Будрис Алгис

Теперь не встретимся вовек

Алгис Будрис

Теперь не встретимся вовек

Теплый, ласковый ветерок тянул вдоль бульвара, шелестел в липах, вздувал юбки и трепал модные прически прогуливавшихся со своими кавалерами девушек. Где-то дальше он хлопал флагами на правительственных зданиях, а на Темпльхофском аэродроме подхватывал и уносил рев взлетающих реактивных самолетов — то ли хейнкелей, то ли мессершмиттов. Но сидевшему здесь на скамейке профессору Кемпферу он дарил лишь аромат парижских духов да зрелище ярких платьев, развевающихся вокруг длинных и крепких девичьих ног.

Доктор Кемпфер распрямил поникшие плечи и поднял тяжелую голову. Ему потребовалось совершить некоторое усилие, чтобы взгляд глубоко посаженных, усталых глаз вновь приобрел нормальное выражение.

И тогда он не без некоторого удивления обнаружил, что снова настала весна. Хорошенькие девушки торопливо заглатывали завтраки, чтобы успеть прогуляться по Унтер ден Линден в сопровождении своих молодых людей, а те, в пиджаках с накладными плечами, окидывали мир ясным взором и были исполнены пробуждающихся сил.

И, разумеется, на докторе Кемпфере не было пальто. Вообще-то он был не из тех комичных педантов, что напяливают галоши в солнечный день, хотя в этот раз соответствие погоде объяснялось простой забывчивостью: напряжение последних дней было слишком велико.

Все эти месяцы — и все эти годы — он занимался исследованиями, которые оплачивало правительство, а попутно и кое-чем еще. Четыре или пять часов в день он работал на правительство, а все остальное время посвящал куда более важному занятию, о котором никто не подозревал, — двенадцать, шестнадцать часов в сутки. А потом — домой, в свою уютную казенную квартиру, где экономка фрау Риттер уже держала наготове ужин. После ужина — спать. А утром какао с пирожком — и на работу. В полдень он ненадолго покидал лабораторию, чтобы прийти сюда и сжевать ломоть черного хлеба с сыром, который фрау Риттер заворачивала в вощенную бумагу и перед уходом совала ему в карман.

Но теперь все кончено. Не правительственная синекура, нет — она ведь и создана-то была специально для старого ученого, который как-никак был награжден Рыцарским железным крестом за создание противолодочного радара. Так что прямиком отправить его на пенсию пока что не могли, хотя никто и не ожидал от хилого старикашки, v`vj`bxecnq с аппаратом, с которым ему позволяли играть.

И они, разумеется, были правы. Из этого и впрямь ничего не получится. Но вот из другого…

И теперь это другое было закончено. После этой последней маленькой передышки он вернется в свою лабораторию на Гиммлерштрассе и совершит последний шаг. Но именно поэтому сейчас можно позволить себе расслабиться и понаслаждаться солнышком.

Профессор Кемпфер устало улыбнулся светилу. Доброе, неизменное солнце, отдающее себя нам всем — независимо от того, кто мы и что мы. Весна… апрель пятьдесят седьмого.

Да в самом ли деле минуло пятнадцать лет — и шестнадцать после войны? Это казалось невозможным. А ведь так оно и было — просто дни для него проходили один за другим, в точности повторяя друг друга, дни, проводимые в подвале, где помещался настоящий аппарат, дни при электрическом свете, делавшем неотличимым утро, полдень и ночь.

Я превратился в пещерного человека, — со внезапным осознанием реальности окружающего подумал он. Я отвык мыслить в терминах исчисляемого времени! Веселенькую же шуточку я сыграл с собой!

Неужели он и вправду приходил сюда, на эту скамью, каждым ясным днем — и так целых пятнадцать лет? Немыслимо! Но…

Кемпфер принялся считать на пальцах. Так, Англия капитулировала в сороковом — ее воздушный флот был разбит, и Люфтваффе распростерла непробиваемый щит над операцией вторжения. В том же году он сам был направлен в Англию для наблюдения за отправкой в Фатерланд ультракоротковолнового радара, найденного в противолодочной лаборатории Королевского флота. В сорок первом подводные лодки установили абсолютный контроль над Атлантикой. Сорок второй был годом поражения русских под Сталинградом, годом капитуляции миллионов голодающих перед питавшимся аргентинским мясом вермахтом. Да, сорок второй был концом войны.

Выходит, это действительно тянулось так долго.

Я стал замкнутым стариком, — смущенно подумал он, — был занят только собой, а мир шел себе мимо, и я, сидя здесь, мог бы наблюдать за ним, если бы только дал себе такой труд…

Кемпфер вытащил из кармана свой бутерброд, развернул бумагу, откусил пару раз, но тут же забыл про завтрак, продолжая держать хлеб в руке и уставившись куда-то перед собой невидящим взглядом.

Его бледные подвижные губы сложились в кривую усмешку. Мир — энергичный молодой мир, исполненный такой силы, так уверенный в себe… А я тем временем колдовал в погребе, точно какой-нибудь большевик, мечтающий о фантастической бомбе, способной одним махом уничтожить всех врагов. Но то, что есть у меня — не бомба, а врагов у меня нет. Я — почетный гражданин самой великой империи из всех, какие когда-либо знали мир. Уже тринадцать лет, как погиб в автомобильной катастрофе Гитлер, а новый канцлер — человек другого склада. Он заверил нас, что войны с Америкой не будет. Царит триумфальный мир, и это совсем не то, что война и отчаяние. Теперь мы расслабились. Мы пожинаем плоды своей победы — и чего же не достает нам в нашей тысячелетней империи? Западная цивилизация обезопасена наконец от восточных орд. Наше будущее обеспечено. Не осталось ничего и никого, способного явить собой угрозу, и эти молодые люди, беспечно гуляющие здесь, не ведают и тени сомнения в бесконечном светлом завтра. Скоро я умру; недолго осталось и всем остальным из нас — тех, кто помнит былые дни. И весь этот мир окажется в распоряжении молодых. Да и сейчас он им принадлежит. Просто кое-кто из нас, стариков, не успел еще убраться с дороги…

Кемпфер смотрел на гуляющих. Сколько мне еще остается? Год? Три? Четыре? Я могу умереть и завтра…

Несколько секунд он сидел, замерев, прислушиваясь к току старческой, тягучей крови, к трепетному биению сердца. Глазам было больно смотреть. Горлу — больно дышать. Кожа на руках напоминала старую запятнанную бумагу.

Этот мир будет существовать — как и существовал до сих пор. Ничто в нем не изменится. Так для чего же он работал? Себя потешить? Ради изношенной оболочки единственного человека?

Если взглянуть с этой точки зрения, он выглядел человеком, прямо скажем, бестолковым. Глупцом — чтобы не сказать мономаньяком.

Великий боже, — подумал он с неожиданно нахлынувшей яростной напряженностью, — неужели теперь я собираюсь убедить себя отказаться от применения мною созданного? Все эти годы он работал и работал — без остановок, без размышлений. Так неужто теперь, в этот первый час настоящего отдыха, он возьмет и наплюет на все это?

На скамейку рядом с ним опустился кто-то грузный, и благодушный голос произнес:

— Иоахим!

Профессор Кемпфер поднял глаза.

— А, Георг, — смущенно улыбнувшись, сказал он, ты меня испугал.

Доктор и профессор Георг Тенцлер заржал от всей души.

— Ох, Иоахим, Иоахим! — закудахтал он, мелко тряся головой. — Что ты за тип! Тысячный раз я застаю тебя здесь ровно в полдень, и всякий раз это тебя словно бы удивляет. Скажи на милость, о чем это ты тут размечтался?

Профессор Кемпфер отвел взгляд.

— О, сам не знаю. Смотрю на молодежь…

— Девочки? — Тенцлер игриво ткнул его локтем в бок. — Девочки, Иоахим, а?

На глаза Кемпфера опустились завеса.

— Нет, — прошептал он. — Нет, не это.

— Что же тогда?

— Ничего, — тупо отозвался Кемпфер. — Я ни на что в отдельности не смотрю.

Настроение Тенцлера мгновенно изменилось.

— Так, уверенно заявил он, — так я и думал. — Все знают, что ты работаешь день и ночь, хотя никакой нужды в этом нет. — Он улыбнулся. — Мы же теперь не торопимся. Никто на нас не жмет. Флот ограждает нас от канадцев и австралийцев. Американцы по уши завязли в Азии. А твой проект, чем бы он ни был, никому не поможет, если ты загонишь себя до смерти.

— Ты же знаешь, никакого проекта нет, — тихонько проговорил он.

— Ты же знаешь, что я работаю только для себя. Моих докладов никто не читает. Моих результатов никто не проверяет. Когда я прошу, мне доставляют оборудование — не задумываются, зачем, если только я не потребую слишком многого. Ты же прекрасно все это знаешь. Так зачем же изображать неведение?

Тенцлер почмокал губами.

— Ну что ж, — пожав плечами, проговорил он, — раз ты понимаешь это — значит, понимаешь. — Напускная гордость исчезла, и он положил руку Кемпферу на плечо. — Прошло пятнадцать лет, Иоахим. Должен ли ты все еще хоронить себя?

Шестнадцать, — поправил про себя профессор Кемпфер, но потом сообразил, что Тенцлер имеет в виду не окончание войны. С тех пор действительно шестнадцать лет, да, но со дня смерти Марты — пятнадцать. Неужели только пятнадцать? Я обязан снова научиться мыслить в терминах исчисляемого времени.

Он сообразил, что Тенцлер все еще ждет ответа и постарался поестественнее пожать плечами.

— Иоахим, ты не слушаешь меня!

— Не слушаю? Разумеется, слушаю, Георг.

— Конечно! — Тенцлер фыркнул, и усы его вздрогнули. — Иоахим, — решительно проговорил он, — я согласен, мы уже не молодые люди. Но ведь жизнь продолжается — даже для нас, старых кляч. — Тенцлер был младше Кемпфера на добрых пять лет. — Мы должны смотреть вперед — мы должны жить для будущего. Нельзя позволять себе погружаться в прошлое. Я понимаю, ты любил Марту. Очень любил. Каждый человек любит свою жену — это и без объяснений ясно. Но пятнадцать лет, Иоахим! Конечно, горевать надлежит. Но так убиваться — это нездорово!

Жаркая искорка прожгла барьеры спокойствия, которые Кемпфер считал несокрушимыми.

— А ты был когда-нибудь в лагере, Георг? — от усилия сдержаться его заколотило.

— В лагере? — Тенцлер был захвачен врасплох. — Я? Конечно, нет, Иоахим! Но… но вы с Мартой ведь не были в настоящем лагере — это было просто… просто… ну, вы были под охраной государства! В конце концов, Иоахим!..

— Но Марта умерла, — упорно продолжал профессор Кемпфер. — Умерла под охраной государства.

— Такое случается, Иоахим! Ты же, наконец, разумный человек. У Марты был туберкулез, и даже сульфаниламиды не всесильны. Это могло случиться с кем угодно!

— В тридцать девятом, когда нас поместили под охрану государства, у нее не было туберкулеза. И когда я наконец сказал: Да — когда согласился на них работать, и они поручили мне проектирование противолодочного радара, то меня уверили, что у нее лишь незначительное уплотнение в бронхах, мне обещали, как только оно пройдет, доставить ее домой. Но кончилась война, а домой ее так и не вернули. Я получил Рыцарский крест из рук самого Гитлера, но домой ее так и не вернули. А когда я в последний раз приехал в санаторий, чтобы повидаться с нею, ее уже не было в живых. И за все это мне заплатили тем, что дали эту лабораторию, дали квартиру, одежду, еду, прекрасную экономку — но Марты не было в живых.

— Пятнадцать лет, Иоахим!

— Нет. Сегодня — совсем недавно — мне на несколько минут показалось, что я смог бы. Но — нет.

Надув губы, Тенцлер зафыркал, заставляя их мелко дрожать.

— И что же ты нам за все это сделаешь?

— Вам? — Кемпфер покачал головой. — Что я должен вам сделать?

Люди, которые учинили все это, уже умерли или умирают. Будь у меня даже возможность причинить Рейху вред — а у меня нет такой возможности — как смог бы я мстить этим детям? — Он посмотрел на прохожих. — Что я им, и что они мне? Нет, нет, я не собираюсь ничего с вами делать.

Тенцлер поднял брови и свел кончики толстых пальцев.

— Если ты не собираешься ничего делать с нами, то что же ты хочешь сотворить с собой?

— Я хочу уйти.

Профессор Кемпфер уже устыдился взрыва собственных чувств. Это противоречило самим основам его характера. В конце концов, он был ученым — мыслящим, разумным человеком — и не имел права позволять себе опускаться до уровня эмоций. В смущении он подумал, что Тенцлер может предположить, будто такое поведение для него типично.

— Кто я такой, — попытался он объяснить, — чтобы быть судьей целой нации? Империи? Что такое единственный человек, чтобы решать, что хорошо, а что плохо? Я смотрю на этих юнцов — и завидую им от всего сердца. Как прекрасно быть молодым и найти мир упорядоченным, методично обустроенным специально для твоего благополучия; быть поставленным на серфер, чтобы вечно мчаться на гребне волны, не затрачивая ни малейших усилий! Кто я такой, Георг? Кто я такой? Но мне здесь не нравится. И я собираюсь уйти.

Тенцлер загадочно посмотрел на него.

— В Карлсбад? На радоновые воды? Очень помогает. Поехали вместе! — он сердечно облапил Кемпфера. — Прекрасная идея! Я зарезервирую места на утреннем поезде. Вот праздник-то у нас будет, Иоахим, а?

— Нет! — Кемпфер с трудом высвободился и встал на ноги. — Нет!

Когда Тенцлер выпустил его, он пошатнулся и тут же стремительно зашагал прочь — гораздо быстрее, чем ходил все эти годы. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Тенцлер ковыляет за ним. И тогда он пустился бежать.

— Такси! — он поднял руку. — Такси!

Пошатываясь, он направился к проезжей части, а прогуливающаяся молодежь во все глаза смотрела на него. С беспорядочно бьющимся сердцем он пересек расположенную на первом этаже лабораторию. Глаза его были прикованы к простой серой двери, ведущей на пожарную лестницу, и Кемпфер судорожно рылся в карманах, ища ключ. Он споткнулся о скамью, и какой-то аппарат загремел на пол. У двери opnteqqnp заставил себя успокоиться и двумя руками направил ключ в скважину. Войдя, он сразу же захлопнул дверь за собой, запер на ключ и прислушался к своему хриплому дыханию.

Затем, дыша открытым ртом, он загромыхал по пожарной лестнице вниз. Тенцлер. Тенцлер уже где-нибудь возле телефона. Возможно, гестапо уже на улице, мчится на своих машинах сюда.

Он настежь распахнул подвальную дверь, таким же рывком закрыл ее за собой и запер на замок прежде, чем зажег свет. С болью в груди он остановился, широко расставив ноги, и бросил взгляд на матовый отблеск желтого света на уставленных ящиками из серого металла стеллажах. Он был окружен ими, словно стенами храма майя, только резьбу заменяли здесь циферблаты, а драгоценности — сигнальные лампочки. Кемпфер двинулся по проходу, теперь уже медленно и спокойно, как последний ослабевший служитель великого культа. По пути он поворачивал выключатели, и ящики начинали хоровое, резонирующее пение.

Проход с неизбежностью привел Кемпфера к посту управления.

Прочтя показания приборов, профессор стал наблюдать, как переползает на зеленое стрелка амперметра.

Если им придет в голову отрубить силовые цепи!

Если они начнут стрелять через дверь!

Если я ошибся!

Кто-то уже принялся барабанить в дверь. И тогда, уставший, доведенный до отчаяния, он нажал на пусковую кнопку.

Он ощутил гальваническую судорогу — наполовину боль, наполовину наслаждение — в то время как частота вибрации атомов его тела изменилась на бесконечно малую величину. А потом он стоял в сырой темноте, дыша затхлым воздухом, а части оборудования, находившиеся в поле действия аппарата, рушились тем временем на пол.

Позади он не оставил ничего. Основные резисторы по замыслу должны были прибыть вместе с ним. В подвальной лаборатории изнемогающий под натиском полной нагрузки аппарат должен был уже гореть, источая зловоние и плюясь в лицо Георгу Тенцлеру.

Подвал, в котором очутился Кемпфер, не был точно таким же, как тот, что он покинул. Вывод напрашивался лишь один: в этом Берлине произошло нечто серьезное, по крайней мере, с одним домом на Гиммлерштрассе. Профессор Кемпфер торопливо шарил в темноте, отыскивая дверь и размышляя тем временем, что какой-то сдвиг, естественный или рукотворный, очевидно, насыпал над его головой deqrjh метров земли, оставив лишь этот крохотный карман пустоты, в который и закинул его аппарат.

Наконец дверь нашлась, и профессор прислонился к ней и некоторое время простоял так, не решаясь открыть. Потом открыл. По другую ее сторону не было ничего, кроме все той же тьмы, и, не успев сделать шага, он споткнулся, упал на какие-то низкие ступеньки и сильно ушиб бедро. Поднявшись, он начал медленно взбираться — на дрожащих ногах, так тихо, как только мог, держась за грубые, недавно сколоченные перила. Казалось, ему никогда не удастся перевести дыхание. Он судорожно хватал воздух ртом, а тьму перед глазами пронизывали бесчисленные красные завихрения.

Наконец он добрался до верха лестницы — и до другой двери. По ее краям просачивался неприятный серый свет, и профессор стал напряженно вслушиваться, стараясь отделить посторонние звуки от ударов пульса в ушах. Прислушивался он долго, но тщетно — и в конце концов открыл дверь. Она оказалась в начале длинного коридора, по сторонам которого дверей было множество, а в дальнем конце виднелась еще одна, распахнутая на улицу.

Одновременно движимый стремлением поскорее выбраться наружу и останавливаемый страхом попасть в мир, о котором он так мало знал, профессор пробирался по коридору с преувеличенной осторожностью.

Это было дрянное здание: стены покрашены дешевой краской, а линолеум на полу истерт и покороблен. Потолок в трещинах. Все было грубо слеплено на живую нитку и однообразно бесцветно. На дверях привинчены номера, у порогов — грязные веревочные коврики. Похоже на многоквартирный дом, но судя по тому, как близко расположены двери, за ними должны быть не квартиры, а комнаты — и комнаты очень маленькие.

Тоскливо, — подумал Кемпфер, — Тоскливо. Тоскливо — кто станет жить в таком месте? Кто мог вздумать построить такой дом — во вполне респектабельном районе, где живут люди с приличным достатком?

Однако, выйдя на улицу, профессор обнаружил, что проезжая часть неровна, в буграх и впадинах, замощена булыжником, а дома по сторонам — точь-в-точь как этот, серые, неуклюжие, безобразные. Он не смог узнать ни одного здания — от Гиммлерштрассе с ее недавно уложенной бетонной мостовой и росшими вдоль тротуаров молодыми деревцами не осталось и следа. И все же Кемпфер знал, что находится на том самом месте, где была — есть — Гиммлерштрассе; он ничего не мог понять.

Он пошел по направлению к Унтер ден Линден. Профессор отнюдь не был уверен, что в своем теперешнем состоянии сумеет добраться туда пешком, но ему поневоле придется миновать самые знакомые места города — и, возможно, он сумеет получить некоторое представление о том, что же здесь произошло.

Кемпфер подозревал, что аппарат вполне мог закинуть его в один из тех вероятностных миров, где Германия проиграла войну. Отличие неизмеримо драматичное, однако исключать такой возможности было нельзя: разумеется, он пытался добиться максимальной точности, однако первая модель любого оборудования никогда не обходится без недостатков.

Чем дальше он шел, тем больше отталкивало его окружающее, и профессор начал впадать в уныние.

Ничто здесь не осталось неизменным. Даже расположение улиц оказалось чуточку иным. Повсюду виднелись новые дома — новые в таком же стиле и исполнении, которые делали их старыми в самый день окончания строительства. Это был тот вид тотальной реконструкции города, который местные власти, несомненно, настойчиво рекламировали под девизом: тем хорошо, что ново — ибо утверждение, будто подобное домонатыкательство не хуже старого Берлина, могло вызвать лишь горькую усмешку.

Люди на улицах были мрачные, бедно одетые, и все сплошь с серыми лицами. На профессора и его костюм они поглядывали безучастно, и лишь одна женщина, обремененная сумкой, полной угловатых пакетов, обернулась к своему поразительно на нее похожему спутнику и пробормотала что-то насчет экстравагантной американской одежки.

Слова эти испугали Кемпфера. Что же это была за война, если в Берлине пятьдесят восьмого года все еще ненавидят американцев?

Сколько же она должна была продолжаться, чтобы исчезло так много старых домов? И ведь даже новым зданиям было как минимум несколько лет. А почему — американец? Почему не англичанин? Или француз?

Он брел серыми улицами, ошеломленно взирая на этот мрачный Берлин. Ему встречались люди в мятых форменных фуражках, облаченных в тонкие синие рубашки, коричневые брюки и дешевые сапоги; они носили нарукавные повязки с надписью: народная полиция. некоторые из них нынче утром явно не озаботились побриться или сменить рубашку.

Штатские искоса поглядывали на них, всем видом показывая, будто вовсе не замечают. По неопределенной, но хорошо запомнившейся причине профессор Кемпфер проскальзывал мимо них, стараясь по bnglnfmnqrh не привлекать внимания.

Всеми силами переутомленного разума он пытался осмыслить увиденное, однако отсутствовала точка отсчета. Ему даже пришло в голову, что война идет до сих пор — война с невообразимыми союзниками и немыслимыми противниками, и все ресурсы брошены в зверскую, упорную борьбу без надежды на победу, да и на поражение, и в будущем видится лишь бесконечное, все усиливающееся напряжение.

Повернув за угол, он увидел кургузый военный автомобиль и солдат в мешковатой форме, с красными звездами на фуражках. Они стояли под потрепанной вывеской, где над несколькими строчками неудобочитаемой кириллицы значилось по-немецки: Внимание! Вы покидаете оккупационную зону СССР. Вы входите в американскую оккупационную зону. Предъявите документы.

Боже правый! — подумал он, отшатнувшись. — Большевики! И он — по их сторону границы. Профессор почувствовал, как натянулась на лице кожа. Он резко повернулся, замер на мгновение, а потом неверной походкой пустился обратно — туда, откуда пришел.

В этот мир он явился не на удачу. Конечно, он не осмелился захватить с собой каких-нибудь вещей из своей квартиры. Сделать этого было нельзя, потому что фрау Риттер послеживала за ним. Не ожидал он и того, что здесь смогут пригодиться его рейхсмарки. Он обеспечил себя, надев на пальцы два кольца с бриллиантами. Теперь ему придется разыскивать ювелирный магазин. Иных трудностей профессор не ожидал.

Он допускал, что Германия может проиграть войну. Одна уже была проиграна на его памяти. Но по идее через пятнадцать лет это должно быть известно лишь историкам.

Профессор Кемпфер обдумывал все это медленно и методично. И даже не предполагал, что советская застава может отрезать его от района ювелирных магазинов.

Близился вечер, и становилось холодно. Кемпферу подумалось, что погода здесь стоит совсем не такая теплая, как в его Берлине. Он подивился тому, что военное поражение могло сказаться на погоде, однако главным было то, что его бил озноб. Теперь он привлекал внимание не только костюмом, но и отсутствием пальто.

Идти здесь ему было некуда — ни ночлега не найти, ни едой не разжиться. Документов тоже не было; где их получить — неизвестно; какие ухищрения могут спасти его от ареста русскими — если что-либо вообще могло спасти — неведомо.

Кемпфер брел, волоча ноги, чувствуя, что все внутри цепенеет и куда-то проваливается. Все больше и больше прохожих с подозрением поглядывали на него. Они вполне могли быть наделены инстинктом, указывающим на человека, за которым охотятся. На случайных полицейских он не смел поднять глаз.

Профессор был стар. Сегодня он ударился в бегство, испытав нервное потрясение, в котором повинны были и окончание пятнадцатилетних трудов, и предвкушение будущего; и все это оказалось кошмарной ошибкой. Сердце забилось как-то неестественно, в груди началась вибрация — Кемпфер остановился, покачнулся, но затем заставил себя пересечь тротуар и привалиться спиной к стене, чуть подогнув колени и свесив руки.

Ему пришла мысль, что можно было бежать в еще один мир, а лопатки тем временем проскребли по стене еще несколько сантиметров вниз.

Прохожие теперь наблюдали за ним. Они столпились в паре метров, уставившись с почти детским любопытством. Но было в них что-то, заставившее профессора задуматься об условиях, которые понадобились, чтобы вывести такую породу людей. Может, они и хотели ему помочь; может, этим благим намерением и объяснялось то, что они не шли по домам. Но при этом они еще и гадали, к каким осложнениям может привести оказанная незнакомцу помощь — и знали, что неприятности последуют непременно. И потому ни один из них не решился приблизиться. Они собрались вокруг, наблюдая, сгрудились — а это неизбежно привлечет внимание полицейского.

Кемпфер молча смотрел на них, едва дыша и цепляясь пальцами за стену. Тут были приземистые старухи и плечистые мужчины, худощавые юноши и молоденькие девушки с неожиданной мудростью в глазах. И какие-то совсем уж древние существа, быстро проходившие по тротуару, семеня по-птичьи, огибавшие толпу стороной, но исподтишка бросавшие любопытные взгляды…

Но существовала и еще одна возможность скрыться в этом мире — возможность, которую профессор Кемпфер не позволял себе учитывать.

Он оттолкнулся от стены, и толпа расступилась, словно двинутая физической слой, и лишь одна женщина…

— Марта!

Она резко повернулась, сумка полетела на землю. Прижав руку к губам, женщина прошептала сквозь прижатые пальцы:

— Иоахим… Иоахим…

Кемпфер ухватился за нее, и теперь они поддерживали друг друга.

— Иоахим… ты же погиб в Гамбурге… во время американской бомбежки… я только вчера послала деньги, чтобы тебе на могилу положили цветы… Иоахим…

— Это была ошибка. Все это было ошибкой. Марта… мы нашли друг друга…

Внешне она почти не переменилась. Невероятно усталый, Кемпфер лежал в чистоте и тепле ее постели, глядя, как двигается Марта по комнате, и думал, что она и вполовину не состарилась так, как он. Но когда с чашкой горячего бульона она наклонилась над ним, профессор разглядел резкие морщины вокруг глаз и губ, а стоило ей заговорить — и в голосе звучала сухая нотка.

Сколько лет? — подумал он. — Сколько лет одиночества и горя?

Когда американцы бомбили Гамбург? Как? Что за бомбардировщики, способные обрушить свой груз на Германию, взлетая с баз в западном полушарии?

Им надо было так много друг другу объяснить! И пока Марта хлопотала вокруг него, вопросы и ответы так и порхали между ними.

— Это началось, когда я кое на что наткнулся. На теорию вероятностных миров — альтернативных вселенных. Предположив, что главным их отличием должна быть частота вибрации атомов — ничтожная, ты же понимаешь, почти бесконечно малая разница — допустив, что гдето, в великом множестве должен иметь место каждый возможный вариант каждого события, так вот, в этом случае, если бы была найдена возможность изменить частоту вибрации внутри какого-то поля, тогда каждый объект, находящийся в этом поле, автоматически стал бы частью вселенной, соответствующей этой частоте… Но этим я еще успею надоесть тебе позже, Марта. Расскажи мне о Гамбурге. Расскажи, как мы проиграли войну. Расскажи о Берлине.

И он слушал ее повествование о том, как враги окружили их, как гигантские белые пустыни России поглотили их солдат, а британские бомбардировщики убивали по ночам детей. Как вермахт сражался, раз за разом разбивая врагов, пока не погибли все лучшие. И как американцы со своими долларами завоевали их союзников оружием и снаряжением, компенсируя собственную неспособность воевать. Как под конец хищные стаи бомбардировщиков непрестанно грохотали в небе — убивая, убивая, sahb`, пока не был разрушены все немецкие дома и не были истреблены все немецкие земли. И как теперь американцы со своей адской бомбой, убившей сто тысяч мирных японцев, оседлали весь мир и пытаются полностью подчинить его своими бомбами и долларами.

Как? — профессор Кемпфер задумался. — Как могло все это случиться?

Медленно он складывал все это воедино, подавляя раздражение, когда Марта прерывала его вопросами о его Берлине и особенно о его оборудовании.

Но даже соединив разрозненные части, он все же не смог усмотреть в картине логики.

Как мог кто-нибудь поверить, будто Геринг, вопреки всякому здравому смыслу, повернет Люфтваффе и вместо разгрома баз Королевских ВВС займется никчемными налетами на английские города?

Как может кто-нибудь вообразить, будто немецкие ученые-электронщики тупо откажутся поверить в практичность ультракоротковолнового аппарата? И не убедятся даже тогда, когда английские воздушные охотники с потрясающей точностью станут находить всплывающие по ночам на поверхность немецкие субмарины?

Что же это за кошмарный мир, в котором русские господствовали над Европой, над Азией, дотягивались до Ближнего Востока — то, чего даже русские цари не надеялись осуществить и в самых смелых мечтах?

— Мы должны убраться отсюда, Марта. Должны. Мне придется восстановить свою машину. Это будет невероятно трудно. Работать придется в тайне, незаметно разыскивать и собирать все необходимые компоненты. Хотя однажды я уже сделал это, все равно дела тут на несколько лет.

Профессор Кемпфер заглянул к себе в душу, отыскивая там те силы, которые понадобятся ему для осуществления этого замысла. И не нашел.

Все было растрачено, выжжено, выедено.

— Ты должна помочь мне, Марта. Без твоей поддержки мне не обойтись. Мне так много всего понадобится — документы, какая-нибудь служба, чтобы мы могли существовать, деньги, чтобы покупать оборудование…

Голос профессора постепенно затих. Нужно было очень многое, а времени оставалось мало. И все же он должен был это сделать.

Кемпфера охватило чувство безнадежности, неминуемого поражения.

Источал его сам этот мир. Этот мир отравлял профессора.

Марта коснулась его лба.

— Успокойся, Иоахим. Усни. Не волнуйся — теперь все будет хорошо. Мой бедный Иоахим, как ужасно ты выглядишь! Но все будет хорошо. Сейчас я должна вернуться на службу. Я и так уже опоздала на целые часы. Вернусь, как только смогу. Спи, Иоахим.

Он устало и протяжно вздохнул и дотронулся до ее руки.

— Марта…

Проснулся он от мягкого прикосновения. Прежде чем открыть глаза, Кемпфер снял руку жены с плеча и крепко сжал ее. Немного подождав, Марта тихонько высвободилась.

— Иоахим, здесь мой начальник из министерства. Он хочет увидеться с тобой.

Профессор открыл глаза и сел.

— Кто?

— Полковник Любимцев из министерства Народопроизводства, где я работаю. Он хотел бы с тобой поговорить. — Марта успокаивающе дотронулась до него. — Не тревожься, все будет в порядке. Я говорила с ним — и все объяснила. Он здесь не для того, чтобы тебя арестовать. Он ждет в соседней комнате.

Кемпфер молча смотрел на жену.

— Я… Мне надо одеться, — только и сумел он выговорить несколько секунд спустя.

— Нет-нет, он хочет, чтобы ты оставался в постели. Он знает, что ты переутомлен. Он просил заверить тебя, что все будет хорошо. Лежи — я приглашу его.

Профессор откинулся на подушки. Невидящими глазами он смотрел в потолок — до тех пор, пока не услышал звука пододвигаемого стула, и лишь тогда медленно повернул голову.

Полковник Любимцев оказался коренастым румяным человеком с поросшей седой сединой черепом. Улыбка у него была на удивление мальчишеской.

— Доктор Кемпфер, этой встречей вы оказываете мне честь.

Разрешите представиться: Полковник Любимцев, советник министерства Народопроизводства, — он степенно протянул руку, и профессор пожал ее, преодолевая внутренне сопротивление.

— Рад познакомиться, — пробормотал он.

— И я рад, доктор. Очень рад. Не возражаете, если я закурю?

— Пожалуйста.

Профессор молча наблюдал, как полковник подносит зажигалку к длинной сигарете, а Марта тем временем быстро принесла блюдечко, jnrnpne могло бы послужить импровизированной пепельницей. Полковник благодарно кивнул ей, затянулся и повернулся к Кемпферу; Марта тихонько уселась на стул у стены.

— Я внимательно изучил ваше досье, — заговорил полковник Любимцев, — вернее, добавил он с улыбкой, — досье вашего покойного двойника. Вижу, что его фотографии вы соответствуете настолько, насколько этого можно было ожидать. Нам, разумеется, придется провести более полную идентификацию, но, думаю, это окажется простой формальностью, — он снова улыбнулся. — Я готов безоговорочно поверить вашей истории. Она слишком фантастична, чтобы не оказаться правдой. Конечно, некоторые иностранные агенты выбирают себе личины, исходя как раз из таких соображений, но к вам это, полагаю, не относится. Если то, что произошло с вами, в принципе могло произойти, то ваше досье убедительно доказывает, что Иоахим Кемпфер как раз и может оказаться человеком, на это способным, — полковник еще раз улыбнулся, — причем в любом из своих двойников.

— У вас есть досье? — озадаченно проговорил Кемпфер.

— О, да, — полковник Любимцев приподнял брови в довольной усмешке. — Когда мы освободили ваш народ, мы точно знали, какие ученые заслуживают нашей поддержки, и где их надо искать. Мы располагали лабораториями, набором проектов, жилыми помещениями — всем! Для них все было готово. Но должен признаться, мы не думали, что сможем оказаться полезными именно вам.

— Но теперь можете.

— Да! — полковник снова улыбнулся — точь-в-точь маленький мальчик в предвкушении желанного подарка. — Возможности вашего изобретения бесконечны, как сама вселенная. Подумайте о той огромной помощи, которую мог бы получить ваш народ из такого, например, места, как вы только что покинули: инструменты, оборудование… — полковник взмахнул сигаретой. — Или, если Америка нападет на нас, мы сможем транспортировать бомбы из мира, где мировая революция является свершившимся фактом — и заставлять их появляться прямо в здешней Северной Америке…

Профессор Кемпфер сел в постели.

— Марта! Почему ты так обошлась со мной, Марта?

— Тише, Иоахим, — попросила она, — пожалуйста, не утомляйся.

Ничего плохого я тебе не сделала. Теперь о тебе позаботятся. Мы сможем жить вместе, в хорошем доме, и ты опять будешь работать…

— Марта…

— Пожалуйста, Иоахим, — поджав губы, она покачала головой. — Времена здесь теперь совсем другие. Я объяснила полковнику, что твоя голова, вероятно, все еще забита старой нацистской пропагандой. Он понимает. И ты научишься понимать, что она собой представляет. И поможешь поставить на место американцев… — глаза ее неожиданно наполнились слезами. — Все эти годы я ездила на твою могилу так часто, как только могла. Все эти годы я платила за цветы и ночи напролет плакала о тебе.

— Но я здесь, Марта! Я здесь! Я не умер!

— Я привел с собой технического эксперта, — как ни в чем не бывало продолжал полковник Любимцев. — Если вы объясните ему, в каком оборудовании нуждаетесь, мы сможем незамедлительно приступить к предварительной подготовке, — он поднялся. — Я направлю его к вам.

Самому мне пора идти, — он погасил сигарету и протянул руку. — Для меня было большой честью познакомиться с вами, доктор Кемпфер.

— Да, — прошептал профессор, — да… Я тоже…

Он поднял руку и протянул ее по направлению к полковнику, но не смог удержать ее на весу достаточно долго, чтобы стало возможным рукопожатие. Она вновь деревянно упала на покрывало, и профессор не смог найти в себе сил шевельнуть ею.

— До свидания…

Он слышал, как полковник уходил, тихонько обмениваясь какими-то словами с Мартой. Но он слишком устал, и потому все звуки сливались в невнятный шум.

Но когда в комнату вошел технический эксперт, он все-таки смог повернуться в его сторону. Эксперт был полон рвения и энтузиазма.

— Иоахим! Это поразительно! Возможно, мне следует представиться — во время войны я работал с вашим двойником, и мы стали добрыми друзьями. Меня зовут Георг Тенцлер, Иоахим. Как вы себя чувствуете?

Профессор Кемпфер поднял глаза. Он смотрел сквозь сгущающийся туман и чувствовал, как готовится остановиться сердце. Губы его скривились.

— Похоже, я снова ухожу, Георг, — прошептал он.

Never  Meet  Again  —  Copyright 1957 by  Royal  Publications, Inc.; first appeared in Infinity Science Fiction.

Content

Будрис Алгис Теперь не встретимся вовек