптманом. Там и до командира батальона рукой подать. Будешь ты майором, как и я…

Слова Хопмана прервал очередной взрыв. Сверху на них полетели комья рыжеватой, глинистой земли, а также куски человеческой плоти — снаряд угодил точно в пулеметное гнездо.

— Черт, — выругался Хопман, стряхивая с себя чью-то руку, — гадость какая… Да, не повезло ребятам.

— Противник наступает плотно, — доложил Макс, — атакует большими силами. Боюсь, до вечера нам не продержаться…

— Ничего, — оптимистично заявил Хопман, — даст Бог, простоим. За нами 1-я танковая, не даст совсем пропасть. Они не позволят иванам прорваться к нам в тыл и взять в клещи. А там, глядишь, и 2-я танковая подойдет. Вот тогда совсем хорошо будет. Продержимся как-нибудь, не в первый раз!

— А вдруг русские ударят еще и с юга? — предположил Макс. — Говорят, там у них еще одна армия наступает, 5-я стрелковая. Тогда точно конец. С севера и востока — 20-я армия, а с юго-востока — 5-я. Что делать будем? И о чем Гитлер только думает? Сюда бы надо все силы бросить, весь фронтовой резерв. Иначе Вязьму и Ржев скоро сдадим… Генерал Модель мог бы попросить его о помощи, Гитлер вроде к нему прислушивается.

— Да, — согласился Хопман, — прислушивается. Генерал Модель никого не боится, всегда открыто высказывает свое мнение, отстаивает свою точку зрения. И ситуацию здесь, под Гжатском, знает прекрасно…

— Ну вот, — повторил Макс, — и попросил бы. А нам все полегче бы стало…

— Фюреру сейчас не до нас, — махнул рукой майор, — он только о Сталинграде и мечтает. Спит и видит, как бы поскорее взять его. Как же, город самого Сталина! Это будет настоящая победа, всем на зависть. А у нас что? Какой-то Ржев, какая-та Вязьма, Богом забытые города где-то в глубине России… Кто о них знает? Разве это может вдохновить армию на новые подвиги или удивить мир? Нет, Гитлеру нужна Волга. Да не такая, как у нас тут, небольшая и незаметная, а настоящая — широкая, раздольная. Чтобы залить ее воду в моторы немецких панцеров…

Макс кивнул — слышал о таком.

— «Вольга, Вольга, майне муттер», — пропел, ужасно фальшивя, Хопман, а затем продолжил:

— Так что, Петер, на резервы в ближайший месяц не рассчитывай. Пока Гитлер не возьмет Сталинграда, нам ничего не светит. Хорошо, если к осени дадут пару свежих дивизий, чтобы начать наступление на Москву. А то придется обходиться своими силами, тем, что имеется. И сражайся тогда, как хочешь. Как говорится, или побеждай, или погибай.

— Что мы успешно и делаем, — мрачно заметил Макс, — в смысле — погибаем. А русские нам в этом очень помогают.

— Верно, — кивнул майор, — погибаем, но не сдаемся. Как любят говорить сами русские… Ладно, хватит болтать. Иваны, похоже, уже устали нас обстреливать — слышишь, вроде стихает. Сейчас в атаку пойдут. Готовься, я пока у тебя побуду, помогу, чем смогу. Вспомню молодость, так сказать, покомандую ротой. Ну, а если меня убьют, сам будешь командовать — батальоном. Давай, Петер, дерзай, я в тебя верю!

Хопман улыбнулся и пожал Максу руку. Затем побежал по траншее — проверять людей, готовиться к бою. Вдалеке уже слышался низкий, тяжелый звук моторов — это поползли грозные «тридцатьчетверки». Упорные, страшные, подминающие под себя всех и вся. В том числе и роту Макса.

* * *

Подкрепление, как и говорил Хопман, прибыло на следующий день, к вечеру. И остатки батальона, передав позиции 78-й пехотной дивизии, отошли назад, во второй эшелон. Надо приводить себя в порядок, отдыхать и ждать пополнения. Настроение у всех было паршивое — потери огромные, усталость страшная, плюс недосыпание и общее нервное истощение…

Да еще погода совсем испортилась, пошли бесконечные, серые, затяжные дожди, все вокруг пропиталось влагой. Дороги окончательно раскисли, в их грязи увязали даже танки. Что уж говорить о грузовиках и легковушках — их приходилось выносить буквально на руках.

Лошади с трудом волокли тяжелые орудия, пехота брела по проселкам по колено в грязи. На сапоги постоянно налипала желтая глина, приходилось то и дело останавливаться и счищать ее. А то останешься без обуви… В особо топких местах сапоги приходилось вытаскивать из грязи сразу обеими руками — по-другому не получалось. Солдаты тихо ругались и понуро тащились к месту очередного привала или долгожданного отдыха.

Как в этих жутких условиях русским удавалось успешно развивать наступление, совершенно непонятно. Но тем не менее они упорно шли вперед и уже отбили у 46-го танкового корпуса несколько деревень у Карманова, оттеснив назад потрепанную 342-ю дивизию. Остатки батальона майора Хопмана с трудом переправились на другой берег Яузы и поспешили занять оборону.

От полного разгрома их спасло небывалое мужество и героизм (а как иначе назвать?) солдат 1-й танковой дивизии, присланной для помощи. Второй батальон 113-го танкового полка несколько часов упорно отражал удары механизированного корпуса русских, с трудом, но удержал позиции, не дал отрезать отступающую немецкую пехоту от основных сил. У танкистов после кровавого боя не осталось ни одного панцера, все были уничтожены «тридцатьчетверками», а живыми вернулись лишь двенадцать солдат и один офицер… Но благодаря их стойкости рота Макса смогла отойти на новые рубежи и получить небольшую передышку.

Впрочем, она оказалась очень недолгой — через три дня их снова погнали в бой, отвоевывать у русских деревни Шеломки и Крутое. Слава богу, что в атаку они шли уже не одни — впереди наступали две роты 479-го пехотного полка, выделенного для усиления.

Солдаты Макса (как и он сам) вперед особо не рвались, предпочитая находиться во втором эшелоне. Пусть вся слава достанется соседям, они не возражают…

Деревню Шеломки отбили только через день — все никак не могли прорваться сквозь плотную оборону русских. Противник применил свою излюбленную тактику — зарыться в землю по самую макушку и сидеть до последнего. Попробуй-ка выкури!

А уж зарываться в землю русские умели. Это Макс знал по себе — сам имел аналогичный опыт. Когда он с ребятами проходил военные сборы, не раз и не два ударно сооружал земляные укрепления. Причем на время. Дадут тебе в руки саперную лопатку — и давай, действуй. Но чтобы через пятнадцать минут все было готово!

Следовало зарыться в землю так, чтобы ни одна часть тела не торчала. В идеале — вообще углубиться метра на два с половиной. Проверял лично командир учебных курсов, капитан Мутаков.

Ему приходилось очень несладко — из-за нелепой фамилии (как только ее не склоняли!), вот он и отрывался на студентах. Гонял так, что пот лил в три ручья, а «хэбэшки» за неделю сделались почти белыми — от соли. Мутаков заставлял ребят (и Макса тоже) по пять дней в неделю осваивать премудрости полевой фортификации — зарываться со скоростью крота и эффективностью проходческого щита. Капитан очень любил повторять: «Вы должны спрятаться так, чтобы я прошел рядом и не заметил!» Если траншея казалась недостаточно глубокой, он заставлял рыть новую рядом. И так по два раза в день…

Хорошо, если земля оказывалась мягкая, лесная, а если сухой, выжженный солнцем пятачок посреди голого поля? Мозоли с рук потом не сходили несколько месяцев… Дни, когда выпадала стрелковая подготовка или нудная шагистика, считались счастливыми. А дежурство на кухне (тоже, к слову, не сахар) воспринималось почти как отдых.

Так что не было ничего удивительного в том, что противник так здорово умел окапываться. Можно сказать, это был национальный вид спорта… Макс, в принципе, был готов к этому. Но главная неприятность заключалась не в окопах и траншеях, гораздо больше забот и хлопот доставляли танки. Их использовали как броневые огневые точки, превратив в почти непреодолимую преграду.

«Тридцатьчетверки» представляли собой действительно серьезное препятствие. Зарывшись в землю по самую башню, они терпеливо ждали своего часа на окраине Шеломок. Но как только немецкие солдаты поднималась в атаку, выползали из укрытий и открывали бешеный огонь. Вырастали буквально из-под земли и били практически в упор, расстреливая наступающих. А затем быстро уползали в свои норы. До новой атаки.

Из-за этого немецкой пехоте приходилось передвигаться по полю исключительно на пузе — чтобы не попасть под смертельный огонь. В конце концов Макс плюнул на это дело и отвел роту назад — без артиллерии делать на поле нечего.

Но артиллерии не имелось — не считая, конечно, нескольких минометов и слабеньких 37-миллиметровое противотанковых пушек, которые, естественно, ничего не могли поделать с грозными «тридцатьчетверками». Все более-менее серьезные орудия были заняты на другом участке, где противник прорвал оборону и вышел в тыл дивизии. Там шла настоящая рубка…

Майор Хопман, оценив обстановку, посоветовал Максу применить иную тактику — подползать к танкам по-пластунски и закидывать гранатами. Может, хоть так удастся выкурить их из нор? Но сначала требовалось отогнать красноармейцев, которые прикрывали ползучие доты с фронта и с флангов.

По приказу майора в роту прислали счетверенное 20-миллиметровое зенитное орудие и поставили на прямую наводку. Думали, что русская пехота не выдержит обстрела и побежит. Как же, раскатали губу!

Частая барабанная дробь зенитки минут пять гремела над полем, но существенного изменения в расстановку сил не внесла. Русские как сидели в своих норах, так и продолжали сидеть. А затем одна «тридцатьчетверка» неспешно вылезла из укрытия и одним точным выстрелом уничтожила орудийный расчет, даже следов не осталось. Если, конечно, не считать за таковые горячие куски металла и части человеческих тел, разбросанные по всему полю…

Выручил роту все тот же 479-й пехотный полк — одолжил пару 75-миллиметровых пушек. Их, правда, пришлось тащить на себе до самой передовой, фактически на руках — лошади вязли по брюхо в непролазной грязи и выбивались из сил, но зато все же выбили «тридцатьчетверки». Одна была уничтожена двумя попаданиями, а две другие, дав на прощанье орудийный залп, вылезли из своих укрытий и медленно скрылись за леском.

Шеломки наконец были взяты. В деревню вошли пехотинцы 479-го полка, а за ними — и подчиненные Макса. Задача, поставленная перед ротой, была выполнена.

Глава 14

От Шеломок мало что осталось — деревня была разрушена при артобстреле, но несколько изб, к счастью, уцелело. По ним и пошли немецкие солдаты — проверять, не затаились ли где красноармейцы. Макс вместе со своими людьми неспешно двигался по главной улице, вперед, как обычно, не лез. Пусть все проверят, посмотрят, а потом он займет какую-нибудь избу. Очень не хочется нарваться на засаду и получить пулю в живот…

Внезапно в одном доме послышался громкий женский крик, а затем — и отчаянный детский визг. Макс напрягся и поспешил на шум — проверить, что там случилось. В избе застал отвратительную картину — здоровый, крепкий фельдфебель из соседней роты (кажется, по фамилии Мильке) жестоко избивал лежащую на полу молодую женщину. Рядом с которой отчаянно орал мальчик лет пяти… В углу, у детской люльки, еще горестно причитала старуха.

— Что здесь происходит? — строго спросил Макс.

— Герр лейтенант, это семья русского командира, — доложил фельдфебель. — Вот, взгляните.

И протянул фотографию в разбитой стеклянной рамке. Макс посмотрел: на снимке был запечатлен молодой танкист (судя по треугольничкам на петлицах, старший сержант), стоящий у новенького Т-34. Он лихо сдвинул черный шлем назад и улыбался во все тридцать два белоснежных зуба.

— Это ее муж, — пояснил Мильке, кивая на женщину.

— Ну и что? — пожал плечами Макс. — Мы с женами и детьми красноармейцев не воюем. Какое вам дело?

— У меня младшего брата недавно убили, — мрачно произнес Мильке, — под Харьковом. Командир роты написал, что Зигфрида переехал русский танк. Раздавил насмерть… Возможно, машиной управлял этот вот командир или кто-то из его товарищей. Я как увидел эту фотографию, так не выдержал — ударил прикладом и разбил стекло. А русский щенок бросился на меня с кулаками…

Фельдфебель кивнул на плачущего мальчишку, который боязливо прижимался к старухе.

— Я толкнул его, — признался Мильке. — Мать кинулась защищать. Ну, и под горячую руку ненароком попала…

Макс взглянул на разбитую голову женщины, из которой обильно текла кровь, на орущего мальчишку и нахмурился:

— Ваше поведение недостойно звания солдата вермахта! Я обязательно доложу вашему командиру. Вас накажут…

Но фельдфебель, похоже, его уже не слышал — повернулся к старухе и стал вырывать мальчонку из ее рук.

— Я отведу этого гаденыша к командиру батальона, пусть отправит его куда-нибудь в Германию, в трудовой лагерь или на завод! Пусть работает на Рейх, искупает вину своего отца-большевика…

Мальчишка истошно заорал и забрыкался, отбиваясь от рук фельдфебеля, а бабка еще горестней запричитала и крепко прижала его к себе. Макс не выдержал — вытащил из кобуры пистолет и взвел курок.

— Немедленно прекратите! — крикнул он. — Я приказываю!

Но фельдфебель упрямо продолжал вырывать мальчишку из рук старухи, а когда понял, что ему это не удастся (та цепко держала внука), то сильно ударил мальчонку. В глазах Макса потемнело, он нажал на спусковой курок. Грохнул выстрел, и здоровый фельдфебель, дернувшись всем телом, медленно и неуклюже завалился набок. Как куль с песком… В его широко открытых глазах застыл немой вопрос — за что?

Старуха и ребенок замерли от ужаса, но Макс поспешил их успокоить. Сказал по-русски, пока никто не слышит — к счастью, в доме никого, кроме них, не было:

— Не бойтесь, никто не причинит вам вреда, я прослежу.

И быстро вышел из избы.

— Там, в комнате, фельдфебель Мильке, — сообщил Макс прибежавшим на выстрел солдатам, — он погиб случайно, похороните его, как положено…

Солдаты недоуменно переглянулись (что же все-таки произошло?), но спорить, разумеется, не стали. Приказ командира — это приказ, и его надо выполнять, а не обсуждать.

Макс отправился разыскивать Хопмана, чтобы доложить о случившемся. Все-таки убил военнослужащего вермахта, надо бы сообщить. И, пока искал майора (тот, как выяснилось, был на окраине деревни, устраивал новые позиции), неожиданно вспомнил рассказ Лехи-Дурехи.

Значит, он и есть тот самый немецкий офицер, который спас Леху и его бабку. Наверное, так и было… Но вот что интересно: если бы на его месте оказался Петер Штауф, защитил бы он старуху и ее внука? Или прошел бы мимо, сделав вид, что ничего не происходит?

И еще одна мысль посетила его: «если Леху-Дуреху все же спасли, значит, лейтенант Штауф все-таки вмешался в события и застрелил фельдфебеля? Как все сложно, мозги сломаешь…»

И еще интересно: между тем, что рассказал Леха, и тем, что произошло на самом деле, были кое-какие различия. Во-первых, в избе фельдфебель находился один, без напарника, а во-вторых, Леха говорил, что в тот день стояла жара, летало много стрекоз. А погода сейчас сырая, дождливая. Впрочем, Дуреха мог и ошибаться, столько уже лет прошло. Мог забыть или просто выдумать новые подробности…

Человеческая память, как заметил Макс, вещь очень ненадежная. Часто мы забываем то, что было на самом деле, и придумываем то, чего не было. В том числе различные «правдоподобные» детали и факты…

Макс отыскал Хопмана и доложил о случившимся. При этом постарался, чтобы рассказ был сухим и информативным, без лишних эмоций: услышал детский крик, вбежал в избу, увидел, как фельдфебель Мильке избивает русскую женщину с ребенком, приказал остановиться, но тот не подчинился. Пришлось стрелять…

Майор кивнул и пообещал во всем разобраться и лично, если нужно, уладить дело с непосредственным командиром фельдфебеля Мильке.

Уже поздно вечером, когда Макс заканчивал дела и устраивался на ночлег, Хопман пришел к нему в роту и отозвал чуть в сторону — поговорить. Достал сигареты, закурил.

— Знаешь, Петер, — задумчиво произнес он, — я все больше удивляюсь тем переменам, что произошли в тебе. Ты раньше был ярым сторонником Гитлера, и особенно его теории арийских и неарийских народов. Помню, ты не раз говорил мне, что немцы имеют моральное и историческое право на жизненные пространства, восточные территории, что мы обязаны завоевать их — во имя сохранения и развития нашей нации. А славяне как люди неполноценные должны нам подчиниться и покорно служить. Они, по твоим словам, обязаны трудиться на нас, работать на наших фермах, фабриках и заводах и создавать богатство Третьего рейха. Мы же, в свою очередь, дадим им культуру и приобщим к европейской цивилизации. А то ведь они азиаты… В разумных, конечно, пределах. Привьем любовь к труду, честности и аккуратности, отучим пить водку и воровать. И тогда все будут счастливы: у нас будут богатые дома, большие земельные наделы, предприятия и шахты, а славяне, приобщенные к благам нашей цивилизации, наконец-то узнают, что такое дисциплина и порядок…

Майор выбросил потухшую сигарету и посмотрел на Макса — говорил такое? Тот молчал. Что он мог сказать, если практически ничего не знал о воззрениях Петера Штауфа? Тогда Хопман продолжил:

— Русские не могут жить сами по себе, утверждал ты, как другие европейские народы, ими нужно непременно управлять. Так всегда было и так всегда будет. Жестокий режим Сталина — лишнее тому подтверждение.

— Я? Говорил все это? — не выдержал Макс.

— Да, — кивнул Хопман, — именно ты. Русским, по твоим словам, нужна твердая рука, они привыкли подчиняться и склоняться перед царями. Иначе опять устроят у себя какую-нибудь революцию или поднимут бунт. Как было при Степане Разине и Пугачеве…

— Неужели я был таким идиотом, — почесал в затылке Макс, — нес такую чушь? На меня вроде бы не похоже…

— А на кого тогда? — удивился Хопман. — Это ты у нас проучился два года на отделении славистики в Берлинском университете, изучал русский язык и историю, а потому решил применить свои знания на практике. И попросился добровольцем на Восточный фронт, поближе, так сказать, к предмету своего интереса. И ты, насколько я помню, всегда был приверженцем расовой теории…

«Как много узнаешь о себе! — с тоской подумал Макс. — Вернее, о Петере Штауфе. Интересно, что еще этот идиот проповедовал? Кажется, он был настоящим нацистом…»

Впрочем, в полученной информации была и некая позитивная часть — раз Петер Штауф изучал русский язык, значит, и он мог им свободно пользоваться. С соответствующим немецким акцентом, разумеется…

Между тем майор все говорил:

— …Самым старательным славянам мы разрешим учиться в школе и даже получать образование. Разумеется, отдельно от нас, немцев, и без права поступления в университет. Хотя начальное техническое образование им можно и даже полезно давать — кто-то должен обслуживать наши станки и машины! Такие были у тебя взгляды… А сегодня вдруг ты убил своего камерада, чистокровного немца, неплохого солдата и, между прочим, отца двоих детей. И ради какой-то русской крестьянки и ее сына! При том, что муж этой женщины действительно является красным командиром, следовательно, сражается против нас. Ты, выходит, защитил семью врага. Как прикажешь понимать твой поступок?

— Не знаю, — пожал плечами Макс, — мои взгляды за последний месяц сильно изменились. Так уж получилось. Я не мог пройти мимо. Мильке не только бил слабого и беззащитного, но своими действиями позорил вермахт. Солдаты с женщинами и детьми не воюют, так я и сказал ему. Это недостойно звания фельдфебеля…

— Вот теперь я слышу слова настоящего командира, — усмехнулся майор. — А то было подумал, что тебя подменили. Правильно, германский солдат никогда не опустится до того, чтобы драться с гражданскими, а тем более бить женщин и детей. Для этого есть полицаи и прочие сволочи. Я горжусь тобой, Петер, ты показал себя настоящим офицером. И поступил правильно — нельзя допустить, чтобы было чрезмерное насилие по отношению к жителям, это очень озлобляет людей, настраивает против нас. Хватит одних партизан…

— А что будет со мной? — спросил Макс.

— Ничего, — пожал плечами Хопман. — Я приказал оформить гибель Мильке как случайность — попал под дружеский огонь. Бывает… Разумеется, я напишу семье, что он погиб как герой и верный сын Рейха. Пусть думают, что было именно так. Правда, поверь, никому не нужна… Мильке, если разобраться, сам виноват — не выполнил приказа. К тому же был слишком вспыльчивым, горячим и часто, как выяснилось, ссорился с сослуживцами. А после гибели младшего брата вообще потерял голову, стал неуправляемым. Мог такого натворить! Так что все к лучшему…

Макс кивнул — разумеется, герр майор, все к лучшему. Одним негодяем меньше. И по поводу письма тоже с вами согласен — правда никому не нужна. Она редко бывает приятной, чаще же — неудобной и горькой, и говорить ее — отнюдь нелегко. Что бы ни утверждал по этому поводу известный русский писатель…

* * *

Единственной хорошей новостью за последнее время было возвращение Ремера. Макс по-настоящему ему обрадовался — Генрих, по сути, стал его другом. Единственном в этом мире. Хоть знакомы они были всего ничего, но Максу иногда казалось, что он знает Ремера всю жизнь. Так иногда бывает: прожил полжизни с человеком, а потом бац — и выясняется, что ты его совсем не знаешь. Или наоборот — только что познакомились, а уже чувствуется, что это родственная душа.

У Макса в его реальности было мало друзей — по сути, почти никого. В школе отношения с одноклассниками как-то не сложились, хотя и открытых конфликтов почти не было, а в институте каждый был сам по себе, занимался своими делами. Времена тогда стояли трудные, переломные, и сокурсники выживали кто как мог. Тут уже не до дружбы.

Конечно, Макс всегда старался поддерживать приятельские отношения с одногруппниками, но без особого энтузиазма. После окончания института он исправно появлялся на встречах выпускников, но в основном для того, чтобы похвастаться своими успехами: отличной работой, новой машиной, достатком в доме, хорошей семьей — красавицей-женой и лапочкой дочкой. Остальные занимались тем же — демонстрировали благополучие и карьеру. Неудачников на их встречах не было — они просто стеснялись приходить.

Единственным относительно близким человеком для Макса стал Борька Меер, с ним он общался много и охотно. С Борькой они вместе учились в одном классе, потом вместе поступили в институт и пять лет сидели на одной студенческой скамье. Ухаживали за симпатичными сокурсницами, бегали на свидания, пили в соседней забегаловке жидкое, мутноватое пиво…

Но после института Борька сразу уехал в Германию — поступать в Берлинский университет. Окончил магистратуру, получил хорошее образование, устроился на работу, даже женился на натуральной немке. В общем, онемечился по полной, вернулся, так сказать, к историческим корням. Борька стал отличным работником, старательным, исполнительным, аккуратным, со временем дорос до заместителя управляющего в крупной компании.

Поначалу, конечно, ему пришлось туго, вкалывал по двенадцать часов в сутки, рвал жилы, но потом все устроилось — накопил денег, купил машину, квартиру в неплохом районе Берлина. За годы на чужбине не разбогател (по российским меркам, конечно), но по немецким стандартам, стал вполне зажиточным человеком. Настоящим бюргером! Теперь мог похвастаться новеньким «мерсом» и солидным счетом в банке. Детей у Борьки, правда, пока не было…

Макс не терял с ним связь — регулярно звонил, делился новостями. Даже помог заключить пару выгодных контрактов с российскими фирмами. За что Борька снабжал его полезной информацией, помогающей лучше ориентироваться на западноевропейском рынке. Так что дружба и бизнес у них шли рука об руку. К взаимному удовольствию.

Но Борька находился в Германии, а дома, в России, Максу пообщаться было почти не с кем. Имеется в виду — просто, по-мужски. С женой — совсем другие, семейные отношения и разговоры, а на работе тесного контакта с коллегами не получалось.

Приятельские отношения и дружба не приветствовались в их компании — считалось, что в офисе должна царить исключительно деловая атмосфера. Конечно, посиделки и выпивки устраивались довольно регулярно — отмечали дни рождения и праздники, но это совсем не то. Корпоративные вечеринки тоже подчиняются строгим правилам, и нормы поведения на них обычно оговариваются. Это продолжение работы, но в другом виде. Откровенничать на них не принято. В самом деле — не станешь же изливать душу (даже по большой пьянке) коллеге-менагеру или, упаси боже, секретарше шефа?

Так что возвращение Генриха в батальон стало для Макса хорошим известием. Первым за три недели. Бои шли тяжелые, кровавые, батальон нес большие потери, и от роты Макса мало что осталось…

Генрих Ремер тоже командовал ротой — вместо выбывшего по ранению обер-лейтенанта фон Клянце. И сражался с Максом бок о бок. Точнее — траншея к траншее, поскольку боевые действия в основном заключались в окопном сидении и отражении многочисленных и настойчивых русских атак. И, разумеется, в нанесении ответных ударов…

Части Красной Армии наступали все активнее и применяли тактику эшелонированного прорыва. Очередная стрелковая дивизия приходила на фронт и атаковала на узком участке — эшелон за эшелоном, полк за полком. До тех пор пока не прорывала оборону. Если не получалось — ее тут же сменяла следующая дивизия…

А у 9-й армии резервов почти не осталось — все выбили. Да и откуда их было взять? Все перекинули на южное направление. Но генерал Модель твердо руководил своими частями и требовал неукоснительного выполнения приказов, невзирая ни на какие обстоятельства. В том числе и на огромные потери. Однако с каждым днем выполнять их становилось все труднее.

Майор Хопман чертыхался, но поднимал изрядно поредевший батальон в очередную контратаку. Не спорить же с командующим! Ему было приказано — не отступать, стоять до конца и по возможности контратаковать. Надо во что бы то ни стало удержать позиции. А то опять недавно выбили из Шеломок. Вот и приходилось отвоевывать утраченное.

В одной из таких атак Генрих Ремер был тяжело ранен. И произошло это, по сути, по его же вине.

Макс давно заметил, что солдаты, побывавшие в домашнем отпуске, часто погибают. Причем в первые же дни после возвращения. Что, в принципе, было объяснимо. За месяц вдали от фронта люди отвыкали от военных реалий, расслаблялись, ну и…

Когда человек постоянно находится в опасности, он быстро учится всего бояться — война заставляет. Ходить по траншее, согнувшись, прятаться за высокий бруствер, падать при первых же выстрелах, никуда не лезть. И, разумеется, лишней инициативы не проявлять. А в отпуске утрачивает эти полезные и, прямо скажем, спасительные навыки. Становится рассеянным, небрежным, беспечным. И ловит свою пулю или осколок.

Обстрелы немецких позиций происходили с завидной регулярностью, а русские снайперы днем и ночью караулили на нейтральной полосе. И методично выбивали германских солдат и офицеров. Обнаружить их было почти невозможно — отлично маскировались, полностью сливались с землей и остатками чахлой растительности на полосе. Грохнул выстрел — и нет больше твоего боевого товарища…

Генрих, по сути, проявил излишнюю самоуверенность и небрежность — слишком оторвался от своих во время атаки, вырвался вперед, перестал укрываться за сгоревшими танками, вот и словил пулю.

Макс, идущий чуть позади него, увидел, что Генрих вдруг взмахнул руками и рухнул на землю. Рота Ремера сразу же залегла — чтобы не попасть под обстрел. Противник бешено поливал поле из пулеметов, а затем подключились еще и минометы — стали мочить немецкие цепочки. Солдаты забились в воронки, благо на поле их было предостаточно, и решили переждать обстрел.

Генрих упал в метрах в пятидесяти от роты, но никто из его подчиненных не решился помочь командиру. Вылезать из укрытия было смерти подобно — из-за бешеного огня. Возможно, солдаты решили, что их лейтенант уже мертв, а потому не рисковали. Все равно ему уже ничем не поможешь… Ремер действительно не подавал признаков жизни, лежал неподвижно, но Макс почему-то был уверен, что он жив.

Значит, следовало как можно быстрее вынести его и доставить в госпиталь. Но как? Нельзя же ради одного человека (пусть даже лейтенанта) поднимать в атаку несколько десятков солдат! Под гибельным огнем… По сути, посылать на смерть. Не поймут, да еще, скорее всего, отправят под трибунал — за неправомерный приказ. И будут абсолютно правы.

Макс зло стукнул кулаком по земле — вот черт, ситуация безвыходная. Придется ждать, пока обстрел затихнет, чтобы вытащить Генриха. Но к тому времени он наверняка будет мертв — потеряет слишком много крови. И тут ему в голову пришла одна идея: а что, если…

Конечно, это было опасно, даже очень, но другого выхода все рано не имелось. Ладно, прорвемся… Макс подозвал командира первого взвода, оберфельдфебеля Вильгельма Лебера, прибывшего с недавним пополнением, и приказал:

— Пусть ваши солдаты зажгут как можно больше дымовых шашек и закидают ими все поле. Ветер в ту сторону, рискну вытащить Ремера…

Лебер посмотрел на лежащего впереди лейтенанта, оценил обстановку и скептически покачал головой:

— Слишком опасно, вас подстрелят.

— Знаю, но что делать? — огрызнулся Макс. — Не оставлять же умирать лейтенанта! Обстрел, кажется, стихает, дым пойдет в ту сторону, может, и проскочу. Шанс, как говорится, имеется.

— Я иду с вами, — решительно произнес Лебер.

— Нет, — покачал головой Макс, — вы остаетесь в роте. Если со мной что случится, примете командование. К тому же у меня одного больше шансов прорваться — может, русские и не заметят за дымом. Или подумают, что я перебежчик. По одному точно стрелять не станут. Кроме того, я верю в свою удачу…

Лебер с удивлением посмотрел на него — не шутит ли герр лейтенант? Но он был абсолютно серьезен.

— Ладно, — кивнул оберфельдфебель, — я прикажу своим ребятам закидать дымовухами все это проклятое поле. Сделаем вам прикрытие…

С этими словами он отполз — отдавать приказы. Макс же, наоборот, выждав подходящий момент, рванул вперед. Двумя короткими бросками он добежал до черного остова «тридцатьчетверки», подбитой еще на прошлой неделе, и затаился. Запах горелой человеческой плоти до сих пор еще не выветрился…

Макс прополз между гусеницами и осторожно выглянул — до Ремера от него было не более ста метров. Но напрямую, по открытому полю. А если бежать зигзагами, укрываясь за подбитыми машинами, то, похоже, метров триста. Зато безопаснее. Макс прикину: два броска до ближайшего укрытия, потом рывок влево, еще три короткие перебежки — и он на месте. По идее, должно получиться.

Солдаты стали закидывать поле дымовыми шашками. Те сначала горели плохо, но потом разошлись и заполнили все пространство белым, тягучим дымом. Кажется, пора…

Макс приподнялся и кинулся вперед, решил бежать по прямой, по кратчайшему пути. Авось проскочит, дыма много… Когда-то он неплохо сдавал стометровку, даже участвовал в районных соревнованиях. Вспомним молодость… Макс несся бешеным лосем, перепрыгивая через ямы и перескакивая воронки. Наверное, он поставил мировой рекорд по бегу на сто метров в сапогах при полной амуниции, да еще по сильно пересеченной местности… Красноармейцы, как он и предполагал, стрелять по нему не стали — тоже, видимо, им интересно, зачем это немецкий лейтенант несется по полю со всех ног.

Вот наконец и Ремер. Макс упал возле него, наклонился — слава богу, живой, дышит. Не теряя времени, попытался взвалить Генриха на себя, но не получилось — слишком тяжело. Нет, так не пойдет, надо волоком. Макс приподнялся, ухватил Генриха за сапоги и, пятясь, потащил. Ремер очнулся и громко застонал.

— Ничего, друг, потерпи, — произнес Макс и как можно быстрее зашевелил ногами. Вот и спасительная «тридцатьчетверка»…

Укрылись они вовремя. Едва успели рухнуть, как противник открыл бешеный огонь. Пули звонко защелкали по обгорелому металлу. Хорошо, что их прикрывал крутой бок Т-34, за ним надежно, как за железобетонной плитой. Можно перевести дыхание. Но до следующего укрытия — еще метров пятьдесят. По открытому полю. Между тем дым начал понемногу рассеиваться. Медлить нельзя…

Макс лег на бок, ухватил Генриха за воротник и потащил по земле. Тянуть было тяжело и неудобно, Ремер громко стонал и вскрикивал, когда задевал очередную железку или проваливался в яму. Сапоги прочертили по взрытой земле две длинные борозды…

Через тридцать метров Макс окончательно выдохся и с трудом затянул Ремера в воронку. По крайней мере, здесь относительно спокойно, можно отдышаться. По поверьям, снаряд два раза в одно и то же место не попадает.

Макс достал из кармана сигареты, закурил, осмотрелся. Так, в принципе, можно подождать, пока русские немного успокоятся, а потом ползти дальше. Странно, но он уже привык называть бойцов Красной Армии русскими, хотя прекрасно понимал, что в ее рядах сражаются люди разных национальностей. А кто он сам? По идее, тоже русский, причем исконный (предки из Рязанской губернии), но сейчас вот — немец. Да еще офицер Третьего рейха. Вот такой парадокс…

Макс поправил тяжелую каску (опять съехала на лоб) и осторожно выглянул — как там, снаружи? Тут же рядом с ним взметнулся черный фонтанчик земли — пуля впилась в вывороченную корягу всего в сантиметре от его головы. Он мгновенно скатился вниз. Вот черт, снайпер, бьет точно, не вылезешь! Придется, наверное, ждать до темноты. Но тогда Генрих умрет…

Спасение пришло с правого фланга. Подчиненные Ремера, заметив, что их командира все же пытаются вынести, решили помочь — поднялись и побежали в атаку. Внимание красноармейцев тут же переключилось на них — начали отбивать неожиданное нападение. Но солдаты в каком-то едином порыве достигли траншей и закидали их гранатами. А потом началась рукопашная…

Вслед за ротой Ремера поднялась в атаку и рота самого Макса, ведомая в бой бравым оберфельдфебелем Лебером. Через минуту запыхавшийся взводный подбежал к нему:.

— Как вы, герр лейтенант? А мы уж подумали…

— Я же говорил, что удачлив, — напомнил Макс, — вот Фортуна мне и помогла. А теперь помогите вытащить лейтенанта Ремера. Он тяжелый, я один не смогу…

Оберфельдфебель напрягся, взвалил Генриха на плечи и один потащил прочь. Макс завистливо посмотрел на него — здоровый мужик, не то что он сам… Лебер донес Ремера до немецких позиций и поручил заботе ротных санитаров, а сам побежал догонять свою роту — та уже ворвалась в русские траншеи.

Макс, по обыкновению, в бой не спешил. Он проследил, чтобы Генриха и других раненых отправили в госпиталь и лишь затем присоединился к атаке. Его солдаты, к слову, прекрасно обошлись и без него — уже очистили окопы от противника и теперь обустраивали новую линию обороны.

Вскоре прибыл и майор Хопман. Он осмотрел поле боя, оценил потери и остался доволен — Макс, сам того не ведая, выполнил задачу, поставленную перед его батальоном. Теперь можно доложить начальству, что батальон отвоевал оставленные рубежи. Причем с минимальными потерями.

— Отличная работа, — оценил Хопман. — Ты не только провел образцовую атаку, но и проявил личную доблесть. Причем уже не в первый раз. Полтора месяца назад ты спас фельдфебеля Загеля и теперь — лейтенанта Ремера. Похоже, это стало уже традицией. Но ты сильно рисковал…

Макс пожал плечами:

— А как иначе? Генрих бы умер… Вот и пришлось пойти на риск. Но, как видите, все обошлось.

— Но ты мог погибнуть, — возразил Хопман, — и ради кого? Я, конечно, понимаю: Ремер — твой друг, но все же не самый близкий…

— Вы же говорили, — напомнил Макс, — что мы сражаемся не ради фюрера и даже не ради Германии, а ради друзей. А Генрих для меня — очень хороший друг. И фактически — единственный здесь…

— Ладно, убедил, — кивнул Хопман, — ради друга можно рисковать. Но, чем дальше я гляжу на тебя, Петер, тем больше убеждаюсь, что ты очень изменился, по сути, стал другим человеком. Не знаю, хорошо это или плохо.

— А что тут плохого? — спросил Макс.

— Видишь ли, — подумав, ответил Хопман, — раньше ты был обычным офицером. Да, очень храбрым, да, образцовым, но не более того. А сейчас… Ты ведешь себя слишком рискованно и говоришь весьма странные вещи. Я тебя иногда не понимаю…

— А какой я вам больше нравлюсь, — решил уточнить Макс, — прежний или нынешний?

— Нынешний, — твердо ответил Хопман, — но я не знаю, как к этому относиться. То ли радоваться, то ли огорчаться. Сам знаешь — все, что, выходит за рамки привычного, в вермахте отнюдь не приветствуется…

Майор поднялся и поспешил во вторую роту — назначать нового командира вместо Ремера. Уже, между прочим, третьего за последние две недели. Если так пойдет дальше, то командовать ротами станут фельдфебели, а взводами — унтер-офицеры…

А если продолжить аналогию в другую сторону, то он, майор Хопман, скоро станет командиром полка. С одной стороны, это вроде хорошо, но с другой… Не факт, что доживет до такого счастья.

Глава 15

В блиндаж, где отдыхал и приходил в себя после боя Макс, вошел Вильгельм Лебер. Он сиял, как начищенный самовар.

— Отличные новости, герр лейтенант, — заявил оберфельдфебель с порога (хотя какие отличные новости могут быть после такой мясорубки?). — Говорят, к нам на фронт перекидывают «пятисотых».

— Кого? — не понял Макс.

— Ну, этих, испытуемых, — пояснил Вилли, — 550-й испытательный батальон, в общем.

— Откуда сведения? — вяло поинтересовался Макс.

— Да все говорят… — неопределенно ответил Лебер.

Макс уже привык к тому, что среди солдат все время циркулируют какие-то слухи — то о якобы скором пополнении, то о том, что не сегодня завтра их отправят в тыл на длительный отдых и переформирование… Он их и не опровергал, но и не подтверждал — пусть себе гуляют. Раз солдаты болтают, значит, так надо, так легче служить, легче на что-то надеяться. Человек не может жить без надежды, иначе само его существование потеряет всякий смысл…

Вот и сейчас Макс молча пожал плечами, как бы говоря: поживем — увидим. Лебер кивнул и исчез из блиндажа.

Однако слухи, как ни странно, оказались верными. На следующий день за Максом прибыл из батальонного штаба курьер на мотоцикле и передал приглашение Хопмана на небольшой дружеский обед в честь его старого друга, майора Биргера. Который, оказывается, и является командиром 550-го пехотного испытательного батальона, переброшенного вчера на их участок фронта.

Макс погрузился в мотоциклетную коляску и позволил доставить себя в новую «штабную избу», где теперь обитал майор. Прибыл он вовремя — торжественный обед как раз только начался. За столом помимо самого Хопмана сидели два человека — немолодой уже майор и щеголеватый гауптман, почти ровесник Макса.

Хопман церемонно представил гостей: Карл Биргер, его старинный друг и боевой товарищ, служили вместе во Франции и Польше, и Ганс Шуверт, начальник штаба «испытательного батальона 550». Самого же Макса он охарактеризовал предельно просто и лаконично — наш герой. Знакомьтесь, ребята, это знаменитый лейтенант Петер Штауф, любимец Гитлера, Рейха и всего немецкого народа. Макс криво усмехнулся — все верно, и герой, и любимец, дьявол побери этот ваш Рейх и проклятого фюрера…

После представления все расселись по местам и приступили к трапезе. Она была, как всегда, простой, но достаточно обильной: целый чугунок вареной картошки, копченая колбаса, шпик, местные пупырчатые огурцы и мутноватый самогон. Последний находился в здоровой, литра на полтора, бутыли, на треть, как заметил Макс, уже опустошенной. Зато майор Хопман пребывал в отличном настроении — видно, принял уже на грудь для поднятия боевого духа. Где он достал эту сивуху, оставалось загадкой — война же кругом! Но, судя по его довольному виду, качество самогона его вполне устраивало.

Майор лихо плеснул по стеклянным стопкам немного мутной, резко пахнущей жидкости и, как всегда, провозгласил первый тост: «За победу!» Макс (опять же, по своей традиции) подождал, пока все выпьют, и лишь потом, присовокупив к слову «победа» прилагательное «нашу», чуть-чуть пригубил. И едва не задохнулся — настолько самогон оказался крепок и вонюч. Закашлялся, судорожно схватил стакан с водой (спасибо майору, позаботился заранее) и залпом выпил. Закусил огурцом, чуть отдышался и вытер платком выступившие на глаза слезы.

— Хорош самогончик? — поинтересовался со смехом Хопман (слово «самогончик» он произнес по-русски). — Сам доставал. Всех жителей деревни допросил, полдня в сарае продержал, пока одна бабка не созналась, что у нее есть немного. Купил все, что нашлось, отдал за бутыль три банки консервов. Кажется, ее не обидел… Заплатил дорого, но и пойло, надо сказать, отличное. В сто раз лучше нашего шнапса, хотя, разумеется, сильно уступает по вкусовым качествам знаменитой русской водке…

И майор пустился в длинное, пространное рассуждение о крепости и свойствах различных спиртных напитков, сравнивая в основном немецкие, французские и русские виды (то, что он лучше всего знал), а Макс принялся срочно поглощать еду (внутри все горело от самогона), попутно рассматривая новых знакомых.

Грудь Карла Биргера украшала целая коллекция наград — два Железных креста, медаль «За зимнюю кампанию на Востоке» (знаменитое «мороженое мясо»), знаки отличия «За атаку», «За ближний бой», «За танковый бой» и еще серебряный — «За ранение». Настоящий боевой офицер, сразу видно. Да и выглядел он соответственно — сухой, поджарый, с коротким ежиком седоватых волос и цепким взглядом серых, колючих глаз. Ел Биргер медленно, тщательно пережевывая пищу и аккуратно отрезая ножом от вареной картофелины по небольшому кусочку. Колбасу и шпик осторожно подцеплял вилкой и, разделив на равные доли, последовательно отправлял в рот. Педант и аккуратист, понял Макс.

Молодой гауптман был гораздо проще и не столь щепетилен — не стеснялся брать колбасу и сало руками, весело болтал с набитым ртом, сразу видно — свой парень, из наших, из простых. Хотя к своему внешнему виду он, кажется, относился с еще большей тщательностью, чем его непосредственный начальник. Постелил рушник не только себе на брюки, но и засунул край его спереди за воротник, чтобы, не дай бог, не испачкать новенький китель.

Макс пытался узнать, что это за 550-й испытательный батальон, который теперь станет соседствовать с ним. Из разговоров выяснилось, что это вроде штрафного подразделения для военнослужащих, совершивших правонарушения. Но предназначение его оказалось значительно шире, чем просто воспитательно-исправительное: провинившихся солдат (испытуемых, биверунге) использовали в основном на самых опасных участках фронта. Причем как в наступлении, для преодоления наиболее хорошо укрепленных участков, так и для твердой обороны, когда требовалось остановить превосходящие силы противника…

— Мы как пожарная команда, — говорил, чуть улыбаясь, майор Биргер. — Если русские где-то прорываются и создают серьезную угрозу, нас тут же туда перебрасывают. И я могу с уверенностью сказать, что мы всегда справляемся с поставленной задачей. Большевики, когда узнают, что 550-й батальон перекидывают на их участок, почти сразу же останавливают свое наступление. Может быть, это прозвучит несколько самонадеянно, но благодаря нам соседние части могут какое-то время спать спокойно. По крайней мере, до тех пор, пока нас опять куда-нибудь не перебросят. Так мы и летаем — с одного пожара на другой, тушим все, что можно. Но мы всегда стойко стоим там, где другие отступают. Конечно, я не хочу сказать, что кто-то у нас в вермахте сражается плохо, нет, вы не подумайте… Но факт остается фактом — мы удерживаем наши позиции и тогда, когда противник значительно превосходит нас численно и материально. Я имею в виду, техническими средствами, танками и артиллерией…

— Позвольте спросить, господин майор, — поинтересовался Макс, — за счет чего вам это удается? Ну, я имею в виду — такая стойкость…

— Дисциплина и еще раз дисциплина, — самодовольно усмехнулся Бигнер, — вот наш главный метод. Конечно, еще нужны и поощрения. Кнут и пряник, как говорится. Если испытуемый хорошо себя проявляет, показывает храбрым воином и дисциплинированным солдатом, точно и старательно выполняющим приказы командира, то со временем он может заслужить прощение и вернуться в обычную часть…

— Так значит, у вас служат в основном преступники? — уточнил Макс.

— Да, разумеется, — холодно кивнул Бигнер, — хотя мы предпочитаем называть наших подчиненных испытуемыми. Странно, что вы этого не знаете, господин лейтенант…

Майор впился в Макса холодными, прозрачными глазами, в которых сквозила явная подозрительность.

— У лейтенанта Штауфа недавно была сильная контузия, — вступился за Макса майор Хопман, — которая и привела к обширной амнезии. Петер, к сожалению, много чего позабыл…

— Да, — виновато улыбнулся Макс, — меня сильно двинуло по голове взрывом… Последствия сказываются и сейчас — я иногда забываю самые простые, элементарные вещи, которые должен хорошо знать…

— А, тогда понятно, — кивнул майор. — Я знаком с подобными случаями. Что ж, на войне всякое бывает… Так вот, специально для вас повторяю: мои испытуемые — это люди, совершившие, так сказать, некие правонарушения. Не слишком тяжелые, впрочем. В основном — мелкие кражи, самовольное оставление части, непослушание, неповиновение командиру, трусость… И тому подобное — ерунда, одним словом. Вот их и собрали в особую часть, чтобы они могли в бою искупить вину и очиститься перед Рейхом. Все лучше, чем просто держать их в тюрьме — кормить, тратиться еще на охрану. А так они принесут хоть какую-то пользу, послужат фюреру и Германии.

— Хм, выходит, у вас не самый лучший людской материал, — скептически заметил Макс, — трудно поверить, чтобы трус, попав в ваш батальон, сразу стал храбрецом… Как же он может заслужить помилование?

— А этого от них и не требуют, — пожал плечами майор, — достаточно того, чтобы они могли хорошо и честно выполнять свой воинский долг и подчиняться командиру. Дисциплина, ответственность и послушание — вот основы нашей службы. Впрочем, вы и сами это знаете. А что касается помилования… Так большинство из моих подчиненных до этого просто не доживает — убыль в ротах достигает восьмидесяти процентов. Это потери среди испытуемых, само собой, которые проходят у нас исправление, а среди постоянных служащих они в основном в пределах нормы. Хотя, конечно, они тоже нередко гибнут… Что поделать, война есть война, и нас часто бросают на самые горячие участки фронта. Зато наш батальон постоянно пополняют — преступников, как вы понимаете, в вермахте пока хватает…

— А политические? — встрял в разговор майор Хопман. — Я имею в виду — разные там недовольные, социалисты, коммунисты… Они у вас есть?

— А как же, — поморщился майор, — имеются, куда же без этого! Но, слава богу, в очень небольшом количестве, и погоды не делают. А еще у нас есть разные там извращенцы — гомосексуалисты, насильники… К счастью, те долго не живут. Я стараюсь посылать их в атаку в первую очередь, на самые горячие направления. Так что их жизнь — до первого настоящего боя, а потом — или трибунал, если сдрейфят и побегут, или сразу в испытательный ящик.

— Куда? — опять-таки не понял Макс.

— В испытательный ящик, — повторил, громко смеясь, гауптман Шуверт. — Так у нас называются гробы, куда мы запихиваем останки испытуемых. Иногда по двое-трое в один — для экономии места. И свободное пространство все равно остается — если они попадут под русские танки или их «ратш-бумы». Собираем испытуемых по частям, что найдем, набиваем полный ящик и хороним. Просто и дешево. Не зря же наших ребят называют «живыми мертвецами»…

«Веселый парень этот гауптман, — подумал про себя Макс, — смешливый, жизнерадостный. Надо будет с ним подружиться — такие любят болтать. Глядишь, и узнаешь для себя что-нибудь полезное и нужное. А то служишь-служишь, а много чего все равно не знаешь…»

Вот как с этими немецкими штрафными батальонами, к примеру. Макс раньше думал, что они были только в Красной Армии, а оказалось… Нет, надо бы лучше узнать службу, а то так недолго и лопухнуться.

— Я слышал, что у русских тоже есть такие подразделения, — решил блеснуть он знаниями, — называются, кажется, штрафные роты. Но там четкие правила — служить до первого ранения. Пока, так сказать, не искупишь свою вину перед Родиной кровью. А потом можно возвращаться в свою часть. Причем, говорят, реабилитированному возвращают все, что отобрали при аресте — и награды, и личное имущество. Даже восстанавливают в воинском звании и должности.

— А если, скажем, провинился майор или полковник? — недоверчиво спросил гауптман Шуверт. — Неужели их тоже прощают и позволяют потом опять командовать людьми? И посылать своих солдат на смерть?

— Разумеется, — кивнул Макс, — хоть целый генерал! Если искупил свою вину кровью — служи дальше, сражайся, как можешь. В русских штрафных ротах, говорят, можно даже медаль или орден за храбрость получить, если геройство в бою проявишь…

— Это глупо, — скептически заметил Бигнер, — зачем возвращать на командирские должности провинившихся людей? Лучше использовать их в качестве рядовых — они все рано будут хорошо воевать, офицерская честь не позволит им отступать или праздновать труса. Да и выхода у испытуемых все равно нет — или геройски сражайся, или с позором умри. Уверен, что большинство выберет первое… А если они откажутся драться, их ждет трибунал и, скорее всего, расстрел. Так что у нас все лучше продумано, чем у русских: есть поощрения в виде возможности вернуться в обычную часть, но есть и наказание — трибуналы. Человек сам вправе выбирать… Однако на моей памяти все предпочитают все же первое, стараются выжить и заслужить прощение. Конечно, о возвращении орденов при этом не может быть и речи, а тем более о новых наградах, да еще во время отбывания наказания… Мне кажется, Сталин в этом вопросе проявляет излишнюю мягкотелость, с преступниками на фронте нельзя так либеральничать…

Макс чуть не поперхнулся: Сталин — и мягкотелый либерал? Вот уж никогда не подумал бы… Скорее наоборот.

Майор между тем продолжал рассуждать:

— Конечно, люди у нас в батальоне разные, есть и просто оступившиеся, а есть и закоренелые негодяи, которых не исправить, но одно могу сказать — завтра все они пойдут в бой. И будут отлично драться — так, как нужно. Плечом к плечу, спина к спине… А мы с Гансом (кивок в сторону Шуверта) пойдем позади них с автоматами в руках. И пусть хоть одна сволочь попробует остановиться или повернуть назад!

Глаза майора злобно блеснули, и Макс зябко поежился — не хотелось бы служить под его началом. Да и вообще иметь с ним дело…

— Да-да, — пьяно рассмеялся Шуверт, — с автоматами. Я, знаете ли, отлично умею стрелять из МР-38. А еще хорошо метаю гранаты — далеко, прямо в русские окопы…

Бигнер на него покосился и понял, что его подчиненный крепко пьян, и потому решил заканчивать — завтра будет трудный бой. Он дружески попрощался с Хопманом, крепко, как боевому товарищу, пожал руку Максу и отбыл в расположение своего батальона, который, как выяснилось, уже развернулся справа от позиций Макса.

«Что же, будет кому нас прикрывать справа, если противник завтра начнет наступление, меланхолично думал Макс, — возвращаясь в свою роту. — Хотя, с другой стороны, эти сволочи и уроды из исправительного батальона, эти отбросы германского общества и вермахта, завтра пойдут в бой против его предков, дедов-прадедов…

Нет, пусть уж лучше все они погибнут под огнем наших (в смысле — советских) пушек и пулеметов, а уж он, Максим Соколов, как-нибудь постарается выбраться живым из этой заварухи. Если получится, конечно…»

* * *

Рано утром, как и планировалось, испытуемых погнали, словно стадо баранов, в бой, на русские позиции. Им предстояло взять безымянную высоту 150,1, которая господствовала над местностью и позволяла противнику вести точный и очень болезненный артиллерийский огонь по немецким траншеям. А также держать под прицелом все окрестные деревни на расстоянии двух-трех километров.

Сначала на поле боя неспешно выползли четыре немецких панцера и, лениво постреливая, стали обходить высотку справа и слева, как бы намереваясь взять ее в клещи. А за ними редкой цепочкой растянулись молчаливые и хмурые биверунге. Они старались держаться за машинами, чтобы не попасть под русские пули или мины, однако это мало помогало — засевшие на высотки красноармейцы плотным пулеметным и винтовочным огнем умело выкашивали наступающих, а снайперы ловко выбивали командиров отделений и взводов. Майор Бигнер и гауптман Шуверт, вопреки вчерашнему обещанию, сами в атаку не пошли, предпочитая наблюдать за ходом боя с безопасного расстояния — из хорошо замаскированного блиндажа позади линий немецкой передовой.

«Весьма разумно, — подумал Макс, — и логично, учитывая, что шансов взять высотку у испытуемых практически нет. Никаких, даже нулевых. Тогда зачем же рисковать, подставляться? Поле отлично простреливается, и даже танки не помогут в этом случае — по крутому и сильно изрытым окопами склонам им все равно не подняться. А если и доползут до вершины, так красноармейцы быстро забросают их гранатами и бутылками с «коктейлем Молотова». Уж этого добра у них, наверное, навалом. А еще и в бок дадут из противотанкового ружья…

Но панцергренадеры — не дураки, на высотку в лоб не полезут, скорее всего вообще близко к ней не подойдут. На вершине — батарея русских 76-миллиметровых пушек, прославленных «ратш-бумов», а они способны пробить лобовую броню немецкого танка. Значит, панцеры постреляют издалека, больше для острастки, чем для поддержки, и отойдут потихоньку назад, а холм придется брать самим испытуемым. Однако колючая проволока, низко натянутая над землей, будет для них весьма непростым препятствием, как и многочисленные пулеметные гнезда и стрелковые ячейки, из которых по ним ведут прицельный и точный огонь, не давая даже приблизиться к передовой. Все это делает атаку подчиненных майора Бигнера абсолютно бессмысленной.

Макс удивился нелепой и явно расточительной трате живой силы, учитывая, что немецкие командиры крайне редко шли на это — они весьма бережно относились к своим подчиненным и просто так, в лобовую атаку их не посылали. Каждый штурм тщательно планировался, велась длительная разведка местности, выяснялись силы противника, и лишь после этого принималось решение, где, чем и как атаковать. И при поддержке каких технических средств — артиллерии, минометов, танков, самоходок…

Поэтому Макс не понимал, что происходит, хотя, разумеется, своего мнения не высказывал: во-первых, это был не его приказ, значит, это и не его бой, а во-вторых, чего их жалеть, этих фашистских гадов? Он с внутренним удовлетворением и даже злорадством наблюдал, как падали одна за другой на русскую землю бегущие фигурки в грязно-зеленой форме, и как все меньше становилось тех, кто потом поднимался и продолжал атаку…

Танки доползли до середины поля и, напоровшись на минные заграждения, резко сдали назад. Но не все — две машины из четырех были поражены. У них разорвало гусеницы, и расчеты русских «ратш-бумов» быстро довели дело до логического конца — спокойно расстреляли неподвижные цели. Экипажи, к счастью, успели спастись — в последнюю секунду выскочили из горящих панцеров. Поле затянуло черным жирным дымом, едкая гарь липко наполнила воздух. Резко запахло горелым человеческим мясом, порохом и раскаленным металлом. Запах войны и смерти.

Макс наблюдал в бинокль за избиением испытуемых младенцев и прикидывал, как скоро их самих погонят в бой. Ясно же было, что атака провалилась, биверунге с задачей не справились. Однако приказа идти в атаку почему-то все не было, майор Хопман чего-то выжидал.

Вскоре Макс понял, чего именно. Пока одна рота испытуемых, поддерживаемая неспешными Pz III, атаковала высотку в лоб и отвлекала на себя внимание, другая в сопровождении двух StuG III готовилась нанести внезапный удар на правом фланге. Две приземистые, тяжелые «штуги» с короткими, как будто обрезанными, стволами и низкими, скошенными башнями, буквально по-пластунски прокрались по овражку к самым русским позициям и приготовились к броску. Благодаря весьма невеликому «росту» (всего-то два метра) им удалось остаться практически незамеченными. Внезапное же появление на поле боя двух «штуг» в сопровождении свежей роты могло существенно изменить ситуацию…

«Артштурмы» — машины тяжелые, неповоротливые, но достаточно мощные, обладающие хорошим вооружением. Их 75-миллиметровые пушки могли разбить русскую батарею и смести красноармейцев с позиции. «Что же делать?» — подумал Макс. Ему не хотелось, чтобы атака испытуемых увенчалась успехом, но и помешать ей он ничем не мог.

Или все же мог? Майор Хопман выжидал, пока вторая рота биверунге с помощью «штуг» ворвется на русские позиции. Тогда он, скорее всего, и отдаст приказ идти в бой. Чтобы развить наступление и в случае успеха самим закрепиться на выгодной высотке, а потом доложить начальству о блестяще проведенной операции. Взятие холма очень помогло бы его батальону в обороне и позволило иметь пусть небольшое, но все же преимущество над противником, лучше контролировать окрестности и отбивать наступление советских частей. По крайней мере, какое-то время…

Макс посмотрел в бинокль — StuG III уже приготовились к внезапному удару. Еще пара минут — и они выползут из своих укрытий и откроют прицельный огонь по батарее. И неизвестно еще, кто выиграет эту дуэль — три «ратш-бума», защищавшие высотку, или две «штуги», ее атаковавшие…

И тогда Макс решил действовать. Он подозвал оберфельдфебеля Лебера и приказал:

— Поднимайте своих людей в атаку. Надо поддержать ребят, а то они совсем пыл потеряли. Да и перебьют их всех скоро, если мы не поможем, перестреляют, как уток на охоте…

Макс показал в сторону испытуемых, которые залегли посреди поля и идти дальше не хотели. Но и отползти не могли — огонь с высотки был очень плотный. Они остались без прикрытия, да еще практически на виду у русских артиллеристов. Какой уж тут бой! Уцелеть бы да потихоньку оттянуться назад…

Лебер понимающе кивнул и начал отдавать команды. Вскоре рота Макса без особого энтузиазма, но тем не менее довольно дружно пошла в бой. Он сам, как всегда, старался держаться немного позади своих солдат, вперед не вылезал и под пули не подставлялся.

Их атака продолжалась очень недолго. Батарея русских перенесла огонь на новые ряды противника, и солдаты оберфельдфебеля Лебера залегли. Макс быстро скатился на дно глубокой воронки, где, как оказалось, уже спрятался один из испытуемых. Видимо, приотстал от своих (то ли намеренно, тот ли случайно) и вовремя укрылся в довольно вместительной яме.

Макс подполз к самому краю воронки и осторожно выглянул — его коварный план, похоже, удался: русские артиллеристы простреливали теперь все поле и появление «штуг» не могло остаться незамеченным.

Можно спокойно покурить и подождать, пока бой немного утихнет, чтобы потом спокойно отойти назад. Макс достал сигареты, вынул одну и чиркнул бензиновой зажигалкой. Хорошая, между прочим штучка, из прочного авиационного дюраля, легкая и надежная. И очень красивая — серебристая, с выпуклым фашистским орлом посередине. Макс выменял ее на сигареты на «блошином рынке» в Варшаве — понравилась очень. Вот бы такую, подарить приятелю Костику — тот бы описался от радости!

Макс невесело усмехнулся: надо же, никогда в жизни не интересовался ни армией, ни оружием, и вообще чем-то военным, а попал в такую передрягу! В вермахт, на Восточный фронт, причем в самое пекло. А Костик, который буквально бредил всем трофейно-немецким и платил большие деньги за любой гансючий хабар, сидел, как всегда, в раскаленной от летней жары Москве и знать не знал, что его друг был сейчас буквально обвешан этими самым натуральным фрицевским добром (подлинным!), а грудь его украшали боевые рейховские награды. Железный крест ему вручил лично вождь немецкого народа, рейхсканцлер Адольф Гитлер. «Нет, у Фортуны определенно извращенное чувство юмора», — решил Макс.

— Господин лейтенант, сигареткой не угостите? — хрипло обратился к нему биверунге.

Макс посмотрел на солдата: худой, даже тощий, грязный, небритый, с каким-то затравленным взглядом… Да, совсем не похож на тех бравых вояк, которых им показывали в недавней кинохронике. Явно не герой, и его точно не будут приводить в пример молодежи ушлые умельцы доктора Геббельса…

Макс достал сигарету, протянул. Испытуемый поблагодарил, нашел в карманах спички, закурил. И тут же тяжело, натужно закашлялся — видно, со здоровьем у него было не очень.

— Как вас звать? — обратился к нему Макс.

— Стрелок Гюнтер Хельц, — представился по всей форме биверунге.

— У вас, похоже, туберкулез, — определил Макс. — Вам надо в госпиталь…

— А, на том свете вылечусь, — безнадежно махнул рукой Гюнтер. — Все равно уже недолго осталось. Или большевики меня пристрелят, или болезнь доконает. Но первое, судя по всему, произойдет гораздо скорее.

— Что же вы так пессимистично-то? — слегка приободрил испытуемого Макс. — Может, еще и выживете. А туберкулез сейчас лечится, не проблема.

— Не в моем случае, — горько усмехнулся Гюнтер. — Батальонный медик лечить меня не хочет — нечего, говорит, на тебя дорогие таблетки да порошки тратить, все равно скоро подохнешь. Туберкулез я, между прочим, во Франции заработал, когда в тамошней тюрьме сидел. Камеры очень сырые были, да и кормили весьма паршиво. А нас набилось туда по двадцать человек, спали на топчанах по очереди, в две смены…

— За что вас так? — поинтересовался Макс.

— Считайте, за ерунду, — ответил Гюнтер. — Служил я во Франции, и сначала все нормально было — и от фронта далеко, и с хорошими девушками можно было знакомство завести, когда в увольнительную отпускали. Не жизнь, а курорт! Ну, и расслабился я немного, вольности стал себе позволять. Во время очередной увольнительной собрались мы с ребятами немного выпить. В одно кафе зашли, потом в другое, везде вроде бы принимали понемногу, но, как оказалось, накачались основательно. Нажрались, как свиньи! Захотелось нам тогда с девочками немного поиграть, для полноты счастья, но денег уже не было, потратили все. Тогда с пьяных глаз мы и решили немного занять, как бы в долг. У французов, разумеется. Зашли в одно кафе, где народу поменьше было, и позаимствовали. Я хозяина на мушке держал, а Пауль и Генрих из кассы деньги выгребали. Взяли мы совсем немного, едва на девочек и хватило… Ну, нас в публичном доме и взяли — к счастью, когда уже выходили, когда успели все на дело спустить. Оттянулись, что называется, по полной…

Гюнтер улыбнулся, вспоминая, очевидно, что-то очень приятное, затем продолжил:

— Посадили нас в разные камеры, начали допрашивать. Долго мурыжили, только через два месяца суд состоялся. А чего тянуть-то было? И так все было понятно… Да мы ничего не отрицали, во всем сразу сознались. Думали, выйдет нам небольшое наказание, ведь мы никого не убили, не покалечили. Подумаешь, денег немного заняли. Так живые же люди, тоже иногда хочется и выпить, и погулять. Даже очень…

Биверунге судорожно затянулся, отбросил докуренную сигарету и попросил еще. Макс дал — интересно же послушать, занятный рассказ.

— Нам строгий следователь попался, — продолжал Гюнтер, — орал на нас: «Вы мразь, позор вермахта, немецкий солдат не может быть мародером и грабителем!» А ты попробуй продержись монахом, когда вокруг такие красотки ходят, а у тебя денег ни пфеннига. Даже на простое угощение не хватает. Как говорится, вошь на аркане в дырявом кармане. В общем, дали нам по два года каждому. Полгода я во французской тюрьме просидел, в нормальную, немецкую, меня не переводили, говорили, будто мест нет, а затем сразу сюда направили, в 550-й исправительный батальон. Искупать, так сказать, свою вину. Но восьми месяцев в той камере мне хватило, чтобы туберкулез заработать. Вот такие дела…

Хельц грустно посмотрел на Макса, но он лишь пожал плечами — каждый сам в ответе за свои поступки. Совершил грабеж — отвечай! Все правильно, по закону.

В это время на краю воронки появилось разгневанное лицо майора Хопмана.

— Петер, мать твою, ты что устроил? Под трибунал захотел?

— Никак нет, герр майор! — по-уставному ответил Макс. — Провожу атаку силами вверенной мне роты.

— А кто тебе приказал? — зашипел Хопман, также скатываясь в яму, подальше от русских пушек и пулеметов.

— Вы сами, герр майор, — не моргнув глазом, соврал Макс. — Еще вчера вечером мне сказали — как только испытуемые поднимутся в атаку, иди следом за ними. Поддерживай, так сказать, с тыла, а самое главное — следи, чтобы никто не залег и не побежал. А кто струсит — стреляй без всякой жалости…

Майор внимательно посмотрел на Макса и задумчиво потер плохо выбритый подбородок — он явно не помнил, что говорил вчера. Может, и отдал такой приказ. Раз лейтенант Петер Штауф так уверенно говорит… Тем более это вполне соответствовало логике атаки…

Макс хорошо помнил одну особенность батальонного командира — тот часто напивался до полной потери чувств и не помнил, что и кому говорил. Этим он и воспользовался.

— Я только выполняю ваш приказ, герр майор, — не дав Хопману опомниться, закончил Макс. А потом, страшно выкатив глаза, заорал на испытуемого Гюнтера Хельца:

— Ты чего расселся, вошь окопная? А ну подымай свою задницу и иди вперед! Небось захотел жить вечно, сволочь? Не получится! Если сам сейчас не пойдешь, я тебя, грязная свинья, лично пристрелю!

Для большей убедительности Макс вытащил «вальтер» и передернул затвор. Испытуемый посмотрел на него испуганными глазами, поднялся и нехотя полез наверх. Макс подождал, пока он скроется за краем воронки, и повернулся к весьма озадаченному Хопману:

— Разрешите продолжать атаку, герр майор?

— Нет, не разрешаю, — резко ответил Хопман, — это не наш бой, Петер. Пусть испытуемые сами идут вперед, а наше дело — держаться позади них. Как и тебе вчера и приказал… Так что давай, Петер, отзывай своих людей и возвращайся на исходные позиции. Нечего нам здесь делать…

Макс с большим облегчением отдал приказ к отступлению. Лебер собрал своих солдат, подхватил раненых и откатился к спасительным траншеям. Испытуемые — те, кто уцелел, — немедленно последовали за ними.

Майор Хопман встретил Макса у ротного блиндажа. Внимательно посмотрел и произнес:

— Скажи, Петер, ты действительно застрелил бы того несчастного биверунге? Там, в воронке?

— Да, — спокойно ответил Макс, — застрелил. Очень не люблю трусов. Если уж драться, так всем вместе, а отсиживаться за спиной у товарищей…

Хопман с удовлетворением кивнул и направился в «штабную избу» — составлять отчет об атаке. Все-таки попытку захватить высоту он предпринял. Теперь можно было с чистой совестью докладывать полковому начальству, что из-за плотного огня противника и больших потерь (пусть не у него самого, а в ротах испытуемых, но это не столь важно) осуществить поставленную задачу до конца не смог. Но, главное, теперь никто не вправе был обвинить его или его людей в плохом исполнении воинских обязанностей. Трупы на поле боя — лучшее доказательство доблести его самого и его подчиненных…

Да, они не достигли поставленной задачи, но это не их вина. Артиллерийской поддержки практически не было, панцеры из боя вышли чуть ли не первыми, а прославленные «штуги» в него вообще не вступили… Без мощной огневой поддержки атаковать хорошо укрепленные позиции противника, занимающего к тому же господствующее положение, являлось бы верхом безрассудства. И он, майор Хопман как опытный офицер и ответственный командир никогда на это не пойдет.

Если уж армейскому командованию приспичило взять эту проклятую высотку, пусть обеспечивают его соответствующей огневой поддержкой. И лучше всего — танковой. А если нет, то пусть гонят в лобовую атаку испытуемых, все равно им умирать. А хорошие солдаты уж как-нибудь потом атакуют, потихоньку да полегоньку…

С этими приятными мыслями Хопман и принялся за составление доклада, не забывая время от времени прикладываться к бутыли с самогоном — чтобы лучше думалось и писалось. Алкоголь очень способствовал активной мозговой деятельности, это он знал доподлинно. Проверено на себе, причем многократно…

А еще майор был очень доволен тем, что его лейтенант Петер Штауф снова стал таким, каким был до контузии — твердым и решительным. Как он напугал того паршивого биверунге! Тот чуть не обделался от страха. Любо-дорого посмотреть. Вот так и должен вести себя настоящий боевой немецкий офицер, гордость Рейха и любимец фюрера…

Глава 16

На следующее утро атака биверунге повторилась. Дисциплина и страх (в виде майора Биргера и гуптмана Шуверта, которые исполнили-таки свое обещание и появились с автоматами на поле боя) погнали бедных испытуемых вперед. Макс, сидя в траншее, в который раз наблюдал за ходом атаки.

Вначале все шло так, как и вчера: выползли танки, постреляли, пошла пехота. С холма по ней открыли артиллерийский и минометный огонь. Опять смерть, убитые и раненые немецкие солдаты на изрытой черными воронками русской земле. Фонтаны взрывов и тяжелое дрожание стенок траншеи… Обычное дело, уже привычное. Рутина, одним словом.

Но затем ситуация резко изменилась — с высотки неожиданно хлынули красноармейцы. Видимо, к советской дивизии ночью подошло подкрепление, и отцы-командиры решили использовать явное численное преимущество, чтобы осуществить контратаку и изменить ситуацию в свою пользу.

На испытуемых неслась целая масса советских бойцов — по примерным прикидкам Макса, не менее двух-трех рот. Они затопили все поле боя и схлестнулись с испытуемыми врукопашную. Майор Бигнер с верным Шувертом немедленно понеслись назад — под прикрытие своих пулеметов. По сути, бросив своих подчиненных на произвол судьбы. Или предоставив им возможность проявить храбрость и кровью искупить свою вину — смотря как на это посмотреть.

Однако в любом случае положение первой роты 550-го батальона стало критическим — биверунге не были готовы к столь мощной и внезапной контратаке. Их ротный командир обер-лейтенант Шлиппер пытался как-то организовать оборону, суетился и судорожно отдавал приказы, но куда там! На каждого испытуемого приходилось по крайней мере трое красноармейцев.

Немецкие солдаты стали беспорядочно отходить, пока отступление не превратилось в откровенное бегство. Хаоса в их ряды добавили и русские минометчики, которые густо посыпали бегущую пехоту минами. Да еще 76-миллиметровые «ратш-бумы» также вносили немалую лепту в общий разгром 550-го испытательного батальона…

— Куда, негодяи? Сражайтесь, грязные свиньи! — бешено кричал на бегущих майор Бигнер (из окопа, конечно).

Он стрелял из пистолета-пулемета поверх голов испытуемых, пытаясь заставить их повернуть назад и драться, но солдаты его не слушались. Дураков умирать нет… Низко пригнувшись, сложившись чуть ли не пополам, они старались как можно быстрее удрать из-под смертельного огня и достичь спасительных траншей, где можно было укрыться от пуль и мин. Где была хоть какая-то надежда на спасение…

Макс со своими людьми пока в бой не вступал — приказа атаковать не было. Он, помня вчерашний разговор с Хопманом, решил больше вперед не лезть. А то действительно можно под трибунал угодить. Инициатива, как известно, всегда и во всех армиях мира наказуема…

Майор Бигнер подскочил к нему:

— Лейтенант, прикажите своим людям стрелять по этим трусливым свиньям!

Макс оценил обстановку и понял, что, если сейчас не вмешается, то толпы бегущих хлынут в траншеи и сомнут его оборону, а потому приказал пулеметчикам:

— По отступающим трусам — огонь!

Длинно застрекотали пулеметы, затем к ним подключились и ротные минометы — началась обычная боевая рубка. Макс был уверен, что поступил правильно: во-первых, остановил бегущих биверунге (те все-таки залегли и стали кое-как отстреливаться), а во-вторых, ему надо было удержать позиции. Что ни говори, а у него (то есть у лейтенанта Штауфа, конечно) было свое начальство, и оно крайне огорчилось бы, если бы ему пришлось отойти. Оправдывайся потом, что тебя смяли бегущие трусы и грязные свиньи, подчиненные майору Бигнеру…

На какое-то время ситуация стала патовой: красноармейцы не могли идти вперед — из-за сильного встречного огня, ведущегося из немецких траншей, а испытуемые не могли отступить назад — по той же причине. Те и другие залегли. Интенсивная перестрелка продолжалась минут пятнадцать, правда, без особого преимущества для той или иной стороны, пока в дело не вступила основная ударная сила русских — танки.

Пять «тридцатьчетверок» показались одна за другой из-за высотки и стали разворачиваться веером. «Дело пахнет керосином, — мрачно подумал Макс, — нам против них точно не выстоять». К счастью, с немецкой стороны навстречу русским танкам выползли два панцера и две «штуги», по-видимому, последний броневой резерв дивизии.

«Тридцатьчетверки» с ходу стали обстреливать противника, пользуясь преимуществом в дальнобойности и точности своих орудий. Немецкие машины им отвечали, но старались маневрировать и под прямой выстрел не подставляться. Основной удар приняли на себя «артштурмы» — они активно противостояли русским танкам. Отвечали выстрелом на выстрел, дергались туда-сюда, уходя из-под фронтовой атаки… Одну «тридцатьчетверку» им даже удалось подбить — болванка угодила точно в башню, и она мгновенно загорелась. Из люка вырвался высокий огненно-красный столб пламени — взорвался боекомплект. Уцелевших, понятно, не было.

Но в следующую минуту другая русская машина, совершив смелый и быстрый маневр, зашла этой «штуге» во фланг и влепила ей в бок, где защита была довольно слабой, бронебойный снаряд. Самоходка мгновенно встала, как будто напоровшись на невидимую преграду, изнутри нее повалил густой жирный дым. Затем «штуга» буквально развалилась на части — сдетонировали снаряды. Низкая, приземистая рубка со снопом искр провалилась внутрь тяжелого корпуса. О выживших можно было не спрашивать.

Еще одна «тридцатьчетверка» пошла на таран и, чуть подпрыгнув, навалилась на вторую «штугу». Послышался жуткий срежет металла о металл, заглушивший на мгновение даже разрывы снарядов и треск пулеметов, а затем самоходка неуклюже подалась вперед и уткнулась в землю тупой мордой. Русский танк, дав медленный задний ход, тяжело сполз с нее. Из его открывшегося люка выскочили двое в черных комбинезонах и бросились к «штуге». Очень вовремя — экипаж как раз решил эвакуироваться. В рубке приоткрылся люк, показалась голова в черном кепи, осторожно осмотрелась. И тут же словила пулю — ее поразил выстрелом один из танкистов.

Макс отчетливо видел, как командир «штуги» (судя по всему, это был именно он) дернулся и упал внутрь машины. Русский танкист подбежал к самоходке, ловко вскочил на гусеницу и зашвырнул во все еще приоткрытый люк гранату. Потом быстро спрыгнул и упал на землю. Сначала ничего не происходило, но затем «штуга» дернулась, присела, из нее вырвался фонтан яркого пламени. И она разделила участь первой самоходки…

После этого перевес оказался на стороне русских. Оба панцера, постреляв еще немного, откатились назад, за ними вслед устремились три оставшиеся «тридцатьчетверки». Грозные бронированные машины с ходу перескочили через немецкие траншеи и начали погоню за отступающим противником.

Испытуемые, уже не обращая никакого внимания на огонь (как свой, так и чужой), дружно бросились наутек. Среди них вставали желто-черные взрывы — это «ратш-бумы» точно и метко добивали отступающих. На глазах Макса один из биверунге был сбит, затем вскочил и продолжил бежать, хотя его куртка была разодрана, а из спины торчал здоровенный осколок. С диким воем этот несчастный пробежал еще несколько метров, а потом свалился замертво…

Сидеть дальше и обороняться не имело смысла, и Макс отдал приказ отходить — к опушке леса, где в трехстах метрах были заранее оборудованы запасные позиции. Там, под прикрытием толстых сосен, можно было спастись от ужасающего артиллерийско-минометного огня. Но до леса еще следовало добежать…

Макс пригнулся и зигзагами, как бешеный заяц, понесся по полю — вслед за своими отступающими подчиненными, которые, надо признаться, драпали весьма резво. Вот наконец и спасительные деревья. Макс с ходу запрыгнул в узкую траншею, и над ним со страшным треском что-то переломилось. Сверху на него полетела срезанная снарядом верхушка сосны, и его всего обсыпало ветвями и зеленой хвоей.

Следующий снаряд расщепил ствол дерева, и сосна с протяжным, жалобным стоном рухнула на землю. «Деревья умирают стоя», — не к месту вспомнил Макс когда-то понравившееся ему название пьесы. Кажется, кого-то испанского драматурга. Ходили в театр всем классом, смотрели вместе…

За давностью лет он уже не помнил, о чем там шла речь, может быть, и о войне, не помнил даже своего впечатления о ней. Но одно он теперь понимал точно: одно дело — смотреть пьесу или читать книжку о войне, и совсем другое — ощутить ее на своей собственной шкуре. Никому такого не пожелаешь. Даже злейшему врагу…

Красноармейцы заняли немецкие траншеи, но дальше не пошли — видимо, также понесли большие потери. Поле было усыпано телами — как немецкими, так и русскими. Что же касается роты испытуемых, то от нее мало что осталось — буквально пара десятков солдат, половина из которых — раненые и контуженные.

Много позже, когда бесконечный, жуткий день наконец закончился (вторую линию обороны, к счастью, удалось отстоять — благодаря подошедшей второй роте майора Бигнера), Макс заглянул в колхозный амбар, где складывали раненых.

Он зашел навестить оберфельдфебеля Лебера — бравому вояке сильно досталось, взрывом оторвало правую кисть. Взводный был очень бледен, но старался держаться молодцом, по крайней мере — не стонать слишком громко.

— Все, отвоевался, — мрачно произнес Лебер, показывая окровавленные тряпки, в которые была обернута его правая культя (бинтов на всех не хватало, перевязывали, чем могли).

Макс кивнул — да, теперь все, с таким ранением точно не солдат. Но все же постарался приободрить своего подчиненного — неплохого, в принципе, человека и мужественного, достойного солдата.

— Зато теперь у вас будет хороший шанс остаться в живых, — сказал Макс, — скоро вас отправят в госпиталь, там зашьют, подлечат — и в отставку. Встретитесь с семьей, женой, детьми, скорее всего, станете получать пенсию по инвалидности…

Лебер криво усмехнулся:

— До госпиталя еще добраться надо, господин лейтенант, а вы сами видите, что здесь делается. Слишком уж много желающих…

Макс оглянулся — да, желающих более чем достаточно… Весь просторный амбар был забит контуженными, ранеными и умершими. Кошмарное зрелище!

Пропитанные кровью повязки, вонь и резкий запах лекарств, разорванные в клочья мундиры, искаженные страданиями бледные лица, крики от дикой боли, громкие мольбы о помощи… Ротный фельдшер и два санитара едва успевали перевязывать раненых. А их все несли и несли, конца-краю не было видно. Многих складывали уже за амбаром, на голой земле. Фельдшер бросал быстрый взгляд на доставленного и говорил — этого на перевязку, а этого — сразу под деревья, в сторону, чтобы не мешался. Если дело было совсем безнадежно… Умирающие просили вколоть морфий — чтобы избавиться от нечеловеческих мучений, но его на всех не хватало.

Макс еще немного поговорил с Лебером и пообещал, что его отправят в госпиталь на первой же повозке или машине, которую удастся достать. Если, конечно, завтра русские не предпримут очередной атаки и не выбьют их из Шеломок. Тогда придется все бросить и бежать. И оставить тяжелораненых, кто не сможет сам идти, на милость победителя. Оберфельдфебель через силу улыбнулся и пожелал Максу удачи.

«Да, удача бы мне сейчас очень не помешала», — подумал Макс, выходя из амбара. И не только ему, но и всем его солдатам. Вот гауптману Шуверту, увы, не повезло — остался лежать на дне траншеи. С русской пулей в груди. Сразу погиб, как и обер-лейтенант Шлиппер, которому осколком мины снесло полголовы. Да, много кому сегодня еще не повезло, и неизвестно, что будет завтра. Вполне может статься, что живые, как говорится, позавидуют мертвым.

Макс вспомнил удивленное и бледное лицо одного из испытуемых, совсем еще молодого парня, которому осколком снаряда разрезало живот. Он растерянно смотрел на дыру спереди своей куртки, из которой начали вываливаться кишки, и никак не мог понять, что происходит. Затем дико заорал и стал засовывать свои внутренности обратно. Но через секунду свалился на землю, задрыгал ногами, заскулил от невыносимой боли, а потом затих.

Или другой биверунге, которому пуля угодила точно в почки. Тот волчком закрутился на месте, с воплем ухватился за простреленное место и зашелся душераздирающим воем. Но вскоре упал и тоже уставился в небо мертвыми, пустыми глазами. Что он там видел — может быть, летящих ангелов или души других солдат, также поднимающихся к Богу? Да, такое никогда не забудется…

Говорят, что солдаты после войны еще долго мучаются от ночных кошмаров — им снится, что они все еще в бою. Кричат, вскакивают с мятой постели, нервно курят, сидя у окна… Интересно, ждет ли его то же самое? По идее, да, раз он воевал. И как объяснить Маринке все, что с ним было?

Как объяснить, когда он вернется? Вернее, если вернется…

* * *

На следующий день, ближе к вечеру, когда перестрелка стала затихать (слава богу, серьезных столкновений не было — видно, русские тоже отдыхали), к Максу в роту пришел майор Хопман. С ним были еще четыре человека — как выяснилось, разведгруппа. Серьезные, молчаливые парни в пятнистых маскхалатах и с автоматами (так Макс называл про себя немецкие МР-38) в руках. Они дружно поздоровались и сели в сторонке покурить. В блиндаже остался их командир — лейтенант Франц Грау.

— Тут такое дело, — начал, как бы извиняясь, Хопман, — начальство требует, чтобы мы добыли «языка». Они там, у себя в штабе, пребывают в некой растерянности — никак не могут понять, сколько сил и средств перекинули большевики на наш участок. Судя по вчерашнему дню — чуть ли не целую дивизию, а может, даже и корпус. Сведений-то никаких! Вот и нервничают, а вместе с ними — и генерал-полковник Модель. Вдруг прибыла свежая русская армия и готовится новое масштабное наступление на Гжатск? Все признаки очевидны — с каждым днем атаки усиливаются. Но поверить и убедиться все-таки надо… В общем, от нас требуется добыть хорошего, толкового «языка».

Макс понимающе кивнул — да, если противник перебросил на их участок новую армию, можно, как говорится, сливать воду. Или ползти сразу на деревенское кладбище, чтобы тебя похоронили прилично, в могиле, а не в какой-нибудь грязной придорожной канаве или вообще в яме на поле боя…

— Если получим сведения о свежей русской армии, — продолжил между тем Хопман, — можно попросить руководство вермахта о помощи — выделить нам дополнительные силы. Скажем, перекинуть пару дивизий с более спокойных участков фронта или вообще из резервов. Но генерал Модель должен точно знать, сколько русских дивизий против нас воюет и какими силами они располагают. Тогда он с цифрами в руках сможем доказать командованию Сухопутных сил, что подкрепление нам крайне необходимо, иначе не выстоять. А по-другому нам не дадут, сам знаешь — сейчас идет крупное наступление под Сталинградом, все силы брошены туда, и, чтобы нам дали хоть что-нибудь, нужно очень и очень постараться. А если мы возьмем «языка» и вытрясем из него все, что требуется, получим неопровержимые доказательства готовящегося прорыва на нашем участке, то отказать нам уже не смогут. По крайней мере, в штабе нашей армии очень на это надеются. Вот я пришел к тебе, зная, что ты храбрый и удачливый офицер, можешь все… Ну, или почти все.

Последнюю фразу майор произнес не слишком уверенно. Макс кивнул — понятно, штаб спустил на Хопмана приказ о разведке, и он прибежал сразу к нему — своему лучшему офицеру. Интересно, что от него потребуется на этот раз, в какое дерьмо его втянут? Неужели придется идти за линию фронта? Очень бы не хотелось…

Майор пояснил:

— Нам выделили отличную разведгруппу, — кивок на лейтенанта Грау. — Но есть одна проблема — никто не знает хорошо русский язык. Ну, так, несколько выражений и фраз по разговорнику могут произнести, но этого мало… Надо добыть как минимум русского офицера, и желательно — из штаба, а для этого придется проникнуть в самый тыл. Вот у меня и возникла идея — что, если и ты пойдешь с ними? Ведь русский язык ты знаешь отлично, умеешь неплохо общаться с местным населением… Переоденем тебя в форму лейтенанта Красной Армии и пошлем с разведгруппой. Что скажешь по этому поводу?

— Все будут в русской форме? — спросил Макс, чтобы протянуть время — ему надо было собраться с мыслями.

— Нет, — ответил лейтенант Грау, — только вы. На мне и моих людях останутся маскхалаты, они почти такие же, как у большевиков, издалека не отличишь. Мы будем изображать русских разведчиков, которые направляются к линии фронта, а вы, лейтенант Красной Армии, будете нас якобы сопровождать. Это на тот случай, если нарвемся на патруль. Вы тогда отвлечете их, а мы тем временем выберем удобный момент и ликвидируем. Кроме того, вы, если надо, станете приманкой, чтобы захватить штабной автомобиль — легковушку или джип. Мы положим вас на дороге — как тяжелораненого, а сами спрячемся в засаде. И если подходящая машина притормозит, чтобы помочь вам, мы на нее нападем. И захватим нужного «языка»…

— Но пленного еще надо доставить через фронт, — напомнил Хопман. — Причем живого и невредимого, чтобы можно было допросить…

— Верно, — кивнул Грау, — и тут помощь лейтенанта окажется просто неоценимой. Он может подслушать переговоры русских по рации и узнать, где легче всего пройти. Или поможет, если мы встретим часового…

Макс глубоко вздохнул — ну вот, его опять втягивают в дерьмо. Причем на этот раз — особо глубокое и вонючее. Мало того, что он служит в вермахте, так еще, судя по всему, ему придется переходить линию фронта (причем дважды!) и участвовать в добыче «языка». То есть помогать врагам своей Родины успешно обороняться…

Ну что за напасть такая, что за невезуха! И, самое паршивое, ведь не откажешься. Не зря же Хопман прибежал к нему. Расчет майора был прост и ясен: во-первых, лейтенант Петер Штауф хорошо владеет русским языком (имеется соответствующая запись в документе), значит, станет весьма полезным человеком в разведгруппе, а во-вторых, он слывет очень удачливым офицером. Кому еще поручить такую сложную и опасную миссию, как не ему?

Майор, похоже, настолько был уверен в согласии Макса, что просто поставил его перед фактом — надо оказать помощь разведчикам. Перейти через линию фронта, проникнуть в тыл (как получится) и добыть «языка». Да не какого-нибудь там простого, а офицера, и желательно — штабного…

«Да, задача, прямо скажем, не из легких. Опасная и очень противная. Как бы отказаться от нее, но чтобы не вызывать ненужных подозрения и вопросов? Может, опять сослаться на контузию? Сказать, что до конца еще не вылечился, что часто бывают сильные головные боли (что чистая правда), случаются даже обмороки, причем в самый неподходящий момент (почти правда). Какая уж тут разведка! Поведет и себя, и всю группу… По идее, отмазка неплохая, должна сработать».

Но тут одно соображение пришло на ум Максу: если он откажется, то разведчики все равно пойдут на задание, но с другим человеком, и свою работу сделают. У них же приказ, и не выполнить его они не имеют права. Подчиненные лейтенанта Грау, судя по всему, ребята опытные, отступать и сдаваться не привыкли, непременно добудут «языка». И тогда в немецком штабе узнают о планах советского наступления под Гжатском…

Никто не сможет им помешать. Никто, кроме него. Если он все же пойдет, то, может быть, ему удастся как-то сорвать эту операцию или хотя бы свести ущерб от нее к минимуму. Правда, пока не ясно как, но попробовать-то можно… Даже нужно. Пусть это станет его маленьким, крошечным (прямо скажем), но вкладом в общую Победу. В нашу Победу, в Победу его дедов и прадедов…

Макс кивнул — ладно, согласен. Лейтенант Грау улыбнулся и обратился к нему по-русски — правда, с ужасным акцентом и сильно коверкая слова:

— Ви прафда карашо знать русский?

— Гораздо лучше, чем вы, — тут же парировал Макс (но тоже с определенным акцентом, чтобы не выдать себя). — По крайней мере, я говорю чище и быстрее, чем вы. И сумею объясниться с русскими, если вдруг понадобится…

Грау довольно улыбнулся — ему, видимо, понравился ответ лейтенанта. И он снова перешел на привычный немецкий:

— Мы приготовили для вас документы, — Грау достал из сумки военный билет, — фотография нечеткая, то, что надо. Вы вполне сойдете за русского лейтенанта, только надо подстричь вас покороче…

Макс открыл билет и прочел: «Нечаев Михаил Александрович, лейтенант РККА». Да, лицо, если особо не приглядываться, вроде бы немного похоже — такое же молодое и решительное. И по поводу волос правильное замечание — у военнослужащих Красной Армии они подстрижены очень коротко (для борьбы со вшами), а он за последнее время что-то оброс…

— А форма? — поинтересовался Максим.

— Имеется, — кивнул на свертки в углу Грау, — думаю, вам подойдет. У вас стандартная фигура, проблем не будет.

— Ну, что же, — довольно произнес майор Хопман, — вижу, вы нашли общий язык. Не стану вам мешать, готовьтесь к ночной операции.

Он попрощался с лейтенантом Грау и вышел из блиндажа. Макс еще раз тяжело вздохнул и стал примерять красноармейскую форму. Та оказалась практически в самый раз, даже подшивать ничего не пришлось. Форма, понятное дело, была неновая, ношеная, местами даже зашитая и залатанная — в общем, то, что нужно, подозрений вызывать не должна. А уж русский язык он действительно отлично знает…

Затем один из разведчиков подстриг Макса — покороче, как на карточке. Пока он работал ручной машинкой, Макс думал: «Надо же, за короткое время довелось побывать и офицером вермахта, и лейтенантом Красной Армии. Что еще приготовила коварная судьба? Любит она меня, зараза…»

* * *

Линию фронта перешли глубокой ночью, благо погода тому способствовала — небо затянули тяжелые тучи, луны и звезд совсем не было видно. Собственно, как таковой линии фронта на этом участке почти не существовало, противоборствующие части то и дело меняли свое положение — в зависимости от того, кто наступал, а кто — оборонялся.

Эта неразбериха сильно облегчила задачу разведгруппы: можно было незаметно просочиться по оврагам и перелескам, не привлекая к себе особого внимания. Правда, с другой стороны, существовала высокая вероятность попасть под свой же огонь (если примут за русских) или нарваться на разведчиков противника — те тоже активно искали «языков». Но удача сопутствовала подчиненным Франца Грау.

Группа состояла из пяти человек: командир — сам лейтенант, его помощник и правая рука — фельдфебель Отто Шмидт, и двое унтеров — радист Карл Дормен и мастер по снятию часовых Рудди Хоненбрайн (так он представился). Ну и Макс, конечно, переодетый в советскую лейтенантскую форму, поверх которой был накинут пятнистый маскхалат. Вооружены все «вальтерами», пистолетами-пулеметами МР-38 и гранатами. У Макса, само собой, в кобуре на боку был советский ТТ со звездочкой на коричневой рифленой рукоятке.

Перед началом операции лейтенант Грау провел для него небольшой инструктаж — объяснял, как надо вести себя в той или иной ситуации, особенно при встрече с русским патрулем. Как держаться, что говорить и в какой момент падать на землю, чтобы не попасть под свой же огонь. Свой — в смысле, немецких разведчиков, которые, если надо, ликвидируют угрозу или неожиданное препятствие.

Однако, подчеркнул Грау, желательно обойтись без шума — сделать все быстро и по-тихому, чтобы не беспокоить лишний раз противника. С той стороны тоже имеются люди, контролирующие проникновение разведгрупп и ведущих борьбу с ними. Незачем их тревожить, пусть занимаются другими делами…

Лейтенант просил своих ребят (и Макса тоже) работать по возможности без стрельбы и суеты. Пришли, взяли «языка» и незаметно скрылись. Чисто и красиво. Открывать огонь — только в самом крайнем случае, если другого выхода уже не останется, а так — действовать холодным оружием, благо все прошли подготовку и хорошо им владели. Могли снять часового буквально за пару минут… От Макса, разумеется, подобных навыков не требовали, ему отводилась роль прикрытия, переводчика и, если потребуется, приманки.

Хотя, конечно, лучше бы лейтенантом Штауфом зря не рисковать — он отличный офицер и принесет немало пользы вермахту и Рейху. Майор Хопман при расставании так и сказал Грау: «Лейтенант, верните мне Петера Штауфа живым и невредимым, он мне очень нужен. И вообще — почти как сын…» Командир разведгруппы, разумеется, пообещал присмотреть и помочь. А в случае необходимости — даже прикрыть.

Макс морщился во время инструктажа, но признавал правоту опытного разведчика — действительно, лучше все сделать тихо, без шума и пыли, чтобы не нарываться. А то их обнаружат и начнут преследование. И не дай бог, еще схватят — оказаться в советском плену он точно не планировал. Ну, а как получится на самом деле…

Никто не знал, не знал и Макс. Но он твердо пообещал себе, что постарается сорвать операцию лейтенанта Грау и его людей. Сделать все возможное, чтобы ее результаты оказались нулевыми или весьма незначительными. Конечно, если это будет в его силах. Он же не Бэтмен и не Супермен, в самом деле…

Глава 17

Разведгруппа шла всю ночь, стараясь держаться леса и не выходить на открытое пространство. К утру удалились километров на двадцать от передовой и решили сделать привал — все устали, и особенно Макс, для которого такие марш-броски были очень тяжелы. Он за последние месяцы больше привык бегать по извилистым и узким траншеям, чем по пересеченной местности, к тому же местами сильно заболоченной. Недавно прошедшие дожди способствовали разливу многочисленных ручьев и речушек, и те превратили лесные низины в почти непреодолимые преграды. Иногда приходилось брести чуть ли не по пояс в воде, что отнюдь не способствовало скорости и легкости передвижения…

Наконец командир группы махнул рукой — привал, все тут же с радостью повалились на относительно сухой мох под соснами. Макс снял сапоги, вылил воду, тщательно отжал, а затем перемотал портянки. Он еще с институтских сборов усвоил, насколько важно следить за ногами. Чуть собьешь их — и все, ходить нельзя. Слава богу, сапоги не жали, пришлись как раз впору, а то не смог бы и километра пробежать…

Все члены группы, пользуясь свободной минутой, закурили, прикрывая огонек сигарет ладонями — чтобы противник не засек. Макс последовать их примеру не мог — его сигареты остались в блиндаже. Не брать же с собой в советский тыл немецкую пачку! Наличие вражеского курева у лейтенанта Красной Армии показалось бы любому встречному патрулю весьма странным и подозрительным — если бы дело, конечно, дошло до контакта и обыска (чего очень не хотелось бы).

Отто Шмидт, видя его мучения, предложил свою пачку, и Макс с благодарностью взял штучку. Сигареты оказались очень крепкими, он даже закашлялся с непривычки. Фельдфебель снисходительно усмехнулся — это вам не легкое офицерское курево, довольно дорогое, а потому простому солдату практически недоступное, а настоящий табак! Дерет так, что слезы выступают на глазах. Не хуже знаменитой русской махорки.

Лейтенант Грау между тем достал карту и при слабом свете едва начинающегося дня начал смотреть, где же они находятся. Выходило, что уже достаточно глубоко в тылу, можно приступать к выполнению основной части операции — найти подходящее место и устроить засаду.

Пока им везло — линию фронта перешли незаметно, с русскими патрулями не встретились, значит, можно рассчитывать на то, что имелся небольшой запас времени, чтобы все как следует подготовить. Организовать засаду и напасть на подходящую легковушку… Если повезет, то разведгруппа сегодня же ночью отправится с добычей в обратный путь, пока русские не очухались и не стали их преследовать. А если не повезет… Тогда придется действовать по обстоятельствам.

Макс хмурился, но ничего поделать с этой ситуацией пока не мог, а потому просто ждал. Через десять минут, когда все немного отдохнули, лейтенант Грау приказал — вперед. И они снова побежали. «Хорошо немцам, — думал Макс, бухая по раскисшей земле сапогами, — они в легких, прочных ботинках, а у меня сапоги совсем промокли, и вообще — не приспособлены они для кросса. Для армейской службы — да, вещь просто незаменимая, но бегать в них… Тем более, когда вода уже хлюпает».

Но что поделать — не топать же босиком! И Макс быстро шевелил конечностями, стараясь держаться в середине группы, не отставать. Через полчаса они наконец добрались до места — лейтенант Грау решил устроить засаду на железнодорожном переезде вблизи небольшой деревни Брошки.

Их, между прочим, деревни, где они с Маринкой живут. Точнее, будут жить — через семьдесят с лишним лет, в двадцать первом веке. А пока Брошки представляли собой печальное зрелище — сильно разрушены. Многие дома сгорели, почти все жители попрятались по лесам, спасаясь от обстрелов. Или ушли в Красную Армию, как Маринкин дед Иван Белоусов. «Кстати, — думал Макс, — как он там? Воюет, наверное, и думать уже забыл о странном немецком офицере, который его отпустил…»

Эти мысли прервал приказ командира группы: «Ложись!» Все дружно упали на землю, и вовремя — впереди на шоссе показались какие-то грузовики. «Полуторки, — определил Макс, — наверное, везут на передовую пополнение, оружие и боеприпасы». Лейтенант Грау приказал затаиться — надо было пропустить колонну. Довольно большую — десять машин, да еще два тягача с тяжелыми орудиями на прицепах и несколько подвод с красноармейцами. Видно, какой-то стрелковый батальон готовился к очередному прорыву и подтягивал силы. Наконец грузовики скрылись за поворотом, и группа продолжила движение.

Железнодорожный переезд, как ни странно, никем не охранялся. Впрочем, если подумать, в этом не было необходимости — им никто не пользовался. Ветка являлась небольшим участком между двумя станциями, еще занятыми немцами, и ни туда, ни сюда движения не было. Зато переезд оказался отличным местом для засады — перед ним все машины притормаживали, а у дороги росли густые кусты, в которых можно было легко укрыться.

Что Франц Грау и приказал — затаиться и ждать. Макс в советской форме, по его задумке, должен был изображать лейтенанта Красной Армии и служить, так сказать, приманкой. Или мишенью, если смотреть с другой стороны…

Сценарий нападения в общих чертах выглядел так: когда на дороге появится подходящая легковушка (желательно — штабная и с минимальной охраной), Макс поднимет руку и начнет голосовать, прося подвезти до Брошек — мол, подвернул ногу, сам идти не могу, а в деревню очень надо. В это время лейтенант Грау со своими головорезами нападет с тыла, убьет водителя, бойцов сопровождения (если имеются) и захватит важного пассажира. После чего они откатят легковушку в ближайший лес и тщательно замаскируют, чтобы сразу не нашли, а потом с пленником (или пленниками) незаметно исчезнут. Все легко и просто.

* * *

Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Так вышло и на этот раз. И не без весомой помощи Макса…

Сначала все шло строго по плану, правда, нужная машина долго не появлялась — проезжали в основном грузовики да подводы со снарядами, которые интереса для группы не представляли. Потом показались две неплохие цели, черные командирские «эмки», но они двигались под надежной охраной — несколько мотоциклистов и еще грузовик с бойцами. Ввязываться в драку против такого количества красноармейцев было очень опасно — можно привлечь внимание соседей, чего делать крайне не хотелось. Вот так лежали и ждали…

Макс прижимался телом к мокрой земле и тихо матерился — хорошо Грау и его людям, у них специальные плотные куртки и ватные штаны, да еще маскхалаты сверху, тоже неплохо защищают от сырости, а он весь промок и уже дрожал. Хоть и лето, а довольно прохладно… Ни покурить, ни размяться, разумеется, было нельзя — лежи почти неподвижно да смотри на дорогу. Еще немного — и он окончательно продрогнет.

Наконец из-за поворота показалась подходящая легковушка — серый, заляпанный грязью «опель», причем без охраны. Франц Грау протяжно свистнул — подал условный сигнал. Макс вылез из кустов, быстро отряхнулся и, как условились, присел на каменный столбик у переезда (остатки бывшего шлагбаума). При приближении легковушки привстал и поднял руку. «Опель» остановился в нескольких метрах от него, и из окна высунулся молодой шофер (судя по двум треугольникам в петлицах — сержант):

— В чем дело, товарищ лейтенант?

— Подкиньте до Брошек, — попросил Макс. — Дорога размокла, а я поскользнулся и, кажется, ногу подвернул, идти тяжело. А мне в деревню срочно надо…

Затем, сильно прихрамывая, подошел к «опелю». Водитель, серьезный, строгий парень, обернулся к своему пассажиру и что-то сказал, потом снова высунулся в окно:

— Предъявите документы, пожалуйста, а то сами знаете… Фронт рядом, мало ли что…

— Конечно, — улыбнулся Макс, — прифронтовая полоса, все понятно. Правильно делаете, товарищ сержант, что проявляете бдительность. Вот документы, смотрите…

Макс достал из нагрудного кармана командирскую книжку. Парень взял и протянул пассажиру, вольготно расположившемуся на заднем сиденье. Тот раскрыл, начал просматривать. Пассажиром, как заметил Макс, оказался полноватый, рыхлый майор (две «шпалы» в петлицах), уже довольно немолодой. Судя по внешнему виду, какой-то штабной чинуша вроде казначея или начальника армейской почты. Или что-то в том же духе…

Макс оперся рукой о капот (якобы трудно стоять) и оглянулся: к машине с двух сторон бесшумно подкрадывались немецкие разведчики — лейтенант Грау и двое его людей, Шмидт и Хоненбрайн. Радист Дормен, как было условлено, остался в засаде — наблюдать за обстановкой. Секунда — и они были уже возле автомобиля. Грау резко распахнул заднюю дверцу и взял на мушку майора, а Шмидт и Хоненбрайн, открыв переднюю, — водителя.

Парень, однако, оказался не из робких и с отличной реакцией — попытался рыпнуться. Сильно оттолкнул Шмидта и с криком: «Немцы!» дал по газам, благо мотор все еще работал. Макс еле успел отскочить в сторону — «опель» прыгнул вперед и с ходу влетел в каменный столбик шлагбаума. От удара водитель уткнулся лицом в руль, а майор свалился с заднего сиденья. Немцы не растерялись, среагировали быстро — мгновенно подлетели к неподвижно замершему «опелю» и нырнули внутрь.

Рудди Хоненбрайн ухватил сержанта за грудки и вытащил наружу, а Шмидт проделал то же самое с майором. Последний выглядел растерянным, очень испуганным и все время повторял: «Не стреляйте, не стреляйте, я сдаюсь!» Вид у него был жалкий — фуражка слетела, сам бледный, губы дрожат, руки мелко трясутся. Оказывать сопротивления он, совершенно очевидно, не собирался.

В отличие от сержанта, который быстро пришел в себя и попытался скинуть дюжего Хоненбрайна. Да не тут-то было — здоровый немец крепко прижал его к земле. На помощь к Рудди подоспел и лейтенант Грау, вдвоем они скрутили водителя. Связали руки веревкой и усадили на землю. А чтобы больше не рыпался, стукнули по голове автоматом. Из рассеченного лба обильно потекла кровь. Теперь было самое время откатить легковушку в лесочек и убираться самим…

— Вот черт! — выругался, бросив взгляд на дорогу, лейтенант Грау. — Кажется, ребята, у нас проблема.

Действительно, из-за поворота показался грузовик. Было видно, что в его кузове сидят как минимум пять-шесть красноармейцев и еще двое — в кабине. Блестяще проведенная операция оказалась под угрозой…

— Водителя — в кусты, — приказал, кивнув на сержанта, лейтенант Грау, — остальным — в засаду. Лейтенант Штауф, вы сядете за руль. Если русские остановятся и спросят, что случилось, скажите, что у вас небольшая авария. Майора — в салон, я сяду рядом с ним, буду подстраховывать. Всем быть начеку, если русские что-то заподозрят — сразу стрелять!

Приказ командира был немедленно исполнен: связанного сержанта отволокли в заросли (предварительно засунув в рот тряпичный кляп), бледного, дрожащего майора посадили на заднее сиденье «опеля», рядом с ним расположился лейтенант Грау. И уткнул ствол «вальтера» прямо ему в бок. Майор от страха замер, не смея даже пошевелиться. Макс с умным видом поднял крышку капота и стал копаться в моторе. Мол, у нас тут небольшой ремонт образовался…

Грузовик приблизился, стало видно, что в кузове сидит не менее отделения, причем двое — с автоматами ППШ. Хорошо, что не ввязались в драку, иначе поднялся бы шум. Конечно, при необходимости люди Грау легко перестреляли бы всех бойцов, но это бы привлекло внимание, чего крайне не хотелось. В Брошках стояли красноармейцы, они могли услышать выстрелы и прибежать на помощь…

Грузовик притормозил рядом с Максом, водитель высунулся в окно и без особого энтузиазма, скорее для проформы, поинтересовался:

— Помощь не нужна, товарищ лейтенант?

— Нет, спасибо, — ответил, вылезая от внутренностей «опеля», Макс, — сами как-нибудь справимся. Тут делов-то на пять минут, не задерживайтесь, проезжайте.

Шофер кивнул, потом внимательно посмотрел на бледного майора в салоне, незнакомого разведчика в странном маскхалате рядом с ним и слегка приподнял правую бровь. Но ничего не сказал — молча дал по газам, и грузовик, объехав замершую легковушку, покатил дальше по направлению к Брошкам.

— Плохо дело, — сказал Грау, как только опасность миновала, — кажется, он нам не поверил. Сейчас доберется до деревни и поднимет на ноги всех своих. Надо немедленно сматываться.

— А что с пленными делать будем? — спросил, появившись из кустов, Отто Шмидт.

— Берем с собой, — решил Грау.

— Обоих? — удивился опытный фельдфебель. — Может, водителя лучше сразу прирезать? Зачем он нам? Ценности не представляет… К тому же он какой-то неспокойный, прыткий очень — чуть было не вырвался…

— Нельзя, — покачал головой лейтенант, — прятать тело нам некогда, а если русские найдут его, то сразу поймут, в чем дело. И перекроют все дороги, да еще лес станут прочесывать. А так будут искать майора и его водителя — может, они бросили разбитую машину и решили добраться до Брошек пешком. Тут вроде бы недалеко…

Шмидт кивнул, признавая правоту лейтенанта. И вся группа двинулась в обратном направлении, но уже в другом боевом порядке. Впереди шел, показывая дорогу, лейтенант Грау, за ним — Дормен с рацией, потом пленники в сопровождении Шмидта и Хоненбрайна, и уже после них — Макс, чьей главной обязанностью стало смотреть назад — не появились ли преследователи…

Двигались они быстро — насколько позволяла заболоченная местность и густой лес. При этом пленного майора приходилось чуть ли не тащить на себе — от страха тот едва переставлял ноги. Шедший за ним Шмидт постоянно подгонял майора командами «шнель, шнель, русишен швайн!» и толчками в спину, но это мало помогало — пленник весь вспотел и быстро запыхался. Он, очевидно, более привык сидеть за канцелярским столом, чем бегать по заболоченному лесу. Майор то и дело спотыкался и падал на колени, а то и вовсе валился кулем на землю от слишком сильного толчка фельдфебеля…

Прифронтовая чаща не раз становилась мишенью для артиллеристов как русских, так и немецких, поэтому представляла собой довольно серьезное препятствие, тем более для неподготовленных людей. Деревья были повалены, тропинки засыпаны срезанными еловыми ветвями и толстыми березовыми сучьями, воронки от снарядов и мин попадались буквально через каждые пять метров. Их приходилось обегать стороной — в глубоких ямах стояла холодная дождевая вода…

Через двадцать минут майор окончательно выбился из сил и упал на землю. Задыхаясь, он стал ловить широко открытым ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Из горла пленника доносился какой-то сдавленный хрип. Макс подошел и с трудом разобрал: «Не… могу я… бежать… дальше…» Сержант держался намного лучше — хоть и был ранен, но бежал довольно резво, ни разу не затормозил и не упал.

Лейтенант Грау приказал остановиться и устроить для майора небольшой отдых — а то ведь не дойдет. Сам же пошел назад — смотреть, не началась ли погоня. Но все пока было тихо. Пленных усадили под толстой сосной, караулить поручили здоровяку Рудди Хоненбрайну. Шмидт и радист Дормен отошли чуть в сторону — спокойно покурить и поговорить.

Макс выбрал минутку и приблизился к пленникам. Сержант казался мрачным, его лоб был рассечен, но страха в глазах не наблюдалось. Майор же смотрел на него испуганно и заискивающе. Макс присел на корточки рядом со штабником.

— Не убивайте меня, пожалуйста, — пролепетал трясущимися губами майор, — я вам все расскажу. Я из штаба дивизии, много чего знаю. У меня имеются ценные сведения…

— Вот гнида, — смачно выругался сидевший рядом сержант и зашевелил руками, стараясь избавиться от веревок. — Придушил бы тебя сейчас, чтобы не болтал лишнего…

Майор испуганно взглянул на своего подчиненного и отодвинулся подальше.

— Я могу быть вам полезным, — снова обратился он к Максу. — И вообще — я давно мечтал перейти на сторону Германии и служить Великому Рейху.

— Ты же, товарищ майор, член партии, как же будешь служить Гитлеру? — зло спросил сержант. — Фрицы партийных первыми в расход пускают…

— Меня заставили вступить в партию! — взвизгнул майор. — Я не хотел, честно слово, но мне приказали. Вы же понимаете, — снова заискивающе обратился он к Максу, — ослушаться я не мог, меня бы ту же расстреляли как предателя и врага народа…

— А сейчас ты кто? — с презрением произнес сержант. — Предатель, враг народа и есть. Сволочь проклятая! Эх, добраться бы мне до тебя, прикончил бы своими руками…

Майор еще больше испугался и постарался отодвинуться от своего бывшего водителя как можно дальше. Хоненбрайн с интересом наблюдал за диалогом. Слов, конечно, не понимал, но общий смысл улавливал.

— Чего хочет этот русский? — обратился он, кивнув на майора, к Максу.

— Хочет жить и служить Великой Германии, — пожав плечами, ответил Макс. — Все, как обычно, ничего нового.

— А тот, второй?

— Убить первого, чтобы он не мог выдать нам свои секреты.

— Хороший солдат, — одобрительно заметил Рудди, — и настоящий мужчина. Можно сказать, герой…

Затем помолчал и задумчиво произнес:

— Странные люди, эти русские, среди них почти столько же героев, сколько и предателей…

— Нет, — покачал головой Макс, — героев гораздо больше. А предатели… Они есть везде и всегда, в том числе и у нас, в вермахте.

— Пожалуй, вы правы, — согласился унтер-офицер. — Послушайте, господин лейтенант, не могли бы вы минутку посмотреть за этими пленными, а то мне в кусты срочно надо. Живот чего-то схватило, крутит очень. Приспичило, будь оно неладно…

— Разумеется, — улыбнулся Макс, — идите, а то наделаете в штаны. А это настоящему солдату не подобает…

Хоненбрайн с благодарностью кивнул и быстро скрылся в кустах, Макс остался один возле пленных. «Что же мне с ними делать? — подумал он. — Майор, похоже, окончательно сдрейфил и действительно готов рассказать все. Даже больше. Предаст всех и вся, и бить его особо не придется — сам запоет, словно курский соловей. Как же помешать этому? Ведь, если майор и правда из штаба дивизии, то может знать многое. Выдаст самое ценное, и это сорвет советское наступление…»

Макс оглянулся: лейтенант Грау все еще не вернулся, Шмидт и Дормен спокойно курили в стороне, не обращая на них никакого внимания. Удобный момент… Макс подошел к сержанту и внимательно посмотрел на него. Хоть и молодой, но, похоже, не из робкого десятка. И настроен весьма решительно. Водитель злобно блеснул на него глазами:

— Фашистская сволочь…

— Фашистская, — согласился Макс, — но не сволочь.

Потом присел рядом и тихо произнес:

— Жить хочешь?

Сержант процедил сквозь зубы:

— Убить бы тебя, гада, да руки связаны. Тоже небось предатель…

— Не угадал, — спокойно ответил Макс. — Как бы тебе это объяснить… Впрочем, все равно не поймешь, да и некогда нам. Еще раз спрашиваю: жить хочешь?

Парень молчал. Тогда Макс наклонился к его уху и шепотом сказал:

— Слушай меня внимательно и кивай, если понял. Я тебе помогу. Почему и зачем — не спрашивай, объяснять не стану. У тебя нож есть?

Парень подумал и кивнул.

— В сапоге?

Снова кивок.

— Правильно, — улыбнулся Макс, — у хорошего шофера всегда при себе есть нож, на всякий случай. Значит, так: я немного ослаблю веревки, а потом отойду в сторону — покурить. Ты сможешь освободиться и удрать. Беги вон в ту сторону…

И показал на кусты, в которых легко можно затеряться.

— Но сначала сделай одно дело. Твой майор молчать не станет, это ясно, на допросе всех выдаст, поэтому его следует убрать. Перед тем как смыться, пырни его ножом. Бей в шею, живот или в правый бок — рана окажется тяжелая, и он точно долго не протянет. Оказывать срочную помощь ему здесь нечем и некогда. Я отвлеку внимание охранников (кивок в сторону мирно беседующих Шмидта и Дормена), а ты действуй. Ударь и сразу беги. Понял?

Сержант кивнул — понял. Макс чуть приподнял его, нащупал узел и, немного повозившись, ослабил. Теперь парень мог пошевелить кистями, значит, и освободиться.

Затем, не торопясь, он подошел к фельдфебелю и попросил еще одну сигарету. Отто Шмидт, конечно же, угостил — жалко, что ли? И еще огонек вежливо поднес — зажженную спичку. Макс кивком поблагодарил услужливого фельдфебеля и встал так, чтобы оба немца оказались спиной к пленным. И, пока не спеша прикуривал, смотрел за спину Шмидту, внимательно наблюдая за развитием событий.

Сержант, слава богу, терять времени не стал — быстро освободил руки и ловко скользнул к майору, сидящему по другую сторону сосны. Резко приподнялся и ударил ножом в шею. Майор дико вскрикнул и вскочил на ноги, из перебитой артерии хлынула алая кровь. Он судорожно прижал к шее пальцы, стараясь остановить ее, но было уже поздно — рана оказалась слишком глубокой, кровь била небольшим фонтанчиком, заливая ему лицо и мундир…

Сержант отскочил от майора и кинулся к спасительным кустам. Но тут навстречу вышел ничего не подозревающий Хоненбрайн — он только что закончил свои дела и возвращался на пост. Шофер с ходу ударил его ножом в грудь, Рудди покачнулся и отступил на шаг, а сержант, с силой оттолкнув противника, вломился в кусты, надеясь найти в них укрытие.

Но по нему тут же ударила очередь — это пришедший в себя Дормен открыл стрельбу из автомата. Пули достигли цели — шофер, как подкошенный, рухнул на колени, а затем повалился лицом на землю. Но часть пуль досталась и бедному Хоненбрайну — получил два попадания в грудь. Это вдобавок к ножу, все еще торчавшему из его правого легкого… На губах Рудди показалась розовая пена, он упал, задергал ногами и забился в конвульсиях.

На звуки выстрелов прибежал лейтенант Грау. Ему хватило всего пары секунд, чтобы разобраться в обстановке.

— Зачем ты стрелял, идиот? — зло прошипел он Дормену. — Поставил под угрозу всю операцию! Теперь придется срочно уходить — уже через десять минут здесь будут русские.

— Но пленник пытался бежать… — начал оправдываться радист.

— Кто его охранял? — сухо спросил Грау.

— Рудди, — ответил Дормен и кивнул на лежащего унтера. — Русскому шоферу как-то удалось освободиться от веревок. Он ударил ножом сначала своего майора, а потом и Хоненбрайна. Я выстрелил ему в спину и попал. Но, кажется, задел и Рудди…

— А вы что делали? — обратился Грау к Максу.

— Курил, — спокойно и с достоинством ответил Макс. — Я считал, что пленники находятся под надежной охраной. Но, кажется, ошибался. Непростительная небрежность вашего подчиненного чуть не стоила мне жизни — этот русский мог ударить ножом меня тоже. И тогда жертв стало бы больше…

Грау холодно посмотрел на Макса и подошел к Хоненбрайну. Тот хрипел и корчился от боли, но помочь ему было уже нельзя. Как и майору — он бился в последней агонии. Грау молча вынул кинжал и одним точным ударом облегчил страдания бедного Рудди, а затем снял с его шеи опознавательный медальон. На русского майора он даже не взглянул — сам подохнет. После чего приказал:

— Немедленно уходим.

Два раз повторять команду не пришлось: оставшиеся члены группы дружно побежали за Грау, углубляясь в лес. И очень вовремя — позади послышались выстрелы и какие-то крики — это неслись красноармейцы, поднятые по тревоге бдительным водителем «полуторки».

* * *

Бежали по лесу больше часа, пока наконец не удалось оторваться от погони и залечь в небольшом еловом лесу прямо у линии фронта. Решили дождаться темноты — раньше перейти на ту сторону все равно не получится, слишком плотное охранение.

Лейтенант Грау доложил по рации о провале и получил приказ немедленно возвращаться — добыть «языка» уже не удастся. Русские встревожены, как пчелы, к которым в улей влез медведь, и теперь прочесывают все ближайшие лески и перелески в поисках нахальной немецкой разведгруппы.

Лейтенант Грау приказал всем отдыхать, а сам сел в сторонке и закурил. Он был очень мрачен: во-первых, потерял верного товарища, опытного и умелого разведчика, а во-вторых, не справился с заданием. Провалы у него случались и раньше, но этот был особенно обидным. Так глупо все получилось!

И ладно бы, если бы нарвались на хорошо подготовленную засаду и приняли бой с превосходящими силами противника, а так вышло предельно глупо и нелепо. Из-за какой-то обидной случайности (или небрежности?) погиб отличный солдат, которого Грау хотел уже порекомендовать в командиры разведгруппы, а ценный пленник, носитель важной информации, оказался потерянным. Видно, придется возвращаться с пустыми руками, что начальству совсем не понравится. Конечно, ему самому или его людям наказание за провал не грозит, все понимают, что разведка есть разведка, и за линией фронта случается всякое, но…

Франц Грау имел репутацию человека, который всегда справляется с поставленной задачей, а тут такое… Позорный провал, да еще на глазах у чужого лейтенанта, Петера Штауфа. Который, несомненно, расскажет всем своим знакомым и сослуживцам, как прославленный разведчик потерпел постыдное поражение.

Это было не только обидно, но и очень несправедливо! Ведь он, лейтенант Грау, все сделал правильно и грамотно. Разработал отличный план, блестяще его осуществил, захватил важного «языка»… Но потом все почему-то пошло наперекосяк…

И с каждым часом, пока они ждали ночи, укрывшись в густом ельнике, лейтенант Грау становился все мрачнее и мрачнее. Смотрел в бинокль, надеясь на чудо — может, им все же удастся захватить какого-нибудь «языка»? Пусть и не столь значимого, как тот русский майор, но хотя бы… Чтобы не возвращаться с пустыми руками.

И судьба улыбнулась немецкому лейтенанту — по краю леса шел одинокий красноармеец. Небольшой, худенький, невзрачный какой-то… Он сосредоточенно смотрел себе под ноги и ни на что больше не обращал внимания. В руках сжимал большой черный котелок. Грау кивнул Шмидту и Дормену, те скользнули навстречу бойцу. Сам же он остался наблюдать за обстановкой.

Через минуту беспечный русский был схвачен и плотно упакован — руки туго стянуты за спиной веревкой, во рту — кляп. Точно не рыпнется… Пленник мог только мычать и испуганно вращать глазами. Его притащили к Максу — лейтенант Грау решил сразу устроить допрос. На всякий случай. Захватили с собой и котелок, в котором, к великому удивлению Макса, обнаружились какие-то грибы.

При ближайшем рассмотрении боец оказался молодым азиатом — то ли казахом, то ли киргизом. Его освободили от кляпа, дали немного хлебнуть воды из фляги — чтобы пришел в себя. Макс начал переводить вопросы лейтенанта Грау и ответы на них пленника. Сделать это оказалось непросто — боец очень плохо знал русский язык, намного хуже, чем можно было ожидать. Сначала вообще верещал только на своем родном и лишь затем, после нескольких увесистых тычков и затрещин, стал, с трудом подбирая слова, отвечать на великом и могучем.

Выяснилось, что его зовут Махмуд Асанбаев и три месяца назад его призвали в армию из какого-то дальнего кишлака под Карагандой. Асанбаев служил помощником батальонного повара и выполнял самую тяжелую работу — наколоть дров, натаскать воды, почистить котлы. И, самой собой, нести еду на передовую, где шли особенно тяжелые бои…

Сегодня «товарищ сержант» вручил ему котелок и отправил в лес собрать грибы, благо после дождя их уродилось особенно много. Лесные дары решили сварить и приготовить что-то вроде грибной похлебки, а то гороховая каша, которой их кормили вот уже три месяца, до смерти всем надоела. Однако он, Асанбаев, в лесу никогда не бывал, у них вокруг кишлака одни горы, а потому заблудился и теперь сам не понимал, где оказался. Но грибы он все-таки собрал…

Макс снова заглянул в котелок — там оказались в основном сыроежки и какие-то подозрительные поганки, похоже, что ядовитые. Да, такой супчик лучше не есть…

— Монгол, видимо, мало что знает, — нахмурился Грау. — Придется его зарезать. Неохота тащить через линию фронта…

— Асанбаев не монгол, а казах, — поправил его Макс.

— Без разницы, — пожал плечами Грау. — Для меня они все на одно лицо.

— Думаю, лучше взять его с собой, — ответил Макс. — Вы хоть не с пустыми руками вернетесь. Пусть маленькая, но добыча. У русских есть отличная поговорка: «Лучше воробей в руках, чем журавль в небе».

Лейтенант задумчиво посмотрел на сжавшегося от страха Асанбаева и нехотя кивнул: да, пожалуй, вы правы. Маленькая, но добыча, чтобы совсем уж не было позорно. К тому же вряд ли этот монгол-недомерок создаст проблемы при пересечении линии фронта — тощий, затравленный, он совсем не походил на героя, готового пожертвовать своею жизнью. Не то что тот русский сержант…

Через секунду решение было принято — монгола (как упорно назвал его Грау) прихватят с собой. Макс с облегчением вздохнул: удалось спасти жизнь еще одному человеку. Может быть, Асанбаеву повезет, и он все-таки доживет до Победы… А если нет — значит, такая судьба. Но он, Максим Соколов, сделал все, что мог. Что было в его силах.

Глава 18

В один из дней в роту Макса прибыл снайпер, Иоганн Янчек. Он должен был ликвидировать своего советского коллегу. Русский стрелок в последние дни сильно досаждал немецким пехотинцам, уже семь человек (в том числе два унтер-офицера и один фельдфебель, которых и так остро не хватало) отправились на обширное кладбище на окраине деревни. Хопман запросил специалиста для решения внезапно возникшей проблемы, и ему прислали. Майор немедленно отправил снайпера в первую роту — именно там потери были особенно большими.

Макс оглядел прибывшего — молодой парень, совсем еще мальчишка, лет двадцать, не больше. Наверное, только что с курсов, где учат на снайперов. Одет в обычную полевую униформу, но к солдатской сумке плотно приторочены специальная куртка-накидка и маскировочная плащ-палатка. В руках — советская винтовка Мосина с оптическим прицелом. В сумке на боку, судя по всему, изрядный запас патронов к ней…

Солдаты с радостью приветствовали снайпера — наконец-то у них появится возможность хоть немного поднять голову, а то из-за активных действий русского стрелка им в последнее время приходилось передвигаться по траншее в три погибели, а то и вовсе на карачках. Чуть высунешься — сразу пуля в голову. А кому охота умирать?

Опытный фельдфебель Альфред Хох, заменивший выбывшего по ранению Лебера, с иронией заметил по поводу парня:

— Дерьмовая у него работа…

— В каком смысле? — не понял Макс.

— В прямом, — сплюнул Хох. — Когда лежишь на позиции, в кусты не сбегаешь, если вдруг срочно приспичит, поэтому приходится все делать прямо в штаны. А потом, после возвращения, вытряхивать свое дерьмо из подштанников и стирать их. Или менять на запасные. И так — каждый день.

— А вы откуда знаете? — удивился Макс.

— Друг у меня был, — грустно ответил Хох, — земляк, Карл Абельгайцер. Мы из одной деревни родом, вместе нас и на службу призвали. Только меня сразу в пулеметчики определили, а его — в снайперы, он лучше всех стрелял в пехотной школе. Отличные результаты показывал, всегда первый был. Сначала мы в Польше вместе воевали, а потом нас на Восточный фронт отправили, попали в один батальон. Я вторым номером пулеметного расчета служил, а он, соответственно, снайпером. Но его в январе под Москвой убило, во время русского наступления. Прямо на моих глазах — когда отходили, он роту прикрывал, русских сдерживал, а снаряд прямо в него и угодил. На куски разорвало. Даже похоронить не успели — иваны так быстро продвигались, что пришлось срочно уносить ноги…

Хох помолчал, а потом добавил:

— Многим тогда у нас не повезло, кого убило, кого покалечило. А кто просто в снегу замерз. А ведь Карл хорошим парнем был, веселым, добрым, к нам в дом часто заходил, с сестрой моей младшей дружил. Думал после войны даже жениться на ней… Но, видать, не судьба.

Фельдфебель вынул из пачки сигарету, помял, не спеша закурил и вздохнул:

— Да, было дело… Он мне про свою работу много чего рассказывал, с подробностями. Ему ведь тоже хотелось с кем-то поделиться, а особо не поговоришь — у нас к снайперам поначалу с прохладцей относились, даже недолюбливали. Считали чуть ли не хладнокровными убийцами. Сейчас отношение, конечно, изменилось, все понимают, что они очень нужны, но тогда… Трудно ему сначала было. Ротный, помнится, говорил, что лучше бы он пулеметчиком служил, пользы больше бы принес. Ведь не проследишь, что он делает на нейтральной полосе, кого там убил. Или не убил… А Карл каждый день головой рисковал, у самой русской позиции сидел. И часто весьма ценные сведения приносил. Так что работа у него полезная была, правда, дерьмовая очень — и опасная, и грязная. Как и у этого парня. Но без него нам с этим русским стрелком не справиться…

Макс вынужденно признал правоту своего взводного — противостоять настоящему снайперу может только его коллега. Значит, скоро начнется снайперская дуэль, в которой все будет просто — кто первым попадет, тот и выиграет. И остается жив. А его противник будет валяться в кустах с простреленной головой…

Макс подошел к Янчеку, спросил:

— Вы откуда родом?

— Из Зальцбурга.

— То-то мне ваш говор показался странным…

Парень пожал плечами — наверное, так оно и есть, Австрия все-таки… Потом попросил Макса:

— Господин лейтенант, мне нужен напарник, наблюдатель. Он должен следить за обстановкой и сообщать, если заметит движение. Или что-нибудь странное…

— А сам? — спросил Макс.

— Я тоже буду следить, но, как говорится, одна пара глаз — хорошо, а две — лучше. Как я понял, здесь действует опытный снайпер, обнаружить будет очень непросто…

Макс взглянул на парня и понял, что ему нужен не столько напарник, сколько приманка. И он был по-своему прав: второй человек, не слишком опытный, неизбежно привлечет к себе внимание, и русский стрелок захочет его поразить. И тогда он засечет местоположение противника и выстрелит. Не слишком честный прием, решил Макс, но по-своему логичный и даже неизбежный: приходится жертвовать одним, чтобы спасти всех.

Макс подумал и приказал Хоху, который все слышал, выделить напарника:

— Кого прикажете, герр лейтенант? — спросил фельдфебель.

— Сами, на ваше усмотрение, — махнул рукой Макс.

Хох кивнул — он тоже все понял. Почесал в голове и пошел исполнять приказ. Ему, конечно, было жалко одного из своих солдат (которых и так не хватало), но что делать, война — жестокая штука, тут уж не до сантиментов…

* * *

Рано утром, перед самым рассветом, снайпер и его напарник, недавно прибывший в роту Фриц Леманн, отправились на задание.

Фельдфебель Хох почти без угрызений совести пожертвовал Леманном. Во-первых, тот был переведен в наказание за мелкое правонарушение: попался на воровстве в солдатской столовой, вот и отправили на передовую — исправляться, а во-вторых, просто ему не нравился — был ленив и всячески избегал тяжелых, но необходимых в любом армейском коллективе работ. Например, колки дров для печки или рытья очередной ямы для сортира. Зато за обедами бегал в тыл на батальонную кухню с большим энтузиазмом…

Макс по поводу Леманна ничего не сказал — не его это дело. Тут бы со своими проблемами разобраться — из-за плохой воды, которую приходилось брать в разбитом колодце, почти у всех солдат (да у него тоже) началась диарея. Какая тут, на фиг, война, когда через каждые полчаса надо в сортир бежать! Живот крутит так, что ни о чем другом и подумать нельзя…

Батальонный фельдшер выдал им какие-то таблетки, но они мало помогали. Как тут не вспомнить о прелестях медицины двадцать первого века! Там бы с этой проблемой вмиг разобрались. А в этом проклятом 1942 году не было даже активированного угля, чтобы хоть как-то унять противное бурчание в животе и боли в желудке.

День прошел относительно спокойно — противник ограничился лишь небольшим обстрелом, серьезного вреда не причинившим. Солдаты ждали вечернего возвращения снайпера, и желательно с хорошими новостями — что с русским стрелком покончено. Но его все не было. Как не было и Леманна. То ли погибли оба при выполнении задания, то ли еще что…

Когда спустилась ночь, стало ясно — они не вернутся. Но где они, что с ними? Это требовалось выяснить. Макс тяжело вздохнул и, взяв троих солдат, решил сделать вылазку. Хоть и очень рискованно, но необходимо.

Поползли глубокой ночью. Тихо перевалились через бруствер и друг за другом заскользили по земле в сторону русских позиций. Макс примерно знал, где должен находиться Янчек, а потому показывал направление движения. Трава была довольно влажной, через несколько минут они вымокли до нитки, да еще перепачкались липкой, рыжей глиной. К тому же приходилось все время плотно прижиматься к земле и прятаться в воронках, чтобы противник не засек — над полем то и дело взлетали осветительные ракеты. Несколько раз им попадались неубранные тела как людей, так и лошадей, раздувшиеся, нестерпимо воняющие, их приходилось оползать далеко стороной. Что поделать, таковы были реалии войны…

Наконец через час, который показались Максу вечностью, они достигли кустов, где, по их расчетам, должен сидеть Янчек со своим напарником. Там они оба и оказались — один убит, второй тяжело ранен. Первым нашли Леманна — он лежал чуть в стороне со спущенными штанами.

«Так, ясно, — подумал Макс, — Леманн отполз в сторону, чтобы облегчиться, тут его пуля и настигла. Янчеку тоже досталось — он был ранен в голову. Лежал без сознания, но, как ни странно, живой. На месте его правой глазницы зияла черная дыра, лицо заливала кровь, но все-таки дышал — тяжело, с протяжными всхлипами.

Янчека положили на плащ-палатку и приготовились тащить к своим. Он в этот момент очнулся и с трудом произнес:

— Посмотрите, кажется, я убил его…

— Кого? — наклонился Макс.

— Русского стрелка. Там, под елями…

Макс приказал солдатам тащить Янчека к немецким траншеям, а сам с ефрейтером Мозером пополз в указанную сторону. Надо было убедиться, что русский стрелок действительно мертв.

Вскоре они нашли его, точнее — ее. Под елью лежала девушка — тоже в пятнистом маскхалате и темно-зеленом платке, закрывавшем волосы. При бледном свете взлетевшей ракеты Макс хорошо рассмотрел ее — молодая, симпатичная, вряд ли старше Янчека. Четко между грудей чернело отверстие — туда попала пуля. Похоже, она погибла почти сразу. Рядом валялась ее снайперская винтовка, на прикладе имелось уже несколько зарубок.

— Вон там она, кажется, сидела, — показал Мозер куда-то наверх.

Макс присмотрелся — действительно, между ветвями было сооружено «воронье гнездо», что-то вроде сиденья. Ясно, «кукушка»… Стало понятно, почему ее так долго не могли обнаружить — никто не мог предположить, что русский стрелок прячется в густых ветвях ели.

Похоже, советское командование решило перенять финский опыт — те первыми стали использовать молодых женщин и девушек в качестве снайперш, причем с деревьев. Что же, преимущество такой позиции было очевидно: прекрасный обзор сверху, а густые лапы ели практически полностью закрывали от врагов.

Ход поединка был окончательно ясен: снайперша заметила ползущего в кусты Леманна и пристрелила его. И тут в нее попал Янчек. Однако, умирая, девушка сумела сделать ответный выстрел. Смертельная ничья — вряд ли Иоганн выживет после такого ранения и точно уже не сможет воевать. Хотя кто его знает, в жизни случается всякое… Но вот Леманн уже стопроцентно отвоевался, его место теперь на обширном немецком кладбище на окраине деревни.

Макс кивнул Мозеру — уходим, точнее — уползаем. И они заскользили обратно в сторону немецких траншей.

А русские стрелки после этого случая их больше не беспокоили. То ли опыт применения «кукушек» советское командование сочло не слишком удачным, то ли нашло для них более достойные цели…

Макс был только рад этому — не хотелось еще раз ползти на нейтральную полосу и смотреть на убитую девушку. И так эта война уже окончательно достала его, сидела буквально в печенках…

* * *

После двух недель беспрерывных боев их роту наконец-то отправили в тыл. Люди получили возможность немного перевести дух и прийти в себя. Отвели их, надо сказать, очень вовремя — еще бы пара дней, и от роты ничего не осталось. А так хоть кто-то уцелел. И эти кто-то теперь могли отдохнуть, отоспаться, помыться и вообще — привести себя в порядок.

Прежде всего Макс устроил для себя баню — благо деревня, где они стояли, не слишком пострадала от военных действий. Он объяснил хозяйке дома, немолодой бедной женщине с тремя детьми, что хочет попариться. Сказал это по-русски, но, разумеется, с немецким акцентом и коверкая слова. Та вроде бы поняла. А для лучшего усвоения Макс дал ей пару банок консервов и немного сала — в качестве стимула и оплаты.

Женщина быстро вымыла старую, покосившуюся баньку, солдаты натаскали воды и накололи дров. Потом Макс как следует протопил парную и устроил для себя праздник — для души и тела. Попарился на славу, расслабился, понежился на широкой деревянной лавке. Организовал, так сказать, культурный отдых и даже с березовым веником, который тоже нашелся у хозяйственной бабы.

Кстати, при ближайшем рассмотрении она оказалась не такой уж и старой, лет сорока всего, но война сделала ее намного старше — волосы уже поседели, лицо покрылось сетью мелких морщинок. Женщина очень боялась, что ее с детьми выгонят на улицу, и Макс постарался ее успокоить — живите спокойно, никто вас не тронет. Он занял большую комнату в избе (положено как офицеру!), а хозяйке и детям оставил вторую, где была печка — все теплее. И строго наказал своим солдатам, чтобы никто ее и ребятишек не обижал.

Рота заняла соседние дома, и все отдыхали кто как мог. Кто-то отсыпался, кто-то чинил одежду, а кто-то писал письма домой. Вначале все подивились странным действиям лейтенанта (он никогда раньше не был замечен в любви к русской бане), но потом с большим удовольствием сами стали париться, установилась даже очередь на помывку. В результате удалось почти избавиться от одной из самых больших неприятностей при долгом окопном сиденье — вшей. Белье как следует прожарили, выстирали, выгладили и добились почти полного истребления проклятых кровососов. По крайней мере, солдаты уже не чесалось через каждые пять минут.

Пока люди отдыхали, Макс ежедневно мотался в штаб и теребил майора Хопмана насчет пополнения. Нельзя же воевать с половиной роты! То есть, конечно, теоретически-то можно, но толку от этого…

Майор понимающе кивал, но беспомощно разводил руками — ждем. Вот прибудут новички, глядишь, и нам кого-нибудь подкинут. А пока, ребята, расслабляйтесь, наслаждайтесь мирной жизнью. И молите Бога, чтобы эта передышка продлилась как можно дольше. Макс решил воспользоваться советом Хопмана и заняться устройством личных дел.

Больше всего его беспокоил вопрос об Эльзе с Мартой. Что стало с ними? Выжили они или погибли в Дрездене? Он сам так и не нашел ответа, оставалось надеяться на Борьку Меера. Уж тот узнает, если вообще какие-нибудь сведения сохранились. Но для этого следовало вернуться назад, в свое время. Значит, предстояло еще одно перемещение в родной двадцать первый век. Следует узнать всё про семью лейтенанта Штауфа…

Макс решил не откладывать это на потом и оставил на ночь часы незаведенными. Когда же их механизм остановился, он снова попал к себе. Вернее, в себя, если уж быть совсем точным.

Макс снова стоял у стола и держал в руках немецкие часы. Перенос, как и в прошлый раз, произошел мгновенно — за секунду до того, как он завел механизм в последний раз. За окном уже стемнело, значит, было пора ложиться спать. Макс и впрямь чувствовал себя очень уставшим — ведь в этой реальности он провел весь день на реке, загорал, купался до самого вечера, а потом еще долго лазил по Интернету в поиске информации об Эльзе. Но ничего существенного так и не нашел…

«Ладно, спать так спать, — решил Макс. — Утро вечера мудренее, глядишь, завтра что-нибудь и узнаем…»

* * *

Марина вернулась, как и обещала, через день, к вечеру. Когда ее машина остановилось перед домом, он чуть ли не бегом бросился к ней — так соскучился. Машка с радостным визгом повисла у него на шее, а жена снисходительно позволила чмокнуть себя в щечку. Она не признавала телячьих нежностей, особенно на людях. Дома — да, можно, но на виду…

Макс загнал машину во двор и внес сумки в дом. Маринка стояла посреди комнаты и придирчиво осматривалась — все ли в порядке? Непоседливая Машка тут же принялась сообщать ему последние новости — про больницу, где они были, про забавных медвежат, которых видели в зоопарке, про новое платье, купленное бабушкой…

Маринка, убедившись, что все в порядке (ничего вроде не сгорело, не пропало, не разбилось, вещи не разбросаны, в доме относительная чистота), наконец соизволила обратить внимание и на своего мужа. Макс был искренне рад видеть ее — буквально приплясывал возле Маринки от нетерпения.

— Как полезно иногда оставлять тебя одного, — иронично заметила жена. — Сразу видно другое отношение!

Макс немного обиделся — он всегда хорошо относился к ней, холил ее и лелеял, а вот она часто позволяла себе колкости в его адрес. Что поделаешь, такой характер. Довольно вредный, кстати. А норов, как известно, в мешок не засунешь и не спрячешь…

Ужин прошел в тихой семейной атмосфере. Маринка рассказала про обследование (слава богу, тревога ложная — диагноз не подтвердился, повторные анализы дали хороший результат), вскользь поинтересовалась, как он тут жил (вижу, что соскучился, но потерпи до ночи), а потом привычно занялась домашними делами.

Макс помог ей убрать посуду и вышел на крыльцо покурить. Он радовался возвращению Маринки, хотя прекрасно понимал, что скоро опять придется оставить ее. Надо вернуться в 1942 год и убедить Эльзу ни при каких обстоятельствах не переезжать в Дрезден.

Вчера у Макса состоялся телефонный разговор с Борькой Меером. Тот сообщил, что пока ничего утешительного по семье лейтенанта Штауфа не нашел. Эльза и Марта в конце декабря 1942 года переехали в Дрезден, а потом во время налете союзной авиации пропали без вести. Это Макс и так знал, но надеялся, что друг раскопает что-нибудь более существенное. Борька отличался дотошностью и въедливостью, и если уж брался за что-то, то доводил дело до конца. И раз у него не получилось, значит, сведения действительно не сохранились. Это было печально — похоже, что Эльза с Мартой все же на самом деле погибли во время страшного пожара в ночь с 13 на 14 февраля 1945 года и их тела остались неопознанными. Как и тысяч других мирных жителей…

Союзники бомбили весьма густонаселенный город — помимо жителей в нем было много раненых, эвакуированных из прифронтовых госпиталей, беженцев с семьями, а также рабочих и служащих, перевезенных из других городов Германии. Англо-американская авиация за пару часов превратила Дрезден в подобие гигантской печи. Самолеты сначала сбросили тяжелые фугасные бомбы, чтобы обнажить деревянные остовы зданий, а затем — зажигательные, чтобы начался пожар. И вслед за ними — снова фугасные, чтобы затруднить работу пожарных служб. В результате образовался гигантский огненный смерч, который поглотил в своей утробе тысячи зданий и десятки тысяч людей.

«Значит, — подумал Макс, — надо обязательно убедить Эльзу не ехать в Дрезден, другого выхода нет. И еще надо что-то решать с самим Петером Штауфом» — Макс так привык к нему, что уже не хотел, чтобы тот погиб в сентябре 1942-го. Да, конечно, немецкий лейтенант — враг, офицер вермахта, захватчик и оккупант, но все же… Макс надеялся, что ему удастся спасти всех — и Эльзу, и Марту, и Петера. Или хотя бы попытаться. Если не выйдет — то только Эльзу и Марту…

Маринка уложила Машку спать и позвала его в постель — исполнять супружеские обязанности. Макс с радостью побежал — в смысле секса у них с Маринкой все было очень хорошо. Полное понимание и взаимное удовлетворение.

«Хотя, — мелькнула у Макса шальная мысль, — он бы с радостью сейчас оказался в берлинской квартире, в постели с Эльзой. Но уж тут выбирать не приходилось — либо ты здесь, либо там, либо одна женщина, либо другая.

Наверное, это даже хорошо, — подумал Макс, прижимаясь под одеялом к теплой жене, — было бы гораздо хуже, если бы две его любимые женщины оказались в одном и том же времени и месте. Вот тогда бы ему пришлось повертеться, как ужу на сковородке, чтобы успеть и тут, и там. И надо, чтобы они не догадались друг о друге.

И неизвестно еще, чем бы все это закончилось, учитывая вспыльчивый и ревнивый характер его Маринки…»

* * *

— Скажи, что все-таки с тобой случилось? Ну, помимо того, что нашел блиндаж с мертвым немцем?

Марина пристально смотрела на Макса, а он делал вид, что разглядывает очередной сорняк, который только что выдернул из клумбы.

— Алё, гараж! — обратилась к нему снова жена. — Ты что, меня не слышишь?

Макс повернулся и нехотя ответил:

— Да ничего не случилось, честно слово! С чего ты взяла?

— С того, что вижу, — отрезала Маринка.

И опять занялась своим любимым делом — прополкой. Она с утра нагрузила нудной садовой обязанностью всю семью — и Макса, и Машку, а затем и сама впряглась. Полола сорняки на клумбе с упорством трактора и тщательностью китайца, возделывающего рисовое поле. И как бы между делом пыталась выяснить, что случилось с любимым мужем.

Макс же делал вид, что ничего не понимает. Хотя с тоской думал про себя — рассказать, наверное, все же придется. Только что и в каком объеме?

Женская интуиция — страшная штука, ее не обманешь, а как ей объяснить? Сказать правду? Что завел немецкие часы и оказался в 1942 году, да еще в теле немецкого лейтенанта? И она должна в это поверить?

Может, кто-то другой и поверил бы, но только не его Маринка. Она баба дотошная, обязательно потребует доказательства. А где их взять? Перенос происходит мгновенно, для наблюдателя со стороны — незаметно. И ничего оттуда не возьмешь с собой, ни одной вещи. Кроме информации, конечно. Но ее сегодня полно в Интернете. Жена недоуменно пожмет плечами и скажет — ну, ты и начитался, милый. Глюки начались…

Вот он и молчал, как партизан, тянул время. А Маринка на него потихоньку наседала. Упрямая женщина! Макс точно знал, что она рано или поздно его дожмет, вытянет всю правду, но пусть это случится как можно позже. После того как он выполнит свою миссию, спасет Эльзу и Марту. Тогда он, конечно, все расскажет, и тогда будь что будет…

Может, она поверит ему, а может, и вызовет «Скорую», чтобы отвезти любимого муженька в дурдом. Во имя его же блага. От Маринки всего можно ожидать — характер у нее твердый, почти нордический. Но это будет неважно…

Вот Макс и терпел коварные вопросы жены. Пока терпел. Он твердо решил дождаться ночи, когда жена уснет, завести часы и вернуться в 1942 год. По возможности быстро разобраться со всеми делами, спасти всех, кого можно, и сразу же обратно — в свое время. Но — уже навсегда, окончательно и бесповоротно. А немецкие часы разбить, чтобы не было больше соблазна.

Хватит ему метаться, прыгать туда-сюда, пора определяться. А выбор для него очевидный: у него есть Марина и Машка и, следовательно, обязательства пред ними. Значит, он должен навсегда остаться в двадцать первом веке. И забыть о другой жизни и той семье…

Но хоть бы еще раз встретиться с Эльзой, провести с ней еще бы одну ночь! Прощальную, самую сладкую. Макс замечтался и закрыл глаза, что не укрылось от бдительной Маринки.

— Что задумался, дорогой? — ехидно поинтересовалась она. — О любовнице мечтаешь? Может, со мной поделишься? Что за баба, где ты с ней познакомился, когда? Стоило оставить тебя одного — и вот, пожалуйста! Кобель несчастный!

— Какая любовница? — опешил Макс. — Ты, вообще-то, о чем?

— Ладно, не заливай, — встала руки в боки Маринка, — я все вижу! О бабе мечтаешь, конечно. Морда у тебя глупая, довольная, глазки прикрыл. Наверняка о той сучке мечтаешь!

Макс поморщился:

— Ну, ты сказала…

— Что, неправда? — взвилась Маринка. — Я все вижу! А вот о ком ты сейчас думал, а? На губах улыбочка, взор туманный…

— Исключительно о тебе, дорогая, — твердо ответил Макс. — У меня, кроме тебя, в этой жизни никого нет. Кроме тебя и Машки, конечно. Вот те крест на пузе!

И не соврал даже — у него действительно в этой жизни другой семьи не было. Да и не нужна она была ему — хватало одной-единственной, законной. А что касается другого времени…

Макс крепко обнял Маринку, та для вида немного поотбивалась, но потом позволила поцеловать себя и даже слегка потискать. Мир между супругами был восстановлен.

Макс еще раз чмокнул жену в щечку и побежал в дом — готовиться к вечерней рыбалке. Давно не сидел он с удочками на вечерней зорьке! А заодно в тишине можно подумать, как спасти Петера Штауфа. Следует по возможности предотвратить неизбежное, не изменяя при этом истории. Ни одно событие не должно пойти по-другому, все должно оставаться так, как было на самом деле. Непростая задача, но если очень напрячься…

Глава 19

Рыба клевала плохо — точнее, вообще не клевала. То ли совсем одурела от жары, то ли еще что… Макс с тоской смотрел на неподвижные поплавки и думал, как ему лучше справиться с поставленной задачей — изменить, ничего не меняя. Это посложнее, чем в известной пословице про целых овец и сытых волков…

Позади него послышался шум и из кустов вылез растрепанный, заспанный Леха-Дуреха — видно, кемарил в тенечке, спасаясь от дневной жары. Макс неожиданно ему обрадовался — тот был связующим звеном между двумя его жизнями. Единственным реальным доказательством того, что все, что с ним произошло, не выдумка, не горячечный бред. Только представить его в качестве живого свидетеля он не мог — кто же поверит Лехе, не раз и не два лежавшему в дурке?

— Садись, — кивнул Макс на травку и протянул Лехе сигареты. — Угощайся.

Тот отказываться не стал — с удовольствием затянулся куревом и благодарно кивнул:

— Спасибо, парень. Что, не клюет?

— Нет, — честно признался Макс.

— С утреца бы тебе надо, с самого раннего, — посоветовал Леха.

— Утром я буду уже в другом месте, — ответил Макс, — и в другом времени.

— А, ясно, — понял его по-своему Леха, — отпуск, значит, закончился, теперь снова на работу. К своим делам-обязанностям…

— Вроде того, — согласился Макс, — к обязанностям. Хотя очень мне не хочется…

Леха помолчал, посмотрел на воду, затянутую мелкой зеленой ряской, и спросил:

— Ты ведь муж Маринки, внучки Ивана Белоусова?

Макс кивнул — точно.

— Я Ваньку-то хорошо знал, — продолжил Лешка. — Настоящий был мужик, геройский! Мальцом удрал на фронт, воевал, почти до самого Берлина дошел. Вернулся через год после победы — весь седой, а ему ведь всего восемнадцать стукнуло. Учиться дальше не захотел, хотя и предлагали — на выбор любой техникум в Вязьме или даже педагогический институт в Смоленске. Поздно, говорит, мне науки учить, да и не по возрасту за партой с пацанами да девками сидеть. Он уже мужик был, настоящий, многое повидал… Иному на две жизни хватит. Пошел Иван Белоусов в трактористы, стал хорошо зарабатывать, женился, детей завел. А я у него в помощниках ходил, целых три года. Меня, как десять лет исполнилось, взяли на работу в колхоз. Жили мы тогда трудно — родителей не было, бабка одна, а нас, детей, двое — я и сестренка младшая. Вот я и вкалывал — ради картошки да зерна, что нам за трудодни давали. Иван мне многое про войну рассказал. С другими он делиться особо не любил, а вот со мной почему-то откровенничал. Правда, я не все тогда понимал, голова плохо работала — контузия после немцев сильная была. Да я тебе, кажись, говорил…

Макс кивнул и с интересом посмотрел на Лешку — его речь совсем не походила на речь деревенского дурачка, каким его все привыкли считать.

— Знаю, о чем ты сейчас подумал, — поймал его взгляд Леха, — мол, брешет Дуреха, несет, сам не зная чего. Верно, я и в дурке лежал, и в голове у меня часто все путается, не понимаю, чего несу. Все так… Только иногда вдруг какие-то прояснения случаются. Как сегодня. Тогда я войну как будто в телевизоре вижу, четко так, как в кино. И Ваньку Белоусова помню. Он часто один случай вспоминал — как его немецкий офицер отпустил.

Леха попросил еще одну сигаретку и продолжал:

— Ванька хотел с фрицами драться, вот и сбежал из деревни на фронт, прибился к одному полку. Однажды послали его с донесением на передовую — что-то кому-то передать. А немцы в это время атаку начали и наши окопы захватили. Все отошли, а Ванька растерялся и не успел. Огляделся — что делать? Фрицы уже кругом. Забился тогда в угол землянки, залез под какое-то тряпье и решил пересидеть до темноты, а потом потихоньку уйти к своим. Да куда там! Его, конечно, сразу нашли и вытащили на белый свет. Привели к немецкому офицеру, тот, видимо, решил устроить допрос. Строго так взглянул на него и спросил, как зовут да откуда родом. Причем, что удивительно, по-русски спросил. Ванька отвечает — мол, местный я, из Брошек. Он и правда здешний, в этих местах родился и воевал поначалу тут же… Офицер на него снова взглянул и велел идти в дальнюю траншею. Ванька с жизнью простился — думал, на расстрел ведут. А офицер ему говорит — беги, парень, к своим. Ну, Ванька не будь дураком, сразу в кусты и деру. Добрался до своих, соврал, что прятался в какой-то воронке, а потом, когда все стихло, вылез. О немце, разумеется, ни слова — кто бы ему поверил. Вот такой случай у него был…

Макс пожал плечами:

— Ну и что, немцы тоже разные были, не одни звери. Увидел офицер, что перед ним мальчишка, вот и пожалел. Ты же сам говорил, что на войне всякое случалось…

— Верно, — согласился Леха, — только вот что я подумал: раз Ванька выжил и с войны вернулся, значит, так надо было.

— Кому надо? — не понял Макс.

— Надо, и все тут, — неопределенно ответил Леха, — чтобы он живой пришел, дети у него родились, а потом и внуки. Такая, видать, его судьба. А с ней, брат, не поспоришь.

Макс кивнул — согласен, не поспоришь.

— А у тебя — своя судьба, — неожиданно продолжил Леха, — и тебе тоже ее не избежать…

Затем резко поднялся, взял еще сигаретку — на дорогу, пошел к себе. В свой полуразрушенный дом, в котором жил один. Старый, никому не нужный Леха-Дуреха…

Макс задумчиво посмотрел ему вслед — в словах Лехи почудилась что-то знакомое. У каждого своя судьба, значит, надо следовать ей.

«Так чего тогда ждать до ночи», — подумал Макс. Он достал из кармана немецкие часы (теперь он всегда носил их с собой, чтобы Маринка или, не дай бог, Машка случайно не нашли и не завели), взглянул на циферблат с хищным орлом и решительно покрутил маленькое колесико сбоку. Большая стрелка едва заметно дрогнула…

Опять он стоял с немецкими часами в руках посреди деревенской избы, а за окном была душная ночь. Летняя ночь 1942 года, с далекими раскатами боя и неровным заревом догорающего села…

* * *

Следующие несколько дней стали для Макса сплошным кошмаром. Их батальон снова бросили в бой, на сей раз — севернее Карманова, прикрывать небольшие высоты, являющиеся опорными пунктами для всего 46-го танкового корпуса.

Прямо перед ними стояли части 36-й моторизованной дивизии, а немного севернее и западнее — еще и 215-й пехотный полк. Казалось бы, немалые силы, но что они могли против целой русской армии?

По данным разведки, командующий 20-й армией РККА, генерал-лейтенант Рейтер бросил на Карманово четыре стрелковые дивизии и еще три отдельные танковые бригады. А с юга, стремительно форсировав Яузу, двигались к райцентру еще две дивизии 5-й армии генерала Федюнинского…

Бои превратились в бесконечное, не прекращающееся ни днем ни ночью побоище. Невзирая на потери, русские упорно вгрызались в немецкую оборону и каждый день понемногу, но продвигались вперед. Пусть всего на один-два километра, но все ближе к цели — к Карманову. Взятие его, похоже, стало для советского командования идеей фикс. Максу казалось, что ресурсы Красной Армии как людские, так и материальные неисчерпаемы, чего никак нельзя было сказать о его собственных резервах. Их просто не было. Невольно вспоминались слова майора Хопмана про шавку и слона — укусила, тяпнула, и теперь рассерженный гигант стремительно ее растаптывал…

Много проблем доставляли «тридцатьчетверки» — то и дело рвали на части немецкую оборону. Во время очередной их атаки три батальона 342-й дивизии попали в окружение — в том числе и батальон Хопмана. После тяжелого дня решили пробиваться к своим — под прикрытием темноты. Бросили почти все тяжелое вооружение — артиллерию и минометы, все автомобили и бронетранспортеры — горючего все равно не осталось. Собрались на опушке леса и перед самым рассветом пошли в атаку.

Это было похоже на ад — ночью, при мертвенно-бледном свете ракет, под гулкие пулеметные очереди и визжащие разрывы мин, сквозь сплошной огонь, немецкие солдаты рвались вперед. Несмотря на огромные потери им удалось добежать до русских траншей и вступить в ближний бой, последний и беспощадный.

Макс шел среди своих, вперед, как всегда, не лез, но старался и не отставать — чтобы не угодить в плен. Конечно, в определенном смысле это стало бы спасением для Петера Штауфа, он, скорее всего, остался бы жив, но это не спасло бы его семью. Эльза с Мартой погибнут в Дрездене… Макс не мог так рисковать, он непременно должен был вернуться в Берлин и поговорить с ней, убедить переехать из Берлина в другое место, и лучше всего — на юг Германии. Там больше шансов уцелеть… Вот потому ему нужно было вырваться из окружения и добраться до своих. То есть до немцев, конечно.

Выйти помог сильный дождь, под его прикрытием ему с остатками роты удалось почти незаметно просочиться в небольшую рощицу у передовой и укрыться в ней, ожидая удобного момента для последнего, решительного броска. Соседним батальонам повезло меньше — судя по яростным крикам и огню, они напоролись на сильное сопротивление. И уже вряд ли у них получится прорваться, подумал Макс…

Майора Хопмана подстрелили в самом начале атаки, и ему пришлось взять командование батальоном на себя. И еще заботиться о том, чтобы его вынесли с поля боя. К счастью, ночь и непрекращающийся дождь были на стороне немцев — почти незаметно прошли по небольшому оврагу и одним рывком преодолели русские позиции.

Разбитые, обескровленные, они вырвались из окружения и к утру добрели до своих. Макс сдал командование батальоном старшему по званию офицеру (какому-то малознакомому гауптману из штаба), поручил раненого Хопмана заботам медиков, а сам отправился спать — он был измучен до предела. Как и все его люди.

* * *

Но уже вечером его вызвали в штаб дивизии. Их новому командующему, генерал-лейтенанту Альбрехту Байеру (прежнего, генерал-майора Пауля Хоффмана, в начале августа сняли и отправили в резерв Верховного командования — из-за неудачных действий под Гжатском), пришла в голову идея лично познакомиться с героем-лейтенантом, который, как ему доложили, в критический момент возглавил отступающий батальон и вывел людей из окружения. Да еще спас своего командира, тяжелораненого майора Хопмана. И генерал вызвал Петера Штауфа к себе в штаб.

Макс кое-как привел себя в порядок (насколько это было возможно в полевых условиях) и добрался на попутке до села Сычевка, где находилось командование дивизии. Райцентр Карманово все же пришлось вчера сдать противнику…

Несколько километров по разбитым проселочным дорогам, превратившимся после дождя в сплошное грязное месиво, стали для него еще одним испытанием. Грузовик полз до Сычевки целых два часа. Приходилось через каждые сто метров вылезать из кабины и просить солдат вытолкнуть машину из очередной ямы. А также впрягаться самому… Наконец, забрызганный грязью по самый верх автомобиль, въехал на окраину села Сычевка.

Макс вылез, осмотрелся, почистил травой заляпанные рыжей глиной сапоги, одернул форму и пошел в штаб. На входе доложил дежурному офицеру о своем прибытии. Тот приказал посидеть в сенях — в штабе шло важное совещание.

Макс из любопытства заглянул внутрь избы, где проходил местный «совет в Филях» (дверь была чуть приоткрыта) и с удивлением обнаружил там не только все руководство дивизии во главе с генералом Байером, но и командующего 9-й армией генерал-полковника Моделя. Тот, как выяснилось, сегодня утром прибыл в дивизию, чтобы лично ознакомиться с обстановкой и решить, как и чем останавливать прорвавшиеся части Красной Армии. Макс застал самый конец его разговора с Байером:

— Если вам не удастся остановить прорыв, — резко рубил фразы Модель, — то наше положение станет катастрофическим. Русские подошли к самому Гжатску, их 20-я армия практически рассекла нашу оборону на две части, еще немного — и они разгромят 36-ю моторизованную дивизию. А это неизбежно приведет к окружению всего 46-го танкового корпуса и сильно осложнит положение 9-й армии. Мы попадем в огромный котел… Поэтому на вас, генерал, возлагается особая задача — во что бы то ни стало удержать свои позиции, не дать большевикам взять Гжатск. Вам понятно?

— Так точно, господин генерал-полковник! — ответил Байер.

— Поэтому никому никакой пощады, — жестко приказал Модель. — Никому и никакой — ни нашим собственным паникерам и трусам, ни пленным красноармейцам, ни местным русским. Давно пора понять, что идет война на уничтожение, нельзя жалеть ни себя, ни противника. Сообщите солдатам: при малейших пораженческих настроениях — немедленно трибунал и расстрел! Если надо — казните местных жителей, сжигайте дома, если есть признаки саботажа или неповиновения германскому командованию. Вешать всех, невзирая на возраст и пол — женщин, стариков, детей, кого угодно! А пойманных партизан и подпольщиков — в первую очередь!

Монокль в правом глазу Моделя злобно блеснул, он решительно стукнул кулаком по столу. Присутствующие офицеры вытянулись в струнку. Затем Модель общим кивком попрощался со всеми и быстро вышел из комнаты. Макс отпрыгнул к стенке — не хватало еще, чтобы его заметили. Генерал-полковник мельком взглянул на молодого лейтенанта в запачканной грязью полевой форме, но ничего не сказал. Вышел и сел в свою машину.

Генерал Байер задумчиво посмотрел в окно — видно, ему совсем не нравился последний приказ командующего. Наконец он заметил Макса и кивнул — проходите. Макс, как положено, доложил о себе и замер в ожидании приказа. Байер подождал, пока все офицеры покинут комнату, и сказал, как бы ни к кому не обращаясь:

— Солдаты не должны расстреливать солдат, а тем более пленных. На поле боя убивать — да, это понятно, война. Но казнить, и особенно мирных жителей, женщин и детей…

Байер помолчал, еще раз взглянул в окно, где в сопровождении бронемашин уезжал Модель, и лишь затем снова повернулся к Максу:

— Мне доложили о вашем героическом поступке, вы вывели батальон из окружения и спасли майора Хопмана. А еще раньше лично вынесли тяжелораненого лейтенанта Ремера. Что же, весьма похвально. Вы отважный и мужественный человек, настоящий солдат Рейха…

Макс хотел было возразить — вы слишком хорошо обо мне думаете, но генерал протестующе поднял руку:

— Нет-нет, не спорьте, я знаю, о чем говорю. Вы настоящий офицер, это видно. Я не первый год на войне и хорошо разбираюсь в людях, кроме того, за вас говорят ваши дела. Я читал про ваш подвиг, когда вы прикрыли собой своего фельдфебеля. И ваша награда, — генерал кивнул на Железный крест, украшающий грудь Макса, — абсолютно заслуженна. Я рад, что вы служите под моим командованием и готов доверить вам более высокую должность. Скажем, командира батальона. Что вы на это скажете?

— Это большая честь для меня, — вытянулся Макс. — Но, господин генерал, я лишь лейтенант… Считаю, что мне рано командовать батальоном, я не готов к этому. Уровень знаний и умений совсем не тот. К тому же должность командира роты меня вполне устраивает…

А про себя подумал: «Не хватало мне еще делать карьеру в вермахте. Так и до генерала дорасти можно, с такими темпами. А что? Командир батальона, затем — полка, а потом — и дивизии. Годика через два-три, как раз к концу войны, глядишь, корпус доверят или даже целую армию. Неплохо звучит — генерал-лейтенант вермахта Максим Соколов. Нет уж, увольте. Пусть Петер Штауф сам карьеру делает, если жив останется, конечно…».

Байер с любопытством взглянул на него:

— Скромность, конечно, вещь хорошая, но далеко не всегда. И уж точно не украшает боевого офицера. У русских, кстати, есть отличная пословица: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». Знаете, кто это сказал?

Макс кивнул:

— Так точно, знаю. Русский генералиссимус Александр Суворов, единственный главнокомандующий, не потерпевший ни одного поражения. Я изучал русскую историю и язык в Берлинском университете. До того как поступил в пехотное училище…

— Неплохо, — согласился Байер, — у вас отличная подготовка, Штауф. Что вызывает еще большее уважение к вам. Однако скажите — чем мне вас все-таки наградить? От должности командира батальона вы отказываетесь, Железный крест только что получили, причем из рук самого фюрера…

— Разрешите мне вернуться в Берлин и завершить лечение, — тут же нашелся Макс. — Полтора месяца назад у меня была тяжелая контузия, и во время отпуска я, по совету доктора Миллера, прошел обследование в берлинском госпитале у профессора Брюкера. Но полностью завершить его не смог — не хватило времени, пришлось возвращаться…

Байер задумался, Макс поспешил выложить последний, самый главный аргумент:

— Профессор Брюкер сказал, что может полностью избавить меня от тяжелых приступов головной боли. А то иногда как накатит — в глазах все темнеет, ничего не вижу, голова раскалывается. Не могу не то что людьми командовать, но даже и шагу ступить без посторонней помощи. Потом, конечно, немного отпускает, но… Вдруг случится во время очередной атаки и солдаты окажутся без должного управления? В самый ответственный момент боя. Что тогда? Мне необходимо завершить обследование, чтобы успешно воевать за нашего фюрера и Третий рейх! — добавил Макс для пущей убедительности.

Генерал Байер понимающе кивнул:

— Что ж, это меняет дело. Это весомый аргумент, чтобы я предоставил вам небольшой отпуск. Хорошо, возвращайтесь в Берлин и завершайте свое лечение. Двух недель вам, надеюсь, хватит?

— Так точно, хватит, — радостно ответил Макс.

Про себя же подумал: «Даже с избытком. Доберусь до Берлина, поговорю с Эльзой и сделаю все возможное. Еще расскажу Инге и родителям Штауфа — пусть тоже при случае покидают Берлин. И сразу же назад — только не на фронт, а к себе, в двадцать первый век. И тогда разобью к чертовой матери эти проклятые часы. Или же закину как можно дальше в речку… Хватит, навоевался уже, сыт по горло! Пора возвращаться к нормальной жизни — обычного российского менагера, обремененного семьей, кредитами и проблемами карьерного роста. А Петер Штауф… Что ж, у него пусть будет своя судьба. Он должен вернуться на фронт и воевать… И погибнуть в сентябре 1942 года. Тут, видимо, ничего не поделаешь, ничего изменить нельзя».

Макс поблагодарил Байера и вышел из штаба. Низкие тучи, висевшие все утро над деревней, неожиданно разошлись, выглянуло яркое солнце. Макс прищурился, посмотрел на синее небо и подумал: «Главное — это надежда. Человек обязательно должен во что-то верить и на что-то надеяться. Как бы плохо ни было сегодня, какие бы тучи ни закрывали небо, но завтра стает непременно лучше. Там, за облаками, всегда есть солнце, и рано или поздно, но оно проглянет. И жизнь будет совсем другой — яркой, радостной, счастливой». Макс улыбнулся своим мыслям и поспешил по делам.

* * *

Дорога домой всегда приятна, хотя иногда и нелегка. Максу пришлось почти трое суток добираться до Берлина, да еще с пересадками и разными приключениями — ночью на поезд опять напали партизаны, а утром неожиданно атаковали русские штурмовики и разнесли пути. Да еще разбомбили единственный железнодорожный мост. Пришлось долго ждать, пока отремонтируют и наведут временную переправу.

Но, слава богу, он при налете не пострадал и благополучно добрался до Берлина, до знакомого вокзала Хауптбанхоф. Вышел из вагона, поставил чемодан на перрон, закурил и подумал: «Возвращаться всегда приятно, когда тебя ждет любимая женщина».

Он уже не сомневался в том, что по-настоящему любит Эльзу, причем это было довольно неожиданное для него чувство. С Маринкой все было немного не так, не так бурно: инициатором отношений была она, она же довела их до понятного и логического завершения — сначала до постели, а затем и до ЗАГСа. Макс, правда, не особо сопротивлялся, сдался почти сразу же… Нет, он был очень горд, что у него есть такая замечательная подруга — яркая, красивая, умная. Но… Сам опомниться не успел, как оказался окольцованным, а затем и крепко повязанным семейными узами. А потом родилась Машка…

Ее появление перевернуло всю его жизнь — он понял, что на свете есть человек, который полностью от него зависит. Значит, его долг и святая обязанность — заботиться о ней, своей маленькой дочурке. Ухаживать, холить, оберегать и защищать.

И Макс с любовью и старанием приступил к исполнению отцовских обязанностей. Рано утром, еще до работы, бегал на молочную кухню, днем покупал на рынке необходимые овощи и фрукты (только самые свежие!), а вечером гулял с коляской во дворе. Не говоря уже про ежедневные купания, бесконечные памперсы (слава богу, с пеленками возиться не пришлось) и прогулки с Машкой в парке по выходным, когда Маринка занималась своими собственными делами.

Она не хотела надолго оставлять работу, что было понятно — в женском журнале, где она трудилась, мигом нашлись бы желающие занять ее место. И не факт, что после возвращения ей удастся вернуться на прежнюю должность. По закону, конечно, ее никто не имел права уволить или перевести на менее оплачиваемую работу, но одно дело — вести свою колонку в журнале, и совсем другое — быть обычным корреспондентом. Это, как говорят в Одессе, две большие разницы — и в положении, и в уважении, и в карьерном росте.

Макс прекрасно понимал это, а потому старался взять заботу о дочке на себя — насколько было возможно. Он ведь тоже на службе не дурака валял — приходилось изрядно «шевелить булками», как любил высказываться их шеф, Марк Сергеевич, чтобы обеспечить должное содержание своей выросшей на треть семье.

Макс тоже знал, что никто ему скидки на новое положение не сделает, и чуть что — сразу оттеснят в сторону или вообще выпрут из фирмы. Это у них запросто… Причем сделают это с милой, дружеской улыбочкой: «Извини, старик, ничего личного — только бизнес!» И ведь не возразишь — все правильно, какие времена, такие и нравы. Как говорится, не мы такие, жизнь такая…

Жена занималась дочкой днем, а вечером вручала ему коляску со спящей Машкой и отправляла гулять во двор. Сама же садилась писать очередную статью для своего журнала. Слава богу, теща, Лидия Васильевна, наконец-то вышла на пенсию и смогла уделить внучке все внимание. Ее помощь была просто незаменима: она и готовила, и стирала, и гуляла с Машкой, давая возможность им с Маринкой побыть какое-то время наедине… Отдохнуть от детского визга, прийти в себя, заняться, в конце концов, сексом. Они же молоды и любят друг друга… Просто золото, а не теща!

Лидия Васильевна решила посвятить себя целиком Машке, потратить, так сказать, на нее все оставшиеся силы. Макс не возражал, а Маринка — тем более: она хотела как можно скорее вернуться в редакцию, для чего требовалось передать дочку в надежные руки. Что и было сделано: Маринка уговорила Лидию Васильевну приходить к ним в дом ежедневно, убираться, готовить обеды и ухаживать за Машкой, а сама стала отдавать ей часть заработка — как некое вознаграждение. Благо в их журнале платили очень даже неплохо.

Итак, все отлично устроилось, все были счастливы и довольны: ребенок находился под постоянным присмотром бабушки, Маринка занималась любимым делом, а Макс получил возможность не думать о памперсах и вечерних гуляньях. Гораздо приятнее сидеть в любимом кресле и смотреть телевизор, чем прыгать вокруг коляски на холодном ветру. Плюс он получил заботу сразу двух женщин — жены и тещи. Причем вторая думала о нем гораздо больше, чем первая. По крайней мере, именно она стирала его рубашки и идеально гладила брюки. Вечно занятую Маринку было не допроситься…

Макс привык к семейному уюту, сытой, размеренной жизни. Но в то же время быстро ушло чувство, которое он первоначально испытывал по отношению к жене. Конечно, он ее любил, Маринка весьма интересовала его как женщина, и в постели у них все было хорошо, но прежней страсти и остроты уже не осталось. Правильно говорят — брак убивает любовь. Обыденность и привычка — главные враги семьи…

Когда же он встретил Эльзу, то прежнее, казалось бы, давно забытое чувство, неожиданно вспыхнуло вновь. Да с такой силой… Макс сам от себя этого не ожидал, не предполагал даже, что способен на такую африканскую страсть. Но как выяснилось…

Поэтому возвращение в Берлин стало для него праздником. И одновременно большим огорчением — он прекрасно понимал, что это его последняя встреча с Эльзой. Через две недели он навсегда расстанется с ней — вернется в свое время. Такова неумолимая логика жизни, такова его судьба.

Нет, конечно, он никогда не забудет Эльзу, слишком уж яркий след она оставила в его жизни. Но спрячет мысли о ней как можно дальше, в самой глубине своей памяти, и постарается не извлекать их оттуда. По крайней мере, не так часто и только наедине с собой. Маринка ревнива, очень подозрительна и сразу почувствует, что он думает о другой. У нее поразительная чуйка, и лучше уж ее не провоцировать. Во избежание, так сказать, тяжелых последствий…

Самое поразительное и горькое, что Эльза даже не заметит его исчезновения. Конечно, она зарыдает, узнав о гибели мужа, но это будут слезы не по нему, Максиму Соколову, а по немецкому лейтенанту Петеру Штауфу. Который, надо прямо сказать, не слишком-то ее любит и вообще, если уж говорить совсем откровенно, не был ее достоин.

Петер Штауф при ближайшем рассмотрении оказался самодовольным, занятым лишь собой и собственной службой эгоистом. А Эльза была нужна ему больше для карьеры — блестящий германский офицер обязан быть образцовым семьянином, иметь жену и детей. Ну, и, конечно, она нужна была и для сексуального удовлетворения, не все же бегать по шлюхам. Вот он и выбрал себе женщину, соответствующую его положению в обществе и вкусу.

И, надо сказать, не прогадал — Эльза оказалась хорошей женой и отличной матерью. Не говоря уже о том, что искренне любила его и всячески ублажала в постели. А он ее, очевидно, никогда по-настоящему не любил и не ценил. Не то что он, Максим… Но тем не менее ему придется покинуть ее. И Эльза, к сожалению (или к счастью?), никогда не узнает, кто был с ней в эти последние два месяца.

«А может, так даже лучше, — подумал Максим. Пусть все остается так, как есть. У Эльзы останутся приятные воспоминания о своем муже, об их последних месяцах, она сохранит светлую память о нем. О своем супруге, Петере Штауфе, бравом лейтенанте вермахта…

А он вернется в свое время и к своим обязанностям. Скучным, но таким необходимым. Вся жизнь, если разобраться, и состоит именно из них — из этих скучных обязанностей…

Макс вышел из лифта и остановился напротив двери своей квартиры. То есть, конечно, квартиры Петера Штауфа. Впрочем, это было уже неважно — и он, Максим Соколов, и немецкий лейтенант Петер Штауф возвращались в нее в последний раз. Две недели — и назад, каждый в свое время: Макс — в двадцать первый век, на свою дачу, а Штауф — в 1942-й, на фронт, в свою роту. Две недели счастья — вот все, что им осталось. Две недели на двоих…

«Так чего тянуть, — решил Макс. — Нужно провести их так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченное время. Как правильно заметил один отличный советский писатель…

С этими мыслями он и нажал на кнопку звонка. Через пару секунд дверь распахнулась и на пороге возникла Эльза. В привычном домашнем халатике, немного растрепанная, вся такая родная и близкая. И Макс сразу забыл обо всем на свете: о войне, обстрелах, бомбежках, страданиях, смерти и даже о близком и неизбежном расставании.

Они сейчас вместе и ничего другого для него не существует. И не будет существовать в течение двух ближайших недель. Пусть ему осталось совсем немного, но это его время. И он его никому не отдаст…

Эпилог

Вечером ему позвонил Борька Меер:

— Слушай, старик, я навел кое-какие справки, и вот что выяснил. Оказывается, у твоего лейтенанта была сестра, Инга Штауф…

— Знаю, — перебил его Макс, — я тоже нашел сведения в берлинских архивах.

— А ты в курсе, что она в 1943 году вышла замуж за некого Генриха Ремера? — продолжил Борька.

— Нет, — удивился Максим. — Откуда ты знаешь?

— Запросил данные по всем девушкам с именем Инга Штауф, жившим во время войны в Берлине, — самодовольно ответил Борька. — Не так уж и много их оказалось — точнее, вообще одна. Я подумал: раз не вышло достать сведений об Эльзе, может, получится узнать что-нибудь о ее родственниках и таким образом выйти на нее? И точно: узнал, что Инга Штауф в январе 1943 года вышла замуж за лейтенанта Генриха Ремера, а свидетельницей при заключении брака была — прыгай от радости! — Эльза Штауф.

— Да? И что это нам дает? — не понял Макс.

— Слушай дальше, — голос Борьки наполнился торжеством, — лейтенант Ремер родом из Эрфурта, это в Тюрингии. Я запросил тамошние сведения, и вот что узнал: вскоре после свадьбы Инга переехала жить к мужу — точнее, к его родителям. У них в Эрфурте был свой домик… Генрих, как положено офицеру, служил в армии, сражался, а Инга его преданно ждала. А в марте 1944 года к ним перебралась еще одна их новая родственница, жена лейтенанта Петера Штауфа. Это и есть твоя Эльза…

— Она не моя, — грустно вздохнул Макс.

— Неважно, — ответил Борька, — главное, что я ее все-таки вычислил. Эльза зарегистрировалась как беженка из Берлина, причем со своими детьми — шестилетней Мартой и годовалым Герхардом…

— У Эльзы родился сын? — взволнованно произнес Макс.

— Да, — сказал Борька, — в апреле 1943-го. А что тут такого? С женщинами, знаешь ли, такое иногда случается.

И заржал по своему обыкновению. Веселый он человек, юморной…

— Но я… То есть ее муж, лейтенант Петер Штауф… — произнес внезапно севшим голосом Макс.

— Верно, лейтенант Штауф погиб, — подтвердил Борька, — об этом есть даже запись в архивах. Точнее, его сначала посчитали пропавшим без вести, и лишь потом, через полгода, официально признали погибшим. Но ребенок тем не менее родился и носит его фамилию. А почему бы нет? Если допустить, что лейтенант Штауф летом 1942 года, незадолго до своей гибели, побывал дома, скажем, в отпуске, то это вполне возможно. По срокам все сходится… Так что поезжай в Эрфурт, там тебя ждут. Можешь вручить Марте Штауф свои находки…

— А Эльза? — тихо спросил Макс.

— Умерла в 1998 году, — серьезно ответил Борька. — Ее дочь, Марта, слава богу, жива и здорова. Я поинтересовался: старушке семьдесят с чем-то лет, но она еще довольно крепкая женщина. И, главное, в полном уме и здравой памяти. Живет по-прежнему в Эрфурте, вместе с родственниками, Ремерами. Ее опекают двоюродные братья-сестры, а также их дети. Присматривают за ней и по возможности помогают. Своих-то детей у нее никогда не было…

— А Инга и Генрих Ремеры? — спросил Макс.

— Тоже умерли, в начале двухтысячных, — ответил друг. — Сначала он, затем она. Похоронили их рядом на городском кладбище, недалеко от могилы Эльзы. Можешь навестить, возложить цветы, если захочешь.

— Жаль, — искренне произнес Макс, — все-таки это были ближайшие родственники Петера Штауфа…

— Главное, что его дочь Марта жива, — напомнил Борька. — Поезжай, у тебя есть отличная возможность сделать благое дело — передать старушке вещи ее погибшего отца. И заслужить глубокую и искреннюю благодарность от всего рода Штауфов-Ремеров, а также всего германского народа….

— А сын Эльзы, Герхард, — снова поинтересовался Макс, — что с ним?

— Сведений не так много, — сказал Борька. — В начале шестидесятых, сразу после окончания института, он уехал в США, где и остался на постоянное жительство. Преподавал в университете, получил гражданство, вроде бы неплохо устроился. Подробнее сказать не могу, Ремеры почему-то не любят говорить о нем. Наверное, это черная овца в их стаде…

— В отаре, — поправил Макс.

— Что? — не понял Борька.

— Стадо овец называется отарой, — пояснил Макс.

— Без разницы, — отозвался друг, — хоть табуном. Так ты меня слушаешь?

— Да, извини…

— Я сделал все, что смог, — продолжил Борька. — О Герхарде ты сам все узнаешь, если приедешь в Эрфурт и поговоришь с Мартой. Она, кажется, поддерживает с ним связь и охотно расскажет тебе. Пожилые фрау, насколько я знаю, очень любят говорить о своих родственниках. Она наверняка покажет тебе и семейный альбом, поможет окунуться в атмосферу патриархальной немецкой семьи. Ремеры в Эрфурте, кстати, весьма уважаемые люди, а Петер Ремер, сын Генриха и Инги, был даже бургомистром. В городе их целый клан — тетки, дядьки, кузены, зятья, снохи, золовки, племянники, троюродные внуки и прочая, прочая. И все, заметь, весьма любят и уважают бабушку Марту. Поезжай, не пожалеешь — получишь массу удовольствий. А на обратном пути заглянешь ко мне. Встретимся, посидим, поговорим, выпьем пивка. Ты же любишь наше, темное?

— Ладно, — решил Макс, — поеду. Раз уж начал это дело, то следует довести его до конца. Вот только немного разгребу дела на работе…

— Вот и отлично, — произнес Борька, — тогда записывай адрес. Я, кстати, уже связался с Петером Ремером — тем самым, что был бургомистром. Рассказал ему о тебе…

— Зачем? — не понял Макс.

— Господи, какой ты сегодня тупой! — вздохнул Борька. — Я же разыскивал по твоей просьбе Эльзу Штауф, наводил справки, вот и позвонил в эрфуртскую магистратуру. И случайно попал на служащего архива. Поинтересовался судьбой Инги Ремер, в девичестве Штауф, а тот дал телефон ее сына, Петера. Ну, и в ходе беседы выяснилось, что это тот самый человек, что тебе нужен. Я рассказал ему о тебе, о том, что ты нашел заваленный блиндаж времен войны, а в нем — останки немецкого офицера, Петера Штауфа. А теперь разыскиваешь его родственников, чтобы передать некоторые вещи. Петер очень заинтересовался — как же, его героический родственник, лейтенант вермахта. Это сейчас очень модно в Германии — память о войне… Так что звони смело — тебя ждут. Но особенно тебя ждет Марта — ей сообщили первой. Не волнуйся, встретят по высшему разряду, будешь местной знаменитостью. Тем более что немецкий ты вроде неплохо знаешь, проблем нет…

«Да, совсем неплохо, — подумал про себя Макс. — Ты бы очень удивился, если бы услышал, как я сейчас говорю на дойче, насобачился за два месяца!» Но в ответ произнес:

— Спасибо тебе за информацию, здорово ты меня выручил, просто молодчина! С меня, как всегда, причитается.

— Разумеется, — хмыкнул Борька, — а как же иначе! Две бутылки коньяка как минимум! Я такую работу проделал, столько сил потратил, на одних только телефонных разговорах чуть не разорился. Так что давай, компенсируй!

Макс пообещал, а потом отключился и уставился в окно. Значит, у него есть сын. Черт, да не у него же, а у Петера Штауфа! По срокам все сходится, Эльза могла забеременеть, тем более что сама очень хотела сына, не раз ему говорила. Чтобы пошел весь в отца… И они, разумеется, не предохранялись. Вот настоящая жена и мать! И притом — очень разумная женщина: все-таки послушалась его совета, не поехала в Дрезден, а перебралась к Инге. Какое счастье! Просто камень с души свалился. Даже не камень, а целая гора…

Переезд к Ремерам выглядел вполне логично и объяснимо — там жила близкая родственница, Инга, там относительно безопасно и не так голодно. По сравнению с другими областями Германии, конечно. Спасла и себя, и детей — Марту и Герхарда…

Генрих Ремер, оказывается, тоже уцелел — еще одна хорошая новость! Наверняка он прожил с Ингой долгую и счастливую жизнь. Они очень подходят друг другу…

Теперь он может со спокойной совестью констатировать, что со своей задачей справился. Совершил маленькое чудо, изменил судьбу нескольких людей. Причем хороших людей… Пусть и в масштабах всего одной семьи, но чуть подправил историю. И правильно, что он не попытался изменить весь ее ход, ни к чему это. У него была простая и конкретная задача — спасти семью лейтенанта Петера Штауфа. Он справился с ней.

Теперь надо встретиться с Мартой и передать ей медальон. Завершить начатое дело… И рассказать, где и как погиб лейтенант Петер Штауф. Может быть, Марта или кто-нибудь из ее родственников Ремеров захочет посетить место гибели или даже перезахоронить останки. И тогда он, конечно, им поможет, сделает все возможное. Поговорит с местными властями, привлечет журналистов, чтобы осветили это интересное событие, даст, если нужно, денег. Пусть все пройдет достойно. Эти солдаты, как известно, свое уже отвоевали, они заслужили уважение…

Была и еще одна причина, по которой он хотел побывать в Эрфурте — посмотреть на Герхарда Штауфа. Или хотя бы взглянуть на его фотографию. Интересно, какой он у него получился? Вернее, у Петера…

* * *

И снова немецкий вокзал, на сей раз — Потсдамский. И мелкий, нудный дождик. А что вы хотите — самый конец октября. Сразу поехать в Германию у него не получилось, дела не отпускали, хотя родственники Петера его очень ждали. И особенно Марта…

Ему пришлось выйти на работу в августе, на две недели раньше срока, чтобы потом, осенью, на законных основаниях догулять свое. Шеф, правда, никак не хотел отпускать — дел завались, до Нового года не разгрести. Но потом, узнав, куда и зачем он едет, сменил гнев на милость и разрешил отлучиться на недельку. Но взял с Макса твердое обещание, что он при встрече с Борькой Меером обязательно обговорит условия новой и очень выгодной сделки, которая обещала принести немалую прибыль. Макс, разумеется, слово свое дал — честное, пионерское…

Так у него в Берлине оказалось сразу два дела — во-первых, отблагодарить Борьку за помощь (две бутылки коньяка уже лежали в чемодане), а во-вторых, исполнить просьбу Марка Сергеевича. Или приказ, если хотите. И лучше без решения домой не возвращаться…

Значит, надо напоить Борьку и уговорить посмотреть контракт. Задача не то чтобы трудная, но и непростая — ведь ему тоже придется пить (Борька принципиально в одиночку не употреблял), а у него в последнее время сложилось стойкое неприятие алкоголя. После того памятного вечера, когда он перебрал с коньяком на семейном обеде Штауфов…

Макс вздохнул, припоминая недавнее прошлое (или давнее — все-таки 1942 год), и по армейской привычке переложил чемодан в левую руку. А потом пошел искать нужную платформу — чтобы пересесть на другой поезд и добираться до центра Берлина. Благо ехать всего ничего — полчаса от силы, причем в весьма комфортных условиях. В отличие от российских электричек, немецкие отличались большим удобством — мягкими креслами, широкими проходами и плавным ходом. Никакой тебе тряски на рельсах и привычного стука колес… И главное — ходили строго по расписанию, хоть часы проверяй.

Кстати о часах. Макс выбросил их сразу после возвращения из прошлого. Закинул далеко в реку, на самую середину. Чтобы никто их больше не завел и никуда не попал. А то действительно — мало ли что…

И, конечно, он ни словом не обмолвился о них Марте, когда гостил у нее — как будто и не было их вовсе. Передал один позолоченный медальон с фотографией и запиской Штауфа. Старушка взглянула на снимок и залилась тихими, счастливыми слезами. Это ведь медальон ее погибшего отца…

Встреча произошла в небольшом двухэтажном домике почти в самом центре Эрфурта. Раньше это была окраина города, земля стоила недорого, вот отец Генриха, Фридрих Ремер, и приобрел ее, когда женился на дочери пастора. Выстроил свой дом, вырастил детей…

Теперь город разросся, и родовое гнездо Ремеров оказалось на одной из центральных улиц. Но выглядело оно так же, как тогда на фотографии, которую в гжатском госпитале показал ему Генрих: небольшой, уютный домик с палисадником у крыльца. Из него Генрих ушел на войну, в него же возвратился после ее окончания. В семейное гнездо Ремеров перебралась из Берлина и Инга, а затем — Эльза Штауф. С Мартой и маленьким Герхардом. Она, кстати, так и не вышла замуж, осталась верна своему мужу, сгинувшему в 1942 году в далекой России…

Людей в этом доме всегда было много: Генрих с Ингой, Эльза со своими двумя детьми, да еще в гости часто заходили замужние сестры Генриха с чадами и домочадцами. Затем Инга родила своих малышей — сначала мальчика, а через год — девочек-двойняшек. Детский смех звучал в комнатах, наполняя их жизнью и весельем, в доме было тепло и уютно. Хотя подчас и тесновато…

После войны Эльза Штауф не вернулась в Берлин — некуда было, в их дом попала бомба, а родители Петера погибли. У нее тоже из близких родственников никого не осталось. Вот и решила жить вместе с Ингой. Та была только рада — легче растить и воспитывать детей, Генрих тем более не возражал. Так они и жили все вместе — Штауфы и Ремеры.

Дети Генриха и Инги выросли, разъехались кто куда, скончалась в самом конце девяностых Эльза Штауф, а через пять лет и Генрих. А потом и Инга ушла из жизни.

Сын Эльзы, Герхард, уехал после института в Америку, остался в США, обзавелся семьей. Марта с годами осталась в доме одна — личная жизнь у нее не сложилась. За ней ухаживали родственники — помогали по хозяйству, готовили еду, приносили продукты из магазина. Марта, к счастью, несмотря на почтенный возраст была еще достаточно активна — сама ходила по воскресеньям на рынок и обслуживала себя. А также принимала гостей, участвовала во всех семейных торжествах и праздниках.

Она очень обрадовалась приезду Макса, и они быстро нашли общий язык. Макс с трудом узнал в этой седой, почтенной, благообразной фрау прежнюю веселую, непоседливую Марту. Как безжалостно время!

Старушка достала из комода большой семейный альбом и начала показывать семейные фотографии. Пожелтевшие, выцветшие… Макс с большим интересом разглядывал их: вот он (то есть Петер Штауф) с женой и дочкой в Зоологическом саду, вот они на семейном обеде в честь его награждения, а вот у дома на Кроненштрассе. Этот снимок был сделан самым последним, прямо накануне его отъезда…

Макс как бы вернулся в прошлое — он снова видел молодую, красивую Эльзу, маленькую Марту и себя самого в образе лейтенанта Штауфа. Были фото и других знакомых и родственников — родителей Петера, сестры Инги, тети Магды с ее желчным, вечно недовольным мужем, а также кузенов, Франца и Йозефа. Оба, кстати, погибли на Восточном фронте: один — летом 1943-го на Украине, второй — в апреле 1945-го под Берлином. В общем, это был вечер воспоминаний. Макс переснял себе на память некоторые фото — особенно те, где он был запечатлен с Эльзой и Мартой.

Макс с удивлением взял в руки снимки Герхарда, посмертного ребенка Петера Штауфа. Или его самого? Вот он совсем малыш, вот трехлетний мальчик сидит на лавочке возле дома в Эрфурте, а вот уже пошел в школу. Он оказался очень похожим на Петера Штауфа — такой же стройный, высокий, светловолосый. С правильными чертами лица и пронзительными голубыми глазами. Весь в отца…

По словам Марты, девочки не давали ему проходу с юных лет — сначала в гимназии, а потом и в институте. Буквально вешались на шею… Но Герхард проявил завидную рассудительность и решил девчонками не увлекаться, а посвятить свою жизнь науке. После получения диплома уехал в США, устроился на хорошую должность, женился на американке, завел семью. С годами сделал неплохую карьеру, стал заведующим лабораторией в большом научном институте. У него все было хорошо — получил гражданство, работает, купил большой дом… На родину, в Германию, он не стремился, бывал крайне редко и лишь по делам службы. Почти забыл о своих родственниках и исторических корнях.

«Бог ему судья», — горестно вздохнула Марта и перевернула страницу в альбоме. И по просьбе Макса стала рассказывать о своей жизни. В целом у нее тоже все было неплохо: проработала сорок лет на почте, от простой служащей доросла до начальника отделения, получила весьма приличную пенсию, всем довольна. Вот только с личным как-то не сложилось. Любила одного, но тот жениться не захотел, подумал, что рано, потом жила с другим, но у них тоже ничего не вышло. Детей Бог не дал…

Впрочем, Марта не особо печалилась по этому поводу — ее всегда окружали любящие кузены и кузины, дети Инги и Генриха, а потом и их внуки, ее двоюродные племянники и племянницы.

Кстати, своего первенца Инга и Генрих назвали в честь ее отца, Петера Штауфа. В память о доблестном лейтенанте вермахта и его подвиге. Генрих не раз рассказывал ей и своим детям, как Петер спас ему жизнь, вынес его, тяжелораненого, с поля боя. И он всем обязан своему лучшему другу: семейным счастьем, любовью, благополучием. Петер дал согласие на его переписку с Ингой, по сути, определил его судьбу. Генрих нежно и преданно заботился об Эльзе, до самой смерти ухаживал за ней. А потом наказал своим детям заботиться о Марте…

Макс сидел в комнате, окруженный старой, довоенной мебелью, разглядывал пожелтевшие фото и думал: «Что же такое судьба? То, что мы делаем сами, или то, что происходит помимо нашей воли?» Он, Максим Соколов, совершенно случайно попал в 1942 год и чуть изменил историю. И чужие судьбы…

А если бы он не купил те часы? Пошла бы жизнь всех этих людей по-другому? Что стало бы с Эльзой и Мартой? Погибли бы они во время бомбежки или все-таки спаслись? А Генрих? Встретился бы он с Ингой, женился бы на ней? Кто его знает…

«Черт, — решил Макс, — свихнешься от этих вопросов. Лучше уж не думать. Все равно никто не знает точного ответа».

* * *

Этими размышлениями он поделился с Борькой, когда сидел с ним в берлинской пивной. Макс, правда, любил темное пиво, вот они и заказали по паре-тройке кружек.

Толстый, шумный Борька очень обрадовался встрече — для него это была прекрасная возможность удрать из дома и почувствовать себя свободным человеком. А что, повод хороший — близкий друг из России приехал. Коньяк решили не употреблять, оставить для более торжественного случая, а вот пиво — в самый раз.

Небольшое заведение на Фазаненштрассе предложил сам Борька — он бывал в нем не раз и остался доволен. И правда, внутри оказалось очень даже неплохо — чистенько, уютненько, с фотографиями довоенного Берлина на стенах. Макс рассказал Борьке о посещении Эрфурта, о встрече с Мартой, поделился соображениями по поводу того, как следует поступить с останками немецкого лейтенанта.

Петер Ремер, двоюродный брат Марты, пообещал организовать перезахоронение, для чего хотел весной приехать в Россию и лично все осмотреть. Местное деревенское начальство, скорее всего, возражать не будет — это отличный повод засветиться в газетах или даже на телеэкране. Память о войне, долг перед павшими… Можно пригласить ветеранов, пусть расскажут о боях под Ржевом и Гжатском, получится как бы взгляд с двух сторон, это сейчас модно. А затем надо бы поднять тему перезахоронения всех немецких солдат, найденных в этих местах. Пора бы им покоиться на одном кладбище, война-то давно закончилась…

Борька кивал — правильно говоришь, нужное дело делаешь, молодец. Они выпили за павших, немного поболтали о том о сем, вспоминая школьные и институтские годы, посплетничали о друзьях и знакомых. Макс, как и обещал шефу, показал Борьке контракт, тот благосклонно взглянул и решил рассмотреть. В общем, все складывалось очень хорошо.

Но в самом конце посиделок, когда заказали по последней кружке, Макс вдруг обратил внимание на старые фотографии на стенах, и на него нахлынули воспоминания. Довоенный Берлин, Потсдамерплац, почти родная Кроненштрассе. Если присмотреться, видно даже угол их дома. Там жила Эльза… И Макс, сам не зная почему, вдруг выложил Борьке все — и про найденные немецкие часы, и про прыжки в прошлое, и про Петера Штауфа. И про свои отношения с Эльзой, конечно…

По мере рассказа Борька все больше трезвел, и в его глазах появлялось все большее недоумение — что несет друг? Макс видел, что Борька ему не верит, потом вздохнул и перешел на привычный дойче. Глаза у Борьки стали совсем квадратными — он не мог поверить, что Макс так хорошо знает язык. Причем живой, разговорный, а не тот, что им преподавали в школе. И еще такие словечки и фразы, которые были в ходу как минимум семьдесят с лишним лет назад. Борька пил и молчал. Когда Макс закончил, то тихо произнес:

— Да, брат… Если бы я не знал тебя почти тридцать лет, то ни за что бы не поверил. Бред, самый натуральный… Это даже не научная фантастика, а какая-то небывальщина. Но я знаю — ты не способен выдумывать, у тебя, уж извини, писательского таланта почти нет. Красиво и складно врать ты не умеешь…

Макс кивнул — что правда, то правда, придумывать ему всегда было трудно. Даже в школе на уроках литературы он предпочитал не писать самому сочинение, а брать готовые тексты из пособий. Вот Борька — тот умел красиво врать, да так виртуозно, что никто не мог понять, где кончается выдумка и начинается правда. Или наоборот. А у него никогда не получалось, да и не любил он, если честно, врать…

— Что скажешь? — поднял Макс глаза на Борьку. — Веришь?

— Трудно сказать, — честно признался друг. — Зная тебя, не верить не могу, но и принять твой рассказ за правду… Не укладывается у меня в голове то, что с тобой такое случилось, слишком уж все нереально. Я, конечно, люблю фантастику, читал много, но чтобы так… К тому же, как я понимаю, никаких доказательств у тебя нет. Даже часы, говоришь, утопил…

— Верно, — кивнул Макс, — доказательств нет, свидетелей тоже, и часы я утопил. Ладно, проехали, считай, что я все выдумал. Накатило что-то, вот и понесло. Как Остапа Бендера…

— Не обижайся, старик, — примирительно произнес Борька, — я к тебе всегда хорошо относился, сам знаешь. Поэтому давай считать, что это план твоего будущего романа. Почему бы нет? Сам подумай: ты мне только что изложил, по сути, готовый сюжет. Отличный, оригинальный, крепкий, да и образы у тебя яркие, запоминающиеся. И любовь присутствует, что тоже важно. Опять же — память о предках. Давай пиши, а я, со своей стороны, помогу с изданием. Сведу с нужными людьми, уговорю посмотреть рукопись. Главное, подготовь текст, а дальше я сам все устрою. Но пиши так, как только что мне рассказал, со всеми деталями и подробностями. Чтоб реалистично и за душу брало… И тогда все будет хорошо.

«В самом деле, а почему нет? — подумал, прихлебывая пиво, Макс. — У меня самого была же идея. Держать все это в себе не под силу, а рассказать никому нельзя. Кроме Борьки, конечно…»

А тут получается отличный выход — художественное произведение. Написал, выдумал, сочинил, и никаких к тебе претензий — мало ли что в голову писателю придет? Творчество…

Макс задумчиво посмотрел на Борьку и кивнул — пожалуй, можно попробовать. Он обязательно напишет об Эльзе, Генрихе, Инге, майоре Хопмане, обо всех, кого знал и даже любил. Об этом недавнем и одновременно таком далеком прошлом. Он ведь разговаривал с этими людьми, знал их. Пусть и недолго, и в чужом времени… Но история — она единая для всех. Пусть тогда и будет общей. Хоть в романе.

Content

Игорь Градов
«Хороший немец — мертвый немец». Чужая война

Часть первая Часы немецкого лейтенанта

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая Чужое время

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог