ТАЙНЫ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

От составителя

Андрей КОЛПАКОВ

Лейтмотивом этого тома стали сокровища и клады — найденные и ненайденные. Причем зачастую речь идет не о кладах как таковых, а о богатствах иного рода — впечатлениях от дальних вояжей и приключений, главном богатстве путешественников всех времен. Впервые, пожалуй, мы попытались собрать в этой книге рассказы о восстановленных маршрутах древних и средневековых странствий, какими их увидели наши современники, прошедшие по следам мореходов и «сухопутных» путешественников. Такие экспедиции отправляются в путь и сейчас и выгодно отличаются от обычных, поднадоевших туристских маршрутов, поскольку позволяют прикоснуться к не познанному во многом миру наших предков.

Ну, а клады как таковые — их тоже много в этой книге, причем не только на далеком пиратском острове Кокос и в жаркой Южной Африке, но в озерах нашей матушки-Европы и в земле Рязанской области…

Можно обрадовать нашего читателя: разговор о кладах и сокровищах мы только начинаем.

Впереди нас ждет еще много увлекательных сюжетов, связанных с поисками затонувших кораблей и загадками океана, с пиратскими деяниями, пропавшими экспедициями и кораблями-призраками. Серия «Тайны тысячелетий» продолжается!

Часть первая

Затерянные в морях и веках

Андрей Колпаков

Погибший флот Хубилайхана

«Божественный ветер», по-японски — «камикадзе», отогнал прочь монгольский флот, пытавшийся вторгнуться в пределы Японии в 1281 году. Это был уже второй шторм, окончательно разрушивший завоевательские планы Хубилайхана, великого монгольского правителя XIII века, внука знаменитого Чингисхана. Так родилась легенда о камикадзе.

Катастрофа произошла у Такасимы, маленького островка, лежащего чуть в стороне от Кюсю, в западной части Японии. Там, с опытной командой водолазов, ученых и инженеров Торао Мозаи, японский подводник, провел целых три лета, исследуя затонувшие остатки монгольского флота. Было сделано большое количество находок и разработана новая техника обнаружения предметов, погребенных на океанском дне.

…В 1268 году, завоевав Северный Китай и Корею, Хубилайхан потребовал подчинения и от Японии. Японцы пренебрегли его волей, и хан начал готовиться к захвату островной твердыни. Наконец, в ноябре 1274 года флот из девятисот кораблей, несших сорок тысяч войска монголов, китайцев и корейцев, подошел к бухте Хаката на острове Кюсю.

После успешного дневного сражения захватчики отошли на ночь на свои суда. Но в тот вечер шторм грозил сорвать их с якоря, и кормчие были вынуждены выйти в море. Шторм, в конце концов, разметал флот, двести кораблей затонули — в живых осталось всего тридцать тысяч пятьсот человек.

Но, несмотря на понесенные потери, Хубилайхан готовился ко второму вторжению в Японию. И к весне 1281 года в портах Китая и Кореи собралась бесчисленная армада.

Однако японцы тоже не сидели сложа руки. За семь лет они успели обнести бухту Хаката стеной — то было огромное сооружение около двух с половиной метров высотой и порядка двадцати километров длиной.

К исходу июля объединенные силы монголов и союзников атаковали Такасиму и приготовились вторгнуться на главный остров — Кюсю. А японский император и его сановники в это время молили богов о помощи обороняющейся армии. И как бы в ответ на их молитвы на территорию Такасимы в августе налетел «божественный ветер», разрушивший все, что только возможно…

Потери монголов оценивают по-разному, но большинство историков полагают, что они составили четыре тысячи кораблей. Потери же в живой силе, вероятно, превысили сто тысяч человек, включая воинов, утонувших в море и убитых на Такасиме. С тех пор монголы никогда больше всерьез не угрожали Японии…

В течение семи веков остатки монгольского флота лежали нетронутыми на морском дне рядом с Такасимой. И лишь изредка японские рыбаки то тут, то там вылавливали сетями глиняные кувшины, каменные чаши и осколки фарфора, но систематические исследования в районе кораблекрушения никогда не предпринимались.

В 1980 году Торао Мозаи получил от японского министерства образования субсидию на три года для совершенствования техники, применяемой в подводной археологии. Вспомнив о монгольском флоте, он с коллегами выбрал воды, омывающие Такасиму, как идеальный полигон для проверки новых приборов. Одна из самых больших проблем в подводной археологии — обнаружение предметов, находящихся под донными отложениями.

До недавнего времени неметаллические объекты под несколькими футами песка или наносов не обнаруживались даже наиболее чувствительными детекторами. И археологи могли найти интересующие их объекты, только перекапывая обширные участки морского дна.

Место кружения монгольской армады долго оставалось недоступным для подводных археологов.

Известно, что геологи для поисков полезных ископаемых в море используют специальный прибор — профиломер твердого дна, или сонарный зонд, который излучает звуковые волны, отмечающие скальные формирования и осадочные породы, что залегают ниже поверхности дна океана.

Токийская фирма «Кокусай Когио компани», специализирующаяся на подводных геологических изысканиях, любезно представила исследователям свою модель сонарного зонда, и команда инженеров прихватила его на Такасиму для испытаний.

«Предварительные результаты были многообещающими, — вспоминает Торао Мозаи. — С пластомером, установленным на шлюпке, мы вдоль и поперек избороздили море, где когда-то рыбаки находили предметы древнекитайской и монгольской культуры. Когда пластомер сканировал участок на глубине тридцати метров под уровнем океанского дна, вмонтированный в прибор самописец отображал нижний горизонт скалы, вырисовывая маленькими черточками то ли обломки скал, то ли колонии морских раковин. Хотя пластомер действительно выявлял среди крупных скальных массивов и мелкие объекты, он не позволял определить характер этих объектов. Это ясно надо было моделировать для нужд подводной археологии».

Вскоре была изготовлена экспериментальная модель нужного прибора. Твердые предметы, из камня, металлов или фарфора, высвечиваются на экране встроенного в прибор зонда розовым цветом. Более мягкие, например… из дерева — оранжевым. А сыпучие вещества, ил и песок — желтым или светло-зеленым. В конце шкалы мягкости фиксируется вода, она обозначается своим естественным цветом — голубым.

Летом исследователи вернулись на Такасиму с цветовым зондом и командой добровольцев, состоящей из тридцати водолазов, ученых и техников. Поиски монгольского флота начались.

«Пока я с коллегами-инженерами экспериментировал с цветовым зондом, — вспоминает Торао Мозаи, — наши водолазы почти сразу наткнулись на затонувшие предметы. С помощью ручных инструментов и воздушных насосов они очищали океанское дно в окрестностях Такасимы и мало-помалу извлекали на поверхность различные предметы китайской и корейской утвари XIII века, а также старинное оружие…»

И эти находки были поистине замечательны. Менее чем за две недели команда водолазов обнаружила металлические наконечники копий, железные и медные гвозди, каменные якоря, тяжелые каменные шары, кирпичи необычной формы, куски железа и многочисленные фарфоровые и глиняные изделия: горшки, вазы, чашки и блюда.

«Цветовой зонд все еще проходил испытания, поэтому во время поисков мы больше полагались на наших водолазов, — продолжает вспоминать Мозаи. — Самая распространенная находка — увесистые каменные чаши — особенно заинтересовала меня. Каждая из этих посудин имела на краю характерную выемку, через которую, очевидно, высыпалось ее содержимое.

Я предположил, что чаши могли использоваться для смешивания пороха, поскольку в иных исторических источниках имеются упоминания о том, что для этого как раз служили каменные сосуды».

Среди наиболее интересных находок были и кирпичи. Они выглядели чуть тоньше современных, и некоторые историки считают, что монголы использовали их для постройки маленьких корабельных кузниц, чтобы изготавливать лошадиные подковы и чинить оружие. Другие ученые придерживаются мнения, что кирпичи были привезены китайскими войсками для постройки, после высадки на берег, храмов, где воины молили богов даровать им победы. Но в 1281 году у китайцев не было времени на возведение храмов — и кирпичи пошли на дно вместе с завоевателями.

Хотя внешние воды Такасимы преподнесли множество находок, поднять удалось только малую их часть. Средства были ограничены, и представлялось бессмысленным извлекать предметы, которые, оказавшись на воздухе, могли попросту превратиться в прах.

Так что поднимали только каменные и керамические изделия. А деревянные и железные так и остались лежать на морском дне под толстым слоем песка, веками оберегавшего их от разрушительного воздействия воды и воздуха, — до лучших времен.

Однако археологи обследовали далеко не все глубины у побережья Такасимы. И многое до сих пор так и не удалось выяснить — например, где покоятся остатки монгольского флота, затонувшего в 1281 году, а также двести с лишним кораблей армады Хубилайхана, подошедшей к берегам Японии в 1274 году. Кроме того, необходимо обследовать воды, омывающие три островка, лежащие между Кюсю и Кореей, — Цусиму, Ики и Хирадожджиму. Тем более что они упоминаются в хрониках, относящихся к одному или обоим вторжениям…

Цветовой зонд оказался многообещающим прибором. И поиск флота Хубилайхана с его помощью — только начало.

Э. Лайон

Хлопоты с сокровищами

перевод с английского А. Колпаков

Из маленьких спасательных шлюпок, стоящих на якоре в том месте, где большая отмель переходит в кобальтово-синие глубины Флоридского пролива, земли не было видно. Далеко на северо-западе, у самой оконечности континента, лежат Драй-Тортугас. За горизонтом на северо-востоке были зеленые островки Маркесас-Кис, а еще дальше в семидесяти милях — материковая часть Флориды. На север и на юг от испанского города Сан-Аугустин протянулось восточное побережье Северной Америки, почти не заселенное европейцами, поскольку дело происходило 6 июля 1626 года от Рождества Христова.

Франсиско Нуньес Мелиан, испанский капитан, стоял у поручней корабля «Канделариа» со священником и королевским аудитором[1] Хуаном де Чавесом. Все внимание людей со шлюпок было обращено на ныряльщика Хуана Баньона, выбравшегося из поднятого на поверхность водолазного колокола. Его голова и блестящие черные плечи показались из воды, и он глубоко вздохнул.

— Он… найден! — хрипло закричал Хуан. — Он найден!

С трудом удерживаясь на плаву, ныряльщик сжимал тяжелый металлический брусок. Возбужденные, горящие нетерпением люди перегнулись через фальшборт и подняли Баньона и его находку наверх. Один из матросов ногтем похожего на обрубок пальца поскреб почерневшую поверхность бруска. Солнечный свет блеснул на серебре.

Усталый ныряльщик отстранил протянутую ему бутылку вина. Хуан Баньон стоял на палубе гордо выпрямившись.

«Сеньор! — закричал он капитану Франсиско Мелиану. — Обещание! Моя свобода… Я требую свободы!»

Капитан спасательного корабля коснулся перевязи своей шпаги и спокойно сказал: «Баньон, я дал слово, что первый, кто найдет галеоны, будет вознагражден. Если он был рабом, то получит свободу. Клянусь честью кастильского кабальеро, ты будешь свободен». Он повысил голос: «А теперь мы все выпьем вина. Потом — все ныряльщики в воду! У нас много работы».

Один из потерянных в 1622 году галеонов был найден, другие должны быть недалеко, поскольку затонули в пределах видимости друг от друга. Мелиан обнаружил подводную могилу «Санта-Маргариты».

Прошло 345 лет, и было уже 13 июля 1971 года. Хотя на севере поднялась новая цивилизация, воды к западу от Маркесас-Кис выглядели так же, как в 1616 году. Чайки и фрегаты все так же летали над большой отмелью, морские черепахи плавали в глубинах проливов. Только дым какого-то танкера, скрытого за горизонтом, говорил о прошедших веках — лишь это да разительное различие в спасательных шлюпках, стоящих около места, где когда-то работал Мелиан.

Четыре якоря удерживали рабочий катер «Виргелона» в расширяющемся круге серой мути, поднятой его гребными винтами во время раскопок сокровищ. В миле дальше элегантное голубое прогулочное судно «Холлиз Фолли» бороздило стеклянную гладь воды, буксируя магнетометр в поисках достойных для исследователей целей.

Мелвин А. Фишер — высокий мужчина средних лет, бронзовый от загара, стоял среди разбросанных на корме «Виргалоны» вещей и наблюдал за поднимающимся на поверхность водолазом. Пять лет Фишер разыскивал погибшие в 1622 году суда; эту территорию он обследовал в течение года. Наконец, две недели назад — первого июня — Фишер нырнул и обнаружил первые признаки затонувшего испанского судна — несколько глиняных черепков и единственную свинцовую мушкетную пулю.

Ранним утром этого же дня его нашли кольцо и засыпанное песком веретено большого старинного якоря. Позже обнаружилась одна почерневшая испанская серебряная монета. Дон Кинкейл, стройный, чернобородый мужчина, спустившийся, чтобы сфотографировать старый якорь, появился на поверхности, вынул изо рта мундштук акваланга и схватился за трап одной рукой. В другой были зажаты сверкающие золотом звенья цепи.

Мел, его жена, Долорес, и остальные люди столпились вокруг Кинкейда, который разложил на палубе три куска изящной золотой цепи — всего около восьми футов.

— Дон, — сказал Мел Фишер, — ты заработал премию!

Они сразу же дали радиограмму Бобу Холлоуэю на борт «Холлиз Фолли». Из опасения возможного подслушивания была придумана причина для неурочного приглашения его на завтрак.

Восторг царил на борту «Виргалоны». Эти тяжелые золотые звенья означали, что найдено богатое погибшее судно, определенно, один из затонувших в 1622 году галеонов. «Санта-Маргарита»? Легендарная «Нуэстра Сеньора де Аточа»? В любом случае, это был признак богатства, которое лежало в песке на дне.

Золотая цепь Дона Кинкейда положила начало дразнящему ряду открытий, реальная ценность которых все еще оставалась неизвестной. Здраво рассудив, что «сокровище стоит именно столько, сколько кто-либо согласен за него заплатить», Мел Фишер уже оценил находки своей команды в шесть миллионов долларов.

Интересно: если бы в тот судьбоносный день ликующие охотники за сокровищами знали, чего будут им стоить их находки — пять лет подводных раскопок вдали от дома, огромные расходы, судебный процесс и, вдобавок ко всем их страданиям — пять погубленных человеческих жизней — бросили бы они свои поиски?

Лихорадка охоты за сокровищами потрясла Флориду после успеха Кипа Вагнера и Мела Фишера при спасении груза нескольких испанских судов, погибших в 1715 году. Фишер, родившийся на Среднем Западе и получивший техническое образование, долгие годы жил в Калифорнии, где заведовал водолазной школой и магазином водолазных принадлежностей. Тем не менее Мел Фишер не был обычным бизнесменом. За его флегматичной внешностью скрывался кипучий энтузиазм прирожденного романтика. Он мог пойти ва-банк и был настойчив в осуществлении своей мечты.

В 50-х годах Фишер принял участие в экспедиции охотников за сокровищами в Центральную Америку и на Карибские острова. Одним из его партнеров был Фэй Филл, инженер-электронщик, разработавший чувствительный магнетометр для обнаружения затонувших судов по находящемуся на них металлу. Вместе с ними были Демосфер «Мо» Молинар, механик из Панамы, который стал прекрасным водолазом и опытным яхтенным капитаном, жена Мела, Долорес, и четверо их детей, также принимавших активное участие в работе.

В 1963 году Мел Фишер фактически поставил на кон весь свой капитал. Он все распродал и привез свою семью и команду на восток, чтобы нырять с Кипом Вагнером, задолго до того, как они подписали какой-либо контракт. Компаньоны, теперь называвшиеся «Трежер Сэлворз Инкорпорейтед» (Корпорация спасателей сокровищ), договорились работать без оплаты в течение года, или до тех пор, пока сокровища не будут найдены.

Год был почти на исходе, когда настойчивость Мела была вознаграждена. Глубокий подвижный песок был самой большой проблемой спасателей; Мел придумал приспособление, названное им «почтовый ящик», представлявшее собой трубчатый дефлектор[2], направлявший поток воды от винтов стоящего на якоре судна прямо вниз. В конце мая 1964 года «почтовый ящик», очистив морское дно у Форт Пирс, открыл потрясающее зрелище.

— Если вы однажды увидели океанское дно, усеянное золотыми монетами, то никогда не забудете этого, — сказал Мел. — Спасатели нашли целую кучу золота. За одну неделю они собрали 2500 дублонов, стоящих целое состояние.

К 1966 году стало ясно, что суда, затонувшие в 1715 году, приносят все меньший урожай сокровищ. Мел направился к островам Флорида-Кис, где остальные уже долгое время вели поиски затонувших испанских галеонов. Искателей сокровищ навели на эту территорию исследования в испанских архивах. В Севилье были получены карты и документы о кораблекрушениях 1733 года, а также сведения о гибели восьми судов, включая несколько несметно богатых галеонов, во время урагана в 1622 году.

История двух галеонов, «Нуэстра Сеньора де Аточа» и «Санта-Маргарита», сразу обросла легендами и стала известна всей Флориде. Когда спасатели узнали, что суда погибли около «островов Матекумбе», то сосредоточили свои усилия в районе островов, в настоящее время называющихся Верхний и Нижний Матекумбе.

Мел Фишер был просто одержим охотой за галеонами 1622 года. Он даже соорудил из чего попало подобие древнего автожира[3] — предшественника вертолета — для буксировки авиационного магнетометра, но аппарат развалился на куски, даже не поднявшись в воздух. После утомительных бесплодных поисков у центральных островков Мел вернулся к северным отмелям. Но ни он, ни кто-либо из команды не нашли следов кораблей 1622 года. Их местонахождение оставалось тайной, скрытой веками.

Было холодное севильское утро февраля 1970 года. Туман, поднимавшийся с Гвадалквивира, задерживался в узких улицах города и клубился вокруг Вест-Индского архива. Докторант-историк, я приехал в Андалузию для изучения испанской Флориды и деяний ее завоевателя, Педро Менендеса де Авилеса, и работал с колониальными отчетами.

В читальном зале архива, изучая каталог кубинских отчетов, я наткнулся на запись: «1622 — Отчет Франсиско Нуньеса Мелиана… о сокровищах, спасенных с галеона „Маргарита“… у островов Матекумбе…»

Мой старинный друг Мел Фишер говорил мне о своем интересе к кораблекрушениям 1622 года. Я заказал этот документ, и портеро принес на мой стол пакет выцветших бумаг. Я начал торопливо листать страницы. Мое сердце забилось быстрее. Это был подробный отчет спасателей XVII века!

Почти в самом низу кипы лежал сильно попорченный насекомыми листок. Я с трудом разобрал, что Мелиан отыскал судно около «Кайос дель Маркес» — то есть Маркесас-Кис. Внимательно перечитав документы, я нашел подтверждение этому и на других страницах.

Во многих упоминаниях о погибших судах говорилось, что они затонули около «островов Матекумбе». Все, казалось бы, вставало на свои места, но все-таки оставался один непонятный момент, в котором следовало разобраться.

Я изучил много старых карт Флорида-Кис, начиная с XVI века. Выяснилось, что в двадцатых годах XVII века словом «Матекумбе» обозначали Флорида-Кис, за исключением дальних островов Драй-Тортугас. «Кайос дель Маркес», упомянутые Мелианом — это островки, известные сегодня как Маркесас-Кис. Получалось, что галеоны лежат в сотне миль от места, где их искали спасатели.

Я сразу написал Мелу о своей находке и о том, что погибшие в 1622 году суда наверняка находятся между Ки-Уэст и Драй-Тортугас, а также о том, что «Аточа» и «Санта-Маргарита» лежат где-то поблизости от Маркесаса.

Естественно, Мел немедленно отправился к Ки-Уэст, собираясь начать новые поиски около Маркесас. Тогда он не мог знать, как глупо было бросать вызов судьбе.

Прежде чем покинуть Севилью, я заказал микрофильм необходимых документов и попросил испанскую исследовательницу, Анхель Флорес де Родригес, переслать мне материалы о погибших кораблях, которые она отыщет впоследствии.

Тысячи страниц документов, найденных после этого, рассказали увлекательную историю. Я изучил письма официальных лиц в Европе и Вест-Индии о кораблекрушениях 1622 года; декларации судового груза погибших судов; списки их пассажиров, судовые роли[4] и отчеты спасательных экспедиций. Пропитанные духом истории, они переносили нас в то драматическое время величайших испытаний для испанской империи.

1622 год был критическим для Испании. Молодой король Филипп IV унаследовал обширную, но уже начавшую трещать по всем швам империю. Поддержка Испанией католических германских государств ввергла ее в последний и самый кровопролитный из религиозных конфликтов — Тридцатилетнюю войну.

В 1622 году война для Испании проходила удачно, но требовала очень больших расходов. И когда закончилось двенадцатилетнее перемирие с Голландией, орда вражеских кораблей устремилась в Кастильскую Вест-Индию.

Несмотря на то, что испанские притязания в Северной Америке оспаривали англичане, французы и голландцы, ее богатые колонии в Центральной и Южной Америке все еще оставались в неприкосновенности. Единственным связующим звеном между Испанией и Вест-Индией были ее морские коммуникации, по которым драгоценные флоты несли купеческие товары и королевские доходы, оружие и солдат, а также пассажиров.

Филипп IV заставил своих купцов платить за защиту их судов, введя налог на торговлю с Вест-Индией. В 1622 году Испания построила на эти деньги восемь мощных военных галеонов и укомплектовала их двумя тысячами солдат и матросов. Эта охранная флотилия конвоировала купцов и провела флагманов торгового флота, «Капитану» и «Алмиранту», к южноамериканским судам, идущим из Портобело и Картахены с сокровищами Нового Света.

Охранная флотилия ушла в Вест-Индию в конце апреля, потеряв два галеона еще до того, как берега Испании скрылись из виду. В состав конвоя входили «Санта-Маргарита», прекрасный новый галеон, купленный специально для этого похода, и выполняющая такие же функции, как «Алмиранта», «Нуэстра Сеньора де Аточа», корабль, недавно построенный в Гаване для короля. «Аточа», шестисоттонный галеон, получил свое название в честь одной из известных мадридских часовен, посвященных Богородице.

Уходящий в плавание флот нес вино, ткани, металлические изделия, книги и папские индульгенции, дарующие райское будущее тому, кто приобретет их. Он нес также полмиллиона фунтов ртути, монопольного металла короны, используемого для извлечения серебра и золота из богатых руд Потоси.

Командующий флотом, Лопе Диас де Армендарис, маркиз Кадерейта, благополучно довел свой корабль до Панамского перешейка. Там, на большой ярмарке в Портобело, европейские товары были обменены на серебро Верхнего Перу. Запарившиеся грузчики заполняли трюмы отправляющихся домой судов, в то время как их хозяева записывали вещи и слитки в свои грузовые манифесты.

В Портобело маркиз узнал, что у берегов Венесуэлы недавно видели тридцать шесть голландских кораблей, и предусмотрительно добавил к своей эскадре еще один галеон, «Нуэстра Сеньора де Росарио». 27 июля флотилия достигла Картахены, где на суда было погружено золото из копей Нуэва Гранады и тонны королевского табака. Огромное количество серебра в слитках и монетах было предназначено для передачи его хозяевам в Севилье. Затем флотилия ушла в Гавану, свой последний порт назначения в Вест-Индии.

Напряженность возросла, когда суда вынужденно дрейфовали в дни внезапно наступившего полного штиля. 22 августа, когда было еще далеко до сезона наводящих ужас ураганов, они вошли в гавань Гаваны. Новый испанский флот, курсировавший между Веракрусом и Испанией, уже ушел.

Моряки на борту «Аточи» проклинали удушающую жару: перетаскивая из трюма пятьсот тюков табака, чтобы загрузить туда сотни медных слитков. На «Аточе» было пятнадцать тонн кубинской меди, отправляемой в Малагу для отливки бронзовых пушек, которые должны будут защищать империю. Наконец, табак был сложен вместе с грузом гондурасского индиго. Капитан галеона Яков де Вредер также занес в грузовой манифест большое количество золота, серебра и серебряных изделий. Но теперь стало ясно, что суда не смогут уйти 28 августа, как надеялся маркиз Кадерейта.

Капитаны решили сняться с якоря с наступлением новолуния. В то время моряки верили, что благоприятные погодные условия в период новолуния будут держаться по крайней мере несколько дней. (В последнее время наука доказала, что их вера была до некоторой степени обоснована.) Таким образом, если 5 сентября, в день полнолуния, погода будет хорошей, она должна оставаться такой достаточно долго и дать возможность флотилии благополучно достигнуть пользующегося дурной славой побережья Флориды. Однако испанцы не могли знать, что в этот самый момент небольшой, но усиливающийся шторм, двигавшийся с северо-востока, достиг Кубы.

Воскресное утро 4 сентября 1622 года наступило, как отметил маркиз, «с безоблачным и ясным небом и приятным ветром». Двадцать восемь судов с наполненными парусами, развевающимися флагами и вымпелами торжественно прошли мимо Кастильо-дель-Морро в открытое море. Каждое судно было Кастилией в миниатюре, носителем культуры, богатства и мощи Испании.

«Аточа» представляла собой плавающую крепость, несущую двадцать бронзовых, пушек, шестьдесят мушкетов и большие запасы пороха и ядер. Помимо команды, на борту находились восемьдесят два солдата под командованием капитана Бартоломе де Нодаля, известного путешественника. Сама команда состояла из 133 человек, включая восемнадцать канониров. Из своей каюты в ахтер-кастеле[5] вице-адмирал флота Педро Паскиер де Эспарса, руководил действиями вверенного ему соединения кораблей.

Все свободное место на «Аточе» было забито сокровищами Вест-Индии. Сундуки и ящики, наполненные золотыми и серебряными слитками и восьмиреаловыми серебряными монетами, были результатом многочисленных коммерческих операций; одна партия груза содержала 133 серебряных слитка, часть серебра короны, добытого и выплавленного в Потоси напряженным трудом тысяч жителей колонии.

В трюмах также находилось двадцать тысяч песо для наследников Христофора Колумба, кругленькая сумма, вырученная от продажи папских индульгенций и деньги королевской казны, полученные за проданных в Картахене черных невольников. Вместе с медью, индиго и табаком «Аточа» несла огромные сокровища — девятьсот один серебряный слиток, сто шестьдесят один золотой слиток или диск и около 255 тысяч серебряных монет.

В маленьких каютах на корме разместились сорок восемь пассажиров — социальный срез общества Кастилии и Вест-Индии. Сановный королевский посланник в Перу, отец Педро де ла Мадрис, делил свое жилище с тремя другими августинскими братьями. В Портобело на борт поднялись дон Диего де Гезман, коррехидор[6] Куско, и богатые перуанские торговцы Лоренсо де Арриола и Михель де Мунибе, а также секретарь перуанского апелляционного суда Мартин де Сальгадо с женой и тремя слугами.

Хотя «Санта-Маргарита» несла в два раза меньше драгоценных слитков, чем «Аточа», пассажирам на ней было так же тесно, не исключая и губернатора испанской Венесуэлы, дона Франсиско де ла Хоса. На каждом судне были пассажиры, не упомянутые поименно в корабельных списках — рабы и слуги — так называемые «лица, не имеющие значения».

Главный лоцман направил флотилию в Флоридский пролив, пытаясь попасть в наиболее мощный поток Гольфстрима около Флориды-Кис. Но усиливающийся ветер шторма, переросший затем в ураган, уже приближался к проливу. К утру понедельника 5 сентября сильный северо-восточный ветер поднял волнение.

Вскоре обстановка еще более ухудшилась, и каждое судно стало изолированным, сражающимся мирком. Для людей на них единственной реальностью стали свистящий ветер и вздымающиеся волны, — это и еще безнадежная борьба с морской болезнью и страхом смерти. Когда ветер сорвал паруса, сломал мачты и разбил рули, суда превратились в неуправляемые куски дерева. Последующие события были описаны в английском отчете того времени: «Как волны накатываются одна за другой, так одна беда следовала за другой: сначала ветер повернул на зюйд… затем они начали опасаться, что их занесет в какое-нибудь устье реки или бухту флоридского побережья… а потом не осталось никакого выбора — только разбиться на отмелях или погибнуть на берегу».

Сильным потоком ветра было захвачено восемь несчастных судов, включая «Росарио», «Аточу» и «Санта-Маргариту». Их быстро понесло на север, в сторону ужасных рифов.

Гутиерре де Эспиноса, капитан «Санта-Маргариты», стоял на кренящемся полу своей каюты и готовился к крушению. Только что он приказал своему адъютанту спрятать часть груза — несколько золотых и серебряных слитков, столовое серебро и котелок с шоколадом — в его личный сундук. Затем Эспиноса крепко обвязал этот сундук веревкой, так, чтобы он мог держаться на плаву. Остальных людей на борту в этот момент мало заботили материальные ценности: встав на колени вокруг священников, они начали молиться.

После наступления темноты «Санта-Маргарита» потеряла свой фок[7]. Огромные волны, перекатывавшиеся через ее корпус, снесли грот-мачту и штурвал. Ее сносило к северу.

На рассвете 6 сентября, во вторник, лоцман сделал в судовом журнале запись об уменьшении глубины; несчастье было близко. Несколько отважных матросов пытались поставить еще один фок и, лавируя, уйти от опасности, но его снова унесло.

Когда судно проносило между флоридскими рифами, попытались отдать якоря, но они не забирали грунт. Внезапно галеон налетел на мель и засел на ней.

Когда совсем рассвело, командир находящейся на корабле пехоты, капитан Бернадино де Луго подошел к фальшборту «Санта-Маргариты». Затем, как сообщает командующий флотом в соответствии с рапортом де Луго, «в семь часов утра капитан увидел в одной лиге к востоку от своего галеона другой галеон под названием „Нуэстра Сеньора де Аточа“, на котором осталась только бизань-мачта. Пока он следил за ним, галеон затонул». Затем его собственный корабль начал погружаться. Спрыгнув за борт, де Луго ухватился за деревянный брус и поплыл. Еще шестьдесят семь человек нашли спасение на обломках «Санта-Маргариты». По словам английского отчета, «…многие пассажиры после исчезновения корабля не могли спастись, море не дало им такой возможности».

Сто двадцать семь человек утонули.

Когда день разгорелся, ветер утих и высоко стоящее солнце осветило печальную картину: волнующееся море, мешанину из разбитых ящиков и сундуков.

По счастливой случайности в тот полдень рядом проходило судно с Ямайки. Уцелевшие люди были подняты на порт, где встретили пятерых спасшихся с «Аточи» — двоих юнг — Хуана Муньоса и Франсиско Нуньеса, матроса Андреса Лоренцо и двух рабов. Они рассказали, как «Аточа» налетела на риф и быстро затонула. Остальные двести шестьдесят человек, находившиеся на ней, погибли.

Несколькими днями позже капитан маленького судна «Санта-Каталина» Бартоломе Лопес видел место крушения; он заметил корпус «Аточи» с обломком бизань-мачты, выступающим из воды. Его матросы выловили сундук, плавающий рядом, взломали его и разделили серебро и золото, найденное внутри. Это был сундук Гутьерре де Эспиносы, утонувшего капитана «Санта-Маргариты».

Спасшиеся с «Росарио» вступили на землю Драй-Тортугас неподалеку от корпуса их севшего на мель галеона, они с трудом верили в том, что им удалось избежать смерти. Места кораблекрушений протянулись на восток больше чем на сорок миль: сначала небольшой португальский работорговец, затем посыльное судно флота, затем «Санта-Маргарита» и «Аточа». Немного дальше погиб маленький кубинский сторожевик, и где-то невдалеке от берега бесследно затонули еще два небольших «купца».

В общей сложности во время шторма погибло пятьсот пятьдесят человек и затонул груз стоимостью более полутора миллионов дукатов — по современным ценам приблизительно двести пятьдесят миллионов долларов.

Продолжение этой драмы — поиск до сих пор невиданных масштабов — началось для Мела Фишера 1 июня 1970 года, когда он организовал новую охоту за «Аточей» и «Санта-Маргаритой». Мел должен был обыскать огромную территорию длиной двадцать пять миль и в несколько миль шириной к западу от Маркесас, от внешних рифов до большой отмели.

В Ки-Уэст находился человек, идеально подходивший для работы такого рода. Это был Боб Холлоуэй, тощий, загорелый искатель приключений из Индианы, владелец прекрасного прогулочного судна «Холлиз Фолли». Как и Фишер, он был страстным охотником за сокровищами.

Мел заключил с Холлоуэем контракт на поиски галеонов дальше к западу, около Ребекка Шоул. Администрация штата Флорида наблюдала за спасателями, финансируя поисковые контракты и поддерживая агентов, помогавших охранять места кораблекрушений, контролировавших спасение груза и взявших на себя заботу о найденных сокровищах. В качестве компенсации штат получал двадцать пять процентов находок, удерживаемых по праву наследования народом Флориды.

Мел установил постоянную наблюдательную вышку на корпусе севшего на мель грузового судна. Оттуда кто-нибудь постоянно следил теодолитом за «Холлиз Фолли». С борта поисковой шлюпки сестра Марджори Харгревз и Кей Финли ставили маркировочные буи в тех местах, где магнетометр отмечал контакт с лежавшим под водой металлом. Тогда должна была подходить «Виргалона» и спускать водолазов для проверки.

Магнетометр давал сотни сигналов, и пройденный курс заносился на карту, месяц за месяцем. Холлоуэй прошел тысячи миль и заменил два двигателя. Мел передвигал вышку с теодолитом по мере того, как осматривался один квадрат за другим. Эти воды в свое время послужили полигоном для бомбометания, водолазы нашли обросшие ракушками учебные бомбы и даже затонувший военный самолет времен второй мировой войны — но ни одного затонувшего испанского судна.

В сентябре 1970 года из Севильи пришел пакет документов с копией рапорта де Луго о гибели «Аточи», в котором было сказано, что это произошло «к востоку от последнего из островов Матекумбе». Мел немедленно перенес свои действия к востоку от Маркесас, где происходили поиски зимой. Когда я получил микрофильм документов, то обнаружил ошибку, сделанную при расшифровке древней рукописи. Де Луго написал, что погибшие суда лежат к весту, то есть к западу, от острова. Теперь Мел вернулся на запад, в район, расположенный в десяти милях от Маркесас.

1 июня 1971 года на «Холлиз Фолли» приняли сильный сигнал магнетометра. В этом месте под названием Квиксэндс Мел и его люди нашли мушкетное ядро, серебряную монету, якорь галеона и три куска золотой цепи. Поскольку они были найдены на глубине от 20 до 25 футов, решили, что это должна быть «Санта-Маргарита», затонувшая на такой глубине. Вскоре вокруг якоря водолазы с «Виргалоны» нашли много восьмиреаловых монет, несколько мушкетов с фитильными замками, три сабли и золотую монету, отчеканенную в Севилье.

Когда винты «Виргалоны» остановились, водолазы Рик Вогэн и Скотт Бэррон обследовали стенки углубления. Внезапно в песке ярко блеснуло золото. Один из водолазов выскочил на поверхность со слитком в руке и криком: «Золото! Золото!» Его товарищ скоро поднялся с еще одним слитком.

Небольшие слитки, около шести дюймов длиной, имели нечеткие круглые клейма, но были без номеров. Мел спросил меня: «Джин, как ты думаешь, с какого они судна?»

Его вопрос заставил меня задуматься. Мы только что получили микрофильм с грузовыми манифестами, две тысячи страниц, исписанных почерком, с трудом поддающимся дешифровке. Я изучил их и в самом конце обнаружил список золотых изделий; на каждое был указан вес и клеймо пробы в картах.

Однако наши ненумерованные золотые слитки не значились ни в одном манифесте; мы пришли к выводу, что это была контрабанда. Свыше четверти грузов большинства галеонов в то время составляли нелегально перевозимые вещи. Тем не менее, я отметил, что серебряный слиток был внесен в список с указанием его номера, веса и пробы серебра. Мне в голову пришла идея: мы могли бы идентифицировать погибший испанский корабль по нумерованным предметам из его грузового манифеста.

Зима 1971–1972 года принесла суровую ветреную погоду и финансовые затруднения для Мела Фишера. Тогда он привел свой «Золотой дублон», копию галеона, превращенную им в плавучий музей сокровищ, в Ки-Уэст. Для финансирования своих операций Мел искал инвесторов, готовых купить имущество компании или предоставить капитал под проценты с найденных сокровищ. Кое-какие ежедневные расходы покрывались за счет поступлений от посетителей музея.

Весной 1972 года начался новый водолазный сезон, энтузиазм снова возрос. Но, за исключением нескольких монет, мушкетов и других незначительных предметов, ничего найдено не было. Очевидно, обломки судна разметало, и оно лежало, укрытое слоем песка толщиной не меньше двадцати футов. Мел Фишер сосредоточился на решении этой проблемы. Пока она не будет решена, никакие, даже самые энергичные усилия не принесут желаемых результатов.

Кстати, после бедствия 1622 года испанцам тоже надо было обыскать большую территорию и переместить массу песка. Выяснив местонахождение «Аточи» из записей капитанов де Луго и Лопеса, они нашли около Тортугас севшую на мель «Росарио». Маркиз Кадерейта послал из Гаваны для спасения груза погибшего судна капитана Гаспара де Варгаса.

Он первым подошел к «Аточе» и нашел ее в целости на глубине пятидесяти пяти футов. Варгас смог поднять только две пушки, а затем ушел к «Росарио». Тем временем в этом районе пронесся еще один ураган. Когда спасатель вернулся туда, где затонула «Аточа», он обнаружил, что шторм разбил ее корпус и разбросал обломки.

Вице-король Новой Испании прислал Варгасу опытного инженера, Николаса де Кардоно, с рабами-ныряльщиками из Акапулько, а с Карибских островов приехали индейские ловцы жемчуга. Сам маркиз де Кадерейта прибыл во Флориду, чтобы наблюдать за работами; остров, где для него был разбит лагерь, назвали «Эль-Кайо-дель-Маркес».

Последователи несколько месяцев тяжелой работы. Варгас записал: «…каждый день мы покидали этот остров на двух шлюпках… в четыре часа утра и добирались до места только в семь… Мы работали до двух часов, а все остальное время уходило у нас на то, чтобы добраться до земли на ночевку».

Испанцы нашли на глубине несколько обломков «Аточи» и ничего более. Ныряльщики могли работать только непродолжительное время на небольшой глубине, и у Варгаса не было возможности перемещать с места на место огромные количества подвижного песка. Из-за этого он потерпел неудачу. Испанцы истратили более тысячи песо, так и не найдя ни «Аточу», ни «Санта-Маргариту».

Неприятности, сводящие на нет усилия испанцев, продолжались. В 1625 году пропали Франсиско де ла Лус и вся его команда, выполнявшая задачу постановки буев на местах кораблекрушений. Но теперь появился человек, частично искупивший провал Гаспара де Варгаса: некий Франсиско Нуньес Мелиан, служивший на Кубе королевским казначеем по религиозным приношениям. Как и Мел Фишер, Мелиан был изобретателен, настойчив и к тому же азартный игрок.

Мелиан заключил с королем Филиппом IV контракт на спасательные работы; он и корона получат третью часть находок каждый, а расходы по спасению будут оплачены из оставшейся трети. Его отчеты об этих расходах — выцветшие и потраченные насекомыми за три с половиной столетия — дали нам первый ключ к настоящему местонахождению погибших судов.

Мелиан изобрел секретное приспособление для спасательных работ. По его словам, с помощью этого приспособления «человек мог бы обнаруживать скрытые вещи… это нечто, прежде невиданное… вдобавок к тому, что я первый изобретатель такого нового и замечательного устройства, оно требует неисчислимых денег, чтобы довести его до совершенства и успешно реализовать результаты этих рассуждений…»

Его устройство представляло собой шестисотвосьмидесятифунтовый бронзовый колокол, оборудованный сиденьем и окнами, который Мелиан отлил в Гаване. Он был устроен, одновременно как поисковый транспорт и ныряльная станция.

Мелиан приплыл к отмелям в мае 1626 года и приступил к работе. Колокол медленно перетаскивали под водой, пока человек внутри осматривал песчаное дно. 6 июня раб-ныряльщик Хуан Баньон поднялся на поверхность с серебряным слитком с «Санта-Маргариты» и получил свободу. Затем испанцы быстро нашли триста пятьдесят серебряных слитков и тысячи монет, несколько бронзовых пушек и много медных изделий.

В течение четырех с лишним последующих лет Мелиан отправлял экспедиции к отмелям в самую разную погоду. Его люди отбили три нападения голландских рейдеров; они утихомирили ярость индейцев с Флорида-Кис, подкупив их ножами и сахаром после того, как те сожгли их лагерь на Маркесас.

Мелиан был вознагражден за свою работу, получив должность губернатора Венесуэлы. Между тем спасение груза «Санта-Маргариты» и поиски «Аточи» продолжались. После смерти Мелиана в 1644 году эти усилия пошли, однако, на убыль. Испанский рапорт 1688 года отмечает, что к этому времени «Нуэстра Сеньора де Аточа» числилась среди пропавших. Ее огромные сокровища все еще лежали около обширной отмели к западу от Маркесас-Кис или под ней.

Желая преодолеть трудности, помешавшие Гаспару де Варгусу и расстроившие планы Франсиско Мелиана, Мел Фишер пришел к выводу: он должен построить большие и лучшие «почтовые ящики». С этой целью он приобрел два мощных буксира с Миссисипи с огромными гребными винтами; Фишер отдал один из них, названный «Северным ветром», под команду своему старшему сыну, Дирку, и предложил второму сыну, Киму, быть капитаном другого буксира, «Южный ветер».

…Когда в мае 1973 года наступила прекрасная для поисков погода, «Южный ветер» и «Виргалона» приступили к работе. Водолазы пошли по следу их находок к юго-востоку от места обнаружения якоря галеона и подняли много серебряных монет, обросшие ракушками мушкеты, сабли и свинцовые пушечные ядра. Они также нашли каменные пушечные ядра и массу красителя индиго. В течение нескольких недель один из членов команды щеголял в майке, выкрашенной в модный ярко-голубой цвет индиго XVII века.

В последнюю неделю мая 1973 года ручеек монет, поступавший из-под песка, неожиданно превратился в поток. Вот что пишет водолаз Джон Брендон: «Мы нашли тридцать монет за один день. На второй — двести пятьдесят. В следующий рабочий день, в воскресенье, 20 мая, мы достали тысячу пятьсот». Вскоре были обнаружены еще тысячи в драгоценном «кармане», который водолазы окрестили «Испанским банком».

Вскоре после этого я сидел на палубе галеона-музея с Блефом Мак-Хейли, советником по информационным связям, спасателем сокровищ и вообще мастером на все руки, и государственным хранителем Курситом Петерсоном, сортируя и упаковывая серебряные монеты. Наше изумление возросло, когда мы исследовали гербы и даты на монетах — здесь был широкий торговый диапазон Испании XVII века: монеты в 4 и 8 реалов, отчеканенные на монетных дворах Потоси, Мехико и Лимы за время правления трех испанских королей. Мы с удивлением уставились на одну из монет: этого просто не может быть! Восемь реалов с буквами «NRG», означающими Нуэво Рейно де Гранада, современную Колумбию. Ни одной монеты этого периода, отчеканенной на этом монетном дворе, не было до сих пор известно; эти экземпляры были бесценны.

Я сидел, зачарованный видом монет. Они лежали передо мной, как напоминание о жизни и смерти, — гибели надежд, состояний и жизней и упадке империи; они говорили о когда-то процветавшей торговле, снова ожившей в блеске старого серебра.

Однажды Дирк Фишер выскочил на поверхность рядом с «Южным ветром», сжимая в руках круглый предмет. Это была лоцманская астролябия, пролежавшая много лет глубоко под песком! Последующее исследование показало, что она была сделана в Лиссабоне неким Лопу Оменом около 1560 года. Возможно, это наиболее ценный предмет, обнаруженный к тому времени.

На следующий день между якорем и «Испанским банком» люди Фишера нашли еще два золотых слитка и золотой диск весом четыре с половиной фунта. Молинар, Брендон, «Баунси Джон» Левис, Стив и Спенсер Уикенс работали долгие часы; кто знал, что может появиться в следующий раз?

4 июля на борту «Южного ветра» не было выходным днем. Несмотря на волнение, водолазы работали вокруг краев «Испанского банка» и вытащили маленькие четки из кораллов и золота. Блеф Мак-Хейли осторожно потрогал их. «Хотел бы я знать, кто сжимал эти бусины, когда корабль шел ко дну?» — сказал он.

Поздним утром Кейн Фишер, третий сын Мела, и еще один водолаз заметили темный предмет на дне размытого кратера. «Это похоже на буханку хлеба», — сказал Кейн. Когда предмет наконец подняли на «Южный ветер», он оказался серебряным слитком. Вскоре водолазы принесли еще два.

Государственный агент Билл Спенсер, Дон Кинкейд и я отчистили темную патину, покрывавшую слитки. Появились буквы и римские цифры. На слитках были номера, 569, 794 и 4584. На каждом также стояли цифры 2,380, означавшие пробу серебра; цифра 2,400 говорила о чистом металле.

Наконец-то появилась возможность проверить мою теорию выявления местонахождения погибших судов.

Следующие четыре дня я занимался изучением микрофильма. Сначала безрезультатно просмотрел грузовой манифест «Санта-Маргариты». В понедельник, 9 июля, нашелся слиток номер 4584, погруженный в Картахене на «Нуэстра Сеньора де Аточа». Слиток был предназначен в уплату короне за рабов, проданных в Картахене. Был указан его вес — 125 марок 3 унции — немного больше, чем 63 1/2 фунта — с пробой серебра 2,380.

Когда «Южный ветер» триумфально вошел в гавань Ки-Уэста со своим драгоценным грузом, мы произвели точное взвешивание, показавшее 63,6 фунта. Раздался взрыв радостных криков. Мел Фишер нашел свой корабль! Позднее выяснилось, что два других слитка, 569 и 794, тоже входили в состав груза «Аточи». Казалось, долгий поиск был вознагражден.

Но, как сказал в романе «Остров сокровищ» доктор Ливси Джону Сильверу о сокровищах; «Будьте начеку, после того, как найдете их».

Неприятности, вырастающие из финансовых затруднений, действий конкурентов и опасности, неминуемые в охоте за сокровищами, все плотнее обступали Мела Фишера. В один из августовских дней, пока «Южный ветер» занимался расчисткой дна, одиннадцатилетний визитер неожиданно появился в море со стороны кормы. Прежде чем кто-либо смог остановить его, мальчишка попал под винты. Хотя его доставили живым на вертолете в Ки-Уэст, в больнице он умер.

Затем в Комиссию по ценным бумагам и валюте поступили жалобы на «Трежер Селворз», и ревизоры начали проверку счетов компании. Пока шло расследование, Мел Фишер не мог продать свои акции или пай в сокровищах, являвшиеся его основными денежными поступлениями. Более того, администрация штата все еще не разделила с «Трежер Селворз» ничего из поднятых с 1971 года находок. А счета за топливо, рабочую силу и другие расходы все росли.

Тем не менее, было очевидно, что «Аточа» уже принесла богатые плоды. Пятнадцать месяцев спустя, когда находки наконец были разделены, собрание в государственном хранилище в Таллахасси составили 6240 серебряных монет четырех колониальных монетных дворов, 11 золотых монет, отчеканенных в Севилье, десять золотых цепей, два кольца, два золотых слитка и диска, астролябию и три навигационных циркуля, три оловянных тарелки и три серебряные ложки, редкий серебряный кувшин для умывания и золотую чашу, поднятые Кимом Фишером, и часть медной болванки, найденную его братом Дирком.

Большую часть находок составляло оружие — тридцать четыре мушкета с фитильными замками и аркебузы со свинцовыми пулями к ним, фрагменты 44 сабель и 15 кинжалов, шесть каменных ядер и 120 свинцовых.

Дукан Мэтьюсон, профессиональный археолог, консультант компании, начал картографировать дно океана, фиксируя месторасположение и уровень каждого найденного скопления предметов. Эта работа дала возможность Мэтьюсону получить новые сведения о том, как судно разбилось на мелководье. Исходя из всего этого он выдвинул гипотезу о том, как далеко друг от друга были разбросаны обломки «Аточи» и где должен лежать ее основной груз.

В 1974 году судьба, казалось, наконец повернулась лицом к Мелу Фишеру. Во-первых, был приглашен доктор Альберто Прадо, эксперт по испанским колониальным монетам, для составления отчета флоридским властям о монетах с «Аточи». Он подтвердил их нумизматическую ценность и то, что они относятся к кораблекрушению 1622 года.

Во-вторых, длительная проверка Комиссии по ценным бумагам и валюте подошла к концу. «Трежер Селворз» подписала соглашение с Комиссией о строгом соблюдении ее постановлений.

Впоследствии выяснилось, что полномочия Верховного суда США в пределах Флориды ограничены. В Конституции штата 1968 года Флорида провозгласила, что ее границы простираются за пределы исторического трехмильного лимита: «Аточа» лежала полностью на ее территории в районе нижних островков. Тем не менее, штат и «Трежер Сэлворз» согласились поделить находки 1622 года.

В счет причитающейся ему четвертой части штат выбрал астролябию и некоторые из монет и других находок. Компания заключила контракт с Остином Фоулсом, опытным специалистом по консервации, об очистке остальных предметов для передачи их инвесторам.

Вскоре после раздела найденного Верховный суд США утвердил новые границы штата Флорида, и стало ясно, что «Аточа» лежит вне их пределов. Это привело к новым затруднениям: федеральные власти выступили с требованием пересмотра решения суда, когда «Трежер Селворз» направила в адмиралтейский суд иск о признании их права собственности на погибший корабль.

Водолазный сезон 1975 года стал шестым на Маркесас для Мела Фишера и его команды. Водолазы подняли еще больше восьмиреаловых монет, три золотых слитка и золотой лоцманский свисток. Затем Дирк Фишер, следуя теории Мэтьюсона, что основной груз «Аточи» лежит на большой глубине, повел «Северный ветер» за Квиксэндс.

13 июля он в одиночку плавал под водой на некотором удалении от шлюпки, осматривая скалистое дно океана. Неожиданно он увидел невероятную картину — скопление позеленевших, похожих на бревна предметов, открыто лежащих на дне: пять бронзовых пушек!

Он вылетел на поверхность с радостным воплем. «Сначала мы подумали, что на него напала акула, — позже рассказывала его жена Анхель. — Затем мы услышали слово „пушки“, и все издали дружный радостный вопль».

Потом в тридцати футах от первой группы были найдены еще четыре бронзовые пушки. В течение трех дней, пока Мэтьюсон и Дон Кинкейд заносили на карту и фотографировали орудия, все другие работы почти прекратились. Затем «Северный ветер» поднял два из них и доставил в Ки-Уэст.

На одном из орудий не осталось никакого опознавательного клейма. На остальных стояла дата 1607, были испанский королевский гербовый щит и символы. Это окончательно решило вопрос о том, какой корабль найден.

В тот момент Мел и Долорес Фишер, их дети и вся их команда были безмерно счастливы. Но впереди их всех ждала сама горестная из потерь.

В следующую субботу, 19 июля, младший Фишер повел «Северный ветер» назад к Маркесас, к месту кораблекрушения. Они встали на якорь на ночь к юго-западу от островов. Ранним воскресным утром, перед рассветом, «Северный ветер» быстро начал набирать воду, накренился и внезапно опрокинулся.

Восемь человек, включая Кейна Фишера и Дона Кинкейда, были сброшены в море, но трое — Дирк и Анхель Фишеры и член команды Рик Гэйдж — застряли в подпалубном пространстве и утонули. «Виргалона» спасла оставшихся в живых.

Но даже этот удар не смог сломить Мела Фишера. Отгоревав по погибшим, Мел послал команду поставить охрану над бронзовыми пушками, которые нашел его сын. «Дирк хотел, чтобы мы это сделали», — объяснил он. Затем Фишер подготовил к работе большее судно, 180-футовый бывший тендер. В начале марта 1976 года возбуждение возросло после того, как нашли еще два серебряных слитка: возможно, наконец Мел и его команда вплотную подошли к долго разыскиваемому основному грузу «Нуэстры Сеньоры де Аточа».

Поиски Мела Фишера обошлись ему недешево. Если стоимость вещей, которые он нашел, составляла шесть миллионов долларов, а треть из них он истратил на поиски, сколько же будут стоить остальные сокровища? Ясно, что это могло быть определено только тогда, когда все предметы будут собраны и проданы, но, конечно, их стоимость будет огромна. Если только они вообще когда-либо будут найдены.

Правда, тогда спасатели еще не знали, какая часть находок останется у них; хотя федеральный адмиралтейский суд 3 февраля 1976 года постановил, что правительство Соединенных Штатов не предъявляет требований на сокровища, это решение может быть отозвано.

В чем же тогда смысл поисков Мелом Фишером галеонов 1622 года? Чем бы они ни закончились, усилия Фишера помогли изобрести более совершенные инструменты для исследования моря человеком: усовершенствовать поиск, спасение грузов и технику идентификации погибших судов, а также развить достижения подводной археологии. И мы получили дополнительные знания об испанской колониальной торговле.

Более того, в предприятии по поискам «Аточи» Мел Фишер и его компаньоны получили уникальную привилегию. Посредством документов, которые рассказали нам о кораблях, и драгоценных вещей, добытых в песках Маркесас, мы заглянули в отдаленное прошлое, времена, когда угасала великая Испания… Снова ожил богатый и безбрежный, но — исчезнувший мир.

Роберт Стенюи

Бесценные реликвии испанской непобедимой Армады

перевод с английского А. Колпаков

Крутой северный ветер подстегивает галеас[8], идущий мимо восточной оконечности Ирландии. Страшные волны разбили его поврежденный руль; теперь он рыскает и крутится в провалах между валами, дрейфуя в сторону прячущихся во мраке скал по правому борту.

Впереди, не далее чем в тридцати милях, лежит западное побережье католической Шотландии и убежище для уцелевших судов некогда величественной Армады. Еще несколько миль — и «Жирона» будет в Ирландии; всего нескольких часов достаточно, чтобы успешно завершить бегство, начавшееся около трех месяцев назад. Гребцы борются с ветром, непрестанно взмахивая веслами, тщетно пытаясь удержать корабль подальше от берега.

Ветер победил. Кипящая вода перехлестывала через правый борт корабля. Вопль впередсмотрящего заставил моряков бросить якорь. Слишком поздно. Клык скалы, выступающий из моря, пропорол борт «Жироны»; она засела на скале. Ее корма разбита, борт разломан, все содержимое вырывается наружу. Пушки, ядра, личное оружие, имущество, сундуки и 1300 несчастных людей., изнемогших в борьбе, утонули в кипящем прибое.

Из 1300 человек только пятеро достигли берега живыми. Среди тех, кто не спасся, был молодой дворянин, чьи последние мысли были обращены и Испании, кануну его отплытия с флотом, который отправился покорять Англию. Мы можем предположить, что это было в тот славный момент, когда его суженая надела ему на палец прекрасное кольцо, сделанное специально по ее заказу, кольцо, которым она символически отдавала себя ему.

Мысль растаяла вместе с жизнью молодого человека. Его тело, танцующее на вздымающихся волнах и принимающее позы марионетки, которую перестали дергать за нитки, постепенно погрузилось в заросли бурых водорослей, покрывающих морское дно. Там мелкие морские обитатели и постоянное волнение разрушили его. Кольцо упал с руки и закатилось в расщелину. По прошествии времени штормы, один за другим, нанесли песок и камни на место, где лежало кольцо. Падавшие сверху раковины постепенно цементировались между собой и железными фрагментами рангоута корабля.

Четыре столетия спустя, копаясь в выцветших документах в сумерках европейских архивов, я по кусочкам сложил историю кораблекрушения, а вскоре обнаружил и само место крушения под тридцатью футами ледяной воды. Там, с четырьмя компаньонами, я двигал массивные валуны, обыскивая укрываемые ими трещины, просеивая песок из этих трещин. На самом дне самой глубокой расщелины мы и нашли кольцо — подарок на память — лежавшее между золотой монетой в один пистоль[9] и несколькими серебряными монетами по пиастру[10].

Я извлек этот дар любви из моря, так долго скрывавшего его, и вернул в мир людей, которому оно принадлежало по праву. Доставленное на борт нашего судна, кольцо, холодное, в капельках воды, лежало в моей руке, затянутой в черную перчатку, мягко сияя под бледным ирландским солнцем. На этом произведении ювелирного искусства были вырезаны изображение руки, протягивающей сердце, и слова: «У меня нет большего, чтобы дать тебе».

Для меня это кольцо — самое прекрасное, самое трогательное сокровище Армады. Но еще много немых свидетелей драматических страниц истории лежит, ожидая нас, внизу, под камнями и песком. Я снова нырнул.

Подводный мир охраняет сокровища «Жироны»

Бурые водоросли покрывают морское дно, как джунгли. Но сейчас, после многих погружений, я знаю каждую кучу камней, каждый узкий каньон этого подводного хаоса. В непрестанном волнении Атлантики эти леса качаются, как пальмы в ураган.

Это волнение — пульс моря. Нам пришлось жить, приноравливаясь к его ритму.

Чтобы продвинуться вперед под водой, я ждал волну, которая подтолкнула бы меня в нужную сторону. Затем, когда мое движение прекращалось, я хватался за водоросли, колыхавшиеся, как флаги на ветру, под действием изменившей направление волны. Еще раз водоросль махнула вперед. Разжав руки, я ринулся по направлению к моей цели.

Этой целью была расщелина, в которой застряла серебряная монета.

Я заметил ее во время предыдущего погружения, но не смог вытащить. В этом раз я захватил молоток и зубило. Отыскав щель, я начал откалывать породу, сцементировавшую камни, между которыми была зажата монета. Наконец она освободилась.

Я потер ее между пальцами. Появился чей-то профиль — мрачный бородатый человек — и четкие буквы. У меня в руках был неаполитанский серебряный пиастр.

Неаполитанский? Да, это было так: «Жирона» принадлежала Неаполю, королевству, находившемуся тогда под властью Испании. И лицо на монете принадлежало королю, в глубине своего дворца Эскориал под Мадридом сплетавшего паутину, которой он намеревался опутать весь мир. Это был Филипп II Рассудительный, Защитник Веры, король Арагона, Кастилии и Леона, король Португалии и обеих Сицилий, король всех Испаний и Индий, герцог Миланский, Бургундский, Брабантский, граф Фландрский, король Иерусалима, побежденный король.

Моя рука, закоченевшая от холода, держала всю историю Европы.

Наконец-то я прикоснулся к этой истории, здесь, где она вершилась, после многих, многих часов, проведенных в поисках документов в библиотеках Англии, Испании, Франции, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. Для меня Филипп снова ожил и был тем Филиппом, который в 1588 году отправил против Англии мощнейший из флотов, когда-либо виденных людьми.

Испанская мечта — править Англией

22 июля 1588 года[11] 130 судов, имевших на борту 2431 пушку, отплыли из Лa-Коруньи на северном побережье Испании. Шестьдесят пять из них были галеонами и вооруженными торговыми судами; двадцать пять — грузовыми судами, перевозившими лошадей, мулов и провиант. Среди них были 32 маленькие лодки, четыре галеры и четыре галеаса, одним из которых был «Жирона». Галеасы, похожие на галеры, но гораздо меньшего размера, использовались в качестве маневренных, приводимых в движение веслами канонерских лодок, Эта флотилия несла 27 500 человек: 16 тысяч солдат, 8 тысяч моряков, 2 тысячи каторжников и галерных рабов и 1500 человек благородного происхождения и других добровольцев.

Возглавлял экспедицию дон Алонсо Перес де Гусман эль Буэно, герцог Медина-Сидония, дворянин очень старинного рода и — даже по его собственному мнению — обладавший минимальной компетенцией для руководства операцией такого рода. Тем не менее среди его старших офицеров находился дворянин, прославившийся по всей Испании: дон Алонсо Мартинес де Лейва, один из храбрейших и способнейших капитанов того времени. Его репутация была так высока, что около сорока знатнейших фамилий Испании отправили своих сыновей на его корабль «Ла Рата Санкта Мария Энкоронада», чтобы он лично мог вести их к победе над еретиками протестантской Англии.

Но победы не могло быть. Несчастья начались в Ла-Манше. Испанская армия в Нидерландах не была готова. Английский флот воспользовался преимуществом, предоставленным ему погодой, и разбил Армаду у Кале. Ветер пригнал корабли Медины-Сидонии к подветренному берегу во Фландрии, затем переменился и дал ему возможность уйти в Северное море. Сидония отдал приказ возвращаться в Испанию, держа курс, как записал один из офицеров, «вокруг Англии, Шотландии и Ирландии, через 750 лиг[12] штормящего, почти неизвестного нам моря».

Едва ли половина кораблей армады снова увидела Испанию. Многие затонули, и бури той осени выбросили двадцать или тридцать судов на берега Шотландии и Ирландии. «Ла Рата», поврежденная, лишенная мачт и команды, была одной из них. После двух ужасных недель одиночного плавания в Северной Атлантике она пришла в бухту Блэксол-бей на западной побережье Ирландии. Мартинес де Лейва направил ее к защищенному пляжу, высадил своих людей, выгрузил сокровища и сжег судно.

По счастью, другой корабль Армады, «Ла Дукеса Санта-Анна», зашел в бухту, и де Лейва погрузил своих людей и вещи на его борт. Он снова вышел в море, снова сел на мель, снова его люди и золото оказались на берегу и снова Мартинес де Лейва пригласил усилия, чтобы защитить их, на этот раз в развалинах замка около Лохрос-Мор-бей.

Вскоре разведчики принесли новости о других испанских кораблях из города Киллибегз, стоящего в одиннадцати милях от холмов Донегала. Мартинес де Лейва поспешил туда с судовой командой и сокровищами потерпевших крушение «Раты» и «Дукесы». Он обнаружил три корабля, один поврежденный и два разрушенных, и три больных и голодающих экипажа. Из остатков разбитых кораблей с помощью наиболее сильных людей из пяти экипажей, которыми он теперь командовал, де Лейва восстановил единственное способное держаться на плаву судно, галеас «Жирону». По мере возможности, он восстановил ее поломанный руль, залатал корпус, погрузил на борт 1300 человек и наиболее ценное имущество. Корабль был так перегружен, что де Лейва вряд ли рассчитывал достичь берегов Испании. Единственным шансом для него теперь было отправиться к берегам Шотландии, где Яков VI[13], сын католической королевы Марии Стюарт, без сомнения, предоставил бы убежище ее испанским единоверцам.

В ночь на 26 октября, подгоняемые ветром волны, снесли аварийный руль. Около полуночи, всего за несколько часов хода от своей цели, «Жирона» налетела на скалу около Дамбы Гигантов и разбилась на куски в полосе прибоя.

Увлечение всей жизни

Затонувшие корабли, наполненные самой историей, лежат сокрытые водами всех морей, маня любознательных и пытливых людей обещаниями нового знания и богатого вознаграждения. В 18 лет я составил свой первый список крупных кораблекрушений. Сейчас подшивки документов заполняют мою комнату, и в течение ряда лет «Жирона» занимала среди них почетное место. Документы содержали точную информацию о том, как она затонула, но не о том, где это произошло. Упоминания о «Жироне» в документах того времени были многократными, но часто противоречивыми. Через десять дней после того, как она затонула, лорду-депутату в Дублинский замок[14] пришло известие о том, что «упомянутая галера, отплывшая из упомянутой гавани (Киллибергз) с таким количеством испанцев, какое она только могла нести, и шедшая вдоль берега к шотландским Оркнейским островам, затем разбилась, налетев на скалу Банбойе; корабль и люди погибли, спаслись только пятеро, едва добравшиеся до берега… Эта скала Банбойе находится недалеко от дома Сорли Боя».

Упомянутый «Сорли Бой» — это Сорли Бой Мак Доннелл, местный лорд, некогда непримиримый враг английских властителей в Ирландии. И он имел для этого веские основания. Дрейк потопил его галеры; люди Эссекса убили его жену и младших детей. Его «домом» был замок Данлюс, чьи молчаливые, изъеденные непогодой стены все еще виднеются на верхушке крутых скал около Потбаллинтрэ. Но «Банбойе», устье реки Буа, или Баш, лежит в двух милях к востоку.

В декабре лорд-депутат информировал Лондон, что слышал о «трех слитках латуни, лежащих в пределах видимости между скалами у Банбойе» и что Мартинес де Лейва утонул. В августе он доложил, что испанские пушки подняты, однако выяснилось, что их забрал какой-то шотландский капитан в сопровождении двух испанцев. Письмо, содержавшее эту информацию, добавляло: «Сообщают, что там находится большое количество золото и серебра». Чиновник, который отправил это сообщение, отметил: «…те монеты, которые были под водой, по моему предположению, все еще там».

Позднее английский губернатор этого региона, сэр Джон Чичестер, написал: «Джеймс Макдоннелл поднял три сундука с сокровищами, которые были доставлены в замок Данлюс». И далее: «Макдоннеллы… установили три орудия, снятые с одного из испанских кораблей… Я потребовал упомянутые пушки… но они категорически отказались вернуть их».

Я уже обнаружил, что в первые годы после гибели «Жироны» сын Сорли Боя Джеймс расширил и украсил Данлюс. Теперь я знал, откуда взялось его неожиданное богатство!

Будучи убежденным оптимистом — какими и должны быть все подводные археологи, — я предположил, что Сорли Бой и сын не смогли достать все сокровища «Жироны», и потому решил отправиться в Ирландию и посмотреть, что Макдоннелл оставил для меня. Мой постоянный компаньон, бельгийский фотограф Марк Ясински, согласился поехать со мной, хотя и не разделял моей уверенности.

— Наверняка эту территорию уже облазили до нас, — заявил он.

— Несомненно, — сказал я. — И все же старые документы указывают на скалу Банбойе, где, очевидно, побывали и другие кладоискатели. Посуди сам: именно люди Сорли Боя обнаружили место кораблекрушения. Стали бы они говорить англичанам, где оно произошло, если бы сами намеревались забрать с корабля пушки и золото? Нет, ни англичанам и ни кому бы то ни было еще. Я уверен, что Банбойе было названо только для отвода глаз.

— Но даже если это не так, наши предшественники по поискам сокровищ потерпели неудачу из-за ошибки, которую они все делали; они слишком буквально восприняли названия мест, упомянутых в старых отчетах. Я изучил карты Ирландии XVI века. Только два места этого участка побережья названы на них: Данлюс и река Буа. Таким образом, только эти названия английские шпионы могли использовать в своих донесениях. Искатели сокровищ послушно ныряли в каждом из указанных мест, как будто они были помечены на карте знаком «X».

Я развернул подробную карту Северной Ирландии, изданную военно-геодезическим управлением и показавшую район к северо-востоку от Портбаллинтрэ.

— Посмотри сюда, Марк. Видишь, вот «Испанская скала» и «Испанская пещера»; «Порт-на-Спанья» и «Лакада-Пойнт». Эти названия не появляются на более старых картах. Почему же мы нашли их на этой, современной? Потому, что, когда она была составлена, больше не было причины скрывать сведения о крушении «Жироны». И, таким образом, эти старые названия, сохранившиеся в памяти десяти поколений рыбаков, были сообщены топографам, которые расспрашивали о том, как называются каждый пункт и пещера.

Мы с Марком добрались до Порталлинтрэ непогожим июньским днем 1967 года, сняли комнату и сразу направились вдоль пути корабля по Дамбе Гигантов к Порт-на-Спанья, амфитеатру бушующей воды, ограниченному полукругом ужасающих трехсотфутовых черных вертикальных утесов. У их более отлогого основания, светлого от травы, проявляя подчас прямо-таки акробатическую ловкость, паслись овцы. Ниже зеленое море надменно демонстрировало свою мощь. Волны разбивались о скалу Лакады, вскипая пеной, которая слетала обратно в буруны подобно порхающим бабочкам. Марк покачал головой.

— Что могло остаться от следов кораблекрушения после четырех веков такой карусели?

— Несомненно, только небольшие фрагменты.

В сувенирной лавке Марк купил за один шиллинг три пенса туристский проспект. Он пролистал его и расхохотался.

— Сколько часов своей молодой жизни ты потратил, просматривая старые документы? Семьсот? Девятьсот? Мой друг, ты мог бы не терять зря времени. Смотри!

И я прочитал: «В 1588 году один из кораблей испанской Армады, „Жирона“ …потерпел крушение, потеряв почти всю свою команду, в небольшой бухте около Дамбы Гигантов, до сих пор называемой  „Порт-на-Спанья“,  Испанский порт».

— Все это прекрасно, — ответил я, — но если бы я не провел подробные исследования, подвергая сомнению официальные источники, а просто прочитал эту брошюру, то сделал бы то же самое, что делали другие, прочитав ее: пожал бы плечами и отправился нырять в Банбойе, на который указывают оригинальные источники.

27 июня волнение успокоилось настолько, что дало нам возможность вывести в море надувную лодку с подвесным мотором. Мы встали на якорь в Порт-на-Спанья, и я скользнул за борт, чтобы осмотреться. Ничего.

Я направился к Лакада-Пойнт, осматривая дно сквозь колышущиеся водоросли, поднимающиеся повсюду, покрывающие скалы и выглядывающие из расщелин. Опять ничего. Я нашел скрытый под водой риф Лакада-Пойнт и поплыл вдоль него к северу. Внезапно открылся ровный участок, нечто вроде эспланады, простирающейся перед огромной каменной глыбой. Мое внимание привлек какой-то белый предмет, лежащий почти в центре площадки. Я устремился к нему, схватил и поднял… Свинец! Трехфунтовая свинцовая болванка.

Мое сердце учащенно забилось, когда я вспомнил слова из одного документа, который изучал в Британском музее. В нем говорилось о «человеке по имени Бойль», который обнаружил еще одно место гибели корабля из Армады в Донегале в конце XVIII века. Среди его находок был «кусок свинца длиною в ярд, треугольный… утолщенный посередине и более тонкий по концам».

Точное описание моей болванки! Я перевернул ее и увидел пять иерусалимских крестов, выбитых на поверхности слитка. Я обнаружил место кораблекрушения! Меня наполнило чувство радости, но спокойной радости, сродни ощущению комфорта. «Жирона» скрывалась здесь. Наверняка тут было нечто большее, чем свинцовая болванка.

Я тщательно осмотрел длинный скалистый коридор; он привел меня прямо к бронзовой пушке, в которой я распознал фальконет. Морское дно плавно уходило в глубину. Я последовал вдоль этого склона, поскольку предметы, падавшие с тонущего корабля, вели бы себя также, и обнаружил другую пушку — маленькое казнозарядное орудие, какими были вооружены испанцы. Я с восхищением осмотрел его.

Ни в одном музее не было ни одной пушки Армады, более того — ни единого пушечного ядра. А передо мной лежали несколько орудийных затворов, свинцовые слитки, лист свинца и пушечные ядра — все вокруг было усыпано пушечными ядрами.

На сегодня достаточно, подумал я. Мне следовало бы умерить свою радость от находки, сделанной спустя двести лет после Бойля, первым обнаружившего место крушения корабля Армады. Ведь Бойль разбил найденные «орудия, чтобы получить три воза латуни по 4 с половиной пенса за фунт». Когда я поднялся на поверхность, то так широко улыбался, что мундштук акваланга выпал у меня из рта. Без всякой необходимости я сказал Марку, что нашел нужное нам место. Выражение моего лица достаточно ясно говорило об открытии.

Начались штормы, сделавшие море опасным. Тем не менее мы продолжали нырять, не имя возможности ждать подходящей погоды. Однажды я подобрал серый голыш, круглый и плоский.

«Ага! — подумал я. — Скажу Марку, что это пиастр».

Перевернул голыш и увидел, что это действительно пиастр. На монете сохранился иерусалимский крест, потертый, но различимый. Мы с Марком церемонно пожали друг другу руки. Позже, к северо-западу от Лакада-Пойнт мы нашли якорь и еще несколько восьмиреаловых монет.

Тогда, впервые за все годы охоты за сокровищами, я увидел мерцание золота на морском дне. После пятнадцати лет бесплодных усилий и повторяющихся неудач в моих руках наконец-то был чистый, светлый металл: сначала маленькое кольцо, затем часть изящной цепочки.

Но что делать теперь? Нас было только двое, без команды, без оборудования, без средств, и у нас в руках было потрясающее открытие. Мы решили сохранить наш секрет и вернуться сюда в будущем году, более основательно подготовившись к работе. Мы сложили наши находки в подводной пещере и вернулись на континент.

Препоны новой команде

Спонсором нашей новой экспедиции стал мой друг Анри Делоз, первый водолаз Марселя. Он снабдил нас необходимым оборудованием. Начальные средства мы извлекли из собственных карманов, но затем они увеличились за счет поступлений из Национального географического общества. Больше всего мы нуждались в свободном времени. Мой работодатель, нью-йоркская компания «Оушен системз инкорпорейтед», любезно предоставила мне отпуск.

В апреле 1968 года мы вернулись в Портбаллинтрэ с двумя французскими профессиональными водолазами, Морисом Видалем и Луи Горсом. Франсис Дюмон, студент-архитектор, был привлечен к участию в экспедиции в качестве картографа и художника. В обязанности Марка входило фотографирование и сохранение наших находок.

Мы были в нужном нам месте, хорошо экипированные, горевшие желанием начать работать — и ничего не могли сделать. Днем мы видели бушующее море, чья ярость, казалось, никогда не утихнет. Ночью ледяной ветер из Гренландии просачивался через плохо подогнанную раму моего окна, и прежде чем он проскальзывал под дверь, мой нос успевал замерзнуть. Каждое утро я судил о погоде по шуму прибоя: если буруны разбивались на пляже перед нашим коттеджем, я мог возвращаться спать.

Мы намеревались наносить на карту каждый предмет, найденный на место кораблекрушения. Для этого надо было разбить территорию дна на одинаковые квадраты, как это делается в наземной археологии. Но место упокоения «Жироны» не поддавалось такой систематизации. Единственные прямые линии, которые здесь можно было установить, проходили от одного берегового ориентира до другого.

Когда море наконец-то дало нам возможность начать работу, мы провели эти линии при помощи крепких веревок, пометив их концы определенными номерами. Все это дало нам основу для составления карты.

Мы определили границы участка, где могли быть обнаружены остатки кораблекрушения. Только самые тяжелые предметы должны были все еще оставаться где-то около места гибели корабля, но даже они должны были постепенно сдвигаться по дну к их нынешнему местонахождению. Остатков корпуса корабля обнаружить не удалось. Но проведенные нами линии дали точки отсчета и помогли найти дорогу через завал заросших водорослями глыб. Ориентиры продержались два дня. Затем море разбушевалось и разнесло всю систему.

Несмотря на волнение, Луиджи делал все возможное, чтобы восстановить ее, но ничего не получилось. Мы отступили на глубину и продолжили охоту.

С самого начала удача сопутствовала нам. Мы нашли золотые монеты с арагонской короной, отчеканенные в Севилье, золотые пуговицы, серебряные вилки и множество серебряных и медных монет. Однажды утром, меньше чем за час, я наполнил банки из-под варенья и горчицы и коробку от аптечки золотыми и серебряными монетами. Жара, излучаемого этим богатством, было почти достаточно, чтобы нейтрализовать ужасный, сковывающий тело холод, возраставший с каждым погружением от простого дискомфорта до мучительной боли.

И все равно, плавая среди булыжников, я был доволен. «Добрался, — повторял я. — Я в том самом месте, где хотел быть, делаю именно то, что хотел делать». Я почти приветствовал холод, усталость, тошноту морской болезни…

В этот момент моя правая рука скользнула, обнажив какой-то желтый предмет. Золото? Нет, кажется, всего лишь раковина. Я подобрал ее и внимательно рассмотрел, чтобы в следующий раз не обмануться такой находкой. И все-таки это оказалась не раковина, а золотой медальон.

Перед подъемом на поверхность я заметил черную, сцементировавшуюся груду камней, ядер и металлического лома. Я рассказал о ней моим коллегам, профессорским тоном проинформировав их, что это типичный балласт испанского судна, и для нас этот факт очень много значит.

— Но, — спросил Морис, уже осмотревший мою находку, — почему испанцы сложили навигационные инструменты в балласт?

— И к тому же, — добавил Луи, — почему среди этого многозначительного балласта есть золотые монеты?

Моя теория пошатнулась и полностью рухнула на следующий день, когда я нашел превосходную золотую цепь, исчезнувшую в черной массе камней и снова появившуюся с другой стороны. Похоже, балласт был естественный, сформировавшийся из ржавчины и пороха, смешанных с известняком сломанных раковин и сцементировавшихся между собой обломков кораблекрушения.

Мы не могли разделить эту мешанину под водой, не повредив заключенные в ней предметы; кроме того, работа была слишком трудоемкой для людей, работающих в аквалангах. Надо было поднять большие куски этого материала и вытащить их на берег, где мы могли бы на досуге расчленить их. В этих бесформенных комках оказались монеты — пиастры и дукаты, реалы, эскудо; медные пряжки, золотые цепи, куски керамики, свинцовые ядра, ножи, ложки и вилки.

Одна из самых богатых находками сцементировавшихся глыб была извлечена из пещеры, скрытой двумя огромными каменными блоками, по сотне тонн весом каждый. Сдвигая глыбы агломерата, а среди них были такие, на которые опирались блоки, мы сильно рисковали, что своды пещеры обрушатся на нас. Чтобы избежать несчастья, пришлось кое-где оставить подпорки из сложенных в колонны камней, поддерживавших свод. Если бы они вдруг сдвинулись, мы немедленно превратились бы в трупы или, точнее в лепешки.

Я настаивал на предельной внимательности:

— Давайте будем осторожнее в пещере. Лучше оставить там несколько монет, чем кого-нибудь из нас.

Верное предостережение; но дело было в том, что среди камней, поддерживавших этот дамоклов свод, был заклинен серебряный подсвечник в отличном состоянии. Я мог потрогать его, но не мог освободить. Он был зажат парой камней. И если вынуть эти камни, поддерживающие другие камни, укрепляющие колонну, упирающуюся в свод… Лепешки!

И все-таки я хотел достать этот подсвечник. Я вытянул руку с ломиком и осторожно потыкал колонну, одним глазом наблюдая за потолком пещеры, а другим — за выходом из нее. Вдруг раздался звук катящихся камней, и я вылетел наружу. За мной выскочил Морис. Конечно, это он, ненормальный, почти разрушил свод.

Я строго погрозил ему и просигналил: «Смотри, осторожнее!», показав на сдвинувшиеся огромные блоки, а затем на сплющенный в лепешку кусок металла. Морис также жестами ответил мне, что если кто и просчитался, то это, конечно же, не он; что он сдвинул только несколько голышей, которые не могли так повлиять на архитектуру пещеры, а вот я действовал с безответственным пренебрежением к нашей обоюдной безопасности.

На следующий день я достал мой подсвечник. Но на дне отверстия, из которого он был извлечен, тускло мерцал второй, и кроме того, там виднелось золотое украшение, самое большое из всех найденных. Но как до него добраться? Нужна была определенная ловкость. Но как оно сияло!

Час спустя я освободил его. «Золотое украшение» оказалось всего лишь медной ручкой горшка. Но рядом с ним лежала часть золотой цепи, исчезнувшей под основанием колонны. Пещера все еще на месте, но уже без опор — ее колонны рассыпались. Она стоит, как вызов силе тяготения, памятник безрассудной смелости.

К середине мая море стало спокойнее и иногда выглядывало солнце. С тех пор как мы жили в море, мы редко видели это светило. На краснеющий курносый нос четырехлетнего Джона Макконаги, нашего самого верного поклонника, своим цветом показывал нам состояние погоды наверху. Крошка Джон — младший сын нашего хозяина в Портбаллинтрэ — каждое утро приходил на берег, чтобы посмотреть, как мы начинаем работать, и каждый вечер возвращался на берег, чтобы наблюдать за разгрузкой нашей лодки.

Когда вода стала теплее, мы могли оставаться внизу около пяти или шести часов в день. Но теплая вода ускорила и рост водорослей. Они стояли стеной, как сахарный тростник, скользкие, как резина. Мы вырывали растения, но они приплывали назад, как будто специально для того, чтобы опутать нас и оставить на морское дне.

Пещера была опустошена, и мы набросились на открытые участки морского дна.

После того как верхний слой камней был снят (тяжелые металлические предметы находились под ним, на скальном основании), мы расчистили эти участки без особых хлопот. Лучшим инструментом для такой работы был шланг, соединенный с механической помпой, установленной на лодке.

Человек, работавший со шлангом, чувствовал себя так, словно его крутил гигантский бесноватый морской змей. Отбрасываемый отдачей мощной невидимой водяной струи, бившей из тяжелого бронзового сопла, он двумя руками держался за этого «змея», ногами пытаясь зацепиться за какой-нибудь валун. Перед ним темными облаками вздымался песок, летела галька, подпрыгивали и катились камни. Буквально через мгновение водолаза наполняло необычайное ощущение собственной мощи в борьбе с морем.

И вот скальное обоснование очищено, водяная струя выключена и мы осторожно обследовали руками трещины и щели. Серебряные предметы, извлекаемые из них, как правило, были потертыми и сломанными, Но золотые, всегда находившиеся на самом дне защищенных карманов, появлялись сверкающие и целехонькие.

Таким образом мы обследовали каждый дюйм места кораблекрушения. Затем возникла необходимость поднять две пушки, чтобы посмотреть, что находится под ними. Первым появилось меленькое казнозарядное орудие, которое мы подняли со дня при помощи большого неопренового мешка, наполненного воздухом из одного из наших танков. Мешок колыхался, как диковинное морское чудовище; пушка покачнулась и оторвалась от дна. Затем все сооружение медленно пошло вверх, рассыпая серебряные пузыри. Мы отбуксировали нашу добычу в Портбаллинтрэ.

И это был конец нашей тайны. Монеты и драгоценности можно было спрятать в наших ныряльных мешках, ожидая каталогизации в присутствии местных властей и вынесения решения о причитающейся нам доле. Но пушка, погруженная на тележку, была видна всем. И, естественно, каждый стремился посмотреть на нее, потрогать ее, расспросить о ней. Они интересовались, было ли там золото, нашли ли мы закованные в цепи скелеты галерных рабов. Были ли там еще пушки, холодное оружие и драгоценности.

Слухи ползли от порта к пивным, из пивных в газетные конторы и радиовещательные студии. В следующее воскресенье к нам явились незваные гости.

Их было двенадцать человек, двенадцать водолазов из белфастского клуба, вооруженных железными ломиками.

— Осторожнее, — сказал я им. — Ничего не трогайте. Мы картографировали место кораблекрушения. Кроме того, я законный хозяин найденного груза.

Они ушли, не сказав ни слова. Мы последовали за ними в нашей более быстроходной лодке, решив не дать им взять ничего.

Подводная конфронтация

Чужаки ныряли несколько часов, но ничего не нашли. Затем они наткнулись на одну из наших маркировочных веревок и направились по ней прямо к пещере, у которой находился на страже Луи. Он стоял там, неподвижный, со скрещенными на груди руками, с глазами, холодными, как море. Белфастские ребята быстро поднялись на поверхность, а их шлюпка пошла в Портбаллинтрэ, чтобы взять вторую партию их соклубников.

Оставшиеся парни вскарабкались на небольшую скалу, ожидая прибытия поддержки. Позже под этой самой скалой мы нашли сорок пять золотых монет и небольшую кучку драгоценностей. Я подумал, что когда-нибудь скажу им об этом.

Прибыла вторая группа. Я незаметно последовал за ныряльщиками и увидел, как один из них положил в сумку кусок свинца. Я подплыл и тронул его за плечо, при этом парень крутанулся, как будто его схватила акула. Я опустошил его мешок, после чего оказался в окружении других водолазов из его компании, а кто-то из них так толкнул меня, что содержимое из моего мешка оказалась рассыпанным.

Наши соперники численно превосходили нас, но, будучи членами клуба, должны были устроить собрание, прежде чем решиться на нападение. Большинство благоразумно предпочло ретироваться. Они убрались, и мы вернулись к работе.

Лето принесло долгие светлые вечера, продолжавшиеся до одиннадцати часов, и массу туристов, каждый вечер приходивших посчитать наши золотые слитки. Мы не мешали им в этом.

— Хотел бы я знать, — сказал Морис, — что эти люди делали до того, как в Портбаллинтрэ появились аквалангисты.

Мне также хотелось бы знать, о чем говорили здесь люди в прежние годы. Конечно, мы были главной темой разговоров и сплетен в этом сезоне. Ходили слухи, что мы контрабандой вывезем огромное количество золота в Соединенные Штаты. Школьники говорили между собой, что мы нашли двадцать тонн золота и несколько огромных золотых пушек.

Но факт остается фактом — с нашей смехотворной лодчонкой и оборудованием мы подняли сокровище достаточно ценное для того, чтобы украсить сногсшибательный фильм. Луи нашел рыцарский мальтийский крест, возможно, принадлежавший Фабрицио Спиноле, первому капитану «Жироны», которые был членом этого древнего ордена. Я нашел прекрасную золотую саламандру, украшенную рубинами, и однажды за один день собрал пятнадцать золотых монет. На следующий день Морис нашел еще двадцать, а я — маленький медный гвоздь.

Морское дно очищается

Неделю за неделей мы расширяли территорию наших поисков, продолжая совершать открытия, поскольку море раскидало обломки кораблекрушения на большой площади. Но где бы мы ни искали, удача везде сопутствовала нам. Я нашел астролябию, навигационный прибор для определения положения солнца и остатки заряженного ружья. Рядом я подобрал самую необычную из наших находок — кусок кварца длиной около двух дюймов, закрытый серебряной пробкой. Позже мы поняли, что это флакон для духов; его благородный владелец вытряхивал ароматную жидкость и смачивал ею свои усы, когда стоял под ветром, несшим со стороны трехсот закованных в цепи гребцов запах пота.

Каждый вечер, обозревая собранные за день трофеи, я дивился чрезвычайным усилиям и находкам моих коллег. Например, ловкости Франсиса: он залез в дыру, из которой торчали только ступни его ног, а когда выбрался оттуда, в его мешке лежали два сабельных эфеса и три звена золотой цепи.

Морис полностью изменил подводный пейзаж. Он утверждал, что проложил самую настоящую автотрассу, и это была правда. Каменные блоки весом в две или три тонны сдвигались в сторону при помощи связок подъемных мешков, образуя самый настоящий бульвар. Сам Морис заполз под большой плоский камень и обдувал дно при помощи воздушного шланга, пытаясь найти рубины, выпавшие из найденного им ранее драгоценного кулона.

Луи работал на большом участке, засыпанном камнями и песком. Всегда спокойный и методичный, он, тем не менее, действовал подобно некоему природному катаклизму. Копая, поднимая рычагом камни, сметая мусор своей не знающей усталости левой рукой, он мог просеять за день три кубических метра донного материала. В его сумке для находок были две золотые монеты, кольцо, украшенное бриллиантами, рубин и куски серебряных кубков. Вероятно, на этот участок, ядрах в тридцати от основного места крушения, принесло большой обломок корабля, прежде чем он успел затонуть.

Когда Марк не занимался своей камерой, то искал свинец. Он находил только его, но повсюду. Если мы оставляли где-нибудь на дне пустой мешок, то вернувшись, обнаруживали его полным — свинцом. Марк следовал за нами, проверяя раскопки и упрекая за каждый кусок свинца, который нам не удалось обнаружить.

— Для археолога, — утверждал он вполне справедливо, — фрагмент свинцового ядра может сказать так же много, как сундук с дублонами.

Наша коллекция монет все пополнялась. Она уже была представлена чеканами всех монетных дворов того времени из Испании, Неаполя, Португалии и Нидерландов. На монетах были отчеканены имена Фердинанда и Изабеллы; Карла V, императора Священной Римской империи, и его сына, Филиппа II Испанского. И все же самыми ценными были предметы повседневного обихода, которые с каждым днем увеличивали наши познания о жизни XVI века. Среди находок было много предметов религиозного культа: золотые медальоны с именами святых, серебряное распятие, возможно, принадлежавшее священнику, и простые оловянные медальоны с изображением Христа или Богоматери, которые напоминают нам о судьбе галерных рабов, сжимавших в руках эти образки, когда сковывавшие каторжников цепи тянули их ко дну.

Шрамы, оставленные летней баталией

Самые красивые драгоценности были обнаружены в последние дни. Луи нашел две барочные броши из прекрасно обработанного золота, украшенные жемчугом, но в каждой из них центральный камень был потерян. Как-то раз, копаясь под валуном, я нашел целую брошь, блестящую, как новая, с камеей из лазурита, изображавшей профиль римского императора. Под этим же валуном после трехчасовой работы я отыскал еще четыре броши, все разные. На них явно были изображены некоторые из двенадцати цезарей. Современные мастерам, вырезающим камеи, пока еще не удалось превзойти уровень, достигнутый мастерами Ренессанса, создавшими эти шедевры.

Сейчас, в конце сентября, изорванные в клочья водоросли развевались, как знамена после битвы. Лето прошло; туристы уехали. Порт опустел. Даже Крошка Джон променял нас на детский сад.

Мы гордились 2800 часами работы под водой. Мы пахали около пяти месяцев; потревоженная территория стала неузнаваемой. Дно было в глубоких ранах — следах наших раскопок. То, что прячет море, оно прячет хорошо. Но мы изучили один за другим его трюки и отобрали у него сокровища и те скромные предметы, которые оно охраняло почти четыре столетия.

Пора убирать наше снаряжение, спускать лодку, наносить последние находки на карту, каталогизировать, фотографировать и публиковать наши находки, очищать последние из наших ста сорока золотых и шестисот серебряных монет. Потом, так же, как Крошка Джон, мы должны преодолеть очарование прошлого, сокровищ и моря, чтобы вернуться в мир серьезных вещей.

Андрей Колпаков

Обреченная на славу

«Помоги себе сам, и Господь тебя не оставит». Эта надпись выбита на медной окантовке штурвала, найденной на палубе корабля «Алабама», некогда принадлежавшего Конфедерации Американских Штатов и сто двадцать лет пролежавшего на дне Ла-Манша. Французские тральщики, очищающие пролив от обломков времен второй мировой войны, долгие годы пытались найти этот корабль. Его поиски даже стали частью программы подготовки моряков. Наконец в октябре 1984 года, в семи морских милях от побережья Франции тральщик «Сирс» под командованием офицера Бруно Дюкло обнаружил неизвестное затонувшее судно. За борт опустили оборудованный фотокамерами небольшой подводный аппарат с дистанционным управлением, а вскоре за ним последовали аквалангисты. В водной полутьме возвышалась железная труба, рядом с кораблем был рассыпан уголь, и кое-где попадались изделия из фарфора, которые позже, как выяснилось, оказались стаффордширским фарфором середины XIX века. Итак, обнаружен корабль прошлого столетия, но какой? На обоих континентах начался ажиотаж.

Представители французского военно-морского флота пригласили Макса Геру, отставного капитана, а ныне археолога, чтобы он помог в разрешении вопроса, действительно ли найдена «Алабама»? А если так, то кому она должна принадлежать теперь? На нее претендовали Соединенные Штаты, Великобритания и Франция. Некоторые американцы видели в «Алабаме» символ чести южан и требовали вернуть этот памятник им. Англичанам, строившим в свое время этот корабль, нужны были отдельные предметы с «Алабамы», поскольку они намеревались воссоздать точную копию корабля и выставить ее для обозрения в одном из доков Ливерпуля. Однако предмет их споров находился в двенадцатимильной полосе французских территориальных вод, и жители Шербура считали «Алабаму» и связанные с ней события такой же частью французской истории, как и американской.

Для проведения исследовательской работы была создана ассоциация «Пароход конфедератов „Алабама“», которую возглавил Улан Боннель, будущий президент Французской комиссии по морской истории. Летом 1988 года, когда дипломаты еще не закончили дискуссии, ученые получили от Министерства культуры Франции разрешение на обследование погибшего корабля. К группе подключились американские эксперты Уильям Стилл и Гордон Уэттс из университета Восточной Каролины.

Водолазные работы в холодном Ла-Манше удавалось проводить только в начале лета и только две-три недели. Скорость течения, направление которого к тому же меняется четыре раза в сутки, достигала в проливе трех-четырех узлов, и аквалангисты могли работать только час между приливом и отливом и затем еще два пятнадцатиминутных промежутка.

Расчистка корпуса выматывала все силы, но постепенно очертания корабля становились все четче. Он лежал с тридцатиградусным креном на правый борт. За сто двадцать лет приливно-отливные течения нагромоздили около нее горы песка и обломков ракушек, частично защищавшие корпус. Однако некоторые секции корабля все же были полностью разрушены.

Исследователям помогали опытные аквалангисты-добровольцы из двух местных водолазных клубов — Спортивной ассоциации морских доков (ASAM) и Шербурского клуба пловцов (CNP). Однако даже опытным водолазам было трудно работать на глубине в сто восемьдесят футов, азотный наркоз затуманивал мозг и приводил к быстрой усталости. На вопрос о точном диаметре трубы парохода аквалангисты называли цифры от восьми до тридцати дюймов.

Военные водолазы «Сирса» подняли на поверхность медную трубу от печки из камбуза и бронзовые полосы, служившие направляющими для вертлюжной пушки, а также, наряду с буфетной утварью, различные изуродованные части паровой машины. Были найдены якоря и наконец обнаружен штурвал с девизом корабля. Не оставалось сомнения, что затонувшее судно — «Алабама».

Через две недели после начала исследований Макс Геру смог набросать план погибшего корабля, сопоставляя его с оригинальными чертежами, полученными из Англии. В этой головоломке совпадало не все. Скорость развития механики и металлургии в середине шестидесятых годов XIX века поражает воображение, она была подобна взрыву. К тому же «Алабама» строилась в секрете, ее спецификации намеренно искажались, да и спуск корабля на воду состоялся в спешке.

19 июня 1988 года, в 124-ю годовщину сражения, Макс Геру наконец-то собственными глазами увидел корабль с борта трехместной исследовательской подводной лодки. Голубой экран сонара вспыхивал красными и оранжевыми пятнами, и, следуя его показаниям, Генри Саллис, управлявший лодкой, вел ее над пустынным песчаным дном, усыпанным галькой и раковинами мидий, к расплывчатой, покрытой водорослями массе, которая при ближайшем рассмотрении оказалась двухлопастным винтом «Алабамы». Два часа Геру, как зачарованный, смотрел через иллюминатор на освещенный прожектором корпус, снова и снова сопоставляя в уме увиденное с чертежами. А вокруг из-под камней выглядывали крабы и омары.

3 октября 1989 года Франция и Соединенные Штаты подписали историческое соглашение о создании Объединенного французско-американского научного комитета по изучению «Алабамы». В комитет вошли по два делегата от каждой стороны плюс эксперты с обоих берегов Атлантики. Следующие четыре летних сезона ушли на то, чтобы расчистить корабль. Подача со дна песка и обломков производилась при помощи аппарата с дистанционным управлением, предоставленным французской национальной электрической компанией «Электрисите де Франс».

В сезон 1993 года были найдены бразильские монеты, подтверждающие, что «Алабама» ходила в Байю. Же Геньон, водолаз из Шербурского клуба, обнаружил зуб кашалота — свидетельство увлечения кого-то из матросов резными костяными украшениями. Из глубины один за другим появлялись самые разнообразные предметы, спаянные временем и ржавчиной и с трудом поддававшиеся разделению: уключины, свинцовые грузы, использовавшиеся для промера глубины, — технические новинки и инструментарий мореходов индустриального века. Среди поднятых изделий были три корабельных фарфоровых унитаза, украшенных идиллическими сценами.

После многочисленных попыток с морского дна наконец подняли пушку Блэйкли. Однако все это было только частицей великого корабля. Корпус «Алабамы», попрежнему сохраняющий археологическую ценность, поднять из глубин Ла-Манша оказалось невозможно…

Федератам нет места на океанах

В 1862 году флот федерального правительства Севера блокировал порты конфедератов, и для противодействия этой блокаде стратеги Юга задумали построить флот быстроходных крейсеров, который мог воспрепятствовать судоходству Союза в открытых морях, уничтожая «купцов»-янки, и заодно выманил бы союзные корабли из южных портов. Самым мощным из дюжины крейсеров, предназначенных для конфедератов, стала «Алабама». Она никогда не бросала якорь в портах южан, однако, действовала согласно приказу «атаковать, принуждать сдаться, топить и захватывать» торговые суда федерального правительства. За 22 месяца Гражданской войны в Америке прошла 67 тысяч морских миль, уничтожила и захватила 64 торговых судна и военных корабля северян и посеяла в трех океанах такой ужас, что суда федератов слетались в нейтральные порты, как вспугнутые птицы, едва заслышав о ее приближении. Капитан «Алабамы» Рафаэль Семмес писал, что она обладала «грацией лебедя», но атаковала, как хищник. Многие суда, ходившие под флагом Союза, не вернулись после войны в порты приписки, и некоторые историки утверждают, что торговый флот Соединенных Штатов полностью восстановить так и не удалось.

Еще долго после окончания Гражданской войны история «Алабамы» будоражила умы и сердца. В 1872 году международный арбитраж в Женеве обязал Великобританию выплатить Соединенным Штатам 15,5 миллиона долларов компенсации за уничтожение кораблей и грузов «Алабамой» и другими конфедератскими рейдерами английской постройки.

«Энрика» становится «Алабамой»

Построенная в Англии, недалеко от Ливерпуля, на верфи «Джон Лэйрд, сыновья и компания», «Алабама» была спущена на воду в реке Мерси под номером 290 и первоначально окрещена «Энрикой». Великобритания в войне Севера и Юга формально соблюдала нейтралитет, но многие из ее граждан поддерживали конфедерацию, поскольку их ткацкие фабрики зависели от американского хлопка. Однако англичане не могли легально передать военный корабль конфедератам, это явилось бы нарушением международных правил нейтралитета, и «Энрика» вышла из Ливерпуля под видом коммерческого судна. Было объявлено, что она пройдет небольшие морские испытания, а для пущей убедительности на нее даже посадили группу «дам и джентльменов».

Однако вместо того, чтобы вернуться на верфь, «Энрика» высадила пассажиров в низовьях реки и направилась в океан. Быстроходный и мощный крейсер с двумя паровыми двигателями, она одновременно была снабжена тремя мачтами, сочетая таким образом возможность использования парусов и пара. Ее корпус из отборного дуба по днищу обшили медными листами. Под паром она могла развивать скорость в тринадцать узлов, а когда ставились паруса, дымовая труба задвигалась в трюм и винт поднимался из воды, что позволяло улучшить мореходные качества корабля.

«По-моему, это самый прекрасный корабль, когда-либо бороздивший море», — писал служивший на нем старшим помощником лейтенант Джон Макинтош Келл из американского города Дариена. На Терсейре, одном из Азорских островов, «Энрику» подготовили к военным действиям, погрузив на борт большое количество продовольствия и угля, а также установив пушки. Развитие военно-морской техники, в том числе артиллерийской, в то время находилось на переломе, поэтому выбор орудий отличается пестротой: шесть традиционных 32-фунтовых пушек, стреляющих ядрами, и две вертлюжных, одна из которых, 110-фунтовая нарезная пушка Блэйкли, стреляла снарядами. Это уже была артиллерия будущего. На Азорах на борт корабля поднялся капитан Рафаэль Семмес, маленький, жилистый, суровый человек, щеголявший каштановыми закрученными усами, которые он так сильно помадил, что команда прозвала его «Старый пчелиный воск». Семмес родился в штате Мериленд, потом переселился в Мобил в Алабаме и питал особую неприязнь к янки из Новой Англии. Его помощник, старший лейтенант Келл, высокий и стройный, с окладистой бородой, которая должна была подчеркивать солидность поста своего хозяина, по общему мнению матросов, был справедливым человеком.

В одно воскресное утро над кораблем, переименованным в «Алабаму», взвился флаг конфедератов; духовой оркестр грянул гимн «Дикси», и все присутствовавшие при этом событии сотрясли криками палубу крейсера. Следует заметить, что корабельную команду, 120 человек, по большей части набранных из матросов, пришедших на «Энрике», составляли главным образом англичане, «неисправимые молодые негодяи» из Ливерпуля, как называл их лейтенант Келл, но было также несколько канадцев и один португалец — стюард по имени Антонио Бартелли. Все матросы больше интересовались высокой оплатой и призовыми деньгами, чем флагом и страной, которым служили. Однако эта разношерстная компания при всей своей вульгарности не была лишена некоторой утонченности. У моряков была библиотека, им читали лекции, организовался хор, разыгрывались пьесы. Игра в шахматы и триктрак шла «на всю катушку», как писал в своих мемуарах лейтенант с «Алабамы» Артур Синклер, однако карты находились под запретом. Отдыхая от военных действий и корабельных работ, матросы ловили рыбу, плавали, ходили под парусами и подсчитывали призовые деньги — это было их «любимое развлечение». По вечерам раздавались звуки скрипок, гитар и голосов. В восемь склянок наступала тишина, люди расходились на вахту или по своим койкам — мечтать о доме.

«Итак, ребята… — сказал Семмес на первой поверке, — мы намерены жечь и топить торгашей-янки. Призовые деньги будут делиться поровну… Любой из вас, кто считает, что не может стоять у орудия, пусть убирается». И «Алабама» вышла в Северную Атлантику, навстречу дурной славе.

«Мы жили почти всецело на свои призы, — писал Келл. — Получив все, чего хотели, мы поджигали захваченное судно и устремлялись на поиски другого».

Газеты северян возмущались, проклинали «Алабаму» и другие конфедератские рейдеры, называя их «пиратами» и «грабителями», действующими вне правил войны. Семмес, скрупулезно следивший за текущими «призовыми законами», горячо опровергал эти обвинения.

В начале 1863 года, направляясь к Галвестону, штат Техас, «Алабама» впервые столкнулась с вооруженным врагом — кораблем федерального правительства Соединенных Штатов «Гаттерас», железным колесным пароходом. Под крики Семмеса «Задайте этим негодяям!» «Алабама» за тринадцать минут разделалась с противником, затем высадила плененных янки на Ямайке и направилась к Южной Африке.

Гидеон Уэллс, военно-морской министр правительства президента Авраама Линкольна, послал в преследование восемнадцать кораблей, при этом пожаловавшись: «Досадно, когда вся мощь нужна лишь для поддержания блокады, глупо отправлять так много лучших сил на явно невыполнимое задание — обшаривать обширный океан в поисках этого волка из Ливерпуля».

В мае 1863 года, примерно в то время, когда Роберт И.Ли вел свою армию к Геттисбергу, «Алабама» бросила якорь в бразильском порту Байя, поскольку нуждалась в ремонте и пополнении запасов. Затем она снова вышла в океан и увеличила и без того немалый список своих жертв. Причалив в бухте Салданья, недалеко от южноафриканского города Кейптауна, члены команды обнаружили, что их считают героями. Один из восхищенных местных чиновников даже устроил для Келла охоту на страусов. Но поведение команды на берегу приводило в бешенство Семмеса, который жаловался Келлу, что матросы «бесчестно не соблюдают свои контракты, они лжецы, воры и пьяницы».

По морям, омывающим Азию, слухи о рейдере разлетались быстрее ветра. В Нью-Харборе, неподалеку от английской колонии Сингапур, куда «Алабама» зашла для передышки, напуганные малазийцы прозвали ее «каппал ханту», что значит «призрачный корабль», потому что она обычно появлялась как бы из ниоткуда. И напуганы были не только местные жители. Из восемнадцати стоявших в гавани американских «купцов» примерно половина в течение нескольких дней снялась с якоря, чтобы избежать нападения.

Барк «Мартабан», шедший под английским флагом с грузом риса, Семмес перехватил, поскольку знал, что тот принадлежит янки. Капитан Самуэль Пайк говорил с несомненным акцентом жителя Новой Англии и, несмотря на английские регистрационные документы, не смог предъявить торговый патент «Мартабана». Тогда Семмес заявил, что его «не проведут никакие поддельные бумаги», и приказал сжечь барк.

Последний парад «Алабамы»…

В начале 1864 года «Алабама» покинула Индийский океан и направилась в Европу. К этому времени армии американского Юга были разбиты под Геттисбергом и Виксбургом и мониторы Союза патрулировали Миссисипи.

«Мы похожи на хромого охотника, ползущего домой после долгого преследования», — писал Семмес в своем дневнике. Когда рейдер 11 июня 1864 года причалил в гавани Шербура, большая часть запасов пороха на нем оказалась испорчена, и корабль, по замечанию Келла, был «разболтан по всем стыкам, образовалась масса щелей и медь на днище топорщилась завитками».

13 июня пришли зловещие новости: в Шербур направляется 1030-тонный корабль Союза «Керсардж». Его капитан, Джон Уинслоу, был не в ладах со своим командованием, но стремился продвинуться по службе. Он помнил Семмеса по Мексике, когда они воевали на одной стороне и даже жили в одной комнате. 14 июня «Керсардж» появился около Шербура.

У Рафаэля Семмеса было три выхода: он мог попытаться увести «Алабаму», несмотря на имевшиеся у нее серьезные повреждения. Он мог бросить корабль во французском порту, рассудив, что тот послужил уже достаточно. Он мог драться.

Некоторые историки утверждают, что решение Семмеса было чисто рыцарским жестом. «По крайней мере, Семмес смог нанести еще один удар в честь военно-морского флота конфедератов», — пишет Джон Тэйлор в своей книге «Конфедератский рейдер: Рафаэль Семмес с „Алабамы“». Другие настаивают, что он недооценил безнадежность положения и легкомысленно пожертвовал людьми и кораблем. Как бы там ни было, в тот день Семмес рвался в бой. «Мистер Келл, — сказал он своему лейтенанту, указывая на союзный флаг, — я устал бегать от этой вызывающей тряпки!».

«Алабама» загрузилась углем. Матросы отшвабрили палубы, надраили медные детали, наточили палаши и абордажные сабли. Разношерстная компания с верфей Ливерпуля, никогда в глаза не видевшая американского Юга, приготовилась рискнуть за него жизнью, распевая:

Мы к дому стремимся, рванем через море,

И берег английский откроется вскоре,

Но чтобы на землю родную ступить,

Должны мы  «Керсарджа»  сперва потопить.

«Керсардж» притаился недалеко от гавани, ожидая реакции своего противника. В Шербуре поговаривали, что корабли Союза используют для защиты корпуса тяжелые цепи, пропуская их поверх бортов, так что они служили до некоторой степени броней. Если Семмес и слышал об этом — а есть свидетельства, что это так — то он предпочел игнорировать подобные разговоры.

Семмес наставлял команду перед боем: «Имя вашего корабля будет упоминаться повсюду, где существует цивилизация. Позволим ли мы запятнать это имя поражением?»

«Никогда!» — прозвучал ответ в сотню голосов.

Несколько дней газеты судачили о приближающейся морской дуэли, и в Шербур прибывали тысячи зевак. Много народу приехало на открытие нового казино. На своей роскошной яхте «Дирхаунд» явился с семьей английский текстильный магнат Джон Ланкастер.

В теплое воскресное утро 19 июня «Алабама» выскользнула из порта, сопровождаемая бронированным французским фрегатом, флотилией малых судов и небольшой парусной лодкой, на которой, как полагали, находился Эдуард Манэ, позже написавший картину, изображавшую баталию между двумя кораблями. Когда распространился слух, что «Алабама» отправилась навстречу своей судьбе, церкви в городе опустели и на берегу выстроились в линию около 15 тысяч зрителей.

Уинслоу приготовил к бою орудия «Керсарджа» и ждал. Когда он уже был готов поверить в то, что противник сбежал, впередсмотрящий закричал: «Он вышел и направляется к нам!»

Готовясь к бою, матросы «Алабамы» посыпали палубу песком — кровь, проливающаяся в бою, делала ее скользкой. Уинслоу отвел «Керсардж» еще на две мили от берега, чтобы быть подальше от французских территориальных вод и иметь возможность отрезать «Алабаме» отход, если она попытается скрыться во французском порту. Противники сблизились до расстояния в четверть мили. После пятнадцати минут неэффективной стрельбы снаряд с «Алабамы» пробил фальшборт «Керсарджа» и взорвался на квартердеке. Другой прошил его ахтерштвень, но не взорвался. Это стало переломным моментом в сражении, Семмес вскоре понял, что его дела плохи. «Наш снаряд, — писал он позже, — хотя и пробил борт врага, нанес ему только небольшие повреждения».

Очередной выстрел с «Керсарджа» разнес рулевое устройство «Алабамы». Еще один снаряд разорвался около кормовой вертлюжной пушки, убив или ранив почти половину орудийной прислуги. Осколок снаряда распорол правую руку Семмеса, находившегося на палубе, но он не покинул своего поста. Матросы, мокрые от пота и черные от пороховой копоти, уже разделись до пояса. Корабли, окутанные дымом, кружили на небольшом расстоянии друг от друга, по вспоминаниям одного из моряков, «как две мухи, ползающие по краю чайного блюдца». Зеваки из Шербура не могли разглядеть происходящее, но слышали пушечную пальбу и видели плывущие над Ла-Маншем облака дыма.

Сражение шло сорок пять минут, когда очередной снаряд пробил правый борт «Алабамы», разрушив угольный бункер. Давление пара упало. Вода едва не заливала топки. Келл ринулся в трюм и обнаружил, что вода врывается через дыру, в которую могла бы пройти лошадь. Через несколько минут после полудня Семмес сдал корабль, приказав Келлу спустить флаг. «Нет никакого смысла отправляться на дно, — сказал он, — к тому же палубы усеяны нашими доблестными ранеными».

После того, как наиболее сильно пострадавших отправили в шлюпке на «Керсардж», раздался крик: «Покинуть корабль, покинуть корабль!» Хватая куски рангоута и деревянные обломки, люди прыгали в холодную воду, пытаясь не попасть в водоворот, оставляемый тонущим кораблем. Стюард капитана, Бартелли, заботливо помогший Семмесу снять башмаки, погиб. Он не умел плавать, но никому не сказал об этом.

«Алабама» быстро оседала в Ла-Манше с дифферентом на нос. Семмес, Келл и остальные офицеры, за исключением утонувшего помощника корабельного врача, доктора Льюэллина, были спасены. Келла везли в одной из шлюпок с «Дирхаунда», и добравшись до яхты, он увидел там бледного как смерть капитана, выглядывавшего из люка.

В бою погибло девять человек и двадцать один получил ранения. Еще двенадцать утонули. «Керсардж» потерял только одного, матроса Уильяма Гоуэна из Нью-Йорка, умершего в Шербурском военно-морском госпитале. Его похоронили на городском кладбище рядом с Джеймсом, королем Ирландии, и Джорджем Эпплби из Нью-Брунсвика, моряком с «Алабамы». Так закончилось одно из самых романтизированных морских сражений XIX века. Это была последняя артиллерийская дуэль эпохи деревянных кораблей, когда враги смотрели друг на друга в упор через прицелы не всегда надежного оружия и, следуя рыцарским традициям, проявляли милосердие к выжившим и оказывали подобающую честь пленным офицерам.

«Дирхаунд» в ту же ночь достигла Саутгемптона. С Семмесом в Англии носились, как с героем. Английская пресса писала: «На большой глубине, в водах Нормандии, лежит славный корабль „Алабама“, некогда быстроходный морской разбойник, а теперь всего лишь груда разбитого железа и дерева»…

Французы, как и американцы, всегда сочувственно относились к побежденным. Возможно, поэтому жители Шербура с такой сердечностью приняли «Алабаму» и капитана Рафаэля Семмеса. До сих пор здесь в каждой семье хранится своя история, своя газетная вырезка с описанием сражения. С городского кладбища, от обелиска в память о погибших моряках, над крышами Шербура можно увидеть волнолом, поднимающуюся над океаном дымку и представить, как все было в тот исторический день.

«Помоги себе сам, и Господь тебя не оставит»… Рафаэль Семмес обеспечил себе возможность продолжить службу в коммерческом флоте Соединенных Штатов. А «Алабама» погибла. Честь, чувство долга, отвага — кто бы мы ни были — французы, американцы, англичане или просто люди, чтущие прошлое, — эти качества по-прежнему трогают наши сердца.

Дональд Кейт

Средневековый груз прибывает в порт

перевод с английского А. Колпаков

Борясь с коварным течением, я спускался, уже не чувствуя своего занемевшего в ледяной воде тела, по буйку, нижний конец которого был прикреплен к останкам давно затонувшего корабля, покоившегося где-то на глубине 23 метров подо мной. Вначале, метров пять, я еще мог что-то различить в окружающей меня толще воды благодаря солнечному свету, слабо пробивавшемуся через заполнившие ее отложения, но затем все погрузилось во мрак. Осталось лишь осязание.

Внизу меня ждал Ин Сеонг Дин. Взяв мою руку, он провел ею вдоль корабля. Я пытался представить то, что ощущал: прекрасно сохранившийся неповрежденный шпангоут, поддерживаемый с одной стороны двумя вертикальными балками (тимберсами)… Массивная конструкция. Протянув руку дальше, я коснулся чего-то круглого и гладкого, на ощупь похожего на керамику. Объектом моего исследования было, предположительно, китайское судно дальнего плавания XIV века, и если мы не ошибались в этом, значит, впервые подобный осмотр проводился в подводных условиях. Останки затонувшего корабля были обнаружены тремя годами раньше, в 1975 году, в районе Синана, на юго-западном побережье Южной Кореи.

В то время я выступал в качестве соискателя степени доктора по специальности «История восточного мореходства» в Техасском университете, и поэтому интересовался прежде всего деревянным корпусом корабля, более 29 метров длиной и около 7,5 метра шириной. Исследование могло существенно пополнить имевшиеся к тому времени весьма скудные данные о внешнем виде и конструкции китайских судов, бороздивших моря в XVI веке, когда торговля между Дальним Востоком и Европой приняла более или менее постоянный характер. Судя по крайне немногочисленным дошедшим до нас документам, корабельные мастера Дальнего Востока отдавали предпочтение судам с обтесанными прямоугольными краями, плоским днищем без киля и шпангоутом, разделявшим внутреннюю часть корабля на отсеки. На Западе, напротив, корабли строились с заостренными краями, закругленным корпусом с килями и без шпангоута; другими были также паруса и такелаж.

Как я ни был сосредоточен на конфигурации судна, меня не могли не заворожить находившиеся в нем следы далеких веков: чаши, кубки, блюда, вазы, другая утварь незнакомого вида, слегка видневшаяся в затянувшей ее грязи. К концу 1978 года аквалангисты южнокорейских ВМС подняли с затонувшего корабля более 200 тысяч китайских монет и около 12 тысяч различных предметов древней культуры и обихода, включая коллекцию китайской керамики, самую значительную из всех когда-либо найденных за пределами Китая. Здесь была изящная глиняная посуда — селадон и традиционный фарфор; покрытые лаком изделия, бронзовая и железная кухонная утварь, серебряные и железные слитки.

Производство селадоновой посуды было широко развито в местности Лонгкван, на юго-востоке Китая. Селадон — глиняная посуда, глазурованная в разные оттенки зеленого с помощью железоокисной краски — высоко ценился за красоту, схожесть с нефритом и за то, что, как полагали, изготовленная из него посуда изменяла цвет или билась, если в ней пытались подать отравленную пищу. Изделия из селадона пользовались спросом; они экспортировались в Египет и Персию еще в IX веке, а затем и в большинство стран Юго-Восточной Азии.

Некоторые изделия безмерно волнуют воображение, позволяя делать предположения о маршруте и возрасте судна. Так, на бронзовом противовесе весов можно прочитать слово «Чингуюанлу», что соответствует современному названию китайского порта Нингпо, или Нингбо. Не он ли был последним земным пристанищем корабля, покинувшего его, чтобы навсегда остаться в лоне океана? А затонул он, возможно, вскоре после 1331 года, поскольку именно эта цифра скрыта, видимо, за четырьмя иероглифами, высеченными на одной из чаш. Найденные на борту монеты датированы периодом, завершившимся не позднее 1310 года, что определяет нижнюю границу предполагаемого времени его гибели.

Судя по всему, это было китайское торговое судно, направлявшееся с товаром в Японию. Возможно, застигнутое штормом в Желтом море, оно отклонилось к востоку, ища убежища в районе Синана. Темные воды, в течение более чем шесть столетий надежно хранившие в целостности судно и его груз, не хотят отдавать свою добычу, затрудняя проведение научных исследований. Лишь очень тщательный осмотр корпуса и анализ полученных данных даст ответ на вопрос о возможности поднятия корабля. Членам экспедиции приходится работать в тяжелейших условиях, почти беспрецедентных в истории подводной археологии. Южнокорейские власти намерены попытаться поднять корабль. И пока ясно одно: исследование займет годы.

Роберт Стенюи

Затонувшие сокровища Святой Елены

перевод с английского А. Колпаков

Увидев потрепанные знамена, услышав проклятия, выкрикиваемые среди шума приближающейся битвы, под рокот барабанов и звуки враждебных труб, капитан дон Жерониму ди Алмейда поднял штандарт с изображением Девы Марии из Назарета и вручил свой корабль милости его святой хранительницы.

Преимущество было не на его стороне: четыре вооруженных тяжелыми пушками голландца против его двух португальских каракк, или вооруженных «купцов». Избегая боя в неблагоприятных условиях, он решил встать на якорь. Спокойно войдя в маленькую бухту отдаленного острова Святой Елены в Южной Атлантике, ди Алмейда подготовил свою артиллерию к неравной битве, пока вражеские корабли окружали близлежащий мыс. Теперь ост-индские голландцы триумфально подходили к нему с наветренной стороны.

Триумф голландцев был недолог. Хотя и лишенный возможности маневрировать, португалец быстро определил дистанцию и открыл огонь с ужасающей эффективностью. Португальский хронист позднее писал об этой баталии: «Наши люди бились так, что один из самых больших вражеских кораблей был отправлен на дно, другой был великолепным образом потрепан и вынужден выйти из боя, его подбак был разбит вдребезги, другие корабли так повредили, что им пришлось улепетывать, оставив нашим людям полную победу…»

Шел 1613 год, а это сражение — еще один эпизод в жестокой борьбе между Нидерландами и Португалией за богатую ост-индскую торговлю. На долгом пути вокруг Африканского континента, мимо мыса Доброй Надежды, остров Святой Елены стал удобной стоянкой для отдыха и пополнения запасов судов, возвращающихся домой в Европу. Корабль, чье путешествие так внезапно было прервано адским огнем португальца, был ост-индский голландец под названием «Витте Лиув» — «Белый лев». За последние три года я хорошо познакомился с его историей.

Мое знакомство с «Витте Лиувом» началось, когда я занимался исследованием другого исторического кораблекрушения. Время от времени я наталкивался на упоминания о нем в записях голландской Ост-Индской компании, старой корреспонденции и рассказах о морских сражениях и бедствиях. Постепенно моя папка с документами о «Витте Лиуве» росла, пока я не почувствовал, что знаю его настолько хорошо, насколько позволяли собранные сведения. Три года назад я решил отправиться на его поиски.

Поддержку экспедиции оказали Национальное географическое общество и Генри Делоз, президент известной марсельской инженерной фирмы «Комекс». Прежде чем отправиться на остров Святой Елены, я связался со своими партнерами: Луи Горссом, Майклом Ганглоффом, Аленом Финком и Мишелем Тавернье. Если мне удастся найти «Витте Лиув» и добраться до него, они присоединятся ко мне.

Домой со звонкой монетой и драгоценностями

Во время трехдневного путешествия из Кейптауна к Святой Елене я перечитал подборку документов о «Витте Лиув». Меня заинтриговали несколько фактов, и среди них тот, что корабль погиб на обратном пути из Ост-Индии. Все другие суда Ост-Индской компании, некогда погибшие и потом найденные, следовали из Европы. Они везли продукцию европейских мануфактур и серебряные слитки, тогда как «Витте Лиув» возвращался с экзотическими сокровищами Востока.

Я знал, что это были за сокровища. В голландских национальных архивах в Гааге я нашел копию грузовой декларации «Витте Лиув а», несомненно, доставленную одним из шедших с ним кораблей. Он пошел на дно с полным грузом звонкой монеты и 1311 бриллиантами, а также, вероятно, с драгоценностями, принадлежавшими офицерам и пассажирам корабля.

Голландская Ост-Индская компания считала «Витте Лиув» очень большой утратой. В письме из Амстердама, датированном 1614 годом, один из чиновников компании написал: «Потеря корабля „Бантам“ (еще одно ост-индское судно — P.C.)… Также потеря корабля „Витте Лиув“ около острова Святой Елены во время боя с двумя португальскими каракками, стоявшими там на якоре… почти разорили компанию за один год».

По современным оценкам, груз «Витте Лиува» тянул на огромную сумму, и я совершенно точно знал, что хочу с ней сделать в случае спасения груза: вернуть ее обратно в океан для дальнейших подводных исследований. Пять лет назад с моей помощью была создана организация, известная как Группа подводных археологических исследований эпохи нового времени. Со времени создания этой группы наши исследования затонувших судов Ост-Индии XVII и XVIII веков пролили свет на период, когда две совершенно разные культуры, европейская и азиатская, начали обмениваться не только вещами, но и идеями, оказавшими влияние на ход истории.

Население острова увеличилось на пять тысяч жителей, а в остальном Святая Елена мало изменилась со времени ее открытия в 1502 году португальским мореплавателем Жуаном да Нова Кастелла. В своем бортовом журнале Кастелла особо отметил свежесть воздуха и чистоту воды острова. Описание острова, данное им, я нашел правильным, хотя и неполным. Чистота присуща не только воздуху и воде Святой Елены, но также ее горным ландшафтам и гостеприимным жителям.

Его превосходительство сэр Томас Оутс, английский губернатор колонии, включающей острова Святой Елены, Вознесения и Тристан-да-Кунья, пригласил меня в маленькую столицу колонии Джеймстаун и предложил мне поддержку своего правительства. Мы часто посещали его в последующие месяц пребывания на острове.

Ключевые фразы помогают поиску

Во время работы в архивах, изучая документы и рапорты о далеком сражении «Витте Лиува» с португальцами, я выяснил, что он сблизился с одним из кораблей де Алмейды в попытке абордажа и, как записал хронист, «немедленно затонул на месте». Эта фраза и явилась отправной точкой дальнейших поисков.

Поскольку бухта Джеймс-бей — историческое место якорной стоянки на Святой Елене, погибший корабль должен лежать на дне где-то внутри нее; у него просто не было времени выйти в море. Более того, современные английские гидрографические карты предупреждают моряков о двух «неблагоприятных для якорной стоянки» местах в бухте. Может быть, одним из препятствий были затонувшие останки «Витте Лиува»?

Моя предварительная разведка не дала ответа на этот вопрос, но выяснилось, что полномасштабные поиски были вполне реальны. С единственным аквалангом, привезенным мной на Святую Елену, я осмотрел дно Джеймс-бея. Результаты были обнадеживающими, морское дно состояло по большей части из ила, лежащего слоем около восьмидесяти футов, и почти отсутствовало течение. Я был уверен, что мы сможем найти погибший корабль.

Успех — это салют из шести пушек

Вернувшись в Европу, я обзвонил мою водолазную команду и снова отправился на остров Святой Елены. Мой старый друг, Эд Уардвелл, сотрудник американской фирмы «Сивард Инкорпорейшн», предложил нам гидролокатор, способный давать обзор обширной территории дна с поверхности. Эд обещал, что локатор будет доставлен на остров Святой Елены вскоре после нашего приезда. Июньским утром мы вошли в Джеймс-бей на борту местного рейсового судна, и поиски начались.

В течение трех дней они дали первые результаты — в виде увлекательной головоломки. Начав с одной из «неблагоприятных для якорной стоянки» точек, мы разбили дно на квадраты. Поиск осуществлялся парами водолазов, связанных друг с другом восьмидесятифутовым нейлоновым шнуром.

Настала очередь моя и Майкла Ганглоффа. Я плыл на глубине ста десяти футов на юг, когда Майкл неожиданно дернул за шнур три раза — условный сигнал, означавший: «Я что-то нашел, плыви сюда».

Несомненно, это была пушка — большая, отлитая из железа, частично ушедшая в грунт и так обросшая ракушками, что ее было невозможно идентифицировать. В течение нескольких минут мы нашли еще три пушки, затем еще две, все обросшие ракушками.

Истекло время нашего с Майклом погружения, и мы поднялись на поверхность с новостями, когда Луи Горсс и Ален Финк уже собирались нырять.

— Ищите другие предметы, — сказал я Луи, прежде чем он отправился вниз. — Там должны быть якорь, шпангоуты, свинцовая обшивка, возможно, керамика — что-нибудь такое, что мы сможем точно датировать. Я не уверен, того ли года эти пушки, или они относятся к другому времени. Они могут быть с «Витте Лиува» или с корабля другого века, который также затонул или прибегнул к джетисону[15]. Мы обязаны это выяснить.

Но не выяснили. Последующие погружения приносили кувшины и бутылки XVIII века, лежавшие на поверхности или около пушек, но они явно датировались более поздним периодом, чем «Витте Лиув». Не нашлось ничего, что помогло бы идентифицировать пушки или выяснить, нет ли ниже их, под слоем ила, погибшего корабля. Как раз в это время один из лучших инженеров Эда Уардвэлла, Дик Бишоп, доставил на Святую Елену его гидролокатор.

Наконец-то полностью экипированные, мы начали тщательное обследование дна Джеймс-бей. Сгорбившись в крошечной каюте нашего суденышка, Дик просиживал перед гидролокатором по десять часов в день, пытаясь нарисовать детальный электронный портрет всего, что лежит на дне: несколько погибших судов, якоря, железные бочки из-под бензина, затонувшая барка и разнообразный мусор, оставленный поколениями жителей острова Святой Елены. Но ничего, даже отдаленно напоминающего «Витте Лиув», кроме наших шести пушек.

Пушки маринованные с перцем

Чтобы ничего не упустить, мы ныряли за всем мало-мальски интересным, что отмечал локатор Дика, но результат всегда был один и тот же — не то судно, не тот век. В конце концов перед нами встал оригинальный вопрос: а относятся ли вообще эти шесть пушек к «Витте Лиуву»? На мой взгляд, существовало только одно решение.

— Давайте поднимем пушку, — предложил я, — и спросим это у нее.

Работа с вакуумным приспособлением под названием «воздушный лифт» заняла два дня, но мы наконец умудрились завести строп вокруг одной из пушек, которая при ближайшем рассмотрении оказалась скорее бронзовой, чем железной. Луи опустился с тремя большими неопреновыми мешками и несколькими воздушными резервуарами и наполнил мешки воздухом. С резкими толчками пушка оторвалась от своего векового ложа и величественно поплыла к поверхности, оставляя позади себя темное пятно грязи.

Мы отбуксировали наш приз, все еще поддерживаемый воздушными мешками, к берегу, и с помощью подъемного крана вытащили его на набережную. Пушка была покрыты какой-то странной субстанцией, не очень похожей на коррозию. При ближайшем рассмотрении она оказалась… перцем. Я был несказанно рад этому обстоятельству, ведь грузовая декларация «Витте Лиува» включала 15 171 мешок этой пряности, размолотой и в зернах. В отличие от других специй, бывших на корабле, таких, как мускатный орех и гвоздика, перец выдержал века пребывания в морской воде и, как выяснилось, оказался превосходным консервирующим материалом не только для пищи.

Я медленно очищал пушку, пока наконец не появилась часть надписи. Таким образом наши поиски сразу закончились. Где-то под пушками лежат останки «Витте Лиува».

Легкий успех на этом и закончился. Дальнейшие погружения за пушками показали, что только эти шесть орудий лежали поблизости друг от друга. Мы нашли седьмую пушку в ста семидесяти футах от них, а восьмую — около восьмидесяти футов в совершенно противоположном направлении. Я хорошо знал, что в корпусе «Витте Лиува» длиной более тридцати метров, размещалось тридцать пушек. Очевидно, его останки были разбросаны на более обширной территории, чем указывали рапорты о сражении. Мы решили сконцентрировать свои усилия на первоначальной группе из шести пушек.

Пивные бутылки, кости и… «золотое дно»

Соединив вместе кучу пустых бочек из-под бензина и обшив их досками, мы соорудили платформу для ныряния, затем поставили ее на якорь прямо над группой пушек и начали исследовать, что лежит под ними.

Как оказалось, практически все.

Однажды, пройдя верхний слой ила, мы добрались до слоя мертвых кораллов, перемешанных с невероятно разнообразным мусором — пивными бутылками, консервными банками, старыми башмаками, столовой посудой и даже разрозненными костями, вероятно, принадлежавшими диким козам с острова. Затем, в один достопамятный день, среди мусора начали попадаться фрагменты прекрасного фарфора.

Мы добрались до глубины десяти футов ниже дна бухты и наткнулись на обломки деревянного корабельного набора, лежавшие над массой свинцовых слитков, старых кирпичей и речных окатышей, которые явно были балластом «Витте Лиува». А деревянные обломки — часть нижнего трюма, видимо, все, что осталось от его шпангоутов. Конечно, мы не ожидали найти такой хорошо сохранившийся корпус, какой был у «Вазы», известного шведского корабля XVII века, поднятого почти неповрежденным в гавани Стокгольма в 1961 году. Но другие сохранившиеся сокровища были где-то недалеко.

Мы нашли их погребенными среди тонн перца, рассыпанного под пушками на обширной территории слоем толщиной в два ярда. Использовав «воздушный лифт» для расчистки дна, мы буквально «поперчили» океанское дно крошечными гранулами.

Ниже, как будто специально заботливо спрятанные от воздействия времени и беспокойного моря, мы нашли фрагменты, а затем и целые экземпляры прекрасного фарфора эпохи Мин.

Изысканные сокровища могущественной империи

За много лет изучения истории деятельности голландской Ост-Индской компании и ее торговли с Востоком, я узнал многое о том, что мы сейчас держали в руках. Этот особый сорт китайского фарфора, который изготавливался в конце XVI и начале XVII веков преимущественно в городе Дзиндэчжэнь в южной провинции Дзянси. Созданный в период правления императора Ван Ли, он представляет одну из последних высших точек развития искусства керамики времен великой династии Мин.

Этот фарфор молниеносно покорил Европу. В начале XVII века голландцы захватили два португальских торговых судна. Большая часть их груза, состоявшего из лаковых китайских изделий, шелка и фарфора Мин, который голландцы прозвали «крак» по названию привезших их корракк, была продана на аукционе в Амстердаме, где почтенные бюргеры и их жены были ослеплены великолепием изделий мастеров Востока.

В конечном счете китайские секреты применения окиси кобальта стали известны в Нидерландах, вызвав появление голландской бело-голубой посуды, названной дельфтским фаянсом.

Ну, а что же 1311 бриллиантов, которые пошли ко дну вместе с фарфором? Очевидно, они лежат где-то среди останков «Витте Лиува», хотя, несомненно, отдельно от остального груза. Такие ценности часто хранились наверху, в капитанской каюте. Если мы сможем найти остатки квартердека корабля, то добавим еще большие сокровища к уже обнаруженным.

Однако для меня открытые на дне моря уникальные произведения искусства значили гораздо больше, чем находка обычных драгоценностей, пусть даже это будут бриллианты. Когда я удалил с дна ил при помощи «воздушного лифта», мое сердце сильно забилось, потому что показался край прекрасной миски или блюда, как будто внезапно сотворенного прикосновением волшебной палочки.

Отложив трубку «лифта», я начал копать пальцами, осторожно, как хирург. Мое сокровище было прочно замуровано, работать пришлось долго, и мои водолазные часы не раз показывали, что я должен сделать декомпрессионную остановку.

Наконец-то я почти освободил ее. Пока никаких сколов; возможно, она целая. Затем вдруг это чудо само упало на мои протянутые руки.

Благодаря «воздушному лифту» мы отыскали не только фарфор, но и другие предметы: серебряную боцманскую дудку, бронзовую масляную лампу, прекрасно сохранившиеся куриные яйца, коллекцию экзотических индонезийских морских раковин и простую столовую посуду, которой команда «Витте Лиува», возможно, пользовалась во время последнего обеда. Были найдены также бронзовые погонные орудия[16], каждое весящее более двух с половиной тонн, с именем амстердамского пушечного мастера и датой отливки: «Герник Меурс сделал меня, 1604».

А бриллиантов все еще не было. Очевидцы отметили, что «Витте Лиув», перед тем как затонуть, разломился надвое, и хотя мы проделывали вокруг места наших находок пробные шурфы в иле, но так и не смогли обнаружить потерянную кормовую часть.

В других отношениях «Витте Лиув» был идеальным для работы спасателей погибшим кораблем. Во многих экспедициях мы сталкивались с ледяной водой, но в поисках «Витте Лиува» не было таких трудностей, за исключением глубины. Затонувший внутри Джеймс-бея под защитой острова Святой Елены, погибший корабль лежит в спокойной воде, и погода на поверхности как по заказу стояла хорошая.

Прошло семь месяцев, и мы сделали все, что смогли. Теперь дело было за тем, чтобы магнетометр указал затонувшие пушки «Витте Лиува», его зарядные ящики и другие металлические детали, которые можно обнаружить магнитным способом. Так мы могли бы найти и кормовую часть корабля С бриллиантами, драгоценностями офицеров и пассажиров и, вполне вероятно, еще что-нибудь из прекрасных фарфоровых изделий. Упаковав снаряжение, мы сказали Святой Елене «до свидания» и вернулись в Европу, чтобы распланировать следующий водолазный сезон и оценить наши находки.

Документ объясняет пропажу бриллиантов

В середине этих приготовлений я получил сногсшибательный сюрприз. Мистер Чарльз Кендалл, правительственный секретарь, много помогавший нам, переслал мне в Брюссель письмо, полученное им от одного южноафриканского историка, интересующегося английской Ост-Индской компанией. К письму был приложен документ, до этого момента мне совершенно неизвестный: рапорт некоего английского офицера, бывшего очевидцем баталии, о сражении 1613 года.

Сомневаться в подлинности документа не приходилось. Каждая его деталь совпадала с рапортами о сражении португальцев и голландцев, за одним весьма важным исключением — о том, как погиб «Витте Лиув». Тогда, как остальные рапортовали, что корабль просто «затонул», англичанин давал более подробные сведения.

Он писал о «Витте Лиуве»: «…его люди все еще стреляли из пушек… один из выстрелов попал в его пороховой погреб и в его кормовую часть, и корабль разлетелся на куски, и они немедленно затонули».

Разлетелся на куски, и его кормовая часть…

Сразу стало ясно, почему нам не удалось найти ахтерштевень «Витте Лиува»: его больше не существовало. Так же как и прекрасного фарфора; драгоценности с бриллиантами очевидно были разбросаны взрывом. Даже если мы потратим на поиски годы, то найдем не более пригоршни драгоценных камней.

Поиски сокровищ с «Витте Лиува» были закончены.

Я не чувствовал сожаления. Сначала мы должны были найти, полностью поднять и изучить груз погибшего корабля голландской Ост-Индии, направлявшегося домой с Востока. Многие из обнаруженных предметов, включая фарфор эпохи Мин, не были занесены в декларацию «Витте Лиува». Другие суда из возвращавшегося в тот год голландского флота указывали фарфоровые изделия среди своего груза, но ни один не дал их подробного описания. И, конечно, в декларации не включали личные вещи.

Таким образом, если кто-нибудь попытался бы реконструировать груз «Витте Лиува» и его значение в Ост-Индской торговле только по документам, картина получилась бы не только неполной, но и вводила бы в заблуждение.

Что касается китайского фарфора, то эксперты вообще затрудняются точно датировать изделия XVI и XVII веков. Это объясняется тем, что, хотя китайские мастера керамики и использовали различные приемы, характерные для времени правления той или иной династии, но зачастую эти приемы в значительной степени накладывались друг на друга. Положение усугублялось тем, что мастера часто копировали более ранние стили даже несколько веков спустя. Коллекция с «Витте Лиува», датированная 1613 годом, дает важную основу для анализа и датировки другого китайского фарфора того времени.

Окно в прошлое

Сегодня, после событий более чем трехвековой давности, большая часть коллекции выставлена в Амстердамском королевском музее, где ученые и эксперты всего мира могут изучать ее, чтобы получить новые знания о культуре, которая когда-то имела ощутимое влияние на нашу собственную.

Многие голландские граждане могут найти там также свежие и драматические свидетельства триумфов, провалов, и, главное, смелости своих бороздивших моря предков. Возможно, это самое большое сокровище «Витте Лиува».

Сило Сильвия А. Ирл

Жизнь и смерть в лагуне Трак

перевод с английского А. Колпаков

Утром 17 февраля 1944 г. атака американских летчиков застигла врасплох японский торговый и военный флот в лагуне Трак близ Каролинских островов в западной акватории Тихого океана.

После продолжительных воздушных атак шестьдесят судов и тысячи людей пошли ко дну, оставшись в забвении более чем на четверть века.

Испытываешь невольное благоговение, неожиданно очутившись в огромном подводном храме.

Взметнувшись к поверхности воды, мачта и реи корабля, испещренные кораллами и увитые кольцами рыбных косяков, пересекались, как в крестном знамении. Повернувшись к своему товарищу Олу Гиддингсу, я написала на подводной грифельной доске: «Дайте природе время, и затонувшее военное судно станет похоже на место богослужения». Он показал на плотно укутанное кораллами кормовое орудие и нацарапал в ответ: «А пушки будут украшены гирляндами».

Ощущение святости этого места оказалось сильнее, чем просто иллюзия, ибо затонувший корабль был одновременно и памятником, и могилой многим японским морякам, погибшим во время второй мировой войны.

Несмотря на всю свою трагичность, это далекое событие предоставляет сегодня ученым уникальную возможность для увлекательной работы. Затонувший флот лагуны Трак — самая крупная в мире коллекция не просто искусственных рифов, но таких, чей возраст точно известен. Это дает бесценный ключ к исследованию фаз и форм развития богатой морской жизни, которая бурлит вокруг подводных рифов. Именно это и привело нас в лагуну.

Немногие подводные лаборатории расположены так же живописно. Острова Трак сейчас являясь частью территорий, находящихся под юрисдикцией США, состоят из 11 главных островов и множества островков внутри лагуны длиной в 40 миль, окруженной защитным коралловым рифом. Вода лагуны не везде кристально чистая, но обычно спокойная, что очень удобно для меня, как морского биолога, и Ола, как подводного фотографа. Иногда называемая «озером посреди Тихого океана», лагуна Трак напоминает мирную гавань в гигантском пространстве открытого моря.

Прошлым летом, прибыв в поселение на острове Моэн, Ол и я взяли напрокат 30-футовую лодку для наших подводных исследований и наняли Кимиу Айзека, симпатичного ныряльщика 48 лет, который 17-летним мальчиком наблюдал атаку 1944 года. Воспоминания Кимиу о том событии и его великолепное знание дна лагуны избавило нас от многих дней поиска обломков кораблекрушения.

Сперва наш выбор пал на затонувший «храм», транспортный авианосец «Фуджикава Мару», 436 футов длиной и 59 шириной. Он вез боевые самолеты, бочки с горючим и отборное военное снаряжение; все это не взорвалось во время атаки.

Остатки снаряжения породили много споров, поскольку лагуна считается историческим памятником, музеем, чьи экспонаты защищены законом от перемещений. Совсем недавно поступило несколько предложений уничтожить корабли со взрывчатыми веществами и высокооктановым топливом на борту, чтобы предотвратить несчастные случаи со многими ныряльщиками, соблазняющимися великолепием этих мест. Помимо прочих исследований, Ол и я надеялись оценить степень опасности этих судов для человека и подводной среды лагуны.

Мое первое погружение. Верхушки обеих мачт корабля едва не выглядывали из воды, палуба находилась в 70 футах, а киль в 130 футах от поверхности. Двигаясь вниз вдоль мачт, выставив руки вперед, мы с Олом мягко опустились на корму. Я посмотрела назад на поперечный брус мачты, озаренный лучами солнца, неожиданно вспыхнувшего над поверхностью воды, затем перевела взгляд на подводный сад, окружающий нас. За 31 год весь корабль превратился из голого металлического памятника человеческой трагедии в быстро разрастающийся риф необыкновенной красоты.

Корабельный трюм, раньше служивший складом боеприпасов, теперь стал жилищем крупных морских окуней. Каюты команды и корабельные коридоры сейчас — среда обитания морских жителей и представляет собой обширную сеть туннелей и пещер. Люки заполнены сверху понизу сотнями мелких серебряных рыбок.

Занавеси из водорослей украшают бортовые иллюминаторы. Подводные джунгли занимают любую поверхность, открытую свету.

Старые раны

Исследовав этот буйный подводный лес, я мысленно вернулась к жестоким событиям, давшим ему жизнь. Во время нашего первого изучения поверхности лагуны Кимиу рассказал о случившемся в феврале 1944-го:

«Когда началась атака, я спрятался в пещере на острове Дублон. Увидел, как несколько кораблей были подбиты и затонули.

В течение следующих 30 часов царил страшный хаос: шум, дым, неразбериха и страх. Через 2 года после этого, — вспоминал Кимиу, — масло кораблей и самолетов покрывало берега и рифы. Но море сейчас „поправилось“».

«Более чем поправилось», — думала я, исследуя флору и фауну «Фуджикава Мару».

Любой твердый объект на дне моря готов приютить проносящийся мимо планктон — эффект, известный под названием «феномен субстрата».

Три десятилетия роста

Здесь, в лагуне, я столкнулся с подобным феноменом в полном объеме, изучая кораллы «Фуджикава Мару» и шестидесяти других огромных искусственных рифов.

Никто не следил за растениями и животными, которые закрепились и росли на кораблях в первый месяц, первый год или даже в первую четверть века после трагедии. Моей задачей теперь было задокументировать то, что происходило на протяжении более чем трех десятилетий.

Не все крупные кораллы и гигантские моллюски на затонувших судах появились тридцать один год назад, но все они, как правило, не старше этого возраста.

Исследования других экспертов предполагают, что скорость роста коралла весьма различна и зависит от конкретного вида и экологических условий, в которых он живет. Это зависит от возраста, количества света, пищи и доступного пространства.

Я объяснила нашу задачу Кимиу: «Я хочу найти и отметить самые крупные кораллы. Это позволит нам устранить максимальный размер со времени потопления кораблей».

Разделив диаметр коралла на 31 — его максимально возможный возраст — мы получим среднегодовой минимальный темп его роста. Мы отметим и измерим маленькие кораллы и, вернувшись спустя время, посмотрим, насколько они выросли. Поскольку мы установили новое начало отсчета, измерения могут проводиться в любое время, чтобы определить, как быстро или медленно эти кораллы растут.

Ол фотографировал, Кимиу и я измеряли и делали отметки. Работая таким образом, мы неожиданно наткнулись на кораллы-гиганты. Самый большой из них, относящийся к виду стилофора, рос подобно хризантеме на носовом орудии «Фуджикава Мару», а вокруг скопились мелкие рыбешки, крабы, морские черви и водоросли. Более 5 футов в диаметре, он увеличивался в размерах при среднем темпе роста не менее 2 дюймов в год.

Исключительно мощный черный коралл рода антипатес, раскидистый, словно дерево, рос на глубине 60 футов на правом борту корабля. За годы моей работы я видела немало подобных, очень ценных, с коммерческой точки зрения, кораллов, однако, многие из них были на большой глубине и лишь единицы достигали роста в 3–4 фута. Этот экземпляр был высотой 15 футов!

Чтобы изучить темпы роста, я очистила якорную цепь, некоторые части поручней и балок, кое-какие места на палубе и кольцо вокруг ствола кормового орудия «Фуджикава Мару» вплоть до голого металла. Через несколько часов красно-бурая ржавчина заполнила каждый из очищенных участков. Со временем живые организмы, смещенные мною, появятся вновь на прежнем месте и, таким образом, можно будет установить темпы роста, основываясь на новом начале отсчета.

С каждым днем работы меня все более поражал парадокс соседства красоты и жестокости. Смертоносное оружие, танки, грузовики, омываемые струйками морских течений, оказывались навеки как бы замороженными, укутанными розово-белыми растениями, морскими губками и кораллами. Голубая губка беспечно разместилась на острие артиллерийского снаряда диаметром в 18 дюймов, лишь одного из кучи беспорядочно разбросанных боеприпасов в трюме грузового судна «Ямагири Мару».

Восхищенная губкой, я вздрогнула от испуга, прикоснувшись к снарядам, вспомнив, что они предназначались для огромных орудий японских боевых кораблей «Музаши» и «Ямато». Каждый имел зону поражения — 20 миль.

Я поняла, что попала в историю. Это было наше второе погружение, и требовалось часовое снижение давления перед всплытием, чтобы избежать наклонов, вызывающих образование пузырьков азота в крови, очень болезненных, а иногда и губительных.

Ол поднял меня к поверхности, так что мы оказались на глубине примерно в 10 футов, и внимательно следил за тем, чтобы мое состояние после того, как в меня вонзилось ядовитое жало рыбки — морского льва, укусившего меня, не ухудшилось. Когда боль стала ясно чувствоваться в руке, я старалась отвлечься, наблюдая за изящным косяком маленьких красивых рыбешек семейства помоцентровых, кружащихся вокруг кормовой мачты «Фуджикава Мару». Никогда прежде я не уставала любоваться их ярко-голубыми формами, но на этот раз я закрыла глаза через 10 минут, ибо не могла думать ни о чем другом, как об острой, мучительной, все усиливающейся боли в пальце. Только дважды до этого я испытывала нечто подобное: в кресле дантиста и во время родов. Потекли слезы. Мне хотелось кричать, но, имея специальный регулятор во рту и футов 10 воды над головой, мне ничего не оставалось делать, как сдерживать себя.

Через 45 минут палец раздуло так, что он теперь был в 2 раза толще обычного, сама рука и плечо тоже начали болеть. Но в конце концов спустя час ощущение жара стало проходить. Ол помог мне выбраться на берег, худшее было позади.

После «Фуджикава Мару» мы переключили все внимание на «Сан-Франциско Мару», вооруженный транспортный корабль с подрывными боеприпасами на борту. Однажды утром мы с Олом попросили Кимиу провести нас к обломкам судна.

«Сан-Франциско Мару» располагается в 250 футах под водой, на такой значительной глубине, что не всякий ныряльщик рискнет туда погрузиться. 30-минутная экскурсия, которую мы планировали, требовала двойного запаса кислорода, и Ол положил на лодку дополнительные цилиндры с регуляторами и длинными шлангами для подводного снижения давления (декомпрессии).

Корабль не был виден до тех пор, пока мы не приблизились к нему и на глубине 100 футов не появились его грозные очертания — четкие, прямые, абсолютно неповрежденные. Три легких танка и грузовик находились точно на своем месте, на передней палубе, живописно обвитые кружевом морских растений. Полдюжины других грузовиков, подобно металлическим скелетам в катакомбах, находились на платформах под палубой. Мы остановились, чтобы осмотреть передний трюм, забитый сотнями мин, увитых гирляндами коралловых водорослей, затем поплыли в направлении кормы, рассматривая ряд за рядом торпеды и другие боеприпасы, аккуратно сложенные в трюме. Они хорошо сохранились, готовые взорваться, и в то же время медленно разрушались под воздействием морской химии и времени. В конце концов каждый из смертоносных объектов станет безвредным.

Немногим суждено когда-либо увидеть «Сан-Франциско-Мару» и его призрачный груз, ибо он покоится слишком глубоко в воде. Тем не менее, среди затонувших судов этот корабль красноречивее всего символизирует трагическую расточительность войны. Он должен навсегда остаться нетронутым, выполняя по иронии судьбы свою последнюю миссию лаборатории по изучению новых форм подводной жизни.

Каюты и коридоры таят опасность

Исследовав корабли извне, мы с Олом начали изучать их изнутри, чтобы найти организмы, характерные для пещер и обитающие теперь там, где раньше жили люди. Такое путешествие было опасным, ибо при малейшем движении поднимались настоящие облака мелкого ила, уменьшая видимость до нескольких дюймов. Даже мощный фонарь не помогал ориентироваться, а ограниченный запас кислорода на глубине 90 футов не оставлял времени для исправления ошибок.

В одно из таких погружений мы исследовали каюты команды «Шинкоку Мару», танкера с феноменальным количеством кораллов, цветущих на палубах. В дополнение к своему обычному фотографическому оборудованию Ол взял 1000-ваттовый фонарь, подключенный к генератора наверху. Пока мы с Олом заплывали в каюты, Кимиу стоял с фонарем у входа в коридор.

Внутри мы обнаружили, что потолок развалился, открыв провода, трубы и другую арматуру. Слой черной нефти, медленно подрагивающий над моей головой, сверкнул и угрожающе задвигался от пузырьков выпускаемого нами воздуха. Несколько хрупких меловых ракушек устроились на ветхой стене. Красные рыбы-белки, днем обычно прятавшиеся в темных щелях, практически не прореагировали на наше присутствие. Одна из них выглянула из своего «кабинета», набитого чашками, тарелками, мисками, украшенными морскими знаками отличия: восходящим солнцем и якорем.

При входе в соседнюю каюту Ол зажег вспышку, и я заметила три необычайно прозрачных креветки с красными крапинками. Взяв одну в руки, я направилась к люку, Ол мягко дотронулся до моего плеча и показал на человеческие кости в каюте: еще одно напоминание о массовой гибели людей во времени трагедии 1944 года.

Опасно ли утечка топлива?

Множество вопросов, касающиеся экологии лагуны, остались пока без ответа. Один из самых насущных может повлиять на судьбу подводного корабельного архипелага, и сформулировать его можно так: «Насколько серьезно воздействие утечки топлива и загрязнения на природную среду лагуны?»

Одно из последних погружений разрешило мои сомнения. Оно включало в себя 40-минутное исследование «Амагисан Мару», крупного грузового судна, лежащего на глубине 200 футов и до сих пор выливающего малые порции топлива.

Бросив якорь над ним, мы заметили два вида топлива, поднимающегося к поверхности. Первый — нефть из корабельных баков, которая расходилась в виде радужных кругов, рассеивающихся наверху под воздействием волн.

Второй был похож на летучее авиационное горючее, которое растекалось, мерцая голубыми, красными и золотыми огоньками, затем сжималось и через мгновение исчезало.

Наполнив баллоны кислородом, мы прыгнули за борт и стали погружаться в направлении капитанского мостика «Амагисан Мару».

Там мы обнаружили нисколько не поврежденный компас и великолепный латунный телескоп, которые прекрасно сохранились от ржавчины.

Мое внимание сразу же привлекли какие-то мелкие красные водоросли, растущие в еле освещенной щели, и я не заметила, как Ол исчез в коридоре. Когда я подняла голову, то увидела, что он возвращается с предметом, который можно было бы отнести к личной коллекции произведений искусства Посейдона: абсолютно белая фарфоровая ваза с очертаниями хвойных веток и мягким рельефом гор.

Минуту я держала ее в руке, поворачивая и рассматривая, любуясь ею в сочетании с красотой того места, где она была найдена. Затем я передала вазу Олу, который положил ее туда, откуда взял.

На ровной поверхности корабельного корпуса мы нашли отверстие, откуда выходили золотистые шарики топлива. Я подплыла к краю десятидюймовой трубы и заглянула вовнутрь, в то время как оттуда выплеснулась дюжина пузырьков нефти и, поднявшись вверх, исчезла из вида.

Будущее кораблей все еще не ясно

Держась за декомпрессионные шланги нашей лодки, я размышляла о будущем гигантского судна, лежащего на дне. Конечно, лучше всего не трогать его грузы. Постепенно рассеиваясь, топливо с течением лет практически утратило свое разрушительное действие, а изъятие его крупных количеств несомненно нанесло бы ущерб морской жизни.

Вечером мы обсуждали судьбу военного снаряжения «Сан-Франциско Мару» и сошлись на том, что безопасный груз следует оставить в неприкосновенности. Пикриновая кислота, находящаяся внутри невзорвавшихся мин, вытечет под воздействием коррозии, не принеся никакого вреда, а вот детонация этих мин имела бы суровые последствия для лагуны.

Уничтожив хотя бы один из кораблей подводного архипелага лагуны, ученые утратили бы прекрасную возможность спустя годы изучать эти памятники войны.

Что станет с фарфоровой вазой, телескопом, мирными подводными могилами, живыми кораллами и растениями? Что будет с самими судами? Как все это защитить?

Для нас ответ ясен: природа сама находит средства, которые подчас не может изыскать человечество, чтобы залечить раны войны. Хватило бы нам терпения не вмешиваться.

Мендель Петерсон

Кладбище галеонов с «живым серебром»

перевод с английского А. Колпаков

На глубине сорока футов я парил над темным остовом корабля, испанского галеона, погибшего два с половиной века назад.

А когда спустился еще ниже, мне в глаза брызнули лучики света — среди корабельных обломков мерцали серебряные капли. Я прикоснулся к одной из них пальцем. Под давлением капелька подалась, а затем внезапно разлетелась на дюжину маленьких шариков.

Ртуть. Этот магнетический жидкий металл, известный древним как «живое серебро», назывался так из-за его блеска и необычайной подвижности.

Когда маленькие шарики разлетелись под моим прикосновением, среди остатков небольших деревянных бочек, сложенных рядами на дне корабля, я заметил еще множество капелек ртути. Мы обменялись взглядами с плывшим со мной Трэйси Боудэном, и он кивнул. Ясно, что капли были остатком груза — большой партии ртути, перевозимой из Старого Света в Новый для извлечения золота и серебра из руды. Поскольку на каждом бочонке было написано название корабля, не представило труда его идентифицировать. «Конде де Толоса», гордость Испании, гробница без малого шестисот душ.

Повернув от погибшего корабля, мы с Трэйси начали медленно подниматься. Поверхность моря над нами, вздымающаяся и рябящая под солнцем, напоминала огромный тигель с расплавленным серебром. Это сравнение было полно печали, поскольку серебро и золото стоили экипажу и пассажирам «Толосы» жизни. Шел 1724 год, а их могилой стала мрачная бухта Вест-Индиан-бей.

В июле этого года «Толоса» отплыла из испанского порта Калис вместе с судном «Нуэстра Сеньора де Гваделупе». Оба корабля направлялись в Мексику, в Веракрус, не заходя в Гавану, с королевской миссией: доставить партию ртути для очистки серебра и золота, добытого в мексиканских шахтах.

Ртуть была настолько важна для извлечения сокровищ Нового Света, что испанская корона объявила на этот металл королевскую монополию. «Гваделупе» и «Толоса» несли четыреста тонн «живого серебра», которых было достаточно для обеспечения работы шахт на целый год.

К тому же на кораблях плыло более тысячи двухсот человек пассажиров и команды, которые надеялись благополучно миновать враждебные моря под охраной арсенала из ста сорока четырех корабельных пушек. В те неспокойные времена пушки были крайне необходимы во время морских путешествий.

Ураган налетел на галеоны в ночь на 24 августа у входа в Самана-бей на северном побережье Эспаньолы[17]. В течение всего дня ветер набирал силу, и к ночи Франсиско Барреро потерял всякую надежду. Дон Франсиско Барреро-и-Пелаес поднялся на борт «Гваделупе» в качестве серебряного мастера, старшего офицера, ответственного за ценные металлы, такие, как ртуть. Опытный моряк, дон Франсиско, конечно, понимал, что настал их последний час, когда громады волн начали бить в борт «Гваделупе», срывая с места пушки и перекатывая их по палубе, снося все, включая мачты, и наконец выбросили корабль на мель в Самана-бее.

«Мы все молили Бога о помощи, — написал он впоследствии, — поскольку, вполне естественно, считали себя уже обреченными…»

Фактически драгоценное «живое серебро» дона Франсиско помогло спасти «Гваделупе» от полного крушения. Хранившееся намного ниже ватерлинии, над килем корабля, двести пятьдесят тонн ртути обеспечивали дополнительную устойчивость и стабильность, придавливая «Гваделупе» к ее песчаному ложу. Несмотря на пушечные удары волн, шпангоуты корабля держались; большинство из шестисот пятидесяти пассажиров и членов команды за два дня шторма смогли покинуть судно. Когда шторм закончился, выяснилось, что пятьсот пятьдесят человек благополучно добрались до берега. С «Толосой» же дело обстояло гораздо хуже.

Отброшенная от «Гваделупе» в самом начале шторма, она смогла встать на якорь в устье бухты и переждать первую ужасную ночь. С рассветом удача покинула «Толосу». Якорный канат порвался, и судно внесло в бухту, бросая рикошетом от рифа к рифу. Большая по размерам, но в некоторых отношениях более слабая по конструкции, чем «Гваделупе», она не могла противостоять разрушительным ударам. В конце концов она налетела на большой коралловый риф, пропоровший ее корпус и открывший выход ртути, которая могла бы спасти корабль. Из шестисот человек, бывших на борту, уцелели менее сорока, причем семерым из них сохранило жизнь буквально чудо.

Когда «Толосу» в последний раз накрыло волнами, она сохраняла устойчивость, ее грот-мачта все еще держалась на месте и выступала над водой. Благодаря то ли ее мастерству, то ли невероятной удаче — а возможно, сочетанию того и другого — восемь человек, сражаясь с озверевшими волнами, взобрались на мачту и нашли убежище на марсе. В их распоряжении были только остатки паруса для сбора питьевой воды и кое-что из еды, случайно уцелевшей после крушения.

Хотя побережье Эспаньолы находилось всего в трех милях от них и было видно невооруженным глазом, никто из сидевших на мачте не рискнул плыть к нему, опасаясь акул и течений. Когда испанские спасательные суда прибыли к месту кораблекрушения из отдаленного Санто-Доминго, они нашли в живых семь человек, которые провели на мачте тридцать два дня.

Никто не знает точных потерь «Гваделупе» и «Толосы». Многие из тех, кто достиг берега, умерли от голода и истощения. Другие добрались до Гаитянского мыса, лежащего в 240 милях от места катастрофы, на спасательной шлюпке о «Гваделупе». Несколько сотен спасшихся — включая женщину из Гватемалы на седьмом месяце беременности — пешком отправилась в Санто-Доминго, пройдя двести миль вдоль берега. Несокрушимый дон Франсиско обнаружил своеобразное чувство юмора, рассказывая об этом.

«Чтобы быть точным, — написал он впоследствии в письме в Испанию, — должен отметить, что пище более присуще приканчивать чью-либо жизнь, чем сохранять ее, поскольку мы опустились до поедания улиток, пальмовых листьев и травы, которую собирали, чтобы поддержать силы…»

После безуспешных попыток спасти королевскую ртуть, испанцы в конце концов оставили «Гваделупе» и «Толосу» в покое. Корабли находились в море в течение двух с половиной веков, пока не пришли водолазы, такие, как Трэйси Боуден, чтобы исследовать их. Эта находка должна была стать одной из богатейших в истории подводной археологии.

Наши предварительные погружения с Трэйси к «Толосе» были не более, чем увертюрой; в последующие месяцы я познакомился с ней более подробно. Большинство сведений было получено на берегу, в Доминиканской республике, которая сегодня занимает восточную часть Эспаньолы, где начали систематизировать и описывать невероятное разнообразие предметов материальной культуры, поднятых с двух кораблей.

«Гваделупе» первая преподнесла щедрый дар. В 1976 году фирма Трэйси, «Кариб Сэлвидж», находящаяся в Южной Америке, получила разрешение от доминиканского правительства обследовать дно Самана-бей для поисков погибших кораблей. Гарри Доуэн, президент «Кариб Сэлвидж», и Уильям П.Штруб, вице-президент фирмы, снарядили списанный статридцатифутовый тендер береговой охраны под названием «Гикори» в качестве спасательного судна и уполномочили Трэйси начать поиски с небольшой командой водолазов.

Фактически единственным ключом к местонахождению «Гваделупе» и «Толосы» были примерные координаты, отмеченные в отчетах спасателей, сохранившихся в испанских колониальных архивах в Севилье.

Несмотря на трудности, Трэйси и его команде в конце концов удалось определить, что найденные останки одного погибшего судна принадлежат «Гваделупе». «Место кораблекрушения полностью совпало с указанным в старых отчетах, — сказал он мне в один из дней на борту „Гикори“. — Корпус был погребен под тоннами песка, и, докопавшись до второй палубы, мы обнаружили то, что помешало прежним испанским спасателям: шпангоуты были настолько массивны и конструкция корабля так прочна, что это препятствовало доступу в нижний трюм, где хранилась ртуть. Но существовала еще одна проблема, — добавил Трэйси. — В трюме „Гваделупе“ находилось большое количество железных корабельных деталей для постройки судна в Новом Свете. Видите ли, в течение предшествующих двухсот лет Испания пустила практически все свои леса на кораблестроительный материал. К 1724 году корабельный лес в метрополии стал редкостью, и испанцы начали обращаться за ним к колониям.

В трюме „Гваделупе“ корабельные детали лежали поверх ртути, поэтому добраться до „живого серебра“ было практически невозможно».

Теперь это не имеет значения. То, что «Гваделупе» могла предложить, для историков имело гораздо большую ценность, чем ртуть: детальную картину колониальной жизни XVIII века. С каждым поднятым из песка предметом все яснее становился портрет типичного испанского колониста.

Поражало разнообразие найденных вещей — золотые ювелирные изделия и монеты, пуговицы, глиняная посуда, серебряные и оловянные столовые приборы, кувшины для масла, латунные рукоятки ножниц, стальные лезвия которых подверглись коррозии, фаянс, игральные кости, медальоны, латунные фонари — практические все, что можно найти было в фешенебельном европейском доме этого периода.

Некоторые из стеклянных предметов были весьма изящны, даже изысканны. Среди более чем четырехсот хрустальных фужеров, сохранившихся нетронутыми, значительная часть имела гравировку. Тут были рюмки на коротких ножках, стаканы для вина, винные бутылки и графины — свидетельство того, что, по крайней мере, в начале XVIII века Новый Свет не являлся заповедником трезвенников.

Самый красивый рисунок был выгравирован на пяти великолепных стеклянных графинах, но их происхождение так и не удалось точно установить, поскольку в XVIII веке одинаково превосходное стекло производилось в трех европейских странах: Испании, Богемии и Германии. Рисунок на некоторых вещах напоминал рисунки китайских мастеров, хорошо известные колонистам Нового Света. Европейские художники-граверы часто копировали роспись китайского фарфора, который привозили на галеонах, шедших через Манилу по Тихому океану, а затем из Мексики по торговым путям Атлантики.

Более половины груза «Гваделупе» составляла контрабанда, поскольку вещи были изготовлены вне Испании. По испанскому королевскому декрету метрополия имела абсолютную монополию на торговлю с ее колониями: все импортируемое ею должно было производиться в Испании и перевозиться на испанских судах. На практике же система работала не лучше, чем презираемая в американских колониях английская пошлина на чай, и приносила такие же результаты.

По иронии судьбы лучший образец прекрасного мастерства человеческих рук с «Гваделупе» был сделан в Англии, главной соперницы Испании в Новом Свете. Около кормы погибшего корабля Трэйси и его команда нашли несколько латунных деталей, явно от часов.

— У нас заняло немного времени собрать все детали, — сказал он мне. — Конечно, стальные части, такие как главная пружина, разрушились, но латунь была в хорошем состоянии.

Результатом этой реконструкции стали часы, сделанные известной лондонской фирмой «Уиндмиллс». Так превосходно было мастерство часовщиков и так прекрасно сохранился механизм, что потребовалось только восстановить утраченные стальные детали, чтобы часы пришли в рабочее состояние.

И другие затонувшие предметы сохранились неплохо. Позже Трэйси нашел две прекрасные вертлюжные пушки в таком состоянии, словно они только что вышли с литейного двора. Лишь железные рукоятки, используемые для наводки пушек, сильно коррозировали в морской воде.

Поскольку работы на «Гваделупе» продолжались уже больше года, количество находок начало уменьшаться.

— Мы почувствовали, что сделали всю работу, — сказал Трэйси, — не только по поиску и регистрации предметов материальной культуры, но также по картографированию местонахождения корабля. Дэйл Шлейф, чертежник, составил точную схему места кораблекрушения со всеми крупными предметами, такими, как пушки и якоря. Мы переговорили об этом с Гарри Доуэном и доминиканскими чиновниками: и все соглашались, что мы проделали прекрасную работу — или, скорее, половину ее. Пора было осмотреть «Толосу».

В конце концов найти «Толосу» оказалось легче, чем выяснить, что это именно она. Два судна затонули на расстоянии всего семи с половиной миль друг от друга. После просмотра отчетов спасателей и установления координат Трэйси и его команда поставили «Гикори» на якорь в наиболее вероятном местонахождении галеона в Самана-бей и начали исследовать дно со шлюпки при помощи чувствительного магнетометра в поисках скопления металла.

С берега квалифицированную помощь экспедиции оказывал мой старый друг Джек Хаскинс, прекрасный историк и исследователь судов, погибших в Карибском бассейне. Кропотливые изыскания Джека в испанских колониальных архивах в Севилье открыли оригинальные документы, относящиеся к «Гваделупе». Эти же документы сыграли большую роль в изучении «Толосы» и легли в основу этого очерка.

Наконец терпение было вознаграждено: в июне 1977 года большие пушки «Толосы» выдали свое местонахождение магнетометру. Подтверждая опыт и интуицию Трэйси, место кораблекрушения оказалось всего в четверти мили от места якорной стоянки: «Гикори». Теперь настала очередь «Толосы».

Или это только казалось, поскольку у Трэйси все еще оставались сомнения.

— В любом случае, это старый корабль, — сказал он, — и десять к одному за то, что это «Толоса». Но нам нужно доказательство, и им будет ртуть.

Но доказательство не давалось им в руки. В течение двух недель водолазы обшаривали погибший корабль, находя только образцы оловянной и стеклянной посуды и керамику.

К концу третьей недели Трэйси возился среди шпангоутов погибшего корабля с «воздушным лифтом», огромной засасывающей трубой, используемой для расчистки останков. Неожиданно из песка наверх выскочил небольшой бочонок и исчез в трубе.

— Я заметил его только мельком, — сказал мне потом Трэйси, — но это было недостаточно. Я видел на старых рисунках, как испанцы упаковывали ртуть для отправки на судах. Они наливали ее в кожаные мешки, завязывали ремнем, а потом помещали мешки по одному в маленькие бочонки. Деревянная посуда, которую я откопал, была недостаточно большой для винной бочки. Подумал: «Может быть, очень может быть» и продолжил копать.

Через несколько минут появился край бочонка, и Трэйси осторожно убрал из него песок. У днища бочонка лежал полукруг маленьких серебристых шариков. Ни одно жемчужное ожерелье никогда не выглядело более прекрасно.

После своего открытия «Толоса» начала отдавать людям сокровища, столь же разнообразные и восхитительные, как и «Гваделупе». Хотя оба корабля погибли с одинаковым грузом, различие между находками было разительным.

Человеческая натура способна проявляться в огромном множестве характеров, поэтому не было двух пассажиров, имевших одинаковый багаж, с которым они намеревались начать жизнь в Новом Свете. Можно только дивиться фантазиям тех, кто снабжал их информацией о колониальном быте, — будь то родственники и друзья, проживавшие там, или торговые агенты XVIII века. Например, что побудило кого-то из будущих колонистов прихватить с собой дорогой оловянный ночной горшок в страну, которая изобиловала его глиняными моделями?

Среди предметов, собранных у кормы «Толосы», было простое устройство, отделанное пластинками слоновой кости, которое сочетало в себе функции солнечных часов, компаса и лунных часов.

Хотя мне довелось оценивать коллекцию предметов поднятых с «Гваделупе», сам я до этого не нырял. Мои познания об этом несчастье были почерпнуты из исторических документов, которые Джек Хаскинс откопал в испанских архивах. Погрузившись вместе с Трэйси, чтобы посмотреть на ртуть, я смог обозреть весь корпус «Толосы».

К этому времени команда «Гикори» уже месяц работала над раскопками, и погибшее судно лежало полностью расчищенным на морском дне. Начав с носа, мы с Трэйси медленно проследовали к корме, осматривая смертельные раны «Толосы». Хотя некоторые шпангоуты достигали толщины двух футов и более, они были расщеплены и разбиты, словно прутья.

Киль был невредим, и большое перо руля лежало посреди обломков бимсов[18] у кормы. Над всем этим возвышался риф, который распотрошил «Толосу» и утопил ее на глубине семи морских саженей.

Перед форштевнем лежал предмет, которому предназначалось спасти корабль: один из двух больших становых якорей, сберегаемых на случай крайней необходимости. Пытаясь спастись в штормовую Ночь, команда «Толосы» отдала один из двух якорей, от которого к утру остался только якорный канат. Если бы они отдали оба якоря одновременно, два каната смогли бы выдержать натяжение и «Толоса» имела бы шанс спастись.

Вообще, галеон был лучше оборудован для противостояния человеку, чем стихии. Из семидесяти тяжелых пушек, бывших на его борту, тридцать три виднелись внутри корпуса или рядом с ним. Имелось и вооружение меньшего калибра, например, ящик ручных гранат, который мы с Трэйси нашли около кормы. Заключенные в металлические сферы, каждая около четырех дюймов в диаметре, с запалами в виде черешков, они напоминали ряды собранных фруктов. Сходством с фруктами и заслужили эти метательные снаряды свое название — гранадас, от испанского названия плодов граната.

Хотя команда «Гикори» обчистила «Толосу», что называется, до нитки, щедрость галеона все еще казалась неистощимой. Во время моего визита водолазы продолжали поднимать на поверхность находку за находкой: осколки стеклянной и керамической посуды, оловянные и латунные предметы и небольшие фрагменты драгоценностей. Как оказалось, они были только предвестниками невероятного сокровища, появившегося позже.

Раскопки на дне привлекали стаи голодных морских хищников, жаждавших закусить мириадами придонных обитателей, извлекаемых наружу из песка. Один такой визитер прибыл с осмотром на «Толосу», как в личные охотничьи угодья, и Гарри Шефер был вынужден проявить известную осмотрительность.

— Это была четырехфутовая барракуда, — пояснил Гарри за обедом. — Она плавала вокруг корабля, полагая, что является хозяйкой этого места, и бросала вызов всем, кто там появлялся. Ей пришлась по вкусу моя рабочая территория, и когда я каждое утро спускался, она подплывала ко мне, демонстрируя свои огромные челюсти, и, уставившись стеклянными глазами, зависала, ожидая, когда я сдвинусь хотя бы на дюйм.

Я тоже замирал, и через некоторое время она уплывала, как бы говоря, что я недостоин ее пасти. Я знал, что барракуды не нападают на водолазов, но был не очень уверен в том, что и она знает это. Не могу сказать, чтобы я расстроился, когда она наконец-то оставила нас в покое.

Вторая барракуда произвела неизгладимое впечатление на команду «Гикори» своей манерой питаться.

— Она любила кефаль, — рассказывал Гленн Армагд, один из водолазов. — Барракуда сгоняла рыб, как пастушья собака, в тесный косяк около поверхности, затем делала круг и хватала разом две или три штуки. Когда она кормилась прямо над нами, мы знали об этом, даже не глядя вверх. Спустя несколько мгновений после начала охоты на нас проливался целый дождь маленьких серебряных чешуек.

Морские окуни послужили нам в качестве безотказной системы тревоги.

— Как вы знаете, они достигают довольно больших размеров, — объяснял мне Хосе Манцебо, водолаз в ранге сержанта доминиканского военно-морского флота, прикомандированный к «Гикори» в качестве офицера связи. — Я видел морских окуней, весивших по меньшей мере триста фунтов. С этой массой мускулов трудно пытаться состязаться в силе. Но когда окуни внезапно исчезают — это сигнал, что нечто большее, или, по крайней мере, более хищное появилось поблизости, — обычно акула или рыба-молот. Пока у нас не было проблем с акулами, но все-таки лучше смотреть в оба, особенно за окунями.

Среди подводных обитателей, способных отпугнуть спасателей, немногие могли бы составить конкуренцию мурене. Еще один водолаз с «Гикори», Стив Джордж, однажды связался с муреной и едва не потерпел поражение.

— Я просто не видел ее, — вспоминает Стив. — Я работал внизу с «воздушным лифтом», она вдруг выскочила из расщелины, и ее засосало в трубу. Она не пострадала, а просто была удивлена и обескуражена. Выскочив обратно, мурена не теряла времени понапрасну; нырнула в глубину и направилась прямо к моей груди. К счастью, на мне была водонепроницаемая куртка, и зверюга не смогла добраться до моего тела. Я не дал ей времени для второй попытки. Сразу бросил трубу и выбрался на поверхность.

Вскоре после моего визита Трэйси пережил небольшое приключение. Вот его рассказ.

— Мне пришлось в одиночку спуститься к кораблю. Остальная команда была наверху, очищая наши находки или отдыхая, а я работал с «воздушным лифтом» у основания песчаной банки.

Время от времени «воздушный лифт» вызывал небольшой обвал откоса банки, но это нормально. А вот ненормальным было то, что банка внезапно начала вибрировать, и обвалы стали чаще и значительнее; не успев понять это, я уже плавал в море песка. В воде происходило нечто вроде жуткой пульсации, набиравшей скорость и силу и звучавшей, как отдаленная стрельба пулемета.

Сначала мне пришло в голову, что где-то неподалеку наверху проходит большое судно, но я понял, что этого не может быть.

Ни одно судно, какого бы размера оно ни было, не может пройти через массив отмелей и рифов; в противном случае «Толоса» не лежала бы здесь.

К этому моменту я сам начал вибрировать, не только мои барабанные перепонки, но и все тело. Я взглянул на манометр, подумав, что баллон, находившийся у меня за спиной, прорвался, но он был полон воздуха. Как только я начал подумывать о том, чтобы подняться на поверхность, вибрация прекратилась. Я поработал еще некоторое время, а когда поднялся на «Гикори», меня ждал Стив Джордж.

— Мы собрались спускаться за вами, — сказал он. — Только что по радио передали, что на берегу произошло землетрясение.

— Вспоминая об этом, — заключил Трэйси, — я понимаю, что мог бы догадаться о происходящих неприятностях до того, как песчаная банка начала вибрировать. За несколько секунд до этого исчезли все рыбы.

Поскольку поток находок не иссякал, одна мысль занимала каждого водолаза: ртуть. В отличие от «Гваделупе», чья более мощная конструкция исключала полные раскопки, «Толоса» давала некоторый шанс добраться до ее главного груза.

— Здесь все упирается в геологию, а точнее в строение морского дна, — пояснил мне Трэйси после одного из погружений. — Очевидно, ртуть вылилась из бочек и просочилась через корпус. Надо выяснить, что находится под останками галеона. Если это глубокий слой песка, ртуть наверняка рассеялась, и мы никогда не найдем ее. Но, если слой песка небольшой и под ним есть скальное основание, ртуть должна лежать там и ждать, пока ее не откачают.

Выражая надежду добраться до нее, мы мечтали о значительной сумме. Ртуть продается сегодня по три доллара шестьдесят центов за фунт, а «Толоса» несла сто пятьдесят тонн этого металла. В общем, выходило больше, чем на миллион долларов.

В апреле прошлого года, пока Трэйси был на берегу по делам, команда «Гикори» внезапно потеряла интерес к ртути. Тони Армстронг, один из членов команды, обнаружил около кормы «Толосы» такое сокровище, что оно могло соперничать с величайшими подводными находками за всю историю кладоискательства.

Тони нашел четыре усеянных бриллиантами золотых украшения и сто неповрежденных жемчужин. Одним из украшений была великолепная золотая брошь с тридцатью бриллиантами. Другая брошь сверкала двадцатью бриллиантами, а кулон украшали восемь изумрудов и двадцать два бриллианта. Четвертым предметом был еще один великолепный золотой кулон с двадцатью четырьмя бриллиантами и изображением креста кавалера испанского ордена Сантьяго.

Следовательно, по крайней мере, один пассажир на борту «Толосы» не был обычным колонистом. Владелец или владельцы найденных Тони сокровищ обладали или огромным богатством, или занимали высокое положение в обществе. Но ни богатство, ни титулы, ни чины ничего не стоили в тот давний августовский день. Вместе с другими членами команды корабля и пассажирами достопочтенный рыцарь ордена Сантьяго обрел могилу в морской глубине.

Неделю спустя после этой находки Трэйси вернулся с майором Боливаром Циментелом, официальным наблюдателем от Доминиканского военно-морского флота, и другими правительственными представителями. В тот вечер на борту «Гикори» был дан небольшой торжественный обед. Как только убрали посуду, перед Трэйси разложили найденные Тони сокровища, один за другим, ослепительно сверкающие предметы. Долго в молчании любовался он этой коллекцией, затем с улыбкой взглянул на Тони: «Фантастика, но почему ты выбрал единственную неделю, когда я уехал?»

Сегодня находки с «Гваделупе» и «Толосы» поделены между Доминиканской и «Кариб Сэлвидж». Большинство исторических реликвий остается в Санто-Доминго, где с ними будут работать эксперты по технике консервации при поддержке Национального географического общества.

Работа на «Толосе» продолжалась, хотя ртути было найдено совсем немного.

Ушедшая на дно ртуть имела огромную ценность не только сама по себе. Поскольку ее использовали для процесса, известного, как амальгамация, золотым и серебряным аффинажным мастерским в Новом Свете без «живого серебра» пришлось бы значительно сократить поставки драгоценных металлов.

Гибель поистине бесценного груза двух галеонов могла означать трудности для испанской короны или даже ее крушение, жестокая перспектива, вставшая перед Фердинандом II в начале XVI века. «Достаньте золото, — приказал суверен своим наместникам в Новом Свете, — гуманно, если возможно, но любой ценой достаньте золото». Несомненно, потеря «Гваделупе» и «Толосы» в 1724 году вызвала тяжелые времена в Мадриде в последующие годы.

Трагедия, разыгравшаяся в Самана-бее, тем не менее, была по преимуществу трагедией человеческих судеб. Вера играла главную роль независимо от того, была ли она просто разновидностью одной из мировых религий или орудием завоевания колоний. Среди поднятых с кораблей вещей есть сотни медальонов, от латунных до серебряных и золотых символов веры.

Не одна набожная душа решила взять с собой дополнительную гарантию в виде фиги, древнего испанского талисмана против дурного глаза. Амулет представляет собой миниатюрную кисть руки, сделанную из черного камня или светлого стекла, с большим пальцем, просунутым между сжатых указательным и средним. Воспринимаемый в другой стране, как жест насмешки, символ до сих пор считается старыми испанцами средством защиты от проклятия врага.

Но самые печальные чувства у меня вызывает один из нескольких тысяч других экспонатов — серебряный браслет, совершенно гладкий с внешней стороны. Найденный на «Толосе» браслет имеет на внутренней поверхности гравировку из трех слов: «Донья Антония Франко».

Кем она была, никто не знает, поскольку списки пассажиров ни «Гваделупе», ни «Толосы» не найдены. Нам известно только то, что донья Антония покинула Испанию ради дальней страны и рассталась с жизнью во время ужасного шторма в бухте, название которой она, возможно, никогда не слышала.

Принадлежало ли одно из обручальных колец, найденных нами, ей? Или она плыла в Новый Свет с радостной надеждой, что получит его там? Сколько бы лет ей ни было и какое бы положение в обществе она ни занимала, она не увидела новой жизни за океаном, который принес столько смертей.

Одну вещь я знаю определенно: Донья Антония Франко была смелой женщиной. Путешествие, которое она предприняла, было не для робких. Именно такими людьми Новый Свет был открыт и на них опирался. «Гваделупе» и «Толоса» были одновременно концом и началом.

Дэниэл А.Нельсон

Корабли-призраки войны 1812 года

перевод с английского А.Колпаков

Сквозь подводный вихрь взбаламученных донных отложений медленно проступала фигура. Рука лежит на груди, тело наклонено вперед — казалось, маленькое подобие человека совершало поклон.

В трех футах над нею в полутьме контрольной каюты я наблюдал, как подводная телевизионная камера с дистанционным управлением подавала на экран изображение каждой детали находки. Через некоторое время кто-то позади меня спокойно заметил: «Неплохой результат одиннадцатилетней работы, Дэн, — мне кажется, ты мог бы получить высшую оценку».

Замечание было справедливым, но в таком случае высших оценок должны быть сотни — по одной на каждого человека, который помог этому призрачному изображению попасть на экран монитора. Он показывал гальюнную фигуру корабля, статую известного морского героя Британии — Горацио Нельсона. Корабль военно-морских сил США под названием «Скурдж», затонул одновременно с кораблем этого же класса «Гамильтоном» во время ужасного шторма на озере Онтарио 170 лет назад. Это одна из историй о силе духа и замечательной храбрости, прекрасно рассказанная Нэдом Майерсом, который находился на «Скурдже» в тот день.

Майерс, опытный американский моряк, принимал участие в войне 1812 года, не обошедшей стороной и Американский континент. Среди причин конфликта с Британией было ее вмешательство в торговлю Соединенных Штатов с наполеоновской Францией и пленение американских моряков. Армии противников сталкивались на территории от Канады до Луизианы, их флоты — от Великих озер до океана.

Несомненно, Нэд Майерс был бы забыт сегодня, если бы не два обстоятельства: он обладал почти фотографической памятью, а перед самой войной совершил путешествие на борту одного американского торгового судна с молодым человеком по имени Джеймс Фенимор Купер.

Во время войны 1812 года Майерс служил на борту вооруженной шхуны «Скурдж», которая патрулировала озеро Онтарио в составе эскадры США, включавшей также другую вооруженную шхуну «Гамильтон». Первоначально «Скурдж» был канадским торговым судном и назывался «Лорд Нельсон», впоследствии его захватили американцы и переименовали. «Гамильтон» был американским купцом, ходившим под названием «Диана», который также переименовали и использовали в военных целях. Американцы поставили на суда пушки, что сделало их опасно неустойчивыми.

8 августа 1813 года «Гамильтон» и «Скурдж» стояли в западной части озера Онтарио, примерно в четверти мили от британской эскадры, когда вскоре после полуночи внезапно налетел шквал и перевернул их. Оба корабля погибли почти мгновенно. Они пошли на дно, увлекая за собой все. На поверхности остались только восемь человек из их экипажей.

Одним из спасшихся был Нэд Майерс, и каждая деталь той ужасной ночи осталась запечатленной в его памяти в течение последующих тридцати лет. В 1843 году Майерс встретился со своим товарищем по плаванию Купером, который к тому времени стал уже одним из ведущих американских писателей.

В дружеской беседе Майерс поведал старому приятелю про всю свою жизнь, про морскую карьеру, не забыв подробно описать ту ночь, когда погибли «Скурдж» и «Гамильтон». В результате этого рассказа на свет появилась морская повесть «Нэд Майерс, или Жизнь простого матроса». Нэд с ужасающими подробностями описывает гибель «Скурджа».

«Вспышки молний были беспрестанны и почти ослепили меня, я не мог ничего разглядеть. Казалось, наши палубы вспыхнули. Я не слышал никаких команд; шхуна была наполнена пронзительными воплями и криками людей с подветренного борта, зажатых между пушками, зарядными ящиками, ядрами и другими тяжелыми предметами, которые сорвались с места, когда судно начало крениться…

Вода хлестала вниз, словно выпущенная через шлюз… Я прыгнул и оказался в воде в нескольких футах от корабля. Кажется, шхуна затонула, как только я покинул ее». (Мы еще вернемся к рассказу Нэда в конце очерка.)

«Гамильтон» отправился следом за ней. Оба корабля, забытые, лежали на дне озера больше ста пятидесяти восьми лет, упоминания о них существовали только в рассказе Нэда Майерса и в скупых сводках архивов военно-морских сил США.

Летом 1971 года Королевский музей Онтарио в Торонто подготовил предварительный проект поисков «Гамильтона» и «Скурджа» в западной части озера Онтарио. В 1812 году это озеро было крупным театром военных действий, по которому перемещались суда с войсками и припасами. В этот период кораблестроение на озере Онтарио достигло значительных масштабов. К концу войны в 1815 году американцы и англичане имели на озере такие же мощные военные корабли, как десятилетием раньше в исторической битве при Трафальгаре.

Через моего друга доктора Дугласа Ташингхэма, в то время ведущего археолога Королевского музея Онтарио, меня пригласили возглавить работы по поискам «Скурджа». Несмотря на то, что я по основной профессии дантист и имею большую практику в Санта-Катарине, Онтарио, я накопил богатый опыт в подводной работе, проведя много свободного времени в течение ряда лет с ведущими морскими археологами на Бермудах и Карибских островах. К тому же несколько лет подряд я участвовал в исследованиях, проводимых Королевским музеем.

Онтарио — глубокое и холодное озеро, его придонный уровень всегда остается близок к точке замерзания. Непохожая на воду тропических морей с ее высокой температурой и корродирующими солями относительно чистая, холодная вода Великих озер способна сохранять все, что исчезает в ее глубинах. Этот факт должен был иметь решающее значение в поисках «Гамильтона» и «Скурджа».

Книга Купера дает множество немаловажных подробностей в описании кораблей, но, самое главное, она наталкивает на мысль, где именно могут находиться их останки. Конечно, установить точную диспозицию было невозможно, поскольку вахтенные журналы тоже пошли на дно. Но Нэд Майерс все-таки дал мне ключ к решению этой загадки.

То, что началось как обычная работа над поисковым проектом, постепенно превратилось в навязчивую идею. Я больше не удовлетворялся простым сбором информации о «Гамильтоне» и «Скурдже»; я намеревался найти и обследовать сами корабли. С самого начала три замечательных человека не только не сдерживали мое стремление, но постоянно поощряли его: моя жена Нэнси, Дуг Ташингхэм и доктор Питер Слай, старший научный сотрудник Канадского центра по внутренним водам, общеизвестного как CCIW. Это федеральное исследовательское подразделение, занимающееся исследованием и охраной канадских озер и рек — миссия, которую Питеру приходилось в течение ряда лет широко пропагандировать, чтобы получить возможность осуществить длительное исследование дна озера Онтарио.

Но где начинать поиск? Исторические документы, особенно относящиеся ко времени войны, часто страдают от невежества или предубеждений авторов по отношению к описываемым событиям.

Для осуществления поисков двух затонувших кораблей я нуждался в точных документах, которые содержали только факты, а не мнения. Самыми подходящими были бы вахтенные журналы «Гамильтона» и «Скурджа», но, к сожалению, они были утрачены. Меня интересовало, возможно ли найти вахтенные журналы других кораблей американской эскадры. Я послал запрос в Военно-морское министерство в Вашингтон, но ответ был отрицательным. Национальные архивы тем не менее сохранили вахтенный журнал английского корабля «Вулф», флагмана британских военно-морских сил, который столкнулся с американской эскадрой за день до того, как «Гамильтон» и «Скурдж» пошли на дно. Представляла ли интерес копия вахтенного журнала «Вулфа»? Скорее всего, да.

Я никогда не узнаю имени того британского офицера, который стоял на вахте на борту «Вулфа» в то трагическое воскресное утро 8 августа 1813 года, но у меня возникло чувство благодарности к нему. Он тщательно занес в судовой журнал все подробности своей вахты:

«До полудня: переменчивый легкий ветер, очень теплая погода. В пять часов: Фоти Майл-крик к зюйд-зюйд-весту на дистанции около восьми миль, ветер зюйдовый. Видна вражеская эскадра на ост-зюйд, около четырех или пяти лиг, стоящая к весту по левому борту. Также убираю паруса и встаю к ним носом…»

Офицер как будто нарисовал карту; речушка Фоти Майл-крик все еще существует под этим же названием и впадает в западную часть Онтарио около города Гримсби, стоящего на южном берегу озера. Утром восьмого августа позиция «Вулфа» была в восьми милях к северо-востоку от устья реки. С этой точки пеленг на американскую эскадру был норд-зюйд и дистанция «четыре или пять лиг» — то есть двенадцать или пятнадцать миль.

Наконец я определил район поисков, но осталась еще одна маленькая проблема. Наблюдение с «Вулфа» было сделано в пять часов пополуночи, примерно через четыре часа после того, как «Гамильтон» и «Скурдж» пошли на дно. Сколько миль прошла американская эскадра за это время? Нэд Майерс дал мне ответ: нисколько.

В своей книге Купер пишет, что Нэда, когда его корабль погиб, подобрал другой корабль эскадры, «Джулиа». После нескольких часов сна, около шести часов пополуночи, Нэд поднялся на палубу и увидел сцену, которую никогда не смог забыть:

«Должно быть, эскадра не успела пройти большое расстояние между временем, когда случилось несчастье и моментом, когда я поднялся на палубу… поскольку сейчас мимо нас проплывало много свидетельств того печального события. Я видел сорванные решетки люков, мусор, шляпы и тому подобное…»

Другими словами, пеленг, взятый «Вулфом» на американскую эскадру, совпадал с пеленгом на «Гамильтоне» и «Скурдже». Пора было начинать подводные поиски.

Давая большой территориальной допуск на возможную ошибку, я отметил на карте район Онтарио в тридцать две квадратных мили, где, по моему мнению, могли лежать два корабля. Затем я связался с Питером Слаем и его коллегами из COW.

Современная стандартная техника для поиска затонувших кораблей состоит в первую очередь, из подводного магнетометра, чей датчик может определять значительные скопления металла, например, пушки, лежащие на большой глубине. Когда цель обнаружена, к исследованиям для определения формы и размера затонувшего объекта подключается гидролокатор бокового обзора.

В распоряжении CCIW был такой гидролокатор и навигационные системы, включающие записывающие устройства, которые нам согласились предоставить вместе с поисковым судном. Наконец, с полным комплектом оборудования мы были готовы к работе. После предварительных испытаний начались широкомасштабные подводные поиски.

Первые результаты были обескураживающими. Среди самых больших предметов, обнаруженных магнетометром, гидролокатор бокового обзора идентифицировал кусок пролета моста, Бог весть, когда упавший за борт с грузового судна, и учебные артиллерийские снаряды, разбросанные в том районе, который использовался канадцами во время второй мировой войны в качестве артиллерийского полигона.

Наконец, когда отмеченная на карте территория была полностью обследована, я призадумался. Может быть, вахтенный офицер на борту «Вулфа» ошибся в оценке расстояния до американской эстрады? Если вражеские корабли были в пятнадцати милях к востоку от «Вулфа», они, вероятно, зашли в устье Ниагары, чтобы провести ночь под прикрытием пушек Форт-Ниагары. Американцы же оставались в открытых водах — возможно, немного ближе к «Вулфу», чем представлялось вахтенному офицеру. На следующее утро я попросил перенести поиски дальше к западу от исходной территории.

Некоторое время мы прочесывали дно при помощи одного гидролокатора. В тот день, во время последнего захода, прибор отметил на дне озера на глубине около трехсот футов массивный объект. Не имея времени на более подробное исследование, мы нанесли это место на карту и неохотно отправились на берег на зимовку.

Прошло два года, прежде чем поиски смогли возобновиться. У CCIW возникли некоторые затруднения, и суда с гидролокационным оборудованием могли быть использованы только на взаимовыгодной основе.

Однажды мне позвонил Питер Слай. Он говорил небрежным тоном, но, несмотря на это, я почувствовал его возбужденное состояние.

— Рич Томас на борту судна «Лимнос» исследовал тот объект, который вы обнаружили в 1973 году. Его судно отшвартовалось ниже шлюза N 1 в Уэлланд-канэл. Мы получили кое-что, что могло бы заинтересовать вас. Можете приехать?

К моему прибытию на судне, принадлежавшем CCIW, собрались все до единого. Когда я ступил на сходни, то обнаружил, что Рич и вся команда выстроились шеренгой у лееров, улыбаясь, как чеширские коты. Не говоря ни слова, они провели меня в рулевую рубку и подвели к штурманскому столу, где были разложены многочисленные записи показаний гидролокатора.

На них были корабли. Не миниатюрные отметки и не ясные тени, а прекрасно различимые силуэты шхун XIX века.

— Ну, Дэн, — все еще улыбаясь, спросил Рич, — стоило это десятимильной поездки?

Это стоило не только поездки, но и всех четырех лет усилий и неудач, а также еще большей работы, которая должна была за всем этим последовать. Правда, у нас все еще не было полной уверенности, что обнаружены именно «Гамильтон» и «Скурдж», и даже если это они, то все равно принадлежали они не нам, а воздушно-морским силам Соединенных Штатов. К сожалению, при всех своих уникальных достоинствах, гидролокационные записи никогда не дают возможности точно идентифицировать корабли; рано или поздно нам пришлось бы осмотреть их вблизи, используя подводные аппараты, управляемые человеком или имеющие дистанционное управление.

Возможность представилась только в ноябре следующего года, когда CCIW опробовала экспериментальное погружающее устройство TROV. Оно несло телевизионную камеру и вплотную приблизило ее к тому, что впоследствии оказалось кормой «Гамильтона».

Пока мы, как прикованные, сидели перед экраном, TROV медленно панорамировал рангоутное дерево, руль, корабельную гичку, несколько останков человеческих скелетов и открытый ящик с ядрами.

Когда он появился на экране, я не смог удержаться от аплодисментов, и Джек Роу, оператор TROVa озадаченно взглянул на меня.

— Что особенно в этих ядрах? — спросил он.

— Ядро или пушка — это безразлично, — ответил я. — Любой из этих предметов является доказательством того, что мы видим «Гамильтон» или «Скурдж». После войны, в 1817 году Британия и Соединенные Штаты подписали Раш-Бэгетское соглашение, по которому корабли на всех Великих озерах разоружались, за некоторыми незначительными исключениями. Следовательно, любой корабль, на котором находились пушки и ядра, должен был пойти ко дну не позднее периода военных действий 1812 года. То, что вы видите, — вооруженная шхуна, а только два корабля погибли в этом районе во время войны, «Гамильтон» и «Скурдж». Это должен быть один из них.

Самым замечательным была превосходная сохранность этого корабля. Благодаря аппаратуре TROV мы ясно видели, что корпус, принадлежности и различные детали оборудования за сто шестьдесят лет, проведенных в холодной чистой воде, почти не повредились. Как потом установили, на корабле все осталось точно так же, как было за мгновение до его гибели — пушки в боевой готовности, ядра сложены около них, абордажные сабли и топоры находились в легкодоступном месте.

Этот корабль был мечтой для любого археолога: он находился в строю в то время, когда Северная Америка осваивалась пионерами и мало что записывалось на бумагу, включая методы постройки и конструирования кораблей. В то время корабелы доверяли больше своей интуиции, чем чертежному столу, поэтому до нас дошло немногое из их знаний и опыта.

«Гамильтон» и «Скурдж» — это трехмерные «снимки» судов своего времени, сообщающие множество подробностей о периоде, так бедно документированном. Рассматривая их через постоянно перемещающиеся камеры TROVa, мы чувствовали себя так, словно заглянули через окно в прекрасный морской музей, посвященный XIX веку.

В тот момент мы не имели права войти в этот музей, поскольку «Гамильтон» и «Скурдж» все еще были собственностью военно-морских сил США. Чтобы получить возможность обследовать или поднять эти корабли, право собственности необходимо было передать соответствующему канадскому учреждению.

Начались переговоры, которые с помощью Национального географического общества наконец были завершены в 1979 году. Главным образом благодаря стараниям Джона А.Макдональда, в то время мэра Гамильтона, Онтарио и Уильяма М.Маккуллоха, члена муниципалитета, хорошо знакомого с историей Канады, право собственности на «Гамильтон» и «Скурдж» перешло к городу Гамильтону, находящемуся недалеко от места кораблекрушения и проявившему большой интерес к кораблям. Позднее городские власти выделили значительные суммы для дальнейшего исследования кораблей. Также было определено удачное место на побережье озера, где будут помещены «Гамильтон» и «Скурдж», если их когда-нибудь поднимут на поверхность.

Тем временем с помощью Дуга Ташингхэма из Королевского музея Онтарио и агентств Канадского федерального и провинциального управления удалось получить средства, позволившие составить полную карту места кораблекрушения. Наш опыт с TROV показал, что вода над озерным дном сильно загрязнена донными отложениями, и фотографирование или видеоосмотр ограничен ближайшим к кораблю пространством.

Фалько — пилот «Сукупа», известного аппарата для подводных исследований, фигурировавшего в фильмах французского ученого Жака-Ива Кусто. Летом 1980 года, когда мы все еще картографировали место крушения при помощи гидролокатора, капитан Кусто начал работать над фильмом, посвященным Великим озерам. Он слышал о «Гамильтоне» и «Скурдже», и попросил показать изображение кораблей, полученное при помощи гидролокатора. Когда я показал ему некоторые эхограммы, Кусто воскликнул: «Мы должны добраться до них!» И вот одним сентябрьским днем я оказался сидящим позади Фалько в тесном пространстве подводного аппарата, отправившегося на поиски «Гамильтона». Наконец-то нам повезло, и Фалько направил аппарат вдоль корпуса от кормы в сторону носа.

Неожиданно перед изумленным Фалько, пристально вглядывавшимся в иллюминатор, появилось прекрасное женское лицо — он увидел голову носовой фигуры «Гамильтона»! Корабль первоначально назывался «Диана», и я понял, что перед нами изображение греческой богини, укрепленное под его бушпритом. Фалько был просто поражен.

— О-ля-ля, великолепно! Очаровательно! Фантастика! — Галльские комплименты прямо сыпались из него. — За тридцать лет погружений, — сказал он мне позже, — я часто мечтал увидеть что-нибудь столь же прекрасное, как это. Спасибо, мой друг, за сбывшуюся мечту.

Хотя я никогда больше не опускался к кораблям после моего погружения с Фалько, впоследствии я осмотрел «Гамильтон» и «Скурдж» так близко, как если бы сам прошелся по их палубам. Благодаря Национальному географическому обществу и двадцатилетнему гению в области электроники по имени Крис Николсон, я просидел всю прошлую весну перед экраном видеомонитора, пока делались сопровождающие эту статью необычайные фотографии.

Именно Крис пробил облако подводных осадков и сфокусировал камеру на фигуре героического лорда Нельсона.

Именно его камера дала возможность обозреть «Гамильтон» и «Скурдж» от носа до кормы. Теперь у нас есть, пожалуй, самая подробная фотография из когда-либо сделанных с кораблей, лежавших на глубине триста футов. Жители Гамильтона могут гордиться этими снимками, поскольку их город и власти Онтарио предоставили большую часть средств для осуществления проекта.

На фотографиях было видно, что корпуса «Гамильтона» и «Скурджа» полностью сохранились, их кили, шпангоуты и обшивка не повреждены. «Гамильтон» немного длиннее «Скурджа» — семьдесят пять и шестьдесят футов соответственно. Такелаж обоих кораблей был сорван, а рангоут грудами лежал на палубах. Но три из четырех мачт остались на месте, так же как большинство стеньг. Казалось, что после небольшого ремонта оба корабля снова смогут встать в строй.

В любом случае, история «Гамильтона» и «Скурджа» далека от завершения. Предстоит еще много работы, и, как заметил мой старый друг Нэд Майерс: «О прошлом я рассказал насколько правдиво, насколько смог. Будущее же в руках Бога…»

Невероятный заплыв Нэда Майерса (история, рассказанная им самим)

Сначала нам выдали спиртное (порцию рома), а затем мы поужинали, расположившись между пушками — обычное место для еды.

…Все матросы очень устали, и мы легли спать, положив головы на зарядные ящики.

Я должен был кое-что сказать о том, что было на наших палубах… Около каждой пушки стояли ящики с мелкой и крупной картечью и дополнительный запас ее находился под орудийными лафетами… Каждая орудийная прислуга спала около своей пушки, так что люди были распределены почти поровну по обе стороны палубы. Те, кто выполнял свои обязанности внизу, и спал внизу. Я думаю, вполне вероятно, что, поскольку ночью становилось холодно… кое-кто из палубной команды остался внутри корабля, чтобы согреться…

Вскоре я уснул… Не могу сказать, сколько времени продолжалась моя дремота или что произошло в этот промежуток. Однако я проснулся, почувствовав крупные капли дождя, падавшие мне на лицо… Когда я открыл глаза, было так темно, что палубу невозможно было разглядеть… Только помню, что услышал страшный шум с наветренного борта, когда направился к носовому люку… Я был на верхней ступеньке лестницы, когда вспышка молнии почти ослепила меня. В следующее мгновение ударил гром, и вместе с ним налетел ветер, почти заглушивший его раскаты.

Уверенный, что это шквал, я прыгнул к кливер-шкоту[19]. Будучи баковым старшиной, я знал, где он находится, и рывком освободил его… Вода уже была мне по грудь, и я понял, что шхуна вот-вот должна перевернуться…

На осознание этого ушло меньше минуты. Вспышки молний были непрерывны и почти ослепили меня… Мне удалось подтянуться к подветренному борту… Здесь я увидел боцмана Уильяма Дира и негра по имени Филипс, заряжающего нашей пушки. «Дир, она тонет!» — выкрикнул я. Боцман ничего не ответил…

В следующий момент под дьявольский грохот грома, вопли и вспышки молний я выбрался на корму и залез на фальшборт; ветер превратился в настоящий торнадо. Добравшись до порта своей пушки, я опустил в него ногу, намереваясь наступить на дульный срез орудия; но оно слетело к наветренному борту со всеми остальными пушками, и я провалился в порт, повиснув на руках.

Я снова выбрался и продолжал свой путь на корму… Я совершенно не умел плавать, и мне пришла в голову мысль прихватить с собой одно из весел, чтобы удержаться на поверхности… Вода потоком хлестала в кают-компанию, и когда я на мгновение встал… то увидел мистера Осгуда (капитана «Скурджа»), наполовину высунувшегося из иллюминатора каюты и пытавшегося выбраться наверх. Я видел его один момент благодаря вспышке молнии, и думаю, он должен был увидеть меня. В то же время были видны люди, цепляющиеся за шкотовый угол паруса. Не знаю, кто это был. Вероятно, эти люди видели и меня, и то, что я был готов прыгнуть, потому, что закричали: «Не прыгай за борт! Не прыгай за борт! Со шхуной все в порядке».

У меня не было времени на долгие размышления. Я думал не более трех или четырех минут, может быть, и меньше, с того момента, когда на нас налетел шквал, и уже стоял на корме корабля, ведомый скорее провидением, чем своими собственными решениями. Мне пришло в голову, что если шхуна и выправится, то будет полна воды и обязательно пойдет ко дну, и тогда меня затянет вслед за ней водоворотом. Я прыгнул. Как мне кажется, шхуна затонула сразу же, как только я покинул ее. Некоторое время я погружался, а когда вынырнул на поверхность, впервые в жизни энергично поплыл. Думаю, я проплыл несколько ярдов… когда почувствовал, что моя рука наткнулась на что-то твердое. Я сделал еще гребок, и моя рука скользнула по предмету, в котором я сразу же узнал борт шлюпки. Я вспомнил, что она была привязана за кормой корабля. До этого мгновения я не думал о ней, но сама судьба привела меня в темноте к этому спасительному сооружению…

Я взглянул в ту сторону, где должна была находиться шхуна. Она исчезла. Дождь лил, как будто разверзлись все хляби небесные, и то и дело сверкали молнии…

Я слышал вокруг голоса многих людей и иногда видел головы пловцов, сражающихся с волнующимся озером… Я увидел какого-то человека совсем рядом со шлюпкой и… рванулся в его сторону, схватив бедного парня за воротник. Его силы были на исходе, и мне пришлось много потрудиться, чтобы перетащить его через планшир…

Осмотревшись вокруг, я увидел еще одного… также схватил его за воротник и затащил в шлюпку..

Я кричал, пытаясь подбодрить пловцов…

Дрейфуя, шлюпка натолкнулась еще на одного человека, которого я также поймал за воротник…

Теперь шлюпка была полна… Большее количество людей она не смогла бы нести…

Остальных поглотило озеро… и «Скурдж» стал гробницей для многих людей.

Роберт Д. Бэллард

Найденный «Бисмарк»

перевод с английского А.Колпаков

Во многом это было похоже на поиски «Титаника». Оба судна были, так сказать, историческими персонажами: один, роскошный лайнер, погибший при столкновении с айсбергом в 1912 году; другой, мощный корабль, затонувший почти тридцать лет спустя в морском сражении. Оба судна пошли ко дну в Северной Атлантике на большой глубине: «Титаник» — 12 500 футов, «Бисмарк» — 15 617 футов, и никто точно не знал, где. Территория, на которой искали «Титаник», составляла сто квадратных миль, а «Бисмарка» — сто двадцать.

Если бы мы использовали традиционную поисковую подводную технику, мы могли бы никогда не найти ни одно из этих судов. Стандартный метод заключается в прочесывании с гидролокатором определенного района моря, разбитого на квадраты, пока судно не будет обнаружено… Хотя мы и пользовались гидролокатором, однако больше полагались на видеокамеры. Однако они все время показывали то, что скорее можно было назвать мусором, чем кораблем. Почти каждое затонувшее судно оставляет массу обломков, от легкого материала до тяжелых предметов, таких, как якоря и паровые котлы. Подводные течения разносят обломки на большое расстояние, на одном конце которого лежат самые легкие предметы, а само судно находится на другом. Часто это расстояние составляет милю и больше. Мы подвесили наши камеры прямо над океанским дном под нужным углом к подводному течению и стали искать какие-либо предметы, имеющие искусственное происхождение. Если бы нашли хоть что-нибудь, то пошли бы по следу, оставленному обломками, и добрались до корабля.

Еще до того, как в 1985 году нашли «Титаник», я надеялся, что однажды отправлюсь на поиски «Бисмарка». Он был одной из самых известных морских потерь второй мировой войны. История его последних дней увлекательна, и все еще остается открытым вопрос, кто на самом деле потопил его — англичане или же его собственная команда.

Весной 1988 года мы начали поиски «Бисмарка».

В тоже время мы знали о том, где он затонул, меньше, чем знали о местонахождении «Титаника». Последний шел из Англии в Соединенные Штаты по определенному курсу, и пошел ко дну в относительно известном месте. Но «Бисмарк» провел свои последние часы в серьезном сражении с несколькими кораблями, все время маневрируя в разных направлениях. Таким образом, существовало по крайней мере четыре различных предполагаемых конечных позиций для «Бисмарка».

В июне 1988 года мы три недели безуспешно прочесывали океанское дно. Находка неизвестного деревянного клипера XIX века дала нам дополнительный шанс: по следу его обломков мы выяснили, что подводные течения в 600 милях к западу от Франции направляются с северо-запада на юго-восток. След из обломков «Бисмарка» должен тянуться в том же направлении.

Мы вернулись на следующий год в конце мая с зафрахтованным английским судном «Созвездие Геркулес», транспортировавшим наше подводное приспособление «Арго».

Буксируемый на коаксиальном кабеле, «Арго» нес гидролокаторы прямого и бокового обзоров, три черно-белые видеокамеры с дистанционным управлением, направленными на дно под разными углами, и одну неподвижную камеру.

В контрольном центре на борту «Созвездия Геркулес» мы могли видеть каждую деталь океанского дна и определять нашу постоянно меняющуюся позицию. Все данные выводились на экраны контрольной панели. Здесь около экрана сидел Том Крук, сотрудник Океанографического института в Вудс-Холле. Слева от него сидел мой двадцатилетний сын Тод. Мартин Боуэн, член нашей команды, принимавший участие в поисках «Титаника», сидел позади Тода, а я — слева от него.

Тод погиб в автомобильной катастрофе вскоре после нашего возвращения в Вудс-Холл.

Мы обследовали глубоководную равнину Поркупин, с одной стороны переходящую в гряду подводных гор вулканического происхождения высотой около 2 тысяч футов… Я все время боялся, что «Бисмарк» мог затонуть где-нибудь в этом гористом районе или даже был погребен под подводным оползнем. Мы продолжали безуспешные поиски в течение десяти дней. Утром 6 июня удача улыбнулась нам.

Я отдыхал в каюте рядом с контрольным пунктом, когда кто-то закричал оттуда: «Вижу обломки — похоже на кусок трубы или что-то в этом роде».

Мы однажды уже были обмануты обломками клипера, но на этот раз наверняка это должен быть «Бисмарк». Проследовав на северо-запад, мы вскоре нашли одну из четырех массивных орудийных башен корабля. Когда он был на плаву, башня держалась на месте за счет силы тяжести, и отделилась, когда «Бисмарк» перевернулся, идя на дно. Затем, 8 июня, мы наконец наткнулись на сам «Бисмарк», огромное призрачное пятно, лежащее в глубоководной могиле под трехмильным слоем воды.

Над местом крушения мы привели в действие нашу компьютерную контрольную систему, позволяющую подробнее рассмотреть погибший корабль и участок морского дна, который надо было исследовать или сфотографировать. Компьютер координировал действия судна, «Арго» и камер, показывающих нам нужную территорию.

За два дня мы отсняли тысячи футов видеопленки и сделали более тысячи фотографий. Позже, сложив некоторые из них, художественные редакторы из «Нэшнл джиогрэфик» помогли нам воссоздать первый мозаичный портрет «Бисмарка». Это было изображение уникального корабля, сказание о котором — одно из величайших событий в морской истории.

Во время нашего первоначального поиска «Бисмарка» я думал о нем, как о любом другом затонувшем судне, хотя он и был знаменит. Но когда я впервые увидел четкие линии свастики, то вспомнил об ужасах нацизма и гитлеровских террористических операциях в открытом море.

После того, как «Бисмарк» затонул, британский крейсер «Дорсетшир» подобрал оставшихся в живых моряков. Среди его офицеров разгорелись страсти из-за потопленного три дня назад корабля флота его величества «Худ». Во время спасательной операции один английский моряк увидел немца, который потерял обе руки и держался на воде, вцепившись зубами в веревку. Англичанин прыгнул за борт, чтобы помочь ему, но на подъеме немец сорвался.

«Дортсетшир» подобрал восемь человек, прежде чем заметил перископ немецкой подводной лодки.

Одинокий матросский сапог, найденный на дне океана, символизирует для меня трагедию, военную драму короткой жизни «Бисмарка».

Они оба были судами, построенными по последнему слову техники, вышедшими в свои первые рейсы, что никогда не вернуться. Судно королевского флота «Титаник», объявленное непотопляемым, было самым большим и роскошным из спущенных на воду пассажирских лайнеров. «Бисмарк» был построен для войны, в его задачу входило блокирование снабжения Британии. Оба судна находились в открытом океане меньше недели.

«Титаник» имел длину 882 фута, 92 фута в ширину и грузоподъемность 66 тысяч тонн; «Бисмарк» — 823 фута в длину, 118 футов в ширину и водоизмещение 50 тысяч тонн. Оба были гигантами по сравнению с 269-футовым судном «Созвездие Геркулес», базового судна с устройством «Арго», обнаружившим «Бисмарк» в Северной Атлантике на глубине 25 617 футов. После столкновения «Титаника» с айсбергом он погрузился на глубину 12 500 футов.

Последние дни «Бисмарка»

Строительство «Бисмарка» началось в 1936 году в Германии на верфи «Блом унд Фосс» в Гамбурге. Корабль — его считали самым мощным в Европе — был спущен на воду в день Святого Валентина в 1939 году и подготовлен к плаванию 24 августа 1940 года. После девяти месяцев морских испытаний и подготовки команды «Бисмарк» 19 мая 1941 года вышел из Гдыни в Польше и вместе с крейсером «Принц Евгений» направился в Северную Атлантику. Корабли должны были нарушить британские коммуникации, уничтожая конвои с продовольствием из Северной Америки в британские порты.

Против «Бисмарка» и «Принца Евгения» был направлен британский флот, базировавшийся в Скапа-Флоу на Оркнейских островах, включая гордость королевских военно-морских сил линейный крейсер «Худ».

При проходе узкостей между Данией и Швецией 20 мая «Бисмарк» и «Принц Евгений» были замечены шведским крейсером. Британский морской атташе в Стокгольме сообщил об этом в Лондон. Представители норвежских сил сопротивления сообщают о движении немецких кораблей у их берегов. Английский разведчик со «Спитфайера» сфотографировал «Бисмарк» с двумя немецкими торговыми судами к югу от Бергена. «Принц Евгений» пополнил запасы топлива в Норвегии, а «Бисмарк» — нет. Эта ошибка дорого ему стоила.

Англичане знали, что «Бисмарк» направляется в Северную Атлантику. Но по какому маршруту? Выбрав четыре, англичане разделили свои силы и послали линейный крейсер «Худ» и только что вступивший в строй линкор «Принц Уэльский» на соединение с крейсерами «Норфолк» и «Саффолк» для патрулирования в Датском проливе между Исландией и Гренландией, 22 мая «Бисмарк» и «Принц Евгений» покинули норвежские воды. Соединение германского флота направляется в отдаленный Датский пролив, который льды и минные поля сузили до шестидесяти миль.

23 мая «Саффолк» и «Норфолк» заметил «Бисмарка» и «Принца Евгения» в Датском проливе. «Бисмарк» открывает огонь по «Норфолку», но последнему удалось скрыться в тумане. С помощью радара англичане преследуют немецкие корабли. С расстояния в 250 миль с востока быстро приближаются «Худ» и «Принц Уэльский». Британский линкор «Король Георг V» и авианосец «Викториес» присоединяются к преследованию. Транспортное судно «Арк Ройял» и другие суда вышли из Гибралтара и вскоре вступят в сражение.

24 мая в 5.35 пополуночи «Худ» и «Принц Уэльский» обнаружили германские корабли. Англичане открыли огонь, немцы ответили. Фотограф с «Принца Евгения» сфотографировал «Бисмарк», затянутый дымом своих главных пятнадцатидюймовых орудий. В 6.01 один из снарядов «Бисмарка» попал в погреб боеприпасов «Худа». Корабль превратился в гигантский огненный шар. Из команды в 1419 человек уцелело только трое. Тем временем «Принц Уэльский» поразил «Бисмарка» в нос, открыв выход для тысяч тонн драгоценного топлива. Второе попадание снизило скорость корабль до двух или трех узлов. Последняя фотография «Бисмарка», сделанная с «Принца Евгения», показывает потерявший ход корабль с дифферентом на нос, полученным в связи с пробоиной.

«Бисмарк» и «Принц Евгений» расходятся, чтобы продолжить свою миссию, а сначала зайти для ремонта в захваченный нацистами Сен-Назер во Франции, в 2000 милях к юго-востоку. Теперь испытывая нехватку топлива, «Бисмарк» вынужден идти прямым курсом, а не обходным, во избежание встречи с британским флотом. Около полуночи 24 мая британский торпедоносец «Викториес» атаковал «Бисмарка» и один раз поразил цель, но повреждения были небольшими. Вскоре после этого «Бисмарк» ускользнул от британских кораблей.

26 мая разведывательный самолет с аэродрома в Северной Ирландии засек «Бисмарка», уже почти вошедшего в зону прикрытия люфтваффе, базировавшихся во Франции. В отчаянной попытке остановить «Бисмарк» торпедоносец с «Арк Ройял» атаковал его и дважды поразил цель, один раз в центр, а второй — в корму. Первое попадание нанесло небольшие повреждения, но вскоре полностью уничтожило рули «Бисмарка», так что корабль мог только дрейфовать по ветру — прямо по направлению к британским кораблям.

После ночных атак британских эсминцев, утром 27 мая разыгралось финальное сражение. Неуправляемый «Бисмарк» гнало сильным северо-западным ветром. Вскоре были выведены из строя его система управления артиллерийским огнем и главные артиллерийские башни. «Родни» и «Король Георг V» прямой наводкой посылали четырнадцати- и шестнадцатидюймовые снаряды в его левый борт, тогда как «Норфолк» и «Дорсетшир» вели продольный огонь по правому борту. К 10 часам пополуночи «Бисмарк» был полностью выведен из строя. Немецкий командир отдал приказ покинуть корабль. Завершающий удар нанес «Дорсетшир», выпустивший три торпеды. Примерно в 10.40 пополуночи — от вражеского ли огня или по приказу о затоплении, а возможно, и в результате того и другого — «Бисмарк» скрылся под волнами.

Джон Ю.Ньютон

Как мы нашли «Монитор»

перевод с английского А.Колпаков

Достойный соперник канонерской лодке конфедератов «Мерримак», но, увы, не штормовым залпам Атлантики, броненосец федератов «Монитор» затонул у мыса Гаттерас, в то время как судно сопровождения — колесный пароход «Род-Айленд» — стоял рядом, не в состоянии чем-либо помочь ему.

Когда шлюпка пересекала волну, помощник капитана Д. Родни Браун едва разглядел красный фонарь, бешено раскачивавшийся на орудийной башне корабля США «Монитор», находившегося в четверти мили от него. Наполняющийся водой броненосец крутился под ударами штормовых волн у мыса Гаттерас.

Это была третья поездка Брауна за остатками команды обреченного корабля, которую переправляли на большой колесный пароход федератов «Род-Айленд». Он буксировал «Монитор» на юг, к Бофорту, в Северную Каролину, когда налетел шторм, поставивший под угрозу оба судна. Один из буксирных тросов лопнул, второй отвязался. Сейчас около двух миль кипящего океана отделяло суда друг от друга.

Около дюжины человек все еще цеплялись за тонущий корабль, но море уже заливало его орудийные башни через вентиляционные шахты и якорный клюз[20].

Следующая волна подняла спасательное судно, но теперь свет фонаря «Монитора» пропал. Позже Браун писал в рапорте, что он «не мог обнаружить ни единого следа от него, за исключением водоворота, очевидно, вызванного затонувшим кораблем».

Гибель «Монитора», первого корабля, вооруженного вращающимися орудийными башнями, произошла утром накануне нового, 1962 года, менее чем через десять месяцев после его исторической дуэли с бронированным кораблем «Мерримак», впоследствии переименованным конфедератами в «Вирджинию». Это сражение положило конец эре деревянных боевых кораблей.

Долгий поиск заканчивается

Потерянный, но отнюдь не забытый, «Монитор» в течение десятилетий был объектом поисков. Поисковые усилия интенсифицировались с совершенствованием океанографического оборудования.

Сейчас, спустя более века после его гибели, «Монитор» наконец найден. Разрушенный остов был осмотрен и сфотографирован. Части судна, извлеченные с морского дна, плюс сотни рисунков были точно идентифицированы.

В свое время я получил право на проведение поисков броненосца с борта 117-футового поискового судна «Иствард», принадлежащего Герцогскому университету. Более плодотворными были исследования территории крушения на геологической подводной лодке. Армия предоставила для этого проекта, поддерживаемого Национальным географическим обществом, Национальным научным фондом и Резервом армии США, еще два судна.

«Иствард» был оборудован обычным гидролокатором и гидролокатором бокового обзора, а также телевизионными камерами и эхолотом. Месяцы тщательных поисков сузили территорию вероятного местонахождения «Монитора» до прямоугольника размерами шесть на шестнадцать миль, примерно в семнадцати милях к юго-востоку от мыса Гаттерас. Но эта площадь все еще охватывала 967 квадратных миль океанского дна, а наша цель была маленькой, длиной всего 172 фута и шириной 41,5 фута.

Дальнейшие поиски осложнялись тем, что это место, известное, как «Кладбище Атлантики», было усеяно остатками сотен судов, нашедших здесь свою гибель. Еще не закончилась первая неделя, а наши приборы обнаружили двадцать один подводный объект. Размер и конфигурация большинства из них дали возможность сразу отбросить их. Но вот видеокамера сделала запись какого-то неясного предмета продолговатой формы, оживившую наши надежды. Но это оказалась всего лишь ходовая рубка затонувшего траулера. В конце концов решающую роль сыграла судьба.

Локатор для поиска рыбы дает первый ключ

Когда проходили по северо-восточному сегменту исследуемой территории, Фред Келли, начальник нашей океанографической партии, ловил морских окуней. Спустившись вниз, чтобы убрать свои снасти, он мимоходом взглянул на самописец нашего гидролокатора для поиска рыбных косяков. Несший вахту сотрудник, хотя и был начеку, однако проигнорировал легкое эхо, отразившееся на бумаге.

— Эй, это, похоже, нечто, — сказал Фред и приказал положить «Иствард» на обратный курс, чтобы осмотреть место повнимательнее.

На борту находился доктор Гарольд Эджертон из Массачусетского технологического института, прославившийся изобретением сверхвысокоскоростного стробоскопа[21], используемого в фотографии. «Док» Эджертон сразу наладил чувствительный гидролокатор бокового обзора, в разработке которого он принимал участие, и подтвердил подозрение Келли: гидролокатор показал явные очертания затонувшего судна от носа до кормы. Также можно было различить продолговатое сооружение, которое могло быть перевернутой башней «Монитора».

Мы спустили телевизионную камеру. Там, на черном песке морского дна, на глубине 220 футов подсветка камеры вырвала из темноты плоский корпус корабля, который по многим деталям соответствовал описанию «Монитора». Наше возбуждение возрастало.

— Посмотрите на эту плоскую поверхность — стальные плиты с заклепанными отверстиями, — сказал Гордо Уоттс, подводный археолог из Северо-Каролинского департамента культурных ресурсов. Затем камера просканировала дальнюю сторону корпуса, и в поле зрения попал длинный, узкий бронепояс судна.

Когда подводные прожектора осветили корабль, мы очень ясно увидели большой цилиндрический предмет, выступающий из-под корпуса, который, вероятно, опрокинулся прежде чем ударился о дно. Хор возбужденных голосов наполнил лабораторию «Истварда».

— Это явно не гребное колесо парохода, — заметил Док Эджертон, — и, очевидно, не орудийная башня современного корабля. Это должна быть башня «Монитора». Вероятно, она соскользнула, когда корабль перевернулся вверх дном.

Увиденное убедило всех в том, что мы все же нашли «Монитор»! Пять месяцев анализа, кадр за кадром, видеозаписей Гордона Уоттса и других, а также осмотр при помощи подводного оборудования показали, что мы не сможем сфотографировать корабль целиком.

Дальнейшего прохождения исследований нашей команде с «Истварда» пришлось ждать до следующего года, когда мы получили возможность присоединиться к поисковой экспедиции военно-морского флота США на судне «Алькоа Сип роб».

Броненосец был построен, чтобы побеждать в боях

«Монитор» был творением капитана Джона Эрикссона, инженера, эмигрировавшего из Швеции. Человек со смелым воображением, он задумал этот корабль как «неуязвимую плавучую батарею с небольшой осадкой» — «батарея» в смысле системы расположения орудий. Эта конструкция отметила начало долгого соревнования за превосходство между бронированными кораблями и нарезной артиллерией, стреляющей разрывными снарядами.

В самом начале Гражданской войны южане поняли, что им не удастся победить деревянный флот северян, и конфедераты начали строительство бронированных кораблей. В 1861 году Вашингтона достигли тревожные новости: паровой фрегат «Мерримак», частично сожженный и затопленный, был поднят конфедератами и превращен в плавучий броненосец под названием «Вирджиния». Опасались, что он способен уничтожить блокированную объединенную эскадру северян и даже бомбардировать северные порты. Чтобы встретить эту угрозу, Федеральный морской департамент объявил о планах создания броненосцев.

Эрикссон спроектировал корабль, палуба которого находилась почти над самой водой. Его корпус с обоих концов был конусообразный; два одиннадцатидюймовых орудия Далгрена были установлены рядом в уникальной бронированной вращающейся башне.

Уникальным был и скрытый якорь, расположенный по миделю[22] в носу корабля, где вражеские выстрелы не могли достать членов экипажа, работавших с самим якорем или его цепью. Массивный бронепояс — вертикальные плиты высотой шестьдесят дюймов — окружал весь корабль ниже палубы.

Президент Линкольн изучил необычный проект Эрикссона и заметил: «Я могу сказать только то же самое, что сказала девочка, надев чулок: „Он поражает меня, но в этом что-то есть!“» Высокие морские чины сначала были настроены скептически, но красноречивые аргументы наконец убедили их.

Корабль, построенный на металлургических заводах в Бруклине, был спущен на воду 30 января 1862 года. Тихоходный и неповоротливый на море, «Монитор» 6 марта 1862 года был отбуксирован в Гэмптон Роудс в Вирджинии. Совершенно новый броненосец прибыл в отчаянный момент — и, как знают теперь даже школьники — как раз вовремя. Броненосец конфедератов, бывший «Мерримак», методично, корабль за кораблем, уничтожал деревянный федеральный флот.

Первая стычка между броненосцами произошла в марте 1862 года. «Монитор» пришел предыдущим утром. В течение четырех часов броненосцы обменивались залпами, часто на предельной дальности полета снаряда, и битва закончилась вничью. Но эра деревянных кораблей завершалась. До конца Гражданской войны северяне построили тридцать один броненосец типа «Монитор».

Весной 1862 года «Монитор» стоял на якоре около Норфолка, время от времени бомбардируя прибрежные крепости. Запись из его вахтенного журнала от 7 мая: «У меренный ветер с веста и ясная погода. В 1 час пополудни президент Линкольн и сопровождавшие его лица поднялись на борт. В 1.30 пополудни „Мерримак“ показался на горизонте — сделаны обычные приготовления для встреч с ним».

Линкольн, несколько раз посещавший «Монитор», на этот раз оставался на нем недолго, сойдя на берег, чтобы наблюдать за броненосцами оттуда. Палубные прожектора «Монитора» были задраены железными крышками. Оба корабля навели свои орудия. Но — как и в каждом противостоянии, происходившем после их первого боя — ни один из кораблей не получил серьезных повреждений.

29 декабря 1862 года мощный колесный пароход Соединенных Штатов «Род-Айленд» взял «Монитор» на буксир и привел его в Северную Каролину, город Бофорт, для поддержки сухопутных и морских атак на Уилмингтон. В мое 1862 года, когда объединенные силы заняли Норфолк, южане приложили все силы, чтобы «Мерримак» им не достался.

Прекрасная погода встретила «Род-Айленд» и «Монитор» около мыса Генри у входа в Чесапикский залив. Спокойная обстановка сохранялась до рассвета 30 декабря. Наутро капитан «Монитора» Джон П.Бэнкхед наблюдал нарастающее волнение с юго-запада. Обойдя предательскую Дайаманд Шоулс в стороне от мыса Гаттерас, «Род-Айленд» и «Монитор» встретили корабль Соединенных Штатов «Стейт оф Джорджия», буксировавший новый броненосец «Пассаик». Оба встреченных судна благополучно достигли Бофорта.

Когда прошел день, моряк Фрэнсин Баттс с «Монитора» доложил об ухудшении погодных условий. «Ветер переменился на зюйд-зюйд-вест и усилился… Волны поднимались так высоко, что Гаттерас был едва виден». Корабль начал получать сильные удары.

Море поглощает доблестную команду

Около 7.30 портовый буксир ушел, и буксировать «Монитор» стало намного труднее. Записи в вахтенном журнале «Род-Айленда» говорят о сложностях борьбы с разбушевавшимся океаном: «В 9 часов  „Монитор“ подал сигнал остановиться.В 9.15 медленно продолжил движение». Броненосец забирал воду, и пришлось запустить все помпы. Стальные удары волн продолжались. Вес провисшего буксира делал судно почти неуправляемым, поэтому трое добровольцев попытались обрезать его. Двое были смыты за борт и утонули; третий обрубил буксир.

Механик доложил, что помпы не могут работать; вода поднялась на несколько дюймов над машинной палубой. В 11.00 пополудни «Монитор» подал сигнал бедствия — командир приказал вывесить на орудийной башне красный фонарь.

Около 11.30 «Монитор» отдал якорь. Когда спасательная шлюпка с «Род-Айленда» пробиралась по кипящему морю, второй помощник главного механика Джозеф Уоттерс доложил, что вода в машинном отделении погасила огонь. Без пара помпы не могли функционировать.

Заглянув в якорное отделение. Баттс увидел, что вода вовсю хлещет через клюз и поднялась над палубой на восемь дюймов. Оторвавшись от скобы якоря, цепь пробила водонепроницаемую защиту. Команда получила приказ откачивать воду, передавая ведра по цепочке из рук в руки на верх орудийной башни.

Мрачный вой черного кота, сидевшего на одном из орудий, раздражал Баттса. Не желая убивать животное, что по поверью приносит неудачу, он подобрал его, посадил в ствол орудия и заткнул отверстие. «Но я еще долго слышал его отчаянное завывание», — впоследствии рассказывал Баттс.

Воспоминания о кошмарах

Происходящее на борту гибнущего броненосца было «способно устрашить и самое мужественное сердце», — позже написал своей жене казначей Уильям Килер. «Горы воды обрушивались на нашу палубу и кипели вдоль бортов; шлюпки были сорваны или разбиты, как обыкновенные игрушки… и вся сцена освещалась ярким светом голубых прожекторов, горевших на нашем сопровождающем, создавая картину ужаса, которую время никогда не сотрет из моей памяти».

«Оставаться здесь дольше — безумие; пусть каждый спасается сам», — сказал командир Бэнкхед, по словам хирурга с «Монитора» Гренвилла М.Уикса: «На минуту он (командир) спустился в каюту за пальто, и его денщик последовал за ним, чтобы спасти ящик с накопленными за долгие годы ценностями. Это было печальное зрелище. В тяжелом воздухе фонари горели тускло, и вода зловеще плескалась о стены кают-компании. Один долгий взгляд, и он навсегда покинул каюту „Монитора“».

Сделав все, что смог, командир пустился в оказавшуюся последней шлюпку, шедшую под бортом корабля. Бэнкхед умолял людей, в поисках спасения в ужасе карабкавшихся на башню, сохранять спокойствие. Только эти люди на башне и еще один человек, страдавший от морской болезни и лежавший внизу в своей койке, остались на корабле, но им дали обещание, что за ними вернется другая шлюпка. Шлюпка пришла, но было слишком поздно.

Страшный двухмильный переход по вздымающимся волнам привел оставшихся в живых к «Род-Айленду». С палубы им бросили трос, чтобы поднять на палубу.

Последняя спасательная шлюпка с Д.Родни Брауном на руле, уже преодолела три четверти пути до терпящего бедствия броненосца, когда красный фонарь бедствия — и одиннадцать человек — исчезли под волнами. Командир Бэнкхед рапортовал, что «Монитор» затонул в 1 час пополуночи 31 декабря 1862 года «около двадцати пяти миль к югу от мыса Гаттерас… на глубине тридцати морских саженей». В общей сложности, погибло шестнадцать человек.

Прошло сто одиннадцать лет. Рапорты капитана, вахтенные журналы «Род-Айленда», «Стейт оф Джорджия» и «Пассаика», так же как и другие многочисленные отчеты о крушении, позволили Гордону Уоттсу и исследователю из «Нэйшнл джиогрэфик» Дороти А.Николсон восстановить последние два дня пути «Монитора» к месту катастрофы. Карта Береговой службы 1857 года помогла произвести гидролокационные исследования и определить навигационные координаты.

Ветровая и погодная обстановка, описанная в вахтенных журналах и соотнесенная со введениями о современных течениях позволила провести расчет и выяснить первоначальное местонахождение и дрейф судов. Определение вероятного курса кораблей привело нас к подводной могиле «Монитора».

Во время нашей экспедиции на «Истварде», которая наконец нашла «Монитор», турбулентные течения не позволили нашим камерам снять ничего, кроме части кормы. Тогда мы потеряли наш фотоаппарат, зацепившийся за корпус, но на фотографиях отдельных частей корабля отлично можно было различить детали конструкции «Монитора».

На встрече в Морской исследовательской лаборатории в Вашингтоне эксперты подтвердили, что мы нашли именно «Монитор». Команда из восьми курсантов Морской академии США представила подтверждающие данные воздушной разведки. Все согласились, что полученные свидетельства подтверждают установленное место катастрофы.

Объединенная экспедиция вышла в море в конце марта. Ее поддерживали Национальное географическое общество и Военно-морской флот США в тесном сотрудничестве с резервом армий США. Исследовательское судно «Алькоа Сипроб» доставило нас к местонахождению «Монитора».

К экспедиции был прикомандирован капитан первого ранга Колин Джонс из Экспериментального водолазного соединения военно-морского флота в качестве дежурного офицера, а «Сипроб» снабдили специальной платформой со сложным оборудованием. Самое большое судно из цельнометаллических судов нашего времени, «Сипроб» двигался при помощи пропеллеров на носу и корме, которые позволили ему удерживать заданную позицию с отклонением не более шести дюймов.

При первом проходе «Сипроб» встал над место кораблекрушения с удивительной точностью. На экране гидролокатора появились очертания «Монитора». Тригонометрическая съемка с нашего судна на маяки мыса Гаттерас и Дайаманд Шоулс дала точные координаты места кораблекрушения.

Направляемый с десантного корабля гидролокатором бокового обзора дока Эджертона и навигационной системой Дель Норте, «Сипроб» стал на место, и через шесть часов после первого прохода был готов пустить телевизионное оборудование.

Камера с дистанционным управлением

Длинная стрела крана опустила за борт «Сипроба» трос с камерой, помещенной в контейнер. Сверяясь с подводным телевизионным изображением, офицеры из поискового контроля на судне подводили камеру практически к любой желаемой точке над знаменитым броненосцем и вокруг него.

«Сипроб» начал делать фотографии и снимать на видео погибший корабль от носа до кормы. В качестве ориентира на дне, в тридцати футах от центра броненосца был установлен маленький гидролокатор. Впервые как следует можно было разглядеть нос и якорь.

Из всей недели, которую работал «Сипроб», спокойным выдался только один день. Десантные суда воспользовались хорошей погодой для проведения драгирования дна в поисках предметов вокруг погибшего корабля. «Сипроб» выступал в качестве вспомогательного судна, ставя на якорь буи вокруг места катастрофы, а затем должен был уйти для выполнения следующего этапа своей научной миссий. Драга принесла только донные отложения, куски угля и дерева.

Когда экспедиция подошла к концу, команда на борту «Сипроба» продолжала составлять предварительный фотомонтаж, в который вошло, по крайней мере, две тысячи фотографий, зафиксировавших останки «Монитора». Специалистам военно-морских сил США понадобилось еще пять месяцев, чтобы закончить этот монтаж.

Реликвиям вековой давности воздают должное

В мае, всего через несколько недель после того, как мы сошли на берег с «Сипроба», на борту «Истварда» место крушения посетил доктор Роберт Шеридан, геолог из Делавэрского университета, и при помощи драги подняли с океанского дна семьдесят два предмета. Когда извлеченное содержимое драги было перемещено с канистры с водой (чтобы Предохранить их от быстрого окисления), их ценность стала очевидной — железные полосы, в одной из которых было отверстие для болта; гайка с резьбой; двухслойный диск десяти дюймов в диаметре. Было поднято много кусков угля и дерева и различных предметов меньшего размера.

Эти драгоценные реликвии с «Монитора» немедленно поместили в наиболее подходящие условия.

Мы тщательно исследовали металлические предметы, как только они были извлечены из предохраняющего состава. Самым тяжелым был диск, состоящий из двух частей, соединенный четырьмя заклепками; мы определили его по заглушке одного из иллюминаторов.

Естественная защита — глубоководные; и вероломные течения — долго охраняли погибший корабль; теперь его под охрану взял закон. Местонахождение «Монитора» было занесено в Национальный регистр исторических мест. И 30 января 1975 года — в его тридцатую годовщину гибели «Монитора» — Национальное управление океанографии и атмосферных исследований — объявило броненосец морской святыней.

К сожалению, корабль никогда не будет поднят на поверхность, поскольку металл сильно поврежден коррозией.

Мы принимали участие в определении местонахождения «Монитора» под голубыми водами в районе мыса Гаттерас, и были глубоко этим взволнованы, поскольку прикоснулись в давно минувшим дням этой драмы.

Часть вторая

К неведомым землям

Николай Непомнящий

О странном отчете царевича Сатаспа, пигмеях, увиденных с корабля и плавании по приказу фараона

Последние десятилетия историки все чаще прибегают моделированию, то есть, опираясь на имеющиеся данные, воспроизводят «в натуре» давно минувшие события. Это неоднократно делал Т.Хейердал, этим в свое время занималась лаборатория доктора исторических наук С.А.Семенова по исследованию «технических достижений» палеолита. Не так давно два французских путешественника — Анри Жиль-Артаньян и Рене де Торлак построили 24-метровое судно — реконструкцию финикийской парусной галеры… И — повторили плавание, которое, как полагают, было совершено в VI веке до нашей эры.

Множество проблем поставили перед современными исследователями великие географы и историки древности. Их записи кратки, в большинстве своем дошли до нас во фрагментах, и о том, какая именно, говоря современным языком, информация содержится в них, споры не утихают.

«Сатасп овладел насильно дочерью Зопира, за каковое преступление Ксеркс решил было распять его, однако мать Сатаспа, сестра Дария, испросила ему помилование и обещала сама наложить на него кару… Именно он обязан будет объехать кругом Ливию, пока не войдет в Аравийский залив. На таком условии Ксеркс сделал уступку…»

Вокруг этого рассказа Геродота разразилась научная буря. «Сатасп прибыл в Египет, получил здесь корабль и египетских матросов и поплыл к Геракловым Столбам». Современные противники путешествия Сатаспа оспаривают утверждение Геродота тем, что Гибралтарский пролив тогда был блокирован карфагенянами, то есть дорога для перса была закрыта. Один из крупнейших специалистов по истории географических открытий древности, доктор Р. Хенниг, считает «совершенно невероятным, что не искушенный в мореплавании перс, ни в коей мере не обладавший качествами отважного искателя приключений», прошел блокированный пролив целых два раза — туда и обратно! Но, совершенно справедливо возражает другой исследователь, А.Клотц, гибралтарская «улица» была закрыта только для торговых судов, представлявших Карфагену подлинную угрозу, но никак не для одиночного судна, посланного, кроме того, по приказу самого Ксеркса, имевшего среди карфагенян большое влияние: именно он помог им войском в борьбе против Греции. Пролив был закрыт для Греции, для Сатаспа же — открыт…

«Выплыв на другую сторону, он обогнул оконечность Ливии по имени Солоент (мыс Кантен в современном Марокко — H.H.) и направился дальше на юг. Там в течение многих месяцев он проплыл значительную часть моря, но, так как предстояло проплыть еще больше, он повернул назад и приплыл в Египет». Что же царевич рассказал дома? «Он сообщил ему (Ксерксу — H.H.), что очень далеко на море им пришлось плыть мимо страны, населенной маленького роста людьми, прикрывавшими наготу пальмовыми листьями. Каждый раз, когда они приближались на корабле к берегу, маленькие люди покидали свои города и убегали в горы…» «И что же заставило путешественников вернуться? — поинтересовался царь». Сатасп объяснил это тем, что «судно не могло идти дальше, так как было задержано мелью…» Ксеркс не поверил путешественнику и велел казнить его.

Но Хенниг не верит ни одному слову этого отчета. Упоминание о низкорослых людях, встреченных по дороге, считает выдумкой по одной лишь причине — профессор Плишке в свое время «любезно предоставил ему справку» о том, что в лесах Гвинеи нет пигмеев. Но, отвечают оппоненты, во-первых, почему именно Гвинеи? Ведь в рассказе Сатаспа речь идет о многомесячном плавании, и за это время судно могло уйти далеко на юг, возможно, даже до берегов Камеруна. А во-вторых, даже если речь шла действительно о Гвинее, то разве можно точно утверждать, были ли там в V веке до нашей эры пигмеи или нет? Следует помнить, что пигмеи в древности занимали территорию гораздо большую, чем теперь, и лишь в нашем тысячелетии под давлением соседей начали постепенно смещаться к югу континента.

Удивляет Хеннига и то, что Сатасп увидел пигмеев с корабля. Однако здесь нет ничего удивительного: любопытство всегда являлось самым естественным и непосредственным порывом человека, и вполне возможно, что жители прибрежных деревень высыпали на берег посмотреть на огромную диковинную лодку. И эта «лодка» могла подойти к берегу очень близко — небольшая осадка судов тех времен позволяла сделать это.

Хеннига явно испугала мель, на которую наткнулся корабль персидского путешественника. Ученый твердо уверен, что мель могла встретиться «только у мыса Бохадор в Марокко». Откуда такая уверенность? Мель могла встретиться Сатаспу на любом участке маршрута.

Заключая, можно сказать, что у Хеннига против путешествия персидского царевича нет ни одного веского возражения.

Но есть ли веские аргументы в пользу плавания Сатаспа?

В самом приказе, данном ему, содержится ценная информация: ему велели объехать по морю вокруг Ливии — но ведь так тогда называли всю Африку! — и прийти в «Аравийский залив». Откуда мог знать Ксеркс о возможности подобного плавания?

Здесь нам надо отправиться в Древний Египет.

…В XI веке до нашей эры Египет стал постепенно терять свою государственную независимость. В 730 году до нашей эры он был завоеван войсками государства Напата, а спустя несколько десятков лет ассирийцы захватили Мемфис, древнюю столицу государства. В 655 году фараону Псамметиху удалось на время восстановить независимость страны, призвав на помощь греческих малоазиатских наемников. И сам Псамметих, и его сын, фараон Нехо, все еще открывали морские порты, теперь уже не только для финикийских, но и для греческих кораблей. И Нехо, пытавшийся вновь поднять престиж страны и продемонстрировать мощь египетского флота, приказал финикийским мореходам, находящимся у него на службе, обогнуть Африку с юга.

Это было крупнейшим географическим предприятием древности.

«Ливия, оказывается, кругом омывается водою, за исключением той части, где граничит с Азией. Первым доказал это, насколько мы знаем, египетский царь Нехо. Приостановив рытье канала из Нила в Аравийский залив, он отправил финикиян на судах в море с приказанием приплыть обратно через Геркулесовы Столбы… Фикинияне отплыли из Эритрейского моря и вошли в Южное море. При наступлении осени они приставали к берегу и, в каком бы месте Ливии ни высаживались, засевали землю и дожидались жатвы. После уборки хлеба плыли дальше. Так прошло в плавании два года, и только на третий год они обогнули Геркулесовы Столбы и вернулись в Египет. Рассказывали также — чему я не верю — что во время плавания вокруг Ливии финикияне имели солнце с правой стороны».

Таким дошел до нас рассказ Геродота об этом плавании вокруг Африки в VI веке до нашей эры. Но «отец истории» записал все это спустя полтора века. Да и то пересказывая сообщения древнеегипетских жрецов. Больше о плавании не упоминал никто.

Скудные строки сообщения вызывали сомнения в истинности изложенного еще в греко-римскую эпоху. Античные авторы оспаривали его, так как для них Африка смыкалась с Азией на юге. Кроме того, древние считали наименее вероятной ту часть рассказа, которую современные исследователи считают доказательством подлинности плавания. Имеется в виду сообщение о том, что путешественники, плывущие на запад, видели солнце справа, то есть на севере. Придумать такое нельзя — следовательно, корабли зашли далеко на юг.

Некоторых исследователей смущало расстояние — 25 тысяч километров надо преодолеть, чтобы обогнуть Африку по морю. Но почему бы не предположить, что суда постоянно держались вблизи берегов? К этому можно добавить, что интересующее нас плавание протекало в благоприятных для судоходства водах, чего, кстати, не скажешь о плаваниях малайцев в утлых лодках по Тихому океану, проделывавших огромные расстояния в отнюдь не спокойных Южных морях. И наконец, для нас будет небезынтересным заключение немецкого ученого А.Херена, считающего, что у Нехо, который приказал строить флот на Средиземном и Красном морях, пытался соединить эти моря каналом, вторгался в Азию и захватил ее до Евфрата, вполне могла возникнуть мысль отправить в разведывательное плавание вокруг Африки флотилию.

Попытаемся приблизительно восстановить его маршрут.

Для начала надо исходить из того, что финикийцам была знакома дорога до мыса Гвардафуй — восточной оконечности материка на полуострове Сомали. Они могли отплыть осенью из района современного Суэца на хорошо оснащенных пятидесятивесельниках. Вскоре они достигли мыса Гвардафуй. Течения и ветры этого района африканского побережья помогли мореходам — им даже не понадобились весла. У мыса ветер ударил в паруса и погнал корабли на юг. Приближаясь к экватору, они некоторое время сопротивлялись северо-восточному пассату, а потом их подхватило Мозамбикское течение и донесло до юга Африки. К их большому удивлению, солнце здесь было видно справа, то есть на севере. Поздней весной они прибыли в район бухты Святой Елены и первый раз за много месяцев ступили на твердую землю. Вырастив урожай пшеницы (в субтропическом климате этих мест он созрел к ноябрю), они отплыли и тут же попали в Бенгальское течение, которое донесло корабли до устья Нигера в Гвинейском заливе. В конце марта в районе этой реки они вновь увидели в зените полуденное солнце. Работая веслами — здесь им встретилось противотечение, — путешественники обогнули мыс Пальмас (современная Либерия). Следующий этап пути был нелегким, так как пришлось бороться с пассатом и Канарским течением. Но солнце, сиявшее так, как оно светило на их родине, вселяло в путешественников надежду на скорый конец плавания. В ноябре они достигли марокканских берегов и ступили на них, чтобы вновь посеять хлеб и запастись провизией. В июне следующего года урожай был собран, и корабли двинулись дальше на север. Скоро они миновали Гибралтарский пролив и вошли в Средиземное море.

Корабли вернулись в Египет, когда Нехо уже не было в живых, и некому было оставить на стене того или иного священного храма традиционную надпись, повествующую о содеянном…

Но весть о том, что «Ливию» можно обогнуть морем, все же дошла до Сатаспа и Ксеркса.

Если бы известие о том, что «Африка на юге закругляется с востока на запад», распространилось в древнем мире, то, наверное, можно было бы избежать загадок и заблуждений более поздних времен. Но понадобилось еще два тысячелетия, прежде чем португальский флот Бартоломеу Диаша вновь «открыл» морской путь через южную оконечность Африки.

Именно этим путем на восстановленном по историческим данным финикийском суде и прошли французские путешественники.

Александр Юрченко

За вратами мистического града

В 1239 году к французскому королю Людовику IX прибыло мусульманское посольство с сообщением о том, что «с северных гор устремилось некое племя человеческое, чудовищное и бесчеловечное, и заняло обширные и плодородные земли Востока, опустошило Великую Венгрию и со срочными посольствами разослало грозные послания».

Таково было одно из первых в Европе достоверных известий о «тартереях». Этим термином средневековые писатели называли татаро-монголов. И Первые слухи о них внушали европейцам немалые опасения. Видимо, на воображение ученых монахов произвела сильное впечатление случайная игра слов: «татары» и «Тартар». Ведь, согласно греческой мифологии «Тартар» — пространство, находящееся в самой глубине космоса, ниже царства мертвых.

Разрыв традиционных торговых связей между Востоком и Западом, непобедимость монголов и, казалось, сбывающееся предсказание Апокалипсиса о конце света вселили страх в сердца европейской элиты. Может быть, этот факт объяснит скрытые причины первых дипломатических посольств из Европы к Великому хану монголов. Впервые Евразийский континент так явственно ощутил себя некой единой целостностью, и для Запада стало жизненно важной потребностью знать реальности некоего мифического Востока.

Миссией, открывшей глаза Европе на Азию, стало дипломатическое посольство, направленное папой Иннокентием IV в 1245 году. Посол папы Джиованни Плано Карпини, францисканский монах, брат ордена миноритов, достиг монгольской столицы в Каракоруме, южнее озера Байкал и по возвращении описал свое путешествие в книге, названной им «История монголов, именуемых нами татарами». Книга сохранилась до наших дней и представляет уникальное свидетельство очевидца о культуре и обычаях монголов и иных азиатских народов[23].

Путешествие к границам познанного мира призвано было раздвинуть занавес неизвестности и снять напряжение ожидаемой вселенской катастрофы. Миссия выполнила свою задачу.

В удивительной книге Плано Карпини, насыщенной подробностями быта и привычек кочевников, нет страха перед монголами. Человек, посланный в Ад, вернулся оттуда живым. Разрушается социальный стереотип средневековых монголов, отмеченный чертами крайней жестокости. В реальности монголы проявили себя вполне терпимыми по отношению к чужеземцам и довольно восприимчивыми к влияниям извне. Эти обстоятельства представляются мне загадочными, и они, не в последнюю очередь, заставили нас отправиться в путь, по следам монаха-францисканца.

Начиная с XIII века, каждое столетие Европа посылала своих гонцов в глубины Азии, и мне хочется надеяться, что наша экспедиция продолжает традицию трансконтинентальных путешествий. Цель экспедиции «Плано Карпини» заключается не только в повторении пути средневекового монаха. Мы хотим проследить, как переплетутся три линии судьбы — странствие Плано Карпини, жизнь и смерть городов Евразии и современное путешествие.

Но обо всем по порядку.

Рождение идеи

Мое первое знакомство с записками Плано Карпини произошло несколько лет назад, когда я был студентом. Не долго поизучав книгу, мы с другом начертили маршрут, и отправились в путь автостопом. Проехав Кавказ и переправившись через Каспий, добрались до Самарканда. Позднее я узнал, что ни на Кавказе, ни в Самарканде Карпини не был — его путь пролегал намного севернее. Но в тот момент это казалось нам не столь уж важным.

Импульс, полученный от чтения древней книги, слился с личными впечатлениями, и Азия стала для меня такой же загадкой, как и для посла папы римского. Плано Карпини не только «увлек» нас за собой, но и «предупредил», что нельзя наступать на порог юрты (это каралось смертью в XIII веке) и не стоит лукавить перед встречными, потому что слухи спешат впереди путешественника. Вслед за ученым монахом мы совершили странствие из Европы в Азию, и за риск были вознаграждены не менее яркими впечатлениями. Одно из них было весьма неожиданным, и мне кажется, оно каким-то образом повлияло на мои сегодняшние занятия историей.

В Почаевский монастырь на Украине меня привели слухи о том, что сюда приезжает много людей в надежде вылечиться «святой водой». Я приехал в монастырь к вечеру, до темноты рассматривал памятники и беседовал с паломниками. Они мне и сказали, что переночевать я смогу в храме, куда на ночь пускают всех странников. У каждого из них, как и у меня, были дорожные одеяла. В полночь в храме горело несколько свечей, звучал голос старика священника, уставшие люди спали на полу храма. Над тем местом, где я расположился, сияла фреска — четвертый день сотворения мира. По библейской легенде, в этот день Бог сотворил солнце, луну и звезды. Возможно, что такие же картины видел и Плано Карпини, находя приют и отдых в монастырях. Но чаще и ему, и нам приходилось спать под открытым звездным небом.

Эта сцена из средневекового быта словно перенесла меня в иное измерение. И все, что далее в путешествии предстало нашим взорам, было столь же непривычным: в Хевсуретии мы были гостями на общинном празднике, где приносились в жертву десятки баранов, при этом их шкуры вешали на деревья. Совсем как в легенде о Золотом руне. В Армении мы проезжали через перевал, на котором каждый водитель на ходу выбрасывал горсть монет, чтобы благополучно вернуться домой. На узбекской свадьбе под Самаркандом нас поразили танцовщицы, которых гости осыпали деньгами. В горах Киргизии мы жили в юртах и питались кумысом. На Памире гостили несколько дней в доме, в котором жива традиция лепить керамику без применения гончарного круга. Этой традиции по меньшей мере несколько тысяч лет. Делать глиняные сосуды может только старшая женщина в семье. На наших глазах она из остатков глины слепила своей внучке игрушку — «шайтана». Множество разнообразных наблюдений слились в единую картину. Я понял, что до сих пор реально существует мир культуры, описанный Плано Карпини и другими средневековыми путешественниками.

Закончив исторический факультет Санкт-Петербургского университета два года назад, я организовал некоммерческую фирму «Проект гуманитарных экспедиций» «САФИР» (ныне «САФИР» — член Санкт-Петербургского отделения Академии наук России). Поддержка таких крупных фирм, как АО «КамАЗ», Таткомбанк и Санкт-Петербургское объединение «Пульс», чьи медицинские и экологические приборы мы использовали, открыла большие возможности для более углубленного изучения маршрутов первых путешественников. Идея трансконтинентальных экспедиций оказалась привлекательной не только для историков, но и для деловых людей нового типа.

Летом 1990 года экспедиция «Плано Карпини» отправилась в путь. За два месяца группа из 14 человек на двух КамАЗах преодолела 12 тысяч километров от города Владимира-Волынского, близ польской границы, до озера Алаколь, около китайской границы.

Три испытания

В апреле 1245 года Плано Карпини покинул Лион и, уточняя маршрут по пути следования, проехал через земли Франции, Германии, Чехии, Польши — в Киев. И далее, в сопровождении монгольского отряда, проследовал через каспийские степи, Хорезм, Джунгарский Алатау и наконец достиг Каракорума. В течение двух лет он пересек Евразийский континент с запада на восток и обратно.

В одной из средневековых книг история человечества рассматривается в образе города, обнесенного квадратом стен. Стены этого мистического града обращены к четырем сторонам света. На юг смотрит стена, символизирующая время Адама, а восток воплощал надежду на спасение. Что открылось простому смертному за вратами этого города — тайна Божественного замысла или вечные муки?

Покинув привычный мир европейских городов, Плано Карпини должен был пройти три испытания, преодолеть как минимум три психологических барьера. Первый — это страх неизвестности, связанный с путешествием через пространство чужой культуры.

К этому добавлялись сложности общения религиозного характера — длительное пребывание в среде язычников и иноверцев. С этими проблемами сталкивается и современный путешественник. Второй барьер — сакральный; ибо разные части света, а равно и разные страны обладали в глазах средневековых людей неодинаковым смыслом. Были места священные, были и проклятые. Мы помним, что Карпини направлялся к границе человеческого и потустороннего мира, к Тартару. Здесь с неизбежностью встает вопрос о цели, которая движет странником, и о цене ее достижения. И, наконец, третий барьер — пространство Великой Степи. Изнурительный путь длиною в тысячи километров, иные способы выживания и сложности ориентации… В той или иной степени наша экспедиция столкнулась в этими же проблемами, и три психологических барьера во время путешествия были весьма серьезным испытанием.

Почти все участники экспедиции познакомились друг с другом в день начала путешествия. Социопсихологи утверждают: ясность целей и личное сопереживание достижению цели с большой вероятностью ведут группу к успеху. Внешне цель выглядит просто и ясно: проехать по древним торговым дорогам и городам, чтобы снять кинофильм и сделать фотоиллюстрации к новому изданию книги Плано Карпини. Никто из нас не мог сказать заранее, найдем ли мы каменных идолов на курганах Украины, разрешит ли та или иная община участвовать в своем религиозном празднике и как к нам отнесутся пастухи, кочующие в степи. И не известно было, сколько времени уйдет на поиски «исчезнувших миров».

Посол отправился в путь не один. Его сопровождали монахи-францисканцы: Бенедикт из Польши и Стефан из Чехии, а также переводчик, нанятый в Киеве, и человек десять слуг, смотревших за лошадьми. Путевые записи вел сам Карпини.

Состав участников, их роли всегда определяются целями экспедиции, поэтому в нашу группу вошли Режиссер, Оператор, Врач, Повар, Фотограф, Помощник по информации, три Водителя, Старший хозяйственной машины, два Историка и Руководитель. В этом плотном ролевом пространстве существовал разрыв: мы пригласили в путь Гостя — китайского журналиста.

Первые десять дней — «время ожиданий» — это предвкушение чего-то необычного (а вдруг, действительно, будет путешествие в XIII век?!). Через две недели — первые признаки разочарования («Я ожидал, что все будет иначе» — можно было прочесть по глазам). Но как «иначе» — спрашивать бесполезно, да и поздно. На самом деле это означает, что роли осознанны и приняты, а значит, можно спокойно работать. До фатального момента, именуемого психологами «срывом ожиданий». В пятерых из четырнадцати участников я был уверен, знал, что эти пятеро не покинут экспедицию, даже если смертельно устанут. Но достигнуть главной цели мы могли только вместе — все четырнадцать.

По совету короля Чехии, посольство избрало путь через Польшу и Русь. Столица Галицко-Волынского княжества, город Владимир-Волынский, лежала на известном торговом пути из Кракова в Киев. В городе сохранился Мстиславов храм, под сводами которого Плано Карпини встречался с русскими князьями Василько и Даниилом. Даниил, сражавшийся против монголов впервые в битве на Калке в 1223 году, в это время вел переговоры с Бату-ханом, а также с папой Иннокентием IV, у которого просил военной помощи.

Римский папа, стремясь подчинить Юго-Западную Русь апостольскому престолу, вел с Даниилом активную переписку. Она окончится вручением Даниилу королевской короны. Карпини, видимо, следуя тайным инструкциям курии, склонял русских князей и церковных людей к «единству святой матери церкви». Но князья разъехались, один в Польшу, другой к Бату-хану, и союзу римской и православной церквей — унии — в этот раз не суждено было быть заключенным.

Многие путешественники пишут о выпрашивании подарков, свойственном представителям архаических структур; между тем просить или даже требовать у другого человека очень естественно для того, кто сам готов в любой момент все отдать другому. С давних пор обмен подарками — обычный способ установления дружбы. Русский князь Василько, уже посылавший своих людей к Бату-хану, предупредил Карпини, что послам «следует иметь великие дары для раздачи им, так как они требовали их с большой надоедливостью, а если их не давали, То посол не мог исполнить своих дел». Для этих целей монахи приобрели шкуры бобров и иные меха. В обмен на дары послы получали свежих коней, пищу и проводников. И чем значимее были подношения, тем больший почет оказывали монголы путешественникам.

…Проезжая через Белоруссию, мы посвятили несколько дней поиску священных камней на берегах Западной Двины. На гигантских валунах ледникового происхождения в XII веке были высечены кресты и заклинательные надписи. Во время засух и голода здесь совершались богослужения. Камни эти и сейчас известны в народе под названием «Борис-Хлебник». Им посвящена обширная научная литература, с фотографиями, картами и уклончивой информацией о нынешнем положении дольменов. Священных валунов мы не нашли, разве лишь один — у стен полоцкой Софии, который доставили сюда с берегов Западной Двины уже в наши дни. По свидетельству старожилов, многие камни были взорваны красноармейцами… Сей прискорбный факт человек XIII века, наверно, расценил бы как злой умысел дьявола, задумавшего погубить грешные души несчастных поселян.

По пути в Киев Плано Карпини «смертельно заболел» в городке Данилове. Этого названия нет ни на одной из современных или дореволюционных карт. Городок Данилов был разрушен монгольским войском в 1240 году и, с переменой линий мировой торговли, исчез окончательно. Осталась только покрытая густым лесом гора Троица, у подножия которой затерялись два дома — хутор Даниловка. К радости путешественника, на вершине горы стоит деревянная церковь, украшенная иконами местных мастеров. До ближайшего селения — километров десять, кругом глушь и покой, а лесная церковь выглядит как новенькая. Это похоже на волшебный сон — духовный импульс XIII века не затерялся в толще времени, гора стала священной, мистическая память об исчезнувшем городе не дала ей превратиться в пристанище ведьм.

Львов с его узкими улочками, многочисленными корчмами, ратушей и башнями произвел на нас впечатление ожившей средневековой миниатюры. В его архитектурном портрете сохранились следы открытости иным влияниям и культурам. Уже 700 лет в центре города встречаются две улицы: Краковская и Русская. Последняя из них была дорогой в Киев.

Продолжать ли путь?

Семнадцатый день экспедиции (23 августа, четверг — день смены зодиаков) не предвещал разрыва. Закончив осмотр православного храма в Каневе на Днепре, к полудню доехали до реки Трубеж. С этого места для Карпини начинались земли «варварских народов». Трубеж — одна из пограничных древнерусских рек (о чем и говорит ее летописное название — «Рубеж»), отделяла земли Киева от владений кочевников — печенегов, тюрков, половцев. Это естественная граница двух природных ландшафтов — леса и лесостепи. По не совсем ясным причинам при прохождении зоны меняющихся ландшафтов резко возрастает вероятность конфликта среди путешествующих. Именно в таких точках древние посольства теряли людей, в группах вспыхивали споры на тему «продолжать ли путь дальше?»

После обеда Режиссер сказал мне: то, как мы снимаем фильм, противоречит его творческому кредо, надел на плечо рюкзак и ушел за горизонт. Это было столь неожиданно для всех, что никто даже и не подумал остановить его. И лишь когда он исчез из виду, кто-то предложил догнать его на автомобиле. «Зачем? — пожал я плечами. — Ведь это „рубеж“.

Происшедшее встряхнуло всю группу. До конца путешествия местом в салоне, где сидел Режиссер, никто не пользовался. По крайней мере, мне так показалось. Но и это еще не все. В тот день Оператор сломал зуб, заболела одна из наших девушек, а в сумерках мы заблудились, долго плутали, пока не уперлись в болото, в глубине которого обитали кикиморы и прочая нечисть.

Нас ожидали еще два барьера — рубеж между Европой и Азией и китайская граница.

Впереди лежал мир иных культур — и как было не вспомнить в тот злополучный день рассуждения Плано Карпини об опасности, которую таит в себе отрицание чужих символов. У монголов существовал древний шаманский обряд очищения огнем: входящий в ханскую юрту должен был пройти между двух огней и поклониться идолам. Черниговский князь Михаил, находясь в ставке Бату-хана, отказался поклониться изображению Чингисхана, за что и поплатился жизнью. Что касается самого Карпини, то из его многочисленных встреч с ханами следует, что ему часто приходилось совершать обряд очищения огнем. Замечу, что послы, в том числе и русские, знали о существовании этого обычая, но один из них поступил, как гордый представитель православного княжеского рода, другой проявил гибкость. Интересно, что в том же 1245 году другое посольство папы, посланное южным путем в столицу монголов — через Сирию, Ирак и Иранское нагорье, дошло только до Хорезма. Глаза миссии монах Асцелино отказался выполнить монгольский символический обряд „очищения огнем“ и потому не был допущен в ханскую ставку. Посольство оказалось безрезультатным.

Параллельный мир

В степях между Днепром и Доном с середины XI по XIII век кочевали половцы, покинувшие свою родину — Южную Сибирь. Путь Карпини из Киева в Сарай пересекал центр Половецкой земли, в которой, как известно, обнаружено множество каменных изваяний. Половцы насыпали большой холм над усопшим и воздвигали статую, обращенную лицом на восток и держащую в руках чашу. Лица статуй были выразительны и часто — портретны. Умершие ханы кочевников превращались в предков — покровителей рода.

Еще в XVII веке тысячи каменных изваяний стояли на древних курганах и вообще на всяких степных возвышенностях: при слиянии рек, на перекрестках дорог. Русские люди, осваивавшие степи в XVII веке, назвали половецкие статуи „каменными бабами“. Такова странность восприятия чужой культуры. Под этим названием „каменные бабы“ и вошли в науку. В XIX веке память кочевой Степи предается забвению. Крестьяне стали использовать „баб“ в качестве опор для изгородей, а помещики украшали ими парки.

Наша экспедиция в течение нескольких дней в долине Северного Донца искала половецкие статуи. И нашла: в поселке Васильковка ворота одного дома охраняло изваяние, выкрашенное хозяйкой в белый цвет. На вопрос — зачем она это сделала? — старушка ответила, что истукан в сумерки пугал, мол, добрых людей. Вот она его и побелила, а дорог он ей как приданое: в молодости, когда она жила на степном хуторе, эта „каменная баба“ поддерживала ворота. Таковой оказалась последняя роль памятников, осколков „степной культуры“, перед тем как они обратятся в пыль.

Сарай — первая столица Золотой Орды. Трудно поверить, созерцая сотни холмов и безлюдный степной горизонт, что в этом месте, когда здесь побывал Карпини, находился крупный средневековый город. Через него проходил караванный путь из Азии в Европу. В XIV веке в нем жило около 75 тысяч человек. На широких улицах и шумных базарах Сарая можно было встретить монголов, алан, кипчаков, черкесов, русских и греков. Причем каждый народ жил в отдельном квартале.

Любопытная подробность — Сарай не имел городских стен: конное войско хана, постоянно кочевавшее вокруг города, было надежнее любых стен. О благоустроенности города свидетельствует постройка общественного туалета — в Париже XIV века об этом и речи не было.

Замирание городской жизни произошло к концу XV века. После открытия европейцами морского пути в Индию сухопутный маршрут потерял мировое значение. Следующие сто лет в степи возвышались дома и дворцы мертвого города, пока в 1578 году русский царь Федор Иоаннович не повелел ломать „полати в Золотой Орде и тем делати город“ — Астрахань. Сие было исполнено с завидной тщательностью, хотя и продолжалось не одну сотню лет. По свидетельству купца Федота Котова, посланного в 1623 году с товарами из государевой казны в Персию, „по той реки по Ахтубе стоит Золотая Орда. Царский двор, и палаты, и дворы, и мечети — все каменные, а стоят и до Астрахани. И на той Золотой Орды камение ломают и возят в Астрахань на всякие каменные дела“. И по сей день местные жители выкапывают кирпичи из фундаментов дворов и складывают из них свои нехитрые постройки. Грустные мысли навевает подобный пейзаж. Оператор спросил: „Много ли у нас впереди степных городов?“ — и, услышав утвердительный ответ, предложил снять Сарай и тем ограничиться. Наверное, он прав — кто сможет в фильме отличить одни холмы от других? И все же я с ним не согласился, мы продолжим движение и поиск, ведь и „пустое пространство“ может о много рассказать умеющему видеть.

Наш спутник, китайский журналист Мэн Чжаоган, сомневался в том, что торговые караваны с китайской посудой и медными зеркалами достигали Крыма и Венеции. Жители Пекина смущала огромная протяженность пути через Великую Степь. Но все сомнения отпали, когда на месте раскопок в Сарае археологи показали ему фрагмент китайской чаши из прозрачного силадона с небесными драконами. Секрет изготовления таких чаш остался неразгаданным европейцами. Считалось, что силадон обезвреживает любой яд, поэтому стоимость чаши равнялась стоимости дома.

Известна одна подробность монгольского быта, вызывавшая восхищение средневековых писателей. Это умение кочевников быстро преодолевать широкие реки с помощью судов из бычьей кожи. Плано Карпини наблюдал переправу монгольского войска и описал ее в главе „О хитростях при столкновениях“:

„Знатные имеют круглую и гладкую кожу, на поверхности которой кругом они делают частые ручки, в которые вставляют веревку и завязывают так, что образуют круглый мешок, который наполняют платьями и иным имуществом, и очень крепко связывают… Люди садятся в середину кожаной лодки, и этот корабль они привязывают к хвосту лошади. Иногда они берут два весла, ими гребут по воде и таким образом переправляются через реку. Те, кто победнее, имеют кошель из кожи, крепко сшитый. Всякий обязан держать его при себе. В кошель они кладут платье и все свое имущество, очень крепко связывают этот мешок вверху, вешают на хвост коня и переправляются“.

В простоте и надежности кожаного судна мы убедились, сшив из бычьих шкур лодку и испытав ее на Средней Ахтубе. Лодка диаметром два метра легко выдерживала четырех человек. Остается добавить, что мы сделали лодку не с целью проверить наблюдение почтенного Плано Карпини, а исключительно из интереса к моделированию предметов, позволяющих вжиться в чужую культуру и почувствовать себя хотя бы на миг человеком XIII века.

О захоронениях знатных монголов Карпини сообщает любопытные сведения. Их хоронили тайно, в поле, вместе с юртой, „именно сидящего посредине ее, и перед ним ставят стол и корыто, полное мяса, и чашу с кобыльим молоком, и вместе с ним хоронят кобылу с жеребенком и коня с уздечкой и седлом, а другого коня съедают и набивают кожу соломой и ставят ее повыше на двух или четырех деревяшках“, чтобы у него в другом мире была юрта и табуны коней. Когда яму зарывают, „сверху кладут траву, как было раньше, с той целью, чтобы впредь нельзя было найти это место“. И не исключено, что монголы сооружали также ложные могилы с целью уберечь подлинные от случайных или намеренных вторжений.

Наблюдения Карпини помогают понять, почему до сих пор не найдены погребения Чингисхана и его потомков. — Эти места считались заповедными землями, от сохранности которых зависело благополучие целого народа.

Роковой барьер

Барьер, который мог стать роковым для экспедиции, возник на границе Европы и Азии, в низовьях реки Урал. Мы уже несколько дней ехали по сухой степи вдоль Каспийского моря. Этот район на одной средневековой карте отмечен как „земля, необитаемая из-за обилия воды“ и даже изображена река Ахерон, несущая свои воды в мир мертвых. Внезапно мне пришла в голову идея заснять топкие берега Каспия. По пути мы увидели селения, смытые водами вышедшего из берегов моря. В последнем поселке старики казахи предупредили меня о возможной опасности… Вездеходы легко преодолели несколько километров плавней; мы ехали через камыши по затопленной дороге, и стаи диких уток с шумом поднимались в воздух. Граница между морем и сушей оказалась размытой. Какой-то странный азарт рождался от одной только мысли, что вот сейчас мы въедем в море.

Вскоре появился песчаный берег. Оператор снял два дубля и предложил сделать третий. Машины» третий раз прошли по своим следам и намертво застряли в вязком иле. Это было равносильно летальному исходу. Ночью ветер с моря — моряна — поднял уровень воды на метр. Один из водителей, оставшийся на ночь в кабине, рассказывал мне потом, что, когда он увидел плавающие в кабине тапочки, — начал молиться.

Однако штормовая ночь прошла без потерь. Паники не было, все силы ушли на борьбу со стихией. Утром крыши машин выглядывали из воды, как загадочные острова. На них громоздились оборудование, личные вещи и промокшее снаряжение, словно рядом произошло кораблекрушение, и эти вещи выбросило на берег. Весь следующий день экипаж, разбив палатку на маленьком острове, играл в преферанс, Водители, вооружившись самодельными острогами, охотились за рыбой, Повар и Врач жарили рыбу, а я вплавь отправился на «большую сушу» за помощью. И никто из нас не знал, что будет завтра. Ведь морская стихия непредсказуема. Важно было не дойти до отчаяния… На третий день нам помогли военные. Наши КамАЗы, ко всеобщей радости, выйдя из морского плена, оказались работоспособными, и вскоре мы продолжили путь.

Мы везли с собой запас питьевой воды, продуктов и топлива, позволявший жить и работать в автономном режиме 7–9 дней, или полторы тысячи километров. Тщательная подготовка оправдала себя.

Например, путь вокруг Аральского моря не изменился за прошедшие 750 лет: дорог в глиняной пустыне нет вообще, вернее сказать, их прокладывает каждый на свой страх и риск. Случайный дождь превращает солончаки в опасные ловушки. В средние века караваны, шедшие через эти места, использовали опытных проводников. А как быть современным путешественникам?

При встречах с людьми в редких селениях, состоящих из пяти-шести глинобитных хижин, мне казалось, что время здесь остановилось.

В один из таких дней на реке Сагиз мы столкнулись с явлением, которому не нашли объяснения до сих пор. Полчища черных жуков ползли по глиняной пустыне. Невозможно было ступить на землю, не раздавив нескольких насекомых. Мы проехали 60 километров, но жуков стало еще больше… В эту ночь мы спали на крышах салонов.

Как и в средние века, войлочные шатры кочевников, окруженные стадами овец, были разбросаны на необозримых просторах Великой Степи. Но необозримой и однообразной степь казалась только чужеземцам. Каждая ходовая группа в степи имела свой ареал кочевок, свое жизненное пространство.

Заметив на горизонте становище, мы направляемся к нему. После обычных приветствий чабан приглашает нас в свою юрту — отведать верблюжьего молока и соленого сыра — курта. Я переступаю порог степного дома и вспоминаю слова Плано Карпини:

«Юрты у них круглые, изготовленные наподобие палатки и сделанные из прутьев и тонких палок. Наверху же, в середине юрты имеется круглое окно, откуда попадает свет, а также для выхода дыма, потому что в середине у них всегда разведен огонь. Стены же и крыши покрыты войлоком, двери сделаны также из войлока. Некоторые юрты велики, а некоторые небольшие, сообразно достоинству и достатку людей… Пищу же себе варят и сидят для тепла, как император, так и вельможи и все другие люди при огне, разведенном из бычачьего и конского навоза».

Юрта осталась для кочевников таким же надежным пристанищем, как и столетия назад. Ведь кочевой образ жизни — не анахронизм и не ошибка мировой истории, а естественная модель существования, сложившаяся в полупустынях.

Книга путешествия привела нас к мавзолею Айша-Биби XII века, расположенному на древней торговой дороге, идущей вдоль северных отрогов Тянь-Шаня. Мавзолей окружает священная роща — место отдохновения паломников. Мне следовало помнить, что нельзя входить в священное пространство с грузом желаний и значимости своего дела. «Все суета сует», — сказал Экклезиаст перед лицом вечности, но желание запечатлеть уникальный по красоте мавзолей словно ослепило меня.

Поздоровавшись, я спросил разрешение на съемку мавзолея у старика, которого принял за смотрителя. Он дал согласие. Старик оказался шейхом — хранителем этого места, он знал свою родословную до шестого колена. Такой человек — находка для историка. Старик легко согласился на съемки. Оператор просит его смотреть в объектив. Мотор. Съемка. Вдруг электрический разряд пробивает блок питания, окутывая нас черным дымом… Мы почтительно прощаемся с шейхом и, оставив дары на ступенях мавзолея, удаляемся прочь.

Где менять уставших лошадей?

В одном из казахстанских городов к нам подошел человек и, прочитав на борту название экспедиции, воскликнул: «Разве Плано Карпини путешествовал на автомобилях?» Позже мне не раз приходилось слышать вопрос: «А почему вы не отправились в путь верхом на лошадях и верблюдах или, на худой случай, в повозке, запряженной парой волов?» Кстати, действительно, а почему?

Предположим, что мы сели на коней. По кочевой традиции, для одного всадника требовалось не менее трех лошадей: ездовая, вьючная и сменная, которую не нагружали, дабы она не уставала. Итак, нам понадобилось бы 30–50 лошадей и два года, чтобы совершить переход в 12 тысяч километров с необходимыми дневками. Возможно, что после дня езды в седле у нас оставались бы силы писать путевые дневники и проводить киносъемки, но это еще пустяки, главное — где и как менять уставших в дороге лошадей?

В средние века конь, верблюд или ладья являлись всего лишь элементом целой системы коммуникаций, будь то конная почта монголов, пешие китайские гонцы или древнерусские крепленные погосты на волоках и реках вдоль пути «из варяг в греки». Вдоль главных дорог от Персии до Булгара и Китая были устроены караван-сараи, сторожевые пункты, сигнальные башни и переправы. Ни один купец или гонец не мог исполнить своих намерений, не воспользовавшись услугами «дорожного сервиса», причем купцы платили за безопасность десятой частью своих товаров.

Марко Поло, пятнадцать лет странствовавший по владениям Великого хана монголов, так описывает пути, идущие от его столицы в разные стороны:

«…и на всякой дороге написано, куда она идет, и всем это известно. По какой бы дороге ни выехал гонец Великого хана, через 40 километров он приезжает на станцию, по ихнему янб (отсюда наше „ямщик“ — А.Ю.); на каждой станции большой, прекрасный дом, где гонцы пристают. На каждой станции по четыреста лошадей, так Великий хан приказал… В местах пустынных, где нет ни жилья, ни постоялых дворов, и там Великий хан для гонцов приказал устроить станции, дворцы и все нужное, как на других станциях, и коней, и сбрую… Вот так-то ездят по всем областям и царствами Великого хана».

Человек, получивший ханскую подорожную с бирюзовой, золотой или серебряной печатью, беспрепятственно и быстро проезжал империю из конца в конец.

А поскольку монгольская средневековая почта давно канула в Лету, а ханские подорожные пылятся в музеях, мы предпочли коням более надежный способ передвижения — на автомобилях.

Интересно, что в эпоху господства монголов в Азии европейцы часто доходили до Китая. Но с исчезновением единой монгольской империи Китай опять оказался «закрыт» для европейцев. Странствия, которые было сравнительно легко осуществить в XIII веке, уже в XV веке превратились в подвиг.

Там, где жили чудовища

Какими представлял себе Плано Карпини пространства и обитателей Азии? То, что он увидел своими глазами, описано им вполне реально. О многом же он узнал с чужих слов. Его интерес к восточной части мира вполне понятен. Ведь европейцы XII века считали, что Каспийское море сливается с Северным океаном и что в море упирается стена, отделяющая мир чудовищ от людей. Как раз туда-то и лежал путь Плано Карпини.

Достигнув «пределов Земли», он страстно внимал рассказам о невероятных существах. Большинство этих рассказов не поддается расшифровке, потому что они родились на грани мифов и наблюдений за чужими, непонятными обычаями. Я думаю, что над ними не стоит ломать голову, ибо они больше говорят о личности рассказчика, нежели о реальных событиях. Так, описывая северные походы монголов за Урал, Карпини приводит рассказ о баросситах: «…у которых небольшие желудки и маленький рот; они не едят мяса, хотя и варят его. Сварив мясо, они ложатся на горшок и впитывают дым, и этим только себя поддерживают; но если они что-нибудь едят, то очень мало. Подвинувшись оттуда, они пришли к самогедам, а эти люди, как говорят, живут только охотами; палатки и платье их также сделаны только из шкур зверей. Подвинувшись оттуда далее, они пришли к некой земле над Океаном, где нашли неких чудовищ, которые, как нам говорили за верное, имели во всем человеческий облик, но концы ног у них были, как у ног быков, и голова у них была человеческая, а лицо, как у собаки; два слова говорили они на человеческий лад, а при третьем лаяли, как собаки, и таким образом в промежутке разговора они вставляли лай, но все же возвращались к своей мысли, и таким образом можно было понять, что они говорили». В южных пустынях монголы будто бы обнаружили «чудовищ, имеющих человеческий облик, но у них была только одна полная рука, и та на середине груди, и одна нога, и двое стреляли из одного лука; они бегали так сильно, что лошади не могли их догнать, ибо они бегали, скача на одной ноге, а когда утомлялись от такой ходьбы, то ходили на руке и ноге, так сказать, вертясь кругом».

Страх перед неведомыми опасностями, трудности зимнего пути, случайное нарушение чужих обычаев, эмоциональное переутомление от избытка впечатлений — все, что угодно, могло погубить нашего путешественника. Но Карпини остался жив. Почему? Пусть вас не удивляет этот вопрос, ведь в истории странствий было мало успешных экспедиций.

Мне кажется, что с монахом произошел один из тех редких случаев, когда странник получает жизненную энергию, становясь «человеком мира». Европа его глазами смотрела на Азию. Проделав путь из одной части мира в другую, он обрел новые знания, которые должен был донести до европейцев. Он просто не мог умереть, не закончив своей миссии. И у него был лишь один способ избавиться от пережитого — написать книгу о всем увиденном и услышанном. Так родилась «История монголов» Плано Карпини.

Последнее препятствие

У большинства народов Азии принято сидеть во время еды на полу, застеленном коврами, опираясь локтями на подушки. Пищу кладут на разостланную на полу скатерть или невысокий столик. Различия в застольных позах в разных культурах таковы, что, например, некоторые арабские сидячие позы воспринимаются европейцами, как вызов этикету. Особенности сидения за трапезой на Востоке и на Западе предполагают разные стили поведения и даже образа жизни. Любопытно, что в Китай высокие стулья проникли из Европы еще во II–III веках нашей эры, причем сначала стул служил только для особо важных персон. До сих пор у ряда народов Азии есть за высоким столом — привилегия царских особ.

Так или примерно так размышляли мы во время одной из вечерних бесед, когда восточная часть маршруту близилась к концу и мы уже видели горы, уходящие в Китай. Изнывая от жары, Водители слушали сводку погоды о первых заморозках в далекой России. Усталость лежала на всех лицах, кроме одного. Казалось, каждый день движения на Восток приносил силы только Гостю — китайскому журналисту. Впереди нас ждала последняя встреча и последнее испытание.

Мы въехали в Чуйскую долину, где на границе Казахстана и Киргизии живет удивительный народ — дунгане. Они говорят на одном из северных китайских диалектов, исповедуют ислам и бережно хранят традиционную культуру.

На китайского журналиста знакомство с дунганами произвело ошеломляющее впечатление. Он решил здесь остаться и, если можно, навсегда. Перед его взором ожили средневековые китайские обычаи — мы попали на дунганскую свадьбу, — и он, наверное, ощущал себя первооткрывателем. С ним самим произошла удивительная перемена. Это был уже не тот Мэн, который с невозмутимым лицом переживал наводнение на Каспии и многодневную тряску через жаркие степи. Перед ним встала дилемма — с одной стороны, ему хотелось доехать с экспедицией до конца, до озера Алаколь, а с другой, остаться в дунганской общине. Так возник еще один психологический барьер, который мог разрушить группу, и в этом не было случайности, ведь совсем рядом лежала китайская граница. Проехав с нами еще день, Мэн вернулся к дунганам.

В горах, окаймляющих озеро Иссык-Куль, мы наткнулись на кладбище с пирамидами-обелисками, увенчанными рогами оленей. Оператор наотрез отказался снимать эти памятники. Видимо, эмоциональное утомление достигло предела: «Мол, и так наснимали тьму всяких диковинок, не экспедиция, а экскурсия по кунсткамере». Я возразил: «Перед нами один из самых архаичных символов — пирамид-гора с рогами священного оленя». И для пущей убедительности привел исторические аналогии: великолепные рога Минотавра, которым поклонялись древние жители Крита; кельты изображали своих богов мужчинами с пышными рогами; древние цари хеттов носили на голове рога оленей; конструкция короны средневековых королей восходит к шаманскому головному убору с оленьими рогами — то был символ мужества. Но все это не подействовало на Оператора. Тогда я попросил сделать мне подарок, и съемки состоялись.

Озеро Алаколь было у всех на устах. И не потому, что его описали знаменитые путешественники XIII века, нет, — здесь был конечный пункт нашего маршрута. Несмотря на то, что в конце сентября озерная вода была прохладной, все мы, как один, искупались в Алаколе.

На противоположном берегу озера синели горы. С ними связана загадка, которую я хочу предложить читателям. Карпини пишет, что здесь стоит «небольшая гора, в которой, как говорят, имеется отверстие, откуда зимою выходят столь сильные бури с ветрами, что люди едва, и с большой опасностью, могут проходить мимо. Летом же там всегда слышен шум ветров, но, как передавали жители, он выходит из отверстия слегка». Реальность это или вымысел? И если реальность, то чем объяснить удивительные свойства алакольской горы?

За пылающим горизонтом лежала Монголия, и забытые дороги через Хангайские горы вели к ее древней столице на реке Орхон. На месте города Каракорума чудом уцелела лишь гигантская каменная черепаха. Удастся ли нам во время будущей экспедиции прикоснуться к его древним камням?

Павел Супруненко, Юрий Супруненко

Из пепла его костров возникли города

Жизнь мало кого обходит испытаниями. Каждому — свое!

Путешественника экзаменует дорога. Но то, что предстояло пережить Д.Ч.Фримонту, походило, скорее, на кошмар, чем на проверку сил. «Наш след напоминал путь отступающей и разбитой армии: повсюду валялись седла и вьюки, одежда и павшие мулы. Метель совершенно парализовала нас и приостановила всякое дальнейшее продвижение. Мы находились на высоте примера 12 тысяч футов над уровнем моря. Вся местность на западе была засыпана глубоким снегом, мы не могли продвинуться ни на шаг вперед, но вернуться назад было бы не меньшим безумием…»

Эти строчки из письма Фримонта жене походят на реляцию с поля боя — начальник экспедиции был человеком военным. Он не хотел, возможно, волновать своих близких трагическими подробностями. Но все же они должны были знать, что произошло на непроходимых склонах Сан-Хуана. Мало ли что может случиться…

Отряд вышел на голые кряжи, что высятся над безлесной местностью и образуют водораздел между Атлантическим и Тихим океанами. На этих мрачных скалах почти всю зиму не утихают яростные ветры, бури. Об этом предупреждали Фримонта знающие люди. Но он и сам не новичок в горах (слава Богу, четвертая экспедиция!). И слушая добрые советы, решился все-таки пробиться через перевалы Сонгреде-Кристо, проход Робду именно зимой, чтобы познакомиться с условиями в худшее время года. Вот и познакомился…

Гонимые свирепым ветром, тучи сухого снега забивали глаза, валили с ног. Продвигаться вперед не было никакой возможности. Многие обморозили лица, руки и ноги. Пурга продолжалась. Приспособив кто что мог, люди пробили траншею в снегу, пересекли кряж, разбили лагерь на опушке ближайшего леса. А дальше вынуждены были отдаться тому безумию отступления, которого так опасались.

До этого дьявольского перевала Джон Фримонт все как-то выкручивался. Ему, можно сказать, даже везло в выборе жизненных маршрутов. Прекрасную школу прошел он, еще будучи молодым офицером в экспедиции Жана Николле. Изучение разветвлений Аллеганских гор в южных штатах, широкое использование такой новинки, как барометр, для получения высотных отметок дало возможность составить карты, которые оценили как ценнейший вклад в американскую географию. А Джон как-никак был первым помощником у Николле. Жаль, учитель умер, так и не успев осуществить своих замыслов.

Видимо, мечту нельзя откладывать надолго, как и свидание с любимой девушкой. Кстати, о Джесси. Их хотели разлучить, помешать их браку только из-за того, что она была дочерью сенатора, а Джон — без влиятельных родителей, всего лишь лейтенант топографического корпуса с меланхолическим характером, да еще и небольшого роста. С этой целью начальство и нашло предлог — услать его подальше на новую топографическую съемку. У Джона под обнадеживающим взглядом самой блестящей девушки Вашингтона вырастали крылья. Она увидела в нем стройного и бесстрашного, умного и даже красивого парня. И он ее, кажется, не разочаровал.

На удивление быстро вернулся он с выполненным заданием. И уже через год, в 1842-м, отправился в следующую, по-настоящему самостоятельную экспедицию. Джесси провожала его как жена. Путь лежал на вожделенный Дикий Запад. И хоть особый подвигов и открытий он не совершил, но его точную съемку в районе южного прохода Скалистых гор, исследование в верховьях Колорадо заметили не только географы. Напечатанный «отчет» стал знаменитым — он не только захватывал воображение, но и, по признанию самих колонистов, помогал им в дороге на Запад. Кстати, тогда же, в 1841 году, Фримонт поднялся на одну из высоких гор Уинд-ривер, и она так и сохранила его имя на карте.

…Одному из нас во время путешествий по Америке довелось побывать во многих местах, где оставил свой след Фримонт. Незабываемое впечатление произвело озеро Тахо, наклоненное к горизонту и обрамленное дикими склонами.

Фримонт увидел его с перевала Карсон 14 февраля 1844 года. В своем дневника он записал: «У наших ног открылось горное озеро 15 миль длиной и так плотно окруженное горами, что нельзя было разобрать, имеет ли оно сток». Правда, он немного ошибся. По современным справочникам, это крупнейшее горное озеро в Северной Америке имеет размеры 22 на 12 миль и расположено на высоте около 2 тысяч метров над уровнем моря; окружающие же его горы поднимаются выше 3,5-километровой отметки.

Озеро покорило путешественника своей красотой, как захватывает и сегодня каждого, кто бывает не его берегах. Поступающие горы ступенями обрамляют этот водоем, как оправа — драгоценный камень. Оно будто вбирает в себя всю голубизну неба, и погода словно играет красками на воде: от чернильных цветов при облачном покрове до бирюзовых, лазурных и ультрамариновых при ясном солнце. Когда солнечный диск погружается за склоны Сьерра-Невады, озеро темнеет до индиговых и сапфирных оттенков.

Несмотря на активное освоение прилегающей местности, озеро остается пока все еще «райским уголком». Но все же бесчисленные посетители уже начинают разрушать покой и гармонию на его берегах и водах. А ведь красота эта кристаллизовалась почти два миллиона лет назад, когда долина была подпружена лавой. За это время установилась и его глубина — около пятисот метров. Но и при таком значительном объеме воды озеро постепенно загрязняется нитратами. Не предохраняют от этого и прилегающие к нему многочисленные национальные парки, национальные леса и парки штатов. Стоки от обильных удобрений создают благоприятную среду для «цветения» воды. Постепенно сводится и естественная растительность по берегам. Все это приводит к тому, что вода, бывшая когда-то кристально-чистой, становится мутной.

Ученым понятно, что этот уникальный водоем формировался и отстаивался тысячелетиями, и как только уровень запущенности перейдет допустимый предел, его будет трудно. А возможны и необратимые последствия. Поймут ли это «освоители»?

Когда здесь проходил Фримонт, это было пустынное место, населенное редкими племенами индейцев. Теперь же оно застроено курортными городками, отелями, казино. Озеро расположено на границе двух штатов — Калифорнии и Невады, — а последний, как известно, один из немногих в Соединенных Штатах, где разрешен игровой бизнес. Круглые сутки в полумраке залов, среди сигаретного дыма сидят заядлые игроки, не поднимая глаз от зеленого сукна. Их не волнует природа, они забыли, где находятся, и, право же, им все равно — проводить ли время в Лас-Вегасе или на берегу Тахо.

На первый взгляд, поклонение золотому тельцу напоминает примитивное идолопоклонничество. Но древние культы были лишены корыстолюбия и алчности. Озеро Тахо считалось священным для индейцев вашуа. За много столетий до появления здесь Фримонта они ежегодно собирались на его берегах для поклонения богам. И само название «Тахо» переводится как «край озера».

Туристский бум в этих краях приходится на период после второй мировой войны. Тогда же началась и активная застройка, что даже при соблюдении строжайших природоохранных мер не могло не привести к избыточному давлению на приозерные ландшафты. И власти спохватились. С 80-х годов вводятся различные ограничения на строительство как на федеральных, так и на частных землях. Продуманная система налогов и штрафов должна регулировать проживание людей среди этих хрупких экосистем.

Здесь обитали когда-то и древние люди. На западном побережье озера обнаружены ступки, в которых они готовили пищу. Причем находки эти сделаны достаточно далеко от уреза воды. Но другие предметы материальной культуры говорят о том, что это было прибрежное поселение. Очевидно, климат становится здесь все более сухим и уровень озера снижается.

Свидетельств и записей Фримонта было все же недостаточно для того, чтобы составить подробную карту. Но вот при открытии богатого месторождения серебра в Неваде появилась острая необходимость в картах. В них нуждались и заготовители древесины, которые с первых же своих шагов стали с размахом вырубать леса. Все это не могло не приблизить экологический кризис. И ныне стиль действий первопроходцев в здешних местах не одобряется.

Но вернемся к увековечиванию имени Фримонта на карте. Вершина, хоть и не самая высокая, но приметная… Совсем неплохо для молодого путешественника.

Во второй и третьей экспедиции к Скалистым горам, в район Большого Бассейна, Большого Соленого озера, многочисленных рек, долин, переходов через Сьерра-Неваду в Калифорнию его подстерегали опасности не только среди горных снегов, лавин и обвалов. Тогда нависла такая угроза, против которой были бессильны и обретенный в походных невзгодах опыт, и его верный Кит Карсон — знаменитый знаток Скалистых гор. Он был для Фримонта не только опытнейшим проводником, охотником, но и близким товарищем. Их связывало и счастливое взаимопонимание, и большая дружба.

Позже о них скажут, что «вдвоем в ходе трех экспедиций, изобилующих опасностями, насильственными смертями и важными открытиями, они сделали больше для исследования, составления карт и опубликования маршрутов на Дальний Запад, чем кто-либо иной».

Но тут уж мог запутаться и всеведущий следопыт Кит. Фримонт ввязался в политику, хитросплетения интриг янки по захвату Калифорнии у мексиканцев и угодил под трибунал. Правда, уже в скоропалительно присвоенном чине полковника. И его не только не расстреляли, что вполне могло случиться в горячке, но и оправдали. Джон вывернулся. От служебных травм прекрасно лечат горы. И он снова в экспедиции. Это уже в 1848 году после демобилизации из армии с генеральским чином.

Направление все то же — Дальний Запад, к Тихому океану. На этот раз конкретный поиск удобного прохода для железной дороги в верховьях Рио-Гранде-дель-Норте. Как истый американец, Фримонт за государственными интересами не забывал личных. В прибрежной Калифорнии он купил себе землю и был не прочь, чтобы железная дорога была построена поскорее и проходила где-то не так далеко от его владений. Жена, благословляя его на это странствие, назначила ему свидание на тихоокеанском берегу в Сан-Франциско. Но судьба распорядилась иначе — получит ли она его письмо? Не станет ли оно последним?

Но прежде письма до нее дошло известие о гибели мужа в снегах. Впрочем, она не поверила в эту смерть и терпеливо ждала его.

Ситуация в горах складывалась крайне неблагоприятно. Вот как ее описывал полтора века спустя по воспоминаниям участников замечательным писатель, автор добротной документальной книги «Достойные своих гор» — Ирвинг Стоун: «На пути их лежали огромные завалы снега. Их встречали ревущие ветры. Невозможно было поддерживать лагерные костры. Ветры метались по долине и не могли оттуда вырваться, они дули с бешеной силой, казалось, сразу во всех направлениях… На третий день, чтобы отыскать место для ночлега, экспедиции пришлось передвигаться и после наступления темноты. Фримонт и сопровождавшие его горцы начали подозревать, что старый Билл заблудился. (Проводника Кита Карсона на этот раз не было с ними)… Сильный холод (20 градусов ниже нуля) и большая высота затрудняли дыхание. Начались кровотечения из носа… Людям приходилось трудиться целыми днями и большую часть ночей, чтобы поддержать в мулах жизнь. Однако мулы медленно опускали головы все ниже и ниже, пока окончательно не падали. Время шло в непрекращающемся кошмаре. Люди не могли спать из-за грома снежных лавин, ревущих порывов ветра и больше всего из-за жалобного рева мулов.

…Сплоченная прежде партия постепенно начала распадаться. Казалось, Джон Фримонт полностью утратил свой талант руководителя. Он разрешил людям спускаться с гор мелкими группами, которые растянулись по тропе на семь-девять миль.

…Они двигались вниз по реке Рио-Гранде. Запасы продовольствия были на исходе, дичь им не попадалась. Зубы выпадали, лица почернели. Любая царапина превращалась в гнойный нарыв. Даже на ровных участках пути они проделывали не более двух миль в день.

…К 28 января одиннадцать человек — более трети экспедиции — были мертвы.

…Люди не выдерживали единоборства с горами.

Это были первые из многочисленных жертв, принесенных на алтарь строительства трансконтинентальной железной дороги в Калифорнию».

Знал бы полковник Фримонт, как тяжело оправдывать имя, данное пику, может, и не согласился бы на такое увековечивание. Или эта вершина в его карьере возникла преждевременно? Все живое (да, кажется, и каменно-неживое тоже) стремится к своему завершению, к естественно-достойному увяданию. Интересно было бы знать, что скажут о тебе потомки. В Америке высоко чтят известного путешественника, первопроходца на запад континента. Кроме вершины, в его честь названы город и река, в Калифорнии имеются городские парки, которым присвоено его имя. В национальных парках, основанных в тех местах, где пролегали его маршруты, Фримонту отводится немало места в лекциях рейнджеров и гидов. Его без преувеличения можно назвать одним из самых известных путешественников, пролагавших новые пути по Североамериканскому континенту.

Фримонту посвящены десятки книг и исследований, в музеях ему отведены значительные стенды. Кроме И.Стоуна, его высоко оценил Невинс в посвященной ему обстоятельной монографии, назвав его «величайшим искателем приключений на Западе» и отдав должное дарованию, заслугам: «Его сила в том, что в съемку, наблюдения и описания этих дорог и земель он внес научный метод и технику. Для своего времени он был первоклассным геодезистом и математиком и неплохим геологом и ботаником-любителем».

Обидно уйти из жизни, как Жан Николле, его учитель, как сотни, тысячи других, неизвестных подвижников, рядовых и великих, одаренных, выдающихся первооткрывателей и их помощников, уйти, не завершив предназначенного, оборвав нить на полпути или в начале…

Впрочем, Фримонту повезло и на этот раз. Встретившая его жена была убеждена, что помогла ее вера. Все, можно сказать, заканчивалось, как в модном романе с «хеппи-эндом»: на своем калифорнийском ранчо Фримонт нашел золотоносную жилу и стал миллионером, жители Сан-Франциско избрали его сенатором, он получил генеральский чин, удачно выдал замуж свою прекрасную дочь, его заслуги путешественника-пионера получили признание со стороны ряда заграничных обществ. Вот только молодые соотечественники начали оттирать и отталкивать от кормушки — от выгодных «Трудов по изысканию Тихоокеанской железной дороги» (видимо, таково уж свойство молодых — теснить старых пионеров).

Но Фримонт не был бы Фримонтом, если бы не попытался еще дать отпор. Он предпринял на свой страх и риск новую экспедицию в 1853 году для завершения того маршрута, что сорвался пять лет тому назад. Стариком он себя не считал. И правильно делал — это дало ему возможность прожить еще добрых 37 лет!

Был преодолен и перевал через Скалистые горы и массив Васач, но уже по более легкому южному прохожу — Кочетопу. Еще один напечатанный отчет, как заключительный аккорд, как дополнительный документ для благожелательного суда потомков, историков. И этот отзыв последовал (хотя и столетия спустя): «Значительная часть его работы отличается высокой точностью; у него был верный глаз, и он быстро схватывал структуру рельефа местности. Если несколько излишняя торопливость по временам вовлекала его в трудности и опасности, то, с другой стороны, надо иметь в виду, что никакими другими способами он не мог бы достигнуть поставленных себе целей».

Так написал о нем Дж. Бейкер в своей известной «Истории географических открытий и исследований».

Дожил Фримонт и до результатов своих поисков. По следам землепроходцев через Кордильеры хлынула невиданная волна переселенцев на Дикий Запад. Еще задолго до того, как через многие перевалы потянулись стальные рельсы, по еле заметным тропам и дорогам двинулись искатели счастья, золотодобытчики, всевозможные любители легкой наживы и приключений. Но счастье давалось нелегко: застигнутые в горах холодом, голодом, болезнями, жаждой путники порой доходили до людоедства, безумия, убийств. Одно из таких зловещих мест — в калифорнийской Долине Смерти. Она находится между хребтами Амаргос и Панамит. Там горы препятствуют свободному доступу влажного воздуха с океана. Такие закрытые со всех сторон котловины страдают от недостатка осадков. В расположенной между горами впадине у Амаргоса летом осадки не выпадают вовсе. Температура воздуха здесь достигает невиданных значений — свыше плюс 50 градусов (в 1915 году — 56,7 градуса по Цельсию). Это близко к абсолютному максимуму, когда-либо отмеченному на поверхности Земли.

Таковы условия замкнутого горного окружения. В долине на пути в Калифорнию нашли свою гибель многие путники — пионеры. Не спасли их ни оснащенные всем необходимым конные повозки, ни запасы воды и продовольствия — им не удалось пересечь это безжизненное пространство: поэтому и нарекли они зловещее место Долиной Смерти. Но за пионерами на Дальний Запад пошли многие переселенцы. Как скажут позже о Фримонте — «из пепла его костров возникли города». А со временем по колее от колес его повозки, через плато и перевалы, легли и железнодорожные рельсы. Та битва за выход к тихоокеанскому побережью напоминала лонгфелловские строчки из его знаменитой «Песни о Гайавате»:

«Быстро встал тогда, сверкая

Грозным взором, Гайавата,

На утес занес он руку…

Разломил его вершину.

… Словно град, летели камни

С треском с Вавойка, утеса,

И земля окрест дрожала,

И на тяжкий грохот боя

По горам гремело эхо…

…Но следы той славной битвы

И теперь охотник видит…»

Андрей Шаров

Вслед за Генрихом Мореплавателем

Благодаря своему монарху, носившему имя Генрих Мореплаватель, португальцы смогли найти то, что так упорно разыскивал Колумб, — легендарные Индии. Помимо этого, они проложили и нанесли на карты новые морские пути, которые протянулись через половину окружности земного шара до самой Японии.

Их кладбище — весь мир

«Будто зачарованные, стояли мы на носу нашего суденышка и смотрели, как волны вскипают белой пеной, перекатываясь через рифы по левому борту. Справа на многие мили протянулся песчаный пляж, обрамляющий зеленое побережье Кении. Бриз наполнил мешковатый латинский парус нашего доу, очень похожего размерами и оснасткой на каравеллы португальских первооткрывателей, и повлек нас прочь от архипелага Ламу, к высокой, тяжелой зыби Индийского океана.

Матросы то принимаются лихорадочно возиться с парусами, то замирают у фальшборта или на палубе. Кто болтает, кто похрапывает. Они стройны, кожа их лоснится. Должно быть, именно таких матросов знавали еще португальские первопроходцы.

— Джамбо! — приветствует меня капитан.

— Джамбо! — откликаюсь я, разом исчерпав весь свой словарный запас суахили.

В XVI веке мы бы общались с ним на португальском языке, господствовавшем тогда в Индийском океане и Восточных морях. Он распространился на огромном пространстве — до Индонезийских островов на востоке, Малаккского пролива и Японии на севере».

Весь мир не так давно отпраздновал 500-летний юбилей открытия Америки Колумбом — достижения, изменившего лик и судьбы мира в большей степени, чем любое другое историческое событие. Профессиональные историки географических открытий и историки-любители толпами бросились в море, чтобы повторить плавание великого генуэзца. Но американский путешественник и историк открытий Мерл Сивери, рассказ которого о начале путешествия мы привели выше, сумел устоять против «колумбова бума». Он решил пройти по путям, проложенным португальскими пионерами, и поискать остатки удивительной империи, созданной такими людьми, как Диаш, да Гама, Кабрал, Альбукерке, Магеллан и их менее знаменитыми, но отнюдь не менее отважными соотечественниками. Именно они были первыми европейцами, вступившими в схватку с южными морями в стремлении достичь Индий, Островов Пряностей, Японии и Китая — тех самых заманчивых стран, которые искал Колумб, унесший с собой в лучший из миров святую веру в то, что он их нашел.

Более ста лет португальцы контролировали всю морскую торговлю Востока, имевшую огромный размах. За время существования длинной цепочки их азиатских колоний — по сути дела, первой в мире глобальной империи — они успели оставить свой след на половине земного шара, на гигантском пространстве от Марокко до Макао.

И вот американец Мерл Сивери восходит на борт старого, как Ноев ковчег, скрипучего и дырявого деревянного суденышка, и отправляется вдоль восточноафриканского побережья в первый примечательный пункт на пути древних португальских мореходов. Это порт Малинди. Отсюда, с защищенного рифами рейда 500 лет назад началось плавание Васко да Гамы через весь Индийский океан в Каликут, длиной в 12 тысяч морских миль, если считать от Лиссабона. Сейчас в этой точке африканского побережья на мысе стоит мемориальная колонна, воздвигнутая в ознаменование великого события.

Чуть дальше высится невзрачная португальская церквушка. Здесь Франсиско Хавьер, удостоенный титула Апостола Индий, похоронил в 1542 году португальского путешественника, одного из многих тысяч, погребенных в чужой земле. Недаром же говорят, что по воле Господа колыбелью португальцев стала маленькая страна, а кладбищем — весь мир.

Под алым крестом

История португальских географических открытий захватывает и поражает воображение. Хорошо известно имя Генриха Мореплавателя, борца с маврами, короля, который строил деревянные корабли для своих стальных солдат и отправлял их на юг вдоль неведомых берегов Африки, начертав на белоснежных парусах алый крест христианства.

Португальцы лелеяли мечту потеснить ислам и вновь овладеть Иерусалимом, а для этого им надо было объединиться с огромной христианской армией легендарного священника Иоанна. И они искали его на побережье Сенегала и Конго. Но царство Иоанна лежало дальше к востоку.

Бартоломеу Диаш — первый человек, нарушивший стойкую традицию каботажных плаваний на юг вдоль африканских берегов. В 1487 году, оказавшись во власти ветров и течений, он направил свои корабли далеко на юго-запад, в неизвестные воды, надеясь поймать попутный ветер. А потом повернул на восток, где его встретило только пустое море. Бросок к северу, и после изнурительной борьбы со страшными ураганами впередсмотрящий наконец-то видит землю. Пройдя вдоль лесистого берега до той точки, где он начал отклоняться к востоку, Диаш понял, что обогнул Африку. Но команды его кораблей взбунтовались и заставили флотоводца повернуть назад. Как заметил один из летописцев того времени, «Диаш видел индийскую землю, но не ступил на нее, подобно тому, как Моисей не вошел в Землю Обетованную».

Еще одним прорывом в Неведомое стал поход Васко да Гамы через Южную Атлантику. Вояж этот и по сей день остается самым долгим в истории плаванием в открытом море. Идя от островов Зеленого Мыса к южной оконечности Африки, да Гама не видел суши 93 дня (Колумб на пути от Канарских островов к Багамам в 1492 году не видел ее всего 33 дня). А потом, продвигаясь на север вдоль восточного побережья Африки, Васко да Гама сумел найти араба-проводника, который и помог ему преодолеть 2000 миль по Индийскому океану. 20 мая 1498 года да Гама бросил якорь возле Каликута, самого богатого торгового порта зеленого Малабарского берега на юго-западе Индии. Наконец-то европеец попал в эту волшебную страну!

По мнению Мерла Сивери, правильно понять и толково изложить историю географических открытий португальцев можно, лишь проследовав путями этих отважных первопроходцев от Лиссабона с его огромной морской гаванью, где свежая вода реки Тежу (Тахо) смешивается с солеными волнами океана. Именно отсюда отправились в странствия галеоны под аккомпанемент пушечной канонады и приветственных возгласов, полных и грусти, и восторга. Здесь, в монастыре Иеронимос, покоятся останки трех гигантов поистине золотого для Португалии XVI века — Васко да Гамы, умершего в 1524 году в должности вице-короля Португальской Азии; его покровителя, короля Мануэля Счастливого, получившего в свою власть самую большую и богатую империю эпохи Возрождения, и поэта Луиша де Камоэнша, который воспел поход да Гамы в Индию в эпической поэме «Лузиады».

В 70 милях к северу от португальской столицы, в Томаре, Мерл Сивери бродил по коридорам монастыря ордена Христа, возглавляемого королем Генрихом, получившим позднее почетное прозвище Мореплаватель. Походы вдоль африканского побережья оплачивались этим орденом. А на юге, у самого краешка Европы, на мысе Сан-Висенти, что возле Сагреша, американский путешественник вслушивался в грозный шум атлантического прибоя, навевавший мечты о дальних странах.

Имена португальских первопроходцев известны всему свету, но мало кто слышал об Афонсу де Альбукерке, строителе восточной империи, прозванном соотечественниками Афонсу Великим благодаря его многочисленным подвигам. Впервые отплыв на восток в 1503 году, этот солдат и стратег увенчал португальские открытия созданием империи, которая сумела отнять у мусульман все нити управления торговлей в Индийском океане и взять под свой контроль врата тех стран, о которых грезил Колумб. Именно Альбукерке в 1510 году захватил Гоа, город на западе Индии, с прекрасной якорной стоянкой, который он превратил в краеугольный камень Португальской Азии.

Вслед за Гоа настала очередь Малакки, этого ключа к воротам Восточной Азии, где Индийский океан сливается с Китайскими морями, где лежат Острова Пряностей.

«Тот, кто владеет Малаккой, держит за горло Венецию», — заявлял летописец Томе Пайреш. Альбукерке добился и того, и другого. В 1511 году он завоевал Малакку, и в итоге на рынке Риальто в Венеции стремительно подскочили цены на пряности.

Из Малакки Альбукерке послал Франсиско Серьяно (возможно, вместе с его другом Фернаном де Магальяиншем, или Магелланом) на поиски источника пряностей на Молуккских островах. Затем Альбукерке отправил посольства в Сиам и Китай.

В 1515 году, после многочисленных штурмов и набегов, ему удалось овладеть Ормузским проливом, крупнейшим торговым районом и жизненно важной точкой Персидского залива.

Две двери в Индийский океан захлопнулись перед мусульманами. Третья (Аден с его скалистыми берегами, охраняющий усеянный предательскими рифами вход в Красное море) все еще была распахнута настежь. Все атаки, предпринятые Альбукерке в 1513 году, провалились.

Но португальцы уже правили морями. «При слухах о нашем приближении все корабли куда-то исчезали, и даже птицы не осмеливались парить над водой», — писал Альбукерке своему королю в 1513 году. Весьма нерегулярные морские силы египтян и гуджаратцев были разбиты наголову.

«Наглость европейцев не знает границ. Двадцать с небольшим их кораблей осмелились войти в Красное море и напасть на индийские купеческие суда, — писал каирский хронист Ибн Лиас. — Теперь в Египте не достать тюрбана и чадры».

Но Альбукерке вовсе не стремился оставить Каир без тюрбанов. Он поставил себе иную цель — захватить мощи пророка Мухаммеда, покоящиеся в Медине. Кроме того, Альбукерке хотел заставить египтян-мамлюков голодать и планировал прорыть канал, чтобы отвести воду Нила в Красное море. Прослышав об этом, султан в ответ пригрозил европейцам разорением усыпальницы Христа в Иерусалиме.

По указанию Генриха

Волна религиозной нетерпимости захлестнула мир после полных тягот и суровых испытаний марокканских походов, и зародилась она, очевидно, в Сеуте, где король Генрих был посвящен в рыцари за то, что освободил город от мавров. В 1415 году Сеута стала первым португальским владением за пределами Европейского континента. Это повлекло за собой некоторый раскол нации. Одни хотели насаждать христианство поблизости от родного дома, грабя марокканские города и перехватывая караваны в Сахаре. Другие же устремляли взоры за горизонт. Впрочем, Генрих жаловал и тех, и других.

Цепочка португальских крепостей XV и XVI веков тянется вдоль побережья Северо-Западной Африки до самого Агадира. Искус португальцев понятен: им хотелось разбить мавров, вернуть себе Мавританию, некогда принадлежавшую христианскому Риму и Византии, и пользоваться всеми богатствами страны, которая вчетверо превосходила размерами саму Португалию. Зачем же, в таком случае, отправляться к далеким негостеприимным берегам, навстречу неведомой судьбе?

«В Мазагане (ныне Эль-Джадида) я выбрался из вмурованной в мостовую цистерны для воды, часто спасавшей от жажды осажденный португальский гарнизон, — вспоминает Мерл Сивери. — Яркое солнце заставило меня зажмуриться и беспомощно заморгать. Берберские мальчишки, блестя на солнце своей лоснящейся кожей, весело ныряли с могучих крепостных валов и, поднимая фонтаны брызг, скрывались в морской воде, заполнявшей ров. Португальцы отбивали набеги мавров на город вплоть до 1769 года».

Марокко стал отличным учебным полигоном для португальских солдат. Тут вели свои военные кампании многие губернаторы Португальской Азии, в том числе и Альбукерке. Именно здесь Магеллан стал хромым на всю жизнь, а Камоэнш лишился глаза. Громадная индийская крепость Диу была в точности скопирована с мазаганской твердыни. Но не только крепости мешали португальцам в их продвижении на восток. Марокко оттягивало на себя изрядную долю бесценной живой силы. В 1513 году король Мануэль бросил на захват Аземура 18 тысяч солдат, в то время как Альбукерке в Аравии смог выделить для штурма Адена всего 3 тысячи человек.

Бросок португальцев к востоку — значительное историческое событие. Ему предшествовало осторожное продвижение на юг, разведка африканского побережья, которая заняла полвека и прославила Генриха Мореплавателя. Причем, по мнению некоторых ученых, не совсем заслуженно.

Профессор Луиш де Фонсека считает, что экспедиции, предпринятые по указам Генриха, на деле были пиратскими набегами и охотой за живым товаром — невольниками. Фидальго Генриха, его знатные подданные, отправлявшиеся в походы из Суеты или Лагоса, предпочитали заниматься грабежом и захватом пленников с целью получения выкупа, а не исследованием новых земель. Капитаны Генриха крайне неохотно выходили в открытое море, боясь потерять из виду берег, а сам король ни разу не бывал ни в одном исследовательском походе.

Генрих выдавал патенты на плавания в Африку, причем патентов этих было куда больше, чем снаряженных им экспедиций. Поначалу мало кто отваживался заплывать дальше мыса Бохадор, безжизненной песчаной косы, протянувшейся на много лиг к западу. Но потом из тех мест стали привозить невольников и золотой песок. С 1444 по 1446 год Генрих выдал более тридцати разрешений на походы в Гвинею. Он основал факторию на острове Аргин у Гвинейских островов, ставшую прототипом укрепленных купеческих поселений, разбросанных по всей португальской империи.

«Каждый год, — писал венецианский купец Кадамосто, — португальцы забирают с Аргина тысячу рабов». Эти невольники и были той рабочей силой, которая трудилась в малонаселенной Альгарве и на плантациях Генриха на Мадейре, снабжая Европу вином и сахаром. Так что Генрих Мореплаватель был вовсе не самоотверженным и бескорыстным мечтателем, стремившимся обогнуть Африку и добраться до Индий. Нет, это был честолюбивый правитель и торгаш, бравший себе десятину с доходов ордена Христа и добивавшийся монополии на производство мыла, лов тунца и виноделие на Мадейре. Похоже, исследования неведомых земель интересовали его куда меньше, чем возможность оттяпать достойный короля куш, обирая тех, кому он выдавал разрешения на грабительские набеги и торговлю. Когда Генрих отдал Богу душу в 1460 году, его капитаны успели добраться только до Сьерра-Леоне, пройдя лишь треть пути вдоль африканского побережья.

Ну а как же сагрешская школа мореплавания? — спросите вы. Ведь благодаря ей искусство навигации поднялось на невиданную прежде высоту. Хороший вопрос, только вот профессор Луиш де Альбукерке, историк науки из Лиссабона, считает, что никакой сагрешской школы не было вовсе. Астрономические таблицы, усовершенствованные приборы, картографирование океана — все это относится к эпохе, наступившей уже после смерти Генриха.

Главный вклад Португалии в открытие мира — искусство плавания по звездам, но оно получило развитие только после volta da Mina, или возвращения из Мины.

Дан Жоржи да Мина — укрепленное купеческое поселение, и по сей день стоящее на побережье Ганы. Тут торговали золотом из Тимбукту, гвинейскими невольниками и слоновой костью — всеми теми «товарами», которые питали португальскую экспансию.

Из-за противных течений и ветров обратный путь из Мины вокруг островов Зеленого мыса был настолько трудным, что моряки уходили далеко в Атлантику, делали крюк и, поймав западные бризы возле Азорских островов, возвращались в Лиссабон. Единственными ориентирами при этом им служили Полярная звезда и Солнце, поэтому португальские мореплаватели (как и Колумб, который плавал с ними в Мину) были вынуждены учиться определять свое местонахождение по широте в открытом океане.

Жуан II (так же как и Генрих, глава ордена Христа) — вот с кого действительно начался золотой век португальских первооткрывателей. В 1482 и 1485 годах он дважды отправлял своего придворного Диогу Кана на юг вдоль берегов Африки, и путешественнику посчастливилось открыть великую реку Конго.

В 1487 году Жуан послал Бартоломеу Диаша в плавание вокруг Африки искать путь на Восток. Он пригласил в Лиссабон Колумба, чтобы «обсудить индийское предприятие». По иронии судьбы, в день приезда Колумба в Португалию с триумфом вернулся Бартоломеу Диаш. Поняв, что пути в Индию у него в руках, король тотчас же отправил будущего Адмирала Моря-Океана восвояси.

Успешное плавание Колумба в 1492 году привело к появлению папской буллы, разделившей земной шар между давнишними соперницами, Испанией и Португалией. Однако португальцы сочли, что проведенная папой линия отторгает у них слишком большой кусок Атлантического океана, а оставшегося пространства им не достаточно, чтобы плавать в Индию. В 1494 году, по Тордесильясскому договору, разделительная черта была отнесена на 270 лиг к западу. Таким образом португальцы, то ли осознанно, то ли ненароком, завладели Бразилией. В наши дни больше половины населения Южной Америки говорит на португальском языке.

На плавучих гробах

Мерл Сивери признается, что он всегда с благоговейным трепетом разглядывал изображения кораблей, на которых плавали португальские первооткрыватели. Поэтому не удивительно, что в Лиссабоне он первым делом посетил контр-адмирала Рожерио д’Оливейру, президента португальской Морской академии. Этот энергичный человек построил корабль, чтобы повторить плавание Бартоломеу Диаша в год 500-летия этого события.

— А ваша каравелла — точная копия той, на которой Диаш обогнул мыс Доброй Надежды? — спросил путешественник адмирала.

— Не совсем, — был ответ. — Внешне, во всем, что касается формы корпуса и контуров оснастки, я соблюдал максимально возможное соответствие. Но внутри у нас есть радиостанция, штурманские инструменты, гальюн, холодильники, маленький аварийный двигатель. Мы строили корабль при помощи древних инструментов, но чертежи выполнял компьютер. Те корабли, которые король Генрих отправлял к мысу Бохадор, были одномачтовыми или двухмачтовыми барками с прямым парусным вооружением. Первые каравеллы появились только в 1441 году. И этот новый португальский корабль, легкий, с малой осадкой и латинскими парусами, благодаря которым он мог идти против ветра, был идеальным судном для каботажного плавания, разведки заливов и устьев рек.

По контрасту с каравеллами громадный корабль нау, использовавшийся на линии Лиссабон — Гоа в XVI и XVII веках, был настоящим гигантом. Широкие, многопалубные, с прямоугольной оснасткой, эти карраки или галеоны были океанскими грузовыми судами, способными при их высоких носах и корме идти только по ветру. Они радовали глаз, но опыт их использования был весьма плачевен. Путь вокруг Африки составлял 24 тысячи миль, и эти плавучие гробы преодолевали его за 18 месяцев, полных тягот, лишений и опасностей. Народу на борту всегда бывало битком. Тухлая вода, испорченная провизия, грязь, дизентерия, цинга, свирепая лихорадка.

Меньше половины людей да Гамы возвратились домой. Половина флота Педро Алвареша Кабрала, подошедшего в 1500 году к берегам Бразилии, так и не добралась до Индии. У португальцев даже есть поговорка: «Хочешь научиться молитвам — иди в море».

В Португалии торговлей занимались все — от короля, присвоившего себе монополию на перец, до начинающего матроса, который, дабы поправить дела (жалование-то было смехотворно низким), набивал свой «вольный сундучок», пользуясь правом беспошлинной покупки. Повсюду на карраках громоздились клети, ящики и баулы, они закрывали доступ к орудиям, поэтому трудно было давать отпор пиратам. Перец из промокших и рваных мешков забивал помпы. Корабли отправлялись в обратный путь, имея крен, и с изрядной течью. Один из них как-то раз опрокинулся, не успев даже выйти из порта.

Жизнь на борту была как две капли воды похожа на жизнь в Лиссабоне и Гоа. Знать отгораживалась на корме от смердящей толпы простолюдинов, теснящихся между палубами. Привилегии сохранялись, даже если судно терпело крушение. Некоторые фидальго требовали, чтобы в сухопутных переходах по пустынному побережью невольники несли их в паланкинах. В самом низу общественной лестницы находились дегредадос — уголовники, приговоренные к ссылке. Их использовали как пушечное мясо, посылая с опасными для жизни поручениями, такими, как, к примеру, разведка побережья.

Первым человеком из команды да Гамы, ступившим на индийскую землю, был дегредадо Жоао Нуньес, «новый» христианин, еврей, незадолго до того обращенный в истинную веру и немного владевший арабским языком. Каликутские лодочники отвели его к двум тунисским мусульманам, владевшим кастильским и генуэзским наречиями.

— Чего тебе тут надобно, дьявол тебя подери? — спросили арабы.

— Мы пришли сюда в поисках христиан и пряностей, — отвечал им Нуньес.

Пляжи нынешнего Каликута завалены похожими на гондолы лодками, потому что тут нет порта. Рыбаки вытаскивают свои сети на берег, сортируют и раскладывают по корзинам улов. Пряностями и не пахнет, зато изрядно разит рыбой, сохнущей на горячем песке. Если спросить местных жителей, кто был Васко да Гама, они, скорее всего, ответят: «Наверное, американец», «А Бог его знает. Приплыл и уплыл», «Делец», «Древний индийский царь, правивший в Тривандраме», «Он правил очень давно, но сам не был стариком». Неосведомленность эта под стать неведению самого да Гамы, который оскорбил могущественнейшего из малабарских правителей, преподнеся ему в дар от своего короля шесть корыт для стирки белья, чем нарушил индийские табу. Когда два года спустя в Индию прибыл Кабрал, это привело к трениям с мусульманскими купцами и кончилось бомбардировкой города. В итоге первой столицей Португальской Индии стал не Каликут, а Кочни — соперничавший с ним город-государство.

«Терпкий пряный дух наполнял воздух над рынком Кочни, — вспоминает Мерл Сивери. — Я бродил по нему под глухой стук мешков с перцем, падавших на пол складов, рев кранов, поднимавших пятнадцатитонные контейнеры над причалами, под болтовню сидящих на корточках женщин, перебиравших мускатные орехи и имбирь, под крики биржевых торговцев, ведших переговоры сразу по нескольким телефонам».

Найдя вожделенные пряности, португальцы сразу поняли, что мусульманские купцы крепко взяли торговлю ими в свои руки, и это выгодно индийским правителям. Поэтому драка за пряности очень скоро превратилась в священную войну, кровопролитную и беспощадную. Да Гама лично предал огню большой каликутский корабль, набитый паломниками, возвращавшимися из Мекки.

По мнению индийского историка Чаудхури, португальские галеоны позволили наиболее полно выявить преимущества европейской артиллерии и стрелкового оружия. Имевший одну дополнительную палубу и пушечные порты, галеон представлял собой плавучую крепость и плавучий склад одновременно. Взаимодействуя с береговой цитаделью и факторией или купеческим поселением, галеон мог контролировать воды и побережья за тысячи миль от дома.

Превратившись в захватчиков, первооткрыватели довольно скоро поняли, что лучше не отнимать торговлю у мусульман, а просто обложить ее налогом. Объявив ничейные моря португальской собственностью, они приказали всем судам в Индийском океане заходить в Гоа, Ормуз или Малакку, чтобы получить разрешение на торговлю и уплатить пошлину. Корабли, не имевшие такого разрешения, либо изымались, либо пускались ко дну.

Интересы португальцев тоже претерпели изменения. Если прежде они везли пряности и знаменитые бриллианты Голконды вокруг мыса Доброй Надежды в Лиссабон, то теперь их больше занимала торговля в пределах Азиатского континента. Они продавали враждующим между собой индийским правителям арабских скакунов, торговали хлопком в Бенгальском заливе, тиморским сандаловым деревом — в Китае; обменивали китайские шелка на японское серебро. Воистину Индия пленяет людей и переиначивает их натуру!

Но и португальцы разительно изменили лицо Индии. Они завезли сюда кукурузу, табак, ананасы, папайю, сладкий картофель, другие южноамериканские растения. Они познакомили индийцев с печатным станком, открыли приюты для сирот, значительно облегчили жизнь женщин. С соседнего Цейлона ввезли корицу, жемчуг, слоновую кость, красители и самоцветы. За полтора века господства на Цейлоне они положили начало множеству португальских родов, внедрили в речь местного населения массу слов из своего языка и основали крупнейший на острове город, Коломбо, столицу Шри-Ланки. Возле Ратнапуры и поныне разрабатываются сапфировые копи, открытые португальцами. Один из красивейших здешних камней был оценен в 23 950 долларов.

В конце концов португальская культура прочно срослась с азиатской, став ее неотъемлемой частью. Секрет выживания португальцев в Азии и Африке — в их приспособляемости и терпимости. Они были реалистами и прагматиками, они называли португальскими словами грузы, принадлежавшие мусульманам, и это помогало получить разрешение на перевозку; они либо делили с «неверными» прибыль, либо заключали смешанные браки. Альбукерке всячески призывал своих солдат-холостяков жениться и становиться поселенцами, что способствовало бы укреплению империи. Индийцы из высших каст считали такие союзы позорными, но для мусульманских женщин и представительниц низших каст замужество за португальцем означало шаг вверх по общественной лестнице. Отпрыски таких брачных союзов до сих пор рассеяны по всему Востоку; сами португальцы имеют их «ассимиладуш»; они носят португальские имена, речь их изобилует португальскими словами, а в сердцах живет португальское Католичество.

По мере развития торговли и увеличения притока прибылей в Гоа стали расти роскошные дворцы и особняки. Простые солдаты, регулярно рисковавшие жизнью за весьма нерегулярное жалование, ничего не имели, а поскольку португальцы были отличными воинами и знатоками всякого рода оружия, их услуги ценились чрезвычайно высоко. Итогом такого положения дел стало неистребимое повальное дезертирство. Португальские наемники служили индийским правителям, королю Сиама, кому угодно. Это приносило им деньги, довольствие — в общем, позволяло выжить. Они сами были вынуждены заботиться о том, чтобы обеспечить свою старость.

На задворках империи

На пологих берегах Бенгальского залива люди сколачивали состояния и спасали свои души. Португальцы потянулись сюда, воспользовавшись тем, что король и вице-король были заняты другими делами. В результате наряду с официальной Португальской Индией возникла теневая империя, куда более влиятельная, чем принято считать.

Искусство португальских воинов было столь высоко, что от наемников зачастую зависел исход сражений. Дослужившись до ранга военных советников при индийских царьках, некоторые португальцы и сами возжелали сделаться правителями. Именно по их почину король Португалии предпринял попытку покорить Бирму и Камбоджу.

Кое-кто, разбогатев на сделках и грабежах, возвращался под крылышко легальной империи. И несмотря на то, что эти люди подрывали авторитет и престиж Гоа, им удавалось не попасть в немилость и даже быть обласканными. Почему же?

Крупнейший знаток истории португальской империи, британский профессор Чарльз Боксер, объясняет это так: «Губернаторы Гоа менялись каждые три года. Чтобы войти в город, надо было просто дать новичку „на лапу“. Со стороны вице-короля никаких осложнений не предвиделось, но вот инквизиция могла попортить кровь.

Священная палата обосновалась в Гоа в 1560 году. Инквизиция охотилась за деньгами и имуществом и поэтому не скупилась на стандартные обвинения в переходе в ислам или иудаизм. В итоге тем, кто оказывался у нее под подозрением, приходилось искать убежища у раджи Кочни или в Китае.

Китайцы так и не позволили инквизиторам открыть свое представительство в Макао».

Пряности португальцы нашли на Малабарском берегу. Что до христиан, то их можно было бы отыскать на противоположном краю Индостана. Купцы, наемники, каторжники и священники взбирались по богатым специями склонам Западных Гат и, перейдя горы, спускались на зеленые просторы рисовых полей, испещренных каналами, а оттуда шли к Коромандельскому берегу и Бенгальскому заливу.

В Нагапаттинаме, где португальские торговцы селились рядом с мусульманскими и индийскими купцами, в уютной гавани с песчаными берегами, стоят рыбацкие лодки. Ждущие своей очереди на рейде сухогрузы из Бомбея привезли сюда не цейлонских боевых слонов и жемчуг, а фосфатные удобрения с берегов Черного моря. К судам подходят буксируемые баржи и, приняв на борт этот груз, везут его к причалам, где уже ждут грузчики. Взваливая мешки на плечи, они трусцой бегут к складам, и этот живой конвейер не останавливается ни днем, ни ночью.

Из Нагапаттинама Франсиско Хавьер, второй Апостол Индии, отправился в паломничество на север вдоль побережья. Пройдя пешком 160 миль, он в 1545 году посетил гробницу первого христианского апостола Томаза. Считается, что Томаз проповедовал и принял мученическую смерть в Дан Томе ди Мелиапуре (нынешний Мадрас). Сирийские христиане долго жили здесь, храня память о нем. Те самые христиане, которых искал да Гама!

«Переправляясь по воздуху в Читтагонг, Бангладеш, я пролетел над широкой дельтой Ганга и Брахмапутры, — вспоминает Мерл Сивери, — и оказался в самом начале Бенгальского залива. Я смотрел вниз, на затоны и русла маленьких речушек, пересекавших поросшие буйной зеленью болота, и думал о том, что эта красивая мирная страна чаще других страдает от свирепых циклонов и наводнений. Благодаря извилистым заливам и бесчисленным протокам эти места стали идеальным пиратским логовом еще в 1518 году, когда португальцы впервые появились здесь. Морские разбойники и поныне находят тут приют. В прошлом году, если верить газетам, они всего за несколько недель совершили 250 нападений на рыбацкие лодки.

В Читтагонге, в церкви Девы Марии, я прочел целый список выбитых в камне португальских имен: Сарьяо, Кошта, Перейра… Идя через португальский квартал к португальской же якорной стоянке, я вдруг оказался в самой гуще развеселой толпы, горланящей песни. Гудящие автомобили, велосипедисты, велорикши и пешеходы лавиной неслись по улице вслед за паланкином, на котором несли образ индийской богини Дурги, истребляющей демонов. Согласно обычаю, фигуру богини следует на закате солнце омыть в морской воде. Начинался великий бенгальский праздник торжества Добра над Злом».

Аюттхая, старая столица Сиама (нынешний Таиланд), много раз выдерживала осады бирманцев. В течение четырех столетий она была одним из крупнейших азиатских городов, Миллион жителей и 4 тысячи боевых слонов — этого было вполне достаточно, чтобы обеспечить городу господство над целой империей.

«Бродя по португальскому кварталу города, стоящего в излучине реки, я внимательно изучал скелеты на месте раскопок христианского храма, — пишет Мерл Сивери. — Говорят, что один из них принадлежит отцу Иеронимо да Крузу, неисправимому догматику, неизменно вступавшему в жаркие споры с мусульманскими торговцами».

В 1516 году, через пять лет после прибытия сюда, португальцы заключили с королем Сиама первый договор о сотрудничестве и торговле. Европейцы обязались предоставить королю артиллерию и солдат, а тот, в свою очередь, позволил им беспрепятственно закладывать купеческие поселки и исповедовать христианство.

Когда бирманцы в конце концов захватили Аюттахаю, Сиамское королевство возродилось в другом месте, чуть ниже по течению реки Менам. В награду за долгую и верную службу король наделил португальцев землей в новой столице. Вплоть до XIX века дипломатическим языком Сиама оставался португальский.

Когда маленький индонезийский самолет снижается над знаменитыми Островами Пряностей, Тернате и Тидором, их узнаешь сразу. Два вулкана-близнеца выступают над поверхностью воды в узком заливе прямо под бойницами португальских крепостей. Гвоздика, мускатный цвет и мускатный орех разложены на просушку вдоль узких дорог, опоясывающих острова. Те, кто составлял Тордесильясский договор, не знали, кому принадлежат эти острова — Испании или Португалии. Разделительная линия проходила в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса. Но это в Западном полушарии. А в Восточном?

Решение этой задачи и составляло главную цель кругосветного плавания Магеллана. Но вопрос не прояснился, даже когда его корабли добрались до этих двух островков, и загадку в конце концов разрешил император Карл V. Отчаянно нуждаясь в деньгах, он заключил с Португалией Сарагосский договор 1529 года, по которому продал испанские права на оба острова за 350 тысяч крусадо — весьма солидную по тем временам сумму.

По иронии судьбы, после изобретения хронометра в конце XVIII века выяснилось, что Молуккские острова лежат в португальской зоне. Эта страна купила то, чем уже владела!

Но Сарагосский договор не удержал испанцев на близлежащих Филиппинах. Султаны Тернате и Тидора были смертельными врагами между собой, и португальцы принялись играть на этой вражде. В итоге испанцы получили возможность утвердиться на Тидоре. А потом, в самом начале XVII века, на острова обрушилась тяжкая десница голландцев, которые первым делом вырубили на Молукках все гвоздичные деревья и, став монополистами, установили свои цены на эту пряность.

От Банда-Ачех на краю острова Суматра до Амбона, столицы Молуккских островов, 2300 миль. Здесь почти безраздельно властвуют мусульмане. Но в Амбоне как ни в чем не бывало отмечают Рождество Христово, и половина здешнего населения — христиане. Тут стоит прекрасный памятник Хавьеру, который почти два года был миссионером в этих местах. В одной руке у священника крест, в другой — Библия, и по сей день остающаяся атрибутом здешней жизни.

Мерл Сивери шел по следам Хавьера от Восточной Африки, через Индию, Бенгальский залив, Малакку и Индонезию. В конце концов путешественник высадился на японском берегу, в Кагосиме с ее сказочно красивой гаванью на южной оконечности острова Кюсю у подножия громадного курящегося вулкана. О деятельности Хавьера здесь свидетельствуют церкви и памятник. Именно этот проповедник в 1549 году положил начало эпохе японского христианства.

В 65 милях к югу от Кагосимы есть маленький мыс, на который высадились первые «южные варвары» — три португальских купца на китайской джонке. Сюда их занесло тайфуном в 1543 году. Мушкеты португальцев так поразили японцев, что местный князек велел своим мастерам воспроизвести их со всей возможной точностью. Но подделки неизменно разрывались при стрельбе. В музее оружия на острове хранятся и оригиналы, и копии этих мушкетов. К счастью, тут не устраивают показательных стрельб.

Япония той поры изнемогала под гнетом феодальных междоусобиц. Соперничающие царьки, жаждавшие заполучить португальское оружие, были вынуждены терпеть и даже приветствовать римское католичество. В итоге и оружие, и христианство получили тут значительное распространение, расшатав баланс местных религиозных и политических сил. В конечном счете ружья помогли объединить и сплотить страну.

Живой памятник португальскому присутствию в Японии — великий город Нагасаки. Место, на котором он расположился, было выбрано европейцами по наущению князька Омуры, новообращенного христианина. Вокруг порта мало-помалу выросло христианское поселение, ставшее важным центром торговли в орбите Гоа — Макао — Нагасаки. Этот, по сути дела, португальский город обеспечивал Западу влияние в Японии во всех областях — от религии до кулинарии, картографии и медицины.

В 1638 году местный правитель Иемитцу подавил восстание, вырезав 37 тысяч человек, преимущественно христиан. Португальцев, открывших для Японии весь мир, погнали вон, и на целых два столетия Страна восходящего солнца самоизолировалась, сделав своими фетишами Синто и самурайскую саблю.

Но Франсиско Хавьер умер задолго до этого. Загоревшись желанием насадить христианство в Китае, он в 1552 году прибыл на маленький островок возле Макао. Пока проповедник добивался доступа на материк, лихорадка свела его в могилу. Похоронили Хавьера здесь же, у врат Китая, но потом тело перевезли в Малакку и, наконец, в Гоа, где была сооружена усыпальница. В 1622 году Апостола Индий причислили к лику святых.

Лик Европы, обращенный к миру

Почему именно Запад открыл Восток, а не наоборот? Почему Китай эпохи династии Мин, самая богатая и сильная нация на Земле, ждал, когда в двери постучится крохотная Португалия? В XV веке китайские императоры посылали огромные флотилии (30 тысяч человек на девятимачтовых «кораблях сокровищ», превосходивших размерами любое европейское судно) в долгие экспедиции, отнявшие в общей сложности 28 лет. За это время китайцы избороздили весь Индийский океан, прошли вдоль побережья Африки на юг. Почему же их эскадры не обогнули мыс Доброй Надежды и не пришли в Лиссабон, в устье Тежу?

По мнению ректора университета Гонконга, профессора Ван Гунгву, императорам династии Мин не было нужды продвигаться на запад, заниматься исследованиями и расширять торговлю. А вот Запад весьма и весьма нуждался в Востоке.

Мусульмане контролировали торговые пути, проложенные европейцами во времена крестовых походов и Марко Поло, поэтому португальцы были вынуждены искать новые маршруты.

Когда в 1513 году они появились на юго-восточном побережье Китая, их восприняли как очередную пиратскую шайку длинноносых бородачей с большими глазами. Никто в Китае не допускал и мысли, что они представляют реальную угрозу. Поэтому португальцам разрешили открыть лавки в Макао и торговать на кантонских ярмарках, которые проводились два раза в год.

Сейчас в Макао находится правление Восточного фонда. Эта организация оплачивает археологические раскопки, реставрационные работы, культурные и научные программы, касающиеся Португальской Азии.

В 1997 году Гонконг станет китайским. В 1999 то же произойдет с Макао. Но, по мнению председателя фонда, Карлуша Монжардино, Макао — уже китайский город. Внешне-то он, конечно, похож на португальский, а вот речь тут звучит кантонская. Власти КНР обещают в течение полувека сохранить в Макао капитализм, и португальцы верят им. Сохраняется же этот строй на Тайване. Кстати говоря, тайваньцы вкладывают громадные деньги в строительство нового аэропорта в Макао. И все-таки полностью заглушить беспокойство не удается: последнее время приходится буквально с боем добывать португальские паспорта и вид на жительство в этой стране.

То место, где зародилась португальская империя и были заложены основы ее процветания, отстоит всего на несколько миль от мест, в которых в результате марокканских крестовых походов империя эта пришла в упадок. Спустя 163 года после того, как Генрих Мореплаватель добыл себе в Сеуте рыцарские шпоры, король Себастьян, снедаемый честолюбием, одержимый донкихотством и мечтами о приключениях странствующих рыцарей, повел свое войско в Ксар-эль-Кебир, где погиб сам и сгубил всю свою армию. В итоге португальский престол достал дядьке Себастьяна Филиппу II Испанскому, и страна на 60 лет попала под иго своей соседки. Людские ресурсы Португалии истощились, а заморские владения достались голландцам и англичанам, врагам императорской Испании.

И лишь Гоа, последний оплот Португальской Индии, воздвигнутый да Гамой и Альбукерке, держался до 1961 года. Тем не менее Португалия — первая колониальная держава, и в этом качестве она прекратит свое существование позже всех остальных, когда Макао перейдет под юрисдикцию Китая. Нельзя забывать о невероятных подвигах строителей империи, об отчаянной храбрости португальских купцов. А ведь их, разбросанных по миру, было всего несколько тысяч, да и население самой Португалии не превышало в те времена миллиона человек.

По мнению португальского посла в Бангкоке, его соотечественников следовало бы включить в Книгу рекордов Гиннесса как самых скверных дельцов на свете. В течение ста лет они держали в своих руках азиатскую торговлю, богатейшую торговлю в мире, и стали беднее, чем были. Португальцы упустили меж пальцев сокровища Востока, и ими в конце концов завладели антверпенские купцы. Вся полученная Португалией прибыль ушла на марокканские войны, оплату династических браков, показную роскошь. Можно сказать, что Португалия совершила географическую революцию, но никак не финансовую.

И все-таки заслуги ее мореплавателей огромны. Дело не в золоте, пряностях, шелках и самоцветах. Эти отважные люди, бедные, как церковные крысы, прикоснулись к древним культурам Востока и привезли в Европу новое видение мира как единой и неделимой общности цивилизаций. Поэтому Португалия, по выражению поэта Фернандо Пессоа, навсегда останется «ликом Европы, обращенным к миру».

Тим Северин

В поисках Одиссея

перевод с английского Ю.Супруненко

Возвращаясь с Троянской войны, победившие греки плыли вокруг мыса Саюньон в Эгейском море, ныне увенчанном руинами храма Посейдона. Так повествует Гомер в своей «Одиссее», главный герой которой на Западе больше известен под латинским именем Улисс. Но через какие земли пролегал путь этого героя? На судне, подобном галере эпохи поздней бронзы, мы попытались разгадать эту древнюю географическую тайну.

— Оливковое масло! Больше масла на рулевые весла!

Команда по цепочке передала этот призыв вперед, и он долетел до Назема, нашего повара. Назем 155 сантиметров ростом, как миниатюрный пират-бербер, небритый уже пятый день, с повязкой на голове, исчез под лавкой гребцов. Через минуту жирный кувшин пошел из рук в руки по кораблю.

— Вот, — сказал Джон, наш судовой врач, — подарок Улиссу.

По мере того как я обильно смазывал кожаные ремни, скрепляющие вместе два рулевых весла, в голову приходили мысли о нашем пестром экипаже. В него входил доктор Джон, один из четырех британцев, сириец Назем, американец Рик, болгарин Теодор, а также грек, турок и еще четыре ирландца. Три недели тому назад мы начали средиземноморское плавание на борту 18-метровой галеры под названием «Арго». Мы пытались восстановить путь, пройденный Одиссеем после захвата Трои, описанный Гомером. Но это уже было второе плаванье «Арго». Ее построили греческие корабелы на острове Спетсай, и летом 1984 года мы отправились на ней к черноморскому побережью по пути Ясона, искавшего Золотое Руно.

На этот раз наше путешествие началось из Трои, места, где произошла известная всем по литературным источникам битва. В течение десяти лет, согласно различным преданиям, греки пытались захватить город и вернуть обратно Елену Прекрасную, чье похищение из Спарты и послужило поводом к войне. К величайшему удивлению тех, кто считал все это гомеровской фантазией, в 1870 году немецкий археолог Генрих Шлиман на невысоком холме в нескольких милях от Дарданелл обнаружил руины Трои.

Я поразился — какой маленькой была Троя! В поперечнике она составляла всего лишь около 200 метров, и вдоль древних стен ее можно было пройти меньше чем за пять минут. И все же, по подсчетам одного ученого, выходило, что, по гомеровским описаниям, метрополию населяло почти 50 тысяч жителей. Но, оказывается, Троя была построена не на возвышенном утесе, как пытается нас убедить древнегреческий сказитель, а просто на отвесном берегу в несколько десятков метров высотой. Магией поэтического слова Гомер превратил небольшую крепость в величественный город, которого не существовало в действительности.

Вполне возможно, что и гомеровская «Одиссея» основана на чистом вымысле. Однако, если существовала реальная Троя, то почему бы не могло существовать такого человека, как Улисс? По Гомеру, Улисс возглавил греческое войско с Ионических островов, расположенных на самом западе Греции. Он пошел на хитрость и завоевал Трою с помощью деревянного коня и потом хвастливо называл себя покорителем городов. Для наших поисков было небезынтересно знать, какой характер был у Одиссея-Улисса. Прославился Улисс как безжалостный, хитроумный, умелый, но вместе с тем и осторожный, дальновидный, предводитель своего воинства. Он всегда добивался цели, но с наименьшим риском для себя. И такой человек не стал бы испытывать судьбу на море, а предпочел бы скорейшее возвращение домой. Это уже греческие колонисты распространяли легенды, что Улиссу пришлось много путешествовать вокруг Италии.

— Посмотри-ка на путь Улисса домой, — заметил я Теодору, болгарину из нашей команды, который присоединился к нам уже на первом этапе плавания. — Это полностью в его характере. Гомер говорит, что Одиссей поплыл в Грецию иным путем, чем остальной флот греков. Он повел свои 12 кораблей на северо-запад вдоль побережья Фракии. Это был безопасный курс, на всем протяжении пути земля находилась в пределах видимости. Так они приплыли к киконам, троянским союзникам, и, вполне вероятно, не могли удержаться от грабежей.

Теодор кивнул:

— И там он запасся крепким вином, которое и спасло ему жизнь, когда он попал в руки одноглазого циклопа, не так ли? — Он улыбнулся. — Фракия тесно связана с Троей. Да вот и моя фамилия, Троев, предполагает троянское происхождение.

После того как Улисс разграбил Измарус, город киконов, он пытался заставить своих людей с добычей уносить ноги. Но те продолжали пьянствовать и забивать скот. Киконы предприняли контратаку, убив по нескольку человек с каждого корабля.

К счастью, когда мы проплывали на «Арго» вдоль тех же берегов Фракии, нам не грозило нападение, хотя мы и разжились там своей долей знаменитого вина. Жители греческого острова Тасос преподнесли нам мед и оплетеные бутылки черного вина, а также небольшие бутылки сузо — ликера с анисовым ароматом.

— Каково вам чувствовать себя, следуя за коварным Улиссом, после того плавания по пути героического Ясона? — спросил мэр острова. — Будем надеяться, что вам повезет больше, чем Улиссу, и вы возвратитесь домой не через десять лет.

Это одно из распространенных недоразумений, касающихся гомеровской «Одиссеи». Гомер говорит, что Улиссу потребовалось десять лет, чтобы вернуться на «опоясанную морем» Итаку. Но если мы проследим по поэме, сколько он пробыл в море, то увидим, что это был всего лишь один сезон. Все остальное время своего путешествия Улисс провел на берегу, семь лет, например, с прелестной и любвеобильной нимфой Калипсо.

Беды Улисса начались за мысом Малея, юго-восточным клыком Пелопоннеса, который, как корень зуба, вдается в Критское море. Это та последняя точка, до которой мы можем проследить его путь, согласно гомеровской версии, по географическим реалиям. «Когда ты обогнешь Малею, забудь о своем доме», — к месту здесь звучит греческая пословица.

От Малеи штормовые ветры помчали Улисса на юг. «Девять дней меня гнали проклятые ветры через море, кишащее рыбой. Но на десятый мы прибыли в страну лотофагов..».

Где же это было? Большинство ученых считают местожительством лотофагов Северную Африку. Но у нас нет точных сведений, что сюда приставал Улисс. Известно только, что туземцы употребляют в пищу «медовые фрукты», которые лишали человека памяти о своей родине, давали забвение прошлого. Это наркотическое растение расшифровывалось по-разному, то как гашиш, то как джоджоба, то как лотос-лилия, то как обычный финик.

Девять дней дрейфа на галере — если мы согласимся на такой срок — могут привести к побережью Северной Африки. Древние греки вполне контролировали дрейф, так как все корабли держались вместе. При скорости от полутора до двух узлов — средний темп «Арго» в подобный условиях — северный ветер мог прибить их к берегу Киренаики на территории современной Ливии.

В Афинах я зашел в представительство Ливии за визами для нашего международного экипажа. Но из Триполи от администрации полковника Каддафи не было никакого ответа.

Отсутствие ливийских виз заставило нас пуститься на хитрость и переодеться подобающим образом, пока «Арго» плыл к Криту. Штормовые ветры в теплое время года с севера могут дуть в восточном Средиземноморье не переставая, целыми днями. Как раз они и сбили Улисса с курса. Весь день «Арго» бросало по волнам, пока сильный ветер не пригнал нас к скалистому, едва заселенному западному побережью Крита. Впервые за все время плавания я приказал приготовить штормовой якорь. На берегу совершенно не было подходящего укрытия, лишь мелководные открытые лагуны среди отвесных скал. А что если остановиться в ветровой тени одного из утесов? Так мы и поступили.

— Спустить якорь!

При этих словах Кормак, почти двухметровый ирландский моряк, выбросил его за борт, как игрушку. Якорь попал на плохое дно, все в скальных обломках и валунах, но зацепился крепко.

В течение семи дней мы прочно держались на одном и том же месте, по очереди отправляясь к прибрежной деревушке, чтобы запастись продовольствием. А в это время вахтенные на судне лежали на скамьях для гребцов, вслушиваясь в не прекращающийся вой ветра. Вероятно, так же проходило и плавание Улисса. Паруса его судов были порваны, и к берегу они шли уже на веслах, где провели два дня и две ночи, обессиленные и с тревогой в сердцах.

Гомер не упоминает, что Улисс сбился с пути во время плавания к земле лотофагов. Солнце днем, звезды ночью и волнение на море указывали опытным мореплавателям бронзового века общее направление их дрейфа. Как только улучшилась погода, они могли проследовать своим же путем обратно до мыса Малея и направиться домой. Действительно, в более поздние времена греческие корабли часто возвращались хорошо известным путем из Киренаики. Они следовали вдоль африканского побережья на восток, пока оно оставалось по правую руку, и затем поворачивали на север. Это приводило их кратчайшим путем на Крит. И именно здесь, по моим подсчетам, Улисс и его воинство должны были испытать следующее приключение — неожиданную встречу с циклопами.

Мы прочесали южный берег Крита в поисках пещеры, где Улисс встретился с одноглазым великаном. Одна деталь подтвердила, что мы находимся на правильном пути: дикие козы Крита. Ведь Гомер утверждает, что его корабли пристали к берегу острова, изобилующего козами. Никогда не встречаясь до этого с людьми, они стали легкой добычей для голодных моряков, и те устроили пиршество из более чем ста животных. На Крите до сих пор встречаются дикие козы, исконные обитатели Средиземноморья. Их массивные закрученные рога и мускулистое тело были любимыми объектами художников, скульпторов, чеканщиков бронзового века.

Кое-что еще остается на Крите от тех времен — сам циклоп, или некое легендарное существо, поражавшее воображение, как и он.

Один из школьных учителей в деревне Питсидиа рассказал мне о великанах-людоедах из критского фольклора, которых все еще побаиваются горные пастухи.

— Два местных жителя, — начал этот учитель, — шли как-то в Ираклион, столицу Крита. По пути эта пара зашла в деревню под названием Скилохори, где каждый дом охранялся двумя злыми собаками.

Путники попросили одну женщину приютить их. Сказав, что идет за мужем, она оставила их со своим сыном. В ожидании один из путешественников случайно прикоснулся к голове мальчика. Каков же был его ужас, когда он заметил, что на затылке у того имеется третий глаз — характерный признак великанов-людоедов.

— Мальчик, — продолжал учитель, — признался, что его мать пошла позвать других людоедов, которые собираются зарезать и съесть путешественников. Тогда путники убили мальчика и бежали, бросив куски его тела сторожевым собакам. Потом они подняли народ и вернулись, чтобы убить этих чудовищных жителей Скилохори.

— Это место находится по дороге между Дафнисом и Ираклионом, — уверял меня собеседник. — Недалеко отсюда, в Дракотесе — «местообитании чудовищ» — вы можете обнаружить цепь пещер на вершине утеса, где Улисс и повстречался с циклопом.

История об Одиссее и циклопах знакома каждому школьнику, но она никогда не стареет. Гомер описывает одноглазых великанов, как «свирепых и диких людей», живущих «в глубине пещер на склонах гор».

Улисс добрался до пещеры Полифема, одного из циклопов, но не застал его там. А в пещере были корзины с сыром, бочки с сывороткой, загоны с козлятами и ягнятами. Его приятели готовы были забрать сыр и увести все стада к своему кораблю. Но Улиссу не терпелось увидеть хозяина.

И получил он гораздо больше, чем ожидал. Когда великан вернулся, он заложил вход в пещеру огромным валуном, схватил двух моряков и, «как щенков», шмякнул их об пол, а потом съел прямо в сыром виде. После чего присел и заснул.

Следующий день оказался не лучшим. Полифем продолжал держать незваных гостей в ловушке за валуном пока он ходил выпасать стада. По возвращении он убил еще двоих и закусил ими.

К этому времени хитроумный Улисс выработал план бегства. Он напоил Полифема крепким фракийским вином, а когда тот забылся пьяным сном, со своими людьми нагрел на костре огромное бревно и воткнул его в единственный глаз великана, ослепив его.

На следующее утро Полифем откатил валун, чтобы выпустить стада на пастбища, и моряки покинули пещеру, укрывшись под брюхами животных. Сам Улисс спрятался под огромным бараном.

Но когда корабль на веслах немного отплыл от берега, Улисс опрометчиво прокричал Полифему что-то насмешливое. И ослепленный гигант в ярости швырнул огромный кусок скалы, который едва ли не попал в судно. С тех пор отец Полифема Посейдон постоянно преследовал Улисса.

В дюжине мест Эгейского моря и даже у берегов Черного моря, указывая на огромные валуны, моряки доверительно говорили мне: «Эти камни бросали циклопы». В Дракотесе было то же самое: считалось, что прибрежные глыбы брошены Полифемом, а не упали с отвесных скал.

Гомер прекрасно знал эти места, потому что он неоднократно упоминает в «Одиссее» Фест и близлежащие скалы. Но вот какой возникает вопрос: не из критского ли фольклора он взял сюжет о великанах-людоедах для своего произведения?

Костас Патеракис, бывший партизан, показал мне еще одну пещеру, подходящую для легендарных великанов. Он встретил нас в Соугие, на южном берегу Крита, как когда-то вместе с товарищами по оружию встречал представителей союзников, высаживающихся с подводных лодок, чтобы вести партизанскую войну против немецких оккупантов. Костас со своими братьями прятал тогда союзников и их оружие в карстовой полости, известной под названием Пещера Циклопов. Сегодня Костас больше похож на банковского служащего, чем на заправского солдата. Но глядя, как он перешагивает через огромные валуны, ему нельзя было дать и половины его лет. На травянистом склоне у пещеры он обратился ко мне:

— Только в одной этой пещере мы собирали до тысячи овец.

Сходство пещеры с описанной у Гомера было поразительным. Огромный скальный обломок почти прикрывал вход. Сводчатая крыша высоко над головой была закопчена дымом бесчисленных пастушьих костров. Свежая вода капала с потолка в емкость, выдолбленную из полена, здесь также был выложенный из грубых камней загон, где доили овец. Никакая группа художников, готовящая сцену для фильма об Улиссе, не смогла бы подготовить более выразительные декорации. Но тут возникает вопрос: что же все-таки было раньше? Поэма или пещера?

Следующая остановка Улисса была на острове Эола, повелителя ветров. Улисс и его воинство оставались здесь целый месяц как гости Эола, его шести сыновей и шести дочерей. А хозяева жили в мире с соседями и проводили время в пирах с жареным мясом. По логике вещей, путь Улисса из Северной Африки должен был бы пролегать через Крит, и одно место на острове вполне соответствует гомеровскому описанию — это старая пиратская крепость Грабуза в северо-западном углу Крита.

Грабуза нависает прямо над морем, как и описано в «Одиссее». Я попросил Вилли Стони, экспедиционного художника, зарисовать островное укрепление. «Скалы будто сложены человеком, — прокомментировал он. — Слои и вертикальные трещины чередуются так равномерно, словно здесь поработала рука великана-каменщика. Лучи заходящего в море солнца придают скалам такой характерный сочный красно-коричневый оттенок». Здесь надо вспомнить, что Гомер писал о «бронзовой» стене, опоясывавшей остров.

По составу пород, положению и цвету Грабуза может считаться островом Эола. Но по-настоящему я удивился позже, когда стал сверять историю этих мест. Как повелитель ветров, Эол запаковал бури в кожаный мешок и вручил его Улиссу. Затем он вызвал легкий бриз, который и подул в нужном для путешественника направлении. Гомер много говорит об этом мешке, который был искусно сшит из выделанной шкуры взрослого вола, а для безопасности крепко перевязан серебряной нитью во избежание малейшей утечки.

Эратосфен, греческий географ III столетия до нашей эры, был убежден, что в «Одиссее» смешались фантазия и насмешка. Он писал: «Вы с таким же успехом можете найти места странствий Одиссея, с каким отыскать того мастера, который сшил мешок для тех ветров». Но я выяснил, что древние греки называли остров Грабуза Корикосом, что в переводе означало «кожаный мешок». Таким образом, с помощью «Арго» был найден ответ Эратосфену. Мы не нашли того мастера, но выяснили, где находился тот кожаный мешок.

Далее мы отыскали бухту лестригонов. Здесь 11 кораблей Улисса вошли в залив, закрытый со всех сторон сплошным кольцом обрывистых скал, а «при входе стояли друг против друга два утеса, оставляя лишь узкий пролив».

Это была смертельная ловушка. Огромные валуны увенчивали вершины скал. Их и сбрасывали местные жители на галеры и топили, как скорлупки. «Стоны умирающих раздавались среди корабельных обломков».

И только галера Улисса избежала гибели. Осторожно повел он ее к выходу из залива.

Без всякого сомнения, встреченное нами место было той самой гибельной бухтой. Она была окружена скалами, достаточно высокими, чтобы возвышаться над галерами и держать их «под прицелом», и все же не очень массивными, позволявшими бросать с них камни, словно копья. За 20 лет плаваний я еще не встречал подобных мест.

Наш «Арго» направился к северу от Грабузы, следуя за Улиссом, если только он выбрал, как подсказывала логика, кратчайший путь домой.

Невдалеке от выступа полуострова Мани мы вышли к удивительному заливу Мехапос.

— Это место приводит меня в содрогание, — пробормотал член нашего экипажа ирландец Дерри, когда мы протискивались на «Арго» сквозь узкий пролив в Мехапосе. Два скальных массива закрывали вход в округлый водоем, достаточно обширный, чтобы там поместились галеры Улисса. Это было причудливое сооружение природы. Утесы, метров 30 высотой, зловеще нависали над нами. Было такое ощущение, будто мы находимся в бочке.

— У кораблей Улисса не было ровно никакого шанса выбраться отсюда, — заметил Рик. — Два человека с копьями могли закрыть вход, в то время как их соплеменники сбрасывали бы камни прямо вниз со скал. Это была настоящая мясорубка.

В самой бухте, казалось, не хватало воздуха — она была замкнутой, воздух над ней — душным и каким-то безжизненным, несмотря на несколько рыбацких лодок, бороздивших ее воды. Даже наш неунывающий Кормак был поражен и воскликнул: «Найти бы таверну и выпить холодного пива. В таком месте не помешало бы взбодриться».

Через три часа мы там и оказались.

— Люди здесь настоящие пираты, — проворчал Кормак. — Ты только посмотри, сколько они берут за пиво, даже неохлажденное. Но еще того хуже — мы почти прикончили все их запасы…

«Мы плыли в одном направлении», — замечает Улисс после нападения лестригонов, пока их галера не достигла острова Эя, где обитала волшебница Цирцея. Гомер не говорит, где именно он находится, и запутывает его местоположение. «Восток и Запад ничего для нас здесь не значат, — сказал Улисс своим людям, когда они высадились на берегу. — Мы не знаем, где восходит солнце, чтобы освещать мир, и где оно заходит». Тут жила Цирцея, околдовывающая своими чарами, а на лесной поляне дикие животные прислуживали ей.

Она наслала чары на первых людей Улисса, сошедших на берег и превратила моряков в свиней. Потом она сама пала жертвой Улисса, который избежал ее колдовства и даже стал угрожать ее жизни. Тогда Цирцея вернула людям человеческий облик и целый год они праздно прожили на острове, в то время как сама колдунья стала возлюбленной Улисса.

Ключом к разгадке положения острова Эя становится событие, когда Цирцея посылает Улисса и его товарищей в царство мертвых, к слепому прорицателю Тиресию. После дня плавания они попали в устье реки Ахерон. Там они высаживаются на берег и поднимаются верх по реке до ее слияния с реками Пирифлегетон, Рекой Пылающего Огня и Коцитом, Рекой Плача. Здесь, у подножья огромной скалы, Улисс совершает жертвоприношение и беседует с тенью Тиресия.

Из всех пунктов, где останавливался Одиссей, это место вызывает наименьшие сомнения. Во II столетии нашей эры греческий писатель Павсаний отмечал, что местность, которую имел в виду Гомер, находилась уже на материковой части Греции. Там обитал Некромантеон, Оракул Мертвых. В трех милях вглубь суши от этого городка в реку Ахерон, до сих пор носящую это название, впадают два потока. Один из них, Коцит, теперь называется Ваувосом. Другой, — до того как его направили на сельскохозяйственные угодья, — по описаниям местных жителей, фосфоресцировал; «грохотал и издавал эхо», как настоящая Река Пылающего Огня. На этом месте археологи раскопали остатки микенского захоронения, с более поздней гробницей Оракула Мертвых.

Если это место было тем самым, что описано у Гомера как Зал Теней, тогда, по всей вероятности, дом Цирцеи должен был находиться на острове Паксос, на расстоянии одного дня неспешного плавания. Попрежнему это соблазнительный, небольшой, зеленый и не далекий от материка островок суши. Единственный постоянный источник питьевой воды там находится в урочище Ипанди, в верховьях поросшей мхом узкой долины с папоротниками и деревьями. Если где и могла жить, согласно легенде, прелестная Цирцея, то только здесь.

Когда, наконец, Улисс решил покинуть остров Цирцеи, она указала ему путь домой, в Итаку. Вначале он должен был плыть до места, где сирены завораживали людей красотой своего пения до смерти. Команда на корабле заткнула уши воском, а Улисса привязала к мачте, поэтому он мог восхищаться пением сирен, но не имел возможности под влиянием их чар спрыгнуть за борт. Потом капитан должен был выбрать один из возможных путей: или идти через Сходящиеся Скалы, где море было сковано мертвенной зыбью, или рискнуть проскочить по узкому проливу между Сциллой, чудовищем, пожирающим людей, и Харибдой, окруженной опасными водоворотами.

Древнегреческие географы помещали Сциллу и Харибду в Мессинском проливе между Италией и Сицилией. Но это же в 250 милях — колоссальное расстояние для галеры бронзового века — от Оракула Мертвых в Греции, местоположение которого подтверждается археологическими раскопками. Кроме того, по Гомеру, Харибда представляла собой всего лишь небольшую скалу с растущим на ней фиговым деревом, тогда как Мессинский пролив составляет в ширину более двух миль. Для нас оказалось важным, что другая Сцилла лежала всего лишь в 24 милях к югу от реки Ахерон на морском пути в Итаку вдоль берега.

Во время плавания с исследовательскими целями к мысу Сцилла мы столкнулись с другим совпадением, которое помогло нам расшифровать легенду. Проходя вдоль западного побережья острова Лефкас, я стоял на нашем «Арго» у руля и бросил взгляд налево, где мы поравнялись с небольшим островком Сесула. В поле моего зрения попал столб света, исходящий из большой дыры на высокой серой скале.

Рик взял резиновую лодку, чтобы более детально изучать это явление.

— Это вовсе не пещера, — заявил он по возвращении, — а огромная трещина, шириной около трех метров. Плоские стороны ее уходили вниз, насколько было видно, по крайней мере, метров на тридцать под воду.

Сходящиеся Скалы — еще один морской миф древности. Эти два скальных массива угрожали раздавить любой корабль, проходящий между ними. Известно, что Ясон пробирался между ними, когда плыл за Золотым руном. Но Гомер повествует о том, как Ясон побывал здесь на обратном пути домой, что говорит о невозможности попасть из Черного моря в Адриатику по руслу Дуная. И эта причуда природы оставалась завораживающим местом в Ионическом море в течение целых веков.

Но я снова взглянул на карту. Замысловатая загадка включала два объекта: мыс Сцилла и утес, претендующий на звание Сходящихся Скал. И вдруг все для меня стало на свои места: Цирцея давала указания Улиссу, как добраться домой в Итаку, минуя остров Лефкас. Можно было плыть или открытым морем, близ скалистого острова Сесула, который напоминал Сходящиеся Скалы, или же с трудом пробираться по узкому проливу между Лефкасом и материком, мимо мыса Сцилла.

Итак, где же обитали сирены? Согласно Гомеру, это была лужайка на берегу моря, покрытая человеческими скелетами. Здесь, как предупреждала Цирцея, Улисс должен был изменить курс. На северной оконечности Лефкаса, где мореплавателю предстояло выбрать либо открытое море, либо пролив, стоит ныне городок Гирапетра, чье название в переводе означает «вращающиеся скалы». А на нашей карте здесь были обозначены три могильных холма. Какое еще место лучше подходило для скопища скелетов?

Виндсерферы ныне скользят по водам мимо песков Гирапетры. Полуденный бриз гонит их на отмель в двух милях от этого городка, где выходит прямая жила конгломератов. Чтобы войти в пролив между Лефкасом и материковой сушей, нужно обойти эту отмель или пробиться через пенящиеся буруны.

Наш фотограф Кевин Фелминг пошел вперед на резиновой лодке, чтобы сделать снимки, и встал по пояс в воду на скалистое дно. Я направил корабль на эти злополучные буруны, и «Арго» двинулся к отмели. Рядом проплывали две рыбацкие лодки. И тогда я увидел их сеть — как раз по вашему курсу. Если бы в ней запутались рулевые весла, то мы непременно наскочили бы на рифы.

Но уже нельзя было остановиться. «Арго» вот-вот должен был проскочить отмель. Оставалось лишь узкое место, где можно было пройти, если бы только наше судно могло маневрировать. Я выдернул два рулевых весла. И корабль, подхваченный плавной волной, понесся вперед. Под нами на миг мелькнули тени скалистых уступов, и темное пятно «Арго» пролетело над ними. «Поднять основной парус», — воскликнул я, и тут же раздувшееся полотнище затрепетало на ветру.

— Пожалуй, весла были в десятке сантиметров от скал, — заявил первый помощник капитана Петер Уилер.

— Это первый случай в моей практике, — добавил Кевин, взбираясь на борт со своими камерами, — когда я не прошу сделать дубль.

Современная дамба разделяет пролив и отмель. Но и ныне можно проследовать путем Улисса, между водоворотами Харибды и высоким утесом с пещерой, где пряталась Сцилла, чудовище с шестью головами, выхватывающее моряков прямо с палуб проплывавших кораблей. Над проливом возвышается гора под названием Лемия.

— Что означает слово «лемия»? — спросил я Костаса, грека из нашей команды.

— Чудовище, — ответил он, — которое заглатывает людей.

А Теодор к этому добавил:

— А во фракийской мифологии «лемия» обозначает многорукого монстра, нападающего на героев.

Фольклорный образ перевоплотился у Гомера в необычайное страшилище, подобно тому, как на Крите — в циклопов и триаматов. Теперь я почувствовал уверенность: мы должны найти и пещеру Сциллы.

Три рыбака на мелководье трезубцами били угрей и камбал.

— Где тут пещера? — обратился я к ним.

Они переглянулись. До меня долетело слово «Антоний».

— А церковь! Церковь! Святого Антония! — прокричали они, указывая куда-то в гору.

По петляющей тропе я поднялся к балконному уступу и добрался до часовни, сооруженной внутри пещеры.

Пролив уже в значительной мере занесло илом и теперь трудно выяснить, какие течения и водовороты здесь господствовали во времена Гомера; пожалуй, те течения соответствуют морю в пяти милях к северу от Превезы, где залив Амброзии переходит в Ионическое море. За исключением накопившихся в море осадков, все здесь осталось, как в те древние времена.

Урок, полученный в Трое, убеждал нас: путешествие Одиссея-Улисса было весьма скромным.

Сцилла схватила шестерых моряков Улисса, когда корабль проплывал мимо скалы. Но их товарищи прожили немногим дольше. Высадившись на острове, где бог солнца Гелиос держал священное стадо, они начали убивать животных и питаться их мясом, за что и поплатились жизнью. Как назывался тот остров? Тринакрия.

55-летний Герасимус Гоботис, рыбак с Лефкаса, тут же разгадал этот остров «Трех Точек»:

— Так это же Меганизи. Если приближаться к нему с севера, то можно увидеть три возвышенности, стоящие одна за другой.

На этом острове, расположенном на пути к Итаке, найдено много глиняной посуды времен Одиссея.

За кощунственное убийство и употребление в пищу божественного стада последовала расплата. Поднялся сильный ветер, и удар молнии поразил корабль Улисса. Лишь капитан спасся, уцепившись за киль. Южный ветер отогнал его обратно к скалам Харибды. Киль исчез в пучине водоворота, но Улисс остался жив, уцепившись за свисающее фиговое дерево. Затем его гнало течением девять дней, пока он не пристал к острову Огигия, где жила волшебная нимфа Калипсо.

Семь лет богиня держала Улисса в любовном плену в сводчатой пещере, надеясь сделать его своим супругом и обещая ему за это вечную юность и бессмертие. В конце концов она позволила скучающему по дому Улиссу построить небольшую лодку и отправиться на Итаку. Перед отплытием она наставляла его, чтобы во время плавания Полярная звезда всегда оставалась слева.

Остров Гозо, близ Мальты, часто принимали за место обитания Калипсо, и считалось, что он лежит как раз на пути Одиссея. И хотя там имеется мало чисто географических признаков для подтверждения этой гипотезы, ученые все же полагают, что это и было царство нимфы. Но, на мой взгляд, более подходящим местом для Калипсо был остров Огигия.

Но на этом приключения Улисса закончились. Его непримиримый враг, бог моря Посейдон, поднял бурю, потопил его утлое суденышко, и Улисс оказался во владениях феакийцев. Оттуда его спасла дочь царя Алкиноя Навсикая.

Традиционно царством феакийцев считался остров Корфу, хотя здесь и не обнаружено ничего, относящегося к микенскому периоду в поддержку этой теории.

Где располагалось царство самого Улисса — по-прежнему загадка для ученых. По одной из версий, его путь домой пролегал через защищенную бухту, где он сошел с корабля феакийцев. Там же, в пещере, Улисс спрятал и сокровища, полученные от них, встретил своего свинопаса и верного раба Эвмея и задумал разогнать женихов Пенелопы, настойчиво домогавшихся ее руки во время его долгого отсутствия.

Прикинувшись нищим, Улисс вернулся в свои родные края только спустя 20 лет. Вместе с сыном Телемахом он победил поклонников Пенелопы, доставивших ей немало беспокойства. И только потом открылся, кто же он на самом деле. В ту первую ночь для вновь встретившихся супругов Афина удерживала наступление рассвета, пока «полный любви Одиссей спал в объятиях Пенелопы».

Хотя Гомер и называет эти земли «царством Одиссея», на скалистом острове осталось совсем немного руин. Микенские находки редки, и лишь четыре места с достаточной степенью достоверности указывают на владения Улисса. Вероятнее всего, дворец Одиссея располагался на юго-западном побережье.

Итак, плавание «Арго» повторило путь «великого странника» Улисса от мыса Малея до Итаки. География всей гомеровской «Одиссеи» базировалась на представлениях древних греков о том, что западные оконечности их земель совпадают с границами всего мира. За ними уже находится Океан, река, омывающая обитаемую землю, на берегах которой живут чудовища и полубоги.

Как же так могло произойти, что Бухта Лестригонов, Пещера Циклопа, Сцилла и Харибда, да и многие другие упоминаемые в поэме объекты, были отнесены древнегреческими писателями к берегам Сицилии и Италии? Ответ на этот вопрос лежит в морских захватнических походах древних греков.

Весь VIII век до нашей эры отмечен бурной колонизацией земель на западе. На открываемых дальних берегах древние греки помещали героев своих мифов и легенд. В русле этих традиций лежит и морской поход Улисса, величайшего мореплавателя не только своего времени, но и последующих столетий. Тут надо иметь в виду одно немаловажное обстоятельство: когда велась Троянская война, морские походы оценивались несколько по-иному, чем сейчас. Корабль в эпоху поздней бронзы, возвращаясь из Трои под командованием осторожного капитана, разумеется, пытался бы держаться берегов, а не устремляться за горизонт.

Следуя этим, вполне логичным маршрутом, экипаж нашего корабля пережил немало опасностей, но и по-настоящему незабываемых минут. В трудных ситуациях помогал юмор, Но, главное, двигаясь от пункта к пункту, мы проникались истинным знанием о походе Одиссея. Приходило осознание, что в фольклоре жителей этих мест, а также в самих этих необычайных ландшафтах Гомер черпал свое вдохновение. Наше плавание доказало, что многие события, описанные в поэме, происходили у греческих берегов. Мы даже возьмем на себя смелость утверждать, что плавание «Арго» возвратило «Одиссея» домой, в Грецию.

Тим Северин

Восьмое путешествие Синдбада

перевод с английского Ю.Супруненко

Шквал налетел в сумерках — неожиданный и яростный, как удар ветвей пальмы, которую раскачал мощный ветер.

Под таким порывом корабль резко наклонился в подветренную сторону. Море словно взорвалось, и вода, проникнув через желоба, окатила палубу. Все на корабле могло падать, попадало, и снизу донесся сильный грохот. Те, кто спал на стороне, испытавшей крен, полетели со своих банок. Другие на палубе цеплялись руками за веревки, чтобы удержаться при столь опасном наклоне.

С черного неба, будто шрапнель, сыпались на нас острые стрелы молний. Я всматривался вперед, и при каждом ударе молнии видел искривленные гримасой лица членов экипажа, застывшие в напряжении руки, пальцы, вцепившиеся мертвой хваткой в веревки, ноги, охватившие для упора планширь.

Люди в тюрбанах, выбравшись из своих кают, как черти, с криками прыгали по палубе, обгоняя друг друга. Но то была не паника, а всплеск сумасшедшей радости. В это, едва ли не ликующее, состояние их приводило ощущение опасности на море. Опытные руки с трудом повернули румпель[24] и нос корабля стал медленно выпрямляться в сторону ветра. Другие руки ослабили паруса на основной и кормовой мачтах. Среди раскатов волн, под свист ветра судно снова устремилось вперед, как хорошо тренированный акробат, увернувшийся от, казалось бы, неизбежного падения.

Часом позже корабль без всяких осложнений преодолел полосу шквалов и лег на свой прежний спокойный курс, который указывало ему звездное ночное небо. Над моей головой раздулись три характерных треугольных паруса, каждый со своим малиновым крестом: два из них составляли скрещенные боевые мечи, а один — изогнутые кинжалы.

Посредине корабля висел фонарь. Там и собрались те, кто не нес вахту, чтобы перевести дух после шквала. Они больше были похожи на пиратскую команду. Несколько людей были в шортах, но большинство предпочитали лишь набедренные повязки, и почти половина была в тюрбанах. Цвет их кожи варьировался от черного до розового. Лишь несколько человек говорили на английском, для большинства же единственным языком был арабский. Все это очень напоминало сцену из «Тысячи и одной ночи», этой коллекции рассказов о приключениях и любовных историях, которые в течение столетий восхищали миллионы слушателей. Они же включали и морские путешествия Синдбада. Вот в этом-то и было все дело: мы плыли как раз на корабле Синдбада.

Наше морское путешествие было задумано за три года до этого, во время плавания, посвященного св. Брендану.

Нам известно, что арабские мореплаватели исследовали морские просторы и уходили далеко от своих родных мест примерно в те же века, что и современники св. Брендана; Экзотические страны и народы, встреченные Синдбадом, являли удивительное сходство с реально существовавшими землями, описанными древними арабскими географами.

Чем глубже проникался я легендой о Синдбаде, тем больше начинал верить, что он был не просто героем сказок. Более того, мне казалось, это был собирательный образ арабских морских капитанов и купцов, путешествовавших к границам известного мира в «золотом веке» арабского мореплавания в VIII–XI столетиях.

И вот, как и в случае со св. Бренданом, я решил повторить плавание Синдбада. А для этого надо было построить копию арабского купеческого судна того времени и проплыть на нем по маршруту, который стал высочайшим достижением арабских мореплавателей. Это был 10 000-километровый путь по морю до легендарных китайских портов.

Я надеялся, что этот опыт, шаг в прошлое на тысячу лет назад, поможет нам понять, как же древние арабы строили свои корабли и плавали на них, как они ориентировались в море и как возникли сказания о приключениях Синдбада.

Это было даже более грандиозной, если не сказать дерзкой, задачей, чем постройка лодки Брендана из дерева и кожи. Предстояло провести исследования, составить проект и соорудить арабское судно раннего средневековья. Нужно было подобрать команду и обучить ее управлению таким кораблем, взять необходимое снаряжение и достаточно продовольствия, ибо плаванье должно было продолжаться почти целый год.

Как же выглядел такой корабль? Арабские корабелы не использовали рисунков или планов. Все делалось исключительно на глаз и, вероятно, так они трудились испокон веков. Единственным попавшимся нам изображением древних арабских кораблей был крайне условный и лишь слегка стилизованный рисунок, и он не имел для нас никакого практического значения. Но вот на одной португальской морской карте Индийского океана, датируемой 1521 годом, я обнаружил более подробные рисунки подобного корабля. Они включали детали, которые я мог уточнить в древнеарабских текстах, подробности о размерах и мощности, скорости и особенностях конструкции кораблей.

Корабль сооружался без гвоздей, и был как бы сшит веревками, что было исключительно важным моментом. Если моя копия окажется идентичной, держать ее как единое целое будут веревки, а не гвозди. Еще раньше путешественники, включая Марко Поло, отмечали, что арабские суда сооружаются с помощью тонких канатов, получаемых из волокна кокосовой пальмы. Люди тогда верили, что нельзя применять гвозди, потому что на морском дне существовали огромные магниты, вытягивающие все железо из проходящих кораблей.

В поисках дальнейших сведений о примечательных арабских судах я посетил султанат Оман. Расположенный у входа в Персидский залив, Оман имеет богатые морские традиции. «Корабли Омана» часто упоминаются в древних рукописях.

На побережьях и в портах Омана я встретил нужные мне виды традиционных арабских кораблей и ознакомился с судостроительной техникой. Но важнее этого были те теплые чувства и доброжелательное отношение к моему проекту, которое проявили сами оманцы. Министр национального наследия и культуры Саид Файзель ибн Али Ал-Сейд любезно пригласил меня в столицу страны Маскат. На приеме у него я показал фильм о путешествии по следам святого Брендана и в общих чертах рассказал о проекте, связанном с Синдбадом.

Две недели спустя Саид Файзель сообщил мне, что одобряет этот проект, а министерство национального наследия и культуры готово выступить его спонсором.

Не зная, в чем именно будет заключаться такое «спонсорство», вскоре я снова попал в кабинеты чиновников этого министерства. Господин министр в самых вежливых и по-восточному цветистых выражениях сообщил мне: Оман возьмет на себя все расходы по проекту (стоимость корабля, содержание команды и остальные затраты) и оплатит их из личной казны султана. Я был приятно ошеломлен. Казалось, что в Омане оживают сказки «Тысячи и одной ночи».

Одна из просьб Саида Файзеля заключалась в том, чтобы наше путешествие началось 23 ноября 1980 года, во время празднования десятой годовщины правления султана Кабуса. У меня оставалось менее 15 месяцев, чтобы спроектировать корабль, достать материалы и построить судно, подобрать команду, приобрести продовольствие и снаряжение, проложить маршрут и получить транзитные визы всех стран, лежащих на нашем пути, включая и Китай.

Прежде всего я выбрал оптимальное место для строительных работ: прибрежный город Сур на самом острие восточной оконечности Омана. Здесь в течение столетий арабские корабелы изготавливали купеческие суда, которые затем плавали от Занзибара на юге до Индии и Шри-Ланки на востоке в поисках древесины, специй и слоновой кости.

Колин Мюди, английский кораблестроитель, обеспечивший нас в свое время столь необходимыми чертежами для лодки Брендана, теперь поработал на благо новой экспедиции. В его распоряжении были предоставленные мной материалы, не говоря уже о его собственных знаниях о древнем судостроении.

Найти стройматериалы для корабля было поистине непосильной задачей. При отсутствии собственной хорошей древесины для судов, арабы в прошлом импортировали тик с Малабарского побережья Индии. Однако в 1979 году индийское правительство запретило экспорт тикового сырья, заменив его на очень схожую древесину под названием айни.

Семь раз я побывал в лесах западной Индии, отыскал, пометил и организовал рубку подходящих деревьев. Более 140 тонн бревен были доставлены из джунглей на слонах и отправлены по морю в Сур.

На поиски тех, кто знал, как строить корабль с помощью веревки из волокон кокосовой пальмы, времени было тоже в обрез. Еще совсем недавно в Омане встречались подобные небольшие суда, но технология их строительства была почти утрачена. Кроме этого, мне нужны были люди, которые могли бы сшивать вместе несколько досок семисантиметровой толщины.

Такие люди, как мне стало известно, жили на острове Агатти в отдаленном Лаккадивском архипелаге примерно в 400 километрах от юго-западного побережья Индии. Примечательно, что арабы тоже плавали на Лаккадивские острова за кокосовыми веревками. Итак, на Агатти я нанял с десяток специалистов по веревочному ремеслу и закупил 600 километров кокосового каната для нашей копии средневекового корабля.

Это был необычный канат. Он делался из скорлупы кокосовых орехов, подвергшихся гниению сначала в пресной, а потом в морской воде; затем орехи раскалывались киянкой (железный молоток мог размягчить волокно), и плетение производилось вручную. Машинное скручивание не подходило, поскольку при этом веревки получались не достаточно прочными.

К Новому, 1980, году команда кораблестроителей собралась в Суре. Кроме специалистов по веревочному ремеслу, там была и дюжина оманских корабелов, а также группа индийских плотников с Малабарского побережья.

Оманцы работали топорами, острыми, как бритва, вытесывая «ребра» для корабля. Индийцы предпочитали стамески из мягкого железа, которыми они могли вырезать замысловато изогнутые доски для каркаса, а также делать сложные сцепки в огромных брусах. Они изготовили 20-метровую грот-мачту из единого ствола, и она выглядела так, словно была выточена на гигантском станке.

По мере того как над огромным, 17-метровым килем поднимался корпус, на берегу в Суре все громче раздавались стуки киянок по стамескам и удары топоров. Нельзя было терять ни минуты — предполагаемый срок готовности корабля оставался неизменным — 23 ноября.

Люди трудились с колоссальным напряжением при температуре под 50 градусов. К июлю мы вышли на решающую стадию строительства, вручную просверлив около 20 тыс. отверстий, через которые должны были пройти кокосовые веревки, связующие в единое целое все судно. Изнутри корабля дыры были заделаны скорлупой кокосовых орехов, а снаружи — смесью извести с сырым каучуком.

Наконец, внутри корпус корабля был обработан швабрами, смоченными в растительном масле, чтобы предохранить от гниения кокосовое волокно и древесину. Рабочие, занимавшиеся этим, сказали мне, что если регулярно пропитывать маслом корабль, то срок его службы может продлиться до 100 лет. А судно, построенное, скажем, на гвоздях, через каждые десять лет должно проходить капитальный ремонт с заменой каждого гвоздя.

Для лучшей сохранности в морской воде корпус ниже ватерлинии обрабатывался известью против корабельного червя, а также пропитывался рыбьим жиром.

И вот, наконец, после обильного застолья корабль был спущен на воду. Племена из внутренних районов Омана, рыбаки из прибрежных деревень, старые морские капитаны из Сура — все одетые по-праздничному, собрались на праздник, чтобы отметить рождение нового судна. Султан подсказал, как его назвать — в честь оманского города, который был известен во всем арабском мире — до самого Китая, в котором, как считалось, родился Синдбад. Итак, наш корабль получил имя «Сохар».

«Наконец-то он живой», — подумалось мне. Было слышно, как урчащий прилив обволакивает и ласкает судно. Оманский флаг развевался на корме, но маты еще не были установлены. Главное же сделать успели.

С невероятным усердием плотники выполнили то, что многим казалось невозможным. Корабль был построен за 165 дней, тогда как скептики говорили, что на это потребуется три года.

Последние недели были посвящены подбору и составлению команды.

Одним из первых добровольцев оказался молодой капрал из морского дивизиона королевской оманской полиции по имени Хамиз. Взойдя на борт «Сохара» в бухте Маската, куда мы прибыли, Хамиз прежде всего представился мне. Униформа сидела на нем безупречно, и он буквально подпрыгнул, отдавая честь.

— Хамиз, сэр! — рявкнул он по-военному, а затем, ухмыльнувшись, добавил: — Я хотел бы пойти в Китай.

Трудно было устоять перед таким энтузиазмом, и Хамиз был тут же записан в команду. За ним последовало еще семеро оманцев, в большинстве своем люди вполне штатские, жители отдаленных рыбацких провинций. Только один из них оказался офицером королевского военно-морского флота Омана, и звали его тоже Хамиз. Чтобы тезки не откликались одновременно, мы дали им клички «Хамиз-полис» (полиция) «Хамиз-нейви» (моряк).

Остальные десять членов экипажа были с Запада. Среди них было три морских биолога, которым предстояло брать образцы водорослей и исследовать их на загрязнение, два опытных водолаза, радист, кинооператор, фотограф Брюс Фостер и мой старый друг еще по предыдущему плаванию, Трондур Патерсон, художник с Фарерских островов. И наконец, на наше горе, Шенбай.

Он появился на корабле в последний момент. Мне недоставало повара, и он заявил, что может стряпать. Шенбай был из Белуджистана, неопределенного возраста, грубой наружности и казался каким-то пережитком прошлого. Через местного переводчика я сделал ему предложение — приготовить ланч для экипажа «Сохара», и в случае, если пройдет это испытание, будет взят на борт.

Карри с овощами (мясное блюдо с пряностями и рисом) оказалось вполне съедобным, и Шенбай был принят. Как потом выяснилось, мы были обречены употреблять эту же самую, набившую потом оскомину, пищу в течение почти целого месяца.

23 ноября, в день отплытия, большая толпа собралась на военно-морской базе в Маскате. На церемонии присутствовал Саид Файзель, а эскорт канонерок, сопровождал «Сохар», пока он отходил от берега.

Мы отпустили буксирный канат, и я повернулся к Трондуру, стоящему за массивным трехметровым румпелем.

— Курс на юго-восток, пока не покажется земля. Поднять паруса!

Оманцы подбежали к основному парусу, взялись за него и затянули песню: «Раз, два, взяли, Аллах нам в помощь!» Огромный парус, достигнув главной перекладины со светлой хлопковой веревкой, распрямился, и мы понеслись прочь от берега.

Обычно в дальних морских плаваниях первые несколько дней — наиболее тяжелые. Это то время, когда непроверенные веревки рвутся, слабо затянутые узлы развязываются или запутываются вконец, снаряжение ломается, и целые часы теряются на поиски предметов, которые в последнюю минуту при отплытии были куда-то в спешке заброшены.

Так было и с «Сохаром». Но по мере того как мы входили в полосу северо-восточных муссонов, дующих из Индии, и плыли на юг по Аравийскому морю со скоростью четыре узла, постепенно восстанавливался порядок, и жизнь на борту обретала свой определенный ритм.

Наш день начинался на рассвете с молитв оманцев, затем следовал завтрак из хлеба или блинов — того, что даже Шенбай не мог испортить. Но он был так невероятно ленив и медлителен, что опоздавшие начинали путать завтрак с ланчем. Вся команда была разделена на три смены, так что каждый человек четыре часа проводил на вахте, а восемь был свободен, за исключением экстренных случаев и особых заданий. Одним из таких заданий было натягивание парусов, схожее с перекидыванием парусов в современных парусных судах, но намного более трудоемкое. На нашем корабле мы имели дело с треугольными парусами, а поперечный брус одного из них весил больше, чем небольшой автомобиль.

В 500 километрах от Маската я начал экспериментировать с приборами, с помощью которых древние арабы определяли свое местоположение. Для вычисления широты они использовали чаще звезды, чем солнце, и моя оманская команда также чаще всего определяла направление по звездам, чем по точкам компаса. Главный навигационный инструмент был исключительно прост. Он назывался камал и представлял собой незамысловатый деревянный прямоугольник, через который проходила нить с узелками. Камал позволял капитану определять угол Полярной звезды над горизонтом, и по нему уже вычислять широту. Попрактиковавшись с самодельным камалом, я мог рассчитывать широту «Сохара» с ошибкой километров в 50 от его истинного положения, выясненного посредством секстана.

Древние арабы не знали, как определять долготу, но они едва ли и нуждались в этом. Побережья на пути до Китая следуют примерно в меридиональном направлении, и арабские мореплаватели были хорошо знакомы с их очертаниями.

Во время длительного похода на юг по восточному берегу Аравийского моря я был доволен «Сохаром». Управление давалось нам легко, и корабль не боролся с морем, а летел по волнам.

Нас донимало ужасное зловоние, исходившее из трюма. Это был сероводород, возможно, бактериального происхождения, главное содержимое наших вонючих школьных «бомбочек». От него першило в горле и болела голова. А для радиоприемника это было вообще губительно: он почернел и посылал в эфир все более слабые сигналы.

Эти запахи выгоняли нас на палубу, и большую часть времени мы проводили на открытом воздухе, хотя уже шли проливные тропические дожди.

Как и на арабских кораблях древности, уборные на «Сохаре» представляли собой два «балкончика», нависающие над кормой, как театральные ложи. В жаркие ночи мы часто принимали на этих балконах душ, доставая воду из фосфоресцирующего моря с помощью ведра и веревки. Это было просто сказочно — стоять в темноте в то время как морская вода стекает по телу призрачными струями, оставляя на коже люминесцирующий планктон, похожий на светлячков.

Мы хорошо проводили время в Аравийском море, проходя больше 100 километров в день. Правда, я боялся, что европейцы станут скучать. Все они были молодыми людьми, большинство из них новичками в море, каюты переполнены, жизнь однообразна, а еда Шенбая казалась ужасной.

Но не так было с оманцами. Они легко приспособились к жизненному ритму на корабле: болтали, пели свои песни, просыпаясь, наживляли рыбацкие лески, а когда уставали, дремали. Они могли спать, где угодно, растягивались на палубе, разматывали свои тюрбаны и укрывали ими лица от жары. А когда была работа, брались за нее с азартом.

Привычка оманцев напевать себе во время тяжелой работы вскоре была перенята и европейцами — членами экипажа. Они хлопали в ладоши, пристукивали в такт ногами и ритмично выкрикивали, чтобы как-то помочь себе. Для меня это был хороший признак: экипаж становился единым целым.

В середине декабря мы впервые высадились на берег — на крошечном острове Четлат в Лаккадивском архипелаге. Ограниченный сияющими пляжами и аквамариновым морем, Четлат казался просто раем. Индия осуществляет строгий контроль за островом, регулирует выращивание здесь кокосовых орехов, монополизирует импорт, препятствует зарубежным контактам, и для всего этого населила остров недееспособной бюрократией. Когда я пришел в полицейский участок острова, чтобы показать письмо из министерства иностранных дел Индии, разрешающее «Сохару» посетить Лаккадивы, я заметил на одной из дверей табличку «Отдел преступлений».

Известно, что во все времена Лаккадивские острова славились полным отсутствием, как бы мы сейчас сказали, криминогенных ситуаций.

— Что же случилось? — спросил я у капитана полицейского участка.

— Все вполне логично, — ответил он не без гордости. — Острова становятся частью современного мира, и поэтому здесь не избежать преступлений.

В Бейпуре, близ Каликута, на материковой части Индии, по общему требованию нас покинул Шенбай. Во время недельного плавания от Четлата он по существу уже ничего не делал, ожидая, что кто-то выполнит его обязанности, и воруя продукты, когда никто не видит. Его заменил Ибрахим, правительственный чиновник, который был уже сыт по горло служебной рутиной. И он показал себя как первоклассный повар.

Бейпур оказался не просто хорошим местом для стоянки «Сохара». Здесь семеро из моих оманцев нашли себе жен. Это явилось для меня сущим откровением. Я и до этого знал, что в течение столетий арабские мореплаватели прибывали в Бейпур в близлежащий Каликут и брали в жены местных женщин. И очень часто у мужчин было по две семьи — одна дома, в Аравии, другая — здесь, в Каликуте. А местная мусульманская община была вполне довольна, когда их девушки выходили замуж за арабских моряков. Но я не знал одного обстоятельства: капитан арабского судна должен давать разрешение на женитьбу моряка, а также делать личный взнос в свадебные расходы.

Однажды утром, отведя меня в сторону, Мусалам, один из моих лучших моряков, ошарашил меня. В Каликуте он встретил девушку, которую хотел бы взять в жены. Не мог бы я дать ему взаймы денег на подарок ее семье?

— Сколько тебе нужно? — нервно спросил я.

— Как вам будет угодно, — ответил он вежливо.

Что же ты будешь делать, когда «Сохар» снова отправится в плавание?

— О, с этим все в порядке, — ответил Мусалам. — Я ей буду регулярно высылать деньги, и попытаюсь устроить все так, чтобы позже она переехала в Оман.

— А как же быть с твоей женой и дочерью дома?

— Они будут в восторге! — заявил Мусалам. — Новенькая станет помогать по дому, и тогда первая жена больше времени будет проводить с детьми.

В конце концов я выделил Мусаламу 1000 рупий — примерно 130 долларов — из нашей корабельной казны на свадебный подарок для его новых родственников, хотя и считал это опасным прецедентом.

Предчувствия меня не обманули. Меньше чем за неделю каждый оманец, кроме одного, Хамиза-нейви, получил взаймы по 1000 рупий и женился. Мы покидали Бейпур на свежевычищенном судне и со сшитыми вручную парусами. А также с семью молодоженами.

Индийские моряки в Бейпуре превратили тонны полотна в новые паруса для «Сохара», гораздо большие, чем старые, истрепанные и порванные ветром за 2500-километровое плавание от Омана. Тридцать человек пришлось нанять для этой трудоемкой операции, и все было завершено за пять дней. В Европе или Северной Америке на такую работу ушло бы несколько месяцев.

Рождество мы встретили в Каликуте, а уже 21 января приблизились к гостеприимному берегу Шри-Ланки, или Серендибу, как древние арабы называли великий остров.

Дальняя дымка окутывала Адамов пик высотой 2453 метра, знакомый арабским морякам в далеком прошлом. А уже в сумерках цепочка факелов в руках паломников обозначила тропу на вершину. Мусульманская легенда утверждает, что после изгнания из Эдема свой первый шаг на грешной земле Адам сделал именно здесь. Ныне приводится и доказательство этому — на склоне горы в камне имеется отпечаток якобы человеческой стопы.

Серендиб может вполне считаться землей, описанной в седьмом путешествии Синдбада, когда он попал в кораблекрушение, был захвачен пиратами и продан в рабство торговцу слоновой костью. Хозяин заставлял Синдбада каждый день ходить в лес и убивать слона ради его бивней. Со временем слоны показали нашему герою свое тайное кладбище, и он смог получать кость, не убивая животных.

В рассказах Синдбада фигурируют как дикие, так и ручные слоны. Согласно сказкам «Тысячи и одной ночи», Синдбад дважды посещал Серендиб и сообщал, что короля там сопровождала величественная процессия, а сам он восседал на огромном слоне. До сих пор, как смогли увидеть члены команды «Сохара», на Шри-Ланке сохраняется ежегодная традиция проведения пышных парадов, когда циркачи и танцоры с факелами проходят по улицам. Шествие слонов, затянутых в парчу, становится кульминацией всего представления. А одного из мальчиков одевают в сказочную одежду Синдбада.

По арабским сказаниям, Шри-Ланка известна также своей долиной алмазов и драгоценных камней. Во время второго путешествия Синдбаду удалось избежать целого клубка змей, охранявших эту долину, и набить карманы драгоценностями.

Хотя никаких алмазов на Шри-Ланке ныне не добывается, ее драгоценные и полудрагоценные камни знают во всем мире — рубины, топазы, «кошачий глаз», сапфиры. Как и во времена Синдбада, драгоценные камни обнаружены на дне долин и добываются из ям, вырытых в речных отложениях. В них то и дело заползают змеи в поисках сырости. Важно то, что торговля драгоценными камнями по-прежнему находится в руках мусульман, среди гробниц которых встречаются и могилы арабских моряков, принесших эту религию на Шри-Ланку в VII столетии.

На Шри-Ланке Ричард Гринхил заменил Брюса Фостера, нашего постоянного фотографа, а Тим Ридман, мой приятель из Маската — Трондура, которому нужно было возвращаться домой. Здесь же к нам присоединился врач Ник Холлис из Лондона. Через несколько дней новоприбывшие приступили к своим обязанностям и мы отчалили, чтобы попасть в юго-западный муссон, который должен был бы доставить нас до восточного побережья Суматры.

Но муссон был на исходе, и это грозило всяческими неприятностями. Через три недели мы все еще были в 1000 километрах от Суматры и я начинал уже беспокоиться о запасах пресной воды. Пресная вода шла у нас лишь на питье и приготовление пищи. Теперь же осталась лишь половина ее запасов, и я попросил, чтобы каждый расходовал как можно меньше воды. И что же я увидел? Одним требовалось шесть кружек воды в день, другие обходились лишь половиной этого количества. Проще всего было уменьшить потребление воды, держась в тени, но это было легко сказать, а не сделать: солнце стояло высоко над головой — «Сохар» находился на 2-м градусе северной широты — и большие прямостоящие паруса давали не много тени.

В первую неделю марта нам повезло — прошел ливень, и, расстелив брезент, удалось собрать пресную воду и слить ее в баки.

Для всех нас 18 марта запомнится как «день акул». Около полуночи стая рыб, похожих на больших макрелей, появилась под неподвижно стоящим кораблем. Рыболовный шнур полетел за борт, и очень скоро шесть увесистых блестящих рыбин плюхнулись в корзину на палубе. Как только седьмая попалась на крючок, метровая акула вынырнула из глубины, проглотила рыбу и, стремительно развернувшись, перекусила леску.

Тут же появилась дюжина ее соплеменниц и стала нападать на стаю макрелей. Хамиз-полис быстро отрезал полоску от одной из рыбин в корзине, насадил ее на крючок и бросил за борт. В следующие несколько минут все охватило какое-то безумие.

На крючок попадались акула за акулой, их вытаскивали и уже на палубе на них набрасывались оманцы с дубинками, клюшками, пиками. Акулы корчились в агонии. Оманцы бросались взад-вперед с возбужденными криками, избивали акул и отрезали у них куски мяса вместе с крючками, которые тут же бросали снова за борт вместе со снастью.

К этому времени палуба стала по-настоящему опасным местом с десятком разъяренных акул, готовых перекусить все, до чего они могли дотянуться. Просто удивительно, как никто не потерял палец на ноге или руке, ступню или целую кисть.

— Бас, бас! — Хватит, хватит! — закричал я.

У нас уже было больше акульего мяса, чем мы смогли бы съесть. Постепенно возбуждение улеглось. Клюшки были отставлены в сторону, леска смотана, акульи туши стащены в кучу у кухни, а палуба отчищена от крови. Окончательный итог: 17 акул за 20 минут. Это составляло четверть тонны мяса, которое мы посолили и высушили на солнце.

Пять дней спустя после эпизода с акулами мы едва не потеряли нашего фотографа, Ричарда Гринхилла. День и ночь Ричард слонялся по кораблю в поисках видов для съемки, напрочь забывая об опасности в море. На палубе он обязательно спотыкался о крышку люка. Когда он сидел, раскачивающийся конец веревки сбивал с его головы соломенную шляпу. Если он ставил на пол кружку с чаем, она обязательно соскальзывала в желоб для слива воды. Даже при полном штиле он вел себя так, будто корабль раскачивался на высокой волне.

Все, что случилось, было вполне в его стиле. Однажды в безветренный день он решил сфотографировать «Сохар» с некоторого расстояния при помощи самодельного приспособления — бамбукового шеста с установленной наверху кинокамерой. Когда он отплыл на добрую сотню метров, задул бриз.

— Ветер! Ветер! — закричали ему все на борту.

Когда наконец Ричард понял, что произошло, он стал отчаянно пробиваться в нашем направлении, зажав шест с кинокамерой. Я приказал спустить паруса, чтобы замедлить ход корабля, но даже после этого Ричард едва успел ухватиться за конец веревки, которая всегда болталась у него в кильватере.

Его втащили на борт, и он был похож на задыхающуюся камбалу. Все как один, заявили, что он никогда больше не покинет корабль без разрешения, по крайней мере, в открытом море.

5 апреля, через два месяца после того как мы покинули Шри-Ланку, штиль наконец ослабил свою мертвую хватку. Первые же порывы юго-западного муссона натянули паруса «Сохара», и мы начали ощутимо продвигаться к Суматре. На следующий день, рано утром, нас постигла серьезная неудача. Поднявшийся ветер резко изменил направление и прижал 25-метровую балку к основной мачте. Эта перекладина тут же треснула. Огромный парус повис, как перебитое крыло. «Сохар» был выведен из строя. Мы осторожно спустили сломанную балку. При свете серого, гнетущего рассвета начали устранять поломку. Отрезав зазубренный конец большей части, получили исправленную оснастку. Запасной парус был прикреплен к укороченной балке и поднят наверх. Скорость «Сохара» при этом уменьшилась на треть.

15 апреля мы достигли северных подходов Малаккского пролива, великого транспортного коридора в океане между Средним Востоком и собственно Востоком, особенно для нефтеналивных танкеров, обслуживающих Японию. Девять или десять судов выстроились в линию у пролива. Потом сильный ветер и хлынувший дождь размыли их очертания. Я почувствовал себя, как пешеход, ступивший на скоростное шоссе с закрытыми глазами во время бури. Но в конце концов «Сохар» благополучно миновал пролив.

Через три дня мы сделали остановку в порту Сабанг, на острове у северной оконечности Суматры. Мы пробыли в море 55 дней, и Сабанг казался нам таким же прекрасным, как и нашим предшественникам в далеком прошлом.

Суматра, великий сосед Себанга, была издавна известна как Страна Золота. По слухам, ее правитель был столь богат, что каждое утро бросал по золотому слитку в дворцовый бассейн в доказательство своего могущества. Несмотря на красоту Страны Золота, древние арабы боялись ее и считали населяющих ее жителей свирепыми людоедами. Несмотря на свой острый ум, Синдбад сам стал их жертвой.

Это случилось во время его четвертого путешествия, когда он вместе с командой потерпел кораблекрушение у острова. Туземцы привели несчастных к своему королю и предложили им еду. Увидев, как его товарищи после трапезы впали в какое-то оцепенение, Синдбад заподозрил что-то неладное и отказался от пищи.

Дни шли за днями. Синдбад по-прежнему отказывался от угощения, в то время как его команда пировала и люди становились более тучными, а его спутников просто-напросто откармливали. Вскоре Синдбад догадался, что туземцы питаются человеческой плотью. В ужасе он бежал из каннибальской деревни. Проходя по полю, он заметил своих людей, стоящих на четвереньках и щиплющих траву под присмотром пастуха.

Возможно, источником всех этих странных небылиц, так же, как и рассказов о людоедских племенах, послужил гашиш, используемый в северной Суматре как приправа к пище.

Другой случай в пятом путешествии Синдбада также дает основания полагать, что это случилось на Суматре. Синдбад был схвачен в лесу сутулым, человекоподобным существом с грубой черной кожей. Оно питалось лишь фруктами и не могло разговаривать. И имя ему было — Старик Моря; вероятнее всего, это был «большой лесной человек Суматры — орангутан».

Здешние леса с великолепными высокими деревьями дали нам возможность найти подходящий ствол взамен сломанной поперечной балки. А бухта, где остановился «Сохар», оказалась просто кладом для морских биологов, где они собрали много образцов. В первой половине мая мы двинулись дальше по Малаккскому проливу, в Сингапур.

Слухи о нашем путешествии опережали нас, вот почему нас встретил старший лоцман бухты Сингапура. Он поднялся на борт в накрахмаленной форме с картой и переговорным устройством.

— Я ваш лоцман, — заявил он важно, а потом осмотрел наш трехметровый румпель. — Но я совершенно не представляю, как мне управлять вашим судном. — И тут же сообразил: — Лучше, я буду указывать вам направление, а вы уж сами поведете корабль.

Когда «Сохар» торжественно входил в Сингапур, у штурвала находился Мусалам. Дюжина океанских гигантов стояла в стороне и пропускала наше судно.

Толпа приветствовала нас в порту китайскими и малайскими песнями и танцами, затем последовали бесчисленные пожелания чувствовать себя в этом городе как дома.

Это была хорошая мысль, но мы не могли оставаться здесь долго. Я планировал, что следующий этап плавания «Сохара» будет и завершающим — переход от Сингапура через Южно-Китайское море до цели путешествия, порта Гуанчжоу, или Кантона, в Китае. Я хотел извлечь выгоду из сезона ветров по всему этому пути, воспользоваться вначале северо-восточным, а затем и юго-западным муссонами и пересечь Южно-Китайское море перед наступлением тайфунов.

Теперь же, в связи с долгой задержкой юго-западного муссона, мы выбивались из намеченного графика. Хотя обычно сезон тайфунов начинается в июле, Южно-Китайское море известно своими майскими штормами. А шла уже первая неделя июня.

Итак, мы покинули Сингапур после короткого визита и легли на курс через древние моря, известные арабским мореплавателям как море Кундранг и море Канхай. Из семи морей на пути к Китаю, как писалось в старых книгах, эти были наиболее опасными. Здесь можно столкнуться с сильными штормовыми ветрами, которые нынешние оманские моряки называют «туфан». Я полагаю, это слово обозначает не что иное, как тайфун.

Первые четыре дня по выходе из Сингапура были обманчиво спокойными и я уже начал думать, что всю дорогу на пути к Гуанчжоу нам будет сопутствовать удача. Но, как только наступил пятый день, я понял, что мои ожидания напрасны.

Буквально перед рассветом налетел шквал, который я вначале принял за умеренный порыв ветра. И потому не встревожился. «Сохар» за предыдущие месяцы не раз сталкивался с непогодой. Но этот шквал оказался особенным. Очень быстро он превратился в настоящий шторм. Оснастка «Сохара» скрипела под сильным ветром, и опасный треск раздавался по всему кораблю. В какой-то момент я подумал, что он может перевернуться. Потом с громоподобным шумом рухнул основной парус.

Избавленный от непосильной ноши, корабль продолжал двигаться вперед. Мы спустили сломанный парус и быстро соорудили поперечную балку. Нам повезло, что мы успели это сделать, ибо с запада надвигалась стена грозных штормовых облаков, клубящихся, как дым огромного пожара. Это было местное явление, известное под названием «сводовый шквал». Как только он прошел, мы поспешили заняться парусом — каждый день увеличивал риск неожиданной встречи с тайфуном.

Весь тот день мы летели стрелой. Три раза шквал налетал на нас, и мы потеряли еще три паруса — один основной и два кливера, — которые были разорваны на куски. Корабль подвергался жестокому испытанию, но команда держалась стойко. В самую напряженную минуту одного из шквалов Хамиз-нейви упал на колени и стал молиться за судно и его экипаж.

В следующие пять дней мой вахтенный журнал запечатлел удручающие сведения: еще два шквала 16 июня, три — 17-го, четыре — 18-го, два — 19-го, один — 20-го.

Хотя они и дорого нам обходились, но все же эти шквалы приближали нас к цели. Наш путь был буквально вышит бедами. Часами мы сидели на палубе, сшивая порванные паруса, чтобы пробиться на север. Вот записи из бортового журнала: 140 километров за один день, 170 — за другой, и рекорд в 200 километров на следующий день.

В течение целой недели на борту «Сохара» не отыскалось бы даже относительно сухого места. В такой сырости была одна радость — полчища тараканов, делившие с нами кров с начала плавания, были тоже не в восторге от «мокрого» Южно-Китайского моря. После нескольких дней шквалов внизу скопилось много воды, а тараканы отнюдь не одобряли того обстоятельства, что их пища промокла. Когда «Сохар» шел галсом к порту, вода собралась по одному борту, а тараканы толпились по другому. Когда мы меняли галсы, вода перемещалась, и сердитые насекомые с неохотой покидали свое пристанище и переходили на правую сторону, на относительно сухое место.

25 июня, пройдя под «сводовым шквалом», мы вышли к проходу между Парасельскими островами и Банкой Маклсфильд в Тонкинском заливе. Это было всего в 500 километрах от устья Жемчужной реки, ведущей к нашей цели, порту Гуанчжоу. В этих водах промышляло до 15 тысяч пиратов, которые нападают на гражданские суда. 26 июня, пополудни, показалось, что и нам потребуются ружья и газовые гранаты из арсенала вооруженных сил султана.

После полудня небольшая моторная лодка оказалась в двух-трех километрах от нас, и в бинокль я заметил, что на борту ее находятся только мужчины. Мы были слишком далеко от берега, возле которого плавали рыболовецкие суда. Я вспомнил, как описывали типичных пиратов Южно-Китайского моря, — это были шайки хорошо вооруженных людей, которые брали на абордаж и грабили небольшие суда, иногда убивая и весь экипаж. У Сингапура пираты нападали даже на танкеры. Поскольку моторка продолжала приближаться к «Сохару», я приказал своей команде достать оружие.

Но, как оказалось, лодка была не с пиратами, а с их потенциальными жертвами — это были так называемые «морские вьетнамцы». Среди них было семь мужчин, четыре женщины и семеро детей. Они пытались добраться до Тайваня и испытывали недостаток в пресной воде, пище, одежде и других необходимых вещах. Когда за несколько километров они заметили необычный силуэт «Сохара», то решили попросить помощи, при этом приняв меры предосторожности и спрятав женщин и детей под палубу.

Мы сделали для них все, что смогли, снабдив их пресной водой, мешковиной и коробками с едой, а также одеждой и лекарствами. Наш доктор Ник Холлис осмотрел беженцев и нашел их состояние удовлетворительным, приняв во внимание, что они провели в открытом море уже больше недели и начинали страдать от солнца и непогоды.

Через два дня показался китайский берег, на котором у устья Жемчужной реки возвышался пик Дауаншан. Столетиями эта вершина служила арабам маяком на их пути к этому большому речному порту, известному ныне как Гуанчжоу, но раньше называемый арабами Ханфу. Арабы и другие чужестранцы прибывали сюда за фарфором и шелком в таком количестве, что китайцы вынуждены были для присмотра за ними назначать специальных таможенных чиновников.

Устье Жемчужной реки (Сицзян) было широким и необычайно пустынным. Когда мы прокладывали курс по широкому эстуарию, казалось, за нами следит своим мрачным единственным глазом радиолокационная установка на вершине Дауаншана, напоминающая шар для игры в гольф. На ночь мы бросили якорь в нескольких километрах от какого-то острова. Две джонки стали рядом, но рыбаки нас не заметили, и мы были окружены тишиной, полной призраков.

Во второй половине следующего дня произошла и встреча с властями. Когда мы продвигались вверх по реке, вниз по течению устремилась канонерка и стала подавать нам знаки сигнальным фонарем. Не будучи в состоянии расшифровать это послание, в знак своих доброжелательных намерений мы просто подняли китайский флаг и бросили якорь. Очевидно, удовлетворенные этим, люди на канонерке поспешно двинулись вверх по реке.

На следующее утро появилось огромное буксирное судно и по радио сквозь треск послышалась превосходная английская речь:

— Как вы себя чувствуете? Я — мистер Лиу из Министерства иностранных дел Китая и прибыл из Гуанчжоу, чтобы встретить вас.

Справившись с охватившим меня волнением, я ответил вежливо:

— Меня зовут Тим Северин, я и моя команда прибыли из Омана, чтобы приветствовать вас.

После этого нас взяли на буксир и доставили в Гуанчжоу на пышную встречу. Мы опередили первый тайфун этого сезона всего лишь на 48 часов.

Доброта наших китайских хозяев была незабываемой. В Гуанчжоу они кормили нас так, словно мы вообще ничего не ели за все время плавания. Нам потребовалось семь с половиной месяцев, чтобы одолеть почти десять тысяч километров, и время, проведенное в Гуанчжоу, показалось нескончаемым банкетом.

Прежде всего китайцы оценили судно, сделанное нашими руками, — известно, что они вообще высоко ставят ручную работу. А еще они были благодарны нам за возрождение древних исторических связей Китая с Арабским миром — тех связей, которые отразились в путешествиях Синдбада.

«Сохар» выполнил предназначенную ему миссию. Вскоре его отвезут в Маскат, и он будет установлен на выставке. Путешествие Синдбада стало возможным благодаря щедрости и великодушию султана Омана и оманского народа, а также упорству тех людей, кто строил «Сохар» и плыл на нем. Теперь наше плавание, как и семь путешествий Синдбада, станет еще одной морской историей. Не бесславной.

Мерл Сивери

Карающий Меч Ислама

перевод с английского Ю.Супруненко

То была настоящая мировая война — Восток шел против Запада. Два сверхмощных державных союза сошлись в смертельной схватке за земли на трех континентах и морях. То была Священная война, жестокая битва за веру. Армии Оттоманского султана, по прозвищу Меч Ислама, прошли от Турции, нанесли удар в самое сердце христианской Европы — по Белграду, Будапешту и оказались у ворот Вены. Христиане и мусульмане сталкивались в Индийском океане, Персидском заливе, Красном море, а Средиземноморье стало ареной нескончаемых сражений…

В это же время Колумб отправился на запад в поисках Индий, да Гама двинулся вокруг Африки, а Магеллан своим плаванием вокруг света связал Восток с Западом. В это время появился порох, и оттоманские пушки превратились в страшное разрушительное оружие, перед которым укрепленные замки становились живописными, но жалкими декорациями, а простой крестьянин с мушкетом мог сразить рыцаря, горделиво восседающего на породистой лошади.

Владыки мира, как звезды первой величины, сияли на небосклоне XVI столетия. Карл V, из испанской династии Габсбургов, император Священной Римской империи, предводитель крестоносцев и давний борец с исламом. Его извечный соперник Франциск I, «самый христианский король» Франции, который со временем продал душу дьяволу и туркам за обладание Миланом. Мартин Лютер, саксонский реформатор, непреднамеренно разбивший единство церкви, которую был призван защищать Карл. Английский король Генрих VIII, попеременно то союзник, то враг всех вышеперечисленных, защитник веры и папы, но порвавший затем с Римом, чтобы иметь право на развод с тетушкой Карла. Иван Грозный, заложивший основы государства Московия…

В центре этой мировой арены был один человек, стоявший выше всех остальных: Сулейман, предводитель верующих, тень Бога на земле, защитник священных городов Мекки, Медины и Иерусалима, господин всех господ мира, Востока и Запада… Почитаемый людьми как Кануни, создатель законов, вызывающий боязнь и восхищение Запада, Великий Сулейман привел Оттоманскую империю к наивысшему расцвету, управляя ею из города, «самым наилучшим образом подходящего для мирового господства» — Стамбула, прославленного Константинополя, основанного Константином Великим за двенадцать столетий до того на пересечении путей Европы и Азии.

«Я не знаю государства, которое было бы более счастливым, чем это, — писал венецианский посол в 1525 году, — оно обладает всеми небесными дарами, регулирует войны и мир; богато золотом, людьми, кораблями и отличается послушанием своих подданных; ни одно государство не может с ним сравниться. Пусть Бог хранит его как можно дольше».

Удивительно долго правил Сулейман — 46 из 72 лет своей жизни, полной триумфов и отягощенной трагедиями. Долг обязал его казнить своего самого близкого друга. Во время величайшего поражения уже в конце своего правления он все же сумел повести себя по-рыцарски, Околдованный, как говорили некоторые, женщиной-рабыней, он приказал казнить своего любимого сына и престолонаследника. Его задушили в присутствии отца тетивой от лука.

Месяцами путешествовал я во все концы империи, которой правил Сулейман и где сражались его армии — от Дуная и Украины до Нила, от ворот Атлантики до берегов Индии.

Часто я ощущал его присутствие. Хранители дворца в Топкане, ставшего музеем с 1924 года, позволили мне прикоснуться к шелковым кафтанам, которые носил Сулейман, и подержать в руках книгу стихов, написанных его собственной рукой. Ученые из библиотеки Сулеймана прочитали мне манускрипты, содержащие хронику его походов.

Профессор Абдулла Куран со всей страстью рассказал мне о шедеврах придворного архитектора Синана. За полвека он построил больше мечетей, бань, мостов, больниц, школ, караван-сараев, крытых рынков и акведуков, чем какой-либо другой архитектор в истории. Царственное величие Стамбула, — это великолепная многокупольная мечеть Сулеймание, воплощение мечты Сулеймана. В ней и вокруг — место живым. В саду позади нее, в мавзолее, покоится султан.

Когда я пролетел над Ормузским проливом на вертолете оманских военно-воздушных сил, карабкался по крепостным валам Дью в индийском штате Гуджарат, исследовал йеменский сонный порт Моха, который приобщил весь мир к кофе, и был арестован за то, что фотографировал в Алжире гавань XVI века, ко мне пришло понимание того, каков был мир Сулеймана. Террор, шантаж, контрабандное оружие, продаваемое врагам, обманутые союзники, постоянный страх окружения, мученичество — все это были его неотъемлемые черты.

У Сулеймана был даже свой «иранский кризис» — его собственный сын. Он сражался за то, чтобы держать морские проходы в Персидском заливе открытыми. В те времена они использовались для провоза азиатских пряностей, шелка и драгоценных камней. Теперь везут нефть.

Мы проследили генеалогию предков Сулеймана до десятого века, уходящих корнями в самое сердце Евразии. Языческие смерчи, исходящие с далеких степных просторов Туркестана, бурей пронеслись по Ирану и Ираку, а в конце XI века докатились и до Византийской Анатолии. Этот вихрь на своем пути вбирал исламскую веру и персидскую культуру, а новые земли завоевывали священной войной против иноверцев — джихадом.

До конца XIII века мы можем проследить род Османли, или оттоманских турок. Эти последователи Османа, своего первого султана, на крайних рубежах распространения ислама, отторгли от Византии северо-западную Анатолию, и основали свою первую столицу в Бурсе. В 1352 году они пресекли Дарданеллы в районе Галлиполи и вскоре распространились по Балканам. Затем от своей новой столицы Эдирне, древнего Адрианополя, дошли до Трейса, который был ключом ко всем историческим путям через Македонию в Адриатику, а вверх — по долине Марицы до Дуная.

Встревоженные священники призывали к крестовым походам. Но Европа, погрязшая в распрях, смогла выдвинуть лишь двоих предводителей. Рыцари Карла V, унаследовавшие Бургундию, объединили много земель — только для того, чтобы оказаться сметенными оттоманами в Никополисе-на-Дунае в 1396 году и в 1444 году в Варне. Одиннадцативековая история Византии подошла к концу. Наступало время ислама.

Мехмед Завоеватель, прадед Сулеймана, перестроил и сменил население Константинополя, чтобы создать столицу Оттоманской империи. Это было небывалое в истории обновление города. Потомок кочевников Туркестана сел на трон цезарей, превознося себя в качестве наследника всех земель, которыми когда-либо управляли римские императоры. Историки провозгласили его новым Александром.

Неутолимая тяга к священной войне теперь подкреплялась и четкой имперской целью: мечтой о едином мире под зеленым знаменем ислама. Волна завоеваний пошла одна за другой. Сербия, Босния, Греция, Албания, Молдавия, Валахия, Трансильвания, Крым, Долматия, Хорватия почувствовали удары ислама. С колокольни св. Марка венецианцы могли видеть пожары во время набегов. Только смерть Мехмеда в 1482 году остановила его завоевание Италии и блокаду Родоса, последнего оплота христианства на Востоке.

Борьба за трон сопровождалась смертельными схватками. Смерть султана должна сохраняться в тайне до тех пор, пока претендент не доберется из провинции до священной «тронной столицы». Курьеров могли ожидать засады, великий визирь мог встретить лишь мертвого господина, войска могли оказаться недовольными и, восстав, стучать по своим суповым котелкам, если новый предводитель оказывался недостаточно щедр на золото. Согласно традиции, узаконенной Мехмедом, тот, кто был провозглашен первым, становился правителем, и все его братья должны были умереть — задушены шелковой тетивой от лука, ибо проливать королевскую кровь считалось кощунством. Пусть лучше умрут эти несколько человек, чем будут подорваны устои государства из-за соперничества за трон. Сам Мехмед начал правление с казни своего несовершеннолетнего брата.

В этом веке благочестие, алчность и жестокость одинаково возбуждали сердца мусульман и христиан. Они подвергали покоренные города резне, мародерству, насилию, забирали женщин и мальчиков в рабство. Существовала одна причина, по которой оттоманцы пошли на христианскую Европу, а не на восток: закон Корана не одобрял тех мусульман, которые сражались друг против друга.

Исключением был Иран, оплот шиитской ереси и кинжал в спину правоверных турок. Когда султан атаковал Европу, Иран ударил по его тылу. Сунниты-оттоманцы ненавидели иранских еретиков, ибо они казались им еще более неверными, чем христиане.

Сулейману было 7 лет, когда шах Исмаил привел к власти иранскую династию Сафавидов, досаждавшую султану большую часть его жизни. Иран, разъединенный в течение нескольких веков, теперь обладал новой государственной религией и стал наступать на своих исламских соседей. Отец Сулеймана Селим становился все более нетерпимым к своему отцу Байязиду II и сверг его.

«Он был слишком жесток, — так пишет один из хронистов Карла V, Гомара, и называет его Селимом Жестоким. — Он убил своего отца и двух братьев, множество племянников и еще 62 других родственника, а также семь великих визирей в период своего восьмилетнего правления, за время которого он утопил в крови и 40 тысяч турецких шиитов, сторонников шаха Исмаила».

Потом Селим Жестокий пошел на Иран. В 1514 году он разбил армию шаха Исмаила в Колдиране, затем разграбил столицу Тебриз.

«Но, помимо награбленного добра и пленных, он не преминул захватить предметы искусства и художников Тебриза, что оказало величайшее воздействие на развитие оттоманского придворного искусства», — сказала мне доктор Есин Атил. Она создала великолепную выставку «Век султана Сулеймана Великого», которая демонстрировалась в Соединенных Штатах в 1987 году.

Затем Селим повернул на юг против мамлюков, которые оспаривали пограничные земли у оттоманцев. В сражениях около Алеппо и Каира он покончил с империей мамлюков и убил их султана.

«Завоевание Селимом Сирии и Египта удвоило размеры империи, — рассказал мне в Каире профессор Абдул Азис Навар в университете Эйн-Шамс. — Теперь она растянулась в виде полумесяца вокруг восточного Средиземноморья, связав побережье берберов на Западе и берега Красного моря на юге».

«Вступление во владение халифатом придало оттоманцам больше престижа. Это сделало их на время духовными лидерами ислама, — добавил кто-то из моих коллег. — Но они также взвалили на себя и тяжесть ислама — защиту против двух зол, еретиков и неверных».

Египет давал многие преимущества. Он стал житницей Оттоманской империи, каковой был и для Рима. Это был основной источник дохода и база для последующих походов в восточные моря.

Жизнь с отцом имела свои тяжкие стороны, даже в Трапезунде, прославленном караван-городе на Черном море, которым Селим управлял, когда был принцем во время рождения Сулеймана в 1494 году. Там мальчик обучался ювелирному делу под руководством сердитого грека по имени Константин. Традиция призывала принца из дома Османа овладеть каким-либо ремеслом, точно так же, как военными навыками и управлением государством.

Селим взял с собой мальчика, когда тот был еще подростком, в плавание по Черному морю, в Крым. Среди потускневших красот Бахчисарая я получил представление об экзотической жизни крымских ханов. Мать Сулеймана, Хафса, которая могла быть там принцессой, была отправлена в Стамбул в качестве дара, когда хан стал оттоманским вассалом, и там попала на глаза Селима. Она, видимо, оказала сильное влияние на Сулеймана, поскольку Селим был занят борьбой за трон. Возможно, именно в Крыму Хафса купила для Сулеймана двух черкешенок-рабынь, которых взяли в Манису, плодородную речную долину у побережья Эгейского моря, куда он был назначен правителем, в то время когда Селим захватил трон в 1512 году.

Маниса представляет собой райский уголок среди темных холмов, на которых до сих пор сохранились покрытые деревьями руины древней Магнезии. Там фаворитка Сулеймана, Гюльбахар — Весенняя Роза — в положенный срок подарила ему сына Мустафу.

Между тем он надзирал за своей провинцией, а его наставник руководил его обучением: османский принц должен хорошо знать историю, Коран, законы управления государством, науку, астрологию и — особенно — поэзию. Он усердно занимался, овладевал орнаментальным персидским стилем и лексикой. Обучение проходило теперь быстрее благодаря Ибрагиму, яркой личности в его окружении.

Трудно представить при столь различном происхождении такую совместимость двух молодых людей. Захваченный в рабство во время турецкого набега, этот мальчик, сын рыбака из западной Греции, получил образование, стал производить приятное впечатление и, приняв ислам, был передан в услужение Сулейману. Сын султана и сын рыбака стали добрыми приятелями. Они занимались борьбой, практиковались в бросании кинжала, стреляли из лука, скакали на лошадях, вместе ели, слушали игру Ибрагима на виоле, обсуждали прочитанные книги.

В конце сентября 1520 года в Манису пришло известие о том, что Селим умер. После трех дней изнурительной скачки Сулейман прибыл в Ушкудар на Босфоре. Гребцы налегали на весла, преодолевая быстрое холодное течение. Воды Дуная, Днестра, Днепра и Дона, протекая по землям, которыми будет править Сулейман, впадали в Черное море, затем, зажатые, протискивались между скалами, вливаясь в Мраморное море, потом через Галлиполи и Трою на Дарданеллах достигали Эгейского моря; там они смешивались с водами Средиземного моря, которое Сулейман назовет Оттоманским озером.

Когда королевская барка миновала мыс Серальо и вошла в спокойные воды Золотого Рога, Сулейман во все глаза смотрел на город, которому предстояло стать его столицей. Он поднялся в крепость на мысу, где стояла пушка «невиданного размера и чудовищного калибра», и перед ним открылось поразительное зрелище. Внизу — купол Святой Софии, юстинианской церкви святой Мудрости, превращенной в мусульманскую святыню. Справа от нее, вокруг мечети, построенной в честь его дедушки, Байязида II, расположились общественные здания, а в отдалении виднелась мечеть Мехмеда.

Затем Сулейман обозрел склоны холмов, где в жалких деревянных лачугах нашли убежище христианские, мусульманские и еврейские семьи, которых его прадедушка переселил из различных концов своих владений. Испанские евреи и мавры, изгнанные Фердинандом и Изабеллой, вскоре присоединились к туркам, грекам и армянам, доставляя товары для магазинов и лавок, которые скучились в запутанных лабиринтах крытого базара Мехмеда. Султаны позволили христианам и евреям исповедовать свою религию, обычаи и законы, но не слишком ее афишируя и платя при этом налог, от которого были освобождены мусульмане.

Оттоманцы представляли мир как извечное поле битвы[25] с неверными врагами — Царство Войны и Царство Мира, в котором различные расы и религии сосуществовали под властью султана. Смешение народов со всего мира на этих перекрестках шло настолько интенсивно, что ни одна европейская столица не смогла перехватить инициативу вплоть до начала XIX века.

У устья Золотого Рога, среди высоких кипарисов, стоит простая мечеть. Это одно из самых святых мест в исламском мире — гробница Эйюпа, почитателя Пророка, сраженного во время первой осады исламскими войсками Константинополя в 670 году. На гробнице выбиты строчки священной молитвы.

Здесь, 30 сентября, спустя 8 дней после смерти Селима, Сулейман надел на себя саблю Османа. Итак, он стал султаном, его имя произносилось в пятничных молитвах во всех концах империи и было отпечатано на монетах. Он обладал абсолютной властью, с правом предания мгновенной смерти по любому поводу. Но когда впервые он выехал из своего дворца, среди людей, собравшихся у ворот, разносились ритуальные песнопения: «Не возгордись, мой султан. Бог выше тебя!»

Его первыми официальными актами были: приказ о строительстве мавзолея в честь своего отца, мечети и школы; освобождение 1500 египетских и иранских пленных; выдача компенсации купцам, у которых Селим конфисковал товары; показательное наказание высокопоставленных проходимцев. Все эти меры завоевали ему популярность, подчеркнув его набожность, великодушие и справедливость.

«Людям показалось, — прокомментировал один наблюдатель, — что смиренный ягненок превзошел свирепого льва».

Но вскоре сам ягненок оказался переодетым львом. Восстание паши в Сирии было жестоко подавлено. Затем Сулейман поставил себе целью достичь на Западе того, чего его отец добился на Востоке. В своих первых двух кампаниях он преуспел там, где Мехмед провалился.

Весной 1521 года, когда Лютер зажег факел Реформации, Сулейман начал свой первый поход на Европу. Белград, главное звено в Балканской обороне, контролирующий место слияния Дуная с Савой, пал после нескольких недель штурма и двух десятков массированных атак.

Следующим летом он окружил Родос, бывший бастионом рыцарей ордена св. Иоанна, в юго-западном углу Малой Азии. Этот остров располагался между столицей султана и Египтом, его флот перехватывал грузы с зерном, которые шли на север, и пилигримов, двигающихся в Мекку. Теперь 300 кораблей, на борту которых были 10 тысяч инженеров и артиллеристов, отплыли от Золотого Рога для того, чтобы подготовить позиции вокруг мощного портового города для 100 тысяч человек, которых Сулейман поведет на штурм. Высадившись на остров 29 июля, они начали осаду.

Лето перешло в зиму, а рыцари, наемники и горожане продолжали защищаться. Силы нападающих превосходили их почти в 20 раз. Турки копали траншеи все ближе и ближе, пушки уже обстреливали стены. Мины подорвали бастионы, волны атакующих ворвались, и рвы с водой наполнились их телами. Лишь в одной атаке погибло 15 тысяч человек. После 145 дней отчаянная оборона была сломлена.

Покорив самый укрепленный город христианства, Сулейман предложил щедрые условия. Рыцари и наемники могли свободно покинуть город в течение 12 дней, горожанам позволялось выехать в любое время на протяжении трех лет. Он завоевал восхищение всей Европы рыцарским обращением со своим доблестным врагом. Недостаточно осознавал он тогда ту цену, которую ему придется заплатить за то, что разрешил рыцарям уйти.

Каким человеком был Сулейман? Потомки разделяют любопытство его современников, которые с трепетом и тревогой наблюдали за успехами, венчавшими каждый его поход.

Мы видим его скачущим в процессии на пути в мечеть по пятницам, одетым во все белое. Вот он бросает золотые монеты актерам во время праздника на ипподроме, присутствует при обряде обрезания, совершаемого над его сыновьями, или наблюдает за торжественным шествием купцов 500 торговых гильдий, каждая из которых одета в свой отличительный наряд.

Когда Сулейман не был в походе или на охоте, он жил во дворце Топканы. В отличие от Версаля времен Людовика XIV, ранние оттоманские дворцы были вполне комфортабельны. Монументальные здания сооружались для Бога. Мехмед Завоеватель построил Топканы в виде трех основных дворов, разделенных воротами. Султан обычно пребывал в личных покоях; его визири, судьи и начальники вели дела империи в совете, диване, который находился под куполом и был обрамлен низким широким портиком, видимо, призванные напоминать шатер кочевников. Диван собирался 4 дня в неделю, визири сидели на возвышении, покрытом подушками (отсюда и название — диван). Султан мог слушать заседания, оставаясь незамеченным, за занавесками.

С площадкой для тренировок элитного войска, школой для официальных лиц, студией для художников, конюшней для лошадей, притягивающий, как магнит, всех просителей, Топканы был похож на улей, город внутри города. Десять больших кухонь кормили 3000 его жителей, а в дни дивана — до 8000 человек. Типичный рецепт того времени начинался, как правило, словами: «Взять 500 ягнят…»

Церемония приема посла была подчинена идее прославления величия и мощи Оттоманов. Головы предателей встречали его с имперских ворот. У средних ворот, украшенных двумя башенками, прямо над двором, которых предназначался для простой публики, должны были собираться все приближенные, кроме самого султана. Миновав палаты, где заседала исполнительная власть, посланец входил в сверкающий портик.

Великий визирь встречал его и в особых случаях провожал через ряды 2 тысяч согнувшихся в поклоне официальных лиц, мимо груд серебряных монет, предназначенных к выплате шеренге рослых, крепких янычар. Перед воинами ставили котелки с рисом и бараниной, посла потчевали сотней, или что-то около этого, блюд, в основном вареных и жареных. Расспрашивая посла о его миссии, великий визирь опускал вопросы, могущие вызвать гнев султана.

А теперь о священных внутренних секретах двора. Побывавшие во дворце чужеземцы так говорили о молчании: «Это молчание самой смерти». Посол надевал, идя на прием, затканное золотом платье, а его королевские подарки тщательно проверялись. К восточным монархам нельзя приблизиться без даров — это в Европе хорошо усвоили. У входа в тронный зал два служителя держали посла за руки и ни на одну минуту не позволяли ему отойти. Они провожали его через комнату, толкали вниз, чтобы он целовал ноги султана, затем поднимали, чтобы он мог сообщить свое послание. Суровый султан, в церемониальном одеянии, украшенном тяжелой шелковой парчой, жестком от золотого и серебряного шитья, бесстрастно слушал его, сидя на своем, выложенном драгоценными камнями троне.

Сулейман мог прокомментировать что-то или кивком головы указать на окончание аудиенции. Посла выводили из помещения таким образом, чтобы он ни разу не повернулся к султану спиной. Ответ он получал позднее, часто слишком поздно, через главного визиря.

Посланник мог пристально изучить черты лица Сулеймана И потому нам известно, как он выглядел, как действовал. Но ничего не знаем о его мыслях, о Сулеймане как о человеке.

Дневники походов? Написанные от третьего лица, они не содержат никаких эмоций. Вот выдержка из его первого похода: «7 июля пришли новости о захвате Шабака; сотни голов солдат гарнизона, которые не смогли, подобно остальным, уйти, переплыв реку, были принесены в лагерь султана. 8 июля эти головы были насажены на пики по всему его пути». А вот о третьем походе: «Император, сидя на золотом троне, принимает почтение визирей и беев; наблюдает за казнью 2 тысяч пленников; идет проливной дождь».

Редки проблески человечности. На Родосе, встретившись лицом к лицу с великим предводителем рыцарей, он утешает его после поражения, отмечает, как он благородно защищался, затем обращается к Ибрагиму: «Не без сожаления я изгоняю этого храброго человека из его дома в таком возрасте».

Его письма, направленные другим монархам, надменны: «Я, Султан из Султанов, Правитель всех Правителей, раздающий короны монархам здесь, на земле…» Так глава ислама отвечал «самому христианскому» королю Франции, пленнику священного римского императора. Сулейман выслушивает просьбы Франциска о «помощи… у подножия моего трона, спасающего мир».

Интересует Сулеймана и Мартин Лютер. Сколько ему лет? Сорок восемь? «Я бы хотел, чтобы он был моложе; он бы нашел во мне великодушного защитника». Услышав это, знаменитый теолог-реформатор возьмется за ручку еще одной кружки пива и загогочет: «Да сохранит меня Господь от такого прекрасного защитника!»

Лаконичность в дневниках, высокопарность в письмах, скрытность в своем дворце…

— Как нам узнать, каков он, истинный Сулейман? — спросил я доктора Бернарда Льюиса, профессора из Принстона.

— Это невозможно. Никто не мог близко подойти к истинному монарху Нового Востока, человеку тайн. Он был окружен стеной тайн, которую и нам не преодолеть.

Он был набожен, консультировался с теологами при принятии ответственных решений, бывал справедливым, например, возвратил в Египет часть налога, полученного в результате чрезмерного усердия сборщиков податей, — все только для того, чтобы не оставить безнаказанной коррупцию и своеволие.

Он управлял всем и всеми, но сам находился на ежедневном содержании — ему подавали два кошелька, один с золотом, другой с серебром. То, что у него оставалось в конце дня, он делил между своими пажами. Будучи сам искусен в ремеслах, он был щедрым покровителем искусств.

Но прежде всего он был захватчиком — султаном гази, который добивался успеха, лично возглавляя свою армию. Вот, что он написал Франциску I: «Днем и ночью Наша лошадь под седлом и сабля с Нами».

Несмотря на то, что оттоманская империя почти постоянно была в состоянии войны, ее пестрое население получало свои выгоды от мира. В ней росло население, расширялась сеть дорог и караван-сараев, развивалась торговля, расцветали ремесла. Повышалось благосостояние всего государства. Точные записи гарантировали балканским крестьянам безопасность их владений.

Зачарованные европейские лидеры искали секреты такого успеха. «Имеете ли вы в виду, что сын пастуха может стать великим визирем?» — ахнул венецианский сенат, состоящий только из патрициев, когда посол описывал общество, где каждый гордился тем, что называл себя рабом султана. Общество рабов, в котором рабы были господами? Самые высокие лица являются низкорожденными? Мощь ислама поддерживается людьми крещеными и воспитанными в христианстве? Невероятно!

Но то была правда. Восемь великих визирей Сулеймана были простыми христианами, привезенными в Турцию в качестве рабов. То же самое относилось к высшим гражданским начальникам и янычарам. Но улема, стражи шариата, или священного закона, судьи и учителя были сыновьями турецких отцов, воспитанных на Коране.

Оттоманская империя была военной машиной, стремящейся к расширению, которая кормилась от завоеванных земель и людей, живущих на них: новые деревни облагались налогом и поставляли солдат, новые земли можно было дарить кавалерии, которая управляла регионом и принимала участие в походах с султаном. Одна пятая всего добра и пленных принадлежала султану. Это шло на расходы по содержанию бюрократической машины и элитного войска — янычар.

Так же было и с девсирме, или детской данью. Каждые несколько лет оттоманцы приходили, скажем, в сербскую деревню и забирали лучших, сильнейших юношей. Любимые сыновья были потеряны навсегда. В Турции они проходили суровую семилетнюю службу: тяжелый физический труд закалял их тела. Они изучали ислам и турецкий язык. Тех, кто отличился в спорте и военном деле, отбирали в качестве кадетов в войска янычар — «людей меча». Лишенные семейных уз, они не преследовали личных интересов, а потому не вступали в конфликты и были преданы только султану. И сражались с фанатизмом.

Те же, кто был склонен к занятиям с книгой, любил математику и каллиграфию, отбирались как «люди пера» для обучения во дворцовой школе и служения в качестве султанских пажей. Из них воспитывались будущие администраторы системы, которая в противоположность христианской Европе опиралась скорее на личные достоинства подданных, чем на привилегии, дарованные от рождения.

Сулейман все больше попадал под влияние двух рабов, вознесенных им к вершинам власти: Ибрагима, которого он постепенно довел до положения главного визиря; и Гуремы («смеющейся»), плененной русской женщины, известной на Западе, как Роксолана, ставшей его женой. После пожара, случившегося в старом дворце в 1541 году, вместе с гаремом она переехала в Топканы, где сосредоточилась верховная власть.

«За год у нас бывает до 1,3 миллиона посетителей, — рассказал мне Сабахатин Тюркоглу, директор музея-дворца Топканы. — Конечно, все они хотят посмотреть сокровищницу». Четыре комнаты сверкали от изобилия яшмы, жемчуга, рубинов, изумрудов, бриллиантов, представлявших собой настоящие произведения искусства. И в каждой комнате стоял трон, затмевающий своей красотой все остальное. — «И ко всему прочему, все жаждут увидеть гарем».

Даже беглый взгляд на гарем в то время мог бы стоить любопытному жизни. Самые красивые женщины содержались там в полной изоляции от мира. С них не спускали глаз одетые в белое и черное евнухи — обычно христиане с Кавказа или анимисты из Судана, поскольку Коран запрещал лишать мужского достоинства мусульман. В таком закрытом мирке различного рода истории рождались, как грибы после дождя: например, о наложницах, попавших в немилость к своему хозяину, зашитых в мешки с грузом и брошенных в море около мыса Серальо. Рассказывают, один султан в приступе безумного гнева избавил сам себя от всего гарема. Как-то один пловец нырнул, чтобы освободить якорь, и наткнулся на целый подводный лес мешков, раскачивающихся в струях течения.

Грустные воспоминания навевает местность Монах-на-Дунае. Река здесь протекает, извиваясь, с юга, среди высокотравных лугов Венгерской равнины, прежде чем повернуть на восток, к Черному морю. Сюрреалистические статуи мемориала (деревянная скульптура изображает султана с отрубленными вражескими головами) напоминают о гибели молодого короля или его придворных (от этой трагедии венгерский народ не смог оправиться и за 150 лет) одним августовским днем 1526 года, когда романтическое рыцарство было втоптано в грязь военной машиной того времени.

«Слишком рано рожденный, рано женившийся, слишком рано ставший королем и умерший тоже рано», Луи II выжил при преждевременных родах, чтобы стать венгерским королем, когда ему не было еще 10 лет. В 15 лет он женился на сестре императора Карла и эрцгерцога Австрии Фердинанда. Фривольный двор Луи воспитывал тщеславных, постоянно враждующих между собой, экстравагантных, хищных рыцарей, которые обращались со своими крепостными, как со свиньями, и жестоко расправлялись с ними, когда те восставали. Неудивительно, что крепостные встретили оттоманцев как освободителей. Такова была раздробленная Венгрия, молодой король которой оказался достаточно неблагоразумен, чтобы оскорбить посла Сулеймана Великого.

Султану потребовался какой-нибудь пустяковый предлог для того, чтобы начать войны с Венгрией. В результате набегов граница покрылась пожарами. Янычары были полны энергии и рвались в бой: после Родоса за три года не было ни одного серьезного похода. Религиозные вожди одобряли эту священную войну. Прорицатели предвещали благополучный исход.

23 апреля 1526 года Сулейман вышел из Стамбула. Вместе с балканской кавалерией, а также тяжелой артиллерией, отправленной вверх по Дунаю, его армия составила 80 тысяч человек. Тысячи верблюдов и повозок везли припасы для войска, порох и заряды для 300 пушек. Инженеры возводили мосты через реки, строили осадные машины для взятия крепостей на Дунае по пути следования, саперы подрывали стены.

Впереди развернулись акинши, легкая кавалерия, и разведчики, в основном, лучники. Они, а также одетые в леопардовые шкуры делилы, в шляпах с большими полями, получали свою плату в виде награбленного добра и пленных. Когда на вражеской территории им давали волю, они опустошали все, как саранча, и лишь дым от горящих деревень отмечал их зловещий путь.

Дальше шли сипайи — регулярная кавалерия, набиравшаяся из людей, за которыми поместья не наследовались, а закреплялись султаном на время военной службы. Одетые в кольчуги, они сражались, используя луки, пики, сабли, булавы.

В центре шагали янычары, пехота, вооруженная аркебузами или мушкетами и мечами. Они выделялись голубой или красной одеждой, свирепыми усами, высокими головными уборами.

Сулейман выступал в белом тюрбане и халате, расшитом драгоценностями, и восседал на черном коне, покрытом золотой попоной. Вокруг него ехали пажи и домашняя кавалерия. По традиции султанская кавалькада состояла из семи лошадей. Ибрагим оформлял это все, как шоу.

Самое яркое зрелище — это мехтеры — военный оркестр, состоявший из грохочущих барабанов, звенящих цимбал, медных духовых инструментов и пронзительных шомов, звучащих, как множество сердитых гобоев. «Грохот этой музыки отшибает человеку все мозги», — записал один из уцелевших пленников. Это нововведение оттоманов, марширующих под военный оркестр, наводило ужас: его звуки являлись сигналом для начала атаки, или он сопровождал отряд, входивший в образовавшуюся брешь при падении города.

Зрителей впечатляла и дисциплина во время марша. Никакого беспокойства крестьянам, принадлежащим султану, урожай не тронут, овцы целы.

Сулейман был изумлен, что венгерская армия не попробовала напасть на него во время переправы через Драву. Но венгры выбрали равнину Мохач для того, чтобы их кавалерии было где развернуться. Армия Сулеймана добралась до нее через 128 дней, покрыв расстояние в 930 миль, делая в среднем семь с половиной миль в день, несмотря на дождь и солнце. Непогода превращала равнину в мокрую губку.

Недисциплинированным придворным Луи потребовалось 38 дней, чтобы преодолеть 105 миль к югу от Будды. Другие войска двигались в беспорядке. Из хроник известно, что Иоанн Заполя, венгерский магнат, был еще в пути с войском в 20 тысяч человек, а дворяне, самоуверенные, ссорящиеся по поводу того, кто будет командовать, не посчитали необходимым его подождать. В сияющих доспехах и украшенных перьями шлемах, усевшись на горячих коней, они считали, что их храбрость поможет им победить, даже если враг превосходит их по численности втрое.

29 августа, около трех часов пополудни, оттоманцы вышли из леса, люди Анатолии справа, Румелии (Балкан) — слева, акинши впереди на флангах. Сулейман отдавал указания из центра в тылу.

Венгерская кавалерия бросилась в атаку по раскисшей земле. Войска Анатолии и Румелии расступились, имитируя отступление. Венгры со всей яростью устремились в образовавшуюся брешь.

Тридцать рыцарей, которые поклялись уничтожить султана или умереть, бросились вперед. Стрела скользнула по доспехам Сулеймана. Три рыцаря настигли его и ранили, прежде чем он смог отбросить их назад.

Затем янычары окружили его, открыли огонь — пока одна линия стреляла залпами, другая перезаряжала оружие. А когда основные силы венгров добрались до центра тыла, оттоманские пушки, выстроенные в ряд и скрепленные цепью, открыли массированный огонь, нанося им большие потери.

Анатолийские и румелийские войска сомкнулись вместе, как стальная ловушка вокруг суетящихся венгров. Поражение обернулось кровавой бойней. Те, кому удалось спастись и убежать от акинши, попадали в болото, и тяжелые доспехи утягивали их вниз. Через два часа все было кончено.

Тело короля Луи было найдено на следующее утро. На полном скаку его лошадь поскользнулась на склоне. Выброшенный из седла, он угодил в водный поток. Тяжелые доспехи затянули его вниз, и он захлебнулся, уткнувшись лицом в грязь.

«Пусть Бог будет милостив к нему, — сказал Сулейман, — и накажет тех, кто воспользовался его неопытностью. Я действительно пошел войной против него; но не хотел, чтобы он закончил жизнь таким образом, едва вкусив ее прелести и узнав власть царствования».

Битва в Мохаче вызвала волну страха в Европе. После падения Венгрии следующей будет Австрия, потом Германия. Вначале Лютер, при котором Реформация смогла укорениться только потому, что турки были заняты своими делами, заявлял: «Сражаться против турок — значит, сопротивляться самому Господу, наказывающему нас за грехи такими розгами». Теперь же он проповедовал священную войну, настаивая на том, чтобы каждый князь поддерживал императора в защите христианства.

С высоты 450-футового шпиля собора св. Стефана я смотрел на Вену. Сегодня движение на Рингштрассе охватывает внутренний город, а черепичные и железные крыши заменили собой белоснежное море турецких шатров, простиравшегося за городской стеной в 1529 году.

Я посмотрел вниз на Кернтнерштрассе, с ее модными магазинами, пересекаемую заманчивыми улочками с ресторанами и кафе. Здесь венцы отдыхают за чашечкой кофе с рогаликами, которые формой и цветом напоминают золотой турецкий полумесяц, символ победы, увенчивающий шпиль собора св. Стефана.

«Турки сконцентрировались на Кернтнерштрассе, у Коринфских ворот, в конце этой улицы, — показал мне хранитель городского исторического музея. — Они пробили брешь в стене и предприняли несколько атак, но так ни разу и не вошли в город. Это происходило вон там, на Кольце, где сейчас стоит здание оперы. — Он усмехнулся. — Сегодня, из-за трудностей с билетами, туда тоже трудно попасть».

Основным врагом Сулеймана была непогода. Из-за постоянных дождей ему потребовался 141 день, чтобы добраться до Вены, тяжелые орудия тонули в грязи, армии не хватало оружия, дух солдат падал. Менее чем через три недели, увязая в тяжелом снегу, турки отступили. Донимали наскоки кавалерии, чувствовалось приближение зимы, люди падали по дороге, а верблюды гибли сотнями. Но опасность для Вены еще не миновала..

Три года спустя Сулейман снова подошел к городу с еще более мощной армией. Героическая защита приграничной крепости Кегес (Гюнс) на австро-венгерской границе задержала его на большую часть августа. И опять время было потеряно. Но Сулейман выступил «против короля Испании» и устремился на 250 миль на запад, чтобы вытащить Карла из Регенсбурга в Баварии.

Карл не был столь же нетерпелив, как его брат Фердинанд, чтобы «поставить все на карту… ради собственного удовлетворения», как сообщает императорский посол Огьер де Басбек. «Что он мог ожидать от такого состязания, было ясно ему из… разрушений в Никополисе и Варне, а поля Мохача все еще белели от костей разбитых христиан». И потому Карл пришел в Вену только тогда, когда Сулейман был уже на пути домой.

Султан, «привыкший разрушать мощные королевства за один поход», дал выход своему гневу на землях восточной Австрии. Акинши, грабя и убивая, распространились там, как лесной пожар.

Эта прекрасная земля, так искусно оформленная заботливой природой и любовно ухоженная человеком, казалось, отторгала такое насилие. Карабкаясь к замку Регенсбург, выглядевшему, как книжная иллюстрация, я добрался до круга острых мемориальных камней с выгравированной на них литанией о павших со времен Карла Великого до наших дней. Турки делали набеги туда в 1480, 1529 и 1532 годах.

Фердинанд, имевший претензии к Венгрии, и Сулейман, встревоженный растущей мощью Габсбургов в Европе, от Атлантики до Черного моря, — оба имели там свои интересы. «200 тысяч всадников султана покрыли равнины Венгрии; он угрожает Австрии, а тем самым и всей Германии, — пишет Басбек. — Подобно удару молнии, он поражает, разбивает вдребезги и разрушает все, что стоит на его пути… Одна Персия встала за нас; и враг, если он спешит атаковать, должен следить за любой угрозой, возникающей у него в тылу».

— Здесь военная техника, — сердито сказал офицер.

— Надо полагать, — согласился я. — Этот порт задавал тон во всем Средиземноморье. Это форпост Сулеймана Великого в морской войне с Испанией.

Я вышел из каменного лабиринта Казбаха, который расстилался по склонам до старой гавани Алжира. Справа оставался современный город, сверкающий и белый. Он огибал громадный порт, защищенный искусственными волнорезами. Живописный строй рыбачьих лодок откройся в гавани XVI века. Отсюда легкие галеры отправлялись рыскать по Средиземноморью в поисках богатой добычи. Я поднял фотоаппарат. Молодой солдат арестовал меня, забрал камеру и паспорт и повел меня к дежурному офицеру.

— Порт запрещено фотографировать, — строго сказал офицер.

— Эту гавань построил адмирал Сулеймана, Барбаросса, — объяснил я ему. — Здесь почти ничего не было, когда он впервые, корсаром, побывал на этом Берберском берегу. Орудия испанского форта на небольшом острове вблизи берега контролировали старый город Казбах. Но в 1529 году, в том же году, когда Сулейман осадил Вену, Барбаросса разрушил этот испанский форт. Затем, руками 20 тысяч пленных христиан, он построил большой мол в направлении острова и сделал гавань, которую мы и видим сейчас. Взгляните, как это было.

И я развернул карту на столе. Второй офицер, сидевший до этого спокойно, подошел тоже. Увидев, что это не современная карта, они сразу успокоились.

— Из Алжира галеры Барбароссы могли делать набеги на христианские корабли и побережья Испании и Италии, но не Франции, потому что Сулейман и французский король, Франциск I, заключили между собой союз против императора Карла V. Оттоманский флот даже зимовал на французской Ривьере в 40-х годах XVI века.

— На Лазурном берегу! — воскликнул один офицер.

— Барбаросса увеличил население Алжира, освободив из Испании тысячи мавров, преследуемых инквизицией, — продолжил я. — Он создал из них команды свирепых «галерников», готовых вернуться и пойти войной на своих испанских угнетателей. Искатели приключений стекались в Алжир. Они богатели от награбленного и денег, получаемых в качестве выкупа из пленных. В Европе матери пугали своих непослушных детей Барбароссой, который заберет их, если они не будут хорошо себя вести. И Алжир стал таким бельмом для императора, что в 1541 он решил стереть его с лица земли.

Офицеры переглянулись.

— Опасаясь, что флот Барбароссы может атаковать с тыла, пока он будет осаждать город, Карл решил выйти в море уже после обычного сезона навигации, несмотря на советы своего адмирала Андре Дориа. Неверное решение обернулось несчастьем! Чудовищный шторм разразился в конце октября, когда Карл ступил на берег. Он разрушил более двух третей его 200 транспортных кораблей и галер, потопив тысячи людей. Одно из самых великих кораблекрушений за все времена. Это случилось как раз у берега, немного к востоку отсюда.

Оба офицера склонились над картой. Затем дежурный офицер пристально посмотрел на меня, как бы пытаясь прочитать что-то в моей судьбе, по исламской традиции, глядя на мой лоб.

Офицер оказался добр ко мне. Он протянул мне мой паспорт и камеру, а затем проводил до двери. Снаружи молодой солдат кротко извинился.

— Ничего. Вы лишь выполняли свой долг, — сказал я.

Нунжо да Кунжа и я встретились лицом к лицу во дворике — он в бронзе, а я, разглядывая крепость, построенную им в 30-х годах XVI века на этом острове под названием Дью в 10 тысячах миль от двора своего господина, короля Португалии. Глубокий каменный ров вел в глубь суши; Индийский океан разбивался о стену, куда были вмурованы медные дула пушек. Туда-сюда по узкому заливу, отделяющему покрытый пальмами остров от низко расположенного побережья Гуджарат в Западной Индии, сновали доу, одномачтовые арабские каботажные суда.

Люди, подобные да Кунжа, яростно боролись с Сулейманом и его союзниками за контроль торговых пунктов и маршрутов, находящихся под покровительством ислама, которые да Гама и его последователи обходили с флангов. Сулейман направлял свой флот, чтобы ослабить мертвую хватку португальцев. Дью пережил две жуткие осады. Защищая священные города ислама и выход на караванные маршруты из Персидского залива и Красного моря в Бейрут и Александрию, Сулейман сражался до сих пор в Средиземноморье, но теперь его интересы распространились и на Индийский океан.

Стратегия португальцев здесь заключалась в контроле за входами и выходами из Индийского океана, а также в том, чтобы направлять арабские корабли через свои порты в Малакке — ворота к Островам Пряностей — в Китай и Японию; через Ормуз, являвшийся ключом к Персидскому заливу и поставляющий арабских скакунов, в которых так нуждались индийские армии; и через Гоа, свою столицу на Малабарском побережье Индии, которая выдавала лицензии и брала налоги с проходящих кораблей. Отсюда португальские корабли везли пряности через мыс Доброй Надежды прямо в Лиссабон.

Красное море было единственными воротами, которые португальцы не смогли закрыть. Они совершали туда набеги, однажды проделали весь путь до Суэца, а в 1517 году растревожили Мекку своей бомбардировкой ее порта в Джидде.

Я прибыл в Джидду самолетом, пролетев над водами арабского побережья. Живописная зелено-белая мозаика мелководья и мелких островков настолько приятна глазу, насколько же опасна для мореплавателя, который должен преодолевать ветер, дующий шесть месяцев в одном направлении, северном, и полгода — в противоположном.

«Это была арена галерных войн, — объяснил военно-морской историк Джон Гульмартин. — В открытом море широкопалубная португальская каравелла могла вытащить оттоманскую галеру из воды. Но в Красном море, полном мелководий, весельная галера обладала преимуществом: она могла маневрировать там, где парусный корабль был не в состоянии это сделать. А при наличии дружественной земли с тыла ее корму можно было поднять на сушу и направить ее дальнобойные орудия на каравеллу, которая не могла подойти достаточно близко, чтобы нанести ответный удар. В Джидде оттоманские галеры находили убежище в канале, изогнутом в виде буквы S. При значительном количестве орудийных батарей, появление в нем парусного корабля означало просто самоубийство».

Сулейман утвердил свой контроль над Красным морем, завоевав Аден и Йемен. Древние называли этот юго-западный уголок Аравии «Арабией Феликс», то есть «Счастливой Аравией» за ее центральные возвышенности на высоте около трех тысяч метров, зеленые террасы которых располагали к блаженному отдыху после раскаленных пустынных песков внутри суши и парниковых низменностей Красного моря. Я же назвал это место «Гостеприимной Аравией», после того как был приглашен на обед в деревню Джиблах, в один из залов на четвертом этаже, Мухаммедом Касимом аль-Госха, которого я только что встретил.

Мы уселись в кружок на коленях, погружая правые руки в общий котел и орудуя ими на подносах — отец, сын и друзья. Один, придя из деревни, где он живет со своими четырьмя женами, повесил свою винтовку при входе. Хозяин дома щедро угощал. В дверях стояли женщины и дети и смотрели на нас украдкой, посмеиваясь над единственным мужчиной, который не был одет в тюрбан, юбку до колен и не носил широкого пояса, поддерживающего кривой кинжал, без которого йеменский мужчина чувствует себя раздетым.

Позднее, с борта транспортного самолета оманских военно-воздушных сил, пилотируемого Саифом Бином Сулейманом, я наблюдал на радарном экране за яркими линиями побережья Омана и Ирана и за светлячками танкеров, ожидающих загрузки в Персидском заливе, где шла война. В Ормузском проливе шириной 28 миль Оманский полуостров Мусандам протягивает гигантский скальный палец в солнечное сплетение Ирана — ныне это такой же стратегически важный пункт, как и во времена Сулеймана. Приближаясь к нему, я размышлял обо всех превратностях в деле поддержания этих морских линий открытыми и жизнеспособными. Патрулирующие военные корабли были похожи на сидящих уток; самолеты слетались к ним, когда им требовалась дозаправка.

…Иранский шах Тахмасп мог позволить себе улыбку. Снова вернулись посланники Сулеймана. Сообщения были самого разного толка: заверения в дружбе, вежливые просьбы о том, чтобы гость шаха возвратился целым и невредимым, угрозы войны. В этот раз посланники привезли 500 тысяч золотых монет, 40 сирийских и арабских скакунов, которым «нет равных по легкости хода, в седлах, украшенных драгоценностями… в расшитых попонах». Заложник действительно стоил всего этого — им был сын Сулеймана, Байязид.

Смуглолицый шах с толстыми губами и бородой оглядел свой роскошный новый зал для приемов в Кожвине. Сулейман сжег старый в Тебризе, в 250 милях к северо-западу. Его армии трижды захватывали эти края.

Багдад и Басра в долине Тигра и Евфрата на территории современного Ирака были потеряны; ушли все земли от Кавказа до Бахрейна в Персидском заливе. Наконец две империи, Оттоманская — суннитов и Сафавидская — шиитов, наскоро заключили перемирие в своей борьбе за духовное руководство исламом, что засвидетельствовал мирный договор в Амассии в 1555 году; в том же году у католиков и протестантов случилась короткая передышка в их религиозных войнах в Германии с заключением мирного договора в Аугсбурге.

Нет, Тахмаспа не привлекала большая война, потому что терялось все больше провинций. И теперь, в 1561 году, принц Байязид был передан послам. Но он даже не вышел за ворота Кожвина. Палач Сулеймана лишил его жизни. Байязид искал убежища у исконного врага. Суд его отца не знал исключений. По иронии судьбы, три самые крупные личные трагедии Сулеймана связаны с Ираном и его русской женой, Роксоланой. Чтобы получить неограниченную власть над ним, Роксолане пришлось избавиться от Ибрагима, который был единственным, кто делил трапезы с султаном, получил дворец у ипподрома и сестру Сулеймана в жены, и превосходный великий визирь в течение 13 лет.

Ее интриги наконец дали плоды. Сулейман наделил Ибрагима титулом сераскира султана, главнокомандующего, выше которого был лишь сам султан. Во время похода из Ирана стали поступать сообщения от завистников, будто бы Ибрагим действовал, как султан. По возвращении он был приглашен пообедать с Сулейманом, а на следующее утро был найден задушенным.

Теперь настала очередь Мустафы, первенца Сулеймана. Согласно закону братоубийства, он угрожал сыновьям Роксоланы. Сначала она стала строить козни против его матери, Гюльбахар, которая, по положению, была выше ее в гареме, и отлучила ее от двора. Своего зятя, Рустама-пашу, она назначила великим визирем. Во время другого иранского похода Рустам прислал сообщение, что Мустафа, ставший местным правителем, был так популярен, что его войска кричали, требуя, чтобы он повел их вместо стареющего султана (похоже было на то, как собственный отец Сулеймана, Селим, сверг своего отца).

Взяв руководство армией на себя, Сулейман потребовал от Мустафы объяснений. Мустафа доверчиво зашел в шатер отца. Тетива лука довершила смертельное дело.

Таким образом, в живых остался самый никудышный из сыновей — Селим по кличке Пьяница. Говорили, чтобы добраться до своих любимых кипрских вин, он завоевал Кипр. Это вдохновило христиан на победу над оттоманцами в Лепанто, в последнем великом сражении галер в истории. Действительно, многие политики и последователи, прослеживая упадок оттоманских правителей, выразившийся в слабых султанах и «женском правлении» после Сулеймана, обвинили в этом Роксолану. Эта властная женщина жила постоянно в окружении мужчин и мастерски играла в их игры по самым высоким ставкам, руководствуясь при этом интуицией и природными инстинктами.

— Жан Паризо де Ла-Валетта, герой Мальты в 1565 году. Помните ли вы о том, что этот молодой человек сражался против Сулеймана во время осады Родоса в 1552 году и Сулейман отпустил его? — вопрос доктора Элиаса Колиаса раздался эхом в господском Большом дворце Родоса. — 43 года спустя оборона Мальты Ла-Валеттой привела к самому досадному поражению Сулеймана.

На Родосе я обошел все эти поразительные стены, осмотрел некоторые из 85 тысяч пушечных ядер, каменных и железных, которыми обстреливался город, прошел по улице Рыцарей, где у каждого народа был свой постоялый двор, и еще раз прочитал историю рыцарства. Основанный в Иерусалиме в XI веке для заботы о паломниках, орден рыцарей-госпитальеров св. Иоанна вначале занимался врачеванием, а затем стал преследовать и военные цели. Таким образом, защитники превратились в агрессоров. В Родосе их морские силы разгромили оттоманский флот.

В архивах Мальты шевалье Джозеф Галеа показал мне хартию, скрепленную печатью Карла V в 1530 году, покончившую с восьмилетней ссылкой рыцарей на Родосе. Согласно этой хартии, им были дарованы Мальта и Триполи на соседнем побережье Ливии для того, чтобы блокировать оттоманский флот в западном Средиземноморье.

Трополи пал под натиском турок в 1551 году. Но Мальта все еще отсылала мощный флот против оттоманских морских сил. В ожидании ответного удара Ла-Валетта, ставший в 71 год великим предводителем рыцарей Мальты, перестроил стратегический комплекс островной гавани. По новой итальянской военной технологии были сооружены бастионы — в форме звезд, и они были способны выдержать пальбу даже крупных бронзовых пушек «василисков», выплавленных в стамбульских литейных из меди исламской Анатолии и олова христианского Корнуолла.

Осада Мальты была проявлением священной войны в самых варварских формах: отравленные колодцы, горящие обручи, смертельно обжигающие людей, летнее солнце, доводящее рыцарей в массивных доспехах до теплового удара.

Турки отвели пять дней на то, чтобы взять форт св. Эльмо при входе в гавань. Но им понадобился почти месяц, чтобы превратить его в каменные руины. Раненные защитники использовали даже подпорки, чтобы нанести последний удар перед смертью. В ярости оттоманцы накалывали на копья головы рыцарей, прибивали тела к крестам и выбрасывали их из гавани, чтобы те плыли к своим берегам. Ла-Валетта отвечал не меньшей жестокостью, стреляя из христианских пушек головами оттоманских пленников.

А в конце концов оттоманцы разгромили еще два форта. Люди сражались, как кроты в норах; пловцы с ножами и мечами бросались в смертельные схватки под водой. Осаждаемые умирали тысячами на жаре, в смраде и пыли от рушащихся стен. Ложное сообщение о подкреплении отвлекло оттоманцев от разбитых крепостных валов, через которые они могли войти по телам последних 600 защитников. Вернувшись, они увидели, что их стены снова выросли перед ними. Позднее прибыло 7 тысяч испанцев из Сицилии. Немного, но достаточно.

Турки сняли осаду Мальты.

Сулейман стар, терзаем немощью: 72 года — значительный возраст для монарха его времени. Он больше склонен к пуританству, мрачен в мыслях; может разбить музыкальные инструменты во дворце, обедая, пользуется глиняной, а не серебряной посудой. Он румянит свое лицо, чтобы создать впечатление хорошего здоровья, чтобы ни один посол не передал сообщение о том, что в его империи центральная власть слабеет.

Но поражение на Мальте жгло его воспоминаниями. Еще добавил оскорбленный габсбургский император, отказавшись платить дань по договору и устроив набег вдоль венгерской границы на города, бывшие под турецким правлением. Дочь Роксоланы, Миримах, постоянно твердила о том, что султан слишком долго не устраивал походов священной войны.

Сулейман, как говорит Басбек, поставил перед собой три цели: завершить строительство своей мечети, восстановить древние акведуки для доставки воды в Стамбул и захватить Вену. Он достиг первых двух. А теперь предстояло стереть с лица земли Мальту и смыть оскорбление со стороны Венгрии единым ударом султанских гази.

Но мир очень изменился с момента его первого похода на Дунай 45 лет назад. Франциск I и Генрих VIII умерли в 1547 году, через год после Лютера и Барбароссы. Валуа-Габсбургские войны продолжались до 1559 года. Карл V был уже истощен. Измененный войной с Францией, германскими протестантами и оттоманцами, Карл передал императорские полномочия своему брату Фердинанду в Вене, бросил испанское королевство на своего неулыбчивого сына Филиппа II и уединился в скромном дворце около испанского монастыря Юсте. Здесь монарх, говоривший по-итальянски с женщинами, по-французски с мужчинами и по-немецки со своей лошадью, стал обращаться по-испански в Богу, готовясь к смерти, которую он и встретил в 1558 году.

Оказавшись в тисках между русской экспансией в степях и европейским давлением в южной Азии, Средиземноморье оттоманцев превратилось в тихую заводь. Западная технология победила их военную мощь. (Пришло время, когда венцы могли слушать хор янычаров в моцартовском «Похищении из Сераля» и «Турецкий марш» Бетховена с приятным ощущением вместо ужаса.) Без новых земель, налогов, людских резервов, наступил спад. Сулейман, как оказалось, создал систему, которая не могла работать без захвата новых земель.

Но то был еще не конец. Во главе мощной армии 1 мая 1566 года Сулейман отправился на Дунай. Шли медленно, мучительно медленно. Сулейман не мог больше сидеть на лошади и двигался в повозке. Инженеры впереди сглаживали дорогу. Понадобилось 49 дней, чтобы добраться до Белграда, под проливным дождем, без мостов, по расхлябанным дорогам. Сообщили, что венгерский граф убил одного из правителей Сулеймана и скрылся в Жигетваре, около Мохача. В ярости Сулейман повернул всю армию, чтобы уничтожить эту крепость.

Даже имея всего 2500 защитников, Жигетвар, окруженный болотами, задержал оттоманцев на месяц. Массовые атаки оставляли после себя груды трупов. Огромная мина разнесла основной бастион. Наконец, одетый в богатые одежды, с мечом, украшенным драгоценными камнями, и бросив сотню золотых монет в свой кошелек, чтобы солдат, который будет грабить его тело, хорошо подумал о нем, граф, руководитель сопротивления, предпринял вылазку с уцелевшими защитниками.

— Когда 150 воинов идут против 100-тысячной армии, то финал нетрудно предугадать, — заметил профессор Густав Байел, мой гид по венгерским полям сражений. — Даже если это и венгры!

Но главный зритель, для которого был предназначен весь этот спектакль, так и не увидел его. Сулейман умер ночью в своем шатре.

Султан мертв. Но ни одно слово не должно было просочиться, чтобы не деморализовать армию. Ни одно, пока сын Сулеймана, Селим, который находился в 800 милях отсюда, в Кутайя, не достигнет трона. Как обычно, из шатра исходили приказы, награды за доблесть, отправлялись письма, извещающие монархов о победе. Голова графа-венгра была выставлена на древке копья.

Наконец был дан приказ выступать. Сулейман, вернее его набальзамированное тело, сидящее за спущенными занавесками, начало свой долгий путь домой. Тремя неделями позже, когда стало известно, что Селим добрался до трона, Мехмед Соколлю объявил о смерти Сулеймана. Будучи в ряду самых великих визирей, Соколлю станет управлять империей следующие 13 лет, пока будет царствовать Селим.

Армия молчала — пораженная. Также молчали и люди в Стамбуле, которые следовали все разрастающейся процессией к мавзолею Сулеймана. Их предводитель — это вся их жизнь, он поднял их священную империю до ее золотого века. Их потомки будут оглядываться на свое прошлое с гордостью и ностальгией. И не увидеть им больше никого подобного ему…

По традиции его сердце должно было быть захоронено там, где он умер. Поэтому я стал искать это место около Жигетвара. Мой взгляд остановился на знаке у дороги: «Сулима». Умирающая деревня: молодые уехали, старые доживают век.

— Почему у этой деревни такое название? — спросил я человека в саду.

— Она была названа так в честь султана, который когда-то давно здесь побывал, — сказали мне.

— Что он делал здесь?

— Я слышал, что он тут умер, — сказала одна женщина, опершись на мотыгу. На лице ее отразились многие годы жизни. — Старики знали. Но они все уже умерли.

Мой опрос закончился в церковном дворе среди кукурузных полей. Церковь без деревни должна означать что-то особенное. Это могло быть место, которое называется Турбек, по-турецки — гробница. Я вошел в ворота, прошел мимо большого распятия и на фасаде церкви увидел турецкую надпись. Около стены стоял полумесяц с названием города Кутайя.

Когда я читал, что здесь похоронено сердце султана Сулеймана, уходящее солнце отбросило тень на эту стену, и полумесяц окунулся в теплое сияние. Я вспомнил турецкого поэта, который надеялся, что души султана Сулеймана и императора Карла, молодого короля Луи с его трагической судьбой и вечно сомневающегося Жана Парисо де Ла-Валетта когда-нибудь примирятся между собой…

Юрий Супруненко

По пустынному меридиану

В середине прошлого века обширные внутренние массивы Австралии все еще оставались белым пятном. И вот двое отважных людей, с небольшим опытом путешествий, отправляются в неизвестность. Путь по меридиану выбирается почти наугад. Всего выпало сполна на долю этих смельчаков — и успеха, и трагических несчастий.

В свое время по следам Берка и Уилса на верблюдах отправился караван Тома Берджина. Пройдя тысячи миль, его соратники пытались доказать, что все несчастья их предшественников происходили по одной простой причине — те плохо управлялись с верблюдами. Была и другая попытка, теперь уже на джипе и при поддержке самолета, пройти маршрутом путешественников и тем самым приблизить разгадку их тайны. Об этом наш рассказ.

Экспедиция, похожая на цирковой выезд

Если мы заглянем в историю исследования Земли, то вряд ли найдем там путешествие, сравнимое по трагизму с экспедицией Берка и Уилса в 1860 году. То, что началось так весело и было похоже на праздничную кавалькаду, превратилось в нескончаемую вереницу неурядиц, а закончилось трагедией.

Но многое еще остается загадочным и неясным в этом беспримерном трансавстралийском переходе, начиная от побудительных мотивов, логики действий и кончая гибелью большинства участников.

В 1978 году двое американцев, сотрудников Национального географического общества, журналист Джозеф Джадж и фотограф Джозеф Шершел, решили пройти по следам этих исследователей, возможно, внести новое слово в реконструкцию их пути и, если посчастливится, приоткрыть завесу над тайной их гибели и исчезновения. Маршрут начался в Мельбурне и завершился на другом конце континента, в тропическом заливе Карпентария. Им пришлось убедиться, что и здесь жива легенда о путешественниках-неудачниках.

Многое изменилось за столетие. В центре континента теперь выпасают стада овец, животноводческие хозяйства раскинулись на площади в тысячи квадратных миль. Туристы на грязных грузовиках пробиваются через пустынную прежде местность, где теперь все же можно достать машинное масло и бензин. С наиболее отдаленными поселениями имеется радиосвязь — туда можно попасть лишь на самолете. Но, как и в прошлом веке, бродячие путники утоляют жажду в колодцах посреди открытой пустыни, в листве эвкалиптов скрываются орущие какаду.

Правда, может случиться, что и живой души не попадется в округе на пять тысяч квадратных миль. Тогда лишь танцующие смерчи да миражи с оранжевым отливом оживят пейзаж. Трудно даже представить себе, какое одиночество испытывает при этом человек!

…А все началось, как и многие человеческие драмы, с золота… Золото! Оно лежало буквально на поверхности этой древней страны, в оврагах и промоинах вокруг Белларета и Бендиго. Причем в таких количествах, о которых люди могли только мечтать. И тысячи их стали съезжаться, покидая поля сражений в Европе или начинающие истощаться золотые прииски Калифорнии. И обосновывались, обживали эту таинственную южную землю, где Орион и Пегас висят низко над горизонтом, а аборигены живут как бы на заре цивилизации. После открытия богатейших золотых россыпей в юго-восточной Австралии, к югу от Муррея, в 1851 году была основана новая колония Виктория со столицей в Мельбурне.

И золото принесло процветание новому штату, а с ним появился и новый класс преуспевающей буржуазии — купцы и судьи, землевладельцы и профессора — чей дух стремился к дальним горизонтам. Они же основали Королевское географическое общество, располагавшее значительными средствами. При нем же был организован исследовательский отдел, который и занимался финансированием и планированием географических исследований. Перед очередной экспедицией ставилась вполне конкретная цель — впервые пересечь этот таинственный континент, разведать наиболее удобный путь по суше из Виктории к северной оконечности материка, в том числе изыскать трассу для трансавстралийского телеграфа. В целом, это было не совсем продуманным, если не сказать авантюрным, решением — отправлять в такую сложную экспедицию мало подготовленных людей. Но его принимали чиновники из Мельбурна, никогда не покидавшие своих кресел…

Десятью голосами против пяти начальником экспедиции был назначен ирландец Роберт О’Хара Берк, несколько лет до этого прослуживший полицейским инспектором нового штата.

Он был незаурядным человеком: смелым, прямым, обладал недюжинной силой; и вместе с тем совмещал в себе такие качества, как эмоциональность и мечтательность, часто действовал по первому порыву. До приезда в Австралию прослужил в австрийской кавалерии и ирландских войсках. Он был, можно сказать, «солдатом удачи», но все же ему не хватало специального образования и опыта для руководства такого рода предприятия.

Роберт О’Хара Берк больше подходил на должность полицейского, но к тому времени уже устал от жизни, разочаровавшись в любви и не найдя себя на военном поприще. Он слишком поздно прибыл в Крым, когда военные действия там уже закончились, а его брат Джеймс был убит. Не сложилась и личная жизнь — его отвергла Джулия Метьюз, красавица актриса, с триумфом гастролировавшая по лагерям золотоискателей.

Вторым членом отряда был Джордж Джеймс Ланделлс, выполнивший уже в тому времени трудное задание для исследовательского комитета. Он дошел до Пешавара в Индии, а затем попал в Афганистан, откуда и возвратился с 25 верблюдами. С ним же прибыл и Джон Кинг, ирландский солдат, принимавший участие в подавлении восстания сипаев, и казалось, вполне довольный такой беспокойной жизнью. По мнению Ланделла, хорошим питательным рационом для верблюдов на новом континенте должны были послужить кора и листья эвкалиптов. Это предположение полностью оправдалось.

Еще одними видными участниками экспедиции стали ботаник и офицер-медик Герман Беклер и естествоиспытатель и одновременно художник Людвиг Бейкер. Оба были немцами, предприимчивыми и дотошными людьми. А Бейкер — еще и большим шутником. Он успел побывать в дикой Бразилии и жил на то, что писал портреты со всякого встречного, кто мог заплатить деньги. Но ему уже перевалило за пятьдесят.

Самым же полезным членом экспедиции оказался медик и астроном Уильям Джон Уилс. Это был худощавый рыжеволосый англичанин, застенчивый, серьезный и настойчивый. Его карты и записи, выполненные мелким, аккуратным почерком, точны и понятны. Сохранившийся дневник Уилса — единственный достоверный источник сведений о походе Берка к северу от второй базы. В свои 26 лет, работая в местной обсерватории, Уилс был рад новому назначению. Хотя Берк был довольно жестким и в то же время непоследовательным человеком, он хорошо ладил со своим астрономом, чье спокойствие и усердие, а также неопытность, свойственная юности, уравновешивали вспыльчивость и самоуверенность начальника.

Десять остальных участников перехода выбраны из почти семисот человек, а значит, прошли строгий отбор. Троим из них — Томасу Макдоноу, Уильяму Паттону и Уильяму Брейху — надлежало оказывать важную поддержку отряду. Двое сипаев из Индии — Бедудж и Дост Магомет — были взяты для управления верблюдами.

20 августа 1860 года в Мельбурнском королевском парке, в день выхода, по воспоминаниям очевидцев, состоялось нечто похожее на цирковое представление: здесь собралось 23 лошади, 25 верблюдов, были приготовлены три телеги, груженные 21 тонной экспедиционных припасов, в том числе эвкалиптовым листом для «кораблей пустыни». Было припасено 37 ружей самых различных типов на случай неожиданных стычек с племенами в глубинных районах.

Мельбурнцы без устали произносили прощальные речи, нарушаемые громогласными овациями; желая удачи отъезжающим, махали шляпами. Но только через несколько часов вся эта необычная процессия смогла выстроиться, были приведены в порядок животные, а фургоны подготовлены к началу движения. Но еще долго после отъезда Уилс тщательно упаковывал свои инструменты.

…Немногое изменилось в Королевском парке с прошлого века: зеленый дерн и древесные насаждения по-прежнему радуют глаз. Консервативность австралийцев, доставшаяся им от англичан (не зря говорят о единой англо-австралийской нации!) позволяет им сохранить за Мельбурном звание финансовой столицы. И многие здания не теряют до сих пор викторианского облика.

Из того же парка в 1978 году двое Джозефов — Джадж и Шершел, на «тойоте» модификации «лендкрузер», приспособленной для дальних и сложных переездов, отправились на север, куда в свое время уходила экспедиция парка Берка. Но теперь его незримые следы пролегали по населенной местности, где земельные владения и пастбища чередовались с городами, пережившими всякие превратности судьбы. Таким, например, показался путешественникам Бендиго, в облике которого «золотая лихорадка» оставила неизгладимые черты.

До северной границы цивилизация преобразила некогда дикие места, в начале пути американцы сталкивались лишь с асфальтированными дорогами и комфортабельными отелями. Основанные некогда на скорую руку города ныне стали коммерческими центрами, уже увидевшими свою выгоду в возрождении кипучей в прошлом жизни. Тот же Бендиго, с его солидной викторианской архитектурой, тщательно восстанавливает бывшее здание городского собрания и старый Шамрок-отель, а его рудники, быстро истощившиеся вследствие низкого содержания в рудах драгоценных металлов, теперь стали объектами туристского бизнеса. А когда Берк приблизился к Бендиго, экспедицию встречала целая толпа.

К 6 сентября, после того, как путешественники прошли сотню миль по равнине до Лебединых холмов, Берк решил избавиться от лишнего груза и как-то устроил открытый аукцион имущества, оказавшегося не столь нужным в экспедиции. Для этого был выбран небольшой городок с рядом пивных в тени эвкалиптов по берегу Муррея. Здесь же была пароходная пристань, обслуживавшая прежде всего овцеводческую ферму. В середине 40-х годов прошлого века воды нижнего течения Муррея разлились по равнине и дошли до этих мест.

Город назывался Тинтиндайер. Приезд сюда Берка и предстоящий аукцион взбудоражил его жителей. В этом захолустье по такому случаю был даже устроен банкет в местной гостинице «Нижний Муррей», здесь же Берк нанял для своего отряда одного из служащих, бывшего матроса. И 11 сентября экспедиция переправилась через Муррей и продолжила путь по равнине до Пун Буна.

В наши дни в том месте построен мост, а в полумиле к югу от городка, где Берк и Уилс становился лагерем, расположено так называемое Поселение пионеров. Это небольшая деревушка, своеобразный музей под открытым небом, куда со всей Австралии собраны экспонаты первых дней освоения континента. За рекой дорога уходит на север от переправы. Пароходы давно исчезли, и тем интереснее воспоминания тех немногих, кто их ее застал. Одна из них, 90-летняя старуха, оказалась собеседницей Джозефа Джаджа.

— Мой отец был норвежским моряком, — рассказывала она, сидя в тени своей веранды. — Он потерпел кораблекрушение и волею судеб попал в Пун Бун, где и нанялся в управляющие. Но без моря он не мог и нашел себе работу на пароходе «Клайд». А позже ему удалось приобрести небольшое судно «Рубин». Когда уровень реки был слишком низок для «Клайда», мы пересаживались на «Рубин».

И, переведя дыхание, продолжила:

— По мне, нет ничего чудеснее речного плавания. Может, это от возраста, но, кажется, раньше люди были дружнее. В городке все делились с нами молоком, рыбой и овощами. А ведь в округе никого больше не было, в том числе и аборигенов. Они откуда-то прибывали на берега и вырубали лес на дрова. Людям стали не нужны наши суда, и мы их оставили. Жизнь на реке была удивительной… И печально, что все куда-то ушло…

Итак, места эти, Лебединые холмы, приютили вдали от моря двух моряков. Один из них, нанятый Берком, устремился на север, навстречу своей судьбе в необычное сухопутное путешествие.

Ко времени Берка в этих местах уже побывали колонисты и начали осваивать их под пастбища. Колесные пароходы дошли вверх по Дарлингу до Менинди, и их рейсы стали более или менее регулярными. Но на землях, которые раньше принадлежали лишь туземцам, теперь происходили постоянные стычки: против людей с ружьями выступали аборигены с копьями.

По мере того как отряд все дальше продвигался к северу, в нем все больше зрело недовольство. На значительной части акварелей Бейкера изображено, как путники продвигаются двумя колонами, причем лошади, по-прежнему шарахавшиеся от одного вида и запаха верблюдов, идут отдельно. Так же разделились и человеческие симпатии. Ланделлс и Беркер не переставали ссориться. Тяжелые повозки и крытые фургоны пришлось бросить, и трудности неимоверно возросли, как только люди стали пробиваться через сплошные пески. Когда партия достигла Балранальда, в ней уже царил полный разлад.

В то время этот город и сам по себе завоевал печальную славу из-за неуравновешенности и даже скандальности своих жителей. За два года до приезда сюда путешественников газета в далеком Сиднее писала об этом месте, как о мрачном и заброшенном «городе на воде». И как бы в подтверждение этой сомнительной славы на следующий год здесь убили владельца гостиницы. Его преемник взял дело в свои руки, какие-то средства выделил на благоустройство городка, открыл даже переправу, которую, правда, Уилс назвал «жалкой».

Наши современники нашли былое место переправы у начала нынешней улицы Майял-стрит; соответственно, напротив, за рекой Муррумбиджи, располагался лагерь Берка.

Пройдя квартал, они увидели реставрировавших гостиницу рабочих у кирпичных развалин.

— Каждому требуется место, где бы можно было пропустить рюмочку. Здесь, недалеко, есть пивнушка, но после ее закрытия можно попасться в лапы полицейских. Поэтому и не помешает заглянуть в гостиницу, чтобы опрокинуть еще по одной… — разоткровенничался один из рабочих.

Другой рабочий перевел разговор в ностальгическое русло:

— А ведь когда-то в нашем городе этих пивных — пабов было семь. Теперь осталось только два. Все идет на спад. С овцами стало плохо, уменьшились урожаи пшеницы. У нас было около пятисот молодых людей, и большинство из них подались из родных мест, все это — дурное влияние Мельбурна и Сиднея…

У самого Берка в Балранальде было немало проблем, связанных с пьянством. Один из тех, кто учинил пьяный скандал, был его повар. А единственный американец во всем отряде, присяжный поверенный по имени Чарлз Фергюссон, вообще взял и остался здесь. В этом месте Берк бросил большую часть экспедиционного снаряжения — тенты, оружие и — что достаточно странно при явной угрозе цинги в этих краях — свои запасы лимонного сока. Все выдавало в нем неопытного руководителя и, что говорить, может быть, вовсе неподходящего, вследствие импульсивного характера, для этой ответственной, а значит, требующей взвешенности и хладнокровия должности.

Потом Берку не раз придется пожалеть о нехватке того или другого. Но тогда время поджимало: ведь Королевское общество определило ему от 12 до 18 месяцев, чтобы добраться до северного побережья и вернуться обратно. И хотя, строго говоря, маршрута не было (все понимали, что песчаные бури и неожиданные разливы рек могут внести свои коррективы в него), и сроки все же были достаточно жесткими. И казалось, что для быстрейшего продвижения лучше избавиться от части животных, а следовательно, и от какого-то количества груза.

Берк выступил в путь, не переставая пререкаться с Ланделлсом по поводу верблюдов. До сих пор дожили предания о том, как они двигались. «Вон, за углом, — рассказывал один из рабочих, — через то место проходил весь караван. Когда шли верблюды, лошади шарахались от них, как от привидений, вырывались и нередко убегали парами».

До Менинди на лошадях и верблюдах предстояло пройти трудных 160 миль попеременно то по грязи, то по движущимся пескам. Погода становилась все более суровой — с грозами, морозами, ветрами. Казалось, путешественники попали на край света. Но то было только начало — за Менинди лежала безлюдная местность, с огромными безводными просторами и кочующими дикими племенами. Однажды один из сипаев въехал в лагерь и объявил: «Верблюды ушли! Все — „дачи“ (самки)!» И только через пять дней посчастливилось разыскать их.

Поход был как бы своеобразным психологическим водоразделом, испытанием для каждого. Например, когда Берк как-то предложил Беклеру и Берку (двум Би, как их еще называли) оставить на время науку и помочь снаряжать верблюдов, они присоединились к Ланделлсу с явной неохотой. Бедный Бейкер днем брел за верблюдом с веревкой, а у костра на привале пытался заняться своим дневником и рисованием. Но судьба к нему не благоволила: как-то он неосторожно выступил вперед, и его ушибла лошадь.

Наконец отрад достиг реки Дарлинг. И тут Ланделлс и Берк снова потрепали друг другу нервы. Первый предлагал перевезти животных на барже, другой настаивал, что их следует пустить вплавь. Усталые и издерганные спорами, люди добрались до большой овцеводческой фермы (верблюды при этом все-таки сами преодолевали водный рубеж), последнего приюта на северной границе освоенной земли — фронтира. Одинокие стригали быстро напились тем ромом, который привезли путешественники. И тогда Берк объявил, что больше не предложит им ни единой капли. А потом была ссора с Ланделлсом, до того основательная, что тот подал в отставку. В знак солидарности с ним отказался от службы и Беклер, которого Берк все же уговорил остаться, пока не прибудет подкрепление из Мельбурна. Потеря была частично компенсирована приобретением нового проводника Уильяма Райта, управляющего с близлежащей фермы, который, по его же собственным словам, знал путь на север к источникам воды.

В Менинди до наших дней сохранился отель, где останавливался Берк. Ричард Мейден, человек мощного телосложения, как и приличествует австралийцу, работающему в сервисе, заправлял баром в старом здании.

— Мой отец стоял за этой стойкой 57 лет, — говорил он одному из путешествующих по следам Берка. — А перед ним тем же самым занимался его дядя. А до этого, начиная с 1890 года, здесь же работал его дед. А сам отель стоит с 1854 года. Не одна тысяча стаканов была выпита здесь…

Последовал вопрос о Берке и Уилсе.

— Все остается таким, как было и при них, — ответил Ричард. — И та комната, в которой они останавливались, под номером 10…

Взяв связку ключей, он повел гостей на небольшую веранду, куда выходило несколько комнат. Комнату номер 10 занимал какой-то жилец, но если бы ее превратили в музей, то к месту оказались бы вещи нынешнего постояльца — сапоги, одеяло, вещевой мешок, походный жестяной котелок…

Окрестности Менинди отмечены каким-то особым очарованием. В прошлом Дарлинг нередко выходил из берегов, затоплял пониженные участки местности, образовывались мелкие озера, а потом воды снова уходили в основное или параллельное русло под названием Анна Бранч. Обилие воды в этом месте притягивало различные племена, создавало благоприятные условия для бесчисленной водоплавающей дичи, страусов эму, кенгуру и другой живности. Но сейчас речной сток зарегулирован и создана озерно-накопительная система Менинди, где дамбы удерживают воду от разлива и вместе с тем регулируют сток Дарлинга и Муррея в сухой сезон. Два наибольших озера, Менинди и Кандилла, ныне входят в национальный парк «Кинчега». Это 90 тысяч акров водного зеркала и 110 тысяч акров красных песков, выгоревшей травы и равнин с окаменевшей грязью, оставшейся после наводнений.

Старший рейнджер национального парка показал американцам кирпичные руины старого поместья в деревушке Кинчега на берегах Дарлинга. Все, что осталось от дома, — это печь и часть дымохода.

— Когда здесь проходили Берк и Уилс, эти места купил Х. Б. Хьюг. А человек этот жил с перспективой. Он собрал под своим началом более миллиона акров земли, имел два парохода, построенных в Англии, заложил одну из первых скважин, то есть колодец в пустынной местности, начал проводить телефон в Менинди. Когда вместо обычного землеустройства в этих краях в 1967 году был образован национальный парк, земля все еще находилась в руках его наследников.

В этом веке стада овец и полчища расплодившихся кроликов не без помощи вооруженных пастухов пришли на смену некогда необычной фауне этих мест. Бандикуты, нумбаты, кенгуру, ехидны ушли отсюда, но все же некоторые сумчатые остались. Озера стали прибежищем для более чем 180 видов птиц. И среди них кукабурра, издающая характерный звук: ку-xy-xy-xy-xy-xу-xa-xa-xa-xa-xa! Возможно, Берк и Уилс слышали ее незабываемые крики, двигаясь на север от Менинди…

Но здесь начальник экспедиции решил ускорить события и для этого разделил отряд на две группы. С первой, состоящей из восьми человек, 16 верблюдов и 15 лошадей, устремился вперед. От воды к воде их вел Райт, новый проводник и знаток этих мест. Остальные шесть человек с тремя новыми рекрутами оставались на месте, чтобы организовать склад припасов невдалеке от Менинди и в ожидании подкрепления. Как только прибудут повозки, они должны были пуститься по следам передового отряда.

Оборудуя промежуточные лагеря через несколько дней после расставания, доктор Беклер оборудовал склад в условленном месте на Памару-крик, при впадении его в Дарлинг. И здесь же стали лагерем наши современники, идущие по следам уже начинавшей зарождаться трагедии.

Берка уже много критиковали за то, что он разделил отряд. Но при той скорости, с какой путешественники продвигались, обремененные грузом, они вряд ли когда-либо дошли бы даже до Куперс-крика. Ранние исследователи, подобно Чарльзу Стерту, утвердили и опробовали на практике достаточно эффективный метод проникновения в такие сложные районы, как Внутренняя Австралия. Он заключался в создании основного лагеря и устройстве промежуточных баз, откуда осуществляются оперативные марш-броски в неизвестные земли. Потом этот же метод возьмут на вооружение альпинисты. В горах принято создавать базовый лагерь и делать заброски в промежуточные, и уже через эти опорные точки идти на восхождение. При этом говорят, что каждый последующий отряд как бы стоит на плечах у предыдущего. Так что Берк не зря создавал опорные склады. Другое дело, что он не сумел ими воспользоваться.

И все же многие побудительные мотивы его поступков остаются загадкой. Те, кто пережил хотя бы однажды австралийскую ночь, свидетельствуют, что она действует завораживающе. Джозеф Джадж предположил, что эти ярчайшие звезды Южного полушария, непривычно огромные и сияющие, как прожектора, будто призывали Берка побыстрее пересечь ставшую для него уже отвратительной пустыню, возбуждали в нем какую-то фатальную устремленность, тяготы пути к тому времени начали играть роль своего рода галлюциногенов, и ему хотелось побыстрее, вопреки рассудку, выйти к лазурному, манящему океану?

Между Менинди и Куперс-криком на четыре сотни миль раскинулась равнина, поросшая засухоустойчивыми кустарниками и солянками. Труднодоступность и удаленность этой земли от обжитых краев порождали загадочные слухи о туземцах, их нравах и обычаях. Множество таинственных мест обрастало легендами. Одним из них были полости в долине Мутвинге. Здесь равнину пересекает хребет Бендьяно, в пещерах и ложбинах которого упрятана наскальная живопись племени вильякали. В своих записках Уилс назвал это место «романтическим ущельем». А аборигены верили, что его посещают духи и охраняют местные божества. (До сих пор нет полного описания этого наскального творчества.) Американские путешественники не могли пройти мимо такой достопримечательности.

Вход в пещеру продувается ветрами и прикрыт листвой и комьями грязи. Ведет же он к ручью и теплым скалам внутри каменных нагромождений. Здесь сложился своеобразный комфортный микроклимат, и неудивительно, что туземцы считают это место священным. Наверху шумят ветры, а тут царит вековая тишина, в полумраке ползают по стенам ящерицы — полусонные гекконы. Прямо над головой поднимается огромная оранжевая стена и нависает крыша из песчаника. Задник этого гигантского крыльца расписан охристой краской, правда, эти рисунки аборигенов — небольшие. Трудно было сказать, когда создавалась эта наскальная живопись, но, судя по относительно постоянной температуре воздуха в пещере, можно предположить, что краски могли сохраняться неопределенно долго, не меньше нескольких столетий. Длинная змея, окрашенная в белое, извивалась на стене — от нее и пошло современное название Змеиной пещеры.

Но больше всего поражали отпечатки рук — пигмент наносился (а скорее всего, распылялся изо рта) на пятерню, прислоненную к камню. Быть может, это рисовали предки тех, кто так настойчиво и даже, как записал в своем дневнике Уилс, «назойливо» приглашал путешественников на танцы… То были «большие черные племена».

Росс Джонстон, рейнджер, курирующий этот национальный исторический памятник, привел рассказ одного старика, хоть каким-то образом объяснивший эти необычные наскальные изображения. По его мнению, то был своеобразный мемориал ушедших в иной мир, место, куда могли прийти родственники и оплакать умерших. Что-то вроде небольших разрисованных надгробий…

Отряд Берка продвигался на север мимо холма в Нунтуранжи к возможным источникам воды на болоте Торовато. Оттуда Берк отправил проводника Райта обратно в Менинди с инструкцией «следовать за мной с оставшимися верблюдами». Он вручил ему также письмо для исследовательского комитета Географического общества, в котором признавал отставку доктора Беклера и предлагал утвердить Райта на должность третьего офицера (вторым изначально был Уилс). Берк также отсылал письмо своему дяде в Ирландию, напрямую высказываясь в нем о Ланделлсе и Беклере. Они были якобы «ничтожнейшими трусами и подали в отставку, когда увидели, что я решил продолжать путь дальше»…

Потом начальник экспедиции выстроил свой, уже потрепанный отряд и в открытую спросил, хочет ли кто вернуться с Райтом. Вместе с человеком, перед которым они стояли, все обрекали себя на рискованное и опасное предприятие…

Уже далеко затемно американцы въехали в Тибубуру, городок с одной-единственной улочкой. Он напоминал ковбойские поселки Соединенных Штатов 80-х годов прошлого века — низкие деревянные строения с металлической крышей и крыльцом, редкие деревья вдоль дороги, по которой бредет ослик, отбиваясь копытами от тявкающих собак.

Здесь останавливаются огромные ревущие грузовики, развозящие продукцию с ферм на рынок. Это мощные дизельные машины, кузова которых уставлены массивными трейлерами с мычащими коровами или блеющими овцами.

Но не таким было это место, когда сюда пришел отец Дэвис О’Коннор, новый знакомый путешествующих — журналиста и фотографа. Тогда он перегонял стада волов. А теперь Дэвис и ее муж Барни ведут оседлый образ жизни, став владельцами семейного отеля. Атмосфера в этом провинциальном городке спокойная и размеренная. Обычно жители вместе с редкими приезжими прогуливаются вечерами взад-вперед по улице.

В один из вечеров в баре семейной гостиницы сидели трое молодых стригалей и пожилой скотовод с лицом, обветренным, как каменистая пустыня. Один из американцев спросил этого ветерана о перевыпасе пастбищ, и он закивал головой:

— Да, да, а еще этот излишний вес у овец. Но кто знает, когда именно случится засуха? В прошлом году мы получали с овцы всего лишь по 50 центов прибыли. Это было почти себе в убыток, и приходилось, клянусь вам, просто отстреливать скот.

Он сделал изрядный глоток «Уэст энд экспорт» — одного из лучших местных австралийских сортов пива.

— А знаешь ли ты, приятель, что в этой стране овцы работают парами? Одна — переворачивает проклятый камень, а другая — слизывает с его дна мох. Каждой овце требуется 35 акров пастбищ…

Вот так, за какое-то неполное столетие все здесь подчинилось скотоводческому бизнесу, причем настолько, что уже не стало хватать овцам жизненного пространства. И даже пустынную территорию начали делить между фермами, а заодно и протягивать заграждения от хищников. Так, между штатами Квинсленд и Новый Южный Уэльс тянется проволочная ограда, достаточно надежно оберегающая овец от диких собак динго, приходящих с севера. В отдельных местах в ней имеются проходы, своеобразные ворота, к которым веером сходятся дороги со всей округи. К этим местам отряд Берка подошел в последних числах октября 1860 года и уже в начале ноября миновал озеро Булу. В это время им улыбнулось счастье. Озеро могло быть либо высохшим и сиять на солнце оголенной сковородой, либо быть покрытым дождевой водой, еще не насыщенной чрезмерно солью. В тот день людей ожидала бесценная влага. На берегу в такое благоприятное время обитало до шестидесяти чернокожих аборигенов.

Вся местность вдоль течения ручья Куперс-крик представляет собой дно исчезнувшего моря — бесконечные пески, красноватые, будто загоревшие. Через них шел грязный след, указывающий путь к жилью. Оба Джозефа добрались до скотоводческого пункта Эпсилон уже затемно и обнаружили там дом под железной крышей, со всякими удобствами в окружении сараев и всяких подсобных помещений.

Хозяин вышел им навстречу — спокойный, уверенный, с обветренным лицом и открытым взглядом. Семейство его прибыло на этот рубеж двадцать лет назад.

— Все время стояла засуха, — вспоминал он. — Мы пробурили скважину 1300 футов глубиной. И выиграли сражение за воду. В нашем деле немало риска — засухи, пожары, наводнения, рынок…

— У нас привычное дело — вода в доме во время наводнения, песок в комнатах — в засуху, — добавила его супруга.

Хозяин и гости сидели за столом, пока жена готовила обед из баранины.

— Если нам удастся дождаться четырех дюймов дождя зимой, то дела пойдут хорошо. С 1960 по 1967 годы здесь почти не было дождей, потом, в 1974 году, выпало 42 дюйма осадков, и везде пошли наводнения. Только через три месяца мы смогли выехать на грузовике, и только через семь — доставить продовольствие.

— А в этом году одолели пожары, в начале в ноябре, потом в феврале. Один большой пожар начался от молнии, от Ворот Тьюн до Куперс-крика все было выжжено.

Чтобы противостоять таким натискам природы, требуется значительное пространство для маневра. В целом Эпсилон контролирует площадь в 650 квадратных миль песчаной, нередко каменистой пустыни. Здесь выпасают 4 тысячи овец и пробурено шесть скважин глубиной 900 футов до теплых артезианских вод — на случай засухи. Все фермы в этом краю хотят попасть на рынок Аделаиды в зимние месяцы, когда цены вполне приемлемы и холод на юге не дает скоту нагуливать вес. Если повезет с погодой, то все сложится удачно. Но когда не выпадает ни единой капли дождя и оказывается мало кормов, приходится продавать овец весной и терпеть убытки.

Для подсчета поголовья и присмотра за ним нанимают ковбоев или «коугерл». За светлое время суток они проезжают на лошадях 40–50 миль. Некоторые скотоводы используют дорожные велосипеды, а в крупных хозяйствах для этих целей имеются даже самолеты.

Машина с путешественниками пробилась через красные дюны, и тут перед ними открылась огромная низменность, с пустынным ландшафтом, казалось бы, существовавшим со времён сотворения мира; но далеко на горизонте зелень, растворявшаяся в дымке, говорила о присутствии воды — это был оазис Куперс-крик, казавшийся миражом в этих песках.

То, что обозначается термином «крик», естественный феномен, можно даже сказать, чудо природы, бьющееся сердце и ритмично работающие легкие пустынных ландшафтов Австралии. Куперс-крик, пересыхающий в засушливые сезоны, пульсирует, как сама человеческая жизнь, постоянно обновляясь и возрождаясь.

Преодолев Большой Водораздельный хребет Восточного Квинсленда, Куперс плавно катит свои воды на протяжении восьмисот миль. Пробиваясь через холмы и овраги на запад и на юг, реки Барко и Томсон, наконец, сливаются и дают рождение Куперс-крику. А во время наводнений этот скромный поток разливается миль на тридцать.

Спокойно, но упорно стремятся воды на запад, к обжигающим пескам и скалам внутренних районов континента. Их путь отмечен разветвленными рукавами, заводями и лагунами, озерами и болотами. Песчаное ложе этих пересыхающих речек сильно углублено и лежит в тени роскошных каучуковых и эвкалиптовых деревьев.

Через десяток лет после изнурительного похода Берка в эти срединные массивы пустынного континента устремилось беспокойное племя ковбоев-пионеров. Безжалостное соперничество за пастбища заставляло искать свободные земли даже к этих Богом забытых краях. Около 1870 года молодой Джон Конрик провел овечье стадо от Виктории до Куперса и основал на восьмистах квадратных милях хозяйство Напа Мери. На запад от него расположилось другое хозяйство, Иннаминка, охватившее 13 тысяч квадратных миль. И примерно тогда же на берегу Куперс-крика появился небольшой городок. Но уже в наше время, лет двадцать тому назад, он начал приходить в запустение.

Теперь же это крошечное поселение переживает второе рождение. Прошли времена, когда здесь исправно работал госпиталь, функционировал полицейский участок и процветал известный бар со своей не менее знаменитой на всю округу горой пустых пивных бутылок. Теперь же у дороги появился новый четырехкомнатный отель, обрамленный кустами, с пивным баром и магазином. Невдалеке по холму пролегла взлетно-посадочная полоса. Ныне старое пристанище скотоводов живет второй жизнью, теперь уже как туристский центр.

11 ноября отряд Берка вышел к речке Уилсон, одному из рукавов Куперс-крика и встретил бесчисленные стаи птиц на деревьях, склонивших свои ветви над тихими глубокими водами. На первой стоянке на людей напали полчища крыс, и им пришлось разбить новый лагерь ниже по течению, под номером 65, ставший впоследствии самым примечательным пунктом на всем маршруте. Это было живописное место близ речного ущелья.

После тщетных попыток пробиться на север, когда сбежали три верблюда, а Уилсу и Макдоноу пришлось в течение 48 часов совершать пеший марш-бросок, Берк вновь решил разделить свой отряд и вместе с Уилсом, Кингом и Греем в быстром темпе проскочить полконтинента. Он назначил Уильяма Брейха начальником над остающейся небольшой группой людей, дав им указание соорудить убежище на случай нападения туземцев и ждать его возвращения. Но когда могла произойти эта встреча, никто не знал… Вспоминая свой последний разговор с Берком, Брейх признавался, что будто бы ему было приказано ждать три месяца, если раньше не кончатся продукты, и после этого возвращаться к Дарлингу. Берк был уверен, что Райт будет в этом же месте уже через несколько дней с остатками экспедиции…

Вчетвером — к океану

16 декабря, на рассвете группа Берка тронулась в путь. Можно себе представить, как они с Уилсом шли впереди, сверяя путь по компасу, а за ними двигались Грей с лошадью и Кинг с шестью верблюдами. Брейх в течение целого дня провожал их, следуя рядом, а трое его людей — Паттон, Макдоноу и сипай Дост Магонет — в лагере начали строить деревянный форт.

Вскоре путешественники встретили большую группу темнокожих туземцев, «настойчиво уговаривает нас пройти к ним на стоянку и потанцевать; ничего, кроме угрозы пристрелить их, не действовало»…

В начале следовали на запад вдоль течения Куперс-крика, потом повернули на северо-запад по направлению к каменистой пустыни Стюарт.

Но до сих пор все еще складывалось еще более или менее удачно. Когда Берк со своими людьми проходил озеро Кунги, его глиняная плоская впадина, напоминающая сковороду, оказалась заполненной дождевой водой. Здесь же им повстречалось множество аборигенов, одаривших их рыбой. Рождество отмечалось у «восхитительного водоема». За четыре последующих дня, они прошли этот страшный район, вышли к речке Дайамантина (Алмазная) и двинулись вдоль ее берегов на север.

В наше время дорога в этих краях пролегает через песчаные дюны, такие же величественные и выразительные, как на рождественских открытках. Но одно дело — лицезреть их из окон машины, и совершенно другое — преодолевать пешком. Но в конце концов попадаешь на огромную, даже по австралийским меркам, равнину. Лишь миражи на горизонте в виде голубых сполохов разнообразят скучный ландшафт. В центре этого края расположено Кордило-Даун, одно из наиболее удаленных от обжитых мест поселений.

Американские последователи известных путешественников прошлого века получили разрешение стать лагерем за водоемом на территории фермы. Тысячи птиц повисли на деревьях, как конфетти, издавая громогласные звуки. Ночью на восточном горизонте выплыла массивная белая луна, излучая такой яркий свет, что, казалось, вот-вот появятся горы. Но из таинственной глубины пустыни показалась лишь стая пеликанов, бело-голубых при такой театральной иллюминации.

Вполне возможно, что такую же картину наблюдал и Берк, окончательно пройдя каменистую пустыню и выйдя к этому «чудесному ручью» — Дайамантине. Проследовав еще дальше на север, он стал лагерем у места, где ныне расположен Бердсвиль. Сейчас здесь глушь. Постройки можно пересчитать по пальцам, а население, как сказал один из жителей, составляет «сто живых существ, включая собак». Место получило свое название от обилия птиц, которые появляются здесь, когда проливные дожди превращают всю округу в одно сплошное озеро. Наводнения стали для жителей привычным, хотя и доставляющим немало хлопот, явлением природы…

Кроме птиц, ежегодно в небе над Бердсвилем появляется дюжина самолетов, прилетающих сюда на конные скачки. Восьмикомнатный отель, как правило, быстро заполняется людьми, а те, кому не хватает крыши над головой, ставят палатки поблизости. После того как разъезжаются гости, жизнь в городке входит в прежнюю колею. Люди занимаются хозяйством, со своих ранчо заезжают в бар при гостинице поболтать или поиграть в «дартс». Во многом Бердсвиль зарабатывает свои капиталы на репутации удаленного и изолированного «медвежьего угла». Многие люди добираются сюда только для того, чтобы посетить бар и потом говорить, в какой дыре они побывали.

Американцы, в свою очередь, были очень удивлены, узнав, что в этих краях бывают туристы. Буквально в то время, когда Джозеф с напарником находился в баре, в пустом небе появился самолет, и вскоре четыре здоровяка в больших шляпах вошли в это заведение.

— Итак, это и есть тот ужасный бар в Бердсвиле?

Но у американцев был свой интерес и соответствующие вопросы к ним: прежде всего, почему они здесь оказались.

— Ну, как же, чтобы потом говорить, что мы побывали тут, для чего же еще!

У этих мест печальная слава, и потому посетить их значило многое. Случались периоды, когда пыльные бури продолжались целыми днями, и уже через дорогу ничего не было видно. По утрам приходилось все откапывать от песка, а лошадей и вовсе нельзя было найти, если у них не имелось медного колокольчика.

В 20-е годы, за десяток лет, бывало, дождь вообще не выпадал… Скот погибал от жажды, и его заносило песком. Одна встреченная в этих краях женщина вспоминала, что ее дочь дожила до восьми лет, прежде чем увидела первый дождь, сменивший ту ужасную засуху. Она была так испугана этим, что прибежала домой с криком: «Мама, колодец падает с неба».

Может ли такое случиться снова? Метеорологи не отрицают, а люди ожидают засухи каждый год.

Берк, Уилс, Кинг и Грей встретили новый, 1861 год, в 80-м по счету лагере, к юго-востоку от впадины, ныне занятой озером Мачате. А тропик Козерога (Южный) пересекли 7 января среди разветвленных русел реки Гамильтон.

В эти январские дни записная книжка Уилса отражает его жизнерадостное настроение. Он упоминает о голубях и утках, об одиноких бродягах. Но усталость и истощение, накопившиеся за время длинного путешествия, уже начинали сказываться. 5 января Берк, вообще редко бравшийся за ручку, внес в свой небольшой путевой журнал такую запись: «…я удовлетворен тем, что человек никогда прежде не подвергался столь суровым испытаниям».

И какой же это был подвиг терпения и стойкости! Как определил Уилс, они шли на север вдоль 140° долготы, от 25° до 22° широты, следуя по невидимой линии меридиана и упорно проходя в день по 12 часов. Это была изматывающая ходьба, и люди двигались словно во сне.

Впереди открывался хребет Селуин, холмистая местность до тысячи футов высотой. Поднявшись на высшую точку, скорее всего, это была гора Сигнал, Берк бросил взгляд на север вдоль хребта и решил «идти прямо по гребню», несмотря на то, что верблюды «потели и мычали» в этой гористой суровой местности.

У нас имеются доказательства того, что пришлось перенести и людям, и животным на этом форсированном марше, хотя Уилс теперь вел дневник нерегулярно и писал не столь аккуратно, как прежде: в начале делал записи каждый день, потом два дня в неделю, потом — один, затем снова — два… Но лагеря экспедиции появлялись по маршруту каждый день: 101, 102, 103, 104, 105…

Центр Австралийского континента — это еще и незабываемые вечера в песчаном океане, раскинувшемся на огромном пространстве. И кругом — тишина, молчание стомиллионолетних скал. Волшебное зеркало свинцово-спокойных вод отражало пустынно выгоревшие небеса. И лишь большой красный кенгуру в лучах заходящего солнца нарушал этот застывший пейзаж, совершая умопомрачительные прыжки в поисках тени.

Тишина будто хранила тайну той трагедии, разыгравшейся в песках. Но, думая о неимоверных трудностях, которые испытывал Берк, двигавшиеся по его следам не могли не вспомнить и о тех четверых в лагере номер 65 на Куперс-крике. Те люди были прикованы к одному месту, как заключенные, но, в отличие от американцев, их удерживали долг и обстоятельства. Они стойко переносили тяготы, каждый день всматриваясь в горизонт, вступая в стычки с аборигенами и терпеливо ожидая возвращения передовых отряда.

Можно только догадываться, как бы поступил Берк, если бы знал, что Райт с верблюдами и поклажей только в эти дни вышел из далекой Менинди. Этому как будто есть объяснение и все же остается недоумение: как можно было так задерживаться, зная, что люди ждут помощи? Райт простоял там лагерем почти три месяца, откладывая свой выезд то по одной, то по другой причине. Вначале это было ожидание официального назначения Райта третьим лицом в экспедиции; потом отъезд задержал посланник из Мельбурна, пытавшийся нагнать Берка на лошадях. Но пройти на лошадях по пустыне было заведомо сумасбродной идеей, и напрасны были ожидания Райта. Итак, время шло, а люди оставались на месте. Росла их неуверенность и угасала воля к победе. И все же над всеми членами экспедиции, над тремя отрядами, разбросанными на огромном расстоянии, светила одна луна, все они одинаково тяготились безмолвием пустыни и подчинялись бесконечному ритму жизни и смерти в этих безлюдных краях.

Несмотря на страх верблюдов, исследовательская партия продвигалась вперед через холмы хребта Селуин, и наконец добралась до речки, которую Берк окрестил Клонкарри, в честь его знатных ирландских родственников.

А шли они недалеко от тех земель, которые в один прекрасный день откроют людям свои богатства и поразят их воображение горной породой с удивительными свойствами — урановой рудой. Правда, ныне единственное функционирующее здесь месторождение — шахта Мери Кетлин. Добыча в ней ведется с 1975 года после 11-летнего перерыва. Но с тех пор не прекращаются и дебаты вокруг этого смертоносного минерала.

Американские путешественники прибыли в Клонкарри ясным субботним утром. Шло родео, и они попали как раз к началу представления. Повиснув на заборе, ограждающем площадку, где проходили состязания, они наблюдали за охотой с бульдогами, поимкой теленка с помощью веревки, объездкой лошадей. А вечером веселились все жители. Это было похоже на сельские танцы, когда малыши забавляются, скользя по полу, а взрослые пары кружатся под старинные мелодии оркестра. Вся же остальная публика становится в круг, и каждый кладет руки на плечи рядом стоящего. И этот круг начинает неторопливо двигаться под незамысловатые ритмы, потом останавливается, все медленно вращаются, отступают назад, потом вперед, затем вновь продолжают движение по кругу. Кажется, из всех традиций фронтира выжил лишь один этот танец. В какой-то момент американцы поняли, что, несмотря ни на что, это единый народ — старики и молодежь, взявшись за руки и движущиеся в едином порыве. Песня называлась «Гордость Ирландии» — в каких только уголках земли ее не услышишь!

К северу от Клонкарри четыре человека из отряда Берка оказались уже в тропиках с их не прекращающимися дождями и душной жарой. В этих землях и в наши дни приходится встречать несметные полчища саранчи, ястребов, прыгающих кенгуру. Вдоль дороги нередки останки молодых быков, уже разложившихся. И повсюду белые термиты понастроили свои конические домики, придав местности какой-то кладбищенский вид.

До сих пор ничего доподлинно не известно о последних неделях путешествия Берка. Титульный лист пустой записной книжки Уилса зафиксировал их путь: «Полевая тетрадь N 8. От Куперс-крика до залива Карпентария. Лагерь 118–119. Южная широта 19 1/4° 17.53’. Нижняя часть залива Клонкарри». Но это и все.

В последнем, 119-м, лагере речные и озерные воды были солеными, и прилив уже давал о себе знать. Берк и Уилс пробивались вперед на лошади, но быстро увязли в трясине.

Им долго пришлось выбираться, сооружать что-то в виде небольшого вала и выталкивать животное на твердую почву. Дальше они вышли на тропу, наткнулись на туземцев, убежавших от них, потом встретили других, указавших им путь к морю, и наконец 11 февраля 1861 года цель всей экспедиции была достигнута. Люди стояли на берегу залива Карпентария. Но им так и не удалось увидеть океанские просторы и солнце, играющее на лазурных водах. Болота и мангровые заросли были последним непреодолимым препятствием для истощенных людей. Отрывочные записи Берка свидетельствуют: «…Как мы ни стремились, но так и не вышли к открытой воде».

Драматическая развязка

Ничего не оставалось, как в самый последний момент поворачивать обратно и идти вдоль мангровых зарослей, которые обрамляли приливные каналы в этой жаркой болотистой местности.

И все же Берк со своими людьми выполнил поставленную перед ними задачу и оказался первым, кто пересек Австралийский континент. За шесть месяцев был преодолен путь в 1650 миль от Мельбурна до океана. И теперь им оставалось как можно скорее добраться обратно.

Предательские болота и мангровые заросли, ставшие на пути Берка, не исчезли за сто с лишним лет. Но теперь здесь проложена ветка железной дороги — от Нормантона, расположенного примерно на месте 119-го лагеря, до Кройдона. Как ни сопротивлялись власти штата Квинсленд, но под давлением жителей здесь было налажено, хоть и редкое, но регулярное сообщение. Каждую среду, в 8.30 утра из Нормантона выходит одновагонный пассажирский поезд. Через четыре часа он прибывает на конечную станцию, возвращаясь на следующий день обратно. Один человек управляется со всем этим хозяйством — он здесь и за кондуктора, и за механика, и за водителя, а после каждой поездки еще и занят всякой документацией.

Проявляя чудеса настойчивости и упорства, Уилс продолжал вести свой дневник на протяжении всего долгого пути назад. Продвигаясь на юг, путешественники, истощенные, измученные и оборванные, за февраль и март убили и съели всех верблюдов, кроме двух. Они полагали, что склад на Куперс-крике придаст им силы для дальнейшего продвижения. Но тут Грей стал жаловаться, что из-за болезни и слабости не может больше идти. Остальные же считали, что он притворяется. Но 17 апреля на рассвете Грей скончался… Несмотря на то, что целую неделю до этого люди питались кониной, они были вконец обессилены и неглубокую могилу в болотистой почве близ озера Кунги копали целый день. До Куперс-крика оставалось 70 миль…

А в это время на каменистых холмах над Куперс-криком одинокий всадник Уильям Брейх, прикрывая глаза от палящего солнца, всматривался в горизонт на севере и западе, в поисках четырех людей с лошадьми и верблюдами. Каждый день на рассвете, в течение четырех месяцев он вглядывался в даль, но ничего, кроме тающей в дымке пустоты, не видел. Паттон уже две недели, как обессилел и пал духом, и теперь умирал от цинги, с настолько распухшими деснами, что уже не мог есть. Его жалобы разрывали душу Брейха. Прождав сверх положенного срока целый месяц, он теперь решился сниматься и двигаться в обратный путь. И в 110 милях к юго-востоку, невдалеке от урочища Булу, вспомогательный отряд стал небольшим лагерем. К этом их вынудили болезни и враждебно настроенные местные племена. Им потребовались невыносимые 68 дней, чтобы добраться от озера Булу до Менинди (Брак прошел в свое время это расстояние за 23 дня) на лошадях, падающих от истощения, и с людьми, слишком обессилевшими, чтобы двигаться. Через 12 дней умрут два человека, присматривавших за животными, да еще художник Бейкер; произойдет и опасная схватка с племенами, обитающими в этих краях.

Место у зеркальной глади Куперс-крика, где стоял форт Брейха, показался Джозефу Джаджу, много путешествовавшему по свету, самым безмятежным и спокойным местом. Они прибыли сюда к вечеру, когда солнце навело румянец на песчаные дюны, отполировало водоемы. Перейдя вброд ручей, расположились лагерем под большим деревом. Из густой кроны доносилось непрерывное щебетание птиц.

В сумерках грациозные белые цапли застыли в воде под серебристым сиянием одной половинки луны. Американские путешественники сидели у костра, где уже закипала вода в котелке, и размышляли о тех людях, кто прождал здесь так долго, и о тех, кто прибыл в эти места слишком поздно.

…21 апреля 1861 года, как только рассвело, умирающего Паттона вместе с поклажей взгромоздили на верблюда. На всякий, совершенно невероятный, по его предположению, случай, Брейх закопал для Берка вяленое мясо, муку, сахар, овсяную крупу, рис, поместил в этот тайник также бутылку с запиской. И отметил место, вырезав на дереве самую примечательную, надпись во всей истории исследования Австралии:

«Копать 3 фута

СЗ»

Потом он повел свой небольшой отряд по высохшему руслу крика, пройдя всего лишь 14 миль прежде чем стал лагерем под сияющей луной.

Под этой самой луной, спустя каких-то девять часов после отъезда Брейха, Берк, Уилс и Кинг, шатаясь, вышли на место недавней стоянки. Они разминулись со своим триумфом на девять с половиной часов и 14 миль… Завидный сюжет для писателей и сценаристов, но так было на самом деле!

А Брейх тем временем продолжал свой путь вверх по Куперс-крику на юго-восток по суровой местности до озера Булу. Оттуда на юго-восток по суровой местности до озера Булу. Там, на рассвете он и повстречал людей Райта, только что отбивших нападение аборигенов. Трудно сказать, чего было больше в этой встрече: удивления или радости. Когда объединенный отряд отдыхал, Брейх и Райт, взяв трех подходящих лошадей, быстрым темпом двинулись к Куперс-Крику. У них еще теплилась слабая надежда на то, что, может быть, за это время Берк все-таки вернулся. С их стороны это был смелый и решительный поступок. А Берк действительно побывал на условленном месте, раскопал тайник и — уехал…

И опять словно злой рок ополчился на путешественников (скорее всего, сказывалась их малоопытность в экстремальных ситуациях) — два утомленных ездока не заметили, что кто-то побывал в лагере, и повернули обратно к Буду. Теперь их путь лежал к Менинди, а позади оставались могилы тех, кто не выдержал тяжелых испытаний, — Стоуна, Пурсела, Бейкера. В начале июня, уже в пути, скончался и Паттон.

Когда Брейх прибыл в Мельбурн и рассказал всю историю, со всех концов Австралии были направлены поисковые партии. И вскоре они стали прочесывать места возможного исчезновения группы Берка с севера на юг и с запада на восток.

Откопав тайник и прочитав записку Брейха, из которой было ясно, что лагерь свернули утром того же дня Берк, Уилс и Кинг впали в глубокую депрессию. Как кощунственно это ни казалось, но всем одновременно подумалось, что день, потраченный на похороны Грея, оказался решающим и теперь отделял их от сравнительно успешного завершения экспедиции. Но не хотелось думать о худшем, и путешественники, собрав всю свою волю, решили двигаться к юго-западу, к горе Безнадежности, где встречаются аборигены. Они пришли к выводу, что уже не смогут нагнать Брейха.

Целый месяц прошел в попытках пробиться через пустыню. Один верблюд настолько застрял в грязи высыхающей речки, что его пришлось пристрелить; второй вконец выбился из сил, и его постигла та же участь. Какое-то время верблюжатина поддерживала страдающих от недоедания людей. Погрузив поклажу себе на спины, они попытались преодолеть пески самостоятельно, но это было сверх их сил, и, пройдя 45 миль, пришлось вернуться к ручью.

Шли дни, и, захваченные пустыней люди чувствовали, как жизнь покидает их. Туземцы научили их готовить лепешки из стеблей папоротника и снабдили случайно оказавшейся у них рыбой. Но в одном месте Берку пришлось прогонять темнокожих с помощью ружья, когда он заметил, что они воруют то немногое, что осталось в экспедиции из съестных припасов.

Первым сдал Уилс. Поняв, что больше не может передвигаться, он попросил Берка и Кинга оставить его посреди пустыни где-нибудь в укромном месте. Затем написал письмо отцу: «Мы на грани гибели от истощения… сделали успешный переход до залива Карпентария и обратно; и все время чувствовали себя в безопасности. Но вот здесь, уже по дороге домой… обнаружили, что вспомогательный отряд не дождался нас…»

29 июня Берк и Кинг оставили умирающего Уилса и двинулись вверх по ручью в поисках туземцев, которые только и могли теперь их спасти. Через два дня обессилел и Берк. Он тоже оставил предсмертную записку: «Я надеюсь, что справедливость восторжествует и нам воздадут по Заслугам… Мы исполнили свой долг, но (нас бро…) нам не помогли…»

Зная, что Кинг слишком слаб, чтобы копать могилу, Берк попросил оставить его прямо на земле, дав ему в руки револьвер. Так он и умер утром 1 июля.

Кинг кое-как держался среди племени аборигенов, хотя те и сами жили впроголодь, пока 15 сентября его, жалкого и умирающего, не нашел спасательный отряд.

— Не могу понять, кто ты? — спросил человек, увидевший его первым.

— Я — Кинг, сэр, — ответил тот.

— Кинг?[26]

Да. Последний человек из исследовательской экспедиции…

Тело Уилса первыми заметили туземцы, которые и сообщили об этом пришедшим на помощь. Но поисковые отряды не ограничились делами экспедиции Берка. Выйдя с востока и севера, они проследили русла Дайамантины и Куперс-крика до их истоков, а также русла ряда рек, впадавших в юго-восточную часть залива Карпентария.

Позже останки двух главных в экспедиции людей были перевезены в Мельбурн, где и захоронены. На их могилах ныне возведен гранитный постамент. Но не менее, чем это надгробие, примечателен, и облик Берка, вырезанный на дереве близ Куперс-крика. Резьба была выполнена в 1898 году одним из почитателей главы этой первой трансавстралийской экспедиции. В государственной библиотеке штата Виктория в Мельбурне остались записные книжки Уилса и последние, нечеткие записи Берка.

Проведя многие недели во внутренних областях Австралии, Джозеф Джадж встретился в Мельбурне с Алеком Брейхом, внуком человека, покинувшего когда-то Куперс-крик за девять часов до прихода Берка. Мистер Брейх, 85-летний пенсионер, спокойный, с изысканными манерами, признался своему собеседнику, что, на его взгляд, дед был оклеветан историей. Разве он не ждал целый месяц сверх положенного срока в окружении враждебно настроенных племен? Разве, уходя, он не думал, как начальник, о жизни своих подчиненных? И разве не логично было предположить, что Берк, имевший провизии лишь на три месяца, должен был к тому времени погибнуть? Правда, при таких рассуждениях не принималась в расчет помощь аборигенов…

Джозеф как будто согласился с такими доводами, но спросил, как у них в семье относятся ко всей этой истории.

— Экспедиция Берка-Уилса всегда была закрытой книгой для нашего рода, — ответил Алек. — То было неписаное, но всеми соблюдаемое правило — не говорить об этом. И его придерживались неукоснительно…

Каким бы жгучим ни было желание распутать хитросплетения этой трагедии, повидимому, мы никогда не узнаем до конца ее тайну. Что говорили в последнюю минуту люди? Как умирали? Что думали в одиночестве Берк и Уилс, осознавая, что помощи ждать уже неоткуда? Окончательно ли надломил их вид снятого лагеря? И если бы не было этого психологического надлома, сумели бы они выжить? Кто знает…

Безмолвна пустыня, лишь ветер свистит в ответ, да осыпаются песчинки на дюнах в бесконечном потоке времени.

Владимир Лебедев

Нетерпенье достичь Харэр

Описывая свои африканские странствия, Николай Степанович Гумилев особенно подчеркивал, что третье, и последнее, путешествие в Абиссинию (так тогда называли Эфиопию — B.Л.) в 1913 году он совершил в качестве руководителя экспедиции, посланной Академией наук. Помощником Гумилев выбрал своего племянника Н. Д. Сверчкова — любителя охоты и естествоиспытателя — покладистого человека, не боящегося лишений и опасностей. После обсуждения в Музее антропологии и этнографии был принят маршрут из порта Джибути в Баб-эль-Мандебском проливе в Харэр, один из самых древних городов Эфиопии, а оттуда с караваном по юго-западу страны. Уже в пути, делая ежевечерние записи в тетради, Николай Степанович никак не мог забыть многомесячных хождений по академическим коридорам, оформлений разных удостоверений и рекомендательных писем, изматывающих закупок палаток, ружей, седел, вьюков, продуктов.

«Право, приготовления к путешествию труднее самого путешествия», — восклицает Гумилев-поэт. Но, как исследователь, он скрупулезно изучает район будущего путешествия, готовясь делать снимки, записывать легенды и песни, собирать этнографические и зоологические коллекции.

Благодаря трудам Николая Степановича в Эфиопии удалось собрать и доставить в Петербург богатую коллекцию. В его сборнике «Шатер», посвященном африканским странствиям, встречаются такие строки:

«Есть музей этнографии в городе этом,

над широкой, как Нил, многоводной Невой.

В час, когда я устану быть только поэтом,

Ничего не найду я желанней его.

Я хожу туда трогать дикарские вещи,

Что когда-то я сам издалека привез,

Слышат запах их, странный, родной и зловещий,

Запах ладана, шерсти звериной и роз».

Как только пароход «Тамбов» бросил якорь в Джибути, к борту подошла моторная лодка. Для Гумилева это было нечто новое, ибо ранее он переправлялся на берег на яликах, где на веслах сидели мускулистые сомалийцы. К тому же теперь порт был связан с глубинными районами Эфиопии железной дорогой и поезд ходил а Дыре-Дауа два раза в неделю.

Дыре-Дауа возник как транспортный центр во время строительства дороги, примерно на полпути между Джибути и Аддис-Абебой, столицей Эфиопии, и, благодаря ремонтным мастерским, стал главной станцией на этой линии.

Представленный в свое время императорскому двору в эфиопской столице, Гумилев не мог не знать о появлении почты, телефонной связи. Реформы и преобразования Менелика II направлены были на развитие торговли. Но торговым связям препятствовало отсутствие удобных дорог между центральной провинцией Шоа и побережьем.

По горным тропам через Харэр караваны неделями пробивались к морю: вначале поклажу везли ослы, и лишь позднее можно было пересесть на верблюдов. Купеческие караваны часто подвергались нападению разбойничьих шаек.

Известный исследователь Эфиопии, русский офицер Александр Ксаверьевич Булатович, впервые сев на верблюда, решил преодолеть свыше 350 верст от Джибути до Харэра. Местные жители не верили в эту затею. Но, одолев гористое, часто пустынное и безводное пространство гораздо быстрее, чем профессиональные гонцы, он стал легендарной личностью в стране, удостоился за свои курьерские подвиги прозвища Птица от самого императора Менелика.

Но даже храбрый кавалерист Булатович считал этот путь далеко не безопасным и писал в своих донесения в Русскую миссию в Аддис-Абебе о волнения в «сомалийской степи» по дороге из Джибути в Харэр. Как раз в то же время, в самом конце прошлого века, Франция, получив от Менелика II право на монопольное строительство железнодорожной линии, начинает прокладывать дорогу от Джибути и уже в 1902 году доводит ее до Дыре-Дауа.

Когда едешь сейчас в маленьком вагончике по этой узкоколейке, легко представить, как долго и трудно вели ее через Данакильскую пустыню, пробивали многие туннели. Шпалы — чтобы их не съели термиты — укладывали железные. Потому лишь в 1917 году Аддис-Абеба увидела первый поезд.

Гумилев оставил точное замечание по поводу этой иностранной концессии: «Жаль только, что ею владеют французы, которые обыкновенно очень небрежно относятся к своим колониям (правда, Эфиопия ничьей колонией не была — В.Л.) и думают, что исполнили свой долг, если послали туда несколько чиновников, совершенно чуждых стране и не любящих ее». Гумилев выразился бы резче, если бы знал, что, хотя император концессию на строительство железной дороги формально и передал эфиопской компании, на деле же участие эфиопов в ней было фиктивным — все предприятие находилось в руках французских акционеров…

Итак — в путь. Небольшая экспедиция усаживается в вагоны второго класса в предвкушении, что часов через десять будет уже в Дыре-Дауа. Да, путешествие в вагоне гораздо удобнее, чем многодневная качка на спине «корабля пустыни» по безводной растрескавшейся равнине. Мелькают коричневые контуры гор в отдалении, даже из окна вагона видно, как проносятся крошечные антилопы дикдик или газели Томсона. На обочине — опирающиеся на копья данакили с вклокоченными шапками волос. Хотя паровозы носили громкие названия, вроде «Слон» или «Буйвол», но, к сожалению, далеко их не оправдывали. На подъеме поезд полз, как черепаха, а перед могучим паровозом два гордых кочевника посыпали песком мокрые от дождя рельсы.

А приключения еще только начинались. Примерно на полдороге поезд и вовсе встал — впереди на десятки километров путь был размыт, и рельсы буквально повисли в воздухе. Здесь путники убедились, что окрестности по-прежнему, как во времена Булатовича, небезопасны. Стоило им отойти от поезда километра три, перевалив за каменистый холм, как вслед бросились ашкеры — солдаты охраны, размахивая руками и что-то выкрикивая. Оказалось, что кочевники устраивают засады и могут напасть, а то просто метнуть копье — особенно в безоружного. Солдаты отвели путников к поезду, тщательно осматривая заросли кустов и груды камней.

Позднее путешественники могли убедиться, какой они подвергались опасности, наблюдая, как ловко и метко бросают копья кочевники, пронзая ими на лету даже самые мелкие предметы.

По рассказам верного Н. Л. Сверчкова, его спутник не всегда соблюдал осторожность, обращаясь с местным населением. Эмоциональный Гумилев мог нарушить правила восточной дипломатии. Однажды он даже выхватил у местного судьи трость, полагающуюся тому по должности. Правда, вежливый судья не преминул подарить злополучную трость, чем конфликт и исчерпался…

Несомненно, Николай Степанович Гумилев был человеком мужественным — во время первой мировой войны он стал кавалером двух солдатских «георгиев». Да иначе и не отправился бы он в африканское путешествие, полное лишений и опасностей. Но все же его поступки иногда выходили за рамки благоразумия. Так, переправляясь через реку в подвешенной на канате корзине, он, забавы ради, начал раскачивать корзину над кишащей крокодилами водой. Едва путешественники успели ступить на противоположный берег, как подмытое водой дерево, к которому был привязан канат, упало в реку…

Долгое ожидание было не свойственно характеру Гумилева: он сгорал от нетерпения побыстрее попасть в глубь страны. Когда для починки пути прибыл рабочий поезд, Гумилев, не дожидаясь окончания ремонтных работ, отправился по неисправному пути вместе с почтовым курьером на дрезине для перевозки камней. Сзади для охраны поместились ашкеры, а рослые сомалийцы дружно взялись за ручки дрезины, выкрикивая в такт «ейдехе, ейдехе» (местный вариант «Дубинушки»). И экипаж взял курс на Дыре-Дауа.

В наши дни в этом сильно разросшемся городе, пожалуй, неизменным остается одно: станция и ожидание «бабура» — так по-амхарски называют поезд из Джибути. Как и много лет назад, начинают гудеть рельсы, и шумная разноязыкая толпа заполняет перрон в предвкушении встречи. Не успевает поезд остановиться, как из переполненных вагончиков высыпаются вперемежку с тюками и разной поклажей люди самых разных оттенков кожи и растекаются цветным потоком по пыльным улочкам с беленькими домиками.

В Дыре-Дауа не особенно ждали экспедицию Гумилева, которая к тому времени пересела с дрезины в специальный вагон. Все выглядели достаточно плачевно: с волдырями на покрасневшей от беспощадного солнца коже, в пыльной мятой одежде и порванных острыми камнями башмаках. Но настоящее путешествие только начиналось: железнодорожной линии на Харэр не было — надобно было «составлять караван».

Мне довелось поездить по древней земле провинции Харэрге на машинах нефтепоисковой экспедиции. Если Гумилев добирался до Харэра с ночевкой, то на «Волге» можно домчаться до столицы этого края в считанные часы. Но и машинам доступны не все дороги в саванне и горах. По-прежнему непросты эти дороги для пешеходов и вьючных животных, ибо и жаркое солнце, и безводье, и красная пыль, несомая горячими ветрами, все те же, что и раньше…

Так же как и прежде, к Харэру упорно идут путники с тяжелой ношей, несут детей полуобнаженные сомалийки, матери и жены кочевников. Верблюды, словно «нанизанные на нитку забавные четки», — каждый привязан веревочкой к хвосту впереди идущего — везут вязанки хвороста, укрепленные на деревянных козлах-седлах. У проводников караванов Гумилев учился выбирать сытых верблюдов, чтобы горб — хранилище запасов жира, не свисал набок, а стоял прямо. Я видел, как перед долгой дорогой верблюд проглатывает десятки литров воды, разбухая прямо на глазах. И такой караван идет с тяжелым грузом многие десятки километров, от восхода до захода солнца. Верблюды упрямо шагают по бездорожью, только вода колышется у них в брюхе, словно в полупустых бочках. Идет караван, минуя застрявшие в песках грузовики.

По дороге в Харэр вспоминается деловая запись Гумилева о значении для развития эфиопской торговли железнодорожной линии на Джибути, куда будут вывозиться «шкуры, кофе, золото и слоновая кость». Золото намывали в горных речках в юго-западных районах страны и вывозили его немного. Иначе обстояло дело со шкурами и слоновой костью. Шкурами и мехами, изделиями из них Эфиопия успешно торгует до сих пор. Также высоко ценилась местная слоновая кость, продававшаяся даже самим императором, который бивнями оплачивал долги. Но в основном слоновую кость перепродавали в другие страны, в том числе и в Россию, в начале века французские компании, причем по очень высокой цене. Изделия из слоновой кости и сейчас можно купить в Харэре, но слонов из-за хищнического истребления стало куда меньше.

Гумилев, увидев перед домом местного купца хвосты слонов, убитых на охоте, не случайно обронил такое замечание: «Прежде висели и клыки, но с тех пор, как абиссинцы завоевали страну, приходится довольствоваться одними хвостами». Теперь лишь к юго-востоку от Харэра, в узких долинах рек, можно встретить отдельные группы слонов.

Напротив, плантации кофе, ставшего в наше время основным продуктом эфиопского экспорта, намного увеличились со времен путешествия Гумилева, который любил «бродить по белым тропинкам между кофейных полей». Сейчас по обеим сторонам дороги зеленеют кустарники кофе. По-прежнему собирают и дикорастущие красные ягоды, особенно в провинции Кэфа — кофейном центре страны — откуда, как считается, и пошло само слово «кофе».

Не раз я слышал легенду о том, как в очень давние времена обитавшие здесь монахи стали замечать, что их козы посреди белого дня начинают проявлять неумеренную резвость. Понаблюдав за ними во время пастьбы, монахи увидели, что козы жуют красноватые ягоды на невзрачном кустарнике. Приготовили из этих ягод напиток и установили причину козьей бодрости.

Как-то Булатович еще заметил, что дикий кофе, собираемый после падения с дерева, чернеет на земле и теряет часть своего аромата, а «больше ценится харэрский кофе, так как его вовремя собирают». В Петербург попадал именно этот «абиссинский кофе, называемый мокко».

В провинции Харэрге в большом госхозе «Эрер» меня угостили крепчайшим и в то же время мягким на вкус харэрским кофе из глиняного кофейника.

Я приехал как раз во время сбора кофе. Как и в давние времена, его сушат на солнце, а затем очищают от шелухи. Более качественный продукт получают после промывания и ферментации ягод в воде. Мокрый способ очистки получает сейчас все большее распространение, создаются десятки промывочно-очистительных станций в крестьянских кооперативах.

На плантациях здесь появились саженцы нового высокопродуктивного сорта, полученного на станции по селекции кофейных сортов.

— Даже английские эксперты из Лондонского института исследования генетики растений оценили результаты, достигнутые у нас, как самые значительные за всю историю развития производства кофе, — с гордостью рассказывал местный агроном.

Из любопытства я попросил показать кустарник кат, листьями которого Гумилев целый день угощал одного старого шейха, чтобы заполучить его чалму для своей этнографической коллекции. Население здешних мест жует листья этого растения до сих пор. Кустарник выглядел очень обычно, хотя листья ката содержат наркотические вещества. Их вывозят на экспорт.

…Все выше серпантином поднимается на плоскогорье дорога на Харэр, выбрасывая из-за крутых поворотов навстречу нашей машине то семенящих осликов, еле видных под охапками хвороста, то переполненный автобус с торчащими из окон любопытными лицами. На обочине мелькают деревни. Если бы не бывшие итальянские казармы с зубчатыми стенами да подбитые танки под зонтичными акациями, ржавеющие здесь со времен военного конфликта с Сомали, то можно бы предположить, что все тот же идиллический пейзаж в своей застывшей яркости — синее, без облачка, небо, коричневые горы, густая зелень долин — разворачивался перед нами, как когда-то и перед путниками экспедиции Гумилева. Правда, тогда, оставив внизу мулов, они взбирались по тропинке, «полузадохшиеся и изнеможенные», и наконец взошли на последний кряж. Вид на затуманенную долину поразил поэта:

«Дорога напоминала рай на хороших русских лубках: неестественно зеленая трава, слишком раскидистые ветви деревьев, большие разноцветные птицы и стада коз по откосам гор. Воздух мягкий, прозрачный и словно пронизанный крупинками золота. Сильный и сладкий запах цветов. И только странно досгармонируют со всем окружающим черные люди, словно грешники, гуляющие в раю…»

Все достоверно в картине Гумилева, но яркие фигуры, встречающиеся нам, все же хорошо вписываются в пейзаж. Мы остановились отдохнуть у одной деревни, примерно такой же, как увиденная в пути Гумилевым, где «перед хижинами галласов слышишь запах ладана, их любимого куренья». В ней тоже жили галла, или оромо, как называет себя этот воинственный народ, переселившийся сюда с юга несколько веков назад. Кочевые галласские племена, жизнью которых интересовался Гумилев-этнограф, смешались с местным населением, стали оседлыми и занялись земледелием.

…По пустой улице деревни прогуливались куры, да девочка тащила за руку голопузого братишку. В разгар трудового дня тукули, похожие на амхарские, — те же остроконечные соломенные крыши над круглыми хижинами, — пустовали. За деревьями, прикрывавшими от зноя хижины, начинался желтый склон, где мужчины, высокие и крепкие, складывали связанные в снопики стебли кукурузы и проса. Выше по склону полуголые курчавые мальчишки выгоняли из кустов тощеньких коров, коз и черноголовых овец. Несколько детских фигур, согнувшись, шли по полю: резали серпами высокую стерню. Наверное, на топливо, которого здесь не хватает.

Гумилев отмечал, что вдоль дороги часто попадаются базарчики, где торгуют вязанками хвороста. Лес вырублен настолько, что пришлось сюда завести в конце прошлого века быстро растущий эвкалипт. Мы не раз видели, как вдоль дорог вытягиваются все новые ряды саженцев эвкалипта. Кампании лесопосадок под руководством Управления развития лесоводства и охраны живой природы стала особенно шириться в последние годы борьбы против засухи. Крестьяне по всей стране учатся на курсах лесоводства.

Теперь выходцы из Австралии очень естественно смотрятся среди местной флоры. Те молоденькие эвкалипты, мимо которых проезжал Гумилев у Харэра, превратились в аллеи деревьев — колонн, подпирающих зелеными кронами высокое небо.

…На окраине деревни на берегу озерца шла всеобщая стирка: десятки смуглых женщин полоскали белье в каменных впадинах-корытах, заполненных водой; выжав, разбрасывали яркие пятна тканей на горячих камнях — все высыхало мгновенно под испепеляющими лучами. Побросав белье в корзины и поставив на головы ноши, женщины, стройные и сильные, шли чередой. Плавно покачиваясь, почти не придерживая корзины рукой, выступали они, будто в танце. Словно и не было тяжкого знойного дня, заполненного трудом, словно не давил нелегкий груз. Достойно несли свою ношу женщины-галла, приветливо одаривая нас белозубыми улыбками.

За деревней навстречу попались всадники на разукрашенных лошадках. Похожих приметил и Гумилев за Дыре-Дауа. Издавна конь был верным спутником воинов амхара и галла — двух основных народов Эфиопии. Быть пахарем или воином — есть ли для мужчин занятие достойнее? Эфиопы всегда старались богато отделывать сбрую и седла. О величайшем уважении к лошади говорит такая примечательная деталь. Боевым кличем верных воинов Менелика II служило не имя императора, а кличка его лошади — Аба Данья, что означает «Отец-судья».

К сожалению, мы опоздали на сентябрьские конные игры-гукс, напоминающие кавалерийский бой. Вначале отдельные смельчаки вырываются вперед и бросают дротики в противника, а те отражают их щитом. Но вот бой делается общим: всадники скачут навстречу друг другу, в воздухе свистят дротики, иногда они щелкают о щиты, иногда сбивают всадников на землю. Дротики без наконечников, но могут пробить щит, нанести увечье.

Знаменитый военачальник Менелика II, рас (дословно это означает «голова», но также и «князь» — В.Л.) Гобана, галла по происхождению, присоединивший к Эфиопии галласские земли Харэра в конце прошлого века, замечательный кавалерист и храбрец, погиб, сбитый с лошади, во время игры в гукс.

Лучшая конница у Менелика была галласской — ею любовался поэт Гумилев:

«Как саженного роста галласы, скана

В леопардовых шкурах и львиных,

Убегающих страусов рубят с плена

На горячих конях исполина».

В записях Гумилева вместо даты потери независимости Харэра поставлено многоточие. Этот год, который не успел проверить исследователь, — 1887. И дальше идет фраза: «В этом году негус Менелик в битве при Челонко в Гергере наголову разбил харарского негуса Абдуллаха…» Все написания названий, естественно, авторские, следует лишь оговорить, что Абдуллах был не негусом, а эмиром. Так пал Харэрский султанат, в истории которого много примечательных страниц.

Поэт Гумилев восхищался «величавой простотой абиссинских песен и нежным лиризмом галласских» и, без сомнения, много их записал, так как ссылается в своем дневнике на приложение (оно пока не найдено — B. Л.), в котором текст дается в русской транскрипции, и приводит для примера галласскую песню, где воспевается «Харэр, который выше земли данакилей…»

В галласских военных песнях, народных преданиях запечатлена одна удивительно колоритная фигура, пожалуй, самого знаменитого правителя в истории независимости Харэра. Человека, который вел в середине XVI века опустошительную «священную войну» с Эфиопией. Это Ахмед аль-Гази, прозванный Грань-Левша, объявивший себя имамом и бросивший в глубинные районы христианской Эфиопии армии мусульман. Могучая фигура Граня с саблей в левой руке сеяла ужас в стане эфиопских войск, и народная фантазия приписывала ему сверхъестественные качества.

Еще во время экспедиции Гумилева жители могли показать следы его сабли на камнях или источник в скалах, появившийся после удара копья Граня.

От огня и меча — а есть сведения, что войска Граня имели еще и пушки, — гибли церкви и монастыри, замечательные рукописи и иконы. К Харэру потянулись колонны невольников, стада скота, караваны с награбленными тканями, золотом, слоновой костью, драгоценными камнями. Обозы с трофеями подчас мешали движению армий. В узком проходе между скалами, который и сейчас показывают в Эфиопии, Грань-Левша однажды остановил войска и приказал рубить головы всем, чьи мулы, обремененные добычей, не смогут пройти через скальный проход.

Только португальская пуля из мушкета одного из стрелков отряда Криставана да Гама (сына известного мореплавателя Васко да Гамы), сражавшегося на стороне эфиопского императора, оказалась смертельной для имама Ахмеда-ибн-Ибрахима аль-Гази. Место, где погиб Грань, до сих пор зовется Грань Бэр — «Ущелье Граня». Тридцатилетняя война продолжала опустошать земли Эфиопии и Харэрского султаната, начинались эпидемии холеры и оспы.

По длинной и светлой эвкалиптовой аллее мы приближаемся к воротам тысячелетнего Харэра. «Уже с горы Харэр представлял величественный вид со своими домами из красного песчаника, высокими домами и острыми минаретами мечетей, — писал Гумилев. — Он окружен стеной, и через ворота не пропускают после заката солнца».

На эти приземистые ворота в невысокой стене можно и не обратить внимания, если не знать, сколько они помнят и что они видели. Много богатых караванов прошло через них. Мулы воинов Грань-Левши везли награбленные сокровища из далеких эфиопских земель, брели измученные рабы, захваченные неистовым имамом. В последний год тридцатилетней войны, не принесший Харэрскому султану ни славы, ни процветания, молодой Нур, возглавивший войска после гибели Граня, бросил к ногам его красавицы вдовы, в которую был страстно влюблен, голову павшего на поле боя эфиопского императора. В те дни, проходя через ворота, жители Харэра отворачивались от высокого столба с обезображенной головой юного императора Гэлаудеуоса, горестно шепча: «Жестокая казнь навлекла на всех нас небесную кану: засуху, голод, болезни…»

Через крепостные ворота Гумилева беспрепятственно впустили в город, показавшийся ему Багдадом из сказок Шахерезады. Накопилось много неотложных экспедиционных дел (подготовка каравана, хлопоты с пропуском оружия через таможню, оформление разных нужных бумаг), и пришлось задержаться. Гумилев с удовольствием ходил по извилистым ступенчатым улочкам, присматривался к быту и нравам жителей разноязычного города.

…Оставив машину на площади у древних ворот — в старом городе и сейчас не везде проедешь, — я решил побродить по узким улочкам, сжатым домами и высокими стенами, сложенными из крупного камня. За ними слышались голоса, женский смех и плеск воды. В спрятанных от праздного взора жилищах была замкнута иная, непонятная постороннему взору жизнь. Сквозь приоткрытые узкие калитки мелькали в крохотных двориках обрывки житейских сценок: девушка набрасывала на веревки цветные полотна и ковры; на очаге дымился котел с пряным варевом; дети тянули ослика с огромной поклажей. Тяжелые деревянные двери вели в таинственное нутро молчаливых домов. Свернув за угол приметного дома с башенкой, я оказался в крохотном проулке, на белизне стен легкие тени резных листьев, солнце слепит глаза, сухой запах пыли, безмолвие… Вечный город…

Гумилев любил толкаться среди люда на площадях, торговаться из-за приглянувшейся старой вещи на базарчиках. Пока его спутник Сверчков гонялся за насекомыми, крошечными красными, синими, золотыми красавцами в окрестностях города, Гумилев собирал этнографическую коллекцию. «Эта охота за вещами увлекательна чрезвычайно, — помечал он в дневнике, — перед глазами мало-помалу встает картина жизни целого народа, и все растет нетерпенье увидеть ее больше и больше». Гумилев копался в темных закоулках в поисках старья, не дожидаясь приглашения, заходил в дома осмотреть утварь, старался понять назначение какого-либо предмета. Как-то купил прядильную машину. Чтобы понять ее устройство, пришлось заодно разобраться и в ткацком станке.

В записках Гумилева есть сценка с юмористическими, психологически точными деталями, которую можно было бы назвать так: «Как меня пытались обмануть при покупке мула». Сейчас, как и тогда, специальных «мулиных ярмарок» нет, но на базарах продают все — от коров и лошадей до ынджера — блинов из муки тэфа, которыми угощали Гумилева гостеприимные галласы. Правда, поэт пробовал толстые черные блины, а нас усадили перед плетеным столиком, на котором высокой стопкой лежали такие же блины, но белейшие и тонко раскатанные. Такие раскрашенные столики, корзинки, шкатулки, подносы весьма искусной работы нам предлагали на харэрских базарах мастера. Их изделия из соломы, тростника, лозы известны по всей стране.

Узнав, что католическая миссия готовит переводчиков из местных жителей, Гумилев знакомится с ее воспитанниками, чтобы выбрать помощника для экспедиции. Правда, при этом не удерживается от ироничного замечания: «Они отдают свою природную живость и понятливость взамен сомнительных моральных достоинств». Раскланиваясь на чистеньком дворе, напоминавшем уголок французского городка, с тихими капуцинами в коричневых рясах, беседуя с монсеньером епископом галласским, предполагал ли Николай Гумилев, что ранее тут уже бывал другой поэт? Вряд ли. В «Харэрской тетради» упоминается лишь имя Бодлера. Как жаль, что Николай Гумилев не мог знать о поэте, прожившем в Харэре долгих и мучительных десять лет. В трудные минуты поэт советовался с епископом Жеромом, чуть ли не единственным близким здесь ему человеком. Поэта звали Артюр Рембо, по выражению Гюго, «Шекспир-дитя».

Есть некая предопределенность в судьбах поэтов: оба стремились в Африку; у обоих пересеклись пути в крошечной точке великого континента, в Харэре, хотя с разнице в двадцать лет; оба увлекаются судьбой одного и того же народа галла, причем Рембо даже пишет исследование о жизни галла и представляет его в Парижское географическое общество.

Но какие разные цели преследовали они! Гумилев едет в Африку как ученый-исследователь, а двадцатичетырехлетний Рембо, начитавшись книг о конкистадорах и африканских сокровищах, покидает Францию, чтобы нажить «свой миллион».

Истинный поэт, стихи которого увидели свет лишь после его смерти, бросает поэзию и превращается в авантюриста, торговца слоновой костью и кофе. В погоне за призрачным «золотым миллионом» он пересекает на верблюде пустыню, живет в палатке. У него уже десятки слуг-эфиопов, свой торговый дом, бойко меняющий дешевые бусы и материю на золото. Но сказываются тяжесть африканской жизни, тропические болезни. Начинает болеть нога, из-за опухоли Рембо не может ходить, и рабы уносят его на носилках из Харэра. Изнурительная под тропическим солнцем дорога к побережью, дорога, оказавшаяся последней для Рембо.

Но выхода не было. В Харэре того времени, имевшем столько же населения, что и в наши дни, отсутствовала всякая врачебная помощь. Лишь спустя несколько лет после отъезда Рембо туда прибывает вслед за упомянутым выше Булатовичем первый санитарный отряд русского Красного Креста. И поныне стекаются сюда, в старейший госпиталь в стране, страждущие со всей округи.

…Рембо, с трудом добравшийся до Марселя, перенеся тяжелейшую ампутацию ноги, пишет из больницы родным: «Какая тоска, какая усталость, какое отчаяние… Куда девались горные перевалы, кавалькады, прогулки, реки и моря!..»

В последние дни жизни тридцатисемилетний Артюр Рембо ни разу не вспомнил, что был когда-то поэтом. В своем юношеском произведении «Лето в аду», единственной книге, изданной при жизни, он, прощаясь с поэзией, писал: «Я покидаю Европу. Морской ветер сожжет мои легкие; климат далекой страны выдубит мою кожу… Я вернусь с железными руками, смуглой кожей, бешеным взглядом… У меня будет золото».

Обманутый в своих мечтаниях, Рембо умирал калекой на жалкой больничной койке, и в горячечном бреду перед ним проносились африканские видения его юношеской несбывшейся «золотой» мечты.

В марсельском госпитале, в больничной книге, записали, что скончался негоциант Рембо. Никто из окружающих не подозревал, что не стало большого поэта Артюра Рембо.

Но поэт Николай Гумилев не знал о харэрской трагедии поэта Артюра Рембо. Наблюдая за размеренной жизнью католической миссии, Гумилев не мог даже предположить, что сюда нетерпеливо вбегал Рембо, чтобы поделиться сомнениями и надеждами со своим единственным другом монсеньером Жеромом, будущим епископом Харэра и единственным учителем сына раса Мэконнына. Это известное по всей Эфиопии имя Гумилев сразу же по прибытии в Харэр заносит в дневник: «После победы Менелик поручил управление Харэром своему двоюродному брату расу Маконенну (тогдашнее написание имени — B. Л.), одному из величайших государственных людей Абиссинии».

Лишь один Мэконнын из всего императорского окружения согласился стать правителем столь отдаленной окраины, населенной непокорными мусульманами. И успешно справился с этой задачей, завоевав у населения огромной провинции авторитет не меньший, чем императорский.

Заинтересовавшись такой выдающейся личностью, Гумилев не мог не знать мнения о нем при императорском дворе, отношения к нему в Русской миссии. Все европейские путешественники и дипломаты, побывавшие в Харэре, центре пересечения караванных путей, отмечали дипломатические способности Мэконнына, его умение управлять провинцией, где жило столько племен, мусульмане и христиане. От искры национального, религиозного столкновения огонь войны мог вспыхнуть в один момент. Однажды это чуть не произошло…

Мне вспомнилась та давняя история, когда по извилистым улочкам старого Харэра я выбрался на круглую площадь и сразу заметил старую церковь. Она просто резала глаза своей чужеродностью в глухо замкнутом белыми стенами мусульманском городе. До захвата Харэра войсками Менелика там высились только минареты мечетей. Но теперь, когда в городе появились амхарцы из центральной провинции Шоа, Мэконныну пришлось задуматься о строительстве христианских храмов. Но смирятся ли с этим мусульмане? Рас не хотел применять силу, чтобы не раздувать религиозный конфликт.

Искушенный дипломат, он разрешил эту отнюдь немаловажную проблему удивительно простым, не лишенным остроумия способом.

Мэконнын пригласил на совет мусульманских старейшин и заявил, что отказывается от строительства церкви, идя им навстречу. Но так как христиане должны все же где-то общаться с Богом, то он предлагает разделить мечеть на две части: одну оставить мусульманам, другую отдать христианам из Шоа. Старейшинам ничего не осталось, как согласиться на строительство церкви.

Может быть, эта древняя церковь на площади и была тем первым храмом, возведенным хитроумным расом?

Гумилев отмечает и «удачные войны» Мэконнына. Тот расширил пределы своей провинции, возглавил авангард стотысячной императорской армии и разгромил крупный отряд итальянского экспедиционного корпуса. Этим начался разгром итальянских захватчиков, разгром, которого не знала история колониального порабощения Африки. Историческая победа под Адуа до сих пор отмечается в Эфиопии как национальный праздник.

Возможно, из уважения к Мэконныну-старшему не уклонился независимый Гумилев от встречи с его сыном Тэфэри, воспитанником монсеньера Жерома, друга Рембо. Кроме того, от Тэфэри Мэконнына, правителя Харэра, зависела выдача пропуска для дальнейшего путешествия по стране.

Встреча во дворце правителя Харэра и сцена фотографирования его с женой ярко запечатлены в дневнике Гумилева. Он достаточно ироничен в описании дома губернатора и самого Тэфэри Мэконнына, который «мягок, нерешителен и непредприимчив». Можно бы на этом и не останавливаться, если бы не одно обстоятельство, до сих пор никем не отмеченное. Гумилев встретился в Харэре не просто с сыном Мэконнына, а с будущим регентом Заудиты, дочери Менелика II, не без помощи Тэфэри Мэконнына посаженной на трон. Может быть, осторожность правителя Харэра, остерегшегося выдать разрешение на проезд русскому путешественнику, позволила ему дождаться своего часа и стать императором Хайле Силассие I.

Вряд ли мог предвидеть такой поворот в судьбе правителя Харэра Гумилев, преподнося ему в дар — по совету знающих людей — ящик вермута.

Много неожиданных встреч, полезных и приятных, подчас забавных или огорчительных, было у Гумилева во дворцах и на улицах старого Харэра. Внимательный и доброжелательный к незнакомым нравам и обычаям, он всегда возмущался, видя несправедливый суд и узаконенное рабство.

Хотя, как отмечал А. К. Булатович, абиссинцы легко могли бы обойтись без рабов, но «на галласских окраинах рабами пользуются как земледельческой рабочей силой. Рабство очень распространено. Работорговля не прекратилась ее до сих пор, несмотря на грозный указ императора Менелика…»

К унижению человеческого достоинства Гумилев не мог оставаться равнодушным. Об этом есть пометки в его дневнике, но самое удивительное, что до сих пор жива в Эфиопии память о «гуманисте Гумилеве». В ответ на публикации об этом путешествии Гумилева в периодической печати, из далекой Африки пришло и было напечатано письмо О. Ф. Е. Абди. Вот что он пишет: «В день отъезда поэта из нашего дома (Гумилев останавливался на ночлег в доме своего проводника — В.Л. Л.) в Харэр местный землевладелец привязал своего работника за ногу к дереву. Гумилев отвязал его и привел в Дыре-Дауа…»

Старый Харэр невелик: поплутав в переплетении его улочек, я выхожу на окраину города. Слепящая глаза белая площадь с амфитеатром каменных скамей по склону холма, увенчанного мечетью. Снизу тянутся сиреневые ветви джакаранды, прикрывающие деревенскую улочку: крошечные тукули под желтыми шапками соломенных крыш. Остатки древних окраин Харэра, по которым бродил Гумилев…

Кончается тетрадка обнаруженного «Харэрского дневника» Николая Степановича Гумилева[27] но мы знаем, что его путешествие не окончилось:

«Восемь дней из Харэра я вел караван

Сквозь Черчерские дикие горы.

И седых на деревьях стрелял обезьян,

Засыпал средь корней сикоморы».

О продолжении путешествия по Эфиопии могли бы рассказать другие, не найденные пока тетради с записями поэта, ученого-исследователя Н. С. Гумилева. Кто знает, возможно, они лежат в чьих-либо архивах?

Африка — мало изученная земля, где в глубине джунглей обитают таинственные племена, — издавна притягивала к себе взоры и помыслы путешественников и поэтов. Но почему целью всех поездок Н. С. Гумилева была именно Абиссиния? Вряд ли это случайный выбор. После прочтения сборников стихов, отражающих африканские впечатления, можно сказать, что круг интересов Гумилева выходил далеко за сферу быта местных племен, за сферу интересов этнографа.

Еще в XII веке интересовались в России далекой африканской страной, а с середины XVIII века ее древний язык геэз стали изучать. В XIX веке эфиопский язык изучают в Петербургском университете, начинаются поездки в Эфиопию многих русских ученых и путешественников, отчеты об экспедициях которых о жизни и культуре народов Эфиопии широко публиковались. Россия была заинтересована в существовании независимой Эфиопии, и в разгар итало-эфиопской войны Менелик II направляет в Петербург чрезвычайное посольство.

Естественно, что передовая общественность целиком поддерживала борьбу эфиопского народа с захватчиками, и поэтому широкий отклик вызвала статья Льва Толстого «К итальянцам» — обличение преступлений итальянского правительства, пытающегося поработить Эфиопию. По всей России собирали средства, и на них был отправлен в Африку медицинский отряд.

О сражающейся Эфиопии знали, говорили все мыслящие люди, и она не могла не попасть в поле внимания Гумилева.

И еще: не связана ли тяга поэта-Гумилева к Эфиопии с именем Пушкина? Как известно, прадед великого поэта, сын одного из правителей северных районов Эфиопии, был пленен турками, попал в Стамбул, а оттуда русским посланником был вывезен в Россию, где Петр I нарек его Абрамом Петровичем Ганнибалом.

Разве не тяготеет гумилевский стих к пушкинскому? Возможно, ему хотелось ступить на землю предков Александра Сергеевича?

Но, пожалуй, и сам «Африканский дневник» Гумилева открывает побудительную причину предпринятого путешествия. В начале тетради он пишет о «мечте, живучей при всей трудности ее выполнения». Гумилев намеревался отыскать в Данакильской пустыне «неизвестные загадочные племена». Он был уверен, что они свободны, и жаждал «их объединить и, найдя выход к морю, цивилизовать». «В семье народов прибавится еще один сочлен», — так мечталось Гумилеву. Возможно, и это влекло его в Эфиопию?

До сих пор в Санкт-Петербургском Музее антропологии и этнографии сохраняются эфиопские коллекции поэта-путешественника. И вместе с его звучными строками о «колдовской стране» они создают для нас пленительный образ далекой Эфиопии.

Андрей Шаров

Из замка сэра Готфрида к Гробу Господню

Ясным майским утром выехали мы под звуки горна из ворот замка и взяли курс на Иерусалим. Было нас «Я четверо: двадцатидвухлетняя ирландская девушка Сара Дормон, две лошади и ваш покорный слуга. Перед нами лежал трехтысячемильный путь на юг и восток, путь, пересекавший десять стран. Девятьсот лет назад по этому пути шло едва ли не самое удивительное воинство за всю историю рода людского».

Автор этих строк, знаменитый ирландский путешественник Тим Северин, имел в виду воинов-паломников, зачинателей крестовых походов. Всю жизнь он с восторгом думал об этих легендарных рыцарях и их последователях, которые нашивали на свои одежды кресты и шагали вперед, пока их башмаки не превращались в клочки кожи, шатры — в гнилые лохмотья, а лошади — в живые скелеты, не способные нести своих седоков; о людях, совершивших единственный удачный поход в Святую Землю, переживших три года сражений, голода и болезней для того, чтобы к конце пути овладеть Иерусалимом, взяв штурмом стены Священного Города и оставив тем самым неизгладимый след в истории Европы и Ближнего Востока.

В самом начале крестового похода, в 1096 году, десятки знатных особ откликнулись на призыв папы Урбана II освободить святые места из-под ига неверных. Но барды средневековья утверждали, что не было среди них ни одного, способного сравниться с герцогом Готфридом Бульонским.

Из их собственных летописей явствует, что крестоносцы зачастую вели себя, как неотесанные, кровожадные изуверы. И, тем не менее, они рисковали жизнью, Пустившись в предприятие, которое сулило им лишь нужду и страдания на земле, да еще надежды на отпущение грехов. Подобно многим из них, герцог Готфрид не воротился домой. Он скончался в Иерусалиме и был погребен возле гробницы Христа в храме Гроба Господня.

Мы знаем, что Тим Северин повторил немало легендарных морских путешествий, об этом много писал он сам, об этом рассказывали телевидение и журнал «Вокруг света». Но в 1987 году, когда он решил отправиться по следам сэра Готфрида, ему понадобилась лошадь, да не простая. Это должен был быть арденский тяжеловоз, уроженец тех мест, где пролегает граница между Францией и Бельгией и стоит замок герцога Готфрида. По существу, тяжеловоз был главным ударным орудием средневековой рати — массивное, устрашающего вида животное вселяло ужас в сердца пехотинцев, которым случалось очутиться на пути сотрясающей землю кавалерийской атаки.

В северной Франции ему удалось отыскать Карти — три четверти тонны безмерной силы и дружелюбного лукавства, — которому суждено было стать любимцем всей Европы. Отвезя Карти домой, в Ирландию, Тим приступил к дрессировке — занятию, в котором был до прискорбия несведущ. По счастью, его молодая односельчанка Сара Дормон ездила на лошадях и пони с того возраста, когда большинство детей обычно становятся обладателями своих первых велосипедов. Сара владела какой-то сверхъестественной способностью: она знала, какая шлея угодит под хвост лошади и какой та выкинет номер, еще за пять минут до того, как об этом узнавало само животное.

Эта миниатюрная девушка обладала несколько извращенным чувством юмора и, как оказалось, способностью на лету схватывать любой иностранный язык, впитывая его чуть ли не кожей. Кроме того, ей была совершенно до лампочки вся средневековая история. Первоначально Северин просто договорился, что она поможет ему с Карти недельку-другую, но спустя полтора года, «когда мы, — как пишет ученый, — в палящий июльский зной устало тащились по Иорданской долине, Сара все еще бормотала, что вступать в разговоры со странными незнакомцами — самая большая глупость».

Их конный поход начался во дворе замка Готфрида Бульонского в Бельгии, где местное туристское агентство приветствовало их магнитофонной записью ирландского национального гимна, вслед за чем грянула пушка, и маленькая гнедая кобылка Сары, купленная в Ирландии и нареченная Тайной, в страхе пустилась в галоп. «У этой прекрасно сложенной и в высшей степени дружелюбной лошадки — замечает Северин — все было при всем, недоставало самой малости — мозгов».

Карти с его избытком мускулов тоже оказался не подарком. Уже через полмили Тиму стало ясно, что истинное предназначение этой лошади состоит отнюдь не в несении седока. Такое громадное животное могло бы идеально идти под поклажей; его ровная, величественная поступь не изменится, сколько на него ни навесь. Но из седока этот грузный аллюр вытрясает все. Когда Карти припечатывал копыто к земле, слышался глухой стук, и позвоночник всадника сотрясался от толчка. У рыцарей Первого Крестового были сменные, более легкие кони на каждый день, которых называли верховыми, и это позволяло высвободить тяжеловозов для вьюков и боя.

Больной и побитый путешественник все же нашел в себе силы посочувствовать тем простофилям, которые отправились в поход, не ведая, что их ждет, и, следовательно, не зная, как им снаряжаться в путь.

«Бедняги скоро загорелись таким пылом, что ни один из них не остановился и не задумался ни о скудости своих средств, ни о том, разумно ли поступает он, оставляя дом свой, виноградники и поля… Истинные чудеса предстояло увидеть им, такие, при виде которых невозможно было удержаться от смеха: бедняги подковывали своих быков, будто лошадей, впрягали их в двухколесные повозки, на которые сваливали грудой свои скудные пожитки и малых детей, и вели упряжки в поводу», — писал Жильбер Ногентский в хронике XII столетия.

Такой взрыв религиозного рвения было не обуздать. Французская знать начала собирать два войска, итальянская — еще одно, а герцог Готфрид набирал свои отряды в Нидерландах и Германии. Всем им надлежало соединиться в Константинополе. Но немногочисленные горстки простого люда отправились в путь еще раньше. Этот беспорядочный бурлящий авангард пронесся по Европе, зачастую занимаясь обыкновенным разбоем и резней рейнских евреев.

Крупнейшей из этих групп, предводительствуемой мятежным проповедником Петером-Отшельником, было дано язвительное прозвище «крестьянская крусада»[28]. В авангарде ее шли всего восемь рыцарей, причем крестьяне двигались быстрее принцев: пестрая гурьба последователей Петера преодолевала в среднем 29 километров в день по пути через Европу, а войско Готфрида всего 24. По словам Северина, на кормление лошадей, их осмотр и чистку каждое утро требовалось тратить три часа. «А пустившись в путь, мы были вынуждены подлаживаться под отупляюще медленный шаг Карти. Этот живой „маятник“ так раздражал даже нежную Тайну, что она время от времени подгоняла его укусами. Правда, Карти не обращал на нее внимания: у него был такой высокий болевой порог, что я начал верить в старинные истории о невозмутимых боевых конях, которые покидали поле брани, ощетинившись стрелами, будто подушки для иголок».

Никому не известен точный маршрут сэра Готфрида через современные Бельгию, Люксембург и Германию. Но в Регенсбурге, на берегах Дуная, он вышел с войском на Виа Милитарис — древнюю римскую дорогу, ведущую в Малую Азию. Спустя 900 лет двое новоявленных «крестоносцев» тоже шли вдоль троп римлян, причем Карти всячески укреплял мнение о любых крестоносцах как о погромщиках и мародерах. Неуклюжее животное сочетало огромную силу с неутолимым любопытством, и в итоге не обходилось без ежедневных ушибов и иного ущерба. «В чистенькой и опрятной баварской деревушке мы остановились купить буханку хлеба на обед. Отдав Саре поводья Карти, я вбежал в деревенскую пекарню. Карти попался на глаза железный мусорный бак, привинченный к стене. Таща за собой Сару и Тайну, он подошел к баку и просунул в него свою исполинскую голову в попытке разведать его содержимое. Удовлетворив свое любопытство, он просто-напросто поднял голову, в результате чего бак оторвался от стены, и во все стороны брызнул дождь цементной крошки. На миг бак завис под головой Карти, будто торба, потом с лязгом упал наземь и покатился по улице, раскидывая содержимое. Пристыженные, мы с Сарой выехали из этой некогда блиставшей чистотой деревни, оставив позади усыпанную мусором главную улицу. Я содрогнулся при мысли о том, что происходило, когда несколько сотен тяжеловозов сэра Готфрида вступали в какой-нибудь безмятежный городок».

Оценки общей численности крестоносцев разнятся — от страшно преувеличенной ими самими цифры в несколько сот тысяч человек до 4–5 тысяч конных рыцарей и 30 тысяч пехотинцев. Это более правдоподобная цифра. Но с крестоносцами шло и несметное количество цивильного люда.

В пути было много потерь, особенно часто гибли лошади. Тяжеловозы не выдерживали тягот и бескормицы, но прежде всего — зноя. «Пока мы ехали по Германии, — пишет Северин, — пожилые фермеры то и дело вылезали из кабин своих тракторов, чтобы потрепать Карти по холке и рассказать нам о тех временах, когда они использовали тяжеловозов в своих хозяйствах. Однако стоило им узнать, в какую даль мы намерены отправиться с нашим „слоном“, и они тут же проникались скепсисом. „Он и до Турции не доберется“, — предупреждали фермеры.

А в следующей стране, Австрии, один молодой владелец конюшни, который сдавал лошадей напрокат, так влюбился в нашего Карти, что обратился к нам с предложением: „Если вам надо будет где-то приютить его, только дайте знать. Я приеду за ним, где бы он ни был“.

Первой препоной на пути герцога Готфрида стало Венгерское королевство. Страной правил король по имени Коломан, военачальник первоклассной армии, способной остановить продвижение Готфрида. Если верить ведущему венгерскому специалисту по исторической географии Дьердю Дерффи, король Коломан был выдающимся мыслителем своего времени. В эпоху суеверий Коломан издал прокламацию, призывающую народ не тратить время на охоту за ведьмами, поскольку никаких ведьм не существует. И, разумеется, Коломан знал, как поступить с крестоносцами. Боясь, как бы воинство не опустошило его владения, он потребовал в заложники графа Болдуина, брата герцога, а к самой армии пилигримов приставил свою кавалерию, которая и сопровождала паломников до границы.

Тим Северин вспоминает:

„Что до нас, то мы пересекли Венгрию в более дружественной обстановке“. С точки зрения конных походов это — лучшая страна в Европе, — сказал мне один приятель, занимавшийся организацией конных туристских маршрутов в Европе. — Не трудись держаться вьючных троп, иди просто по компасу. Венгры любят лошадей, так что можно ехать напрямик, даже по полям, если надо». Мы поверили ему на слово и были в восторге от того, как нас встречали в деревнях и кооперативах. Обычно к нам выходили с бутылками крепкого венгерского вина. А как знатоки лошадей, венгры, по признанию Сары, могли тягаться с ирландцами.

Безрассудно проехав на Карти от Бельгии до Будапешта, я решил, что усвоил свой урок истории средних веков: пора было доставать где-то верховую лошадь. На конном заводе близ Будапешта Сара выбрала стройного четырнадцатилетнего мерина по кличке Сарча, который прежде ходил под седлом пастуха. Пастух обучил Сарчу нескольким номерам, и тот мог по команде лечь пластом или двигаться на коленях.

«Только этого нам не хватало, — сухо заметила Сара. — Балаганная лошадь. Карти с его повадками и так уже превратил нас едва ли не в бродячий цирк».

Югославия, во всяком случае, официальная, встретила путешественников прохладнее, чем Венгрия. «В Югославии нет возможностей для обслуживания конных туристов, — такой краткий ответ из Белграда получил Тим на свой запрос. — Предлагаем вам прервать поездку». Но неустрашимые путешественники проявили упорство, и вновь лошади обеспечили им гостеприимство и поддержку. Югославские селяне тепло принимали ирландцев везде, куда бы те ни приезжали.

В конце июля, почти через три месяца после начала путешествия, юго-восток Европы поразил зной, и они едва не потеряли Карти. Однажды он свалился от жары, и пришлось лихорадочно остужать его, окатывая водой из ведер. Спустя шесть часов конь пришел в себя, но стало ясно, что Карти не доберется до Иерусалима.

«На болгарской границе нас встретила многочисленная депутация, организованная Теодором Троевым, болгарским участником моего „Путешествия Улисса“. Вперед выступил местный историк со свитком пергамента в руках. Это была современная версия приветственного письма Алексия, византийского императора Константинополя, отправленного им сэру Готфриду. Восточный христианин Алексий и дал толчок крестовому походу, попросив у папы Урбана II помощи в борьбе против турок-мусульман».

Однако Тайну занимала не история, а муки голода. Последние дни в Югославии Тим и Сара ехали по местности со скудной растительностью, и лошади изголодались. Едва историк начал свою речь, Тайна углядела двух болгарских девушек в национальных костюмах, с букетами цветов в руках. Тайна бочком подобралась к ароматной закуске. Не желая отставать, Карти мелкими шажками двинулся вперед и поставил свое огромное копыто на ногу злосчастного оратора. Прикованный к месту и багровый от конфуза, тот, однако, мужественно дочитал документ до конца.

«Благодаря Теодору нашу путешествие по Болгарии проходило в роскоши, достойной сэра Готфрида. Впереди ехал „джип“, который вез корм для лошадей; на наши привалы регулярно наведывались ветеринары и осматривали животных. Отдохнувшие и избалованные заботой, мы наконец покинули Болгарию и, вступил в Турцию, взяли курс на Стамбул, древний Константинополь».

«О, как величествен и прекрасен град Константинополь! Сколько здесь храмов и дворцов, воздвигнутых с дивным искусством… Утомительно одно перечисление всевозможных здешних богатств, злата, серебра, священных реликвий». Так воспевал город Фульхер из Шартра, капеллан, шедший с крестоносцами из Северной Франции. Однако Константинополь принял франков (как обычно называли тогда это воинство) без особого воодушевления. Принцесса Анна, девочка-подросток, дочь императора Алексия, упоминала в своих мемуарах об их «непостоянном и изменчивом нраве». Она писала, что крестоносцы всегда «с разинутыми ртами смотрели на деньги». Опасаясь, что четыре войска, соединившись перед стенами города, могут разграбить его столицу, император Алексий быстро переправил их через Босфор в Малую Азию.

Попав в Анатолию, объединенное войско вторглось на земли турок-сельджуков. За два месяца до прибытия Готфрида в Константинополь, за Мраморным морем, на старой Римской дороге, идущей через поросшие соснами горы, в пасмурный октябрьский день 1096 года попало в засаду крестьянское войско Петера-Отшельника, которое было почти полностью вырезано. В одном отчете об этом сражении говорится, что «турки преследовали объятых ужасом крестьян до их лагеря, где „входя в шатры“, они зарубали монахов, старух, младенцев, людей всех возрастов». Правда, сам Петер сумел избежать заклания.

Проходя мимо места резни, крестоносцы и отряд войск императора осадили укрепленный турецкий город Никея, нынешний Изник. История свидетельствует, что во время осады громадный турецкий воин бегал по крепостным стенам и метал в осаждающих камни, сеял смерть в их рядах. В конце концов Готфрид самолично взял в руки лук и одной метко пущенной стрелой свалил гиганта.

Через 45 дней Никея пала, однако вовсе не благодаря штурму. Защитники города вступили в тайный сговор с послом Алексия и сдали крепость императорским войскам, а не крестоносцам. Измотанные паломники испытали горькое разочарование. Им были нужны золото и другие ценности, чтобы оплатить дальнейший поход в Иерусалим, и они надеялись поживиться в Никее. Алексий снабдил предводителей богатыми дарами, но рядовых даже не впустил в город, разве что мелкими группами. Они чувствовали себя подло обманутыми. Один из священников, Раймонд из Агильяра, писал об Алексии: «И пока он жив, люди будут проклинать его и клеймить как предателя».

Тим с Сарой направились в глубь страны. Однажды они обнаружили, что путь им перекрыл камнепад в узком ущелье. Перебираясь через него, они очутились на козьих тропах, петлявших по каменистых осыпям. Жаль, что в этот миг немецкие фермеры не видели Карти. Грузное, неуклюжее на вид животное оказалось на удивление ловким. Карти осторожно ставил копыта на тропу, которая едва ли была шире самих копыт. Когда земля осыпалась под его тяжестью, он не путался, а просто выпрямлял ноги, удерживал равновесие и буквально скользил вниз вместе с кусками сланца, будто лыжник.

Вскоре путешествие прервалось. Оставив лошадей на ферме своих турецких друзей, Тим и Сара вернулись на зиму в Ирландию. Карти был с почестями освобожден от дальнейшего участия в походе. Он мужественно прошел 2000 миль и добрался до Турции, но Тиму не хотелось, чтобы Карти постигла скорбная участь его пращуров, павших от зноя и изнеможения в турецкой пустыне. Их австрийский друг, верный слову, забрал Карти и отвез в Венский лес, где его затем с гордостью показывали зрителям как «лошадь, которая была в крестовом походе».

На смену Карти пришел горный вьючный пони по кличке Зиппи, который был примерно втрое меньше своего предшественника. У Зиппи был неизменно лукавый вид, который наверняка принес бы ему «Оскара», если б тот присуждался вьючным пони. Он умел притворяться усталым, перегруженным и непокормленным, а сам тем временем замышлял коварный побег, и, когда убегал, Сарча и Тайна оставались далеко позади. К концу долгого трудного дня Зиппи ложился на бок и судорожно дрыгал ногами. По словам Сары, это были классические симптомы издыхающей лошади. Похоже, Зиппи был знаком с руководством для ветеринаров.

В апреле, когда стаял снег, но еще не началось летнее пекло, Тим, Сара и три лошади вновь пустились в путь по Анатолии. Дорога проходила недалеко от древних руин Дорилеума, где крестоносцы дали решающее сражение, едва не ставшее роковым. Турки прижали их передовой отряд к болоту и принялись атаковать волна за волной, бросая в бой конных лучников.

«Все мы, — писал Фульхер из Шартра, — сбились в кучку, подобно овцам в гурте, и дрожали от ужаса». К Готфриду отправили гонца, и он, оставил пехоту, бросился со своими рыцарями на выручку, благо что войско стояло неподалеку. Кавалерия франков ударила в лоб. «Внезапно, — с огромным облегчением пишет Фульхер, — мы увидели спины турок, обратившихся в бегство». С этого момента и впредь все противники, будь то турки или арабы, крайне неохотно вступали в открытый бой с сокрушительной тяжелой конницей крестоносцев.

Но главным их врагом были пустынные и суровые глубинные районы Турции. Отступая, турки засыпали колодцы и уничтожали урожай. Войско шло по разоренной земле в летний зной.

«Мы безмерно страдали от голода и жажды, — записал один из рыцарей, — и не находили никакой пищи, кроме колючек, которые мы собирали и растирали в ладонях. На такой еде мы влачили довольно жалкое существование, но не умирали, а вот большинство лошадей мы потеряли, и многим рыцарям пришлось продолжать поход уже как пехотинцам».

У Тима Северина впечатления были иными:

«Благодаря орошению большая часть турецкой пустыни превратилась в море буйной пшеницы, и в каждой деревне нас с Сарой встречали в полном соответствии с турецким кодексом гостеприимства. Наших лошадей неизменно кормили и поили, а нас селили не иначе как в доме сельского старосты или в деревенской гостинице», «Почему вы пустились в такое трудное путешествие?» — обычно спрашивали нас, и мы отвечали так, что крестьяне-мусульмане сразу все понимали: «Мы совершаем паломничество в священный город Иерусалим».

Сразу же за городом Кайсери крестоносцы свернули на юго-восток, чтобы пересечь хребет Тавр. Они шли этим путем осенью 1097 года. Близилась зима, они были в дороге уже год, а до Иерусалима еще идти и идти. Что же влекло их вперед? Жажда добычи, как утверждали многие историки? Мечта об империи? В этих холодных горах и то и другое казалось чем-то мелким и незначительным. Должно быть, вера — вот что побуждало крестоносцев плестись дальше, устало передвигая ногами.

У Антиохии крестоносцы застряли на год с лишним. Они осадили город, но укрепления оказались неприступными. Провизия кончилась. Самые бедные из паломников были вынуждены довольствоваться непереваренными зернами, извлекаемыми из помета животных, и в лагере свирепствовала бубонная чума.

Наконец удалось подкупить командира одной из антиохийских бойниц, и тот предательски пропустил через крепостной вал горстку рыцарей, которые проникли в город и открыли ворота. Крестоносцы хлынули в крепость, предав огню и мечу все ее население. Их, в свою очередь, осадило внезапно подтянувшееся турецкое войско. Оно шло на выручку Антиохии, но немного опоздало.

Боевой дух христиан настолько упал, что истощенные солдаты отказались нести дозорную службу на стенах. Затем один из паломников объявил, что ему было видение: священное копье — орудие, которым был пронзен бок распятого Христа, — якобы зарыто в землю под полом городского храма. «Копье» выкопали, и крестоносцы пошли с ним в последнюю отчаянную атаку на турецкое войско. Кольцо осады было прорвано.

Теперь, когда их отделяло от Иерусалима всего 600 километров, предводителей крестоносцев, видимо, больше интересовал захват городов и добыча, нежели сам Священный Город. Но в конце концов паломники из простонародья пригрозили бунтом и заставили своих предводителей продолжать поход.

Последний отрезок пути крестоносцев — от Антиохии до Иерусалима — пролегал вдоль средиземноморского побережья через Сирию. Здесь, под сенью замка крестоносца, который некогда охранял военную дорогу, Тим Северин спросил сирийского школьного учителя, что он рассказывает своим ученикам об этом и подобных ему свидетельствах чужеземного присутствия.

— Я говорю, что это была всего лишь одна из разновидностей колониализма, — отвечал он.

— Ну как вы сами к этому относитесь? — настаивал ирландец.

Учитель лишь пожал плечами:

— Так же, как вы — к замках, оставленным в Испании маврами. История не стоит на месте и оставляет свои памятники в прошлом.

Не желая вступать в раздираемый войной Ливан, Тим и Сара свернули в глубь страны и пошли к Иерусалиму через Иорданию, по старой караванной тропе. Здесь им довелось пережить то же, что и крестоносцам: 42 градуса жары в тени (хотя какая тень на открытой дороге?); отчаянную нехватку корма для лошадей. Путешественники больше не могли ехать на ослабевших животных и были вынуждены шагать рядом с ними.

Иорданцы и израильтяне дали им специальное разрешение на переход через реку Иордан по историческому мосту Алленби. «В последний вечер мы видели из нашего лагеря огни Иерусалима. Они сияли на иудейских холмах прямо против нас».

Наутро в удушливом мареве путники повели своих лошадей мимо стоявших группами солдат, нескольких контрольно-пропускных пунктов, мимо минного поля и противотанкового рва, охранявшего передовые израильские позиции. Все это не слишком отличалось от рвов и дозорных башен во времена крестоносцев.

Когда 7 июня 1099 года паломники заметили стены Иерусалима, сознание того, что цель достигнута, и непосильное напряжение, должно быть, почти свели их с ума. У одних по лицу текли слезы, другие преклоняли колена и лобызали пыльную дорогу. Их религиозного пыла достало бы, чтобы немедленно ринуться на штурм твердыни неверных, но у них не было снаряжения. А какой-то отшельник на Оливковой горе увещевал их идти на приступ без промедления.

«Бог всемогущ, — заявил отшельник. — Будь на то его воля, он бы штурмовал стены, имея одну-единственную лестницу». 13 июня крестоносцы ринулись в бой с таким ожесточением, что смели бы с лица земли защитников города, египтян-фатимидов, которые сами захватили его всего годом ранее, но у них не хватало лестниц. Ведший христиан рыцарь рухнул со стены: ему отсекли кисть руки.

Больше трех недель ждало воинство окончания постройки двух гигантских осадных башен. Герцог Готфрид сам возглавил штурм. 15 июля башня, в которой он ехал, была подведена к самому уязвимому участку иерусалимской стены. На высоте крепостных стен из башни перебросили балки, и получился мостик, по которому бросились первые рыцари.

Даже их закаленных помощников потрясла ужасная резня, которая началась, едва обезумевшие крестоносцы ворвались в город. Они рыскали по улицам, кровожадно вымещая на его жителям зло, накопленное за три трудных года странствий. «Это было невиданное и неслыханное избиение язычников, — с грустью вспоминает один из рыцарей. — Едва ли не весь город был завален их мертвыми телами». В храме, ставшем последним оплотом мусульман, по словам рыцаря, «кровь их лилась ручьем».

«Мемориальная доска в стене священного Города отмечает то место, где рыцари Готфрида проделали брешь в укреплениях сарацинов. Оно совсем рядом с воротами Ирода, в которые спустя 889 лет вошли мы с Сарой, ведя под уздцы наших коней. Мы пробирались узкими улочками города мимо мелочных торговцев и рядов маленьких лавчонок. Я уверен, что средневековые паломники сразу узнали бы этих продавцов сувениров, сующих под нос прохожим лотки с товаром и предлагающих свои услуги».

Местом последнего упокоения герцога Готфрида стал храм Гроба Господня. Когда его избрали правителем побежденного города, он взял себе скромный титул защитника гробницы Христа. Спустя год он скончался в Священном Городе от лихорадки: тяготы долгого путешествия непоправимо подорвали его здоровье.

Большая часть храма Святого Гроба была уничтожена пожаром в 1808 году, и усыпальницы Готфрида больше нет. В эпитафии, выбитой на надгробном камне, сообщалось, что здесь покоится «славный Готфрид Бульонский, который завоевал всю эту страну во имя христианской веры».

Предыдущим летом, когда Тим с Сарой проезжали через маленькую болгарскую деревушку, из какого-то дома вышла хромая старушка в черном платье. Она вложила в ладонь Тима три мелкие монетки и попросила: «Оставьте их у гроба Христа».

«И вот, много месяцев спустя, я пригибаюсь, чтобы войти в маленькую часовню при храме Гроба Господня, и бросаю эти монетки в ящичек для пожертвований. Наше путешествие наконец завершено».

Лежа на смертном одре в Иерусалиме, герцог Готфрид призвал к себе одного из рыцарей и подал ему небольшую шкатулку, велев отвезти ее в Бельгию и открыть по прибытии в его замок.

Рыцарь исполнил просьбу. Стоя на крепостной стене, он открыл шкатулку и увидел внутри горсть семян. Их унесло ветром, и они упали вниз, во двор замка, в трещину между громадными каменными плитами.

Каждый год в июле здесь расцветают маленькие гвоздики, подобные бледным и нежным цветам далекого Иерусалима.

Юрий Супруненко

По заветам Корана и зову сердца

«Я ВЫШЕЛ ИЗ ТАНЖЕРА…»

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного…» — мертвую тишину Сахары пронизывает певучий голос имама. Рядом с имамом, вдоль прочерченной линии на песке, стоят неровным строем мужчины и юноши, обратившиеся лицом в сторону Мекки. — «Направь нас по верной дороге, которой идут благословенные тобой… и не дай сбиться с пути», — заканчивает имам молитву словами из Корана. Караван готов к выходу. Люди опускаются на колени, кланяются, вдавливая лбы в песок.

В утренней прохладе караван вытягивается в цепочку. Верблюды, связанные в линию, ждут сигнала к движению. И вот предводитель дергает за недоуздок главного верблюда, и со звоном сковородок и чаш караван длиной в полмили, раскачиваясь, будто с неохотой, выступает в путь.

Главный в группе, Идрис Дауд, одет, как и его дед, водивший паломников, в длинные голубые одежды туарегов и черный тюрбан с накидкой, закрывающей все лицо, кроме глаз. На ремне через плечо свешивается длинный широкий меч в пыльных красных ножнах. Когда Идрис отлучается, чтобы осмотреть животных и тяжелый груз соли, он передает Томасу Эберкромби веревку от переднего верблюда и к удивлению того сопровождает это следующим наставлением:

— Только не останавливайся. А то весь день нам придется разбирать сбившуюся кучу.

Особые чувства охватывают сегодняшнего человека, когда он ведет за собой 400 верблюдов к пустынному горизонту, соединяющему пески и небо. Почти так, как это было в XIV веке, во времена необычного путешествия Ибн Баттуты и арабских ночей, караванов и гаремов, плавающих по морю одномачтовых доу и вертлявые дервишей. То был мир разбойников и войн, когда главным оружием были лишь лук и стрелы, мир султанских пиров и фокусов факиров. Многое из этого дожило и до наших дней.

Уже знакомый нам Томас Эберкромби к этому времени успел побывать во многих районах мира, двигаясь по пути Ибн Баттуты. Теперь он пересекал Сахару и вышел на финишный отрезок. Как и многие столетия назад, этот траверс проходил по землям с различными культурами, объединенными единой верой — исламом.

За 29 лет бесконечных скитаний Ибн Баттута, этот пилигрим, придворный политик, дипломат, юрист — все в одном лице — пересек два континента, прошел 75 тысяч миль (кстати, втрое больше, чем Марко Поло) по территории нынешних 44 стран. Его дневники, проникнутые духом своего времени, свидетельствуют об опасностях и трудностях пути, о богатстве стран и приключениях за время долгого путешествия. А началось все еще в Марокко, когда ему было всего лишь 21 год…

«Я вышел из Танжера, где родился, 13 июня 1325 года с намерением совершить паломничество в Мекку. Я отправился в одиночестве, без товарища, дружба которого развлекала бы меня в пути, без каравана, которому мог был присоединиться, меня побуждала решимость, и сильное стремление души, и страстное желание увидеть благородные святыни. Я твердо решил расстаться с друзьями — мужчинами и женщинами, покинуть родину, как птица покидает свое гнездо. Родители мои были тогда еще в узлах жизни, и я, так же как и они, перенес много скорби, покинув их…» Так начинается арабский манускрипт Ибн Баттуты «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий» с ломкими от времени страницами, хранящийся в Национальной библиотеке в Париже, которому уже 630 лет. Автор назван его полным именем — шейх Абу Абдуллах Мухаммед Ибн Абдуллах Ибн Мухаммед Ибн Ибрахим ал-Лавати. «Ал-Лавати» означает «бербер из племени лавата».

Горечь расставания была еще и оттого, что отец, известный человек в Танжере, шейх и судья, дав сыну прекрасное по тем временам образование, готовил его отнюдь не для участи странствующего пилигрима, Ибн Баттута знал наизусть Коран, в совершенстве овладел искусством каллиграфии, провел годы напряженной учебы в медресе, где преподавалась арабская грамматика, риторика, стихосложение, логика и право, принимал участие в горячих диспутах по спорным вопросам богословия, ночами просиживал над рукописями мудрейших мужей. И отец видел его уже облаченным в черное платье кади — судьи. Но судьба распорядилась иначе…

Ни одного прижизненного изображения знаменитого путешественника не сохранилось. Потому так различны портреты Ибн Баттуты, написанные современными марокканскими художниками и выставленные ныне в Культурном центре Танжера. На большинстве полотен Ибн Баттута изображен в марокканском плаще с капюшоном, в руках — посох путника, пристальный взгляд, борода… Борода — единственная деталь его внешности, о которой нам точно известно из его собственных записок.

Танжер, город-страж, всегда имел стратегическое значение. Потому и переходил периодически из рук в руки. Им правили финикийцы, римляне, племена вандалов, арабы, испанцы. Понятно, рассказы заезжих купцов, солдат, капитанов возбуждали страсть к путешествиям у молодого Ибн Баттуты. Сам он отмечает, что какое-то сверхъестественное чувство звало его в дорогу. И зов этот он слышал до самой Суматры — крайней точки своих странствий.

Учеба уже подходила к концу, когда он решил отправиться в 3000-мильный путь в Мекку через Северную Африку. Пристраиваясь к караванам, он, пройдя за десять месяцев Алжир, Тунис и Ливию, достиг Александрии в Египте. В своих дневниках он дает описание обширных гаваней в этом порту и знаменитого Александрийского маяка, одного из семи чудес света, к тому времени уже лежавшего в руинах.

На пути к Тунису Ибн Баттуту свалил приступ лихорадки. К счастью, заботились о нем попутчики. Уже по прибытии в Тунис, он постепенно оправился от болезни, стал приходить в себя от утомительных переходов и неуютных ночлежек. И буквально сразу же танжерец своими познаниями привлек к себе внимание известных богословов. Диспуты с ними затягивались до утра, а при расставании они раскланивались с ним, как с шейхом.

Куда бы ни попадал Ибн Баттута, он везде искал образованных и набожных мусульман, которые одаривали его гостеприимством и повествовали о местных краях. Он же, в свою очередь, рассказывал им о заморских странах и делился знаниями, почерпнутыми из Корана. Искал он встречи и с благочестивыми мудрецами. В деревне Фуна, расположенной в Нильской долине, путешественник остановился в уединенном доме известного аскета и мистика суфийского шейха Абу Абдалла аль-Муршиди. И вот однажды, отдыхая ночью на кожаном мате на крыше скромной хижины, он увидел свое будущее. «Мне снилось, что я лечу на крыльях огромной птицы, — пишет Ибн Баттута, — которая несет меня к Мекке, потом поворачивает к Йемену, наконец направляется на восток и доставляет в сказочную зеленую страну».

На следующий день Ибн Баттута был поражен тем, что хозяин сам рассказал о его сне. Но шейх еще и объяснил ему, что приснившееся означает путешествие на Восток, и снабдил его в дорогу едой и серебряными монетами. Все это Ибн Баттута расценил как чудо. Согласно его записям, до этой встречи он и не помышлял о странствиях в далекие земли.

Пророчества начинают сбываться

Путь от Александрии до Каира показался Ибн Баттуте нескончаемым рынком — люди жили вдоль оросительных каналов тесно и скученно. Будучи таможенным решетом для товаров, идущих с Востока, Каир богател на торговом посредничестве. «Кто не видел Каира, тот не видел мира», — говорили в то время. О сказочных богатствах каирских купцов складывались легенды. Отправляясь в паломничество, они везли с собой богатый скарб, а некоторые даже выращивали в пути овощи и фрукты в ящиках с землей, устанавливаемых на спинах верблюдов. Слухи о богатых караванах быстро разносились в пустыне, и они становились объектом дерзких нападений разбойников. Пройти пустыню — и по климату, и по риску быть ограбленным — значило пройти по краю ада…

В Каир марокканец прибыл во время правления мамлюков. Эти султаны наследовали власть не от отца к сыну, а получили ее от восставших рабов, которые стали военачальниками и правителями. Египет при мамлюках процветал. Ибн Баттута упоминает о толпах народа, «двигающихся по узким улочкам Каира, как морские волны». Пишет он и о «12 тысячах разносчиков воды», «30 тысячах грузчиков», «36 тысячах лодок, бороздящих воды Нила», а также «бесплатной больнице, распределяющей лекарства, с каждодневными пожертвованиями в тысячу динаров».

Небольшая государственная клиника теперь работает на том самом месте. В целом же, в записках путешественника при его описании городов особенно много места уделяется воде и водоснабжению. Так, в состоятельных домах Каира он подмечает, как в мутную нильскую воду перед употреблением, для обеззараживания, отжимают кисло-горький сок карликовых лимонов-померанцев.

Каир во времена Ибн Баттуты слыл религиозным центром мусульманского мира. И это налагало на мамлюкских правителей особые обязательства. Ибн Баттута не мог не заметить в египетской столице многих ученых и благосклонного к ним отношения властей. Но вот при всей его наблюдательности, тяги к знаниям он, кажется, никогда не удосужился посетить знаменитые египетские пирамиды. Возможно, торопился в путь, и некогда было отвлекаться. А может, боялся проклятия фараонов, наслушавшись о них в Египте? В своем описании он говорит о них, лишь как о конусообразных строениях.

Каир — это многовековой город. Но сегодня из конца в конец его можно доехать за пять минут на такси — от станции метро «Площадь Тахрир» до средневекового базара Хан-аль-Халили. Томас Эберкромби недолго задержался здесь, чтобы проникнуть духом пошлого. А оно напоминало о себе на каждом шагу. Особенно на улочках, где продавались трости паломников, кальяны, сделанные из хромированного стекла, лошадиные седла, молитвенные четки, костюмы для танцев, ладан. В кафе с резными деревянными скульптурами и зеркалами можно было выпить чашечку турецкого кофе. А на улице зазывали чистильщики сапог: «Позор для джентльмена ходить в грязной обуви». В духанах встречались старики, дымящие кальянами, шумные студенты, туристы. Желая проникнуться мировоззрением Ибн Баттуты, попал Эберкромби и в секту суфиев. Последователи этого учения имеют древние корни в исламском мире. Они ищут реальность за пределами разума в и прямом любовном союзе с Аллахом. Ибн Баттута тоже был склонен к мистике и тянулся к эзотерическим знаниям. Двое суфиев из Александрии предсказали ему, что путешествие уведет его намного дальше Мекки.

В субботу Эберкромби предстояло посещение мечети Аль-Аддин, недалеко от каирского Города Мертвых, где под ритмичные звуки барабанов и флейт собираются фанатики из беднейших кварталов. Муэдзин с агатовыми четками и в зеленом тюрбане поверх красной фески, высокий, чисто выбритый, казалось, всем существом своим отдавался молитве, размахивая в ритм певучим словам позолоченным жезлом:

— Аллах! Аллах! Аллах!

— Я верю во все религии, — признался Томасу один пожилой человек, — в ислам, христианство, иудаизм. Разве мы не все дети Адама?

Его седые локоны были подкрашены хной, с собой у него был кривой посох — знак странствующего дервиша. Он пригласил американца на чашку чая в свое временное жилище в Городе Мертвых.

Томас и его новый знакомый прошли по лабиринту надгробий к жалкой лачуге, которую тот делил с семьей могилокопателя. Они присели, скрестив ноги по-турецки. Внутри жилища лежал лишь матрас и стоял черно-белый телевизор.

Дервиша звали Абу Абду. О жизни своей он рассказывал неохотно.

— Откуда ты родом?

— Один Аллах знает.

— Как ты живешь?

— Я отдал себя в руки Аллаха.

— Ты надолго задержишься в Каире?

— Все в руках Аллаха. Все в этом мире подчинено его воле, вплоть до крошечной чашки в твоих руках.

Тайна секты суфиев волнует людей до сих пор, как и во времена Ибн Баттуты. Существует версия, что она была основана адептами, выходцами из Гималайского братства великих йогов, главная часть которого находится в Тибете. По другим источникам, таинственным городом адептов являлась Шамбала и располагалась она в сердце пустыни Гоби. Санскритская книга «Веданта-Сара» о целях этого Братства говорит, что оно посвятило себя «рассеиванию того глубокого мрака незнания, в который погружено остальное человечество». А о великих мудрецах Азии добавляет: «Мощь принадлежит тому, кто знает».

В давние времена люди науки передавали свои знания втайне, причем наиболее достойным из учеников. Мудрость сохранялась и развивалась, переходя из поколения в поколение.

Секретные общества Европы и Азии поддерживали легенды об азиатском Учителе учителей. Вот что пишет Эндрю Томас в книге «Шамбала — оазис света» (Изд-во «Мистерия», 1992, с. 82), посвященной местообитанию неких высших существ, «учителей цивилизации», а также делу посланцев Шамбалы в разные периоды человеческой истории: «На протяжении всей истории появлялось множество организаций и отдельных людей, которые внесли свой вклад в улучшение человечества… История показывает, что его агенты (круга Белого Братства — Прим. перев.) неожиданно проявлялись и столь же внезапно исчезали, когда их миссия была выполнена. Это так же истинно для восточных орденов посвященных Востока, как и для западных братств. Наиболее ученые ламы Тибета и раджа-йоги Индии были всегда преданными служителями небесных учителей».

Среди прочих адептами были якобы основаны и восточные братства суфиев, друзов и дервишей. Причем общению с великими магами были способны лишь руководители их внутренних групп. Они предостерегали своих подопечных от поклонения идолам своей эпохи и направляли их помыслы на судьбы земные и космическую гармонию. А некоторые дервиши, по воспоминаниям исторических лиц, оказывались посланниками азиатского Олимпа, облеченными определенной миссией.

На такой же фелюке, какие сейчас под треугольными парусами перевозят глиняные горшки и известняк вдоль нильских берегов, Ибн Баттута отправился в Верхний Египет, пересек пустыню и вышел к Красному морю, чтобы предпринять хадж. Но в Мекку, лежащую в двухстах милях по морю, попасть не удалось: началось восстание, и все корабли были выведены из строя. Разочарованный, он вернулся в Каир. Вспомнилась арабская пословица: «Если нет того, чего желаешь, желай то, что есть». Пришлось присоединиться к каравану паломников из Дамаска. Он пересек Синай и вошел в Палестину, в оазис Газа, лежащий у моря. «Это обширное и заселенное людьми место, с прекрасными площадями и многими мечетями. Причем, никакие стены не защищают оазис», — пишет путешественник об этом городе. Сегодня он не узнал бы его. Томасу Эберкромби потребовался целый час, чтобы пройти пропускные пункты, окружающие Газу. Это служба безопасности и контроля за тысячами арабов, ежедневно выезжающими на работу в Израиль. Проезды были завалены камнями и сгоревшими автомобилями, магазины закрыты, стены расписаны арабскими графити.

— Осторожно, камни! — вдруг выкрикнул человек на улице.

Группа подростков выпустила град камней по машине, взятой напрокат Эберкромби. У него были желтые (израильские) номерные знаки, а не голубые — палестинские.

Места, относящиеся к Палестине, в записках Ибн Баттуты читаются как путеводитель для паломников. «Я посетил Вифлеем, где родился Иисус. В Хеброне осмотрел могилы Авраама, Исаака и Иакова, святых пророков для мусульман, христиан и иудеев». В Иерусалиме он описывает Оливковую гору и церковь, где, по преданию, похоронена Святая Дева. Помолился Ибн Баттута и в мечети Харам Аш-Шариф, а те времена крупнейшей в мире, построенной на развалинах храма Соломона. Позолоченный купол мечети, ныне ставший символом Иерусалима, покорил путешественника, записавшего, что он «будто сам излучает свет и отбрасывает вспышки молний».

Далее, судя по записям Ибн Баттуты, его маршрут пролегал в Акр и Тир. О Бейруте он писал как о «небольшом городке с изобильными базарами». Находясь в Триполи, он углубился в сторону суши и пошел в Хаму, один из прекраснейших городов Сирии, «окруженный садами и огородами, которые орошались с помощью водяных колес». В наши дни лишь немногие из этих приспособлений работают, со скрипом и треском поднимая воду на 25 метров от реки Оронт… Ибн Баттута соглашается со своими странствующими предшественниками, которые сравнивали эти места с женщиной, «сияющей, как невеста». Из Аштшехии в Турции он проследовал на юг, через Латакию и Ливанские горы, чтобы присоединиться в Дамаске к каравану, совершавшему хадж.

«Богоугодные убийства»

В путешествии по Северному Ливану Ибн Баттута обратил внимание на крепостные сооружения, возведенные на византийских развалинах. Среди мрачных, брошенных укреплений ввысь вели узкие тропы. Где-то там скрывались неоисмаилиты, или ассасины. И было им от чего прятаться от людских глаз. То была конспиративная организация ортодоксальных шиитов, наводившая ужас тайными убийствами политических противников. Вот впечатления Ибн Баттуты: «Их еще называют федаями. Их не посещает никто из посторонних, и они — стрелы султана Насира, которыми он поражает своих врагов в Ираке и других странах. У них есть свои степени. Когда султан Насир хочет послать кого-либо из них для убийства своего врага, он выделяет убийце дию — выкуп за кровь. Если федаю удается сделать то, что от него требовалось, он берет этот выкуп себе; если же он погибает при исполнении задания, деньги остаются его сыну. Они пользуются отравленными кинжалами, которыми поражают того, кого им приказано уничтожить…»

Начало этого подпольного движения относится ко второй половине XI века. Возглавил его Хасан-и-Саббах, зороастриец, добровольно перешедший в ислам. Овладев в 1090 году горной крепостью Аламут, он сделал ее резиденцией исмаилитской верхушки. Здесь строились планы убийств, плелась паутина заговоров, сюда вели нити многих государственных переворотов. Неоисмаилиты, где хитростью, где вероломством, захватывали замки, крепости и даже целые города по всему Ирану. В дальнейшем они расширили свое влияние на Северную Сирию и Ирак.

Им удавалось хранить о себе тайну благодаря строжайшей иерархии и беспрекословному подчинению нижестоящих вышестоящим. В стратегическую доктрину были посвящены лишь глава секты Гроссмейстер и его окружение. По иерархической лестнице за ним следовал Великий проповедник, проповедники, сподвижники — рафики, примкнувшие к ним — ласики, и наконец, федаи, исполнители воли вождей, готовые по приказу фанатично пойти на любое убийство. Набирались в федаи юноши из простолюдинов, что облегчало их воспитание в духе беспрекословного подчинения. Они обучались искусному владению оружием, методам конспирации, различным приемам борьбы. Знали федаи и обычаи многих народов, владели иностранными языками, чтобы быть малозаметными в чужеземных странах и втираться в доверие к разным людям. Совершив террористический акт, они, как правило, не спешили скрыться, веря, что таким «богоугодным убийством» обеспечили себе искупление всех грехов и райскую жизнь. Простым членам секты она представлялась необыкновенным садом с журчащими родниками и обворожительными красавицами-гуриями. Им было невдомек, что, согласно вероучению исмаилитов, рай — это всего лишь высшая степень совершенства и познания.

Но иногда не помогала ни безоглядная вера в вождей, ни религиозный фанатизм. Приходилось одурманивать своих подопечных наркотиками, или даже «зомбировать» их какими-то еще более действенными психотропными средствами. В народе адептов неоисмаилизма называли еще хашшашинами, то есть «потребляющими гашиш». Впрочем, некоторые знатоки оспаривают их пристрастия к наркотикам. Как бы там ни было, слово «хашшашин», переделанное в «ассасин», во многих европейских языках стало означать «террорист-убийца». И федаи оправдывали столь мрачную молву о себе: в числе их жертв были феодалы, богословы-оппоненты, неугодные политические деятели, вожди сект и даже крестоносцы. Но постепенное влияние ассасинов ослабело, а с XIII века их секта начала распадаться. В 1256 году, почти без сопротивления, под ударами вторгшихся монголов, пала главная исмаилитская крепость в Иране — Аламут. В Сирии та же участь постигла горную крепость Мисьяд. Мамлюкский султан Египта, захватив здесь агентуру низших степеней, пользовался ею в своих целях.

Движение ассасинов, то угасая, то разгораясь, дожило до наших дней. Главные его очаги сохранились в горном районе Махаллат в Иране, а также на севере Афганистана. Это и понятно, горы сами служат укрытием от непрошенных гостей и чересчур любопытных глаз. Имеются их сторонники в Сирии и Омане. Но наследственный главы секты, носящий титул Ага-хана, обосновался в Индии, близ Бомбея. Штаб-квартира исмаилитов перебазировалась из Ирана в Индию еще в 1838 году. Нынешний их вождь обладает большим состоянием, он крупный землевладелец, на его счет стекаются пожертвования от различных обществ, которые взимаются с каждого члена секты. Эти деньги, среди прочего, идут и на устранение неугодных оппонентов.

Большой, хорошо экипированный караван за 55 дней прошел через Аравийскую пустыню до Мекки, лишь на несколько дней остановившись передохнуть у замка крестоносцев у Аль-Карака («Вороньего замка»), ныне находящегося в Иордании. Жажда и банды разбойников были главными опасностями на этом пути. Из-за нехватки воды паломников уже не могли защитить от воинственных племен сотни наездников на лошадях, охранявших обычно караваны в Северной Африке. Борясь с болезнями и одиночеством Ибн Баттута полагался только на свою судьбу: «Если Бог решит отнять у меня жизнь, то я умру на пути в Мекку и с лицом, обращенным к ней». До сих пор небольшие укрепления и сухие резервуары для воды напоминают о том изнурительном и трудном маршруте паломников. Томас Эберкромби провел однажды целую ночь у такого источника с семьей бедуинов, добывавших воду для верблюдов и овец с помощью кожаного мешка на 150 литров, который вытягивала «тойота»-пикап.

Переход через пустыню — тяжелое, но привычное испытание для арабов. Веками вырабатывались свои приемы преодоления безводных просторов, ритм движения, способ сигнализации. Днем обычно приказы передавались по цепи, ночью — с помощью длинных шестов, с прикрепленными к ним в определенном порядке медными жаровнями с горящими дровами. Для каждого отряда были характерны свои формы сигнальных огней — круги, треугольники, квадраты. Они служили надежными ориентирами для тех, кто шел сзади или терял дорогу.

Но все же обычно караван двигался ночью, а днем отдыхал. И лишь в опасных местах приходилось идти круглые сутки. Тоща лишь пятичасовые остановки на молитвы да часовая передышка ночью служили небольшим отдыхом. Примкнувшему к каравану, а таковым в большинстве случаев и был Ибн Баттута, приходилось невольно подчиняться этому ритму.

Замечалось, что верблюды живее идут под музыку или пение. И вот уже к бокам, а иногда на шею и ноги привязывали колокольчики. Да и погонщики, часто идущие пешком, вытягивали заунывные мелодии. Это песни в пути обо всем, что видит глаз вокруг, такие же монотонные, как пустынный ландшафт. Этим пением подстегивали не только верблюдов, но и развлекали самих себя. Так было во времена Ибн Баттуты, так происходит и в наши дни.

Пустыню Нефуд, по которой проходил Ибн Баттута, арабы называют «Бахр билама», что означает — «безводное море». Песок пышет жаром, от вязкого воздуха трудно дышать, пересыхают нос, горло, рот. В таких местах, как писал Ибн Баттута, «теряет дорогу проводник и товарищ забывает о товарище». Одно спасение — вода. Можно только представить себе радость караванщиков, когда их в пути встречают водоносы, вышедшие от ближайшего оазиса.

В сплошной, без швов, одежде паломника Ибн Баттута с попутчиками наконец добрался до священной Мекки. Он пишет: «Мы тотчас пришли к самой большой святыне Аллаха… и нашим взорам открылся Кааба… окруженный людьми, пришедшими засвидетельствовать свое благоговение… семь раз обошли вокруг него… поцеловали Священный камень… выпили воды из Священного колодца Земзем… и только потом поселились в доме неподалеку от ворот Авраама».

Шесть веков спустя все еще живы религиозные традиции. Во время своего третьего паломничества в Мекку Томас Эберкромби был приглашен на ланч с его величеством Фахудом Ибн Абдул Азисом, королем Саудовской Аравии, в его резиденцию на вершине холма за пределами Священного Города. Стол был сервирован в длинном зале для приемов. Арабский кофе подавался в сверкающих латунных чашках, разливали его разодетые слуги, вооруженные кинжалами в ножнах, обшитых золотом. После того как его величество приветствовал каждого из собравшихся, министр паломничества Саудовской Аравии благословил эту встречу цитатой из Корана, и неофициальный обед начался. В беломраморной столовой, кроме короля и американского гостя, находилось 588 дипломатов, журналистов и религиозных деятелей. Сотня кусков жареной баранины была разложена на большом подносе вместе с вареным рисом, тут же были рыба, креветки, салаты, и корзины, полные фруктов.

Эберкромби уже закончил паломничество — ритуал, оставшийся неизменным за 14 столетий, — с того времени, когда его ввел Пророк. И тут его пригласили на борт вертолета Королевских ВВС Саудовской Аравии. «С воздуха вы можете увидеть одновременно все два миллиона паломников», — заметил при этом летчик. За гранитными холмами показались мраморные минареты Большой Мечети Мекки, потом открылись ее крыша и двор, переполненный народом, и наконец, черный, кубической формы, камень Кааба, с полумиллионом белых точек вокруг. Прикоснуться губами к этому священному камню считается высшим счастьем для мусульманина. Летчик сделал семь кругов над этим центром исламского мира. «Разве это не самый верный путь для того, чтобы попасть в рай в качестве ангелов?» — заметил штурман.

Ибн Баттута узнал бы многие земные приметы, проплывавшие тогда под вертолетом. Но в то же время ему пришлось бы и удивиться значительным переменам. Правительство Саудовской Аравии потратило уже миллиард долларов, чтобы поддержать возрастающий поток паломников. Для ежедневной церемонии на равнине Арафата установлено до 100 тысяч палаток, многие с кондиционерами. С воздуха бросался в глаза и полуторакилометровый караван грузовиков с бутылками воды — на такой жаре путнику требуется почти четыре литра воды в день. С борта вертолета виден и морозильный завод в Мише, сохраняющий до миллиона бараньих туш, полученных во время жертвоприношения. Оттуда напрямую через горы в Мекку идет новое 12-полосное скоростное шоссе, забитое автобусами, машинами, пешеходами.

Возможно, рассказы, услышанные Ибн Баттутой в Священном Городе, побудили его продвигаться дальше. Здесь он встретил многих людей со всего мира и был заворожен их рассказами о диковинных странах, ощутил дыхание чужой жизни. А будучи правоверным мусульманином, да к тому же искушенным к своим 24 годам в различных науках, он следовал средневековой поговорке: «Кто отправляется в путешествие ради знаний, тому Бог облегчит дорогу в рай». Но в его замыслы входило посетить прежде всего те страны, где люди поклоняются Аллаху и его наместнику на земле. Паломничество закончилось, Ибн Баттута получил почетное звание хаджи. Начинались его странствия.

«По милости Аллаха, я осуществил свою цель в жизни, и эта цель — путешествия по земле, и в этом я достиг того, чего не удалось достигнуть никому, кроме меня», — писал Ибн Баттута по завершении своей землепроходческой миссии. В этих словах примечательная самооценка всей жизни. Ведь до него странствия по земле осуществляли лишь купцы и миссионеры. Он же ставил перед собой задачу, по крайней мере, после Мекки, познания мира и ознакомления своих соотечественников с заморскими странами. Причем во время путешествий ему пришлось играть роль то купца, то судьи, то дервиша или предстоятеля молитвы. Но душой он всегда оставался путешественником, которого влекли дальние горизонты.

От Мекки Ибн Баттута присоединился к каравану, возвращавшемуся из хаджа в Багдад. Путь пролегал на северо-восток от Евфрата, через ту же пустыню, что пересекали войска в феврале 1991 года во время операции «Буря в пустыне».

Описания маршрута по пустыням, особенно из Аравии в Месопотамию, у Ибн Баттуты настолько подробны, а к тому же еще и точны в указании источников воды, что их называли лоциями пустыни. Некоторые из мест, где можно добыть воду, сохранились и до наших дней и служат пунктами передышки для современных караванов.

На берегах Евфрата Ибн Баттута опять встретил суфитскнх дервишей. В одной из их обителей пришлось ему наблюдать послушников — огнеборцев и покорителей змей. К разложенному костру подтащили мешки, полные ядовитых змей, найденных в пойменных зарослях. Раздались громкие удары в барабаны, и факиры, мерно покачиваясь, стали входить в огонь. Одни валились на горящие угли, объятые пламенем, другие захватывали огневые струи ртом, отскакивали в безопасное место и с шумом их выдыхали. Как вспоминает путешественник, пахло палеными волосами. Но вот, наконец, наступил кульминационный момент ритуального представления. Одни из факиров достал из мешка извивающуюся змею, поднес ее голову ко рту и под восторженные крики откусил ее. Обезглавленная змея полетела в огонь, а к мешку подошел следующий факир…

С караваном марокканец расстался на южных подходах к Ираку, в Наджафе, городе паломников-шиитов. Здесь шииты, составляющие большинство населения Ирака и Ирана, посещают мавзолей своего святого великомученика Али.

Сегодня палаты мавзолея, облицованные мозаикой из отполированных кусочков стеклянных зеркал, по-прежнему поражают богатством. Купол выложен 7777 золотыми пластинками и сияет, как «второе солнце».

Весь день Томас Эберкромби наблюдал, как похоронные процессий кружили вокруг величественного мавзолея. Тела умерших, завернутые в красные ковры, привозят сюда со всего Ирака на крышах такси. Затем их приносят на деревянных носилках следом за плакальщицами вокруг гробницы и только после этого хоронят среди белых и зеленых надгробий в обширной Долине Мира, на священном кладбище, которое само по себе выглядит целым городом.

Наджафе, Басра, Исфахан, Багдад, тогдашний центр мировой цивилизации, — все эти города посетил Ибн Баттута, прежде чем вновь вернулся в Мекку. На этот раз он прожил там два года. Получив титул хаджи — действующего лица в священном ритуале, — Ибн Баттута отправляется в свое первое длительное морское путешествие, — в Йемен и вдоль побережья Восточной Африки. И доплыл он до самой Килвы, расположенной на 600 миль южнее экватора (ныне это территория Танзании). Возвращаться пришлось вновь через Мекку, но теперь уже другим путем, побывав в Омане, Персидском заливе, Бахрейне. Таким образом, состоялось еще одно паломничество.

Рассказы индийских паломников разожгли его воображение. По ним выходило, что богатый султанский двор в Дели щедро одаривал мусульманских ученых. Плохо перенося морские путешествия, Ибн Баттута решил отправиться в Индию по суше, через Анатолийское плоскогорье и степи Центральной Азии. Ему казалось, что на этом пути ему улыбнется удача.

Степными просторами

Ибн Баттута подытожил свое путешествие по Анатолии арабской поговоркой того времени: «Благословенны рабы, но турки добрее». «Где бы мы ни останавливались на этой земле, в ночлежках или частных домах, наши соседи, мужчины и женщины (которые ходили без паранджи), приходили и спрашивали нас, не нуждаемся ли мы в чем-нибудь», — пишет он. Они приносили ему хлеб, а взамен от ученого, говорящего на арабском, желали услышать молитву.

Ибн Баттута оказался гостем в Конье, городе Джелалиддина Руми, известного поэта из секты суфиев, который основал орден дервишей. Члены этого религиозного братства рассматривали танцы и вечерние молитвы как часть поклонения Богу. Джелалиддин был «святым высокого класса», отмечал Ибн Баттута. И поклонники относились к нему, буквально, как к «нашему хозяину».

Этика и эстетика его учения воплощены в вибрирующей музыке, песнопениях из Корана, поэзии и восторженных танцах. Со временем Конья превратилась в мощный, даже слишком мощный, религиозный центр. В своем стремлении создать светское государство Кемаль Ататюрк, основатель современной Турции, закрыл суфийские ложи в 1925 году.

Томас Эберкромби был приглашен к суфиям на празднование в честь Ибн Баттуты в один из кварталов Стамбула. Его представили двумстам правоверным мусульманам, собравшимся, чтобы почтить идеи Пророка. После угощения, состоявшего из чечевичной похлебки, риса, бобов и айвы, гостя проводили в восьмиугольный молитвенный зал.

— Входите, всем добро пожаловать. Присоединяйтесь к нам и делайте упражнения, которые освобождают душу.

Служба началась с глубоких вдохов и выдохов, а все собрание повторяло: «Ал-лах, Ал-лах, Ал-лах». Затем, в центре восьмиугольного пространства, под медленные барабанные ритмы молодой дервиш, в конической фетровой шапочке и в одежде, напоминающей юбку, начал крутиться против часовой стрелки, с вытянутыми руками — правая ладонь вверх, левая вниз. Эберкромби вовлекли в это действо, участники которого образовали концентрические круги вокруг танцовщика. Стоя плечом к плечу, люди вращались в направлении, противоположном движению дервиша и распевали звонкую мусульманскую молитву: «Ла иллаха и илла ллах», вначале медленно, потом быстрее и громче: «Нет Бога кроме Аллаха».

Все кружились быстрее и быстрее, подобно атомам или планетам, как вселенские лунатики, забыв о времени и пространстве, отдавшись вихрю и ритму этого песнопения. Танцевальный экстаз, считают они сами, стирает грань между душой и телом.

И только позже, сидя в комнате хозяина, взглянув на часы, гость понял, что провели они за этим занятием почти час. Куда ушло это время? — спрашивал он себя. Он занял свое место у ног главы дома, эфенди Сафар Дала, который уже в ночное время затеял разговор на мистические темы. На эфенди был белый колпак, а поверх простых широких брюк и свитера надета серая мантия суфия.

— Время, да, время, — начал он медленно, закуривая сигарету в длинном черном мундштуке. — Но разве время реально? Или это просто иллюзия, что-то придуманное человеком, чтобы определять свое место в безвременном пространстве? Для каждого лично время обретает различные формы. Оно похоже не на текущую реку, а на спокойное озеро, — продолжал он. — Замечал ли ты, например, что в мечтах прошлое, настоящее и будущее слиты воедино?

Расстались они под утро.

Под мелким моросящим дождем темного январского утра Томас Эберкромби доставили через Золотой Рог в иной мир — мир отелей и неоновых реклам. И на прощание он услышал: «Любовь, братство и щедрость — идеалы суфиев. Как и Ибн Баттута, ты никогда не останешься без друга в Турции».

Время не играло существенной роли для Ибн Баттуты, предпочитавшего неторопливые путешествия по суше более простым, но все же рискованным морским плаваниям. 51 день прождал он корабль и попутный ветер в черноморской крепости Синоп. А потом, уже в море пережил такой кошмар, что ему с попутчиками пришлось молиться о лучшей участи. И вспоминать турецкую поговорку: «Чем прибыль на море, лучше безопасность на суше».

В Крыму он застал упадок городов, основанных генуэзцами. Его удостоили чести участвовать в этом пиршестве, устроенном христианским эмиром в Кафе (Феодосии). Находясь в небольшой мечети, окруженной церквями, он вспоминает, как неуютно себя почувствовал: «Мы услышали звуки колоколов со всех сторон, и, никогда прежде их не слышавший, я был охвачен тревогой и попросил своего напарника подняться на минарет и прочитать Коран».

Путешествуя в глубь суши и по обдуваемым ветрами степным просторам, Ибн Баттута дошел до территории, контролируемой кочевниками Золотой Орды во главе с ханом Мухаммедом Узбек-ханом. Передвигался путешественник на огромной четырехколесной арбе с войлочными шатрами. Он пишет, что каждый может устроиться на ней, как того пожелает; на ходу можно спать, есть, читать, или писать. «Для собственного удобства я приготовил личную повозку, взяв в нее свою девушку-рабыню, другую повозку выделил для своего помощника… остальные попутчики передвигались на большой арбе, которую тянули три верблюда».

В Беш-Даге (нынешнем Пятигорске) путешественник был поражен лагерной стоянкой хана, представлявшей собой «обширный город на колесах… с мечетями и базарами в нем; дым кухонь поднимался в воздух (еду готовили прямо на ходу)».

Золотоордынцы в летнее время предпочитали отдыхать от жарких степных просторов Приволжья у прохладных гор и целебных источников. «В этих пяти горах, — сообщает Ибн Баттута, — источники горячей воды, которой турки моются… Они утверждают, что всякий, кто вымылся в ней, исцеляется от болезней…»

Со многими непривычными обычаями столкнулся Ибн Баттута в Золотой Орде. Он всегда имел терпение не спешить с выводами и не равнять все народы под привычный ему аршин. И помнил, что тот, кто быстро говорит, как правило, медленно думает. На одном из привалов он решил угостить эмира халвой. Но с удивлением встретил вежливый, но непреклонный отказ: для татаро-монголов есть сладости — позор. Чтобы убедить путешественника в том, что это не личная прихоть, а устоявшийся и строго соблюдаемый обычай, эмир рассказал предание. Хан Золотой Орды предложил как-то одному из своих мамлюков отведать кусочек халвы в обмен на обещание даровать ему свободу.

— Даже если ты прикажешь убить меня, я не притронусь к сладкому.

По всему судя, на взгляд наблюдательного Ибн Баттуты, выходило, что степняки были скорее язычниками, чем правоверными мусульманами, хотя они и чтили Коран.

Ибн Баттута подружился с одной из жен хана, дочерью византийского императора Андроника III. Когда она изъявила желание совершить поездку домой, в Константинополь, он решил сопровождать ее, хотя это и вынуждало его сделать дополнительный крюк в 2500 миль. Здесь, пожалуй, опять сыграла роль его природная любознательность и тяга, как бы мы сейчас сказали, к перемене мест. Это было не голое любопытство, а страсть к познанию в соединении с набожностью.

А в христианский Константинополь мусульманину без особого приглашения попасть было не так-то просто, хотя и был он окружен в течение столетий поселениями турок и арабов. И Ибн Баттуте едва ли представился бы когда-нибудь лучший шанс побывать там.

Он получил аудиенцию императора Андроника и через еврея-переводчика поведал ему о своих впечатлениях от Вифлеема и Иерусалима. Довольный встречей, император пожаловал ему царские одеяния и лошадь, а также организовал поездку по столице под охраной своего двора.

Нынешний стамбульский рынок, или «гранд-базар», по которому когда-то проходил Ибн Баттута, теперь покрыт сводом и тянется на 13 миль. Это одна из крупнейших торговых площадей в мире. На ней расположено около 4 тысяч хорошо оборудованных лавочек с коврами, золотыми ювелирными изделиями, глиняной посудой, изделиями из кожи и меди; здесь же находятся банки, рестораны, мечети.

Знаменитый храм Св. Софии Ибн Баттута увидел только снаружи. Естественно, как мусульманин, он отказался войти внутрь.

Ненасытны стремящиеся к знанию

После пяти недель пребывания в византийской столице Ибн Баттута возвратился по своему маршруту, но теперь уже через скованные морозом южные степи, в ставку Узбек-хана в Новом Сарае. Пересекая замерзшую Волгу, он колол лед, чтобы растопить его и совершить омовение. Видно, испытал он все трудности, которые приносит с собой зима в этих континентальных условиях в центре Евразии. «Бывало, одевал по три шубы и по двое штанов, — замечает он, — на ногах были валенки, а верху еще и сапоги из стеганых полосок материи, поверх которых вдобавок надевались сапоги для верховой езды из медвежьей шкуры». И далее следует его признание в том, что, «упакованный» таким образом, он не мог сам, без посторонней помощи взобраться на лошадь.

Но, кажется, Ибн Баттута никогда не жалел, что в своем стремлении к Индии он пошел таким окружным путем — через Сирию, Анатолию, Центральную Азию. Открывая эти страны для себя, он представлял их и всему миру.

Томас Эберкромби, так же как и его предшественник шесть веков назад, был укутан в теплую одежду, когда российский археолог Евгений Мусков вел его по ветренной промерзлой степи к месту раскопок в Новом Сарае, в двух часах езды от Волгограда. Чтобы попасть сюда, ему потребовалось разрешение КГБ. Они пробились через снежные наметы к 150 могилам, которые доктор исторических наук Мусков раскапывал последние десять лет.

По словам специалиста, Новый Сарай во времена Ибн Баттуты был центром империи и включал прочные дома на речном берегу, расположенные на расстоянии дневного переезда друг от друга. Здесь, на раскопках, найдены бронзовые зеркала, глиняные фляги, множество серебряных монет с арабской вязью. А на поверхности от столицы Золотой Орды ничего не осталось, кроме отдельных кирпичей. Но даже и этот строительный мусор был подобран для различных нужд после того, как Тамерлан сровнял город с землей в 1395 году.

От Волги за 40 дней на повозке (теперь он делил ее с тремя девушками-рабынями) Ибн Баттута добрался до Хорезма, богатого, многолюдного оазиса, расположенного на юге от Аральского моря. Еще 18 дней потребовалось ему, чтобы верхом на верблюде пересечь голы пустыни Узбекистана и попасть в сказочные Бухару и Самарканд.

Бухара еще не оправилась тогда от опустошительных набегов татаро-монгольских орд. Ибн Баттута восхищается ее садами, но при этом замечает, что «мечети, медресе и базары все еще лежат в руинах».

Когда Эберкромби впервые посетил Бухару в начале 70-х годов, он нашел этот город сонным и апатичным. Восточная яркость соседствовала с невзрачной одеждой. Атеизм был господствующей «религией». Русский язык вытеснял узбекский и таджикский.

Теперь, 20 лет спустя, он обнаружил, что ислам вышел на поверхность. Молодой ректор показал ему медресе XVI столетия с голубым куполом, тщательно отреставрированное советскими архитекторами, провел его по классным комнатам, кухням, крытым аркадам, мечети. В главном дворе расхаживали студенты, заучивающие уроки по исламу, юриспруденции, арабскому языку. Одеты они были в тюрбаны, черные сапожки и чапаны — узбекские халаты из полосатой хлопчатобумажной ткани.

Традиции мусульманского гостеприимства, поддерживающие Ибн Баттуту во время его длинного пути, не забылись в Средней Азии и сейчас. Поэтому Эберкромби не был удивлен, когда друг в Самарканде пригласил его к себе домой на чай. Стол был уставлен всем, что принесли братья хозяина со своих дворов: яблоками, грушами, абрикосами, виноградом, миндалем, персиками, свежеиспеченным хлебом.

Хотя ислам запрещает употребление алкоголя, все же многие узбеки ныне спокойно относятся к нему. За столом были открыты бутылки узбекского шампанского и коньяка, затем был дан сигнал женщинам нести главные блюда: луковый суп, маринованные помидоры, люля-кебаб в холодном виде, огурцы, кислое молоко, дымящийся плов из баранины.

Из Самарканда Ибн Баттута со своим отрядом повернул на юг и через Оксус (ныне Амударья) двинулся к главной цели своего путешествия — Индии. Но, как обычно, он выбрал наиболее кружной путь, на этот раз через Мешхед и Нишапур в Персии и пустынные плато северного Афганистана. В Кундузе он стал лагерем на шесть недель, чтобы дать возможность лошадям и верблюдам отдохнуть на пастбищах перед снежными перевалами Гиндукуша и пустынями Синда, что лежали за этими горами.

На Мулташе, притоке Инда, между Синдом (нынешний Пакистан) и Индией, Ибн Баттуте удалось получить средства от местных купцов на подарки султану Моголов, потом отправить курьера с сообщением о своем предстоящем прибытии в Дели. Посланцы оказались даже более быстрыми, чем местный «поим-экспресс»: «От провинции Синда до столицы султана… на путешествие обычно уходит пятьдесят дней, но мое письмо преодолело это расстояние за пять».

С комфортом довелось проехать Ибн Баттуте по этой населенной местности с отрядом персидской знати, их семьями, рабами и двадцатью поварами. Но это не уберегло от опасностей пути. Он описывает, что «на открытом месте на нас напали гяуры — восемьдесят пеших и двое конных… но сражались мы стойко… убив одного из всадников и около двадцати пеших солдат… Одна стрела попала в меня, а другая — в мою лошадь, но великодушный Аллах хранил меня. Стрелы неверных не имеют силы. Мы повезли головы убитых до замка Абу Бакар… и вывесили их на стенах».

Оковы и золотые тяжелы

В Индии Ибн Баттуте довелось увидеть не только суфийских сектантов, искусно исполняющих радения с огнем, но и добровольное самосожжение женщин. Их провожала торжественная процессия, а они, позвякивая серебряными побрякушками, смеялись и улыбались всем. «Вместе с ними мы проехали около трех миль и добрались до тенистого места, где было много воды и деревьев. Там были разбиты четыре палатки, в каждой из них — горка камней, а между палатками — бак с водой. Солнце не проникало сквозь густые кроны, и казалось, что мы находимся в аду. Подъехав к этому месту, женщины залезли в бак и там, под водой, сняли с себя одежды, которые тут же были розданы нищим. Из воды они вышли в грубых холщовых рубищах, подвязанных у талии. Неподалеку от бака в низине был разожжен костер. Чтобы пламя было выше, в него лили кориандровое масло. Вокруг стояли пятнадцать мужчин с вязанками хвороста и еще около десяти человек с сухими поленьями. В ожидании женщин у костра собрались трубачи и барабанщики. Несколько мужчин прикрывали огонь белым полотнищем, чтобы женщин не смущал его вид. Одна из них приблизилась к костру и резким движением вырвала полотнище из их рук. Затем она сложила руки за голову и бросилась в огонь. В тот же миг грохнули барабаны, запели трубы, и мужчины стали подбрасывать в костер вязанки хвороста, Поднялся страшный крик». Глядя на все это, Ибн Баттута чуть было не упал с кона. Спутники побрызгали его водой и привели в себя.

В Дели Ибн Баттута встретил легендарного индийского султана Мухаммеда Ибн Туглака в его дворце Джеханпаннахе, в зале «тысячи колонн». Правителя сопровождал его визирь, дюжина министров, чиновники и рабы, включая «держателя веничка, гоняющего мух», — за ними стояло окружение из 200 вооруженных солдат, 60 лошадей в царской сбруе и 50 слонов в шелке и золоте.

Путешественник описывает капризного султана как человека набожного, щедрого, смелого, но часто непредсказуемого: «…Из всех встреченных мной людей этот монарх больше всего любит делать подарки и проливать кровь. У своих ворот он никогда не оставляет без внимания бедняков и осыпает их дарами, но тут же может и казнить человека».

Несмотря на тяжелый характер султана, Ибн Баттута провел семь лет при его дворе, став судьей в Дели. Сносить своенравие властелина помогало великому путешественнику, теперь ставшему придворным человеком, в некотором смысле его раболепие. Сам он еще с первой встречи с султаном пишет: «При каждом его добром слове я целовал ему руку». Но то была не личная черта Ибн Баттуты, а скорее обычай того времени. И его покорность щедро вознаграждалась. Когда эти щедрые траты ввергали его в долги, золото султана возвращало ему платежеспособность. Но вот дружба с местными суфиями чуть не стоила ему жизни. Как-то посещение Ибн Баттутой их секты до того разгневало султана, что он приказал посадить его под домашний арест.

«Я был заперт в течение пяти дней и каждый день без конца повторял Коран от корки до корки», — рассказывает путешественник. Сектанта, которого он посещал, казнили, а Ибн Баттута был освобожден. В благодарность Аллаху он роздал все, что имел, поделившись с нищими даже своей одеждой торговца, и стал вести жизнь религиозного отшельника.

Через пять месяцев его вновь принял султан, сменивший гнев на милость. Как переменчива судьба: на этот раз султан назначил его послом в Китай! Бродячий ученый, вышедший из Танжера с несколькими грошами в кармане, теперь, в 1341 году, возглавил величественный караван. И какой! Сотню знатных и благовоспитанных людей, с наложницей для каждого и индусскими танцовщицами. При них был многочисленный и дорогой скарб: золотые подсвечники, парча, мечи, перчатки, вышитые жемчугами. С ними же возвращались десятки китайских посланников. И всех их сопровождала тысяча королевских всадников.

Новый посол повел свой царственный караван на юг, к Индийскому океану. И тут снова, как в свое время на пути к Индии, на Ибн Баттуту напали из засады разбойники. Ограбленный, лишившийся одежды и меча, он едва не погиб в безлюдной местности, но был спасен мусульманским отрядом.

Оправившись от пережитого, он собрал свой посольский отряд, разместил его на четырех больших доу в Камбейском заливе и поплыл вдоль Малабарского побережья, населенного разным людом, — до Каликута. О последнем он замечает, что тот «посещается купцами из Китая, Суматры, Цейлона, Мальдивских островов, Йемена и Фарса (Персии)».

Он нанял три китайские джонки для долгого плавания на восток — два больших судна с 12 парусами и командой численностью почти в тысячу человек и меньший корабль для себя и своей свиты. Первые два предназначались для подарка правителю.

В день отплытия Ибн Баттута задержался на берегу, чтобы совершить пятничную молитву. В это время неожиданно разразилась буря. Шторм заставил весь флот войти в мелководную гавань, где неповоротливые джонки быстро сели на мель и были разбиты. Сокровища, рабы и лошади пошли ко дну. А ему лишь приходилось смотреть, как его небольшой корабль со всеми товарами и рабами — причем один из них держал его ребенка — отчаянно пытался пробиться в море.

Но пучина поглотила и его, и Ибн Баттута остался на берегу с десятью динарами в кармане и молитвенном ковриком…

Это произошло в Каликуте, городе кораблестроителей, и Томас Эберкромби, посетив его, отметил, что до сих пор при сооружении парусных доу используют ручные пилы и киль для 600-тонного корабля устанавливают всей бригадой на глазах заказчика.

Боясь гнева султана Ибн Туглака, Ибн Баттута решил не возвращаться в Дели, а в одиночестве продолжить путь в Китай. Вначале он ненадолго отправился на Мальдивские острова, расположенные в 400 милях от южной оконечности Индии. Но когда Хадижа, королева Мальдив, узнала о его учености и выданных двором верительных грамотах, она, с помощью золота и чар девушек-рабынь, настояла, чтобы он остался. Какое-то время он играл заметную роль в местной политике, женившись на дочери знатного вельможи. И стал судьей в главном городе острова — Мале. В то же время он собирал образцы деревьев, рыб, раковин, идущих на женские украшения. В его записях появляются такие строчки: «Большинство носят лишь набедренные повязки. В таком одеянии они прогуливаются по базарам. Как судья острова, я пытался приказать женщинам ходить одетыми, но безрезультатно».

Рыбу и пальмовые орехи Ибн Баттута считал главным источником «необычайной любвеобильности островитян». Он сам имел «четырех жен, не считая любовниц и… проводил с каждой ночь по очереди». Всего же жениться и развестись ему довелось шесть раз. Мальдивцы запросто предлагают приезжему своих женщин для временного брака. Пожил какое-то время, а потом можешь произнести троекратно формулу развода и отбыть куда угодно. И сейчас на Мальдивах, по статистике, самый высокий в мире процент разводов, но и… самая низкая преступность.

Вообще же, Ибн Баттута питал особую слабость к прекрасному полу. Подругам своей беспокойной кочевой жизни он посвятил волнующие строки дневников. И в этом он не нарушал заповеди Корана: ислам допускает полигамию, да еще и разрешает рабынь-наложниц. Тем более, что, имея нежное сердце, душу романтика и благообразный вид, он сам привлекал многих женщин. Первый раз он женился в Тунисе, но уже в пути бросил жене слова, которые были достаточны для расторжения брака: «Ты свободна». Но скоро задумал жениться повторно-на дочери одного из паломников. В честь этого он закатил пирушку для каравана, которая по его словам «продолжалась целый день…»

В своих дневниках Ибн Баттута не только восхищается женщинами, дает описание их внешности и характера в различных странах, но говорит и об их положении в обществе. Чаще всего он обращал внимание на женщин из высшего света. По пути, как правило, приобретал наложниц или брал кого-то в жены. Некоторые шли с ним какое-то время, но никто подолгу не задерживался. Они страдали, болели, рожали детей, получали развод и оставались там, куда их забросила судьба. Но все же неутомимый путешественник был способен не только на мимолетные увлечения, но и на сильные чувства. И часто горько переживал, когда приходилось расставаться с дорогими женщинами и малолетними детьми. Но ни в женах, ни в детях он счастлив не был, им всецело владела одна лишь страсть — познание стран и людей. Один из биографов Ибн Баттуты заключил, что путешественник даже «был отмечен особой благодатью» в своей тяге к новому. Начинал он как религиозный подвижник, а затем стал путешественником ради путешествий, географом поневоле. Познал почет и унижение, объездил множество стран и в конце концов попал на страницы мусульманских хроник. А спустя несколько веков был признан одним из величайших путешественников всех времен и народов.

Описание Мальдивских островов Ибн Баттутой можно отнести к высоким образцам географической литературы. Страницы, посвященные Мальдивам, были первыми переведенными на европейские языки из всего написанного Ибн Баттутой. Столь восторженные строки вышли из-под его пера, кажется, еще и потому, что только здесь он впервые познал спокойствие семейного очага и умиротворенность.

Томас Эберкромби тоже побывал на островах, которые Ибн Баттута назвал «одним из чудес света». Нынешняя Мале, столица Республики Мальдивские Острова, размещается на одной квадратной миле, и здесь проживает большинство из 213-тысячного населения страны. Посетить правительственных министров оказалось для Эберкромби делом доступным и несложным — все они проживают в одном здании.

Экономика страны ориентирована главным образом на индустрию туризма. Ежегодно сюда прибывает до 200 тысяч туристов. Так что на каждого жителя приходится по одному приезжему. Около 60 современных отелей разбросано по 400-мильному архипелагу, по одному на каждый крупный остров, утопающий в тени пальм.

На Цейлоне Ибн Баттута еще раз стал паломником. «Как только я добрался до острова, у меня было лишь одно желание, а именно: посетить святую стопу Адама», — пишет он об Адамовом пике, чтимом во многих религиях. Гостеприимный правитель острова снабдил его «паланкином, который несли рабы, и послал со мной четырех йогов, трех брахманов и еще пятнадцать человек, чтобы они несли провизию».

С помощью цепей и подпорок они достигли святой вершины, где путешественник и обнаружил «почитаемый отпечаток стопы нашего отца Адама, углубленный в камень на достаточную глубину, чтобы вызывать удивление». «Когда мы поднялись наверх, то облака скрывали от нашего взора подножие горы»… Восхождением на Адамов пик Ибн Баттута увенчал список мусульманских святынь, к которым он совершил паломничество во время скитаний.

Наш современник тоже не мог обойти священного места. Он нанял молодого тамила гидом, и после полудня они двинулись в путь. Взбираясь наверх, они проходили мимо небольших храмов и буддийских ступ, полусферических или башнеобразных мемориальных сооружений или хранилищ реликвий. «Мы, индусы, верим, что это отпечаток следа Шивы, а буддисты считают его следом Будды», — рассказывал по дороге проводник. На вершине они встретили лишь дзен-буддистского монаха и двух местных охранников, указавших им место для ночлега в одной из комнат храма.

Священная стопа оказалась «одиннадцати пядей (одна пять — 22,8 см) в длину», как и писал Ибн Баттута. Но след был сильно выветренным и за столетия затертым руками фанатичных поклонников.

На краю земли

После непродолжительной остановки на Цейлоне Ибн Баттута двинулся дальше. И тут на него свалилось еще одно несчастье. Одно судно потерпело крушение, другое было ограблено пиратами. Наконец он бросил якорь в небольшом порту под названием Самудра. От него и получил имя остров камфары, гвоздики и сандалового дерева — Суматра.

Индийские мусульманские купцы принесли ислам на этот остров лишь за полстолетия до Ибн Баттуты. Правитель Суматры, Малик Аль-Захир, оказался «смиренным человеком, который пешком отправлялся на молитву по пятницам. Он страстно отстаивал веру. И в округе подчинил себе всех неверных».

Путешественник едва ли мог себе представить, что новая религия распространится дальше Суматры, охватит всю Индонезию, крупнейшую в мире исламскую страну, где живет ныне около 160 миллионов мусульман.

Ибн Баттута побывал и на Яве, в порту Тавалиси, уже не существующем на новых картах. Здесь он повстречал принцессу амазонок, которая возглавляла армию девушек-рабынь, «сражавшихся, как мужчины». В подарок она выделила ему двух буйволов, лимоны, рис, перец.

Во время дальнейшего плавания первую остановку Ибн Баттута сделал в Цюаньчжоу, на юго-восточном побережье Китая, как раз на берегу пролива, разделяющего Тайвань с материком. Произошло это в 1346 году. Здесь, у первого форпоста, основанного китайцами для торговли с заморскими купцами, начинался великий «Морской шелковый путь». Порт произвел впечатление на путешественника, как «один из крупнейших, где насчитывалось до ста больших джонок».

С древнего каменного маяка Томас Эберкромби увидел в некогда шумной бухте Цюаньчжоу лишь редкие рыболовные суда да старый каботажный грузовой корабль. На берегу он заметил, что все мусульмане, как и в старину, обитают в древних кварталах у мечети. Этой первой китайской мечети уже 350 лет, и сооружена она приблизительно в тех же местах, где молился Ибн Баттута. Непривычно было видеть на стенах исламский девиз, выписанный китайскими иероглифами: «Нет Бога кроме Аллаха».

Китайская земля поразила даже много повидавшего уже к тому времени Ибн Баттуту. «Китай — одна из безопаснейших стран для путников, — писал он. — С большими деньгами человек может отправиться один в девятимесячное путешествие, ничего не опасаясь». Но если иностранец пускался в бегство по каким-либо причинам, его изображение рассылалось по всей стране для розыска. И когда Ибн Баттута увидел на стене свой собственный портрет, причем достаточно схожий с оригиналом, он был немало удивлен этому.

Но, несмотря на все восторги, Китай задел чувства правоверного мусульманина: «Китайцы — это гяуры, поклоняющиеся идолам и сжигающие своих мертвецов, как индусы. Они едят свинину и собак, продавая их на базарах». Это и в наши дни можно увидеть в Гуаньчжоу (Кантоне), на рынках которого торгуют собаками, кошками, свиньями, черепахами…

Здесь, как нигде, путешественник почувствовал, как далек он от дома.

В Китае странствия Ибн Баттуты завершились. Он вышел к океану, который за несколько столетий до Магеллана назвал «Тихим». Океан представлялся ему бесконечным, а далекая страна, куда он попал, — краем земли.

Наступило время возвращаться домой.

Три года добирался он до своей страны, которая, по его словам, «лучшая из всех, потому что в ней есть в изобилии фрукты, протекает много рек, а сытной пищи имеется в достатке». Слова эти явно продиктованы тоской по родине, не угасшей за долгие годы странствий… Уже в Марокко он узнал о смерти матери, случившейся всего лишь за несколько месяцев до его прибытия; столь чтимый им отец умер еще 15 лет назад.

«Когда приезжаешь из странствий, привези родным хотя бы камешек», — говорят арабы. Ибн Баттута приехал, понятно, не с пустыми руками. Но главным его богатством были записи, впечатления, познания, добытые в чужих краях. И дома он был принят восторженно, как герой. Летопись сообщает: «И среди тех, кто прибыл к высоким вратам Феса, был шейх, факир, путешествователь надежный, проехавший земли, пронизавший климаты вдоль и вширь, Абу Абдуллах Мухаммед, известный как Ибн Баттута, славный в странах Востока как Шамc ад-дин („Солнце веры“). Он обошел землю, поучаясь, и прошел по городам, испытуя; он исследовал разделение народов и углублялся в деяния арабов и иноземцев. Затем он водрузил посох скитаний в этой высокой столице».

Недолго пробыл Ибн Баттута в родных местах. Неугомонная натура жаждала новых впечатлений — и вот он уже на юге Испании, с отрядом марокканских добровольцев, защищающих Гибралтар от крестоносцев; потом были Малага и Гранада. А через три года после восточных странствий — изнурительный поход на верблюдах по Сахаре. 1500 миль через пески, в «Землю негров», как говорил Ибн Баттута, где у Марокко были свои торговые интересы.

Этот трудный путь повторил и неутомимый Томас Эберкромби, которому по-своему помогали записки Ибн Баттуты, предупреждая о том, чего можно ожидать в пути. А было все — песчаные бури, жажда, восстание туарегских племен, сводящие с ума миражи…

В последнем своем путешествии Ибн Баттута пересек западноафриканскую империю Мали, общаясь с мусульманами и воздавая хвалу Аллаху. И наконец на два года осел в Фесе, работая над трудом о своих путешествиях.

Помощником у него был андалузский поэт по имени Ибн Джузая. Из арабских источников нам известно, что последние годы прославленный путешественник служил судьей неподалеку от Феса и умер в 1369 году в возрасте 64 лет. Где находится его могила — остается загадкой. Одно из предполагаемых мест его захоронения — Танжер, где установлено небольшое надгробие. Но достоверных сведений об этом нет. Вероятно, Ибн Баттута согласился бы с турецким суфием, которым он восхищался: «Когда мы мертвы, ищите наши могилы не на земле, а в сердцах людей».

Юрий Супруненко

Стшелецки-крик не пересохнет

Перед нами дневник, строки которого еще не знакомы отечественному читателю. Да и имя того, кто его оставил вряд ли известно, — Павел Стшелецки…

«С остроконечной вершины горы мы наконец заметили среди густых зарослей источник воды, окруженный дымящимися вигвамами кочевого племени. Меня охватило безумное нетерпение как можно скорее утолить мучившую нас уже несколько дней жажду. Собрался с духом, силы вернулись ко мне, и я безрассудно устремился к желанному месту.

— Стой! — закричал мой проводник. — Стой! Иначе мы погибнем.

Мне пришлось остановиться. Мы изменили направление и, сойдя к подножью возвышенности, вместо того, чтобы войти в круг жилых шалашей, разлеглись на земле примерно в 60 ярдах от них. Прошло минут пятнадцать. Нетерпение, гнев, муки голода и жажды уже готовы были снести начертанные разумом границы, когда из ближайшего шалаша нам бросили горящее полено.

Мой проводник встал, размеренным шагом подошел, чтобы его поднять и, вернувшись, разжег костер, положил на него бывшего у нас в запасе опоссума. Ложась, он начал снова жевать свою палку с прежней медлительностью, бросая украдкой косые любопытные взгляды.

Через десять минут старая женщина вынесла из лагеря сосуд с водой и поставила его на полпути к нашему костру. После сосуда с водой подобным же образом вынесли рыбу на чистом куске коры; все это мой проводник опять принес мне. Я быстро утолил голод и жажду и, чрезмерно утомленный, уже начал смыкать глаза, как вдруг к нам приблизился пожилой человек из кочевого лагеря. Проводник встретил его на полпути. Завязался разговор, в котором одна сторона расспрашивала, а другая объясняла цели моего путешествия. С возвращением старца этот вопрос пронзительным писклявым голосом был доложен всему племени. Затем наступило несколько минут молчания, пока, наконец, вместо ожидаемого приглашения в лагерь, мы получили приказ немедленно удалиться.

Сопротивление было невозможно. Мы вынуждены были подчиниться и сразу же пустились в дальнейший путь».

Это только один из эпизодов, которые красочно описал в своем дорожном дневнике руководитель экспедиции. А сколько их, и драматичных, и будничных, случалось на его многосотмильном пути на этом загадочном и малоизвестном в то время миру континенте в то время!

Можно ли было обижаться на туземцев, которые дали от ворот поворот белым скитальцам? На самом деле надо было еще благодарить их за благополучную встречу. Ведь не стрелами и бумерангами встретили они путников. Не зная, кто они — враги или друзья, помогли им, избавили от жажды и голода.

А что не захотели близкого соседства, то, наверное, у них было немало причин для недоверия к бледнолицым бродягам. А откуда им было знать, что это не бродяги и не грубые солдаты и преступники, которые запомнились аборигенам своей жестокостью?

Именем возлюбленной

Я заинтересовался записками Павла Стшелецки после знакомства со студентами в штате Калифорния. Небольшая группа молодых американцев польского происхождения поставила перед собой цель не просто интересно провести время в каникулы, а пройти следами своего знаменитого соотечественника. И еще раз отдать дань памяти его заслугам, его умению не только не пасовать перед невзгодами, но и превращать их в приключение. Вероятно, это одна из черт национального польского характера.

Поляки все-таки удивительно мобильны! Эта мобильность проявляется не только в коммерческой предприимчивости, но дает себя знать в политике и литературе польской диаспоры. А поселения поляков, где компактные, где рассеянные, можно встретить по всему миру.

Павел Стшелецки заслуживает особого внимания потомков, ибо его, ставшие известными во всем мире открытия не нашли в свое время признания у себя на родине, в Польше. К сожалению, так случается нередко. И вот молодые поляки решили внести свой вклад в восстановление исторической справедливости — напомнить о своем земляке, не спасовавшем перед немилостями и ударами судьбы.

Но проехать по всем маршрутам скитаний П. Стшелецки было бы немыслимо. Он обошел, объездил, проплыл, исследовал, без преувеличения — полмира. Однако австралийское его путешествие явилось наиболее значительным. Попробуем восстановить его маршрут, воспользовавшись и его записками, и рассказами тех, кто сделал это до нас.

Начать, конечно, придется с Сиднея. В этом оживленном порту Стшелецки высадился в апреле 1839 года. В городе он, естественно, долго не задерживался. И не только потому, что город, еще недавно бывший каторжной колонией, пользовался дурной репутацией. Путешественника, понятно, влекли нехоженые тропы.

Голубые горы не совсем оправдывали свое название. Хребты, хоть и не очень высокие, в некоторых местах становились труднопроходимыми. Горная цепь простиралась почти на 300 километров вглубь материка, но представлялась такой запутанной, что, казалось, долины здесь вовсе наглухо замкнуты, а реки не имеют ни устья, ни истоков.

С трудом продвигалась небольшая группа людей во главе с руководителем. Он шел впереди отряда и нес на спине приборы и инструменты: боялся доверить их кому-либо другому. Иногда приходилось туговато, беды одна за другой подстерегали путешественников.

Хотя за плечами Стшелецки был не один переход через Анды на головокружительных высотах, а здесь горы были пониже, риск оказался все равно велик. В дневнике Стшелецки появилась такая запись: «Бездонные ущелья, глубокие долины и страшные пропасти. Запутавшись в бесконечном лабиринте подземных ущелий горы Гей и реки Грос, я не в состоянии был выбраться из него, и только через несколько дней беспрерывной усталости, голода и опасностей мне удалось выйти оттуда».

И все же он взошел на гору Гей. А через несколько дней и на более высокую безымянную вершину. И на правах первовосходителя нарек ее Адиной — именем своей возлюбленной. Из-за Адины и начались его скитания.

В родных местах под Познанью происходили первые юношеские «вылазки» в Татры. Они были тогда еще мало исследованными горами.

Первый опыт восхождений и закалки не прошел бесследно. Молодой улан попытался убежать со своей возлюбленной — дочерью полковника. Их настигли в дороге. Служба закончилась бегством жениха — уже в одиночку — из казарм и с родины. Начались скитания по Италии, Германии, Англии. И усиленная, так необходимая для эмигранта учеба. Привлекали его геология, география. А уж о языках и говорить не приходится — без них просто не обойтись путешественнику. Не сегодня ведь сказано: сколько языков ты знаешь — столько раз ты человек…

Павел Эдмунд Стшелецки был, как говорится, сыном своего времени. Многие выходцы из Европы, особенно потомки аристократических фамилий, в новый, бурный век предприимчивости оказались, что называется, на бобах — без былых богатств.

Из такой вот обедневшей графской фамилии был родом и выпускник Оксфордского колледжа Павел Эдмунд. У него хватило здравого смысла урезонить в себе гонор своих предков и стать деловым человеком. Только не на бирже, а в более романтической сфере — в области географии, курс которой он прошел в университете. Он путешествовал, собирал этнографические и естественно-исторические коллекции, продавал их музеям. Три года он странствовал по обеим Америкам, островам Океании, Новой Зеландии. А потом была эта серьезнейшая экспедиция по загадочной Австралии, стране гор, эвкалиптов, пустынь и пересыхающих рек. До него здесь путешествовали Гамильтон Юм, Уильям Ховелл, Томас Митчелл…

Но Австралийские Альпы были обширны, не везде легко проходимы, и открытия достались и на долю Стшелецки. Он провел геодезические съемки, собрал образцы пород, проник в глухие, неисследованные уголки.

Пройдя юго-западные отроги, достигнув верховий рек, проникнув в могучие рощи эвкалиптов и заросли австралийских акаций, он вышел к заливу Уэстерн-Порт, сделал заключение о перспективах использования исследованных земель в будущем.

На краю света

Добраться до австралийских высот было просто. Вначале в этом не было надобности ни у португальских, ни у голландских, ни у английских моряков, поочередно открывавших «неведомую южную землю», как называли таинственный пятый материк средневековые географы. Не до походов было и каторжанам из Великобритании, которых ссылали сюда, на край света, за неимением другого подходящего места.

Края, хоть и южные, оказались не такими уж благодатными для освоения. Они были слишком теплыми — около половины территории страны занимали пустыни и полупустыни. Вода не зря занимала умы и аборигенов и колонистов. Как подсчитали потом, здесь выпадало в восемь раз меньше осадков, чем, к примеру в Южной Америке. Выходило, что пятый континент был самым «сухим» на планете.

Не случайно, наверное, одну из вершин в Австралии первые поселенцы нарекли «Горой Безнадежности». Поиски воды, пастбищ для скота, особенно при последовавших в 1813-м, 1826-м, 1828-м годах больших засухах, заставили прибрежных колонистов заглянуть и подальше в горы. Тем более, что были они не так уж высоки (после Европы Австралия оказалась самой низкой частью суши — средняя высота ее составляет 350 метров). Но конечно, это горы: здесь и глыбы ступенчатых подъемов, и торговые, то есть оставленные ледником, долины, и гряды морен.

Еще помогали продвижению реки. Большинство из них вело к своим истокам на склоны так называемого Большого Водораздельного хребта (в восточной прибрежной части материка) и к наиболее высокой его части — Австралийским Альпам. На протяжении XIX века экспедиции к ним следовали одна за другой. Поиски Ч. Старта, Д. Бакстера, Ф. Грегори и других путешественников увенчались открытием новых путей, хребтов, долин, озер в районе наиболее приподнятых массивов. Но только экспедиции под руководством графа П. Стшелецки в 1840 году удалось проникнуть на плато Морано к истокам Муррея, самой протяженной реки материка (ее длина 1632 километра). Достаточно полноводная и даже пригодная для судоходства в нижнем течении, в верховьях она извилисто петляла среди межгорий, а то и вовсе теряла след в засушливую пору. Настоящих ледников тут не было и надежного притока тоже. Хотя это и был единственный район на всем материке, где сохранялся снег на протяжении всего года. Его заносило сильными восточными ветрами в затененные ущелья на подветренные склоны. В этом, можно сказать, самом снежном месте материка и открыл Стшелецки самую высокую вершину континента.

Во время своего полугодичного похода 15 февраля 1840 года он задержался в пути ради события, котором потом вошло в историю географических открытий. Вот что написал Стшелецки своим близким в Польшу в связи с этой «задержкой»: «Величественную вершину, на которую до меня никто не поднимался, с ее вечными снегами и безмолвием, и я использовал, чтобы увековечить на этом материке в памяти грядущих поколений дорогое имя, почитаемое каждым поляком — каждым другом свободы… В чужом краю, на чужой земле… я назвал ее горой Костюшко».

Вершина была названа им в честь Тадеуша Костюшко не только потому, что путешественник был эмигрантом польского происхождения. Этот национальный польский герой пользовался популярностью не только среди своих соотечественников. Человек с драматической судьбой, скиталец, он воевал против царских войск во время восстания в Польше, но был прощен царем Александром I, и занимал впоследствии видное положение в обществе. Выдающийся деятель польского демократического движения, он в 1794 году стал героем в войне за независимость США. В Кракове, где он присягал народу и где покоится его прах, на окраине города поляки насыпали в его честь «конец» — холм. Но Стшелецки показалось этого недостаточно, и он посвятил своему кумиру целую вершину.

В 1863 году им была определена и высота — 2230 метров над уровнем моря. Конечно, поначалу имя склонялось больше на картах, чем среди австралийских колонистов и аборигенов. Фермерам и клеркам было не до паломничества. Но пришли новые времена, новые увлечения и занятия.

…Много всяких диковинок встречается на пути к подножью вершины — в часе-полутора езды на машине по шоссе из Канберры — морских и столичных ворот Австралии, рассказывал мне Анджей Полачек, один из молодых поляков, прошедших по следам графа Стшелецки. Может, потому и насыщен поток людей к Костюшко, что вершина под боком у столицы. Мы боялись, не притупятся ли впечатления от такой «прозы» перед восприятием физического да и, нужно полагать, духовного подъема?

Ведь тут такие виды, каких нигде в другом месте, кроме Австралии, не встретишь. В голубоватой дымке стоят рощи эвкалиптов. А где еще увидишь деревья-бутылки? Их название — не просто метафора: не только с метафорическим названием: в бутылкообразном стволе с резко зауженным «горлышком» скапливается влага в период дождей и потом экономно расходуется в засушливое время. Пальмы, фикусы, папоротники, лианы, травяные деревья… 9 тысяч так называемых эндемиков, то есть растений, характерных только для этого континента (из 12 тысяч распространенных здесь видов высших растений).

Главное — не торопиться, тогда дорогу обязательно перебежит главная достопримечательность австралийского животного мира — кенгуру. И встретятся коалы с детенышами на спине. Местные плащеносые ящерицы, прыгающие на двух задних лапах, уж наверняка попадутся где-нибудь на тропе. Напомнит о себе масса необычных птиц, начиная от великанов-страусов эму и кончая множеством видов попугаев — земляными, волнистыми… И даже вороны с таким же, как везде, надоедливым карканьем выглядят здесь райскими птицами — такое у них яркое, пестрое, причудливое оперение. Конечно, насмотревшись на картинках, в кино и зоопарках на этих экзотичных животных, современные гости Австралии поражаются меньше, чем первые европейцы, прибывавшие сюда 200 лет назад. И все же так устроен человек, что не довольствуется эрзацами и копиями — ему нужно увидеть все, как оно есть!

«Крыша» Австралии

И район горы Костюшко коснулась та же беда, что и других природных памятников. Идут, едут, летят сюда паломники. Туристский конвейер работает без перебоев. Разве что в непогоду и зимой немного сбавляется темп. А если еще пришлось именно здесь встретить восход солнца, как это сделали поляки из Калифорнии, да и заснять всю картину на пленку, то и вовсе можно быть уверенным, что каждый восходитель на гору Костюшко повлечет за собой в следующем году еще пару своих последователей. И если в недавнее время такой поток насчитывал четверть миллиона, то не прошло и десятилетия, как он стал приближаться к миллиону посетителей.

Но можно ли осуждать людей за то, что они топчут эту знаменитую гору?

Разве порицал кто-нибудь паломников за то, что они шли в Иерусалим, в Мекку? В иные музеи направляются не меньшие потоки. Но паломничество к природному памятнику — совсем иное дело.

Вокруг Костюшко создан еще полвека назад национальный парк. Площадь его довольно обширна — 600 гектаров. Задача с самого начала ставилась вполне продуманно — сохранение не отдельных редких растений и животных, а всего природного комплекса. Но слишком уж большой размах приняло строительство ресторанов, кафе, отелей, кемпингов, магазинов, лавчонок! Правда, здесь все это тоже вполне хорошо регулируется. Можно ужесточить охранные грамоты национального парка, отрегулировать маршруты, сократить в определенный период туристский поток. Ну, и ограничить «разгул» увеселительно-пищевой индустрии, создать свой ритуал «поклонения» горе. Да и голоса ученых, общественное мнение, влияние печати — сила немалая.

Казалось бы, на материке реликтов, как называют Австралию за сохранившиеся в ней растения и животные прошлых эпох, и горы должны быть оригинальными. Нет, вершины как вершины. Кажется, смирились они со своей старческой участью. Давно успокоились. Не волнуют их вулканические страсти. Они не могут похвалиться памятью даже о том, какие трудности им приходилось переживать в старое недоброе время оледенения.

Правда, кое-где следы древних ледников все же остались. Но чтобы были настоящие ледяные годы — снежные накидки и шапки — такого убранства даже у Австралийских Альп, как наиболее высокой части Восточно-Австралийских гор (их еще называют Большим Водораздельным хребтом), нет. И в самых дальних ущельях, на подходящих по высоте для ледников площадках снег летом задерживается не обширными полями, а только отдельными островками, похожими скорее на пятна.

Первым восходителям можно было и не оставлять «след» — не долбить камень в доказательство своего посещения — подъем на горы здесь не составляет большого труда. (Наскальными рисунками древние жители занимались в пещерах. В одной из них — Кейлоре найдены изображения более древние, чем в Европе.)

О первовосхождениях на такие невысокие, ниже средней высоты, вершины, как Костюшко, история умалчивает. И все же можно назвать одно имя — Вирунен. Он был, несомненно, признанным местным путешественником. К тому же, понимал толк в знахарстве, что тоже немаловажно — не нужно было подыскивать для своих экспедиций медика, как это делается теперь. А странствия Вирунену предстояли длительные и необычные. Он задался целью побывать даже в тех местах, где, как он говаривал, обитает сам Господь Бог. Планировалось восхождение на вершину Уби-Уби. А она находилась ниже священной земли Буллимы, страны покоя и рая. Все, кто знал Вирунена, советовали ему отказаться от дерзкой затеи. Но тот, хоть и слыл мудрецом, отличался еще и неуемной любознательностью. И пошел. Жалко, конечно, не сохранилось подробностей этого восхождения: каким снаряжением он пользовался, какими продуктами поддерживал силы, какая погода была в те дни — словом, все те детали, что входят в дневники современных покорителей высот. Неизвестна и точная дата выхода и возвращения.

Но цели он достиг — дошел до могучей скалы, которую обступила густая зелень. Вот тут-то и оказалось ложе Всевышнего. Господь, конечно, был шокирован такой дерзостью. Но все-таки, видимо, отчасти и восхищен настырностью смертного, не великана по обличью, но и не раба по духу… И он не испепелил его, не покалечил, а только как-то неопределенно, скорее для порядка и проформы, покарал. Но так, что Вирунен еще смог вернуться к людям.

Так вот: если ему удалось добраться до Уби-Уби, то на вершину Костюшко он вполне мог взойти. Наши поляки не раз видели, как даже дети австралийских аборигенов по-своему осваивают эти склоны гор. Нарвав охапку тростника, такой юный любитель острых ощущений карабкается вверх, кладет ее в начале натертого до блеска желоба-дорожки, садится на свое седло и съезжает вниз. Причем развивает вполне приличную скорость.

…Ныне на вершину проложены многочисленные пешеходные и даже вьючные тропы. И вот Стшелецки пришлось добираться туда с немалыми трудностями — ведь он был первым белым человеком, стопа которого коснулась этих незнакомых гор. Острый пик горы Костюшко, покрытый снегами и господствовавший над окружающими вершинами, показался ему самым удобным местом для геодезических измерений.

Великолепие открывшейся с горы картины поразило спутников Стшелецки, как и американских поляков — столетие спустя. Отсюда можно охватить взглядом площадь около восемнадцати тысяч квадратных километров. Вдали, на востоке, с расстояния почти восемьдесят километров, в дымке виднеется морское побережье. У ног путешественников расстилаются ленты зелени, прерываемые крутыми каньонами долины реки Муррей и ее притока Маррамбиджи.

Но, даже несмотря на явное видимое превосходство горы Костюшко, Стшелецки все же спутал ее с соседней вершиной. Может, поднялся туман, может, усталость дала о себе знать или угол зрения был неподходящим, но за высочайшую на Австралийском континенте была принята другая вершина. Без заблуждений и ошибок, видимо, редко происходят открытия. Несколько десятков лет спустя в эти места попал с более совершенными приборами австралийский зоолог Ленденфельдт. Он уточнил высоту и ту вершину, на которой побывал Стшелецки, назвал в честь австралийского инженера-геодезиста горой Тоунсенда, а гору Костюшко переименовал в гору Мюллера, по имени германского естествоиспытателя.

И все же недоразумения не помешали утверждению за польским географом звания видного исследователя Австралии. Установив, что измерения Ленденфельда точны, высочайшую вершину материка все же назвали горой Костюшко, а наименование Тоунсенд оставили за соседней вершиной.

И еще. В честь признания заслуг замечательного исследователя и географа появился Стшелецки-крик («криками» в Австралии называют речки с пересыхающими руслами). И как ни трудно такой реке в засушливом климате пятого континента, а след ее на земле не затерялся.

Часть третья

Сокровища найденные и ненайденные

Валентин Ильин

Сокровища царя Соломона

Никогда еще в распоряжении археологов не было так мало документальных свидетельств — одна-единственная книга, Библия. В один из дней 1937 года они покинули Иерусалим и со скоростью каравана двинулись в путь. Недели шли за неделями. Вот остались позади горы Иудеи с их причудливым запахом, который вызывается утренней росой. Пересекли пустыню Негев, раскаленные камни которой сжигали даже защитный роговой слой копыт верблюдов.

Наконец подошли к Вади-Эль-Араба, пустынной лощине, в гигантских провалах которой, казалось, сам дьявол играл с ветром. Именно здесь можно было увидеть те огромные расщелины, которые, начинаясь в Малой Азии, идут вплоть до самой Африки.

И только один человек не обращал внимания на эту апокалиптическую красоту. Его звали Нельсон Глюк. Увлеченный Востоком, он вложил все свои средства в экспедицию, которая включала в себя архитекторов, геологов, историков, фотографов, и сам возглавил ее.

Участники экспедиции полностью разделяли энтузиазм и упорство своего руководителя: Библия говорит о сокровищах царя Соломона. Необходимо их найти. Скептики, то есть те, кто не верил легендам, пожимали плечами и замечали, что вряд ли столь мифическая книга, как Библия, может содержать правдивые сведения.

Глюк был непоколебим. И вот он на месте. Ученые экспедиции сразу же заметили странное явление, характерное для этой пустынной долины. Камни долины меняли свой цвет в зависимости от солнечного освещения. Среди них обнаруживались и коричневый полевой шпат, и серебристые отблески слюды, и наконец камень, малахит, который химики прозаически называют водной углекислой солью меди. Была заметна также железная руда. Но не это было главным. Каждая рудная жила обнаруживала обрушенный вход в штольню, что, казалось, указывало на проводившиеся здесь в незапамятные времена рудниковые разработки.

Наш путь продолжился, и вот, наконец, перед ними открылось море, омывающее порт Акабу, который в Библии называется Елаф. Здесь встретились лицом к лицу три мира: Палестина, Арабский мир и Африка.

Однако Глюк прибыл сюда не для того, чтобы размышлять о значении этого горнила, в котором переплавлялись культурные ценности Ближнего Востока. Целью экспедиции был холм, который, казалось, родился из пепла долины Тель-Эль-Келейфех. Принялись за работу. Лопаты и кирки нетерпеливо вгрызались в землю, остававшуюся нетронутой в течение тысячелетий. Итог — остатки стен, несколько предметов домашней утвари — тарелки и блюда, и немного рыболовных крючков из меди. В общем, ничего существенного.

Глюк уже начинал подумывать о возвращении… Однако решил еще раз все взвесить: обнаружен малахит, различные предметы из меди. Исследователь вновь перелистал свою старую Библию. Третья книга Царств, 9, 26: «Царь Соломон построил флот в Ецион-Гавере, что при Елафе, на берегу „тростникового моря“, в земле Идумейской»[29].

Внезапная догадка, блеснувшая подобно молнии, заставила ученого подскочить: ведь в библейские времена Едом простирался до берегов Красного моря, когда Соломон…

И без всякой передышки раскопки в Тель-Эль-Келейфех продолжились с новой силой. Победа: обнаружены подземные ходы, крепостные стены. Гончарные изделия позволили установить точную дату: 1000 лет до Рождества Христова. Эпоха Соломона!

Глюк продолжал раскопки до 1940 года и не остался без находок. Были обнаружены останки городских строений и многочисленные предметы из меди. Но откуда происходят эти предметы? Исследователи нашли ответ на этот вопрос: была найдена печь плавильной мастерской. Эта печь была столь оригинальной конструкции (охлаждение обеспечивалось каптажной системой подачи воздуха), что понадобилось более двух тысяч лет — и изобретатель Бессемер — для того, чтобы Европа вновь открыла этот метод, приписав себе славу первооткрывателя. И все же одна тайна, по-видимому, никогда не будет открыта: каким образом ремесленники тех времен очищали металл?

До начала второй мировой войны Глюк успевает завершить свои открытия: порт, защищенный тройными стенами, позволяет ему утверждать, что Ецион-Гавер, упомянутый в Библии, и есть именно тот порт, который построил и оснастил Соломон.

Описывая свои открытия, американский ученый использует стиль не менее восторженный, чем стиль Ветхого Завета: «Ецион-Гавер[30] был построен по тщательно продуманному плану, как с архитектурной, так и с технической точек зрения. Для своего времени и для того места, где он построен, это уникальный промышленный город. Он не имеет подобия во всей истории Древнего Востока. Ецион-Гавер — это Питтсбург Палестины, который к тому же не прекращает быть важнейшим портом. Царь Соломон, по-видимому, являлся самым крупным экспортером меди в древности».

Так вновь появляется одно из самых значительных действующих лиц истории, герой легенд царь Соломон.

Соломон — фигура, достойная пера Шекспира. Он был рожден (около 994 г. до P. X.) в «смущении крови». Его отец, Давид, второй царь Израиля, был выдающейся фигурой в галерее героев древности. Это именно он точным броском камня из пращи убил исполина Голиафа, что послужило началом разгрома филистимлян. Эта победа окончательно подружила его с царем Саулом, которого он очаровал также своей игрой на гуслях. Саул отдал ему даже свою дочь в жены. Но после того, как народ выказал Соломону слишком большую симпатию, Саул его выгнал. Удалившись в пустыню, Соломон дождался смерти своего тестя и наследовал царскую власть. Он основал столицу на горе Сион и назвал ее Иерусалимом. Именно сюда он перенес Ковчег Завета (где находились Скрижали Закона, которые Иегова дал Моисею на горе Синай). От радости или в шутку Давид танцевал перед ним. Совершив прелюбодеяние с Вирсавией, он послал на верную смерть мужа своей любовницы, Урию. И именно от этой преступной любви родился Соломон. Охваченный страстью, Давид, без всяких колебаний заставляет убить своего сына Авессалома[31], который поднял вооруженное восстание против своего отца.

Но у Давида был еще один сын, которого звали Адония и который, как сказано в Библии, «напоминал своими чертами незабвенного Авессалома»[32].

Еврейский народ, естественно, предполагал сделать наследником Давида Авдонию. Но старая Вирсавия благоволила своему сыну Соломону. Давид, который был уже при смерти, легко поддался обману. Она сказала Давиду: «сын твой Соломон будет царствовать после меня и он сядет на престоле моем…[33] и глаза всех израильтян устремлены на тебя».3 Тогда Давид распрямился на ложе своем и сказал: «Соломон, сын твой, будет царствовать после меня и он сядет на престоле моем вместо меня, так я и сделаю это сегодня».[34] У изголовья умирающего собрался Царский совет. Давид приказал, чтобы немедленно посадили Соломона на царского мула и помазали бы его священным маслом, хранящимся в Ковчеге Завета. Адония понял, что погиб. Но разве сводный брат не сохранит ему жизнь? «Иди в дом свой», — просто сказал Соломон тому, кто уже мнил себя царем Израиля. Слова, не обязывающие ни к чему.

Давид умирает, и Соломон становится единоличным властителем. И в первый раз в истории человечества мы можем видеть появление на мировой арене «государственных интересов».

Адония просит у своего брата разрешение на брак с Ависагой (Сунамитянкой), молодой наложницей царя Давида, которая не хочет оставаться в роли вдовы. Но, по еврейским законам, наложницы умершего царя переходя под покровительство его преемника.

Соломон угадывает намерения Адонии. Испрашивая руки Ависаги, Адония хотел тем самым отстоять свои права на трон. Молодой царь отчетливо видел, что часть армии и, в первую очередь, главный военачальник, Иоав, друг Адонии, склонны к измене.

Удар Соломона был быстр и жесток. Адоний был брошен в тюрьму, где умер при неясных обстоятельствах[35]. Умолявший о милости Исав был казнен, а все те, кто оспаривал власть молодого суверена, были истреблены. Даже первосвященник Авиафар, который защищал Адонию и его права на трон, был сослан в Вифлеем[36] с напутственным предостережением Соломона: «Помни! Я прощаю только один раз». Отныне религия как таковая покорилась государственным интересам.

«Царская власть укрепилась в руках Соломона»[37].

Власть, но для чего? Соломон разбил всякое сопротивление, однако в сердце своем он страстно стремился к миру, как внешнему, так и внутреннему. Как добиться этого? Разве что обратиться с просьбой к Иегове? И вот он умоляет Всемогущего: «Я всего лишь отрок, который не знает, куда направиться… Где Добро? Где Зло? Как судить столь многочисленный народ мой?»

«Такая просьба, — говорится в Библии, — была благоугодна Господу, потому что Соломон не просил себе долгой жизни, не просил себе богатства, не просил себе душ врагов твоих, но просил себе разума, чтоб уметь судить».

Правосудие, но как осуществлять его в то время, когда царство еще не укрепилось? И хотя Соломон имел всего лишь одного явного противника, шейха Дамаска, израильская армия была полностью переформирована, а древние разрушенные крепости восстановлены.

Но чему служит материальное могущество, если оно не сопровождается идеалом? Соломон был первым главой государства, который понял, что нация — возникает, когда людей связывает некая судьба и они добровольно избирают определенный духовный уклад. Осталось узнать, когда народ преклонится перед Единым Богом.

Итак, было заложено основание Храма. Место, выбранное для строительства, называлось «Скала». Место это было предопределено, поскольку мусульмане утверждают, что Мухаммед, оседлав свою белую лошадь, ал-Бурака, именно отсюда возносился на небо и где позже[38] была построена мечеть Омара[39], а христиане считают, что здесь был храм, из которого Иисус изгонял торговцев.

Соломон решил, что именно в этом месте будут воздаваться почести и возноситься молитвы Богу Израиля. И что нет лучшего места, чтобы дать приют Ковчегу Завета. Не жалея затрат, были выписаны финикийцы — наиболее искусные архитекторы и строители того времени. Стены выкладывались из огромных тесаных камней, столь точно подогнанных друг к другу, что потребность в цементе отпадала; наиболее редкие породы кедра использовались для несущих конструкций здания. Огромная площадь, благодаря своей перспективе, должна была дать ощущение бесконечности. Над алтарем высотою в пять метров день и ночь горел огонь, вознося свое пламя к небу. На этом алтаре приносились в жертву животные, кровь которых, проливаемая священниками, символизировала основные отношения, существующие между жизнью и смертью. Слева от жертвенника находилось «медное море». Двенадцать гигантских волов несли на своих спинах огромную чашу-бассейн шириной в пять и глубиной в три метра. Эта чаша вмещала в себя четыре тысячи литров жидкости.

Именно здесь очищались перед началом службы священники. Однако сильная подверженность посторонним влияниям, всегда игравшая в истории еврейского народа большую роль, отразилась и здесь в возрождении древних верований: храм, например, был ориентирован с востока на запад для того, чтобы чередование темноты и света точно следовало движению небесных светил. В некоторых других частях храма можно обнаружить влияние Месопотамии: два центральных столба названы Иахин и Воаз. Ибо только в Месопотамии даются человеческие имена неодушевленным предметам[40]. Архитектором, который строил Храм, был, по правде говоря, не израильтянин, а финикиец из Тира по прозвищу Хирам, и он был большим знатоком того, что создавалось в это время в Египте и Вавилоне.

Но весь блеск богатства был припасен для «Святая Святых», хранилища Ковчега Завета. Сам Ковчег, однако, представлял из себя всего лишь короб из древа, в котором находились каменные скрижали с выгравированным на них Моисеем текстом Закона. Но какое богатство раскинулось вокруг! Ковчег располагался в центре комнаты, стены которой были обиты пластинами из чистого золота, а два огромных херувима, казалось, несут нескончаемую вахту на страже ковчега. В этом можно усмотреть еще одно постороннее влияние на жизнь евреев. В течение долгого времени на Востоке бытовали верования в сверхчеловеческих существ, берущих свою силу от животных и потому изображаемых в виде безжалостных гигантов. Сфинксы в Египте и крылатые быки в Месопотамии — примеры проявления этих верований. Это распространяется и на ассирофиникийцев, которые представляли херувимов в виде существ с человеческими головами, с телами львов и крыльями.

Строителям храма, если верить Книге Царств, были даны строгие инструкции, «запрещающие использование тесел и молотов»[41]. Ибо нужно было быть абсолютно убежденным, что укладка тяжелых строительных материалов, говорит о славе Господней, действующей по законам, установленным самим Иеговой. Что касается использования металлического инструмента, то металл, как символ войны, не совместим с работой во славу Всевышнего, создателя Мира.

Вокруг Храма располагался ансамбль строений, составляющих дворец Соломона. Мрамор и ценные породы деревьев использовались в изобилии. Так же роскошно украшались и помещения для царских наложниц, призванных развлекать суверена играми, музыкой и танцами.

Когда Соломон принимал ослов или вершил правосудие, он восседал на троне, к которому вели шесть ступеней. Трон был отделан слоновой костью и золотом.

Соломону понадобилось двадцать лет, чтобы создать достойную себя столицу.

Празднества, устроенные царем по поводу торжественного открытия храма, превзошли своей пышностью все, что было до тех пор известно. Соломон, казалось, понимал, что самая большая и истинная ценность, которую он может дать народу, это чувство национального единства, и он постарался это ему внушить. Это проводилось и тогда, когда Ковчег с большой помпой переносился в Храм, и тогда, когда суверен предложил «двумя договаривающимся сторонам», Богу и еврейскому народу новый алтарь (святилище). Но, быть может, в тот момент царь думал о другом альянсе, о союзе евреев с их Историей. Ибо, в конечном счете, в течение веков именно этого союза часто не хватало его народу. Речь, произнесенная Соломоном по случаю открытия Храма, была словами политика и в той же степени размышлениями человека, исполненного религиозного духа. И более того — это был пророческий взгляд на судьбу еврейского народа.

Во всем своем величии и во всей своей славе выходит Соломон на паперть Храма и пред собравшимся народом говорит: «Господи, ты утвердил солнце на небе, но Ты благоволишь обитать во мгле; я построил дом в жилище тебе, место для вечного Твоего пребывания»[42]. Затем он объясняет народу: «Никогда ранее, ни в каком колене, ни в каком городе не строили дома постоянного обитания Всевышнего. И вот он создан»[43]. И говоря от имени народа, как его представитель, Соломон обращается с молитвой к Богу: «Услышь моление раба Твоего и народа Твоего Израилева, когда они будут молиться на месте сем». (3 Цар. 8, 30). Итак, Соломон ставит пять условий.

— Храм должен быть символом Справедливости: «Когда кто согрешит против ближнего своего, и потребует от него клятвы, чтобы он поклялся, и для клятвы придут пред жертвенник Твой в храм сей, тогда Ты услышь с неба и произведи суд над рабами Твоими, обвини виновного, возложив поступок его на голову его, и оправдай правого, воздав ему по правде его»[44].

— Пусть твердая вера в Создателя найдет свое оправдание через молитвы, возносимые в храме: «Если не будет больше дождя и если Твой народ помолится на месте сем, исполни просьбу его и пошли дождь на Землю, которую Ты дал в наследство народу твоему (намек на Землю Обетованную — В.И.)»[45].

— Пусть вера, исповедуемая в Храме, убедит Израиль в божественной помощи, посылаемой ему в борьбе с врагами: «Когда Твой народ будет поражен неприятелем, и если он попросит Тебя и будет молиться Тебе в этом Храме, исполни просьбу его, и возврати их в землю, которую Ты дал отцам их»[46].

— «Если какое-нибудь бедствие постигнет какой-нибудь край или какой-нибудь город и, если Твой народ почувствует рану в сердце своем и прострет руки свои к Храму сему, прости его и воздай каждому по делам его»[47].

— Храм не является национальной принадлежностью. Пусть всякий, кто придет сюда, возносит свои молитвы Единому и Всевышнему Богу: «Если и иноплеменник, который не от Твоего народа Израиля, придет и помолится у Храма сего, исполни просьбу его и даруй этому иноплеменнику все, что он просит, чтобы все народы земли знали имя Твое»[48].

Иноплеменник… безвестный… По вдохновению, как и его отец, царь Давид, Соломон открыл причину многих бед еврейского народа. Ибо ни один захватчик не явится поклониться в Храм, но придет, чтобы попытаться разрушить его.

Окончив говорить, Соломон в тревоге вопрошал: «Услышана ли молитва его»? Затем он поклонился, как предусмотрено ритуалом, чтобы закончить освящение Храма[49]. И принесено было в жертву двадцать две тысячи волов и сто двадцать тысяч овец. Царь был доволен. Он хотел дать еврейскому народу единое общественное сознание. Верил, что истинное богатство, которое он передает потомству, заключается именно в этом.

Однако сможет ли царь, какими бы блестящими способностями он ни обладал, — а История утверждает, что он был гений, — утвердить свое могущество лишь на одной идее, даже если эта идея пророчески верна? В те времена народом трудно было управлять, основывая свою власть лишь на разумных доводах и интуитивных предчувствиях.

Люди были грубы и часто воевали друг с другом не на жизнь, а на смерть из-за не всегда ясных семейных конфликтов и даже из-за украденных баранов или верблюдов. Они, конечно, готовы были немедленно подчиниться духовной власти царя, но только при условии, что эта власть будет осуществляться на основе материального могущества.

И в этой части Соломон проводил в жизнь свои намерения. Но что значит материальное могущество? Если речь шла о драгоценных камнях или металлах, он должен был их продемонстрировать. Но каждой вещи свое время, а самой спешной и неотложной задачей было установление мира, который единственно позволил бы пользоваться этими богатствами, уже хорошо послужившими при строительстве Храма.

Первым политическим актом, направленным на установление добрососедских отношений с окружающими государствами, была попытка Соломона заключить договор с Египтом. Ибо в эти времена фараон обладал исключительным могуществом. Он располагал хорошо обученной армией и большим аппаратом чиновников, которые как нельзя лучше управляли долиной Нила.

Фараон выдвинул свои условия: пусть Соломон купит у Египта лошадей и военную амуницию, пусть прекратит удушающий контроль, служащий ему источником обогащения, над торговлей между Финикией и Египтом.

Соломон согласился на все и затем открыл свою главную карту: он готов жениться на дочери фараона.

Таким образом, произошел разрыв традиций: никогда еще знатная египтянка не выходила замуж за иноземца; никогда еще еврей не брал себе жену вне круга колен своего народа. Это произошло в 970 г. до P. X.

Какими бы ни были чувства, которые питал Соломон к дочери фараона, красивой по меркам того времени, он не забывал тем не менее своих политических целей. Он попросил у своего будущего тестя крепость Гезер (Газер) (лежащую к северо-западу от Иерусалима и прикрывающую порт Яффу (Иоппия), которую египтяне взяли штурмом и, не сомневаясь в ее стратегической важности, практически снесли до основания. Фараон согласился исполнить просьбу своего будущего зятя, и тот спешно, едва женившись, попросил свою жену лично взять в свои руки восстановление города. И еще долго, в течение веков, в Газере говорили, что город восстановила «языческая девка». В глазах иудеев, даже если речь шла о царе Соломоне, царица-иноплеменница могла быть только язычницей.

Чтобы укрепить свои завоевания, привлечь на свою сторону всех тех, в ком он нуждался, Соломону необходимы были деньги, и много. Не для того, чтобы просто тратить, а для воплощения своей мечты, для установления своего царства на веки вечные, для того, чтобы дать своему народу больше, чем богатство.

Соломон, в конечном счете, мало отличался от своего отца, крестьянского царя. И, если бы он следовал только своим наклонностям, ему пришлось бы приспосабливаться к той примитивной жизни, которая его окружала, но путешествие в Тир, в Финикию, изменило его кругозор. Впервые молодой царь увидел город, построенный по строгому плану, познакомился с искусством использования наиболее ценных материалов и, особенно золота, которое из слитков превращалось в тонкие листы и служило для орнаментальных украшений.

Все увиденное заставило Соломона прийти к решению, что только финикийцы способны построить Храм в Иерусалиме.

И еще один раз Соломон был вынужден заплатить за мир. В обмен на все то, что финикийцы должны были вложить в строительство Храма, как-то свое ремесленное и инженерное искусство, царь Израиля, согласился выполнить просьбу Хирама, сюзерена Тира, жениться на его дочери[50].

С этого времени у Соломона началось своего рода головокружение от всей той пышности и богатства, которые его окружали, и с этого момента все то, что собирался он осуществить, становится скорее легендой, чем историей.

Царь Израиля решил раздобыть себе все диковинки, все то, что есть в других странах и нет у него. Но как добиться этого, если не при помощи торговли? До этих пор Соломон довольствовался тем, что покупал в Египте коней и боевые колесницы, в которых он так нуждался.

Но вот наконец и прирученные верблюды стали тягловыми животными. Благодаря им осуществлялась связь между самыми отдаленными странами. Абсолютный властитель, разбивший полностью всякое себе сопротивление, правитель стран, начинавшихся на севере в Пальмире и простиравшихся на юг до берегов Красного моря, царь понимал, что необходимо организовать торговлю, т. е. куплю и продажу. Но чтобы продавать, нужно было сначала произвести. Но что производить? Зерно и льняную ткань? В течение долгого времени монополией на это владел Египет. Он был также единственной страной, которая производила золото и слоновую кость, вывозя последнюю из Нубии.

Что могло произвести в этой ситуации израильское царство? Немного вина, хлеба, — в те годы, когда засуха или саранча не губили урожай, да растительное масло.

Построить корабли, которые, бороздя «Великое море» (т. е. Средиземное), отправлялись бы в дальние страны в поисках того, чего не было дома? Но для этого необходимо было потеснить Финикию, которая имела в то время исключительную монополию на международную торговлю.

Блокированный с севера, Соломон решил закрепиться на юге.

Юг — это то, что в Библии называется «Тростниковое море», которое непонятно почему История перекрестила однажды в «Красное»[51]. Ситуация исключительная: Тростниковое море в те времена образовало целый ряд заливов, один из которых на западе простирался до места, называющееся сегодня Суэцем, другой же на востоке доходил до Елафа (Ецион-Гавера по Библии), и получивший впоследствии наименование Абака. Эти два залива окружают сильно пересеченную местность, район Синая.

И именно Ецион-Гавер выбрал Соломон, чтобы основать там порт и построить верфи, которые позволят сооружать большие корабли, способные противостоять большим волнам и сильному ветру.

Фантастическое предприятие. Добровольно или нет, но множество работников были отправлены в этот пустынный район с одним-единственным наказом: работать быстро. Нескончаемые караваны верблюдов подвозили им съестные припасы и воду.

И еще один раз появились финикийцы. Ибо они знали и умели все: от строительства кораблей до создания «заводов» по добыче и переработке минералов. Они единственные, кто мог сконструировать доменную печь для выплавки меди. Что касается топлива, то бесконечные цепочки мулов день и ночь подвозили туда древесный уголь. В конечном счете, настоящая армия рабов строила этот огромный город, раскинувшийся на площади в шестьсот шестьдесят четыре гектара. Город, но также и сильно укрепленное место. Ибо его окружали стены высотою в восемь и шириною в четыре метра. Ряд ворот, сколоченных из массивных стволов кедра, способны были привести в уныние самых ярых нападающих. Металла, еще и еще металла, требовали ненасытные финикийские инженеры.

Руда там была, в этих фантастических красных горах, что делали пустыню Негев еще более ужасной. Нужно было вырвать ее из чрева этих суровых скал. И они сделали это. Стонущие под ударами бичей немилосердных надсмотрщиков когорты землекопов долбили и размывали породу. Все было против строителей: невыносимая жара, скверная пища, зараженная вода, укусы змей, ветер, который с завыванием поднимал с гор тучи песка и безжалостно стегал им рабов. Неважно, если нужна медь, а еще странная жидкость, которую за недостатком точного термина окрестили «черным золотом». Это — нефть, которая, будучи пролита на обшивку судна, позволяет проверить его герметичность.

Соломон успевал повсюду, приободряя одних и подстегивая других, он мог наградить, но мог и казнить тех, кто мешал или вредил его работе. Верховный властитель Иерусалима перестал быть холодным и расчетливым политиком. Непонятная лихорадка охватила его. После победы он получил в свое распоряжение огромные богатства. Вся эта добытая руда, все эти дымящиеся доменные печи означают материальное могущество еврейского народа.

Набитые до отказа, выходили корабли из порта Ецион-Гавер. Они плыли в таинственном направлении, в город, в порт, местонахождение которого никто не может определить точно. Они плыли в Офир, который в Библии именуется «Сказочным Офиром»[52]. По мнению одних, он был расположен в Индии, по мнению других, на Аравийском полуострове. Библия говорит лишь о том, что плавание туда и обратно занимало три года. Единственное, что можно сказать с достаточной степенью уверенности, так это то, что корабли возвращались наполненные золотом и привозили животных, до тех пор неизвестных, например, попугаев.

Едва корабли успевали разгрузить, как внушительные караваны снова отправлялись в путь, чтобы доставить в Иерусалим эти, добытые так далеко, сказочные богатства. По Библии, каждый такой караван вез золота на сумму в пятьдесят миллионов французских франков. Как было не опьяниться таким могуществом народу Соломона, как было ему не почитать царя источником этой славы? Однако царь остерегался таких настроений. Он понимал, что поток денег, хлынувший в страну, может смыть все его начинания по созданию государства, обладающего, в первую очередь, духовным могуществом. Он запретил хождение золота на рынке как средства оплаты и продажу его ювелирам для изготовления предметов роскоши. Золото складировалось в хорошо охраняемых подвалах, где его запасы часто и тщательно перепроверялись.

Соломон слышал, как без конца повторяли, что главная сила еврейского государства в его воинской доблести. Хранящееся золото было изготовлено в форме брусков, двести из которых весили по десять, а триста по три килограмма. Все они входили в государственную казну. Двойной символ: золото не имеет другой ценности, кроме как служить нации. Финансовое могущество не имеет другой цели, кроме как служить военной и политической гегемонии этой нации в мире.

Это могущество, выставленное напоказ, не могло не вызвать раздражения и зависти у египтян. Но фараон Шешонк остерегся нападать на государство, обладающее такой силой. Это произойдет значительно позже, когда Соломона уже не будет в живых.

Месть египтян будет тогда пропорциональна их злобе: Ецион-Гавер будет разрушен до основания, а торговый флот Израиля потоплен.

И только через сто лет, с восхождением на престол царя Иосафата, город будет восстановлен и снова задымят трубы доменных печей. Как и Соломона, Иосафата будет неотступно преследовать мысль об Офире и его блеске. Чтобы достигнуть этого сказочного города, он построит новый флот, однако проклятие, казалось, с того момента нависнет над царством Израиля, и корабли, натолкнувшись на скалы, разобьются еще до того, как покинут порт.

Но в те времена, когда Соломон еще царствовал во всем своем величии, слава о нем распространилась по всей земле. Кто мог сравниться с ним? Кому удалось обустроить свое правление с такой мудростью? Кто смог привлечь к себе столько талантливых художников и искусных архитекторов? Это твердили израильские моряки во всех портах, куда они заходили, об этом без конца говорили погонщики верблюдов, которые, побывав в империи, расходились во все стороны и достигали далеких варварских стран.

Так родилась легенда о любовной страсти между Соломоном и царицей Савской. Ученые, как люди более трезвые, объясняют эту любовную одиссею прозаическим фактом, а именно установлением контактов между Израилем и Аравией.

Ведь как раз на юго-западе Аравийского полуострова и находится Сабейское царство (Сава). Его столица Мариб представляет сегодня город, расположенный в шестидесяти пяти километрах к северо-востоку от Саны, современной столицы Йемена. В те времена этот район был очень богат, так как один из первых географов, грек Страбон, помещает там золотые рудники, месторождения изумрудов и берилла. Развитое в интеллектуальном плане, имеющее свою промышленность, способное вести торговлю, королевство Сава после неудачной попытки проникнуть в северном направлении обратило свои интересы на юг. Его связи с Индией позволили наладить ввоз опиума, ладана и пряностей.

Социальное устройство окружающих стран складывалось зачастую довольно своеобразно. Так, в стране Саве была принята полиандрия (многомужество) и это до какой-то степени объясняло тот факт, почему женщины там часто занимали царский трон.

О царице Савской, правившей во времена Соломона, неизвестно ничего определенного, за исключением того, что говорит легенда: это была женщина ослепительной красоты. И еще она была умна, поскольку решилась отправиться в Израиль, чтобы увидеть своими глазами, как там властители управляют государством и как развивается торговля, в которой израильтяне достигли больших успехов.

На спине верблюда совершала свое путешествие царица, и без каких-либо происшествий она таким образом пересекла суровые пустыни Аравии. С собой она везла то, что, по ее разумению, могло явиться самым роскошным подарком, — пряности и благовония.

Для женщины, которая правила кочевыми, племенами, Иерусалим показался городом из иного мира. «Книга Царств» описывает то удивление, которое охватило царицу, когда она увидела дворец Соломона и познакомилась с порядком жизни в нем. «Когда царица увидела пищу за столом его, и жилище рабов его, стройность слуг его, и одежду их, и виночерпиев его, и всесожжения его, которые он приносил в Храме Господнем, она была вне себя от восхищения»[53].

Восхищение, которое без труда перешло на Соломона. «Верно то, что я слышала о делах твоих и о мудрости твоей: но я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои, и вот, мне и в половину не сказано; мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала»2.

Соломон был едва ли растроган словами этой женщины, которая для него, владеющего, в силу традиций, гаремом в тысячу наложниц, была лишь одной из многих. И, действительно, в те времена, если кто-то приносил клятву верности своему господину, то среди прочих подарков он отдавал сюзерену и женщин-рабынь, самых молодых, едва достигших половой зрелости. Они попадали, как правило, в гарем, который менее всего представлял из себя место развлечений, а служил скорее неисчерпаемым источником домашней челяди, предназначенной для разного рода услуг при чествовании приехавшего гостя.

Празднества в честь царицы Савской были особы пышными. Для иноземной гостьи, приехавшей из такого далека, не жалели ничего. И мало-помалу политические интересы отошли на второй план. В самый разгар веселья, в свете факелов, освещающих дворец и сады вокруг, царица Савская «задала свои загадки», содержание которых до нас, к сожалению, не дошло. Но что мог ответить государь культурной страны женщине, какое бы ни было ее царство, какими бы ни были ее богатства, женщине, которая пребывает все же в варварстве? Царица Савская пробыла в Иерусалиме более шести месяцев и, когда она отправилась назад в свое царство песка, она несла с собой больше, чем просто воспоминания, она несла в себе ребенка царя Соломона.

Как в своем желании властвовать, так и в стремлении расширить границы веры в Иегову до обозримых пределов земли, Соломон, вероятно, видел в связях, соединяющих его с царицей Савской, то средство, которое позволит ему распространить свое влияние и умножить славу Всемогущего. Как всякий завоеватель, царь Израиля мечтал идти дальше, как можно дальше. Но разве царица Савская сама не завоевала этого завоевателя? И разве победитель предполагал сделать эту женщину своим представителем в далекой Аравии? Все эти вопросы не имеют ответа.

Абиссинцы по-своему решили эту проблему. Они, действительно, выводят свое происхождение от Менелика — носившего это имя ребенка, рожденного от страсти царя Соломона и царицы Савской. Именно Менелик после смерти своей матери вывел свой народ из Аравии на территорию современной Эфиопии и до сих пор в полный титул эфиопского императора входят слова «Лев Иудеи».

Но вот царица Савская исчезла, как тает мираж на золотистом горизонте пустыни, и Соломон погрузился в меланхолию. Время шло. Сокровища продолжали собираться. Но для чего? Из-за этих груд золота, из-за этого баснословного богатства в народе, который не получал из него и жалких крох, начался ропот.

Одинокий в своем огромном дворце, царь просит женщин остановить своими чарами неумолимо бегущее время. Моавитянки, сидонянки, хеттеянки разделяют с ним его одиночество. Танцовщицы, музыкантки, актрисы развлекают его и ухаживают за его детьми, до которых отцу нет дела. Так как у всех этих избранниц свои верования, они осаждают своего господина просьбами почитать и их богов. Соломон согласен. И вот начинают возводиться, и всегда с особой пышностью, капища или храмы идолам. Уже так далеко время, когда Соломон сражался во славу Единого Бога.

Вероятно, в этой атмосфере, пропитанной очарованием постоянно меняющихся женских лиц, но не способной стереть воспоминания о царице Савской, создает Соломон свою «Песнь песней», самый прекрасный и самый чувственный гимн любви из того, что было когда либо написано… «Любовь могущественна, как смерть, страсть — как могила, жар ее, как пламя огня, огня Господа...[54] Я смугла, но я красива, дщерь Иерусалимская…»[55]

Придя в себя от прославления чувственных радостей и понимая, что его произведение может исчезнуть, Соломон решает дать потомкам уроки мудрости в искусстве управления другими и самим собой. Эти правила поведения дошли до нас под названием «Притчи Соломоновы».

Долгое время специалисты выражали сомнение, доходящие до того, что источник «Притч» им виделся в Египте. Говорили даже, что текст апокрифичен.

Однако в 1923 году английский востоковед Уоллис Бадж установил со всей определенностью, что «Притчи» — это произведение одного-единственного автора и что этот автор — Соломон. Этим же самым была доказана необыкновенная культурная разносторонность царя Израиля. Он имел слишком многочисленные связи с Египтом (разве не был он женат на дочери фараона, не считая большого числа наложниц), чтобы не извлекать выгоды из всего того, чему его научили и чему научился он сам на берегах Нила.

Фараон Аменемхет сказал: «Внемли, слушай то, что я должен тебе сказать, пусть это ляжет тебе на сердце, для того, чтобы ты мог ответить тому, кто понимает эти вещи, чтобы ты смог принести весть тому, кто тебя послал… Остерегайся грабить бедного, не используй свою силу по отношению к существу слабому… писец, искусный в своем ремесле, заслуживает быть в свите царя…»

Вот то, что, фраза за фразой, советует книга «Притчей»: «Приклони ухо твое, чтобы слушать мои речи, склони сердце твое, чтобы их понять и дабы ты мог передавать слова истины посылающим тебя..[56]. Не будь грабителем бедного, потому что он беден, не притесняй слабого..[57] Видел ли ты человека искусного в своем ремесле? Он поступит на службу к царю…»[58]

Действительно, Соломон не мог не пользоваться теми духовными богатствами, которые в то время были сосредоточены в Египте. В своем дворце он принимал одинаково радушно и торговцев, и ученых, и создателей боевых колесниц — всех, кто прибывал с берегов Нила. И, вероятно, какой-нибудь египетский писец убедил Соломона в необходимости систематизировать правила нравственной жизни для народа. В Египте к этому привыкли уже очень давно, ибо в процессе обучения первые уроки письма, арифметики обязательно сопровождались «уроками гражданства», которые должны были научить детей, будущих граждан, служению государству.

Обучение было своеобразным, поскольку дидактика совсем не применялась и уроки проводились в форме загадок и отгадок. Этот способ преподавания так широко распространился в этой части света в те времена, что был известен даже в Аравии: не подобного ли рода игру употребила царица Савская, завоевывая — интеллектуально — Соломона? Каковы бы ни были в течение многих веков духовные поиски еврейского народа, наставления Соломона никогда не будут забыты.

Написав — или продиктовав — «Притчи», Соломон еще раз обнаружил всю глубину своей натуры. Правила нравственности, которые народ должен был принять и которые он должен был уважать, не имели другой цели, кроме как оправдать интересы государства, отождествленные, впрочем, с преклонением перед Всемогущим Богом: «Начало премудрости — страх Господень»[59]. Бог, проявляющий себя в Откровении, отождествляющий себя с избранным народом, назначает мудрых царей и добрых правителей, так почему же народ не починяется законам тех, кого избрал сам Бог? Эта книга[60] — один из самых патетических документов, когда-либо написанных и завещанных последующим поколениям. Бытие царя и бытие человеческое… само бытие и неприятие насилия… существование слабостей человеческих и презрение к малодушию… Этим собранием мудрых мыслей Соломон как бы подводит итог своей жизни: «Суета сует, — все суета… что остается человеку от всех трудов и от всех хлопот его, которые совершил он под солнцем?[61] и те, и другие, и человек, и животные идут в одно и то же место, оба произошли из праха и оба возвратятся в прах»[62].

Аналогичное произойдет и с «Екклезиастом».

Из этих формул — часто не связанных друг с другом, — высказанных одним из самых могущественных царей на земле, из этих размышлений о судьбе человеческой, о религии, о власти, о мудрости хотят вывести правила, которые будут сопровождать еврейский народ во все его хорошие и плохие дни: «Все вещи, которые создал Бог, хороши в свое время, есть время рождаться и время умирать; время любить и время ненавидеть…[63] мудрость человеческая просветляет лицо его…»[64] И еще: «Я был царем над Израилем в Иерусалиме, но все суета и погоня за ветром… видел я все дела, которые делаются под солнцем..[65] Я предпринял большие дела: построил себе дома, посадил себе виноградники, устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые деревья; все суета и погоня за ветром»[66].

Каким образом царь-триумфатор, чей народ сгибается под тяжестью его законов, чья слава перешла все границы, дошел до того, что кажется таким подавленным от усталости и разочарования?

Годы берут свое. И набегают старые воспоминания. О временах, когда он, полный сил, чтобы удовлетворять капризы своих жен, согласился на возведение алтарей для богов, которых они почитали. Ему явился Иегова и грозил отобрать его царство. Но в память своего верного раба, царя Давида, Всевышний обещал Соломону не отнимать у него власти, пока он жив: «Из руки твоего сына я исторгну царство и только из-за любви к Давиду и любви к Иерусалиму, моему городу-избраннику, я оставлю ему одно колено…»[67]

Соломон умирает. Народ оплакивает его смерть. Но предсказание сбывается. Один из сыновей царя, Ровоам, человек не блещущий умом, довольствуется тем, что сохраняет за собой Иерусалим и царство Иудейское. Власть над остальной территорией отходит к другому, вечному бунтовщику, Иеровоаму.

«Таким образом, — говорит Библия, — произошел раскол дома Израилева, который длится и до сего дня»[68].

Возобновились прежние распри. «В то время народ еврейский вступил на путь беззакония и Господь оставил его и предал его в руки врагов»[69]. Полчища иноземцев начали вторгаться в страну со всех сторон. Они воодушевлялись одновременно и жаждой мести царю Соломону, и алчными желаниями овладеть знаменитыми сокровищами, размер которых был к тому же сильно преувеличен слухами.

Именно в то время, когда в Иудее царем был Езекия, царь Ассирии, Сеннахирим, начал штурм крепостей, защищающих страну. В ужасе перед его всадниками и лучниками, города сдавались без боя. Богатство привлекало завоевателей больше, чем слава или территориальные приобретения. Триста талантов серебра и тридцать талантов золота потребовал Сеннахирим. Чтобы спасти свой народ от погибели, Езикия приказал содрать золотую облицовку с дверей Храма и отдать это золото победителю.

Сеннахирим не сумел воспользоваться победой. Он оскорбил Бога Израилева, сказав, что не даст ему пощады: «Кто из всех богов земель, которые я завоевал, спас землю свою от руки моей? Так неужели Господь спасет Иерусалим от руки моей?»[70]

Но Господь ответил, предсказав: «Не войдет он в сей город, и не бросит туда стрелы… Я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба Моего»[71].

Этой же ночью страшное несчастье обрушилось на ассирийскую армию. Внезапное умерло сто восемьдесят пять тысяч человек. В ужасе возвратился Сеннахирим в Ниневию. Несколько дней спустя он был убит там своими сыновьями.

Иерусалим был спасен. Но не надолго. Ибо после смерти Езекии цари Иудейский и Израильский забывают дорогу в Храм и отдаются во власть магии. Им не важно, что враг разбивает лагеря на границах страны и каждый день отгрызает кусок за куском от ее территории. Напрасно пророк Исайия молит: «Слушайте слово Господне… близятся дни».

Действительно, эти дни пришли. Царь Вавилона, Навуходоносор, выступил в поход, но не для покорения народа, а скорее для захвата богатств Соломона.

Иерусалим был осажден. В нем мало что напоминало его прежнее величие. Жители города мечтали только о наслаждениях и деньгах. «Ложным богам» поклонялись наряду со Всевышним. Царь Иоаким, закрывшись во дворе, проводил все время в окружении магов. Он даже и не пытался организовать сопротивление Навуходоносору. Вместе со своей матерью, со своими офицерами и евнухами он покорно сдался на милость победителя.

Но не будет больше милости Иерусалиму. Связанный двойной цепью, в условиях, предназначенных для обычных рабов, Иоаким будет выведен на дорогу, ведущую от столицы. Свобода будет возвращена ему через тридцать семь лет, и с того времени он станет одним из приближенных к столу царя Вавилона.

Ослепленный завистью, Навуходоносор с невиданной жестокостью обрушится на Иерусалим: «Никто не будет пощажен, ни юная девушка, ни подросток». Все работоспособные люди будут проданы в рабство, город разрушен. Стены, возведенные Соломоном, сравняются с землей, а жилые постройки исчезнут в пламени огня. Из Храма, этого символа великих политических планов, будут вытащены все сколько-нибудь ценные предметы, включая содранную со стен бронзовую облицовку. Храм перестанет существовать.

Так исчезнет двойное сокровище, которое Соломон завещал своему народу: материальное богатство и… государство.

Сергей Кравчук

Непобедимая армада

Во второй половине XVI века самым могущественным человеком на земле считался король Испании фанатичный католик Филипп II. Хозяин Иберийского полуострова господствовал в Нидерландах, над частью Италии и во всей Америке. Сын Карла V и Изабеллы Португальской, этот мрачный, молчаливый человек объявил себя защитником христианской веры. Не забывал он и о своих интересах в тех странах, которым пока удалось избежать его власти. Так, надеясь посадить на французский трон испанца, он активно поддерживал приверженцев католической лиги.

Но самым злейшим своим врагом этот пятидесятидевятилетний человек считал не кого-нибудь, а свою кузину — королеву Елизавету Английскую. Под сводами своего дворца Эскориал он непрерывно посылал проклятия на голову этой еретички. Религиозные разногласия не были единственными причинами ненависти Филиппа II. Еще большую ярость короля вызывала морская мощь Англии.

Нападения быстроходных английских кораблей под командой отважных моряков ставили под сомнение регулярность перевозок сокровищ американских колоний в испанские порты. Теперь каждый торговый караван требовалось сопровождать военными кораблями, содержание которых стоило дорого. Однако и это не гарантировало безопасности.

Конечно, Испания и Англия официально не находились в состоянии войны. Но их негласная борьба не прекращалась ни на минуту. Если Филипп II поддерживал ирландских повстанцев, то Елизавета оказывала всю возможную помощь голландским повстанцам, восставшим против испанских оккупантов.

В 1575 году королева подготовила следующий удар. Она послала своего лучшего моряка, капитана Дрейка, во главе армады из двадцати пяти кораблей в дерзкий набег на испанские города и порты на побережье Америки. Успех этого предприятия нанес чувствительный удар по гордости и вызвал приступ бешеной ярости у испанского монарха. На этот раз король решил перейти к решительным, открытым действиям и нанести удар по самой Англии.

Филипп II располагал в то время великим флотоводцем доном Альваро де Базаном, маркизом де Санта-Крус, выдающимся военачальником, превосходившим по своим качествам лучших английских адмиралов. Это он сделал испанский флот самым могучим флотом планеты. Это ему Филипп II был обязан большинством побед, одержанных испанцами на море, в том числе и самой знаменитой — при Лепанте, где в 1571 году испанский флот под флагом Хуана Австрийского, соратника Карла V и двоюродного брата Филиппа, нанес сокрушительное поражение турецкой эскадре и завоевал испанской короне господство на Средиземном море.

В 1585 году у короля возникает план собрать мощный флот и нанести решающий удар по Англии и ее морским силам. Подготовку и выполнение этого плана он поручает Санта-Крусу. Старый адмирал, давно мечтавший об этом, взялся за дело немедленно. Через несколько месяцев он подготовил и представил королю план кампании, по которому экспедиция должна была начаться в 1587 году. По замыслу Филиппа II, целью морской операции было сковать английский флот, блокировавший голландское побережье, у южного берега Англии и силами войск под командованием Александра Фарнезе, герцога Пармского, расположенных на юге Нидерландов, на территории современной Бельгии, форсировать пролив Па-де-Кале и вторгнуться на Британские острова.

Санта-Крус рассчитывал, что испанский флот будет играть более значительную роль в операции. Разбив английские эскадры и высадив на берег Англии большой десант, он мог бы облегчить выполнение задачи, возложенной на герцога Пармского. На этом и строился план, представленный королю. Но тот, мня себя великим стратегом, решил, что адмирал требует слишком многого, и сократил в три раза количество солдат, которые должны были в качестве десанта отправиться на кораблях из Испании.

Вынужденный подчиниться, Санта-Крус внес коррективы в свои планы, а в это время герцог Пармский отдал приказ строить огромное число плоскодонных барж, которые должны были перевезти с бельгийского берега в Англию силы вторжения.

До сих пор первоначальные планы адмирала вызывают удивление своей масштабностью. Смета, подготовленная к марту 1586 года, предусматривала участие в операции 556 крупных кораблей и 94 тысяч человек, кроме того, привлекались 40 небольших легко вооруженных судов для связи, поручений и разведки и 200 десантных барж, размещенных на палубах больших торговых судов. Флот должен был иметь 196 боевых кораблей, в том числе 150 мощных, хорошо вооруженных парусных галеонов, 40 галер и 6 галеасов (кораблей, имевших и паруса, и весла). Отметим, что только 71 корабль из этого числа прямо принадлежал бы испанским вооруженным силам.

Санта-Крус предусматривал взять снаряжения и продовольствия на 100 тысяч человек в расчете на восемь месяцев. Общая сумма расходов по этому плану составила бы 1 526 425 489 мараведи. Не только Испания, но и все страны Европы, находившиеся под ее властью, должны были принять участие в финансировании операции!

Понятно, что Филипп не мог согласиться с подобными требованиями. Действительно, к тому времени когда Санта-Крус представил свой проект, Испания имела в своем распоряжении только 130 кораблей различного тоннажа и тридцать с половиной тысяч солдат для десанта. Что касается длительности экспедиции, то она была сокращена до шести месяцев.

Но взамен Филипп предоставил адмиралу полную свободу в выборе командующих эскадрами и капитанов кораблей. В этом списке была представлена вся морская элита, весь цвет испанской знати, многоопытные воины, участники многих победоносных сражений. Эскадрами командовали: дон Хуан Мартинес де Рикальде, заместитель командующего флотом, дон Мигель де Окендо, дон Педро де Вальдес, дон Гуго де Монкада, дон Алонсо де Лейва, дон Мартин де Бертандона — все испытанные и прославленные в морских сражениях.

Офицеры, окружавшие их, также носили громкие и прославленные в боях имена: дон Луис де Кордова, дон Алонсо де Арготта, дон Антонио де Уллоа, дон Диего де Сантильяна… Многие происходили из богатейших семейств Испании, но были и такие, единственным богатством которых были их шпаги. И, взятые в плен английскими гарнизонами в Ирландии или попавшие в руки шотландцев, они были безжалостно истреблены, так как не смогли уплатить за себя выкуп…

По обычаям того времени, самые богатые из аристократов, участвовавших в экспедиции против Англии, сами оплачивали свои расходы. Кроме того, они брали с собой в поход кованые сундуки, набитые украшениями, золотой посудой, усыпанное бриллиантами оружие. Все это представляло собой колоссальное богатство. Половину оплаты солдатам было решено выдать до отплытия, иначе пришлось бы погрузить на корабли еще сотни миллионов мараведи.

Солдаты десанта, составлявшие две трети всех участников экспедиции, все были профессиональными солдатами. Под командованием генерала дона Франциско де Бобадильи они участвовали во многих сражениях и гордились тем, что ни одного не проиграли. Вместе с шестьюдесятью тысячами пехоты и кавалерии герцога Пармского они представляли грозную силу, не считаться с которой англичане не могли.

Под руководством Санта-Круса эта армия могла стать крайне опасной для Англии. Но судьба нанесла Испании жестокий удар — в феврале шестидесятитрехлетний Санта-Крус умер.

Кто мог бы встать на его место и возглавить экспедицию? В Испании было немало хороших моряков. Однако выбор Филиппа II вызывает крайнее удивление. Вместо того, чтобы назначить человека, доказавшего уже свое воинское умение, он выбирает не только не генерала или адмирала, но аристократа, вообще не имевшего отношения к военному делу, — дона Алонсо Переса де Гусмана «Доброго», двенадцатого сеньора и пятого маркиза де Сан-Лукарда де Барамеда графа Ниебла, седьмого герцога Медина-Сидония.

Этот тихий человек спокойно жил в своей вотчине Сан-Лукар, когда узнал от королевского курьера о высочайшем решении. В полной растерянности Медина-Сидония, прекрасно сознавая отсутствие у себя военных способностей, тотчас же отправляет длинное письмо Филиппу II. Поблагодарив за оказанную честь, и признав, что он ее не достоин, Медина-Сидония пишет далее: «…Мое здоровье не позволяет мне совершать морские путешествия. В тех редких случаях, когда мне приходилось подниматься на борт корабля, меня сразу же настигала морская болезнь… Флот столь огромен и предприятие имеет столь огромную важность, что было бы ошибкой доверить ответственность человеку, не имеющему никакого военного опыта… Я не обладаю ни способностями, ни здоровьем, ни необходимым состоянием… Если бы я принял командование Армадой, готовой к походу, совершенно не зная ни флота, ни его людей, ни его возможностей, ни Англии, мне пришлось бы внезапно и без подготовки погрузиться в иной мир и совершенно изменить мой образ жизни… Вы понимаете, Сир, что мои доводы, отклоняющие эту высокую честь, так сильны и убедительны, что в интересах Вашего величества не возлагать на меня задачу, цели которой я не смог бы достигнуть…»

Но Филипп II был непреклонен. Несмотря на это предупреждение честного человека, хозяин дворца Эскориал настоял на своем решении. И Медина-Сидония с помертвевшей душой отправился в Лиссабон, где готовился к отплытию флот, загрузив в сундуки десять миллионов мараведи «добровольного» вклада в кассу операции…

Король требовал от своего нового адмирала только одного — довести флот до английского берега и там передать командование над всеми силами, сухопутными и морскими, герцогу Пармскому, военные победы которого в Нидерландах выдвинули его в число великих полководцев своего времени.

В апреле Медина-Сидония получает из Мадрида три пакета, скрепленных королевской печатью, с подробными планами и инструкциями к операции, продиктованными лично Филиппом II, все больше и больше считавшим себя военным гением. В основной части король перечисляет причины создания флота, рассказывает о его вооружении и действиях во время похода (любой настоящий адмирал посчитал бы эти поучения оскорбительными). Филипп II подробно излагает также некоторые свои соображения о тактике и возможном боевом построении английского флота. Кроме того, он не забывает подчеркнуть огромную роль операции против Англии в борьбе адептов католической веры против бастиона еретиков…

Далее король предписывает Медине-Сидонии следовать к Маргету английскими водами, избегая французского берега пролива Па-де-Кале из-за опасных «высоких глубин» (еще одно выражение, которое заставило бы настоящего моряка только пожать плечами).

Филипп не забыл напомнить своему адмиралу, что тот должен находиться в тесном контакте с герцогом Пармским.

Еще одна инструкция, секретная, предусматривала и действия в случае неудачи. Если войскам с континента не удастся переправиться в Англию. Медина-Сидония должен был захватить остров Уайт, «который не казался сильно укрепленным», и превратить его в базу для будущих военных действий Армады.

И наконец ко всем этим инструкциям прилагался запечатанный пакет, предназначенный герцогу Пармскому. Герцог должен был его вскрыть только на английском берегу, или если появятся сомнения в успешном проведении десанта… В случае полного провала всей операции пакет следовало возвратить королю. Действительно, в документе излагались условия мира, которые предлагались побежденной Англии и, конечно, было бы нежелательно, чтобы он попал в руки врагов в случае их победы.

Англичане ничего не знали о намерениях Филиппа II. Им было известно только о создании Армады. Дрейк, самый знаменитый корсар, принятый на официальную службу к королеве за свою экспедицию против испанских колоний в Америке, в 1587 году совершил дерзкий рейд на Кадис и узнал, что корабли Филиппа переполнены разными ценностями.

27 ноября 1587 [72] Елизавета I созвала военный совет для обсуждения мер по обороне Англии. В этом совете участвовали два самых знаменитых британских моряка — Дрейк и Рейли. Было решено, что если флот не сможет помешать высадке испанских войск, то враг должен быть атакован, как только его нога ступит на берег. На пути армии вторжения не должно оставаться ничего, что могло быть использовано врагом, следовало применять тактику «выжженной земли».

21 декабря 1587 года королева назначила главнокомандующего над всеми эскадрами: им стал сэр Чарльз, лорд Говард барон д’Эффингейм, кавалер ордена подвязки, адмирал Англии, Ирландии и заморских территорий. Титулы Говарда не шли ни в какое сравнение с регалиями его будущего противника Медины-Сидонии. Но он был моряком…

В Лиссабоне «Счастливейшая Армада», как ее прозвали (только после выхода из Испании она стала называться «Непобедимой»), готовилась к походу. К концу весны 1588 года, в основном благодаря усердию простых, оставшихся неизвестными офицеров, испанский флот был готов к отплытию. Ранним утром 4 мая, стоя на мостике флагмана «Сан-Мартин», Медина-Сидония с гордостью любовался кораблями, главнокомандующим которых был. Испанский флот начал медленно спускаться по Тежу к океану. Действительно, Армада являла собой впечатляющее зрелище. Все корабли были расцвечены флагами. Впереди — галеоны под всеми парусами, за ними — галеры и более мелкие суда. Дул легкий бриз, стояла прекрасная погода.

Медина-Сидония был полон оптимизма. Как можно победить эту силу? Есть ли во всем мире что-нибудь подобное? Не знал он в тот момент, что дата отплытия была выбрана крайне неудачно, поскольку Армада теперь могла достичь Ла-Манша не ранее конца лета. Однако вскоре он будет сильно разочарован. Встав на якоря на рейде Белема, в устье Тежу, Армада будет вынуждена ждать две недели попутного ветра[73]. Погода стояла ненастная и на борту кораблей энтузиазм первых часов похода быстро улетучился. Командующий андалузской эскадрой провел инспекцию запасов продовольствия на своих кораблях и был неприятно удивлен тем, что часть бисквита уже наполовину испорчена, что солонина, сыр, рыба, овощи также не в лучшем состоянии. Что касается вина, которого было менее кварты на человека в сутки, оно оказалось практически не годным для питья. Со своей стороны, генеральный инспектор дон Хорхе Манрик проверил количество солдат, и оказалось, что вместо 28 тысяч человек десанта на кораблях осталось только 22,5 тысячи…

Но Медина-Сидония, казалось, не беспокоился. Воспользовавшись вынужденной паузой, он издает следующий приказ: «Ни в коем случае, — говорилось в нем, — ни один из кораблей Армады не должен покидать строй без моего разрешения. Если какой-нибудь из них будет унесен штормом до того, как будет пройден мыс Финистере, он должен, как только появится возможность, направиться в Лa-Корунью. Всякое отклонение от этого приказа будет караться смертной казнью с конфискацией имущества. После мыса Финистере эскадры берут курс на острова Солли. Ни один корабль, отставший от эскадры по любой причине, не должен вернуться в Испанию под страхом смерти, поражения в правах и конфискации имущества. Он должен продолжать предписанный курс и ждать основные силы Армады, если он придет раньше, у острова Солли. Если он опоздает, то продолжит путь в залив Маунтс-бей, расположенный между мысом Лендс-энд и мысом Лизард».

Но человек предполагает, а океан располагает. Через неделю после отплытия Медина-Сидония сообщает своему королю, что из-за плохой погоды опытные капитаны посоветовали ему вернуться в Эль-Ферроль или Ла-Корунью. Не дожидаясь ответа, он отдал приказ искать убежище и уже скоро сообщает о своем прибытии в Ла-Корунью. С ним укрылись от шторма в безопасной бухте только несколько кораблей. «И вот я в Ла-Корунье, — пишет он, — едва с половиной моего разбросанного ураганом флота. То, что осталось от Армады, теперь уступает по силе противнику. Люди упали духом, и от нашей мощи ничего не осталось!»

Наконец большая часть кораблей Армады собралась в Ла-Корунье. Англичане, которые следили за передвижением противника издали с помощью быстроходных небольших парусных судов, стали свидетелями того, как Армада была разметана штормом и вся ее мощь и монолитность оказались только видимостью.

Теперь скажем несколько слов о британском флоте. Далеко не такой впечатляющий, как Армада, он состоял из всего, что на тот момент могло держаться на плаву. Кроме 34 кораблей королевского флота, в него входили 28 вооруженных торговых судов под командованием сэра Френсиса Дрейка, 30 различных кораблей, снаряженных лондонским Сити, 33 корабля, вооруженных лордом-адмиралом и 45 маленьких, плохо вооруженных каботажных суденышек.

В Англии предпринимались все меры для подготовки к обороне страны. К этому следует добавить, что на кораблях не было ни одного человека, который не знал бы морского дела, и командовали этим небольшим флотом капитаны, давно уже бороздившие моря и океаны земного шара.

Только 12 июля Армада покинула Лa-Корунью. Следующие 3 дня она прошла с попутным юго-восточным бризом, который нес ее прямо к английским берегам. Но 16 июля ее настиг полный штиль, и на море опустился густой туман. И внезапно разразился страшный шторм. Несчастный Медина-Сидония, с трудом переносивший качку стоящего на якоре в порту корабля, совсем слег. Когда шторм утих, в строю не досчитались 40 кораблей. Отправились на их поиски и почти всех нашли у мыса Лизард, где они ожидали отставшую Армаду. Но 4 галеры и «Санта-Анна», флагманский корабль бискайской эскадры, исчезли навсегда. Едва прошел шторм, другая напасть настигла Армаду. Голландские пираты, действовавшие по приказу королевы Елизаветы, начали беспокоить своими нападениями тяжелые и медлительные испанские корабли, стараясь задержать продвижение флота Филиппа II.

Как бы то ни было, в пятницу 19 июля, в 4 часа пополудни впередсмотрящие увидели землю. Армада, или, по крайней мере, то, что от нее осталось, достигла мыса Лизард, то есть английского берега на южной оконечности Корнуэлла, юго-западной провинции Англии. По приказу Медины-Сидонии с борта адмиральского корабля «Сан-Мартин» раздались три выстрела из пушек, на мачтах взвились королевский флаг и стяги с изображениями Христа и Божьей Матери. Корабли бросили якоря, на них были проведены молебны. В своей каюте Медина-Сидония сел за донесения королю Испании, помеченное — «в виду мыса Лизард», в котором напишет: «…пусть всемогущий Господь позволит нашему походу завершиться в соответствии с нашими желаниями и чаяниями всего христианского мира».

В этот вечер, 19 июля, и весь следующий день казалось, что дела у испанцев идут прекрасно. Ветер был благоприятным, дул с юго-запада и не позволял англичанам выйти на море. Британский королевский флот тщетно пытался на рассвете 20 июля покинуть свои порты. Но англичане имели дело не с моряком, который смог бы воспользоваться преимуществами, предоставленными стихией. Медина-Сидония был слишком озабочен подсчетом своих сил и определением их диспозиции для точного донесения своему королю. У него не хватило времени подготовить приказ о сражении. Можно ли упрекнуть его в этом? Он, как верный слуга своего короля, должен был выполнять его строгие предписания.

Во всяком случае, возможность высадить на берег солдат десанта, находившихся на борту кораблей, была бесповоротно упущена. К вечеру из ста судов его эскадры пятьдесят четыре корабля были под парусами.

Таким образом, всего за несколько часов, из-за своей некомпетентности и нерешительности Медина-Сидония потерял для Армады великолепный шанс достичь поставленной цели.

На рассвете воскресного дня 21 июля раздались первые залпы пушек. Быстроходные корабли Говарда на всех парусах устремились на левый фланг противника. Это нападение оказалось неожиданным для испанского флота, и Армаде пришлось в спешке принимать боевой порядок. Но в то время показались паруса с юга — это подошла эскадра под командованием Дрейка, вышедшая из Плимута, и, несмотря на численный перевес врага, пошла в атаку.

Медина-Сидония, который наблюдал за берегом и оттуда ожидал сопротивления, был застигнут врасплох. Правое крыло испанской эскадры было вскоре дезорганизовано, и боевой строй тяжеловесных высокобортных испанских кораблей, с трудом маневрировавших при южном ветре, смешался под ударами быстрых английских судов. Через несколько часов Армада вынуждена была прекратить сражение и в беспорядке направиться на восток в сторону острова Уайт, который Филипп II намечал превратить в базу для будущих операций.

Но Говард не прекращал преследования. И Дрейк, со своей стороны, не отставал, непрерывно ведя огонь по отставшим небольшим кораблям врага. Во время неудачного маневра два испанских галеона — «Санта-Каталина» и «Росарио» — столкнулись. «Росарио» получил серьезные повреждения, потерял ход и вскоре стал добычей англичан. Это оказалось большим подарком для моряков Елизаветы, ибо у них заканчивался порох и ядра. Ценности, находившиеся на борту корабля, пополнили сокровищницы британской короны.

Сэр Говард, собрав на совет своих капитанов, решил не прекращать сражения и воспользоваться тем, что удача была на его стороне. Перед Дрейком была поставлена задача продолжать атаковать испанский флот всю ночь с 21 на 22 июля, а другие эскадры должны были быть готовы возобновить бой с рассветом.

Утром 22 июля Армада достигла города Торки. По планам, здесь также была возможна высадка десанта. Но присутствие английского флота не позволяло выполнить необходимые маневры. Медина-Сидония решил продолжать движение и идти прямо к острову Уайт. У него оставалось только две возможности: бросить якорь перед Уэймутом, около полуострова Портленд или достичь острова Уайт, как предписывали инструкции Филиппа II.

Англичане понимали, что если Армаде удастся дойти до слабозащищенного острова Уайт, то им будет сложно, если невозможно, помещать высадке десанта и захвату острова. Поэтому Говард принял решение дать сражение у Портленда, надеясь вывести из строя как можно большее число испанских кораблей.

Англичане обманули Медину-Сидонию. Оставив между Армадой и берегом небольшую часть своего флота, они создали впечатление, что могут быть быстро раздавлены превосходящими силами испанцев. В действительности хитрый Говард этим маневром сковал центр боевого порядка противника, где находились самые мощные корабли, а главные силы британского флота, выйдя в открытое море, напали на врага с тыла.

Для Медины-Сидонии это оказалось полной неожиданностью. Удар эскадры Дрейка с юга совершенно дезорганизовал боевой порядок Армады, пушки которой были направлены в сторону берега. Но состояние дел и у англичан было не блестящим. После предыдущих боев на многих кораблях не хватало боеприпасов для ведения нового сражения. А Армада была еще достаточно сильна, и остров Уайт находился совсем недалеко.

В среду, 24 июля, канонада смолкла, и два флота под легким западным ветром параллельным строем двигались в направлении острова Уайт, расположенного в 40 милях от Портленда. Но если тяжелые корабли Медины-Сидонии с трудом могли маневрировать, то более легким англичанам удалось перестроиться и принять боевой порядок.

Говард готовился начать новую атаку в ночь с 24 на 25 июля. Внезапно ветер стих, и рассвет оба флота встретили в неподвижности, с обвисшими парусами.

Англичане не растерялись и с помощью весельных лодок вывели свои самые мощные корабли на линию огня. В 5 часов утра 25 июля канонада возобновилась. Казалось, что удача на стороне моряков Елизаветы, и они смогут нанести решающий удар Армаде. Но вдруг поднялся ветер, наполнил паруса, и испанцы, в свою очередь, заняли позицию для стрельбы.

Но, к своему несчастью, они уступали в морском умении британским морякам, которые и на этот раз лучше воспользовались неожиданным изменением ветра и усилили свои атаки. Любой ценой им было необходимо дать Армаде найти укрытие на острове Уайт.

Столкнулись две совершенно различные тактики ведения морского боя. С одной стороны — испанского флота, имевшего подавляющее превосходство в огневой мощи, но парализованного неспособностью своего адмирала, умевшего выполнять только предписания, данными ему Филиппом II. С другой — английских эскадр, состоявших из разнородных, не всегда хорошо вооруженных кораблей, но командиры которых использовали малейшую возможность для нанесения урона врагу. Подчиняясь Говарду, они знали, что каждый должен сделать все, лично от него зависящее, но помешать испанцам ступить на землю их родины.

Показывая чудеса отваги, небольшие английские корабли подходили на пятьдесят-шестьдесят метров к огромным неповоротливым испанским галеонам, давали залп в их высокие борта и, умело маневрируя, уходили, прежде чем вражеские канониры успевали навести свои орудия.

Английская тактика позволила добиться того, на что моряки Елизаветы не смели и надеяться: Медина-Сидония не смог подойти к острову Уайт. Вечером 25 июля он отправляет на быстроходном посыльном судне капитана Педро де Леона к герцогу Пармскому с сообщением, что Армада не смогла выполнить поставленную перед ней задачу сковать английский флот на юге Британских островов.

Едва отправив послание, он, после совещания с командующими эскадр, шлет вдогонку еще одно. На этот раз с просьбой о помощи: на кораблях Армады кончались боеприпасы, и Медина-Сидония просит прислать корабли со снаряжением. Таким образом, флот, который должен был помогать сухопутным силам, расположенным в Европе, сам вынужден был просить поддержки!

Получив это послание, герцог Пармский встревожился. Каким образом Непобедимая Армада, вызывающая восхищение всех, кто провожал ее в Португалии, оказалась сегодня практически во власти англичан? Как бы то ни было, главнокомандующий испанскими войсками в Нидерландах смог ответить Медине-Сидонии только то, что не в состоянии прийти на помощь. Он практически не имел военного флота, а транспортные баржи, построенные по приказу Филиппа II для перевозки войск, никоим образом не могли рассматриваться как боевые корабли.

А тем временем Армада, преследуемая эскадрами Говарда, Дрейка и другими английскими кораблями, достигла восточного побережья Британии и медленно дрейфовала мимо мыса Гри-Не. Она оказалась перед проливом Па-де-Кале, но не победительницей, как рассчитывал король Испании, а преследуемая все еще уступающим ей по численности, но решительным и умелым врагом и не знающая, куда она направится дальше.

В конце концов было решено остановиться перед Кале, в расчете, что герцог Пармский сможет подойти на помощь из Дюнкерка по берегу. По приказу Медины-Сидонии испанские корабли выстроились в две линии и бросили якоря. Для Непобедимой Армады наступила передышка, и можно было попытаться привести себя в порядок. На помощь французов рассчитывать не приходилось. В этой борьбе фанатичного католика испанского короля с английской королевой-гугеноткой Франция, раздираемая религиозными войнами, сохраняла строгий нейтралитет.

На испанских кораблях моральный дух совсем упал. Тем более, что в открытом море, на фоне заходящего солнца, виднелись многочисленные паруса английского флота, крейсировавшего в полулье от берега. Дон Луис Миранда напишет потом: «Мы оставались на якорях всю ночь, с предчувствием беды и со страхом ожидая различных неприятностей от этого дьявольского народа».

К тому времени еще никто из испанских грандов, находившихся на кораблях, не сомневался в военных талантах своего короля, а также его адмирала — Медины-Сидонии. Для них все предыдущие несчастья происходили от козней англичан. Никто не подумал, что условия были для всех равны, даже, можно сказать, для подданных королевы — хуже, но они показали себя истинными моряками и с момента прихода Армады к британским берегам выбирали наилучший маневр и прекрасно использовали любые капризы стихии. Конечно, корабли Говарда и Дрейка были легче и потому более маневренны, но они и не были перегружены никакими бесполезными богатствами. Напротив, им часто не хватало даже пороха, ядер и продуктов. Превосходство врага они компенсировали яростной энергией в бою и несокрушимой верой в победу над врагом своей родины, а моральный дух испанцев падал с каждым днем.

Если Армада не потерпела окончательного поражения у Кале, то только потому, что ветер в который раз переменился и не позволил Говарду, который к тому же задержался, расправляясь с одним из отставших испанских галеонов «Сан-Лоренцо», нанести решающий удар. Потерявший рулевое управление «Сан-Лоренцо» далеко отстал от главных сил Армады и пытался в одиночку дойти до Кале. Сэр Говард на своем флагмане «Арк Ройал», в сопровождении множества более мелких судов разграбил и потопил его. Но этот бесполезный бой заставил его потерять драгоценное время и позволил противнику занять боевой порядок. Испанцы были готовы к бою, когда Говард приблизился к Кале, к тому же ветер стал меняться в неблагоприятную для него сторону.

Наконец Армаде удалось сняться с якорей, и Медина-Сидония взял курс на Дюнкерк, все еще надеясь получить помощь от герцога Пармского. Но англичане также воспользовались юго-западным ветром, и их более легкие корабли обогнали в открытом море испанцев.

Перед Дюнкерком эскадры Говарда вновь открыли огонь. Ядра ударили в высокие борта испанских судов, нанося им страшные разрушения. Солдаты, не привыкшие к морским сражениям, пришли в ужас от непрерывной бомбардировки. И если корабли, хотя и были повреждены, еще держались на плаву и могли участвовать в бою, то люди на них были полностью деморализованы и неспособны к сопротивлению. Они видели спасение только в бегстве. Редкий испанский корабль принимал бой и отвечал ударом на удар.

Армада не выдержала яростного натиска англичан и взяла курс на север. Таким образом, Медина-Сидония потерял последний шанс получить помощь герцога Пармского. Оставляя за собой искалеченные корабли, которые становились легкой добычей голландских пиратов, Армада покинула поле боя. Многочисленные обломки испанских кораблей усеяли низкий берег Фландрии.

Самые мощные испанские корабли, однако, смогли отбиться от пиратов и, несмотря на преследования англичан, поднялись к восточному побережью Англии. Так началось это необычное плавание. Чтобы вернуться в Испанию, Армада должна была обогнуть с севера Англию и Шотландию, затем повернуть на юго-запад и вдоль берегов Ирландии выйти в Атлантический океан.

Если верить испанским авторам того времени, то получается, что это ветер заставил Медину-Сидонию против его воли выбрать длинный, опасный путь. Конечно, это не так. Ведь эскадры сэра Говарда, убедившись, что Армада пошла на север, прекратили преследование и вернулись к южным берегам Англии. Англичане были уверены, что настал конец испанскому флоту и ни один корабль не вернется на Иберийский полуостров. В действительности Медина-Сидония решил обогнуть Британию по совету опытных моряков, имена которых история для нас не сохранила. В начале августа он передал капитанам всех оставшихся кораблей подробные инструкции с планом дальнейших действий и направлением движения, которые могли привести их на родину. Было решено, что Армада пройдет между Шетландскими островами и Норвегией, затем повернет на запад и затем курсом вест-зюйд-вест выйдет в Атлантику. Оказавшимся в океане кораблям будет легко взять курс на Испанию.

Благодаря умению своих капитанов и рулевых, флагман «Сан-Мартин» и другие крупные корабли Армады смогут дойти домой, несмотря на жестокие осенние штормы. Они проделают этот путь в пять тысяч миль за месяц, что для того времени было неплохим результатом. Но если «Сан-Мартину» и некоторым большим кораблям суждено будет благополучно избежать гибели, то множество более мелких судов, особенно торговых, один за другим, будут выброшены на британский и ирландский берег или разобьются о скалы на протяжении этого длинного, опасного пути.

До середины августа остатки Армады оставались вместе и даже сохраняли какой-то строй и приличную скорость. Но с 15 августа погода резко ухудшилась, подул встречный ветер. Только наиболее крупные корабли смогли бороться со стихией, а остальные были разбросаны, поскольку их парусное вооружение позволяло двигаться вперед только при попутном ветре. Так один из галеасов, «Зунига», оказался у берегов Исландии!

Остальных, одного за другим, выносило к незнакомым берегам, их экипажи попадали в руки английских гарнизонов и были безжалостно уничтожены.

Таким образом, на всем протяжении от устья Темзы до Оркнейских островов, от Гебридских островов до юго-западной оконечности Ирландии, побережье было усеяно обломками разбитых кораблей Армады. Сокровища испанских аристократов, находившиеся на них, скрылись под волнами. Золото, драгоценные камни, ювелирные украшения и дорогое оружие пропали навсегда. Иногда рыбацкие сети вытаскивали на берег сундук с одеждой или бумагами. Но никто еще не находил хотя бы части испанских сокровищ.

Среди пропавших без вести кораблей Армады, не дошедших даже до берегов Ирландии, есть один, который до сих пор, уже в течение нескольких веков, разжигает воображение искателей кладов. Его имя — «Флорида», но он более известен под названием Галеон Тобермори.

Этот корабль следовал за флагманом с самого начала бегства, но 13 сентября оказался на Гебридах. Если верить хроникам того времени, он был особо ценен для испанцев, так как был нагружен огромным богатством — тридцать миллионов мараведи золотом и в драгоценных камнях взял он на борт в Лиссабоне. По этим хроникам, он вез вознаграждение всем участникам вторжения в Британию.

«Флорида» дошла до залива Тобермори, где и осталась из-за невозможности продолжать плавание. Состояние ее было плачевно, и однажды вечером она затонула и унесла на дно свой сказочный груз.

Что истинно в этих сведениях? Доподлинно известно, что один из кораблей Армады действительно покоится на дне залива Тобермори. Уже поднимали на поверхность различные предметы: пушки, оружие, медали, оловянные кувшины, но ни разу не попадалось что-то, что можно было бы отнести к разряду затонувших сокровищ.

Еще и сегодня искатели сокровищ, убежденные в том, что тонны золота и драгоценностей покоятся на дне залива, терпеливо роются в толстом слое ила. Возможно, однажды то, что все более воспринимается нами, как легенда, станет реальностью…

Можно уверенно сказать одно — множество испанских кораблей, груженных различными ценностями, нашли свой последний причал на дне у британских берегов. Но океан вот уже почти четыреста лет ревниво хранит свои тайны…

Робер Шарру

Невероятные приключения на острове Кокос

перевод с французского Т. Колпакова

В списке не найденных пиратских добыч сокровища острова Кокос занимают первое место, а среди всех всемирно известных кладов они стоят на втором месте, сразу после сокровищ инков.

Документы, относящиеся к событиям о которых пойдет речь, не имеют под собой твердой исторической почвы, но у острова есть преимущество: его посещали такие известные личности, как Франклин Рузвельт, адмирал Николсон, Мэлком Кэмпбелл, капитан Тони Мэнджел, и с тех пор никто не оспаривает достоинства острова.

Остров принадлежит Республике Коста-Рика. Географическое положение: 5 градусов 32 минуты северной широты, 87 градусов 10 минут западной долготы. Он выступает из воды посреди Тихого океана, в стороне от морских путей, к северу от линии экватора, на широте Колумбии.

Остров представляет собой каменистое плоскогорье длиной около восьми километров и шириной четыре километра, где произрастают кокосовые пальмы. Над ним возвышаются вершины трех вулканов: Западная вершина, Большая вершина и Южный конус. На востоке над морем поднимается скалистый барьер высотой 60–180 метров. На острове имеются два источника пресной воды, один рядом с бухтой Вафер, другой в бухте Чуэтэм. Два небольших ручейка, сбегающих каскадом, иногда пересыхающих, впадают на юге острова один в бухту Надежды, другой на 1–2 км восточнее.

Остров необитаем. Говорят, что он кишит змеями, но Тони Мэнджел, дважды посетивший его, утверждает, что не видел ни одной.

Согласно данным самых разных источников «полуисторического» характера, остров Кокос хранит в своих недрах несколько кладов, общая стоимость которых составляет двадцать миллиардов франков. Без сомнения, самый большой из них — клад в десять-двадцать миллиардов франков с корабля «Мери Дир».

В начале XIX века в Южной Америке начались войны с целью завоевать независимость.

В 1820 году сухопутные войска под командованием Сан-Мартина и флот, возглавляемый лордом Кохрейном, выдвинулись из Боливии на Лиму, где, при попустительстве короля Пезуэлы, господствовали испанцы.

Войска генерала осуществили победоносное наступление, которое должно было увенчаться взятием лимского порта Кальяо, где лорд Кохрейн задействовал большой фрегат «Эсмеральда», 26 кораблей и сторожевых катеров, которые находились под прикрытием 300 тяжелых пушек.

Живущие в Лиме испанские богачи, охваченные паникой перед лицом атаки, решили бежать с острова. Естественно, они прихватили с собой и сбережения или, по крайней мере то, что смогли бы унести.

Уйти можно только по морю, но в лимском порту Кальяо находилось лишь одно судно, способное совершить переход от Перу до Испании. Этим судном была «Эсмеральда», имевшая совершенно противоположную задачу — надзор за портом.

Красивый бриг «Мери Дир», принадлежавший шотландскому капитану Томпсону, готовился поднять якорь, дабы укрыться от предстоящей баталии. Торговцы и лимское духовенство за золото наняли корабль.

Два дня грузили все, что было наиболее ценного в городе: личные сбережения, пиастры, дукаты, луидоры, украшения, драгоценные камни, золотые церковные подсвечники, дароносицы и другие предметы культа, золотую посуду, деньги, книги, архивы, предметы искусства и т. д.

Томпсон, хотя и не был пиратом, но буквально обезумел от неисчислимых богатств, которые находились на его корабле, отплывая со своими пассажирами, он уже сомневался, что доставит их в целости в Кадис или какой-либо другой порт Испании.

Капитан взял курс на север. Уступив настояниям экипажа, он оказался втянутым в преступление: пассажиров зарезали, бросили за борт, и «Мери Дир», ставшая пиратским судном, взяла курс на остров Кокос, географическое положение которого с давних времен весьма располагало к разбойничьим действиям.

Предосторожности ради добыча была зарыта на острове, поскольку корабль, слухи о котором уже разлетелись повсеместно, не имел возможности приблизиться к какому-либо порту или просто населенному пункту, где бы его неминуемо задержали. А в середине XIX века международное право признавало однозначную меру наказания за пиратство — смертную казнь.

Но куда плыть?

У мыса Горн вряд ли можно пройти, ибо нужно следовать вдоль берегов Колумбии, Перу, Чили, которые хорошо охраняются.

Пересечь Тихий океан?

Это было также опасно, к тому же не стоило оставлять сокровища так далеко — слишком мало было шансов снова забрать их. Придумали другой выход: корабль Томпсона приблизился к берегам Центральной Америки, его подожгли, а капитан и экипаж на шлюпках поплыли к берегу, готовые, в случае необходимости, сыграть роль терпящих бедствие. Однако трупы убитых пассажиров были выловлены, и обман полностью раскрылся. Матросы, допрошенные «по всем правилам» — с веревкой на шее и раскаленными углями под ногами, — изложили все детали происшествия, включая захоронения их собственной добычи, впоследствии, без сомнения, изъятой.

К сожалению — для правосудия и к счастью — для сюжета нашего повествования, капитану Томпсону, благодаря нескольким пригоршням пиастров, удалось бежать и скрыться в Канаде, возможно, он вернулся на остров Кокос к своим несметным сокровищам, но, видимо, так ими и не воспользовался.

Чтобы облегчить душу и предоставить возможность другу отыскать богатства, на смертном одре он назвал точное место их сокрытия.

Друга звали Китинг. Если верить преданию, Томпсон передал ему план и следующие указания:

«Высадиться в бухте Надежды, где глубина 10 ярдов. Это между двух островков. Сделать вдоль ручья 350 шагов и повернуть на северо-северо-восток. В 850 ярдах будет виден пик. На заходе солнца от него падает тень в форме орла, распростершего крылья. На границе света и тени находится пещера, обозначенная крестиком. Здесь и зарыт клад».

Китинг отправился на остров. В три приема он вывез более 500 миллионов, но не исчерпал всех богатств: ему не удалось изъять наиболее крупные предметы.

Китинг, в свою очередь, передал секрет старшему матросу Николасу Фицджеральду, который, по бедности своей, так и не смог организовать экспедицию. Позже Фицджеральда видели чуть ли не на паперти в Мельбурне. Чувствуя, что скоро умрет, похоронив и свою не пригодившуюся тайну, он пишет письмо Кьюрзону Хау, капитану, однажды спасшему Фицджеральду жизнь.

Кьюрзон Хау также не смог побывать на острове Кокос.

После всех этих приключений остались документы, планы, карты, которые восстанавливались и на протяжении многих лет переходили из рук в руки. Их завещали, просто передавали, крали, продавали и обменивали.

Письмо Фицджеральда, в котором он ссылается на записи, оставленные Китингом, сохранилось в Морском клубе путешественников в Сиднее под номером 18 755. Здесь мы находим следующее:

«В двух кабельтовых от последнего выступа три пика. Пещера находится под вторым»;

«Кристи, Нед и Энтон пробовали добраться до сокровищ, но ни один из них не вернулся. При четвертом погружении на 12 саженей Нед нашел вход. В пятый раз он не вынырнул»;

«Нет спрутов, но есть акулы»;

«Нужно подходить к пещере с запада. Мне кажется, вход обвалился».

Другой подлинный документ, найденный в Каракасском музее, представляет собой список, оставленный Фицджеральдом Коибе и переданный Хау в 1835 году.

Вот этот список:

«В красноземе, на глубине четырех шагов закопано:

1 ящик: комплекты из ткани с золотым шитьем, дароносицами, чашами с 1244 камнями.

1 ящик: 2 золотых ковчега, весящих 120 футов и содержащих 654 топаза, сердолика, изумруда и 12 алмазов.

1 ящик: 3 литых ковчега, весящих 160 футов, с 86 рубинами, различными камнями и 19 алмазами.

1 ящик: 4000 испанских дублонов, 5000 мексиканских крон, 124 шпаги, 64 кинжала, 120 портупей, 28 круглых щитов.

1 ящик: 8 кедровых и серебряных шкатулок с 840 гранеными камнями, кольцами и дисками, 4265 необработанных камня.

В 28 шагах на северо-запад на глубине 8 шагов в желтом песке, в ящиках: 22 золотых и серебряных канделябра, весящих 25 фунтов, на основании которых 164 рубина.

Западнее на 12 саженей, в красноземе на глубине 10 шагов зарыта двухметровая золотая мадонна с младенцем Христом в венце и нагрудном кресте, весящая 780 фунтов. На ней золотая риза, украшенная 1684 камнями. На кресте 3 изумруда в четыре пальца, на венце 6 топазов в шесть пальцев. 7 алмазных крестов».

Вот, собственно, и все, что касается сокровища Томпсона — два довольно подробных документа, противоречащих друг другу: то ли перевод был неверен, то ли устный рассказ плохо отложился в слабой памяти. А тот, кто знает остров Кокос, воспринимает данные описания с большим сомнением.

Если мы вчитаемся в строчки в конце письма, то окажется, что последний выступ острова — это тот, который находится в бухте Вафер, первый — в бухте Чэтэм, где корабли обычно стоят на якоре. Других источников питьевой воды на острове не существует. Однако южнее на два кабельтова, или 370,4 м, от того или другого выступа невозможно найти «три вершины» и «12 саженей в глубину» по одной простой причине: здесь уже суша. Но существует еще якорная стоянка на юге острова, в бухте Надежды, по крайней мере, с выступом, так Как в сезон дождей поток воды отсюда сливается в море. Что касается северных выступов, то этот действительно является «последним». Впрочем, если подразумевать под 12 саженями глубину 21,84 м, то таковой нет вблизи выступов Чэтэм и Вафер, где она колеблется в пределах трех-четырех метров до слоя песка. Здесь напрасно было бы искать каменистые образования, способные создать свод пещеры. Глубину в 21 метр можно встретить лишь между островом Нуез (к северу от выступов) и пиком Колнет, на юге у острова «Сахарная голова» и у побережья острова Мель.

Но можно предположить, что 12 саженей, указанные в документе, означают не 21,84 метра, а где-то 9–12 метров. К тому же мало встречается ныряльщиков-любителей, способных погрузиться на 21 метр, что составляет почти мировой рекорд, который, кстати, был установлен русским по происхождением ныряльщиком Георгием Крамаренко из Ниццы в 1933 году. Трудно представить, что сокровища были спрятаны настолько глубоко. В таком случае, лишь ныряльщики высшего класса могли бы изъять их. Специалисты сходятся во мнении, что клад можно спрятать лишь на глубине не более 6–8 метров, иначе все предприятие просто не имело бы смысла. Следовательно, сундуки Томпсона были опущены на глубину 6–9 метров в бухте Надежды, где-то в 370 метрах к югу от «последнего выступа», то есть от каскада. Все данные этого места, по всей видимости, соответствуют указанным в документах: «В двух кабельтовых от последнего выступа, на глубине в 12 саженей». К тому же к северо-западу и западу здесь можно найти островной краснозем и желтый песок бухты. Данная интерпретация подтверждается и планом Китинга (собственность Клуба искателей сокровищ), в котором местонахождение сокровищ приблизительно соответствует очень расплывчатым указаниям в письме Фицджеральда. Описание «трех скалистых образований» должно помочь определить местонахождение клада. Что касается списка, то он, без сомнения, неверен, преувеличен, но это обычное дело в описаниях кладов!

Эти предположительные данные побудили капитана Тони Мэнджела, большого любителя кладов и немного пирата, пуститься в 1927 году на поиски сокровищ. На борту своей яхты «Перхэпс I» он пересек прибрежные районы ущелья Бас.

«Незадолго до этого, — рассказывает он, — я посетил Морской клуб путешественников в Сиднее и в одной из витрин увидел документы, сопровождаемые разъяснениями». Речь идет об известном письме Китинга, зарегистрированном под номером 18 755 и еще одном документе неизвестного происхождения. «Я попросил копию документа, и так как мой обратный путь проходил не так далек от острова Кокос, то сделал крюк. Не имея при себе никаких специальных приспособлений, я решил просто ознакомиться с островом и его окрестностями, а также попытаться найти ту точку, куда на закате солнца падает тень головы орла. Как и все остальные, я сошел на берег в бухте Вафер, где расположены наилучшая якорная стоянка и источник воды.

Остров представляет собой каменистую платформу, на которой видны три известные вершины вулканов.

Прежде всего нужно было пополнить запасы пресной воды. Затем, окунувшись в девственную природу, я направился к югу. Путь по щебню сквозь кокосовые пальмы оказался не так уж и труден.

С первого же вечера я заметил, что, когда на закате солнце находится в своем перигее, тень, похожая на голову кондора, падает от Большой вершины. Но все это происходило в сентябре, и проекция попадала прямо на землю.

Несоответствие!

Томпсон проводил свои наблюдения в другой период. И хотя сокровища были спрятаны в сентябре, определение их местонахождения производилось зимой, когда солнце встает на юго-востоке и садится на северо-западе, а тень от Большой вершины, вероятнее всего, падает в бухте Надежды.

Я понял это, составив план острова и вскопав землю в нескольких местах для очистки совести.

Корабль поднял якорь.

В 1929 году я вернулся на остров, на этот раз уже подготовившись как следует — с лопатами, кирками, динамитом. Более того, мне удалось ознакомиться с координатами местонахождения клада в градусах и минутах, указанных Томпсоном. Я один располагал этой информацией, но в конце концов убедился в том, что она неверна.

Все дело было в этом.

Уже шел двадцатый век, и кладоискатели пользовались очень точными инструментом, учитывая отклонения магнитного полюса.

Итак, Томпсон спрятал свой клад в 1820 году, а вычислил его местонахождение с помощью более или менее точных хронометра и компаса, указывающих магнитный полюс между 1820 и 1823 годами, когда карты переделывались.

Нужно было воспроизвести записи Томпсона по морским картам 1820–1823 годов, допуская те же погрешности.

Местонахождение сокровищ, определенное мной в 1929 году, имело, таким образом, следующие координаты: 5 градусов 30 минут 17 секунд северной широты и 87 градусов 40 минут западной долготы. Где-то здесь в радиусе 100 метров должен быть клад. Короче говоря, по моим подсчетам, он находится на юге бухты Надежды, к северо-северо-западу от острова Мель. Здесь я нашел пещеру, до которой добирался в отлив, и дно там было видно где-то в течение часа.

Неосмотрительно отправившись в одиночку на остров Кокос, я едва не лишился жизни. В этот день здесь было очень сильное течение. Я оставил яхту на якоре, и, прикрепившись к тросу, направил свой челнок ко входу в пещеру, где имелась небольшая песчаная мель, выступающая из воды. В сумерках я начал промерять глубину, затем принялся копать. Прокопав один метр, я наткнулся на что-то твердое. Это обнадеживало. Но, поскольку я копал на границе моря и сухого песка, то набегающие волны постоянно уничтожали плоды моего труда. После получаса бессмысленной борьбы я понял, что углубиться на метр, да что я говорю, на полметра без опалубки невозможно.

Пока я усердно работал, вода поднималась все выше и постепенно закрывала выход. Нужно было убираться, и поживее! Но меня ждала неприятность: челнок, втянутый в пещеру, был заблокирован приливом под выступом пещерного свода. Я приложил все усилия, чтобы вытащить его, но вода неуклонно поднималась. Я уже начал думать, что мне суждено остаться в этой ловушке и погибнуть рядом с несметными сокровищами, которых я так и не увидел. Я думал о несчастных искателях кладов… Подкатила волна, более сильная, чем другие, вода касалась моих ног. В это время челнок погрузился, и мне удалось вытолкнуть его наружу. Уф! Я еще хорошо отделался.

После этой попытки я больше не возвращался в пещеру. Взорвав в нескольких местах динамит, я так и не нашел ни одного дуката. Разочарованный, я вернулся во Францию, раз и навсегда решив для себя бросить эту затею, на которую я и так истратил кучу денег».

Капитан Тони Мэнджел был не прав, ибо ходил на самом деле по тоннам золота и серебра и имел некоторые шансы найти сокровища «Мери Дир».

В 1931 году, опираясь на его записи, бельгиец Бергман отрыл в бухте Надежды золотую мадонну высотой 0,6 метра и продал ее в Нью-Йорке за 11 тысяч долларов. Остальные сокровища острова Кокос устояли перед всеми попытками завладеть ими.

Другой план, найденный в Индокитае, стал собственностью Луи Ребияра, который оставил некоторые данные в Международном клубе искателей сокровищ.

Еще один план принадлежал Тони Мэнджелу, и третий — богатому садоводу из Лос-Анджелеса Джеймсу Форбсу. Форбс, утверждавший, что у него есть письма, оставленные Томпсоном одному из его прадедов, почему-то считал, что сокровища зарыты в тряпичном матрасе в щебень на полуметровой глубине.

Пять его экспедиций закончились ничем, хотя и были снабжены ультрасовременными приборами.

В 1962 году на остров отправились три француза: Жан Портель, Клод Шалье и Робер Вернь. У них имелись при себе планы, переданные им в Клубе искателей сокровищ.

21 декабря, изучая окрестности острова, Жан Портель и Клод Шалье исчезли при загадочных обстоятельствах. Во Францию вернулся лишь Робер Вернь.

Ковчеги, канделябры, двухметровая золотая мадонна с таким же массивным младенцем Христом, огромным нагрудным крестом с бриллиантами, изумрудами и топазами и все камни богатых сеньоров из Лимы, убитых на «Мери Дир», остаются погребенными в красноземе и золотом песке Острова Пиратов. Все это покоится под неусыпным надзором распростершего крылья кондора. И лишь пронизывающий взгляд хищной птицы видит отблеск невиданного богатства, которое не дает покоя искателям кладов.

Лоуренс ГРИН

Потерянные миллионы Лобенгулы

перевод с английского Н. Кривцов

Большинство людей, участвовавших в создании британской колонии Родезия, верили в миллионы зулусского короля Лобенгулы. Многие искали их. Я очень сомневаюсь в том, что их удалось найти, потому что такое количество необработанных алмазов, слоновьих бивней и золотых монет едва ли можно было продать, не вызвав переполоха.

Это поистине странная история. И только Африка может создать таких действующих лиц и фон, на котором она разворачивалась. Начать со старого Лобенгулы, которого некоторые белые почитатели описывали, как благородного дикаря. В действительности он был столь же жесток, как и его отец Мзиликази. Эти, покинувшие свою родину зулу, которые называли себя «матабеле», могли оказывать теплый прием миссионерам, но при этом и отдавали приказы убивать людей тысячами. Неудивительно, что крааль Лобенгулы назывался Булавайо, что означает «Место убийств». За высоким, толстым, с кожей бронзового цвета королем стоит неприметная, но тем не менее зловещая фигура Джона Джэкобса, королевского секретаря и переводчика. Джэкобс, у которого была светлая кожа, описывался разными историками и как готтентот, и как полукровка, и как капский цветной, и метис финго. На самом же деле он был из племени абелунгу, этих обитателей Бомбаналенда в Транскее, которые унаследовали немного «белой» крови от потерпевших там много лет тому назад кораблекрушение европейцев.

Джэкобс стоит того, чтобы поговорить о нем поподробнее, потому что именно у него был ключ к тайным сокровищам Лобенгулы, и он сам очень старался заполучить их. Джэкобса бросила мать, когда он был еще совсем ребенком, и он учился у миссионеров в Лавдейле и Вустере в Капской колонии. Юный Джон Джэкобс подавал такие надежды, что священник взял его в Эдинбург для продолжения образования. Я полагаю, что его собирались выучить на священника, но я не уверен, был ли он вообще посвящен в духовный сан. Тем не менее, в более поздние годы Джэкобс часто выдавал себя за священника эфиопской церкви. Вскоре после возвращения в Южную Африку, смышленый молодой Джэкобс был пойман в Кимберли на нелегальной покупке алмазов и приговорен к принудительным работам на моле в Столовой бухте. Когда его освободили, полиция использовала его в качестве «приманки». Джэкобс снова попал в тюрьму за попытку изнасилования. После отбытия еще одного заключения он продолжил свою преступную карьеру, а когда за ним стала охотиться полиция, бежал в Булавайо. Там он втерся в доверие к Лобенгуле. Джэкобс говорил и писал по-английски, по-голландски (видимо, имеется в виду язык буров африкаанс — пер.) и на нескольких африканских языках. Он произвел на Лобенгулу большое впечатление. «Ты можешь заставить бумагу разговаривать», — говорил он Джэкобсу.

Лобенгула не мог представить, что Джэкобс плел интриги и с его «главной женой» Лосикейи. Это была опасная игра, но коварный Джэкобс проворачивал ее так умело, что оставался в милости у Лобенгулы вплоть до последних дней его жизни. Джэкобс знал все секреты королевского крааля. Когда миссионеры и торговцы покинули Булавайо, Лобенгула пошел к Джэкобсу за советом. Джэкобс часто занимался тем, что усыпал тело Лобенгулы золотыми соверенами — такова была королевская прихоть, из-за которой Джэкобс ощущал близость к сокровищам, и которая еще больше разжигала его алчность.

В восьмидесятые и девяностые годы прошлого века Лобенгулу стали донимать европейцы, стремившиеся получить у него концессии. На него сыпались богатые дары, и большая часть оплаты шла золотом. Каждый месяц он получал сто золотых соверенов от Привилегированной компании, и только ее выплаты к концу его жизни составили в общей сложности шесть тысяч фунтов. Африканские монархи до того, как белые люди ввели в оборот деньги, исчисляли свои богатства слоновой костью. Лобенгула унаследовал от своего отца огромные запасы слоновой кости и значительно увеличил их между 1870 и 1893 годами — в эпоху собственного правления. Сотни подданных Лобенгулы трудились на алмазных шахтах Кимберли. В те дни не было еще электронных приборов, и кражи очень часто оставались незамеченными. Рассказывали, что каждый матабеле, возвращающийся с шахт на родину, должен был принести с собой алмаз для короля. Никто никогда не сомневался в том, что Лобенгула был богат. Он много тратил на своих жен, на шампанское, на бусы и роскошные одеяла, но он не мог растратить все свои богатства, которые буквально стекались в королевский крааль в Булавайо. Фирма Джона Орра из Кимберли продала Лобенгуле сейф. Предполагали, что он наполнил его необработанными алмазами, а в другом — держал золото из старых родезийских разработок. Лобенгула также вел добычу золота из собственной шахты и приобрел специальное оборудование для его обработки. «Все обрывочные свидетельства, сложенные вместе, приводят к однозначному выводу: огромные сокровища действительно существовали, и они не были растрачены», — писал полковник Хью Маршалл Хоул, который стал британским специальным уполномоченным в Булавайо после захвата Родезии.

Лобенгула полностью отдавал себе отчет в том, что столкновение с белыми неизбежно. Он был достаточно умен, чтобы попытаться избежать его; но его военачальников возмущало вторжение в их страну белых людей, и с ними нельзя было не считаться. Лобенгула также должен был знать, что его правлению придет конец. Поэтому он и закопал свои сокровища. И вот здесь исчерпываются известные людям факты и начинается легенда.

Некоторые говорили, что Лобенгула отправился в путь в своем собственном фургоне в сопровождении импи (военный отряд у зулу и матабеле — пер.) из 1200 человек, которые охраняли дюжину фургонов, нагруженных сокровищами. Это было в начале 1893 года, и, как говорят, караван направился на северо-запад от Булавайо в дикую местность. Согласно другой версии, караван был доверен одному из братьев Лобенгулы. Но один человек, который точно был там, Джон Джэкобс. Основная часть импи не приближалась к тому месту, где были зарыты сокровища. Из тех, кто работал в шахтах, были выбраны надежные люди, чтобы начать заниматься взрывными работами и засыпать камнями сокровища. Поэтому шанс отыскать и вырыть клад могла бы иметь только большая экспедиция. Деревья вокруг были сожжены, в качестве примет были установлены тайные ориентиры, а затем все это место было засеяно маисом.

Когда люди, прятавшие сокровища, вернулись к ожидавшим их импи, Джэкобс, как рассказывают предания, приказал воинам перебить всех, кто участвовал в захоронении клада. Есть свидетельства, что Лобенгула выслал большое войско, чтобы встретить импи у Кузунгулы и уничтожить всех, кроме брата Лобенгулы и Джэкобса. Вскоре после этого Джэкобс застрелил брата Лобенгулы. О остался лишь один человек, который знал секрет сокровищ.

В ноябре 1893 года две колонны белых войск двинулись на Булавайо, разбили матабеле и вошли в горящий крааль. Как только сражение было закончено, начались поиски сокровищ. Среди пожарища был найден серебряный слоник, который подарили Лобенгуле торговцы, получившие концессию. Люди прочесывали развалины, рыли землю в поисках слоновой кости, и под конец решили, что сокровища исчезли. Возможно, погоня за Лобенгулой была организована в надежде на то, что сокровища окажутся вместе с ними. Я встречал подобную точку зрения. Некоторые, например, утверждали, что майор Ален Уилсон со своим отрядом вряд ли бы погиб в Шангани, будь у него какая-то иная цель. Говорят также, что Сесил Родс намеревался оплатить всю компанию по захвату Родезии сокровищами Лобенгулы и предпринял несколько попыток найти их.

Необходимо упомянуть об одном странном и мрачном эпизоде, имевшем место во время погони. Лобенгула вручил Джэкобсу тысячу фунтов золотом и велел отнести их англичанам вместе с посланием: «Белые люди, я побежден. Возьмите это и уходите». Это признание поражения могло бы спасти жизни Уилсона и его людей, если бы оно попало в нужное место. К сожалению, соверены попали в руки двух бесчестных солдат, которые поделили деньги, ничего никому не сказав. Их застали позже за игрой в карты на крупные ставки, и тут все и выяснилось. Очевидно, судья, который допрашивал этих людей, пришел к выводу, что отряд Уилсона не был бы уничтожен, если бы было известно о признании Лобенгулой своего поражения. Он приговорил обоих солдат к четырнадцати годам каторжных работ. Они подали на апелляцию, и приговор был отменен, ибо нашлись неувязки в юридических формальностях. Тем временем Лобенгула с некоторыми из своих жен, тремя сыновьями, Джэкобсом, большим числом рабов и несколькими верными последователями двигался к Замбези. Был сезон дождей. Им пришлось бросить четыре своих фургона в болотах и продолжать путь верхом. Это было тяжелое путешествие. Кони и волы погибли, Лобенгула был сломлен. Когда в его лагере вспыхнула эпидемия оспы, он умер одним из первых.

Дожди вынудили завершить кампанию. Узнать судьбу Лобенгулы послали торговца по имени Досон, и к концу января 1894 года он вернулся в Булавайо с новостью о смерти Лобенгулы. Подробности были не известны, но считалось, что Лобенгулу похоронили там, где он умер, на берегу ручья Млинди, в сорока милях к югу от Замбези.

Лобенгула умер давно, но сокровища остались в памяти у многих из тех, кто знал о богатствах королевского крааля в Булавайо. Как вы понимаете, самым решительным среди них был единственный оставшийся в живых очевидец того, как эти сокровища прятали, — Джон Джэкобс. Джэкобс сдался властям вскоре после смерти Лобенгулы. У него нашли необработанные алмазы, но власти не возбудили против него уголовного дела. Его отправили через границу в Трансвааль, и едва ли хоть кто-то предполагал, что выслали единственного человека, который мог быть уверен в том, что найдет сокровища Лобенгулы.

Прошли годы, прогремела англо-бурская война, и Джон Джэкобс вообразил, что власти в Родезии забыли и о нем самом, и о его преступлениях.

В конце 1903 года на отдаленный пост колониальной администрации в Баловале в Северной Родезии прибыло трое белых людей на трех фургонах. Баловале расположен неподалеку от ангольской границы. Прибывшие сообщили представителю колониальных властей в Баловале Дж. Х. Веннингу, что они занимаются поисками сокровищ Лобенгулы. Веннинг все записал в свой официальный дневник, который до сих пор сохранился в архивах. Он взял показания у проводника, который оказался Джэкобсом. Он утверждал, что сокровища были зарыты не в Южной Родезии, как полагали многие, а за границей, в португальской колонии. Клад состоял из двух сейфов, набитых золотыми соверенами, двух ящиков с необогащенным золотом, ящика с необработанными алмазами и большого количества слоновой кости. Этот груз везли в тринадцати фургонах. Они искали клад, но ничего не нашли.

Веннинг сам допросил Джэкобса — ему очень хотелось узнать, почему человек, который собственными глазами видел, как закапывают сокровища, не смог их обнаружить. Джэкобс ответил: «Я случайно услышал, что белые собирались меня убить, как только я покажу им место. Они собирались забрать сокровища и смыться с ними в португальскую колонию, поэтому я сделал вид, что не смог их найти».

Джэкобса оштрафовали и выслали. Восемь лет спустя он проскользнул незамеченным через родезийскую границу с еще одной хорошо оснащенной экспедицией и добрался до Леалуи в Баротселенде. На этот раз Джэкобс, кажется, заблудился. Конечно, он вернулся с пустыми руками. Но его вновь опознали, арестовали, посадили на месяц в тюрьму и выслали из страны. После первой мировой войны Джэкобс вел еще одну экспедицию, на этот раз замаскированную под охотничье сафари. Бдительная полиция не забыла Джэкобса, и после еще одного короткого срока в тюрьме, он был переправлен через границу в последний раз.

Джэкобс говорил о сокровищах до конца своих дней. Он говорил о них майору Лейпольдту, а также охотнику Томасу Алоису Эллису. Эллис пытался получить разрешение, чтобы Джэкобс сопровождал его в качестве проводника, но родезийцам уже надоел секретарь Лобенгулы, и в разрешении было отказано. Я думаю, что Эллис самостоятельно отправлялся на поиски драгоценностей несколько раз, но не ясно, были ли это серьезные экспедиции или просто охотничьи путешествия. Но он так и не добрался до того места, где были зарыты сокровища.

Джон Джэкобс умер в Джермистоне 28 июня 1937 года. Он жил там последние четыре года своей жизни. В одной газете его возраст определили в сто пять лет. Я сильно сомневаюсь, что бы этому старому проходимцу было больше восьмидесяти, так как в 1888 году, когда он стал секретарем Лобенгулы, его описывали как человека, которому «между двадцатью и тридцатью». «Он присутствовал при захоронении сокровищ Лобенгулы, и был единственным человеком, который остался в живых после того, как их зарыли. Все остальные были убиты», — утверждала газета «Кейп аргус».

На самом деле майор Лейпольдт заинтересовался сокровищами Лобенгулы задолго до того, как встретил Джэкобса. Это было во время его службы в качестве офицера разведки в Германской Юго-Западной Африке в 1915 году, когда взгляд наблюдательных, цвета стали, глаз майора Лейпольдта упал на папку секретного немецкого досье, помеченную грифом «Лобенгула». Складывается впечатление, что немецкий синдикат по добыче алмазов знал о том, что сокровища находятся в дебрях Анголы. Они были настолько уверены, что найдут их, что даже планировали обратиться к германскому правительству с просьбой выделить военный корабль для перевозки сокровищ в Германию. 1914 год спутал все карты.

Лейпольдт изучил всю секретную и другую информацию, и у него сложилось мнение, что горные районы в глубине Анголы вполне могли подойти для осуществления планов Лобенгулы. Лобенгула боялся, что ему придется бежать из Матабелеленда. Он знал, что есть отдаленная, никем пока не занятая скотоводческая страна за ангольской границей; туда он и отправил свои сокровища, намереваясь последовать вслед за ними, если придется оставить Булавайо.

В этом расследовании у майора Лейпольдта имелся полезный союзник. Среди его сослуживцев в Виндхуке был полковник Дж. Х. Веннинг, тот самый, что снимал показания у Джэкобса около предполагаемого местонахождения сокровищ за девять лет до этого. Несколькими годами позже Лейпольдт и Веннинг писали друг другу на эту тему, и в моем распоряжении есть несколько их писем. У меня самого собрано целое досье на Лобенгулу, в котором есть материалы Р. С. Коупа, бывшего комиссара по туземным делам в Юго-Западной Африке. Приходит время, и письма с пометкой «лично и конфиденциально» не являются больше секретом.

Лейпольдт предпринял первую попытку найти сокровища в 1920 году, используя ключи к разгадке тайны, обнаруженные им в германских документах. Он купил в Кейптауне за сто фунтов подержанный «форд» и отправил его морем в Уолфиш-бей. Оттуда он проехал через Юго-Западную Африку в Анголу — незаурядное достижение в те дни, когда главные дороги занесло песком так же сильно, как и тайные тропы в буше. Он проник в Анголу на некоторое расстояние, двигаясь в сторону восточной границы. Но потом португальские власти что-то заподозрили в намерениях приехавшего туда южноафриканца и вернули его обратно. Неизвестно, слышали ли они что-нибудь о сокровищах Лобенгулы в то время, хотя то, что цель экспедиции стала понятна несколькими годами позже, очевидно.

Во время следующей экспедиции, в 1921 году, Лейпольдт двигался через Южную и Северную Родезию, следуя маршруту несчастных импи матабеле, которые охраняли сокровища. Многие местные жители помнили еще поход импи, ибо свирепые воины опустошили, страну, как стая саранчи. Лейпольдт, его спутник Джэклин и их туземные носильщики вступили на территорию Анголы, не объявляя о своем прибытии. Районы, прилегающие к границе, были настолько отдаленными, что местные власти не потревожили их. Лейпольдт и Джэклин обнаружили несколько сожженных фургонов, расценив это как явное подтверждение того, что они на верном пути. Остатки фургонов стояли у края большой прогалины в джунглях, площадью примерно в квадратную милю. В центре прогалины стоял большой камень. Лейпольдт, без особой надежды найти что-либо, вырыл канаву около камня. Камень выглядел явным ориентиром, но сам не был указателем. Деревья вокруг прогалины, похоже, были помечены, но точные указания на само место захоронения клада отсутствовали.

Вновь и вновь Лейпольдт возвращался к этому уединенному месту среди леса. Он ушел в отставку со своего поста в вооруженных силах Южно-Африканского Союза в 1922 году, отказавшись от права на пенсию, чтобы иметь возможность посвятить все свое время поискам. И снова он ломал голову над тем, как найти верный ключ к разгадке, и снова рыл впустую. Он побывал там в 1924, 1925 и 1928 годах с разными партнерами. В конце концов Лейпольдту удалось разыскать Джона Джэкобса в гостинице «Апельсиновая роща» в Йоханнесбурге и представиться внуком миссионера Эсселена. Я сомневаюсь, что Джэкобс испытывал какое-то чувство благодарности по отношению к тем, кто дал ему образование, но он на этот раз говорил охотно, и Лейпольдт смог получить более подробную карту расположения рва с драгоценностями, чем все предыдущие искатели сокровищ.

Лейпольдт предпринял последнюю и самую основательную попытку в 1930 году, полагаясь на инструкции, данные Джэкобсом. У него было больше денег для оплаты рабочих, чем когда-либо раньше. Они копали в этот раз глубоко — настолько глубоко, что траншея осыпалась, и несколько туземцев было задавлено. Начался сезон дождей. Лейпольдта свалила малярия. Он едва не умер в этом пустынном лесу, но все-таки лихорадка отпустила его. Он выбрался оттуда обратно в цивилизованный мир, полностью уверенный, что ходил по сокровищам, хотя после стольких неудач и чувствовал себя разочарованным.

Расходы в течение десятилетия поисков миллионов Лобенгулы стоили Лейпольдту и его партнерам около двенадцати тысяч фунтов. Лейпольдт обосновался в городке Спрингбок в Намакваленде в качестве правительственного землемера. Он поддерживал контакты с другими людьми, кто жаждал найти сокровища Лобенгулы, но сам он уже никогда не возвращался к ангольской границе.

Письма, который хранятся в моем досье, свидетельствуют о том, что интерес к сокровищам проявляла и Британская Южно-Африканская компания. Директора рассматривали компанию в качестве наследницы Обенгулы и давали понять, что если сокровища будут найдены, она претендует на значительную их долю. «Де Бирс», компания по добыче алмазов из Кимберли, также заявляла о своих правах на любые алмазы, украденные с ее шахт. В одном из писем идет речь о «помешанном служащем французских спецслужб», который планировал организовать экспедицию и надеялся вывезти на самолете алмазы и золото в Европу так, чтобы избежать осложнений с законом. Мне довелось встретить этого офицера в Бечуаналенде, но я не буду называть его имени на случай, если он еще жив. Он не был таким уж безумцем.

В копиях заметок самого Лейпольдта, помеченных 1935 годом, которые хранятся в моем досье, есть такие слова: «Джон Джэкобс доверился мне ради моего деда. Он зарыл сокровища, Включающие два фургона золота (примерно четыре тонны, что теперь стоит около миллиона), несколько возов слоновой кости и два ведра алмазов. Затем Джэкобс предусмотрительно убил всех, кто помогал ему, так что теперь он единственный, кто знает об этом. Родс прилагал очень большие усилия, чтобы найти эти богатства. Я нашел это место, но точное местонахождение клада известно только в радиусе пятидесяти ярдов. Отметки на деревьях, при помощи которых Джэкобс смог бы установить его точно, были уничтожены разрушительным действием времени и лесными пожарами. Таким образом, ничего не остается иного, как перекопать все это место. За время моих экспедиций, начиная с 1920 года, я проделал три четверти работы. Мне приходилось нанимать от восьмидесяти до ста рабочих, так как грунт был очень твердый. Джэкобс утверждает, что они рыли на двадцать футов вглубь до коренной скальной породы, а затем проделали в ней углубление с помощью взрыва. Скальный грунт был затем уложен обратно так, чтобы напоминал коренную породу, поэтому это место легко не заметить. Нами были использованы электрические и магнитные приборы, но они ничего не дали из-за наличия в глине и коренной породе железа. Работы возможно вести только в течение августа, сентября и октября, так как в другое время грунт очень сырой. Джэкобс утверждает, что вместе с зарытым грузом находится и подписанное завещание, согласно которому Лобенгула назначает его (Джэкобса) своим наследником. Вопрос о законном преемнике очень запутан. Родственники Лобенгулы предъявят свои претензии и возникнут трудности. Район, где лежат сокровища, является алмазной концессией Оппенгеймера. Они заявляют свои права на алмазы, будь они найдены, как и украденные у „Де Бирс“. Они мне разрешают работать там, но следят за мной, и я боюсь, обратятся в суд, как только что-либо будет найдено. Главная сложность в настоящее время — это нехватка денег. Я подорвал свое здоровье и финансовое положение, но я настолько уверен в успехе, что упорно продолжаю дело».

Майор Лейпольдт так никогда больше и не отправился в Анголу, но его вера в существование сокровищ Лобенгулы оставалась непоколебимой до его смерти. Он оставил план той поляны, где лежат сокровища, а на нем были помечены места его собственных раскопок.

Если посмотреть на всю историю сокровищ Лобенгулы и множества экспедиций, которые отправлялись на их поиски, то все эти годы тут и там возникает запятнанная кровью рука Джона Джэкобса. Несомненно, он дал указания немцам в 1914 году, ибо в оставшемся от них досье Лейпольдт и нашел первый ключ. Но почему указания Джэкобса так и не привели к находке сокровищ? Вполне возможно, что Джэкобс слишком понадеялся на собственную память, а оставленные ориентиры были ложными. Ясно, что сокровища были закрыты около сожженных фургонов, но я не берусь определить стоимость спрятанных драгоценностей.

Остается еще один аспект в истории Лобенгулы, о котором стоит упомянуть. Многие годы после смерти этого правителя некоторые в Родезии считали, что миллионы были похоронены вместе с самим королем. Но место его захоронения оставалось в глубокой тайне. Представители примитивных африканских племен, похоже, хранят секреты лучше любых других дикарей в мире. Десятки, может, даже сотни матабеле должны были знать место около Замбези, где в 1894 году тело Лобенгулы было предано земле. Но ни один белый человек за все прошедшие годы так и не узнал этой тайны.

Лосикейи, «великая жена» Лобенгулы и приятельница Джона Джэкобса, вызвала переполох в Булавайо, когда появилась там несколько лет спустя после смерти короля и истратила большое количество золотых соверенов в торговых лавках. Это были старые соверены, на которых были изображены головы монархов, правивших еще до королевы Виктории, и полковник Маршалл Хоул был уверен, что эти деньги — часть сокровищ Лобенгулы. У Лобенгулы, должно быть, было при себе золото незадолго до смерти. Это подтверждает и эпизод с бесчестными солдатами.

Так что могилу Лобенгулы видели всего несколько белых людей. Теперь это национальный памятник, а то, каким образом тайна была раскрыта, представляет собой удивительную историю — подходящую кульминацию для этих реальных приключений в Африке, которые более фантастичны, чем романы Райдера Хаггарда. Через пятьдесят лет после захвата Булавайо, в ноябре 1943 года, оставшиеся еще в живых пионеры колонизации Родезии собрались в городе, построенном около того места, где стоял крааль Лобенгулы. В то время, как старые солдаты вновь переживали свое прошлое, комиссар по делам туземцев А. Дж. Хакстейбл получил волнующее послание. Была найдена гробница Лобенгулы.

Хакстейбл на заре отправился из Булавайо в путешествие длиной двести тридцать миль. С ним были члены семьи Кумало (потомки Лобенгулы) африканский чиновник и двое туземных полицейских-связистов с ружьями. Свернув с главной дороги, они ехали по тропе среди буша через дикую долину Лубимби с ее горячими солеными источниками и камышовыми зарослями. Оставив автомобиль, Хакстейбл со своей группой двинулся по тропам, на которых то и дело встречались слоновьи фекалии, пересек несколько раз реку Маньянда и пришел наконец к пещере на берегу реки. И здесь он услышал фантастическую, но правдивую историю о событиях, которые завершились у этой пещеры.

Умта-ка-Млимо («Дочь богов»), престарелая богиня дождя, внушавшая всем страх и уважение не только своим положением, но и тучностью, обратилась в департамент по делам туземцев в Булавайо с просьбой найти для нее чернокожего посыльного (одна из разновидностей полиции в Родезии) для работы в качестве телохранителя. Она заявила, что собирается считать скот. Ее просьбу удовлетворили, и она отправилась в путь. На самом деле ее целью была могила Лобенгулы: как выяснилось, ее подкупил один белый, желавший выведать секрет. Африканец-полицейский ей нужен был для того, чтобы придать предприятию невинный вид. И эта маленькая хитрость ей удалась.

Млимо сразу же отправилась в один крааль, расположенный в двадцати милях от пещеры, где был похоронен Лобенгула. Там она убедила Уекени, сына вождя, который присутствовал при смерти Лобенгулы, показать точное место. Их сопровождал белый человек. Был там также семидесятилетний матабеле по имени Гиньилитше, который догадался о цели экспедиции. Гиньилитше и был человеком, который проинформировал власти. Он встретил Хакстейбла у пещеры и начал разговор.

«Королевская могила найдена, — заявил Гиньилитше. — Теперь я открою вам свое сердце. Зачем хранить молчание. Великой тайны больше не существует. Я чувствовал в битве при Шангани. Король уехал перед сражением. Он был на лошади. Мы сражались, чтобы не дать врагу возможности преследовать короля. Его фургоны остались сзади. Позже их захватил Джохвана (полковник Коленбрандер). Нам не велели следовать за королем, так как по нашим следам могли определить, куда он направился. Все спутники короля, кроме вождя Магвегве, вернулись обратно и сказали нам, что король умер, и его похоронили».

Гиньилитше заявил, что король умер от оспы. Другие говорили, что король и вождь Магвегве приняли яд. Был убит черный бык, король был завернут в его шкуру и оставлен в пещере. Магвегве предали земле снаружи, ибо только король мог быть похоронен в пещере. Гиньилитше сказал Хакстейблу, что Млимо заходила в пещеру дважды. Другие туземцы, которые были с ней, также побывали внутри. Они не хотели нарушать покой «места духов», но Млимо пригрозила им. Богиню дождя они боялись больше духов, поскольку они думали, что она способна навести на них порчу. Гиньилитше знал, что вторжение в пещеру было посягательством на святыню. Он осудил Млимо так резко, что она даже попыталась повеситься.

Хакстейбл обратил внимание на то, что камни у главного входа в пещеру были сдвинуты. Он также заметил еще три входа — небольших, но достаточно широких, чтобы туда могли проникнуть шакал или гиена. Белый человек, ответственный за все происшедшее у пещеры, исчез. Внутри пещеры Хакстейбл обнаружил череп и голень Лобенгулы. Видимо, эти животные, питающиеся падалью, проникли в пещеру через небольшие входы и растащили остальные части скелета.

Было также ясно, что кто-то обшарил пещеру задолго до Млимо. Теперь, когда секрет могилы Лобенгулы был раскрыт, появился какой-то старик и рассказал о тех предметах, которые были оставлены при теле короля. Это были два стула и трубка, деньги и куски золота, королевское седло, латунный подсвечник, два ружья, глиняная посуда, серебряные кувшины, ваза из белого металла, сковороды и форма для литья пуль. Как вы сами понимаете, золото забрали задолго до появления Хакстейбла. Некоторые предметы, форма для литья пуль, старые ружья, горшки и сковороды, которые вытащила богиня дождя, были возвращены на место.

Архивы Британской южноафриканской компании доказывают, что власти впервые узнали о могиле Лобенгулы еще в 1912 году, но скрыли открытие по соображениям безопасности. Опасались роста враждебных настроений среди матабеле в случае, если эта новость попадет в печать.

Искатели сокровищ беспокоили правительство в разные годы. Так, один белый утверждал, что он случайно обнаружил захоронение в 1915 году, когда охотился на бабуинов. Но власти очень хорошо знали, что за всеми этими визитами, нарушавшими покой мощей короля, стояли сокровища Лобенгулы. Королева Лосикейи тайком несколько раз посещала пещеру для совершения священных ритуалов. «Сокровища пещеры, если они вообще существовали, забрали оттуда много лет назад, — говорилось в одном официальном отчете. — Но как это было на самом деле, мы, может, никогда и не узнаем».

Сейчас пещера Лобенгулы замурована, и череп великого вождя покоится в безопасности, а снаружи бродят гиены. А где же алмазы, золото и другие сокровища? Лейпольдт умер в 1945 году, его здоровье было подорвано тяжелыми испытаниями и малярией во время многочисленных экспедиций. Но я думаю, что тайна миллионов Лобенгулы умерла вместе с негодяем Джоном Джэкобсом, человеком, который когда-то наверняка знал точное место клада, но так и не смог добраться до сокровищ.

Никита Кривцов

«Орлиное гнездо» на Оке

Петляет, извивается Ока, пересекая рязанские земли. Изменчив ее фарватер, мастерства и постоянного внимания требует река от капитанов, ведущих по ней суда. То к одному берегу жмутся бакены, обозначающие судоходное русло, то, за очередной излучиной, уже зовут теплоход к другому. Кружит Ока, и солнце за полчаса успевает по нескольку раз поочередно заглянуть в окна кают по левому и правому борту. Разбивается на русла, заманивает в старицы, и тогда сверху, с высокого берега кажется, что тускло поблескивающая среди бескрайних равнин поверхность воды замыкается в кольца и восьмерки. Разливается в плесы, то вдруг сжимается, и земляные берега словно соревнуются: кто сильнее сдавит реку. Спокойное, неспешное там течение Оки, но коварна река, словно дразнит плывущих по ней, стараясь завлечь, околдовать, являясь каждый раз в новом обличье…

Лежащие некогда к северу от Оки муромские леса — густые, бескрайние, имели недобрую славу, места эти считались опасными, таинственными, полными лихих, недобрых людей. Леса поредели, кое-где вообще сейчас исчезли, худая слава сохранилась за ними лишь в книгах да народных преданиях. Но колдовской, таинственный дух все же еще витает в природе, в пейзажах по берегам Оки — в пустынных полях, где редко увидишь жилье, в лесах, что подходят порой к самой воде, в полуразвалившихся каменных церквях, порушенных не войнами или бунтами, а самим запустением. Да и в самой реке…

У одной из нескольких больших излучин, что образует Ока в тех местах, где сходятся рязанские, владимирские и нижегородские земли, в центре Северной России, лежит город Касимов. Один из множества прозябающих ныне в своей провинциальности и запущенности городков, о которых если и знают, то лишь понаслышке.

Но не всегда Касимов был таким.

Стоящие вдоль набережной и на центральных улицах особнячки, построенные явно не бесталанными архитекторами, и выглядящие весьма импозантно, хотя и покосились и просели под тяжестью времени и долгого отсутствия какой-либо заботы, говорят о достатке и неплохом вкусе их прежних владельцев. Остатки, пусть и обветшалых, торговых рядов на полупустой и в базарные дни рыночной площади свидетельствуют о том, что некогда здесь процветала торговля.

О многих других предметах былой славы Касимова, которые не увидишь, просто бродя по городу, можно узнать в местном краеведческом музее.

Именно там, обратив внимание на очень красивое и интересное чугунное литье, я впервые услышал историю одного сейчас уже почти забытого семейства, имя которого в свое время гремело не только по соседним губерниям, но было известно в Москве и Петербурге. О нем ходили предания и легенды, вдохновившие известных писателей. Деяния его, с одной стороны, внесли немалый вклад в становление промышленной России, с другой — до сих пор окружены недоброй молвой, слухами, легендами и неразгаданными тайнами. И тайны эти, словно колдовские чары этих мест, все еще витают над Окой.

Несколькими километрами выше Касимова с севера в Оку впадает река Гусь. В верхнем ее течении расположен Гусь-Хрустальный, тот самый, что знаменит своим стекольным производством. А недалеко от впадения Гуся в Оку, находится когда-то не менее известный своим чугунолитейным заводом, а ныне забытый богом Гусь-Железный. Там, где, вследствие запруды Гуся, Колпи и Нары, образовалось большое искусственное озеро, в екатерининские времена в старинном селе Погост предприниматель и вельможа Андрей Баташев создал свой завод, назвав его по реке Гусь-Баташев, или Гусь-Железный. Это было крупное по тем временам производство: в середине прошлого века, в не самые уже лучшие для завода времена, он производил 6,5 тысячи тонн железных изделий в год. Во времена же наивысшего расцвета Гуся-Железного усадебный и производственный комплекс представляли поистине грандиозные для своей эпохи сооружения. Но не столько своими железными изделиями, сколько нравом завоевал известность основатель заводов.

«При посредстве своего огромного состояния Баташев делал все, что хотел. Его необузданность была легендарна и оставляла далеко позади себя все, что может представить себе фантазия современного культурного человека», — отзывался о Баташеве один из его современников.

Действительно, Баташев приобрел огромную власть и влияние в окрестных местах, превратившись в почти всесильного хозяина здешних краев, а его имение посреди колоссальной вотчины заслужило прозвище «Орлиного гнезда».

«С первого взгляда на эту массу построек на берегу огромного искусственного озера, большей частью уже превратившихся в развалины, вас поражает оригинальность этого „Орлиного гнезда“, напоминающего гораздо больше жилище средневекового феодала, чем усадьбу русского помещика. Полуразрушенная теперь каменная стена, больше 2 верст длиной, охватывает как бы крепостным кольцом площадь, где кроме огромного „барского“ дома с десятком флигелей и бесконечных „служб“, помещается парк, „страшный сад“, грандиозные развалины театра и, наконец, — более 20 оранжерей», — так описывалось баташевское имение на реке Гусь в 1923 году в касимовской газете «Красный восход».

К сожалению, уже более семи десятилетий «Орлиное гнездо» лежит в руинах, но раньше, когда все постройки были целы, они представляли собой еще более впечатляющее зрелище и вызывали огромный интерес у всех, кто здесь бывал, в том числе, разумеется, и у специалистов: в Баташево до революции не раз специально приезжали члены археологических обществ из Москвы и Петербурга. Особенно интересовала их «подземная часть и плотина», про которую в одном из докладов в Московском археологическом обществе в 1903 году было сказано, что «равной ей по оригинальности устройства и ценности трудно найти во всей России». Что же касается «подземной части»; то с ней как раз и связано большинство преданий и легенд, она до сих пор окружена тайнами, которые ждут разгадки.

Кто же такой был этот Баташев и откуда он появился на берегах Оки?

Касательно истории появления Баташевых в здешних местах существуют разные версии. Известно точно, что они были богатыми тульскими заводчиками. Согласно одной версии, прадед Андрея Баташева в конце XVII века числился в разряде «тульских казенных кузнецов и ствольных затворщиков», то есть принадлежал к податному сословию, хотя предки его в первой половине XVII века числились в разряде бояр и детей боярских. Каким образом было затем утрачено дворянское достоинство Баташевых, неизвестно. Как бы то ни было, Андрей Родионович и его брат Иван во второй половине XVIII века значились «железных водяных заводов содержателями». В это время братья Баташевы владели в Туле несколькими фабриками, на которых работало до полутораста человек. Но рамки этой деятельности Андрею Родионовичу казались тесны. Характера он был твердого и в высшей степени энергичного, вот и задумал устроить что-нибудь грандиозное, и взгляд его остановился на гулкой, лесистой, многоводной и богатой железняком местности вдоль Оки.

Согласно другой версии, и дворянское достоинство, и земли братья Баташевы, владельцы одного из крупнейших тульских оружейных заводов, получили благодаря всесильному князю Потемкину, который в одну из войн екатерининских времен попал как-то в Тулу. Чем уж так особенно угодили ему Баташевы — история об этом умалчивает, но известно, что, вернувшись в Петербург, он просил Екатерину «наградить их землями и дворянством» якобы за бесплатное пожертвование ружей своего завода на «защиту государства» Результатом этого ходатайства явилась «жалованная грамота», в которой братьям Баташевым отдавали казенные земли — где они пожелают — 100 на 100 верст с деревнями и угодьями. Говорят, будто еще в начале нашего века грамота эта хранилась в баташевском архиве. В общем, тульские заводчики в результате стали не только дворянами, но и обладателями чуть ли ни целого княжества почти с сотней деревень и десятками тысяч покорных и безответных людей.

П. Свиньин, описывая историю заводов Ивана Баташева, в 1826 году писал: «В 1755 году тульского заводчика Родиона Ивановича Баташева дети Андрей и Иван, приискав руду… в бывшей Шацкой провинции, Касимовского стану, при речке Унже… представили ее в берг-коллегию и на просьбу свою получили позволение построить завод». Дела братьев пошли хорошо, и к 1783 году они владели уже восемью заводами, расположенными по обоим берегам Оки. Тогда Андрей и Иван решили произвести раздел собственности, и каждому досталось по четыре завода, среди которых у Андрея был Гусевский, основанный в 1759 году, а у Ивана — Выксунский завод, основанный в 1767-м. Согласно первой версии, именно в том, 1783 году, Екатерина II и возвратила Баташевым их дворянское достоинство.

С самого появления Баташевых на берегах Оки вся их деятельность, а особенно невиданный там доселе ее размах и затраты, с ним связанные, поражали воображение людей.

Поползли, как водится, всякого рода слухи. Сказывали, будто Баташевы основали чугуноплавильные и железные заводы, «самовольно, захватив большое количество земель и еще большее количество лесов, принадлежащих казне». А самое вызывающее их самоуправство и беззаконие состояло якобы в том, что они «приписывают к заводам всех беглых помещичьих крестьян со всей России и даже беглых солдат, да не десятками, а сотнями в год». Особенно, говорили, они разошлись после пугачевского бунта, приписав сразу к заводам до семи тысяч беглых и сразу расширив свое дело, производство и сбыт.

Согласно тем же преданиям, деятельность Баташевых велела расследовать аж Екатерина II, ибо братья «начали дело просто грабительское по отношению к казне». Однако самое удивительное другое: в диких муромских лесах подати и повинности уплачивались неукоснительно и вернее, чем где-либо еще, а один, выполненный Баташевыми военный заказ, с которым уже было собирались обратиться за границу, «был сделан весьма рачительно, поспешно и даже изрядно». А по сему было приказано: «Оставить и смотреть сквозь пальцы». Затем последовал заказ от князя Потемкина. Баташевы поставили все за смехотворно мизерную сумму, но просили упорядочить их «бесписьменное» положение. С тех-то пор братья и стали законными собственниками огромного состояния — наполовину похищенного, наполовину созданного собственными руками. Баташевы гордо подняли головы и стали распоряжаться и повелевать всем краем, уже ничего не опасаясь. Какой-то петербургский сенатор прозвал их «владимирскими мономахами».

Какой бы из вариантов мифологии, связанный с Баташевыми, ни был верен, но один факт остается непреложным: Баташевы с середины 50-х годов XVIII века стали владельцами огромных земельных наделов и железных заводов на Оке, имели дворянское звание, а князь Потемкин всячески им покровительствовал.

До раздела заводов их полновластным хозяином был Андрей Родионович, а Иван проживал в столицах «для коммерческих и других целей» Приехав после раздела имущества на Быксунский завод и превратив его в свою главную вотчину, Иван полностью посвятил себя производству и достиг на этом поприще больших успехов — его заводы, благодаря качеству своих изделий, обрели славу во всей Россию. Он всячески поощрял художников и мастеров на своих заводах, и потому на них выросло немало талантливых самоучек и просто хорошо образованных людей. Иван Баташев ввел новый, более экономичный способ получения древесного угля, постоянно улучшал качество чугуна и стали. Ложи Петровского театра в Москве висели первоначально на кронштейнах из выксунского чугуна, ибо, как замечал Свиньин, «он мягок и имеет вместе с тем такую необыкновенную упругость, какой, по свидетельству путешественников, не знает ни один завод, как у нас в России, так и в Швеции, в Англии, в Соединенных Штатах и других странах». Любопытно, что металлургический завод в Выксе в Нижегородской области существует и поныне.

По воспоминаниям современников, характер у Ивана Родионовича был «твердый, постоянный, ум наблюдательный, рассудок здравый, хотя и не пылкий». В домашней жизни он любил мир и тишину. Ум и твердость характера были, видимо, фамильными чертами Баташевых, но в остальном брат Ивана Андрей был иного нрава.

«Если бы „сатана“ был не поэтическим вымыслом, а существовал в действительности и вздумал бы воплотиться в человеческий образ, то, конечно, для своего воплощения он взял бы именно Андрея Родионовича Баташева, — писала в 1928 году в приложении к газете „Красный восход“ касимовский краевед Л. П. Чекина. — Выдающийся ум, колоссальная энергия соединились в нем с не меньшей жестокостью и дерзостью, переходившей в издевательство не только над соседними помещиками, но и над тогдашними властями».

Судя по портрету Андрея Родионовича («удивительной по художественности картине», как о ней говорили видевшие ее), который еще в 1917 году находился в большом зале баташевского дома, а затем, видимо, оказался у одного частного лица в Касимове, где глаза были похожи «на глаза тигра, если не самого сатаны».

Облюбовав место для своей резиденции по соседству с бойким тогда торговым трактом из Мурома в Касимов, Андрей Баташев согнал туда чуть ли не весь народ из подвластных ему теперь деревень, и меньше чем через два года на огромной, окруженной лесом поляне, появилась усадьба-крепость, обнесенная сплошной каменной стеной двухсаженной высоты с башнями и бойницами, способная выдержать настоящую осаду. Три двора были окружены каменными флигелями, «людскими» и всевозможными «службами», которые еще в начале нашего века, хоть и полуразрушенные, поражали своей величиной и численностью.

Такое обилие жилых построек, объяснялось, по-видимому, тем, что в числе особых «царских милостей» Баташеву было дано разрешение иметь «собственный егерский полк — „людей в полторы тысячи“. И вот эта-то дружина, вернее, „опричнина“ и помещалась со своим хозяином за крепостной стеной усадьбы, составляя такую силу, перед которой приходилось трепетать не только всей окрестности, но часто и губернским властям. По архивным данным видно, что „егерей было числом 800, да дворовых людишек — 175 человек, кои в барской усадьбе жительство имели“.

О происхождении баташевских „егерей“ рассказывают такую историю. В числе прочих заводов был у Андрея Родионовича и Верхнеунженский, стоявший в непроходимом месте. В 1788 году Баташев, в связи с тем, что Россия объявила войну Швеции, предложил государыне безвозмездно отлить для артиллерии пушки и ядра. Государыня охотно приняла предложение: пушки были отлиты и кое-как, при помощи солдат доставлены на Гусевский завод. Но тут случилось нечто весьма неприятное для Баташева: офицер-приемщик стал браковать баташевские изделия. Андрей Родионович этого не стерпел, рассерженный, вбежал к офицеру, и что между ними произошло — неизвестно; известно только, что офицер неожиданно куда-то исчез, но куда, этого никто не знал. Приехал другой офицер, который все принял, а Баташев за свои изделия получил чин, дорогие подарки и дозволение иметь стражу, которая постоянно окружала его дом и конвоировала его карету.

За огромным, в два этажа, барским домом находился парк и сад, который еще при жизни Андрея Родионовича получил жуткое название „страшного сада“. Посредине его был устроен „позорный столб“, к которому привязывали провинившегося для наказания плетьми перед лицом всей дворни — наказания, после которого часто убирали уже мертвое тело. У этого же столба по два-три дня морили голодом и жаждой привязанных, как собак, людей, а зимой часами держали босых и в одних рубахах. Здесь же устраивалась „потеха“ — борьба с медведем, на которую выходил любоваться сам барин.

(Справедливости ради, надо все же отметить, что „холопов“ Баташев трогал редко, конечно, при условии абсолютного повиновения не только его слову, но и малейшему „движению бровей“. Колоссальное богатство Баташева делало совершенно лишним и большие поборы с крестьян, и материальное положение его крепостных было значительно лучше, чем у соседних помещиков, „дравших с них три шкуры“.)

Рядом с этим „местом страданий“ в парке воздвигались десятки оранжерей, каменное здание театра, какому позавидовал бы любой губернский город, павильоны и беседки. Одна из них носила название „павильона любви“ и служила местом оргий вельможи и его гостей, которых услаждали дворовые девушки, одетые нимфами, баядерками и богинями Олимпа.

Но не забывал Баташев и своей прирожденной „купецкой“ практичности: вместе с постройкой „хором“ со всеми „причудами“ того времени шла работа по возведению плотин, которыми были запружены речки, образовавшие то самое, существующее и поныне огромное озеро около 30 верст в окружности, и чугунолитейного завода, производимые на котором изделия были, похоже, не хуже, чем у Ивана Баташева. Их-то и можно увидеть сегодня в касимовском музее.

Впрочем, своим заводам Андрей Баташев со временем уделял все меньше внимания, найдя, судя по всему, другие источники обогащения — не только более прибыльные, но и соответствовавшие его натуре феодала-разбойника, любящего во всем дерзость и размах. Но, как бы то ни было, все огромное поместье с заводом и плотиной было закончено меньше, чем через два года, и тут-то и начался период деятельности хозяина „Орлиного гнезда“, который сразу вызвал удивление и страх всей округи и породил массу слухов, не подтвержденных, но и не опровергнутых по сей день.

Как-то вечером несколько сот рабочих были вызваны к „самому“ в громадный зал „хором“. Что им говорил Баташев, не знает никто, известны лишь напутственные слова, сказанные им уже на крыльце: „Коли волю мою будете выполнять усердно, — всем награда на весь ваш век, но ежели кто-нибудь слово проронит, хоть во сне, или попу „на духу“ — то сделаю такое, что покойники в гробах перевернутся!“

На следующий день рабочие были разделены на две партии, одна из которых с наступлением ночи исчезла за чугунными воротами барской усадьбы и вышла из них только через сутки, когда ей на смену туда вошла вторая. Усталые и мрачные входили рабочие со своего „дежурства“, но никто ни о чем не смел их спрашивать — слишком трепетали все перед грозным владыкой. Стало известно только, что каждую ночь с барского двора тянутся целые обозы с землей, которую ссыпают к озеру, а туда ввозят тесаный камень, болты на двери железные — „точно другую усадьбу строить собираются“, хотя вся постройка была уже как будто закончена. Чугунные ворота день и ночь охранялись стражей и ничей любопытный глаз не мог проникнуть за стены усадьбы без воли властелина.

Днем там, в общем-то, все было спокойно, и только с наступлением темноты начиналась кипучая загадочная деятельность, продолжавшаяся почти год. Конечно, и тогда многие в округе догадывались, что „новоиспеченный вельможа“, как крот, под землей „другие хоромы строит“, но где ход в эти таинственные постройки, для чего они делаются — никто не знал. Как только началась эта таинственная ночная жизнь, было отдано строжайшее приказание всем живущим за стенами „феодальной крепости“ — с наступлением темноты запираться в своих помещениях и не сметь отворять ни окна, ни двери до тех пор, пока утром не зазвонит колокол, повешенный над чугунными воротами усадьбы. Только несколько человек „отборных“ опричников целыми ночами стояли в карауле, охраняя тайну своего повелителя.

„Егерская дружина“ Баташева не только рабски повиновалась своему барину, но и действительно проявляла преданность, как бы гордясь безграничной силой и властью своего владыки.

Из архивных книг видно, что на егерей ежедневно отпускалось „из барской экономии“ по нескольку ведер вина, бочонки меда и браги, десятки свиней, баранов и „всякой живности“, а народное предание говорит, что для „ближайших барских услуг“ и „стрелков“ в усадьбе было „море разливанное“. „Барскую службу“ приходилось нести не постоянно, да и то больше ночами, а остальное время все эта шайка только ела, пила, охотилась в окрестных лесах да преследовала своей „любовью“ девушек не только дворовых, но и из ближайших деревень. Никаких жалоб на свою „дружину“ барин не принимал ни от кого — будь жалобщик простой крестьянин или соседний помещик, а, наоборот, всегда готов был встать на защиту своих „молодцев“, которые чувствовали себя под его „властной рукой“ в полной безопасности, какие бы безобразия ни творили.

Только завершив строительство своих „хором“ — как видимых, так и подземных, Баташев привез из Тулы семью — жену с двумя сыновьями. По рассказам людей, знавших ее, эта первая жена тульского купечества была тихая, кроткая женщина, „смиренница“, полная противоположность своему грозному владыке, перед которым она трепетала не менее любого из дворовых. Для нее с детьми была отведена отдельная половина, приставлен целый штат „мамушек да нянюшек“, и после этого барин как бы совсем забыл о существовании жены-купчихи, могущей только „оконфузить“ его перед гостями-вельможами, которые часто целыми неделями безвыездно жили в огромных хоромах новоявленного магната, о сказочных богатствах которого шла молва по всей округе.

В одну из своих частых поездок в Петербург он вступил в масонскую ложу, где состояли членами чуть ли не все аристократы того времени, и благодаря этому завязал знакомство и дружбу с массой влиятельных лиц столицы, которые все чаще стали превозносить ум и щедрость нового вельможи, а некоторые приезжали даже отдохнуть от дел правления государственного в дальнее поместье масона-помещика.

Теперь чугунные ворота не запирались ни днем, ни ночью, и, когда „сам“ был дома, в усадьбе дни и ночи шел нескончаемый праздник, а толпа гостей, начиная со столичных и губернских вельможи и кончая мелкопоместным дворянством, наполняла дом и огромные флигели. Двери были открыты званным и незванным, каждый мог прийти в этот дом, есть, пить и занимать помещение, „по званию ему надлежащее“, сколько кому вздумается. Одним непременным условием для всех было только угождать „самому“, а главное — никогда и ни в чем не сметь ему противоречить. „Купчиха“, как в минуты раздражения презрительно называл жену Баташев, никогда не показывалась гостям, хотя туда часто съезжались окрестные помещики вместе с женами и дочерьми: для них „сама“ была вечно больной, чем и объяснялось ее постоянное отсутствие.

Шумные охоты сменялись катаниями на яликах с музыкой и хорами певцов, шумными обедами, а вечерами шли представления не только пасторалей, но и балетов в огромном каменном театре, где все артисты, включая и „танцорок“, были выбраны из собственных крепостных. Ночами же шли оргии в „павильоне любви“…

В круговерти этой шумной жизни мало кто задавался вопросом — откуда берется та масса червонцев, что рекой текут из рук щедрого вельможи?

Дворовые да заводские рабочие знали лишь, что за барской усадьбой выстроена целая слобода для трехсот рабочих, которых барин привез откуда-то со стороны и, видимо, платил им большие деньги, так как жили они „гостями“. Но вот что было странно: дома ли, в кабаке ли, на гулянье ли можно было видеть только 150 человек, остальная же половина всегда отсутствовала.

Неизвестно, кто был смельчак, решившийся выслеживать „барских рабочих“, но все же скоро выяснилось, что ровно в полночь 150 этих таинственных рабочих отправлялись к одной из башен в задней стене парка и исчезали за ее дверями, а оттуда, один за одним, выходила другая половина и безмолвно рассыпалась по своим домишкам. Долгое время напрасно старались допытаться от кого-нибудь из этих рабочих — куда они ходят ночами и что делают, но и от пьяных даже получали один ответ: мол, своя голова еще не надоела, а „с вашим барином шутки плохи“. Некоторые, вообще, отвечали угрозой „доложить самому“ об излишнем любопытстве дворовых, после чего всякие расспросы прекратились, и эта сторона деятельности Баташева так и осталась бы скрытой от всех, если бы и здесь — как это не раз уже бывало в истории — не оказалась замешана женщина.

Один из этих таинственных рабочих, на свое несчастье, без памяти влюбился в заводскую девушку Грушеньку, которая условием своей благосклонности поставила то, чтобы он рассказал ей, где пропадает целыми сутками и что там делает. Долго клялась она и божилась, что и попу не исповеди не проговорится, и сдался рабочий, рассказал ей все. А спустя немного времени по округе пошла глухая молва о том, что в „подземных хоромах“ устроен монетный двор, где день и ночь вработаются червонцы» теми самыми рабочими, что привез барин с чужой стороны.

Конечно, все это говорилось шепотом, в темных углах, но Баташев не только узнал про эти слухи, но и установил, откуда они пошли: в одну и ту же ночь пропали без вести влюбленный рабочий и болтливая Грушенька. А потом две ночи подряд люди, проходившие случайно мимо господской усадьбы, со страхом передавали, что откуда-то, точно из-под земли, слышны были слабые глухие стоны и крики, но такие страшные, что «волос дыбом становился». Все догадывались, кто умирал медленной мученической смертью в подземных застенках, но уже никто не смел проронить хоть слово.

У Баташева была страсть скупать имения соседей, прилегавшие к его колоссальному поместью. И вот как-то раз, заехав в самый глухой уголок своего «княжества», он увидел чуть ли не на границе маленькую усадьбу, которую решил немедленно «приобщить», для чего сейчас же заехал к ее хозяину, с первых слов предложив ему крупную сумму за родовое гнездо.

Не известно, чем бы кончилось дело, если бы не вышла угощать гостя дочь хозяина, оказавшаяся такой красавицей, что Баташев сразу влюбился в нее, как мальчишка, и на другой день заявил помещику, что «жив быть не хочет», коли тот не отдаст ему в жены свою дочь.

Растерялся сначала захолустный помещик от такого неожиданного заявления всевластного вельможи, однако, оправившись, твердо сказал, что хоть и беден он и понимает, как трудно ему бороться с таким «большим барином», но все же, пока он жив, дочь его не будет ничьей наложницей. Почему и здесь Баташев не употребил, по своему обыкновению, насилия, неизвестно, но только спокойно заявил, что вовсе не собирается делать дворянку своей любовницей, а просит его «родительского благословения» на законный брак с его дочерью. И войдет она в его дом после церкви не только «венчанной женой», но и полной хозяйкой.

Не поверив в слухи о том, что Баташев уже женат, старик дал свое согласие, а счастливый жених двинулся домой, наказав невесте и всей ее родне готовиться к свадьбе. Приехав в свою вотчину, он сейчас же послал за попом и безо всякого вступления заявил растерявшемуся священнику, чтобы тот готовился венчать его не позже, чем через неделю, и чтобы к этому сроку в церкви все должно быть устроено самым блестящим образом. Батюшка было попытался что-то возразить, говоря барину, что тот уже и так в законном браке обретается. Но «грозный барин» священнику и кончить не дал: так гаркнул на бедного попика, что тот, говорят, еле на ногах устоял. Мол, один тут у всех вас закон — моя барская воля!

Священник был, видимо, не из породы «мучеников за веру», и ровно через неделю вся громадная церковь сияла тысячами свечей, всюду были разостланы дорогие ковры, расставлены цветы и пальмы из господских оранжерей, а «сам» в великолепном кафтане, усыпанный бриллиантами, чуть ли не как сам его «патрон» — Потемкин, встречал свою красавицу-невесту на церковной паперти. Когда «безбожный» вельможа разослал по всем концам губернии гонцов сзывать гостей на свадебный пир, все страшно возмущались таким «невиданным беззаконием». Но все же к назначенному времени громадная усадьба еле вмещала съехавшихся гостей, а свадебный стол, как свидетельствуют архивы, «готовился на 810 кувертов».

Еще в канун свадьбы из барской конторы было послано смирившемуся батюшке денег 2 тысячи рублей «самому», да на украшение храма, да еще с барской конюшни — «жеребца серого со всей сбруей и колымажкой новой». Притчу и певчим «тысячу рублей деньгами, да всяких припасов — пять возов, да сукна аглицкого всем на кафтаны». Вообще, надо заметить, что, при всех пороках, у Баташева совершенно отсутствовала «купецкая скаредность» — он почти так же любил награждать покорных, как и наказывать тех, кто смел в чем-нибудь «супротивничать» его воле.

Широта натуры Андрея Родионовича, помноженная на его самодурство, иногда доходившее до того, что он считал для себя дозволенным а время и расстояние для него как бы не существовали, выливалась в удивительные истории. Рассказывают, например, такую.

Большую дружбу Баташев водит с касимовскими татарами. Особенно он любил некоего Селима, которому потом составил капитал и выстроил в Касимове дом. Раз Селим приехал к Баташеву. «Ну, как твой дом?» — спрашивает хозяин. «Да еще не отделан», — отвечает Селим. «Ну, так останься у меня на день», — предлагает Баташев. Селим остался. Вдруг около полуночи Баташев разбудил Селима и велел ему ехать домой. Приехал Селим в новый дом и видит: точно какой-то волшебной силой дом был превосходно отделан. Сто человек Баташев отрядил накануне в Касимов, и они в течение суток вполне отделали дома татарина…

Во вторую свою жену Баташев влюбился, видимо, не на шутку. Светлый и радостный ходил «грозный барин», почти не расставаясь со своей «красавицей-женушкой», ради которой не только прекратил оргии в «павильоне любви», но и почти все прочие шумные потехи, которые были не по вкусу новой владычице Гусь-Баташева. Первая же жена продолжала жить в том же доме, еще накануне свадьбы «барин» зашел на ее половину и заявил: «Как ты жила, так и живи — всем в доме места хватит, и никто тебе обиды не сделает, а дети все одно — моя кровь и мои наследники». Затем созвал всю дворню: «Не вздумайте кто посметь чем-нибудь не угодить прежней барыне — коли кто слово ей не так молвит — запорю».

Но уже на второй год этой идиллии начал Баташев скучать по прежним потехам. Сначала возобновились шумные охоты, пиры с вновь нахлынувшими гостями, а скоро и «павильон любви» засиял и по ночам стал оглашаться музыкой, пением и пьяными выкриками. Вторая жена вместе с новорожденным сыном и особым штатом придворных была также отправлена на отдельную половину, но «сам» часто заходил к ней, она же всегда присутствовала на пирах и празднествах, когда съезжались «дамы». Вообще, он хорошо относился к ней, требуя только, чтобы она не вмешивалась в его жизнь, являясь лишь по зову «пред светлы очи».

А через некоторое время новый слух взволновал всю округу: в десяти верстах от имения Баташева, в дремучем лесу, был ограблен огромный обоз, везший товары из Касимова в Муром. Часть извозчиков была перебита, а часть успела разбежаться и спрятаться в лесу. Добравшись еле живыми от страха до ближайшей деревни, они рассказывали, что их окружил целый отряд всадников «в черных образинах», и те стали стрелять по ним «из пищалей». Все спасшиеся удивлялись лошадям и амуниции нападавших: на разбойников не похожи — точно войско какое! Никто не смел ничего сказать вслух, но молва расходилась все шире и шире, и втихомолку Баташева стали называть не только «масоном-безбожником» и «монетчиком», но и просто «душегубом-разбойником». А случаи ограбления богатых обозов стали повторяться все чаще и чаще, так что губернские власти волей-неволей должны были устроить «расследование», которое, впрочем, конечно, ничего не раскрыло. Но в конторских книгах того времени все чаще стали попадаться записи: «Заседателю в губернию — 2 вороных жеребца, да птицы битой и окороков — воз, да девку Аксинью, что кружева плести мастерица». На тех, кого подкуп не брал, у Баташева тоже была своя управа. Говорят, он даже отдал под суд «за самоуправство» слишком рьяного владимирского наместника. Тот очистил себя перед судом и сумел довести дело до сената. Но Баташева так и не тронули. Так бы все и шло, если бы Андрей Родионович хоть немного знал меру своим «лихим забавам». Но он, наоборот, все больше входил во вкус.

Если чеканка червонцев и нападения на обозы никакими документами не подтверждаются, а основываются лишь на устных рассказах, слухах и легендах, то проявления столь же разбойничьего нрава Баташева в его делах заводских, промышленных, неоспоримы. Если, как мы уже говорили, Иван Баташев был хозяином рачительным, во всем любил экономию, то крестьяне Андрея Родионовича, а затем и его наследников, лес уничтожали по-варварски, «рубили больше меры тысячи сосен, пока не находили ту, которая годилась на доски, подпорки, подставки…» Но, мало того, по условиям раздела владений между Андреем и Иваном в 1783 году, руду можно было добывать и на территории другого брата. Но «позволение брать руду» Андреем Родионовичем понималось превратно. Его люди, как писал Свиньин, «захватывают места, которые исключены актом тем, и портят их, возят руду на такие заводы, которые актом не означены и построены после раздела… не соблюдают никаких правил. Не заделывают даже выработанных дудок (колодцев или шурфов), подвергая через те опасности не только скотину, но и самих людей».

Андрей Родионович признавал только один закон — собственную волю, а поскольку ему все сходило с рук, его дерзость становилась все более неуемной. Ночные налеты, видимо, пришлись ему по вкусу, и на Муромском тракте стала опасно проезжать не только купцам, но и богатым помещикам. Этим последним, впрочем, всегда давалась привилегия — он никогда не убивал, а только отбирал деньги и ценные вещи.

При этом рассказывают, что, когда Баташев появился в здешних краях, по среднему течению Оки уже орудовали разбойничьи шайки, но и для них Андрей Родионович был истинной грозой. Шайки он истреблял, и при этом сам поступал по-разбойничьи: тут же захватывал в свои руки имения мелких землевладельцев, из которых редкий не был в дружбе с разбойниками.

Для расширения своих владений он не останавливался ни перед чем, порой находя весьма остроумные средства. Приглянулся Андрею Родионовичу, положим, определенный участок земли, и вот он объявляет свою претензию на эту дачу. Приезжают следователи, собирают крестьян-понятых, которых, по приказанию Баташева, ведут вначале на барский двор, велят разуться, а в их лапти насыпают земли с баташевского двора. Затем понятые обуваются и идут на спорную дачу. «На чьей земле стоите?» — спрашивает следователь. «На баташевской!» — отвечают в один голос понятые, и дача, следовательно, остается за Андреем Родионовичем.

Подобных плутовских приемов у Баташева на всякие случаи жизни была масса. Как-то у одного из соседних помещиков Баташев оттягал деревню Роксаново, причем прежний ее владелец исчез неизвестно куда. Наследники помещика начали дело: приехали следователи, которые осмотрели издали деревеньку, а затем, переночевав у Баташева, утром решили ехать в Роксаново. Вышли на крыльцо, и что же? Видят: деревни как не бывало! «Где деревня?» — спрашивают следователи у понятых. «Знать не знаем и ведать не ведаем! — отвечают те. — Да такой деревни у нас и не бывало!» С тем следователи и уехали от Баташева. После оказалось, что две тысячи человек работали в ночь пребывания на заводе следователей. Деревню разнесли по бревнышку, а землю распахали, так что и следа деревни не осталось, а жителей ее Баташев разослал по своим заводам.

Что же касается загадочного исчезновения этого помещика, а также офицера, попытавшегося было забраковать баташевские пушки, и многих других, пропавших без вести людей, вошедших в конфликт с Баташевым, то свет на это могут пролить записанные в начале нашего века рассказы одной девяностолетней старухи, родной дед которой служил «казачком» у Андрея Родионовича и был очевидцем всего происходившего в ту мрачную эпоху. По словам старухи, дверь в угловую правую башню парка была железная, а пол весь «по шарниру двигался, и вот как барин на кого „опаску поимеет“ и надо, чтобы его и следа не осталось (больше из начальства, которые ему супротивничали) — сейчас того угостит хорошенько, да пьяного и поведет свои постройки смотреть. Сам на пороге станет, а его наперед в эту самую башню пропустит. Только как тот на эти самые доски станет, они сразу на обе стороны, под стену-то и уйдут, так уж устроено было, а под полом-то этим колодезь бездонный… Полетит человек и крикнуть не успеет, а барин пуговку какую-то нажмет и опять пол ровный и следов нет — хоть век ищи, не найдешь человека…»

Хоть и самодур и человек с непреклонной волей, Андрей Родионович, будучи в то же время человеком умным, умел ладить с сильными мира сего, а потому всякое самодурство сходило ему с рук. По отношению к своему покровителю — князю Потемкину, он до конца был угодлив и льстив, и тот всячески благоволил ему и будто бы даже находился с ним в дружеской переписке. Баташев умел заслужить своими подарками полное его расположение: ежегодно, например, посылал «благодетелю» к Рождеству и Пасхе свежие землянику, персики и ананасы из собственных оранжерей, а когда, говорят, Потемкин стоял под Очаковым, то Баташев посылал ему туда соленых рыжиков и других любимых князем яств. Одним словом, он как нельзя лучше умел угодить вельможному князю.

Зато с местными властями Баташев обращался крайне бесцеремонно. Раз по какому-то делу приехал к нему губернатор, но Андрею Родионовичу почему-то не заблагорассудилось его видеть, и он велел сказать губернатору, что он принять его не может. Делать было нечего, и губернатор поехал в Касимов — ближайший уездный город. Между тем Баташев вручил одному из своих слуг пакет, велел обогнать губернатора и, дождавшись на крыльце его городской квартиры, вручить пакет его превосходительству. Слуга исполнил приказание в точности, а превосходительство остался такой выходкой очень доволен, так как в пакете было 50 тысяч рублей.

До поры до времени, благодаря положению и связям Баташева все его выходки и проделки сходили ему с рук. Не однажды против него пытались возбудить дело, но каждый раз конфликты улаживались на месте, и даже если и доходили до столицы, то и там не получали должного хода. Делали попытки разбираться с ним и местные власти, но он всякий раз прибегал к следующей уловке. Граница Касимовского уезда Рязанской губернии и Меленковского — Владимирской — проходила через столовую его дома и была обозначена на полу чертой. Когда приезжал разбираться с ним касимовский исправник, Баташев пересаживался в Меленковский уезд, а потом обратно, так что исправники, имевшие полномочия только в пределах своего уезда, уезжали ни с чем, пока не было прислано из столицы особо уполномоченное лицо. Но и это, похоже, до поры до времени, имело мало последствий. Известно, например, что судебное дело Баташева с крестьянами относительно лугов в сенате лежало без движения около ста лет…

Но поведение и проделки Баташева становились все более наглыми и дерзкими, и ему, соответственно, все сложнее становилось выходить сухим из воды. Однажды на Муромском тракте был ограблен великолепный выезд одного крупного петербургского сановника, который ехал в гости к брату. Узнав в Касимове, куда он добрался начисто обобранный, что такие случаи регулярно повторяются вблизи владений Баташева, этот вельможа, вернувшись в столицу, поднял там целую бучу, требуя тщательного расследования всех темных дел «этого разбойника». Извещенный своими благожелателями о происшедшем, Баташев немедленно сам отправился в столицу, где и пробыл несколько месяцев, пуская в ход не только подкуп, покровительство Потемкина, но и всю свою дьявольскую изворотливость, чтобы снять с себя всякое подозрение.

Как раз в этот период он знакомится на одном придворном балу с вдовой некоего заслуженного генерала, дамой уже не первой молодости, но еще красивой и бойкой «обворожительницей», и снова влюбляется в нее, как мальчишка.

Недолго думая, он делает ей предложение и легко получает согласие, тем более, что, судя по тому же, некогда хранившемуся в Гусе-Баташеве портрету, Андрей Родионович обладал незаурядной внешностью. (По рассказам старожилов, помнивших его уже семидесятилетним стариком, лицо Андрей Родионович имел выразительное; на нем ясно отражались и его ум, и его железная воля; лоб у него был широкий; брови тонкие, сдвинутые к широкому носу; губы тонкие; темнорусые с сильной проседью волосы он носил под гребенку.).

Шумно и весело прошла блестящая свадьба, на которую собралась чуть ли не вся столица, и вскоре новобрачные отправились в свое поместье, куда заранее были высланы гонцы с приказанием о «торжественной встрече», которую должны были устроить «новой барыне».

Неизвестно, когда рассказал Андрей Родионович новой жене об ее оригинальном положении «третьей барыни», но из всех имеющихся свидетельств видно, что положение это ее не тяготило, и жили они с барином «душа в душу». По натуре, видимо, это была самая подходящая жена «грозному барину» — она ездила с ним на охоту, любила принимать гостей и не менее строго, чем «сам», взыскивала с провинившихся. Насколько все дворовые любили двух первых «барынь», настолько ненавидели гордую и самовластную «питерскую», которая ни к кому не знала жалости, полновластно господствуя во всей усадьбе.

Но грозовая туча уже висела над «Орлиным гнездом», и скоро разразился удар, от которого вздрогнул сам неустрашимый вельможа. Смерть Потемкина уже сильно поколебала его влияние в столице, но, пока царствовала Екатерина, все стоящие у власти давно и хорошо знали «миллионера Баташева» и благоволили ему по старой памяти. После вступления на престол Павла все круто изменилось. Начались гонения на всех любимцев Екатерины, живших в столице, а затем добрались и до темного прошлого «Баташевского магната».

Везде была своя рука у Андрея Родионовича. Однажды прискакал к нему нарочный с секретным извещением от «благожелателя» из столицы, что назначена «строжайшая ревизия» всех его дел, особенно касающихся слухов о «монетном дворе», находящемся где-то в тайниках баташевской усадьбы. Раньше бы это не смутило грозного владельца — он знал, что никто из дворовых не дерзнул бы донести на него, не исключая и тех рабочих, которые продолжали посменно исчезать в одной из башен парка. Но теперь всем было известно, что положение «владыки» пошатнулось, что и на него могла найтись управа, и здесь-то, по рассказам, и произошло одно из самых страшных деяний Баташева.

Когда на другой день после приезда «эстафеты» очередная смена «ночных» рабочих ушла на свои всегдашние занятия, ей никто не вышел навстречу: барский доверенный еще днем сказал всем, что надо разом покончить со спешным делом, после чего «барин» выдаст всем по 100 рублей и отпустит людей по домам.

Веселые и радостные ходили в этот день рабочие и всем хвастались, что, мол, «скоро сами богатеями будем и уйдем от вас на родную сторону». Такие же веселые шли они и на «последнюю работу», но больше никто их уже никогда не видал… Как в воду канули 300 человек, а управляющим было объявлено, что барин «тех рабочих отпустил домой, а стройку их жертвует своим заводским». Как ни боялись все Андрея Родионовича, но все же пошел кругом возмущенный глухой гул, особенно когда один из двух любимцев барина в тот же вечер в кабаке «сбрехнул», что, мол, теперь хоть сто ревизий приезжай, никто ничего не дознается, все у нас «шито-крыто»…

Все поняли, что не добром исчезли без следа сразу 300 человек, а когда на другой день и проболтавшийся любимец «нечаянно утонул», то ни у кого не осталось сомнения в том, что барин ловко «схоронил концы».

Приехавшая ревизия ничего не смогла открыть, так как никто, действительно, теперь не знал, где искать вход в «подземные хоромы», и хотя показали башню, куда входили рабочие («отпущенные домой и убиравшие парк»), но там оказалась только дверь в сад и больше ничего… Но страшное предание прожило более ста лет, и еще в начале нашего века местные крестьяне рассказывали, будто «барин собственноручно задвинул засовы чугунной двери подземелья, где лежали напившиеся на радостях рабочие, которые и умерли там голодной смертью».

Вскоре после этого звезда Баташева закатилась окончательно.

Через год с небольшим у его смертного одра собрались все три жены со своими детьми и стали просить, чтобы он сам сказал — кому из них он оставляет право распоряжаться своим колоссальным имуществом, поскольку все они были в равной степени «законными». Бывший уже в забытьи, «владыка» открыл глаза и отчетливо произнес: «Той, кто одолеет». Это были его последние слова, последнее благословение…

Предание говорит, что незадолго до смерти хозяина случилось довольно странное происшествие. По случаю какого-то праздника у Баташева был бал, а в саду иллюминация. Когда гости толпой пошли по главной аллее сада смотреть освещение и дошли до находившейся в конце аллеи каменной беседки — видимо, той, что носила имя «павильона любви», — то вдруг на ее крыльце появился огромный черный человек с оскаленными зубами. Все в испуге бросились назад и сообщили об этом Андрею Родионовичу. Услышав это, Баташев страшно побледнел и сказал: «Это смерть моя приходила за мной!»

Умер он в 1799 году, семидесяти трех лет, и похоронен был у престола заводской кладбищенской церкви. Над могилою его поставлен был двухсаженный каменный столб, увенчанный шаром и крестом.

Андрей Баташев был настолько окруженной легендами и слухами фигурой, что описанию его жизни и деяний посвятили свои произведения Евгений Салиас де Турнемир и Андрей Печерский. Салиас в романе «Владимирские мономахи», сохранив верной общую историческую канву повествования, допускает немало вымысла и, похоже, в одном лице объединил обоих братьев Баташевых (у него они Басман-Басановы). Хотя действие книги происходит на заводе в деревне, в которой без труда угадывается Выкса, образ жизни и нрав главного героя принадлежат явно владельцу Гусевского завода. При этом основное внимание Салиаса сосредоточено на описании внутрисемейных интриг.

У Андрея Печерского вымысла в изложении истории «семейства Богачевых» почти нет: он лишь, как мы видим, слегка изменил фамилию героя (причем он, видимо, колебался, под каким именем скрыть Баташева, ибо при первой публикации своего очерка в газете «Афиши и объявления» в 1884 году, он назывался «Семейство Барбашевых»), назвал его Семеном, а Гусевский завод превратился у него в Селезневский. Печерский, вне сомнения, сам бывал в Гусь-Баташеве, многое описал с натуры или по записям устных рассказов еще живых очевидцев. Поэтому очерк Печерского во многом документален.

Самый большой разнобой в фактах и путаница (что, правда, объясняется, возможно, и умыслом авторов) у всех, кто писал о Баташевых, — в описании родственных связей и семейных дел. Но это и не мудрено: при наличии такого количества только «законных» жен, вообще, любвеобильности Андрея Родионовича трудно установить четкие родственные связи между его потомками, характер их взаимоотношений и даже то, кто был законным, а кто — нет, кто был женой, а кто — любовницей.

Но факт остается фактом — из-за весьма сложных и, мягко скажем, неулаженных семейных отношений и столь же запутанного и нерешенного вопроса о наследстве, годы, последовавшие за смертью Баташева, были временем споров, судебных тяжб, дележа огромного состояния заводчика-разбойника. «Одолеть», чтобы стать полноправным наследником-хозяином, никто так и не сумел, и владения Баташева стали приходить в упадок. Говорят, что всевозможные присутственные места были буквально завалены нескончаемыми делами и процессами, что вели между собой законные и незаконные наследники магната. Даже накануне революции последняя владелица Гусевского завода вела нескончаемые тяжбы с сыном из-за имения.

Особенно заметно разорение баташевских владений шло в 20-е — 30-е годы XIX века, и уже через треть столетия после смерти Андрея Родионовича некогда прибыльнейшие производства имели убыток в несколько миллионов рублей. Запустение коснулось дворца и всего имения вельможи-разбойника. Но, несмотря на это, и во второй половине XIX века Гусь-Баташев представлял собой внушительное зрелище.

«…Миновав небольшую деревушку… мы проехали вдоль какой-то каменной постройки, тянувшейся с добрую четверть версты; далее началась массивная ограда во вкусе екатерининских времен; потом мы въехали в довольно узкие ворота, и взорам нашим представился грандиозный дворец. Посредине от двух этажей, а по бокам его идут два одноэтажных флигеля; правый из них отделяет господский двор от заводской базарной площади, посреди которой воздвигнут красивый храм, а левый флигель упирается в то длинное каменное здание, вдоль стены которого мы только что ехали. Правее ворот еще двухэтажный корпус; это заводская контора…» — пишет Андрей Печерский.

Далее он описывает господский дом: огромный, мрачный, вымощенный чугунными плитами коридор нижнего этажа, крыльцо заднего фасада, выходящего в сад, и «превосходный вид» с этого крыльца — усыпанная песком эспланада, края которой убраны бесчисленным множеством цветов: левее — огромные красивые оранжереи, а прямо — грандиозная липовая аллея, в конце которой видны развалины большой каменной беседки. Между оранжереями и восточной стеной склада лежит огромный пустырь, где растут лишь жиденькие деревца да кусты можжевельника — тот самый «страшный сад».

Говоря о внутренних помещениях «барского дома» писатель обращает внимание на «роскошный зал» на втором этаже, «убранство которого великолепно: такие залы нельзя встретить в частных домах: они присущи только царским чертогам». Влево от залы начиналась целая анфилада столь же царских комнат, а за ними уже следовали и жилые покои. Правее был также расположен ряд комнат, но уже во времена Печерского они были необитаемы и представляли «страшное запустение и развалины, незаметные только снаружи».

«Нижний этаж, — продолжает писатель, — по расположению комнат напоминает верхний, а под этим этажом находятся подвалы, частью от времени разрушившиеся, и молва гласит, что из некоторых подвалов когда-то были подземные ходы, выходившие в поле».

Посещавшие Гусь-Железный уже в начале нашего века обращали внимание на сохранившиеся чугунные колонны дома, красивые кованные ажурные ворота усадьбы, грандиозную церковь в стиле «ампир», поставленную, правда, уже после смерти Андрея Родионовича.

Сегодня, к сожалению, мало что из описанных грандиозных построек уцелело, от некоторых даже не осталось и следа, но вот полвека спустя после наблюдений Печерского Л.П. Пекина, пять лет проведшая в Гусь-Баташеве, изучая это удивительное место, писала: «Хотя все постройки, кроме „барского дома“ и несколько флигелей, теперь наполовину разрушены, но все же не потеряли своего стиля и по ним легко восстановить картину прошлого. Целы огромные развалины театра и бесконечных оранжерей, а в каменной, наполовину осыпавшейся стене и сейчас видны маленькие бойницы для пищалей. В конце столетней липовой аллеи, идущей через весь парк от главного крыльца, помещаются развалины „павильона любви“… Недалеко от этих развалин находится полуразрушенная угловая башня, представляющая теперь наполовину осыпавшиеся стены без крыши, а вместо пола, на аршин ниже уровня земли — остатки прогнивших балок, опавшие листья да всякий мусор».

Именно под этой самой угловой правой башней парка и находилось подземелье, куда проваливались неугодные Баташеву люди. Чекина не сомневалась в существовании подземных ходов, о которых и по сей день ходит столько легенд в Гусе-Железном. Причем, по ее мнению, ходы были сделаны там, как в истинном феодальном замке — не только под землей, но и в стенах домов. Последняя владелица Баташева сама рассказывала Чекиной, что, увлекшись еще в молодости рассказами о тайниках баташевского дома, стала выстукивать стены комнат и велела разломать одну из них, где звук ей показался особенно подозрительным — в угловой комнате нижнего этажа направо от подъезда, выходившей на двор. За тонкой кирпичной оболочкой действительно оказалась крохотная комната — площадка с винтовой лестницей в верхний этаж, в бывший кабинет Андрея Родионовича. Около лестницы стоял маленький круглый стол на трех позолоченных львиных лапах, а на нем лежали особой формы шапка, гвоздь и молоток — первый владелец Гусь-Баташева, как мы помним, был не только разбойником и фальшивомонетчиком, но и масоном. Около столика была маленькая подъемная дверь, ведущая в подземную часть здания и, по-видимому, тут помещалась самая «святая святых» владыки дома, ибо этот тайный ход вел куда-то прямо из его кабинета, а стало быть, никто уже не мог проникнуть туда, кроме его владельца. К сожалению, последняя владелица Баташева «побоялась» проникнуть в подземелье и велела снова заложить стену, захватив с собой только оригинальный столик и масонские реликвии, которые Чекина не раз видела на камине в ее кабинете.

Андрей Печерский тоже считал, что молва о подземных ходах, возможно, и справедлива, если принять в расчет время и обстоятельства, при которых жил основатель и первый владелец Гусевского завода, имя которого «и теперь, более полувека спустя, произносится на заводе с каким-то паническим страхом».

Существование подземных ходов и обширных подземелий под усадебным парком подтверждает, по мнению старика-лесничего Квятковского, жившего еще в начале века в Баташеве, и ненормально малый рост старых деревьев «страшного сада» — на что, как мы помним, обращал внимание еще Печерский. По мнению Квятковского, низкий рост и чахлость чуть ли не двухсотлетних деревьев объясняется тем, что под этим местом находятся подземелья, и слой почвы над их каменными сводами не достаточен для нормального питания корней. Это предположение подтверждается, кстати, и тем, что как раз в этом месте земля при ударе издает едва слышимый гулкий звук.

Под всем барским домом, по-видимому, действительно помещались двухэтажные подвалы — больше, чем на 6 аршин глубиной каждый, соединенные широкой каменной лестницей — та самая «подземная часть», о которой с восторгом в начале века говорили археологи. Нижний из подвалов считался «страшным местом», где, по рассказам, иногда появлялись призраки, и никто из прислуги даже днем не решался туда спуститься. Это отчасти объясняет скудость информации о «подземном царстве» Андрея Баташева.

Л. Чекина пишет, что в огромном леднике, который за все лето таял только наполовину, она сама видела верх громадной двери аршина на два ниже уровня земли. Живший у последних Баташевых лет тридцать кучер Григорий рассказывал ей, что лет за пять до своей смерти внук Андрея Родионовича Эммануил Иванович Баташев один год не велел набивать заново ледник, так что к концу второго лета лед растаял до дна и открыл всю чугунную дверь с железными засовами и громадными замками. Тогда «последний Баташев» взял с собой управляющего и его, Григория, и велел кузнецам сбить замки, с фонарями спустился в огромную яму ледника и проник за чугунную дверь, не открывавшуюся почти сто лет. За дверью оказался высокий и широкий подземный коридор, выложенный серым камнем, который привел их ко второй такой же двери с железными засовами, но уже без замков. Но только кучер хотел было отпереть их, как «на барина страх напал» — он бросился бегом назад, велел сейчас же заново запереть на замки «страшную» дверь, а ключи выбросить в озеро.

Он никому не сказал причины своего внезапного страха, но, как полагает Чекина, его напугала возможность встретить за дверью скелеты тех 300 рабочих, которых заморил голодом под землей его дед…

Некоторые авторы, правда, более скептически относятся ко всем баташевским легендам и, в частности, к рассказам про подземные ходы. Так, автор заметки «Еще об „Орлином гнезде“», появившейся в касимовской газете «Красный восход» осенью 1927 года и подписанной «Исследователь», считает, что все, кто писал о Гусь-Баташеве, вторили народной молве, а, мол, руины баташевской усадьбы ничем не напоминают замка-крепости с высокими стенами, башнями и бойницами. Ссылаясь на старожила Гуся, старого садовника Баташева — Спрогиса, он с сомнением пишет и о «громадной чугунной двери», ведшей якобы из ледника в подземные катакомбы… Но в то же время, даже этот «Исследователь» считает, что в рассказах про подземелья и чеканку фальшивых червонцев «нет дыма без огня»: «что-нибудь легло же в основу этой легенды!» И он заключает: «Сейчас еще нет достаточных оснований для того, чтобы определенно признать за плод пылкой фантазии все ужасы, приписываемые „Орлиному гнезду“. Несмотря на их крайнюю фантастичность, точно так же в нашем распоряжении нет ничего, что бы давало повод сильно сомневаться в правдивости того, о чем трактовалось изустно в Гусь-Баташеве».

Поэтому приходится лишь сожалеть, что волна революции не только порушила многие постройки, но и бесследно смыла колоссальный архив Баташева, который до 1917 года, по словам очевидцев, пребывал еще в полном порядкё. Но, как писала в 1927 году касимовская газета, «Великий Октябрь разметал гнездо, пустил по ветру, далеко разогнал злых птенцов хищника». В 20-е годы от бумаг Баташевых остались лишь кучи обрывков, и то не личного, семейного архива, а заводского предприятия — листы конторских книг, счета, накладные, квитанции. Расстреляна была и последняя владелица Гусь-Баташева. Исчез, как уже говорилось, портрет Андрея Родионовича. Летом 1927 года Владимирское губернское управление по делам музеев, разыскивало его, хоть и тщательно, но безуспешно.

И все же оставшиеся постройки бывших обширных владений «мономаха» Баташева вполне подтверждают легенды о былом величии этого вельможи. Даже в конце 20-х годов «многочисленность служебных построек», по словам очевидцев, производила «сильное впечатление». Остатки оранжерей позволяли судить об их грандиозности в прошлом — недаром на них обращали внимание все посетители Гусь-Баташева. Тогда же еще можно было увидеть и спасенные Гусевской школой весьма ценные экземпляры тропических растений. Сохранился и огромный ледник, который обслуживал некогда не только личные потребности владельца и его семьи, но и нужды производства: из этого громадного склепа летом ежедневно отправлялось на завод по возу льда для охлаждения питьевой воды. А если идти от чугунных ворот усадьбы по берегу озера около стены, то под одним из разрушенных флигелей, на уровне земли были видны круглые окна с чугунными решетками, в которые можно было разглядеть верх каменного столба с приделанными к нему заржавленными кольцами и крючьями. Что находилось внизу этого подземелья и где вход в него — никто не знает, но, несомненно, это был застенок, или подземная тюрьма, где томились жертвы беспощадного владыки.

Много мрачных тайн до сих пор хранят Баташевские развалины. «Ждут они своего исследователя, который может открыть многие из них», — писала в начала 20-х Л. Чекина. И, похоже, она права. Несмотря на поиски отдельных энтузиастов, можно сказать, что серьезных исследований владений Андрея Баташева так до сих пор и не проводилось. А ведь если имеющиеся свидетельства о чугунной двери в подземелье и витой лестнице за стеной правой угловой комнаты правдивы, в чем нет оснований сомневаться, то они (или то, что от них осталось сегодня) должны находиться на указанном месте. А это значит, что оттуда возможно проникнуть и в остальные помещения «подземных хором» и раскрыть наконец секреты «Орлиного гнезда» на Оке.

Андрей Токарев

Тайна песни трубадура

Неужели Грааль навсегда исчезла в ночь 16 марта 1244 года, когда храм и главная крепость катарской Окситании, Монсегур, оказался в руках королевских рыцарей и инквизиции?

Священная ваза, сокровище, посланное небом, таинственный предмет, обладающий сверхъестественной силой, невидимый для злых людей и щедрый к добрым; символ духовной власти, разоблачительница временщиков, — Грааль отождествляется со средневековой цивилизацией и, очень может быть, символизирует сопротивление папству.

Конечно, барды и трубадуры «христианизируют» языческий, манихейский[74], катарский[75] миф. Со временем они сделают из этой романтической вазы блюдо, на котором Иисус оказался, словно Агнец Пасхальный; потир, в котором он преломил хлеб, в который налил вино на тайной вечере; или чашу, в которую была собрана кровь Христа, распятого на кресте.

Однако никогда им не удастся заставить исчезнуть вопрос, оставленный без ответа в тот вечер, когда крестоносцы взяли Монсегур. Крестоносцы, одержавшие победу над «альбигойцами»[76], или катарами, называвшимися также «патаренами», что на языке лангедоков[77] означало «обладатели потира». Не был ли этот потир тем самым Граалем? Не его ли четверо беглецов унесли и спрятали в таком месте, которое на протяжении уже скоро восьми веков хранится в тайне? А вместе с ним и драгоценные святые книги катаризма; не забыли они при этом забрать также военные трофеи в виде золотых и серебряных монет и драгоценных камней, что позволило им сперва вести сражения при сомкнутых боевых порядках, а затем — многолетнее сопротивление.

Долго считавшиеся еретиками катары предстают сегодня в ином свете. Пусть они унесли с собой достаточно тайн и спрятали немало сокровищ, но в своих свидетельствах перед судами инквизиции они были достаточно откровенны, для того, чтобы все знали, что их устремления не менее благородны, нежели у их судей. Под маской ереси, которую для большего удобства на них надела средневековая церковь, мы обнаруживаем лицо родственной нам цивилизации; и так же, как и наша, она происходит от философско-духовной традиции, в которой смешались восточная мистика и греческая мудрость.

Итак, сам замок, руины которого и сегодня еще высятся над перевалом Трамблеман[78], что находится между Фуа и Мирпуа[79], должно быть, когда-то был храмом в честь солнца, до того, как стать крепостью. И даже если ни один исторический документ не позволяет это с уверенностью утверждать, само местонахождение сооружения указывает на это.

Несомненно, этот замок в 1204 году основали катары. Из свидетельских показаний, полученных судами инквизиции, определенно следует, что двое катарских священников просили Раймона де Пареллу, сеньора Монсегура, восстановить лежавший в руинах храм. Спустя сорок лет Р. де Парелла подтвердил это на допросе инквизиции. И именно катарскому архитектору, Бертрану де Беккалариа, было доверено возглавить эти работы. Это был ученик одного из лучших средневековых специалистов в области фортификаций, Эскота де Линара.

Вот почему даже посредственное, с военной точки зрения, положение его на местности не умаляет, тем не менее, его значения.

Каким образом сей замечательный военный инженер, снискавший авторитет тем, что построил многочисленные оборонительные сооружения, сумел постичь фортификационную систему, такую же посредственную, как и монсегурская. Каким образом и почему?

Высокие стены окружают со всех сторон центральный двор размером сорок четыре на четырнадцать метров; а северо-западнее него — донжон[80], которая из-за своего неудобного местонахождения была мало пригодна для защиты крепости. В ее стенах не было бойниц для лучников, ворота были слишком широки и чересчур хлипки; надстройки и перегородки из самана и деревянных брусьев — великолепная пища для несущих огонь стрел вероятных осаждающих. Все это позволяет предположить, что замок в Монсегуре задумывался не как крепость; что и предназначался для иных, нежели военных, целей, а в оборонительное сооружение превратился под давлением обстоятельств.

Сторонники этой точки зрения приводят в первую очередь такой — и достаточно убедительный — аргумент: со временем башня была перегорожена на две части, в ней была оборудована емкость на 60 тысяч литров, способная обеспечивать водой сто пятьдесят защитников на протяжении восьмидесяти дней.

Впрочем, все укрепленные замки, строившиеся в те времена, располагали одним или несколькими резервуарами для хранения воды.

Почему же тогда Бертран де Беккалариа допустил такую ошибку?

Все сооружение имеет такой вид, словно замок поспешно приспосабливали к осаде: оборонительные сооружения могли быть разобраны фактически без какого-либо ущерба первоначальной конструкции замка.

По свидетельствам современников, было ясно, что катары совершали частые паломничества в Монсегур еще задолго до 1204 года.

Настойчивость, с которой они добивались сооружения здесь замка, позволяла сделать вывод, что в этом месте будет стоять храм, место молитв и проповедей немногочисленных последователей этой секты. Однако последние исследования позволили пойти в этих рассуждениях еще дальше. Возможно, в действительности Монсегур представлял собой храм солнца, а схема его, напоминающая зодиак, подтверждает эту гипотезу.

21 декабря большая диагональ, проведенная через его укрепления, имеет точное направление на восход солнца, отмечая таким образом день зимнего солнцестояния и созвездие Козерога. Линия визирования, проведенная 21 января из юго-восточного угла в направлении северо-запада, расположена как раз на месте стены донжона, защищающего укрепление в западной его части, — указывает на восход солнца: 21 января — знак Водолея. Линия визирования, проведенная из восточного угла в направлении западного угла, 20 февраля укажет на созвездие Рыб. В день весеннего равноденствия крепость оказывает точно по обе стороны оси восходящего солнца, под знаком Овна… и т. д., точно по порядку, не оставляя места случайности: сориентированный под необычным углом по отношении к укреплению, донжон позволяет лучам восходящего солнца сфокусироваться 21 июня точно по оси отдельно стоящих четырех колон расположенных по обе стороны главной залы.

Итак, по свидетельствам, собранным судом инквизиции, эта зала служила местом сбора, где собирались верующие катары, чтобы послушать проповеди; это было в самые тяжелые времена тайного сопротивления катаров…

Можно понять непреклонность пап и пристрастность инквизиторов. Поскольку катары не могли, скорее всего, быть никем иным, как язычниками, поклонявшимися солнцу, то есть манихейцами. И вот, спустя тысячелетие с лишним после возникновения христианства, манихеизм угрожал церкви, и не где-нибудь, а в ее святая святых. Одолев Монсегур, катары, возможно, дали бы миру иную цивилизацию, а значит, и иную судьбу. Могли ли они, понимая это, отринуть какую-либо надежду на возрождение и на победу в вечер 16 марта 1244 года? Не чувствовали ли себя обязанными использовать любую возможность, чтобы спасти свои священные книги, нежели сжечь их или же оставить врагу, и чтобы спасти любыми путями свои сокровища, необходимые им для возобновления борьбы. И они поступили именно так, по мнению современников, в то время как двести их единоверцев предпочли костер отказу от своей религии.

Последний эпизод в длительной борьбе папства и Французского королевства против альбигойцев и катаров начинается ужасным происшествием, и архивы инквизиции позволяют нам восстановить ход событий. Речь идет об убийстве Гийома Арно и Этьена де Нарбона — влиятельных лиц в инквизиции на территории тулузских графств; оно произошло в мае 1242 года.

Находясь под непосредственным руководством папы, избегая контроля со стороны местных священников, эти инквизиторы пользовались мрачной репутацией. Даже папа Григорий IX был вынужден лично вмешаться и поумерить их пыл, как свидетельствует письмо, направленное им венскому архиепископу в феврале 1237 года.

Возглавляя отряд инквизиторских «коммандос», как сказали бы мы сегодня, брат Арно в поисках еретиков прочесывал тулузские земли. Вместе с отрядом с десяток человек, передвигаясь от города к городу, он проводил скорые расследования, затем судил и выносил приговор с самой жестокой суровостью.

Метод его был прост. Вместе со своими заседателями, своим секретарем суда, своим тюремщиком они располагались в резиденции епископа, или в доминиканском конвенте, или, за их неимением, в реквизируемом для таких обстоятельств замке. Вслед за этим он распоряжался известить жителей о дне и часе своей первой проповеди. Не прийти на нее означало показать себя недостаточно правоверным католиком.

В своей проповеди он сообщал о своей воле выкорчевать ересь в этих местах. Это было ультиматумом для местных еретиков. Однако им предоставлялся срок для помилования. Если они сами представали перед инквизиторами, то последние снимали с них все их грехи и налагали всего лишь каноническую епитимью. Впрочем, эти епитимьи служили удобными способами для удаления наиболее неудобных: достаточно было потребовать от бывшего еретика предпринять паломничество в Сен-Жак-де-Компостель, а затем оттуда вернуться в Кентербери, чтобы услать его на несколько месяцев. В течение этого срока для помилования трибунал не судил виновников: в это время они могли не опасаться ни казни, ни конфискации имущества, ни тюрьмы. Ситуация полностью изменялась по истечении срока для помилования. Тогда подозреваемых без обиняков вызывали и обращались с ними, как со злоумышленниками.

Наиболее слабохарактерные — те, кто мог бояться какого-либо врага; те, кто имел всего лишь деловые или случайные отношения с еретиками в качестве поставщиков или клиентов, перебросившиеся с ними на улице несколькими словами, оказавшиеся у них в гостях, случайно или по своей воле присутствовавшие во время отправления обряда, — все они сами считали себя виновными, причем искренне, и жаждали раскаяться. Приходили к брату Гийому Арно виновные и в более тяжелых проступках; но хитрили — признавая себя виновными в небольших грехах, они надеялись на огульное прощение.

Эти признания заслушивались судебными следователями при закрытых дверях. Тайна была полной. Речь не шла об индульгенции. Это был всего лишь наилучший способ быстрого получения сведений. Работу трибунала во многом облегчала атмосфера страха, созданная инквизицией. Трибунал требовал для оправдания не только раскаяния. Нужно было еще назвать имена, адреса, с тем, чтобы в дальнейшем не считаться сообщником преступников.

Вот так и расширялся список личных врагов тех и других и обычно захватывал всех, кто отличался от прочих своим талантом, неповторимостью, характером, своими… причудами.

Между тем истекал срок для помилования. Суд начинал называть всех, кто попал в список.

Метод действий трибунала резко изменялся. Подозреваемого требовали, бросали в тюрьму, затем допрашивали. Существовало руководство для инквизиции, и судьи неукоснительно соблюдали его положения. Все допросы (а их в архивах инквизиции тысячи) проходили по одной, примерно следующей, схеме.

«— Вы знакомы с еретиком?

— Вы встречались с ним?

— Где вы его видели?

— Какого числа?

— Вы знали, что он еретик, или вы потом об этом узнали?

— Кто вам об этом сказал?

— Вы регулярно с ним общались?

— На какой почве основывались ваши отношения?

— Через кого вы с ним познакомились?

— Вы принимали его у себя дома?

— Он приходил один или в сопровождении кого-то?

— А вы наносили ему визит?

— Вы были один или с вами кто-нибудь был?

— Вы где-нибудь еще встречались с ним, кроме как у себя или у него дома?

— В одиночку или группой?

— Вы слушали какую-нибудь проповедь?

— Что в ней говорилось?

— Вам известно приветствие у еретиков?

— Вы сами им пользовались?

— Вы присутствовали при инициации какого-либо еретика?

— Вы отреклись от христианской религии?»

Словом, допросы подозреваемых велись так, словно у судей уже могли находиться ответы на все вопросы. Зная систему доносов, установленную инквизицией, допрашиваемые имели мало шансов быть оправданными, поскольку они либо отказывались признать свои отношения с еретиками, либо отрицали всякую вину вообще и тогда оказывались очерненными свидетельскими показаниями самого недобросовестного характера. Добавим к этому, что в случае, когда обвиняемый в самом деле оказывался последователем катаризма, чаще всего он мог ограничиться лишь тем, что признавал за собой только связи с еретиками, или присутствие на запрещенных религиозных обрядах в качестве зрителя.

Вот заявления, сделанные несколько лет спустя после завершения интересующего нас дела и дающие точное представление о том, как на практике представляла свою роль инквизиция. То, что ее в действительности интересовало — это расширение списка подозреваемых в ереси и составление перечня мест, посещаемых еретиками.

«…На собрании в Фанжо, на котором был инициирован д’Оже Исарн, присутствовали Бек из Фанжо, Гийом из Иле, Гайяр из Феста, Арно из Ово, Журден из Рокфора, Эймерик из Сержанта».

«…Ато Арно из Кастельвердана, попросив, чтобы его утешили[81] в доме его родственницы, Кавер, в Монградай; Юге и Сикар из Дюрфора отправились за Гийомом Турнье и его приятелем».

«…Дьяконы Голдефи Бернар и Арно Гиро проживали в Монреале. Паймонд из Санше, Ратерия, супруга Мора из Монреаля, Эрмеганд из Ребенти, вдова Пьера Беранжер из Виллакорбье, Сорино, вдова Исарна Гарена из Монреаля и ее сестра Дульсия, Гиродиз Монреаля, Понсия Ригол, жена Риго из Монреаля посещали их собрания в 1202 году» (донос, полученный судом инквизиции в 1243 году).

Доверенная брату Г. Арно миссия свидетельствует о готовности папы поднять престиж инквизиции и окончательно выкорчевать из Окситании катарскую ересь. Фактически историю инквизиции характеризуют две эпохи. Первая берет свое начало с Латеранского собора 1179 года, вторая — в 1242 году.

В первый раз инквизиция действует от имени Рима и подчиняется лишь власти папы. В ту пору инквизиция уважала право, узаконенное при Юстиниане[82],и гарантировала права обвиняемым. Так, она не могла воспользоваться для обвинения человека свидетельскими показаниями его врагов, членов его семьи или его слуг, еретиков или лиц, осужденных за преступление и лишенных за это гражданских прав.

Церковным следователям не позволялись пытки. В принятом на Латеранском соборе одном из документов в нескольких строчках объявляется союз Церкви и государей в борьбе против катаров. Но инквизиция, фактически берущая свое начало от этого документа, в то время еще не имела в своем распоряжении всех «светских» средств.

«Хотя Церковь и ограничивается священническим осуждением и не прибегает к кровавым казням, — говорится в декларации Латеранского собора, — тем не менее ей оказывают поддержку законы государей, с тем, чтобы боязнь гражданской казни заставляла людей обращаться к духовным лекарствам. Почему же еретики, которых одни называют катарами, другие — патаринами[83], а иные — откупщиками, сумели столь многого достичь в Гасконии, в Альбигое, в районе Тулузы и в других местах, пусть они там всенародно проповедуют свои заблуждения и пытаются развратить нестойких, мы предадим их анафеме вместе с их покровителями и укрывателями и запретим абсолютно всем поддерживать с ними какие-либо деловые отношения; ежели они умрут не раскаявшимися, то никакого омовения им не будет, не будет позволено быть похороненными среди христиан».

Спустя каких-то двадцать лет после этого, в 1198 году, папа Иннокентий III в циркулярном письме, адресованном всем государям-христианам, написал следующее: «Мы предписываем государям, графам, и всем баронам и грандам ваших провинций для отпущения грехов оказывать всем своим авторитетом помощь нашим посланцам в их деятельности против еретиков; изгонять тех… (кто будет отлучен от церкви — А.Т.), конфисковывать их имущество и применять к ним самые суровые меры, если после их отлучения они захотят жить на прежнем месте. Мы предоставили им полную власть заставлять сеньоров поступать таким образом под угрозой отлучения от церкви, или путем наложения запрета на их земли».

«Мы предписываем также всему населению вооружиться против еретиков… мы предоставим всем, кто примет участие в этом походе за сохранение закона, такую же индульгенцию, как и ту, какую получают посетившие церковь св. Петра в Риме или св. Иакова… все, кто окажет поддержку еретикам, будут отлучены от церкви, как и все, кто им окажет малейшую помощь или кто разделит с ними кров…»

Спустя еще восемь лет, то есть через двадцать семь лет после Латеранского собора, епископ из Осма, Диего, направлялся из Рима в Испанию вместе с помощником настоятеля его церкви, Домиником де Гузманом. Проходя через Лангедок, они повстречались с папскими легатами, уполномоченными вести борьбу против еретиков. И вот, перед лицом церкви и ее прелатов, катары демонстрировали пример бедности и моральной строгости. Тогда Доминик де Гузман предложил поступить аналогичным образом. Он обошел Лангедок, проповедовал в пути, вел диалоги с катарскими проповедниками; как и они, он призывал к строгости и скромности. Его примеру последовали некоторые верующие. Доминик де Гузман основал орден братьев-моралистов, впоследствии названный орденом доминиканцев. Помимо миссии по обращению еретиков в истинную веру, ему предстоит создать инквизицию, что в эпоху Гийома Арно означало репрессивный орган.

Первая, и суровая, схватка произошла в 1208 году после убийства папского легата Пьера де Кастенло. Иннокентий III призвал архиепископа Прованса, всех рыцарей Франции и короля Филиппа-Августа к крестовому походу.

Тулузский граф Раймон VI, обвиняемый в организации убийства Кастенло, должен был принести публичное покаяние: затем, во избежание отлучения от церкви, ему было предложено присоединиться к крестовому походу против его собственных подданных. На юг страны, в местность, где проживали катары, пришло около трехсот тысяч человек. Борьба, с победами и поражениями, продлилась около пятидесяти лет.

После смерти Раймона VI его сын попытался достичь длительного мира. Одержав несколько крупных побед на местности и доказав французскому королю, что военная победа над тулузцем обойдется французским рыцарям очень дорого, он в 1229 году, непонятно почему, согласился подписать в Мео гибельный для него договор. По этому договору, он уступал королю Франции все свои укрепления и две трети своих владений. Он согласился также выплачивать церкви огромную дань. За несколько лет до этого, отлученный от церкви, он постарался вернуться в ее лоно и остаться преданным королю Франции. В свою очередь, он принес публичное покаяние, принял наказание кнутом на паперти Нотр-Дама, как это произошло с его отцом за несколько лет до этого в Сен-Жиль-дю-Гар.

Добился ли он в обмен на это смягчения методов инквизиции? Можно полагать, что да. В одном своем письме, ставшим знаменитым, он спустя несколько лет, восстал против действий доминиканцев, «более способных, — писал он, — восстановить людей против церкви, нежели вдохновить их на преданность». Его услышали даже в Риме, и папа вмешался, чтобы умерить усердие братьев-моралистов. Но Раймон VII попытался пойти еще дальше: он прикажет закрыть тулузские ворота перед инквизиторами, бросив таким образом открытый вызов Риму и его союзнику, королю Франции.

Деятельность доминиканцев в Тулузе и ее окрестностях, надо сказать, приобрела особый характер. Достаточно прочесть свидетельство одного из них, брата Гийома Пелиссона, из Тулузы. Вот выдержка из его свидетельства:

«Во славу и хвалу Всемогущего Господа и Святейшей Девы Марии, матери Христа, и Отца нашего, святого Доминика, и всего небесного сонма я хочу письменно воспроизвести воспоминания обо всем, что было сделано сеньором Тулузы, а в тулузской земле — орденом доминиканцев и другими верующими из того же района, благодаря заслугам и мольбам св. Доминика, который учредил и возглавил против еретиков и их паствы этот орден, вдохновляемый Святым Духом, с разрешения папы Онориуса III и с помощью сира Фулька, епископа Тулузского…»

Далее следует рассказ о действиях, предпринятых доминиканскими братьями, предводительствуемыми братом Роланом, и, вопреки несогласию со стороны консулов, то есть муниципальных магистров города Тулузы, подданных Раймона VII.

О том, какая атмосфера господствовала в этих местах в 30-х — 40-х годах XIII века, свидетельствуют многочисленные анекдоты.

«…B это время, пишет брат Пелиссон, умер… один еретик по имени Гальван, великий архимандрит вальденсов[84]. Это событие не осталось незамеченным для мэтра Роллана, который созвал братьев, духовенство и еще несколько человек. Все вместе они отправились в дом, в котором скончался вышеупомянутый еретик, разрушили его до основания, превратили в мусорную свалку; затем выкопали тело Гальвана и вынесли с кладбища Вильнев, где он был похоронен. Они пронесли тело через весь город, во главе огромной процессии, и затем сожгли. Это было сделано во славу Господа Нашего Иисуса Христа и св. Доминика и в честь матери нашей, римско-католической церкви, в 1231 году…»

Брат Пелиссон замечает мимоходом, что в те времена католиков в тех местах преследовали, а доносчиков из еретиков часто убивали, хотя граф Раймон и обещал в мирном договоре по шестнадцать унций серебра в течение первых пяти лет каждому арестованному еретику, независимо от пола, и по одной унции в течение следующих пяти лет. Такое случалось часто.

«Однако гранды страны, а также основная знать и буржуа покровительствовали еретикам и прятали их, били, калечили и убивал их доносчиков; окружение графа, откровенно говоря, было явно коррумпированным. В этой местности он принес много вреда церкви и ее верующим…»

В 1235 году, на Троицу, множество народу пришло исповедоваться и рассказать то, что им известно о еретиках; братья оказались настолько загружены, что никак не могли завершить опросы. Тогда они призвали францисканцев и кюре города для участия в приеме пришедших.

Тогда же приор с помощью тулузского викария задержал нескольких горожан, не захотевших прийти добровольно; среди них оказался и жестянщик по имени Арно Доминик. Когда викарий стал угрожать ему смертью, если он не донесет на нескольких еретиков, тот обещал указать одиннадцать человек, которых он знал, и ему была обещана свобода.

Он тогда повел мессира Пьера де Малафера, сен-сернанского аббата, и викария в сопровождении нескольких вооруженных людей в замок Касс, и там они арестовали семь еретиков…

«Вернувшись в Тулузу, инквизитор брат Гийом Арно вызвал двенадцать тулузских сторонников еретиков. Те отказались прийти, напротив, угрожали ему, требуя прекратить дознание. Видя, что он их не хочет отпускать, а собирается взяться основательно, они, с согласия графа Тулузы объявили, что ему придется покинуть город и прекратить инквизицию… Однако тот, посовещавшись с братьями, принял решение не только вообще не уходить отсюда, но и решительно продолжать борьбу против еретиков. Консулы и их сообщники подняли бунт и выбросили брата инквизитора из конвента и города, подняв на него руку… утверждая и подчеркивая, что если кто-нибудь их опять вызовет в суд по этому поводу, он будет немедленно предан смерти. Поэтому с тех пор церковные клерки больше не осмеливались их вызывать…

Вслед за этим консулы распорядились огласить в городе на каждом углу, — от имени графа и от своего тоже — запрет, под страхом тюрьмы и конфискации имущества, что бы то ни было давать, продавать или одалживать доминиканцам, либо им оказывать услуги. Сходный эдикт они издали для тулузского епископа и каноников Сен-Сернана…»

В действительности, после подписания в Мо мира, вражда покинула поле брани. Ее заменило подпольное сопротивление. Эпизод с конфликтом с консулами в 1235 году наглядно показывает эффект этой подпольной акции: с одной стороны, инквизиция расширяет свою розыскную работу, оказывает все большее давление и, в конце концов, допускает ошибки. А с другой стороны, эти ошибки вызывали очень бурную реакцию среди нееретиков, растревоженных доминиканцами, раздосадованных постоянными придирками с их стороны. Они протестовали, несмотря даже на риск попасть в когти палача и оказаться вынужденными признаться в несовершенных грехах. Поскольку официально разрешенные в 1252 году папой Иннокентием IV пытки начинали давать о себе знать. Очевидно, это было следствием разворачивающейся подпольной борьбы катаров. Стремясь разгромить подпольные сети верующих, инквизиция становилась все более жестокой.

Другим следствием было то, что из-за гонений и необходимости вести свою деятельность скрытно, катары вынуждены были располагать значительными суммами. Согласно одной рукописи того времени, катарская церковь была очень богата. Она существовала за счет приношений верующих, завещанных средств, организуемых в стране сборов пожертвований, а также финансовой поддержки, и довольно значительной, знати на юге страны. Одна прекрасно налаженная подпольная организация позволяла катарским правителям быть хорошо осведомленным и безошибочно действовать в интересах своей секты. В эту великолепно сформированную организацию, конечно же, входили «священники», «отшельники», связные, проводники, сборщики казны, пребывавшие в постоянных разъездах, с трудом распознаваемые, но также и убежища, пристанища и хранилища. Значительная часть катарских сокровищ хранилась в замке Монсегур. Однако «отшельники», постоянно странствуя, могли, в случае необходимости, получить некоторую сумму у хранителей, как в городе, так и в сельской местности.

В самом Монсегуре катары жили спокойно. Вплоть до 1238 года тысячи верующих под носом у инквизиции приходили слушать проповеди старого епископа еретиков Гилабера де Кастра, умершего в 1240 году. И вплоть до 1242 года двор замка и приткнувшиеся к подножию стены лачуги никогда не пустовали.

Дело дошло до того, что Святой Людовик[85], обеспокоенный этим, попросил тулузского графа положить конец этому скандалу. Раймон VII ответил на это тем, что в 1241 году прибыл со своим войском, чтобы основать крепость. Однако без особых результатов… вероятно, для того, чтобы продемонстрировать свою лояльность вассала и преданного сына по отношению к Церкви.

Однако, вслед за отъездом Раймона VII с его выдумкой с выбором места под строительство крепости, у катаров появилось достаточно поводов для того, чтобы поторопиться заполнить лавки Монсегура продуктами и боеприпасами. Гарнизон возрос до ста двадцати хорошо вооруженных и оснащенных защитников. Были установлены камнеметы, готовые противостоять возможным нападениям.

Установлено также, что сборщики и хранители фондов перевезли большую часть казны в Монсегур.

Вот какая обстановка сложилась в первые месяцы 1242 года: инквизиция закручивает свои тиски; под давлением папы французский король требует от Раймона VII более решительных действий; катарская оппозиция оказывается лучше вооруженной и пустившей более глубокие корни в стране, чем ее противник; католическая общественность испытывает обеспокоенность и тревогу, разделенную между осознанием своей принадлежности к провансальцам и христианскими убеждениями; местная знать и богачи не желают признавать превосходство Севера[86] над собой и нетерпимость Рима…

Все подталкивало к войне. И она разразилась.

Раймон VII, поставленный перед выбором, искал подходящую возможность, чтобы избавиться от опеки Людовика Святого. Вероятно, такая возможность ему представилась с началом войны против французского короля, которую повел Уго де Лузиньян, правитель Пуату, вместе с его достаточно сильными многочисленными союзниками. Среди них были герцог Бретонский, английский король Генрих III и Жак I Арагонский[87]. Цель этой авантюры была воссоздать свой домен.

Однако среди населения и даже среди близких к нему вассалов религиозная ненависть оказалась сильнее национального чувства. Воспользовавшись политическим конфликтом, альбигойские сеньоры решили нанести мощный удар по инквизиции: убить инквизитора Гийома Арно и всех его помощников, обосновавшихся в сеньориальном Авиньонетском дворце.

Повествованием о задуманном заговоре против инквизиторов мы обязаны свидетельству одной женщины, Фе де ла Плана. Из этого свидетельства следует, что главным подстрекателем к расправе был Раймон д’Альфаро, племянник Раймона VII, родившийся от родной дочери Раймона VI. Это он зазвал однажды утром в Антиохский лес двух рыцарей из монсегурского гарнизона, Гийома и Пьера-Раймона де Плана. Это он попросил их убить инквизиторов. «Мой хозяин, тулузский граф, не может выезжать, — объяснил он. — Пусть из Монсегура придут все, кто вооружен. Я их и поведу к покоям Гийома Арно. Вот письмо для вашего начальника, Пьера-Роже де Мирпуа».

Пьер-Раймон де ла Плана вернулся в Монсегурский замок. Прочтя послание, Пьер-Роже де Мирпуа ни минуты не сомневался: на следующий же день он отправился в путь по дороге в Авиньонет. Они разделились на три группы. Одна из групп отправилась, чтобы взять под контроль кастелнодерийскую дорогу, другая — тулузскую; третья с наступлением ночи приблизилась к замку. Все участники похода были из местного дворянства; кроме мечей, при них были секиры.

Раймон д’Альфаро сам встречал их. Одетый, по свидетельствам очевидцев, в «белый камзол», он освещал факелами коридоры замка и вел за собой пришедших. К воинам присоединилось человек пятнадцать жителей Авиньонета. Пришедшие выбили дверь в покои; семеро монахов с пением «Салве, Регина»[88] пали на колени и рухнули под ударами нападавших. Это была резня. Не спасся ни один инквизитор, ни один из четырех их помощников. После ухода нападавших остались лежать тела одиннадцати человек. Возвращение в Монсегур проходило весело. Они даже пошутили: «Мы только что слушали последнюю проповедь Гийома Арно».

Эта резня произошла 28 мая 1242 года.

Первое время Раймон извлекал пользу из происшедшего. Весь Юг восстал против папы и французского короля. Укрепленные города, которые когда-то были сданы королю Франции по условиям мира, заключенного в Мо, восстали и выступили под знаменем тулузского графа.

Однако, один за другим, союзники герцога уклонились от поддержки графа, и вскоре он оказался перед необходимостью вступить в переговоры.

30 октября 1242 года французский король согласился на заключение мира в Лоррисе, в соответствии с которым восстанавливалась его власть над восставшими территориями; к ним еще добавлялась территория Лораге[89].

Потерпев неудачу в отношениях с французской короной, Раймон VII считал себя, тем не менее, в силе добиться ликвидации инквизиции на территориях, еще принадлежавших ему. 15 апреля 1243 года он созвал собор в Безье. Цель его состояла в том, чтобы заставить еретиков принять местные законы. Таким образом, речь шла о ликвидации доминиканцев. Однако папа Иннокентий IV не одобрил эти действия, и графу ничего не оставалось, как смириться. Большего он ничего не мог сделать для катаров. Собором было принято решение о штурме Монсегура, чтобы наказать виновных в Авиньонетской резне.

В мае 1243 года аркассонский сенешал[90] Хуго д’Арси начал осаду. Предполагалось, что капитуляция произойдет через три — самое большое, через четыре месяца. Но и к зиме замок с гарнизоном, насчитывающим сто пятьдесят мужчин, включая семьи рыцарей, «правоверных» (около двухсот человек), — продолжал стоять. Вода не переводилась. Продовольствие тоже. По ночам мужчины проходили через вражеские рубежи: монсегурские катары хорошо знали свой феод. Гору трудно было окружить полностью, со всех сторон. Даже при наличии шеститысячного войска, которым сенешал Хуго д’Арси располагал, благодаря полученному подкреплению, невозможно было перекрыть все выходы…

С обрывистой скалы, на которой сооружен замок, на несколько сот метров просматриваются ее склоны. К платформе, имеющей размеры от ста до пятисот метров на восемьсот метров можно добраться тремя трудными, но проходимыми путями.

Со своей стороны, поддержать сенешала прибыл архиепископ карбоннский Пьер Амьель, вместе с набранным в его округе войском. Это был враг номер один еретиков и тулузского графа и союзник французского короля. Он был еще в Мо, когда обсуждали первый договор между графом и королем, и с тех пор не раз доказывал свои способности к интриганству. Теперь он призвал весь свой ум и способности для обеспечения триумфа Людовика Святого, а заодно и триумфа Рима. Несколькими годами ранее он таким же образом помог арагонскому королю овладеть Валенсией.

После авиньонетского дела папа вновь организовал крестовый поход против альбигойцев; Пьер Амьель решил довести его до конца. После решения папской канцелярии стереть Монсегур с лица земли никто, в том числе выведенный из борьбы тулузский граф, уже ничем не могли помочь катарам.

С этого момента единственной целью сопротивлявшегося небольшого гарнизона было вступить в переговоры, чтобы уберечь от костра зачинщиков авиньонетской расправы, и спасти в подходящий момент катарские сокровища. В первую очередь спасти сокровища — святые книги и тайны, содержащиеся в них; а также — в надежде на лучшее будущее — драгоценности.

Предательство одного из переводчиков позволило осаждавшим однажды ночью забраться на плато, где находился замок Монсегур. Оттуда камнеметная машина безостановочно стала бомбардировать крепостную стену и донжон. Гарнизон сопротивлялся еще несколько недель; затем, поскольку уже не оставалось никаких шансов, ниоткуда не прибывало никакой подмоги, — однажды ранним утром два катарца, Матеус и Пьер Бонне, покинули замок, унося с собой «золота, серебра, денег в значительном количестве»… Имбер де Слаж, заслушанный впоследствии инквизиторами, скажет: «Pecusiam inginitam»[91]. Чтобы пройти сквозь вражеские рубежи, они выбрали сектор, охраняемый солдатами из Камон-сюр-л’Эр, то есть выходцами из здешних мест. Сначала эти сокровища они закопали в сабартийском лесу. (Заметим по ходу, что на гербе Сабарте изображено солнце, испускающее лучи, в центр его вписана крылатая чаша, символизирующая Грааль.)

После этого Матеус вернулся, затем вновь ушел из замка, но на этот раз с задачей завербовать двадцать пять сержантов из арагонских войск. Для того ли, чтобы увести с плато внезапно поднявшихся туда осаждавших? Но вряд ли они пришли на помощь защитникам, вряд ли оказалась успешной попытка найти выход при безвыходном положении редких защитников, остававшихся в гарнизоне. Напрасны были усилия; и тогда Раймон де Парелла и Пьер-Роже де Мирпуа приказали трубить в рог; они просили пойти с ними на переговоры.

1 марта 1244 года Монсегур капитулировал. Мы располагаем текстом того акта о капитуляции. Он состоит из пяти пунктов. Прежде всего, он оговаривает, что защитники, прежде чем сдаться, останутся на месте еще на две недели.

Откуда возникла эта отсрочка? Некоторые считают, что катары, возможно, хотели отпраздновать свою Пасху. Однако это объяснение не очень убедительно. Для того, чтобы быть убедительным, оно сперва должно предполагать, что катары отмечали манихейский праздник Бема, который по срокам проведения близок к христианской Пасхе. Некоторые историки считают, что катары были последователями Мане[92]. Мы знаем, что замок Монсегур точно сориентирован по отношению к различным положениям восходящего солнца. Манихейство особо почитает солнце, символ жизни, сил добра и духовности. Из этого делался вывод, что катары были манихейцами. Таинство Консоламентума включало ритуал, очень близкий к ритуалу христианскому, однако катары никогда не отрекались от Христа.

Само слово «Консоламентум» воскрешает в памяти Святой Дух, если обратиться к Евангелию от Иоанна: в нем Святой Дух обозначен под названием «Параклет», то есть «Утешитель». Текст катарского таинства крещения содержит такую фразу: «Примите это Святое Крещение Иисуса Христа в том виде, в котором оно вам явилось; чистыми сердцем и духом сохраняйте его всю вашу жизнь и не пренебрегайте этим таинством, что бы ни случилось». Конечно, катары не были в числе праведников христианской церкви, подчиняющейся власти папы, преемника Св. Петра. Но в то же время они не были и почитателями солнца, как об этом свидетельствуют их молитвы. Их философия не возвращалась к теории антагонизма добра и зла. Если манихейство и возымело некоторое влияние на катаризм, похоже, это была не единственная их общность. Поэтому зачем было заменять Пасху празднику Бема, которым отмечается день рождения Мане, отца манихейства?

Более целесообразным было бы объяснение той отсрочки затруднительностью связи между Римом и Лангедоком. Мы видим, что тулузский граф, скомпрометированный авиньонетским делом, оказывается отлученным от церкви карбоннским архиепископом 14 марта 1244 года, то есть спустя 14 дней после подписания капитуляции и за два дня до фактической капитуляции монсегурского гарнизона. Как понять без дополнительных объяснений такое совпадение? Иными словами, достигнутая «еретиками» отсрочка была не случайной. Для сторонников короля и церковников они не были «полномочными». Им нужно было заручиться поручительством за подписание.

Так что документ о капитуляции не принес катарам ни малейшего удовлетворения. Если воины получали разрешение на право выхода с полным вооружением и снаряжением, они получали также прощение «за все свои ошибки прошлых времен». Все ошибки, включая их прямую или косвенную ответственность за авиньонетское дело…

Но оставались «правоверные». В случае сдачи они могли сохранить себе свободу. Но при одном условии: они должны отречься и исповедаться перед инквизиторами. В случае отказа их ожидала смерть на костре.

В течение двух недель оружие молчало. Внутри замка верующие молились. В благодарность за проявленную при защите замка храбрость Пьер-Роже из Мирпуа получил покрывало, «полное денье[93]»; а катарский епископ Бертран Марти тоже сделал ему скромные подарки.

Многие еретики хотели получить «Консоламентум». Это означало то что спустя, несколько дней они закончат свои жизни на костре. Было их семнадцать, тех кто принял такое крещение; шесть женщин и одиннадцать мужчин.

В день сдачи, в тот час, когда крестоносцы входили в замок, верующие, собиравшиеся идти до конца, собрались в группу, ожидая своих мучений с молитвами. Они еще раз услышали призыв к отречению, однако не дрогнули, вслед за тем их связали и, грубо толкая, пригнали к месту казни, примерно в двухстах метрах от замка. Там, за стеной из частокола, находилась куча дров и соломы, а по четырем углам ее стояли солдаты с факелами.

Спустя несколько часов, когда костер уже потух и палачи вновь смогли подойти к почти полностью сгоревшей ограде, в живых там уже не осталось никого.

Такая же участь постигла двести «правоверных». А с ними погибла религия, и более того, целая цивилизация, нация.

Но незадолго до этого трое мужчин, трое «правоверных», тайно покинули цитадель, в сопровождении проводника. С угрозой для собственной жизни они спустились с помощью веревок, унося с собой тайну, которая с тех пор так и осталась нераскрытой. Уносили ли они с собой загадку тайника с катарскими сокровищами, вынесенными за несколько дней до этого? Или же они несли самые ценные из сокровищ? Что там было: драгоценные камни, золото, священные книги, предметы культа, ритуальные тайны?

Узнает ли кто-нибудь когда-нибудь об этом?

«Существуют песни, в которых звучит неясный призыв к чему-то неизвестному и недоступному. Можно не помнить слова этих песен. Однако припев продолжает звучать в памяти, как многообещающий призыв»… Эта мысль русского поэта Александра Блока служит предисловием к пьесе «Роза и Крест», которую он написал в начале этого века. Это произведение навеяно провансальским эпосом XII века под названием «Фламенка».

И вот уже несколько веков, в песнях ли трубадуров, в легенде ли о Граале, некоторые пытаются найти тайну катаров.

Даже в наши дни лангедокские песни под видом символов полускрытно хранят тайны катаров, унесенные тремя монсегурскими эмиссарами, Амиелем Экаром, Гуго и Пуатевеном…

Птица (Феникс или Святой Дух?), миндальное дерево (как символ «кристальных», как называли друг друга между собой «правоверные»); незнакомая дама, во всяком случае имя ее никогда не называлось (катарская церковь?) и ночь, та долгая ночь, в которую погрузилась Окситания 16 марта 1244 года, не антитеза или это духовного света, символизировавшего стройными формами монсегурского замка?..

Жерар де Сед, — его исследования о катаризме являются одними из наиболее свежих — усматривает все эти символы в самой популярной сегодня на юге Франции песне:

«Пред моим окошком

Птичка сидит,

Ночь напролет

Песнь свою поет.

Пой ты, но не мне

Милой пой моей.,

Той, что близ меня»

А нам еще ближе другая песня юга страны, которая, возможно, воскрешает в памяти Грааль: это песня «Фелибры»[94], под названием «Купо-Санто»:

«Есть дерево миндальное,

Цветет цветами белыми,

Словно из бумаги.

Взгляните на эти горы,

Сколь высоки они,

Скрывают от глаз моих

Радости мои».

Что касается монсегурских сокровищ — золота и серебра, — некоторые полагают напасть на их след через огромное состояние, оставленные городу Тулузе одной дамой по имени Клеменс Изаура, судьба которой остается тайной… Была ли она в действительности, Клеменс Изаура? Нет ничего менее спорного.

Ну, а ежели она и была, то откуда у нее появилось такое состояние? Об этом совершенно ничего не известно. Между тем Тулуза извлекала доходы из этого завещания на протяжении почти четырех веков, с XV по XIX века. В своем завещании (нигде не найденном) «дама Клеменс», эта благодетельница Тулузы, огромное место отводила «литературным конкурсам[95]», которые она субсидировала на несколько веков вперед.

«Литературные конкурсы», берущие начало от инициативы семи трубадуров в 1323 году, преследовали цель сохранить чистоту провансальского языка и увековечить традицию, «ге савуар», ежегодно вознаграждая 1 мая одного поэта, победителя конкурса, открытого для всех жителей стороны, где «окают».

Одним словом, не является ли «ге савуар» трубадуров постижением монсегурских тайн… а этот их язык — не служит ли ключом к ним?

Это было сопротивление народа во имя сохранения последнего оплота своей индивидуальности, своего главного богатства — языка, а значит, и своих тайн, сопротивление, победоносно организованное Югом Франции. Напрасно год спустя после Монсегура Папа Гонорий III запретил употреблять язык «ок», «язык, ереси», — как говорилось в его булле…

Но кто же сумеет сегодня раскрыть тайны катаров, скрытые за стирающимися значениями слов? И остались ли монсегурские сокровища навсегда погребенными в забвении, постепенно окутывающим Окситанию?

Примечания

1

Аудитор — чиновник, исполняющий обязанности ревизора. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Дефлектор — приспособление для изменения направления потока газов, жидкостей, сыпучих тел.

3

Автожир — винтокрылый летательный аппарат с несущим и тянущим винтами. После создания вертолетов работы над автожирами прекращены.

4

Судовая роль — список лиц, входящих в состав команды судна.

5

А х т е p-к а с т е л ь — высокая надстройка на корме парусников, в которой находились каюты командира и офицеров

6

Коррехидор — губернатор.

7

Фок-главный парус на фок-мачте (первой от носа судна).

8

Галеас — парусно-гребное судно типа большой галеры, входившее в военные флоты многих европейских стран в XVI–XVII вв. (первые сведения относятся к XII в.). Длина до 80, ширина до 16 метров, один ряд весел с каждого борта (до 10 гребцов на весло), артиллерийское вооружение до 70 пушек разного калибра и камнеметов. (Здесь и далее прим. перев.

9

Пистоль — название двойного испанского золотого эскудо, введенного Филиппом II (1556–1598), чистый вес — 6,2 г. С начала XVII в. стал международной монетой.

10

П и а с т р — европейское название испанской и испано-американской монеты в 8 реалов (песо), впервые чеканенного при Карле I (1516–1556), чистый вес — 25,5 г.

11

Даты даются по современному, григорианскому календарю, который Испания, но не Англия, приняла к 1588 году. Англичане, пользуясь юлианским календарем, датировали это историческое событие 10 днями ранее (прим. автора)

12

Лига (морская) — мера длины, равная трем морским милям, или 5,56 км.

13

Я к о в VI — шотландский король с 1567 г., с 1603 г. — английский король под именем Якова I.

14

Дублинский замок — резиденция ирландского вице-короля в Дублине,

15

Джетисон — выбрасывание за борт части груза или судового снаряжения во время шторма для спасения судна. (Здесь и далее прим. перев.)

16

Погонное орудие — артиллерийская установка на парусных кораблях для стрельбы прямо по носу, обычно при погоне за противником.

17

Эспаньола — первоначальное название острова Гаити, данное ему Х.Колумбом. (Прим. перев.)

18

Б и м с ы — поперечные балки, поддерживающие палубу корабля и соединяющие между собой его шпангоуты.

Становой якорь — основной якорь, находящийся в носу судна.

19

Кливер-шкот — трос, которым крепится нижний угол треугольного паруса (кливера), находящегося перед первой мачтой корабля.

20

К л ю з — отверстие в фальшборте, палубе или борте, служащее для пропускания якорного каната, цепи и уменьшения их перетирания. (Здесь и далее прим. перев.)

21

Стробоскоп — прибор, позволяющий видеть движущийся объект неподвижным; содержит импульсный источник света с регулируемой частотой вспышек и оптический затвор.

22

Мидель-вертикальное сечение корпуса судна по центральной плоскости.

23

Первый русский перевод книги Плано Карпини вышел в 1795 году; автор публикуемого очерка пользовался последним изданием. (Джиованни дель Плано Карпини. История монголов. М., 1957.)

24

Румпель — рычаг на верхней части оси руля, служащий для перекладывания (поворота) руля на малых судах. (Прим. пер.)

25

Г а з и С араб.), от газа — воевать) — участники военных походов мусульман против «неверных» (газават). (Прим. перев.)

26

Здесь игра слов: «кинг» — «король» (англ.).

27

1 Гумилев Н. Африканский дневник. — «Огонек», 1987, №№ 14, 15. 262

28

От испанского cruzado — крестовый поход. (Прим. перев.)

29

Синодальный текст: «Царь Соломон также сделал корабль в Ецион-Гавере, что при Елафе, на берегу Черного моря, в земле Идумейской», — менее точен: Место постройки корабля, вернее флота (евр. «они» означает флот, а корабль по-еврейски «онийа»), отправляющегося в дальнее плавание определяется двумя годами; Ецион-Гавер, идумейский порт при северо-восточном заливе, так называемом Эланитском, Черного или Красного моря (евр. Ям-Суф, т. е. «тростниковое море» — от обилия тростника по берегам его). (Здесь и далее прим. перев.)

30

Близ Ецион-Гавера находится и Елаф, город, по имени которого залив назывался Эланитским (совр. назв. Акабийский).

31

Соломон — (означает «мирный») десятый сын Давида, родившийся от Вирсавии, бывшей сначала женой Урии, в 1033 г. до Р.Х.

32

Авессалома убивает военачальник Давида Иоав, несмотря на приказ царя пощадить жизнь сына (2 Цар. 18, 5 — 15).

33

2 3 Цар. 1, 17.

3 3 Цар. 1, 20

34

3 Цар. 1, 30

35

По Библии, Соломон просто посылает человека, и тот убивает Адонию. Ни о какой тюрьме речи не идет (3 Цар. 2, 25: «И послал царь Соломон Ванею, сына Иодаева, который поразил его, и он умер».

36

Откуда взято автором это место ссылки — неизвестно. 3 Цар. 2, 26: «А священнику Авиафару царь сказал: ступай в Анафоф на твое поле; ты достоин смерти, но в настоящее время я не умерщвлю тебя, ибо ты носил ковчег Владыки Господа пред Давидом отцом моим, и терпел все, что терпел отец мой»

37

«Утвердилось царство в руках Соломона» (3 Цар. 3, 1) Название места строительства «Скала» взято автором из мусульманского предания. По Библии, храм был построен на горе Мориа, на месте гумна Орны Иевуссеянина, которое вместе с землей было выкуплено еще царем Давидом.

38

В 687–691 гг.

39

Мечеть называется: Куббатас-Сахра (Купол скалы) вал-Харамаш-Шариф в Иерусалиме.

40

Спорный вывод. Ввиду основания неподвижного храма Иеговы в Израиле и утверждения политического могущества, эти колонны играли роль национально-религиозных символов храма, культуры, теократии — среди всех народов древности, чем исключается их сближение с разного рода языческими монументами. Повидимому, верна идея, что, объединенные вместе, эти названия составляют фразу: «да стоит (храм) непоколебимо, крепостию», или «да утвердит Иегова — (храм) силою Своею».

41

3 Цар. 6, 7: «Когда строили Храм, на строение употребляемы были обтесанные камни; ни молота, ни тесла, ни всякого другого железного орудия не было слышно в Храме при строении его».

42

3 Цар. 8, 12: «Тогда сказал Соломон: Господь сказал, что Он благоволит обитать во мгле; я построил храм в жилище Тебе, место, чтобы пребывать Тебе во веки».

43

Цар. 8, 16: Он (Бог) говорил: «С того дня, как Я вывел народ Мой Израиля из Египта, Я не избрал города ни в одном из колен Израилевых, чтобы построен был дом, в котором пребывало бы имя Мое; но избрал Иерусалим для преобразования в нем имени Моего…»

44

Сокращенное изложение 3 Цар. 8, 31–32.

45

Сокращенное изложение 3 Цар. 8, 35–36.

46

Сокращенное изложение 3 Цар. 8, 33–34.

47

Сокращенное и вольное изложение 3 Цар. 8, 37–39.

48

3 Сокращенное и вольное изложение 3 Цар. 8, 41–43.

49

Неточность. Все это моление и прошение к Господу Соломон стоял на коленях перед жертвенником, а, закончив говорить, встал с колен, и руки его были простерты к небу и, стоя, благословил все собрание Израильтян (3 Цар. 8, 54–55).

50

Данных об этом в Библии нет.

51

В синодальном тексте Библии употребляется название «Чермное море» (Чермьный — красный, багряный, (древнерусск. яз.).

52

В Синодальном тексте просто «Офир» (3 Цар. 9, 28; 10, 11; 2 Цар. 8, 18)

53

Неточная цитата из 3 Цар. 10, 5.

54

Песн. 8, 6 «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку  твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; Стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный».

55

Песн. 1, 4 «Дщери Иерусалимские! Черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы».

56

Компиляция из первых семи глав «Притчей Соломоновых»,слова: «дабы ты мог...посылающим тебя» - Притчи.22.21.

57

Притча 22,22-23:«Не будь грабителем бедного,потому что он беден, и не притесняй  несчастного у ворот,потому что Господь вступится в дело их и исхитит души у грабителей их».

58

Притч. 22, 29: «Видел ли ты человека проворного в своем деле? Он будет стоять перед царями, он не будет стоять перед простыми».

59

Притч. 1, 7 и повторяется в др. гл.

60

Полное название: «Книга Екклезиаста, или Проповедника».

61

Еккл. 1, 2: «…суета сует, — все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?»

62

Еккл. 3, 19–20: «потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти… Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах».

63

Еккл. 3, 1–8. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом…» Далее из 14 антитез, приведенных в тексте Екклизиаста, оставлены только две.

64

2 Еккл. 8, 1

65

Еккл. 1,12–14. Приведены начало и конец стихов: «Погоня за ветром» (ловля ветра) в синодальном тексте переведена: «томление духа».

66

Еккл. 2, 4–5 к которому прибавлены повторяющиеся рефреном, слова: «все суета и погоня за ветром».

67

3 Цар. 11, 12-13: «... но во дни твоя Я не сделаю сего ради Давида, отца твоего; из руки сына твоего исторгну его; и не все царство исторгну; одно колено дам сыну твоему ради Давида, раба Моего, и ради Иерусалима, который Я избрал»

68

3 Цар. 12, 19: «И отложился Израиль от дома Давидова до сего дня».

69

Таких слов нет, цитируется по смыслу 4 Цар. 17, 20: «И отвратился Господь от всех потомков Израиля, и смирил их, и отдавал их в руки грабителям, и наконец отверг их от лица Своего».

70

Не совсем точная цитата 4 Цар. 18, 35 Сокращенный пересказ 4 Цар. 19, 32–34.

71

Ис. 1, 10… Ис. 2, 12: «Ибо грядет день Господа Саваофа на все гордое и высокомерное и на все превознесенное, — и оно будет унижено».

72

Существовала разница между испанским и английским календарями. Испанцы пользовались грегорианским календарем, а англичане — юлианским. Для удобства повествования мы будем использовать даты по испанским документам. (Прим. авт.)

73

Парусное вооружение кораблей того времени позволяло двигаться вперед только при попутном ветре, а галеры могли плавать исключительно в хорошую погоду.

74

'Манихейство — религия, возникшая в III в. в Персии, и затем распространившаяся от Италии до Китая. (Здесь и далее прим. перев.)

75

Катары — еретическая секта, существовавшая в Западной Европе в XI–XIV вв.

76

Альбигойцы — последователи еретического движения, распространенного во Франции, в Италии и Германии в XII–XIII вв., выступавшего против католической церкви. Воспреемники учения катаров.

77

Лангедок — область на юге Франции, здесь лангедок — житель этой области.

78

Трамблеман — дрожь трепет.

79

М и р п у а — острый овощной соус.

80

Донжон — главная башня средневекового замка.

81

В тексте «консоле» — утешать (франц.). «Консоламентум» было таинством, через которое кандидат приходил в веру катаров. В качестве крещения для первых христиан им предусматривалось предварительное ознакомление неофита, позволяя ему самоусовершенствоваться до инициации, позволяя ему самоусовершенствоваться до инициации.

82

Юстиниан I — византийский император с 527 г.; провел кодификацию римского права

83

Патарианы — члены народного движения во 2-й половине XI в. в Милане и еще других североитальянских городов против духовенства и городской знати.

84

Вальденсы — приверженцы христианской еретической секты, за родившейся около 1179 г. в Лионе. Основал ее — Пьер Вальдо. Вальденсы призывали к «евангельской бедности», аскетизму; выступали против католической церкви, отвергали необходимость духовенства

85

Людовик IX Святой (1226-1270)

86

То есть подчиненность централизованной власти французского короля.

87

Генрих III (1207–1272), английский король из династии Плантагенетов. Жак I, Завоеватель (1203–1276), король Арагона.

88

Молитва «Здравствуй, Царица!»

89

Лораге — небольшой район Лангедока, расположенный между Нижним Лангедоком и Аквитанским бассейном.

90

Сенешал — представитель судебной местной власти в феодальной Франции.

91

Pecusiam infinitam (лат.) — бесчисленные сокровища.

92

Мане - основатель манихейства.

93

Денье — французская старинная медная монета.

94

«Ф е л и б р ы» — от французского «Фуа Либр» («Свободная Вера»).

95

Литературные конкурсы-турниры, проводимые в Тулузе (по фр. «Jеих pioraux»)

Content

ТАЙНЫ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

От составителя

Часть первая Затерянные в морях и веках

Андрей Колпаков Погибший флот Хубилайхана

Э. Лайон Хлопоты с сокровищами перевод с английского А. Колпаков

Роберт Стенюи Бесценные реликвии испанской непобедимой Армады перевод с английского А. Колпаков

Андрей Колпаков Обреченная на славу

Дональд Кейт Средневековый груз прибывает в порт перевод с английского А. Колпаков

Роберт Стенюи Затонувшие сокровища Святой Елены перевод с английского А. Колпаков

Сило Сильвия А. Ирл Жизнь и смерть в лагуне Трак перевод с английского А. Колпаков

Мендель Петерсон Кладбище галеонов с «живым серебром» перевод с английского А. Колпаков

Дэниэл А.Нельсон Корабли-призраки войны 1812 года перевод с английского А.Колпаков

Роберт Д. Бэллард Найденный «Бисмарк» перевод с английского А.Колпаков

Джон Ю.Ньютон Как мы нашли «Монитор» перевод с английского А.Колпаков

Часть вторая К неведомым землям

Николай Непомнящий О странном отчете царевича Сатаспа, пигмеях, увиденных с корабля и плавании по приказу фараона

Александр Юрченко За вратами мистического града

Павел Супруненко, Юрий Супруненко Из пепла его костров возникли города

Андрей Шаров Вслед за Генрихом Мореплавателем

Тим Северин В поисках Одиссея перевод с английского Ю.Супруненко

Тим Северин Восьмое путешествие Синдбада перевод с английского Ю.Супруненко

Мерл Сивери Карающий Меч Ислама перевод с английского Ю.Супруненко

Юрий Супруненко По пустынному меридиану

Экспедиция, похожая на цирковой выезд

Вчетвером — к океану

Драматическая развязка

Владимир Лебедев Нетерпенье достичь Харэр

Андрей Шаров Из замка сэра Готфрида к Гробу Господню

Юрий Супруненко По заветам Корана и зову сердца

Юрий Супруненко Стшелецки-крик не пересохнет

Часть третья Сокровища найденные и ненайденные

Валентин Ильин Сокровища царя Соломона

Сергей Кравчук Непобедимая армада

Робер Шарру Невероятные приключения на острове Кокос перевод с французского Т. Колпакова

Лоуренс ГРИН Потерянные миллионы Лобенгулы перевод с английского Н. Кривцов

Никита Кривцов «Орлиное гнездо» на Оке

Андрей Токарев Тайна песни трубадура

Примечания